Щербаков А.

1905 год. Прелюдия катастрофы

Щербаков А

1905 год. Прелюдия катастрофы

Еще спутан и свеж первопуток, Еще чуток и жуток, как весть, В неземной новизне этих суток.

Революция, вся ты, как есть.

Жанна д'Арк из сибирских колодниц, Каторжанка в вождях, ты из тех, Что бросались в житейский колодец, Не успев соразмерить разбег.

(Борис Пастернак).

История революции 1905 года — лучшая прививка против модных нынче конспирологических теорий. Проще всего все случившееся тогда в России в очередной раз объявить результатом заговоров западных разведок и масонов. Но при ближайшем рассмотрении картина складывается совершенно иная. В России конца XIX — начала XX века власть плодила недовольных с каким‑то патологическим упорством. Беспрерывно бунтовали рабочие и крестьяне; беспредельничали революционеры; разномастные террористы, черносотенцы и откровенные уголовники стремились любыми способами свергнуть царя. Ничего толкового для защиты монархии не смогли предпринять и многочисленные «истинно русские люди», а власть перед лицом этого великого потрясения оказалась совершенно беспомощной.

В задачу этой книги не входит разбирательство, кто «хороший», а кто «плохой». Слишком уж всё было неоднозначно. Алексей Щербаков только пытается выяснить, могла ли эта революция не произойти и что стало бы с Россией в случае ее победы?

Революция, вся ты, как есть

События 1905–1907 годов на первый взгляд очень отличаются от того, что происходило в России с февраля по октябрь 1917 года. Во втором случае всё вертелось вокруг двух главных вопросов — о земле и о прекращении войны. Во время первой русской революции дело обстояло куда как заковыристее. Множество разных сил, стремясь свалить власть, блюли совершенно разные интересы, которые не сочетались никоим образом. Но это были те же люди. К примеру, во Временном правительстве мы видим те же самые имена, которые были в составе Государственной Думы в 1906 году. Во втором составе Временного правительства заседал идеолог эсеровского терроризма Гучков. Знаменитый террорист Борис Савинков тоже занимал высокие посты. Другие? А вот они. Ленин — пожалуйста. Троцкий — тоже. Сталин? И он в те времена отличился. Разница только в том, что одни сделали выводы, другие — нет.

Ленин назвал революцию 1905–1907 годов «генеральной репетицией». Так оно и было. О ней говорить не любят, что и понятно: проигравшая революция и победившая — это, как говорится, две большие разницы. Но между тем понять события 1917 года без знания того, что произошло в 1905–м, невозможно. Всё началось оттуда.

Тем более, история той революции — очень хорошая прививка против модных нынче конспирологических теорий. Дескать, все случившееся в России — результат чьих‑то заговоров. Западных разведок, масонов… (впишите по желанию). Но ведь сразу возникает вопрос: если государство проморгало первый такой заговор, то почему оно не смогло предупредить второй? Что ж это тогда было за государство, которое до такой степени не умело себя защищать?

На самом‑то деле, присмотревшись, мы получим несколько иную картину. Каждый эпизод той революции, если его выдернуть из контекста, можно объяснить влиянием и масонов, и сионистов, и разных разведок. Но если вместе… Получается, «враги народа» резвились на нашей земле, как хотели? Тогда за что получали деньги все обвешанные орденами генералы?

С другой стороны, никакое протестное движение невозможно поднять там, где все довольны. Попробуйте‑ка поднять на забастовку завод, где люди получают хорошую зарплату и не имеют претензий к начальству. Я буду долго смеяться. Автор работал профсоюзным журналистом в «лихие девяностые», так что знает, как и почему начинаются забастовки.

То же самое и с возмущенными народными массами. Тут нельзя пройти мимо недавних «цветных» революций. Где‑то они удались — так ведь там власть была такая, что приличных слов нет. Её никто не хотел защищать. А вот в Беларуси все эти действия жестко пресекли. И что? В Минске или в других белорусских городах люди пошли строить баррикады? На заводах начались забастовки? В государственных чиновников стали стрелять? Такого мы не видали. А вот в 1905 году всё это было. Значит — дело еще и в количестве недовольных.

В России конца XIX — начала XX века власть плодила недовольных с каким‑то патологическим упорством. Рабочие бастовали, протестуя против нарушения предпринимателями существующих законов. За это власти сажали рабочих. Куда им было идти, кроме как в революционеры? Крестьяне бунтовали, требуя то, что они считали справедливым. Их слушать не хотели, а потом и вовсе стали навязывать абсолютно не нужную им реформу.

К этому подверстываются игры имперской верхушки. Кто еще мог стоять за очень странными интригами тогдашних спецслужб, которые временами фактически давали зеленый свет террористам, позволяя им убивать «VIP — персон»? Не говоря уже о совершенно запредельной подлости и продажности тогдашней элиты.

Разумеется, всем этим не могли не воспользоваться революционеры, в среде которых соседствовали высокий героизм и мерзейшая подлость. Можно сколько угодно возмущаться революционерами — но ведь факт, что к ним шло множество сильных, умных и мужественных людей из всех слоев общества — от рабочих до высшего дворянства. Почему они не служили государству, а буквально осаждали террористические организации, желая в них вступить, — то есть охотно шли на гарантированную смерть? А с другой стороны — гнусные игры Азефа, за которым, повторюсь, явно стояли люди с «верхов» (как и за иными террористами помельче). Но все это были люди крупные, как в мерзости, так и в героизме.

А вот в дружинах защитников монархии, черносотенцев, собиралась какая‑то мелкоуголовная сволочь, которой даже работники охранки брезгливо сторонились. Факт есть факт — ничего толкового для защиты монархии многочисленные «истинно русские люди» сделать не сумели, сводя все к болтовне и проеданию правительственных субсидий. А почему?

Власти оказались совершенно не готовы к навалившимся событиям. Причин тут много, но главная — существовавшая до последнего момента убежденность в том, что все беспорядки — дело рук кучки революционеров, которых надо только отловить. Их ловили, не покладая рук — а на смену буквально тут же приходили другие. Это в корне отличалось от семидесятых — восьмидеся- тых годов XIX века, когда действительно стоило отловить несколько десятков человек — и все успокоились. Разницу понимали немногие, а когда поняли остальные, было поздно — телега уже пошла вразнос.

Власти вообще, похоже, не только ничего не понимали, но и не хотели понимать. Именно этим объясняется, например, трагедия «кровавого воскресенья». На высшем уровне что‑то начал соображать лишь Столыпин — а Николай II оставался в неведении до самого конца…

Правительство так ничего не поняло и ничему не научилось. Зато «внизу» все было с точностью до наоборот. Советы стали создаваться с самого начала Февральского переворота — автоматически, благо опыт 1905 года имелся. Крестьяне очень хорошо научились бунтовать, да еще накопили неплохой счет за столыпинские усмирения. Рабочие привыкли бастовать.

Перед 1917 годом власть наблюдала за надвигающейся революцией с апатией обреченных, не предпринимая фактически ничего, чтобы изменить ход событий. Почему? Да потому, что все средства были уже испробованы во время первой серии. Ведь переломить события пытались не только «столыпинскими галстуками» и прочими репрессиями. Пробовали создавать альтернативное рабочее движение («зубатовщина», «гапоновщина»), мобилизовать консервативную часть народа («черная сотня»), выпустить пар в думской говорильне… Да и столыпинские реформы можно отнести сюда же. И от всего получалось только хуже.

В конце концов, первую революцию удалось задавить. Но «успокоения» хватило всего на пять лет. Уже в 1912 году всё стало закручиваться по новой. 1905 год был «точкой невозврата»[1], и теперь катастрофа неотвратимо поднималась на горизонте.

Конечно, можно фантазировать на тему: а вот был бы иной император, посильнее. А вот не ввязалась бы Россия в Первую мировую войну (вариант — воевала бы на стороне Германии)… Но ведь и Александр III, которого трудно упрекнуть в отсутствии воли, на самом‑то деле не сумел остановить медленное, но неуклонное сползание страны к революции. А вступление в войну на стороне Антанты явилось следствием непродуманных попыток свернуть с дороги, ведущей в тупик.

В задачу этой книги не входит разбирательство, кто «хороший», а кто «плохой». Хотя бы потому, что слишком уж всё было неоднозначно. Да и то сказать: революция — это стихийное бедствие. Никто не любит стихийных бедствий — но они случаются. Итак, мы начинаем рассказ о времени, когда в силу сцепления совершенно разных причин великие потрясения становятся неизбежными.

Новые времена

Барабанную дробь Заглушают сигналы чугунки. Гром позорных телег — Громыхание первых платформ. Крепостная Россия Выходит С короткой приструнки На пустырь И зовется Россиею после реформ.

(Борис Пастернак).

В 1861 году в России началась новая эпоха. Освобождение крестьян и последовавшие за ним реформы привели к тому, что страна стала стремительно меняться. Впрочем, «крестьянский вопрос» аукнулся гораздо позже, а пока что в деревне все прошло, в общем и целом, тихо. Крестьянского бунта, которым пугали Александра II противники освобождения и на который надеялись первые революционеры, не произошло, зато довольно быстро проявились некоторые другие последствия произошедших перемен. Как часто бывает, их отрицательные стороны прямо вытекали из положительных.

Элита второй свежести.

«Свежесть бывает только одна — первая, она же и последняя. А если осетрина второй свежести, то это означает, что она тухлая!»

(М. Булгаков).

Одним из последствий освобождения крестьян явилось то, что в России начала стремительно развиваться промышленность. До этого развитие сдерживалось банальной нехваткой людей. Мужички сидели по своим деревням, работали на барина и без его разрешения с места сдвинуться не могли. А тут пришла «воля» — и какое‑то количество крестьян двинулись искать лучшей жизни за пределами родной деревни. С тех пор в Российской империи дефицита рабочих рук не было.

В общем, начался промышленный подъем и связанное с ним общее оживление деловой жизни. Фактически, Россия за десять лет смогла пройти путь, на который другие страны потратили столетия. Что в общем и целом было хорошо для страны, но, разумеется, не обходилось без издержек. «Период первоначального накопления капитала» проявился во всей своей красе. Например, были моменты, хорошо знакомые нам по девяностым годам прошлого века — когда невесть откуда появилось огромное количество разнообразных и разнокалиберных темных личностей, которые начали крутить всякие аферы.

Как известно, любая мало-мальски крупная афера не может осуществиться без содействия чиновников. И чем крупнее масштаб темных делишек, тем более высокопоставленных требуется привлекать, чтобы эти делишки покрыть. О них‑то, о представителях государственной управленческой элиты, и пойдет речь.

Чиновников в Империи было много. Еще Николай I в конце своего царствования сказал с горечью: «Россией управляют столоначальники!» После реформ бюрократия еще более разрослась.

Разумеется, чиновники воровали. Это, видимо, такая у них вечная профессиональная болезнь, от которой чиновную братию не смог вылечить даже товарищ Сталин. Однако в шестидесятые годы XIX века, в связи с промышленным подъемом, возможности для коррупции выросли на два порядка. Появилось множество новых вариантов того, чтобы брать взятки, получать «откаты» и так далее, и тому подобное. Да и масштабы этих побочных доходов неимоверно возросли. И господа чиновники ринулись хапать, позабыв про честь, совесть и интересы страны. (Что‑то знакомое, не правда ли?) В это увлекательное дело включились все, вплоть до самых высших руководителей и даже членов императорской фамилии.

Я не зря упомянул про честь. Дело в том, что некоторые особо национал-патриотичные авторы, описывая то время, любят находить среди коммерсантов — гешефтмахеров «лиц еврейской национальности». Дескать, вот кто разворовывал Россию! Оно так, были среди аферистов евреи, и немало. Но высшие‑то чиновники являлись поголовно дворянами! Представители высшей бюрократии, первых четырех классов, до начала XX века были, за редким исключением, представлены дворянскими фамилиями. Впрочем, согласно Табели о рангах, любой, достигший чина IV класса (действительный статский советник) автоматически получал потомственное дворянство. Это я к тому, что сегодня любят рассуждать о дворянах как о «людях чести», которые, дескать, только и думали, как бы послужить России… Ага, конечно! Их превосходительства думали в основном, как бы украсть побольше. Причем дело не сводилось к вульгарным взяткам и «откатам» — этим баловались те, кто помельче. Их превосходительства и высокопревосходительства[2] действовали серьезнее. Они входили в состав правлений акционерных обществ, а потому пробивали собственные кровные интересы. Причем, вполне в духе нынешних хапуг, абсолютно не задумывались о последствиях своей деятельности. А последствия бывали всякие…

Вот несколько примеров. С шестидесятых годов начало бурно развиваться железнодорожное строительство. Магистрали строились буквально бешеными темпами, а вокруг них столь же интенсивно вертелись разные дела. Фишка в том, что перед руководством страны стоял вопрос: кто будет строить эти дороги и как строить? Появились «группы влияния», лоббисты, которые пробивали те или иные решения. «Военные», которых возглавлял военный министр Д. Милютин, а также инженеры, сторонники активной роли государства в экономике во главе со ставшим в 1862 году министром путей сообщения П. Мельниковым, полагали: железные дороги должно строить государство. Хотя бы потому, что первым делом надо прокладывать пути на стратегических направлениях — чтобы, «если завтра война», было бы на чем подвозить войска и боеприпасы.

Им противостояли «экономисты», которых возглавлял министр финансов М. X. Рейтерн. Они выступали за то, чтобы дороги строили частные фирмы. Разумеется, те стали бы прокладывать их прежде всего на коммерчески выгодных направлениях. Какое дело частникам до военной стратегии? Аргументы у «экономистов» были такие: «частники» построят быстрее и дешевле.

Победа осталась за «экономистами». Дороги в 60–70–х годах строились по двум вариантам. Либо частники делали, как считали нужным, либо дороги прокладывались под гарантию государства — то есть работы вели частные фирмы, а государство обязывалось это дело оплатить. И началось такое.

«Российскую империю потряс скандал с приватизацией государственной Николаевской железной дороги "Москва — Петербург". Принадлежа казне, дорога была вполне прибыльной, давала отличный доход. И потому ее решили приватизировать, отдав Главному обществу российских железных дорог, созданному крупнейшими еврейскими банкирами и финансистами Парижа, Лондона и Петербурга еще в 1857 году. Когда сие общество только создавалось, оно хвастливо обещало всю Россию покрыть сетью чугунных магистралей без всякой помощи государства. В правлении общества вместе с еврейскими финансистами заседали и русские высшие сановники.

Однако к 1867 году Главное общество РЖД оказалось фактически банкротом. Взявшись построить четыре дороги, оно ни одну трассу не закончило — и стало брать у русского правительства ссуды на достройку. Долги общества доросли до 135 миллионов рублей (92 млн — долг перед государством), тогда как уставной капитал сей компашки составлял всего 75 миллионов рублей. Положение свое общество оное решило поправить, прибрав к рукам самую прибыльную из государственных дорог — московско- петербуржскую. Причем денег на выкуп дороги у государства у этой банды мошенников не имелось. Она предложила: заплатим казне не рублями, а… облигациями общества, выпущенными под гарантии государства.

«Так вот: предложенная Главным обществом РЖД в 1867 г. схема приватизации Николаевской дороги была настолько мошеннической и наглой, что на дыбы поднялись многие министры русского правительства и члены семьи Романовых. Но на стороне мерзавцев выступили и царское Министерство финансов, и великий князь Константин Павлович. Более того, на сторону сомнительных дельцов стал и сам царь Александр II! Так сказать, славный представитель династии Романовых, православный самодержец — хозяин и блюститель земли Русской. Альтернативное предложение группы русских промышленников (товарищества Кокорева, Мамонтова и Рукавишникова), обещавших платежи настоящими деньгами, было безжалостно отброшено. В июне 1868 года на решающее совещание в Совете министров приехал Александр Второй и объявил о передаче дороги в руки Главного общества».

(Максим Калашников, историк).

Конечно, императора трудно упрекнуть в коррумпированности. Но… значит, такие у него были советники. А ведь что такое дорога в руках иностранцев? В случае чего можно легко парализовать движение, так что и диверсанты не потребуются. Чиновники в Министерстве финансов этого не понимали? Тогда что они на своем месте делали? Зарплату получали?

Дальше — больше. К середине 1870–х годов почти все железные пути Российской империи перешли в частные руки.

Вот что там творилось: 3 июля 1880 года «Московские ведомости» писали:

«Вся Оренбургская дорога принадлежит фактически господам Левенсону и Варшавскому. Так вот, наш корреспондент выяснил, что все предметы, нужные для дороги, не выписываются из Москвы или Петербурга, а покупаются из магазина того же Левенсона по ценам гораздо высшим против действительных. Так, например, подшипник к паровозу, стоящий 15 руб., поставляется из этого магазина на Оренбургскую железную дорогу по 41 руб., поршень, стоящий 40 руб., — по 138 руб., шкворень для сцепления паровоза с тендером, стоящий 3 руб. 50 коп., поставляется по 41 руб., рессорные хомуты к товарным вагонам, стоящие 1 руб.50 коп., — по 13 руб., инжекторы к паровозу по 102 руб. поставляются по 504 руб. и т. д. При всем этом, надо прибавить, Оренбургская железная дорога платит магазину 20 % комиссионных с суммы стоимости купленных в магазине материалов. Злоупотребления вроде выдачи бесплатных билетов 1–го класса различным артистам не только по своей дороге, но и по другим вплоть до Петербурга, совершаются правлением Оренбургской ж/д открыто. Для самих высших служащих дороги назначаются экстренные поезда с министерским вагоном. Все родственники и знакомые, и даже прислуга членов правления пользуются также бесплатными билетами. Сама же их прислуга числится по спискам в мастерских дороги, и на нее получается жалованье из кассы ж/д. В следующих публикациях мы приведем однородные факты, совершающиеся на других наших железных дорогах».

Железными дорогами дело не ограничилось. Вот что писал обер-прокурор Священного синода К. П. Победоносцев (дело было уже при Александре III).

«Несколько лиц, под видом учредителей, обратились к правительству с просьбой о разрешении учредить в Америке общество для устройства в России элеваторов, с правом устраивать склады и принимать хлеб в залог под закладные листы, или варранты. К сожалению, в числе сих просителей на первом месте русские имена: ген. — лейт. Дурново и кн. Демидов[3]. За ними стоят настоящие заводчики дела: разорившийся герцог де Морни и двое, называющие себя американцами, никому не известные факторы Мартин и Фишер. Очевидно, что у всех этих лиц, и всего менее у Дурново и Демидова (не умеющих управить своим хозяйством), нет серьезной цели предпринять и вести дело элеваторов.

Цель у них явная: получив от правительства концессию, продать ее, конечно, за дорогую цену в Америке, где, без сомнения, найдутся на нее покупатели. Да и теперь, по всей вероятности, уже обещана им значительная цена».

Пробивали эту идею князь Павел Демидов, и генерал-лейтенант Павел Дурново, директор Департамента уделов Министерства императорского двора[4].А суть вот в чем. Кампания мало того что намеревалась фактически скупать хлеб на корню, эти господа планировали завести и собственную флотилию для его вывоза за рубеж. Всё понятно? Это называется — утрата продовольственной безопасности. В случае войны чем армию кормить?

Данную сделку, во многом благодаря активной позиции Победоносцева, царь завернул. Но я вот не верю, что господа, лоббировавшие ее, делали это за просто так. Ну не бывает такого.

В те времена существовали и финансовые пирамиды, ничем не отличавшиеся от «МММ» и прочих «Тибетов». Государственные деятели тоже не оставались в стороне.

«Когда в 1882–м рухнул Скопинский банк, пирамида Рыкова (а его потом отправили за решетку), выяснилось: из банка испарились 13 миллионов рублей, но сам Рыков лично с этого поимел всего один миллион. Все остальное разошлось на взятки должностным лицам — ну, той самой "православной элите". Оказались подкупленными и городской голова Рязани, и предводитель тамошнего дворянства, и прокурор, и губернатор Болдырев. Так что именно они выступили главным грабителем доверчивых. А чтобы привлечь деньги рядовых вкладчиков, Рыков печатал хвалебные (фальшивые) отчеты своего банка в официальном "Правительственном Вестнике", естественно — проплачивая эту "джинсу"».

(Максим Калашников).

Ну, и наконец, полный апофеоз.

«В 1881–м после убийства Александра Второго террориста- ми — народовольцами на месте его гибели решили воздвигнуть храм Спаса на Крови. Пожертвования собирали со всей страны, а распоряжался ими председатель строительного комитета, великий князь Владимир Николаевич[5]. Так вот, воровал он денежки из фонда на пару с супругой, превратив возведение храма в долгострой. Воровали и все чиновники рангом пониже. Одного даже за руку поймали и к суду привлекли. А он, не будь дурак, предъявил ворох записок от великой княгини, что в каждой бумажке требовала все новых и новых денег».

(Максим Калашников).

Уж если воруют на таком деле. О чем вообще можно говорить? Александр III попытался приструнить зарвавшихся воров. Так, когда вскрылись серьезные злоупотребления бывшего министра внутренних дел JI. С. Макова, царь приказал предать суду и его, и ряд высокопоставленных чиновников. Решение показалось настолько страшным, что некоторые из обвиняемых не захотели дожидаться суда. Маков застрелился, С. С. Перфильев (правитель канцелярии министра внутренних дел) покушался на самоубийство.

В конце 80–х годов минский губернатор В. С. Токарев незаконно, как казенную, приобрел за бесценок землю крестьян села Логишина в Пинском уезде. Через генерала Лошкарева — своего покровителя в Министерстве внутренних дел — Токарев добился, чтобы искавших правды крестьян подвергли массовой порке. По воле императора Токарев и Лошкарев были отданы под суд. Дело закончилось рассмотрением в Государственном совете, подсудимые были уволены со своих должностей, с запрещением впредь заниматься государственной службой.

При Александре III были постепенно национализированы и железные дороги. Однако по большому счету ничего не изменилось. Серьезной борьбы с коррупцией, как и попыток что‑нибудь сделать с бюрократическим аппаратом, власть не предпринимала. Вот, к примеру, дело о злоупотреблениях на Петербургской таможне. Необычность его в том, что в него вляпался А. А. Энгельгардт — тесть самого Победоносцева, являвшегося, по сути, официальным «идеологом» царствования Александра III. Нечистый на руку родственничек наряду с другими чиновниками был уличен в незаконных махинациях, нанесших убыток казне. По велению императора Энгельгардт был отдан на поруки Победоносцеву (под залог в 50 тыс. рублей, которые тот так и не заплатил), а само дело прекратили.

Крушение царского поезда.

Бывают события, которые словно ярким прожектором высвечивают положение дел в государстве. Таким событием стало крушение царского поезда, везшего императора и его семью из Крыма. Происшествие случилось 17 октября 1888 года у железнодорожной станции Борки Курско — Харьково — Азовской железной дороги, в нескольких десятках километров южнее Харькова. Несколько вагонов буквально разнесло на части. Погиб 21 человек и 37 были ранены, в том числе великая княжна Ксения Александровна, которая получила тяжелую травму и осталась на всю жизнь горбатой. Остальные высокопоставленные пассажиры уцелели.

При рассказе об этой истории обычно упирают на мужественное поведение царя, который поддерживал рухнувшую крышу вагона, пока выходили остальные. Может, это было, а может, и нет. Что Александр III был мужественным и очень сильным человеком, мы и так знаем. Куда меньше говорят о причинах катастрофы.

Между тем они отлично известны. Естественно, сразу после катастрофы возникла версия теракта. Это понятно: в 1879 году народовольцы пытались взорвать поезд с Александром II. За расследование крушения царского поезда взялся видный юрист А. Ф. Кони, известный своей честностью и принципиальностью, и довольно быстро выяснилось: ни о каком террористическом акте речь не идет. Зато всплыли такие факты… Никаких террористов и не нужно было!

Для начала выяснилось, что всё железнодорожное начальство являлось совершенно некомпетентным, начиная с министра путей сообщения, Константина Николаевича Посьета. Это был старик адмирал, который мало того что в железнодорожном транспорте решительно не разбирался, так еще и искренне не понимал, зачем вообще министру что‑то знать… Кто и с какой целью пропихнул его на этот пост — неизвестно. Но вообще‑то при некомпетентном министре куда удобнее крутить разные дела.

Но это бы еще ладно. Куда хуже было другое: примерно такой же квалификацией обладали лица, непосредственно отвечавшие за безопасность движения поезда — главный инспектор железных дорог инженер барон Шернваль и его помощник, технический инспектор движения императорских поездов инженер барон Таубе. Они вообще ничего не знали о том, чем занимались. Дело в том, что царский поезд являлся, говоря современным языком, сверхтяжелым составом — его длина составляла 300 метров, тянули его аж два паровоза. Такие составы имеют очень четкие ограничения по скорости движения — иначе они рискуют сойти с рельсов. Так вот, скорость превысили почти вдвое! Почему? Потому что выбились из графика, не хотели получать втык от начальства. Это примерно то же самое, что сегодня самолет Президента отправить в полет в нелетную погоду. Мало того: вагон, находившийся в составе непосредственно перед царским, являлся технически неисправным! Причем это был личный вагон министра путей сообщения. Это уже что‑то вообще запредельное.

Зато господа железнодорожники обладали ярко выраженной лакейской психологией. Например, на двух царских вагонах не было ручных тормозов. Жертвовали безопасностью, чтобы не беспокоить пассажиров тряской. Заметьте — дело‑то шло о безопасности главы государства!

Но это была только одна сторона дела. С самой железной дорогой тоже все оказалось очень плохо. Строили ее частники, акционерная компания, пайщиками которой состояли и многие высокопоставленные харьковские чиновники.

«Строили дорогу по концессии. Принадлежала она акционерам и была сдана в эксплуатацию раньше запланированных сроков, поскольку правлению это было выгодно. Еще в конце 1870–х годов вокруг нее было столько злоупотреблений, что ее инспектировало несколько правительственных комиссий. Они порекомендовали правительству выкупить дорогу в казну. Предполагалось, что акционеры будут шестьдесят лет получать плату, соответствующую средней годичной прибыли дороги за самые доходные пять лет из последних семи перед выкупом. Понятно, что правление стремилось всячески завысить доходность и делало это, разумеется, за счет урезания расходов на эксплуатацию и ремонт. В 1885 году на дорогу был прислан правительственный инспектор. Поначалу он попытался бороться со злоупотреблениями, временами его отношения с правлением дороги обострялись настолько, что на заседания он ходил с револьвером. Но министерство путей сообщения его почти не под держивало, и Кронеберг сдался».

Вывод Кони был однозначен: причина катастрофы — «преступное неисполнение всеми своего долга». Он потребовал привлечь к суду не только «стрелочников» (точнее, машинистов), но и высокопоставленных чиновников, и владельцев дороги.

Высшее общество было в шоке. Как‑то не привыкли представители элиты отвечать за свои действия. (Описанная выше история с Маковым произошла позже.) Тоже знакомая ситуация? Однако тут был случай исключительный, так что император согласился и потребовал осудить виновных. Но оказалось, что в российском законодательстве не разработана процедура привлечения министров к суду. Дело было передано в Государственный совет, который попросту наплевал на волю Александра, спустив все на тормозах. Посьет, правда, вылетел с министерского поста, но вскоре оказался на тихой и хлебной должности — в Государственном совете. И Александр III ничего не сделал! Это, кстати, к вопросу о власти монарха. Против касты высшей бюрократии не мог идти даже император, а что из себя представляла эта каста — мы уже видели. Это стоит помнить, когда далее пойдет речь о попытках энтузиастов что‑то изменить или исправить.

И еще одна характерная черта. Посьета и других виновников катастрофы в свете жалели! Как же — пострадали, бедные. А Кони получил стойкую репутацию «красного». Ничего себе — получить репутацию «революционера» за то, что пытался привлечь к ответу людей, чуть было не угробивших царскую семью. Как видим, представителям элиты было решительно на всё наплевать, кроме собственного благополучия.

А вот в сталинские времена за такое исполнение своих обязанностей товарищей обвиняли во «вредительстве» и отправляли осваивать Колыму. Скажете — Сталин был не прав? Так дальше всё и продолжалось. А уж когда на трон взошел Николай II, началось вообще черт те что.

И ведь беда была не только в том, что воровали и ничего не понимали в порученном деле. Об этом все знали, на той же железной дороге работало множество инженеров, которые видели, что к чему. А в то время и по Европе, и по России бродили разные революционные призраки. Что ж удивительного, что у многих зарождалась мысль: не пора ли всю власть менять? До основанья, а затем.

Стоит еще добавить вот что. Примерно в те же самые времена то же самое происходило во Французской империи (именно так называлась страна в период правления императора Наполеона III[6]). Тоже воровали и предавали все, кому не лень. Кончилось это дело в 1870 году позорнейшим разгромом во франко — прусской войне и первой в мире социалистической революцией — Парижской коммуной.

«Перемен требуют наши сердца»

Тогда уйди — уйди в побег, А хочешь — ломи ту дверь.

Не можешь? Что теперь?

Давай, реви как зверь.

(А. Дворин).

Теперь подойдем к эпохе с другой стороны. Со стороны тех, кто желал радикальных перемен. Движение недовольных зародилось задолго до 1861 года. Однако именно после реформ оно приобрело размах, а впоследствии его участники перешли от разговоров к практической деятельности.

Революционная субкультура.

Идеологией антиправительственно настроенных граждан было так называемое народничество. У его истоков стояли А. И. Герцен и знаменитый бунтарь — анархист М. А. Бакунин. Это было социалистическое течение, порожденное европейскими революциями 1848 года. В тот год полыхнуло во Франции, Германии, Италии и Австро — Венгрии. Однако широкие массы трудящихся от этих революций не получили ровным счетом ничего. Поэтому Герцен и Бакунин были глубоко разочарованы в Европе. Им стало казаться, что ничего хорошего (с их точки зрения) там произойти не может. Оставалась Россия.

Идеология народничества сводилась к следующему. У России- де собственный путь, она сможет в своем развитии проскочить мимо капитализма, поскольку подавляющее число населения в ней составляют крестьяне и существует крестьянская община — коллективное землевладение. Народники полагали общину ячейкой будущего социалистического общества. Надо только убрать чуждую народу власть — а дальше всё будет хорошо.

Эти идеи начали распространяться перед 1861 годом. В те времена радикально настроенная молодежь ожидала, что освобождение крестьян вызовет революцию. Самое смешное, возникновению этих настроений активно способствовали представители противоположного лагеря — «крепостники», противники освобождения крестьян. Они всячески запугивали Александра II перспективой бунта в момент объявления «воли» — и запугали достаточно серьезно. Манифест об освобождении крестьян был подписан 19 февраля. Однако

«Его держали в секрете две недели только потому, что через неделю, 26 февраля, начиналась масленица. Боялись, что в деревнях пьянство в эти дни вызовет бунты. Даже масленичные балаганы перевели в этом году с Дворцовой площади на Марсово поле, подальше от дворца, из опасения народного восстания. Войскам были даны самые строгие инструкции, каким образом усмирять беспорядки».

(77. А. Кропоткин, революционер).

Однако все прошло, в общем, тихо.

«Если что‑нибудь могло вызвать мятежи, то именно запутанная неопределенность условий, созданная законом. А между тем, кроме двух мест, где были возмущения, да небольших беспорядков, кое — где созданных главным образом непониманием, вся Россия оставалась спокойной — более спокойной, чем когда‑либо. С обычным здравым смыслом крестьяне поняли, что крепостному праву положен конец, что пришла воля».

(77. А. Кропоткин).

Я не зря привел высказывания анархиста Кропоткина. Если уж он, жаждавший бури, пишет так, значит, так и было. Однако радикалы, ожидавшие революции, полагали, что не все потеряно. Дело в том, что в 1863 году должны были быть подписаны так называемые уставные грамоты, определявшие размеры отведенной крестьянам земли и взимавшихся за пользование ею повинностей. Полагали, что когда крестьяне осознают условия освобождения (а они на самом деле были очень тяжелыми), то все‑таки взбунтуются. В 1861 году была создана организация «Земля и воля», которая объединяла кружки в 14 городах (всего около 300 человек). Однако ничего сделать землевольцы не сумели.

П. Г. Зайчневский (кстати, сын генерала) в прокламации «Молодая Россия» писал:

«Когда будет призыв «в топоры», тогда бей императорскую партию, не жалея, как не жалеет она нас теперь, бей на площадях, если эта подлая сволочь осмелится выйти на них, бей в домах, бей в тесных переулках городов, бей на широких улицах столиц, бей по деревням и селам! Помни, что тогда, кто не с нами, тот будет против; кто против, тот наш враг, а врагов следует истреблять всеми способами».

В 1862 году жандармы повязали лидеров — писателя Н. Г. Чернышевского и критика и публициста Д. И. Писарева. Но что самое главное — и в 1863 году бунта не случилось.

Кроме того, большое разочарование вызвало поднявшееся в тот же год очередное восстание в Польше. К полякам российские радикалы относились с большим пиететом, как же — «борцы за свободу» Однако выяснилось, что основную движущую силу восстания составляют польские дворяне, которые прежде всего мечтают восстановить свои прежние вольности — то есть безграничную власть над «хлопами»[7]. Кстати, царское правительство, осознав это, освободило тамошних крестьян на куда более льготных условиях, нежели в России. После этого ловить повстанцам было нечего. В общем, «Земля и воля» в 1864 году сама собой тихо сошла на нет.

Тем не менее народническая идеология продолжала распространяться. Александр И, кроме освобождения крестьян, провел некоторые либеральные реформы. Земского и городского самоуправления (именно тогда появились городские думы). Судебную — был отменен суд по сословиям, введен суд присяжных. Реформу образования — Университетский устав 1863 года вводил для высших учебных заведений частичную автономию университетов, а также выборность ректоров и деканов. И кое‑что еще.

Однако радикалам хотелось большего, а точнее — всего и сразу. Правда, некоторое время не было ответа на главный вопрос: «Что делать?» Так что шестидесятые годы — это множество кружков, в которых шли бесконечные споры на тему «как нам обустроить Россию». Некоторое оживление вносили только многочисленные «студенческие истории»: ребята в вузах бузили по любому поводу и без оного.

Постепенно в добавление к прежним идеологам стали появляться новые. К примеру, Петр Ткачев, который называл свои взгляды «якобинством». Он вполне разделял основной постулат Бакунина, что народ — «коммунист[8] в душе», но полагал, что ему надо подмогнуть с помощью государственного переворота, осуществленного небольшой кучкой заговорщиков. Куда большую роль сыграл Петр Лавров, который полагал, что надо идти в народ и нести туда светлые идеи социализма.

При этом народнические кружки не делились по «измам». Сторонники всех идеологий уживались на одних и тех же тусовках. Не то чтобы мирно, но все же Н. А. Морозов, впоследствии видный революционер, оценивал эту среду «как студенческое движение протеста».

К концу шестидесятых народники более всего стали похожи на… молодежную субкультуру. Только, в отличие от хиппи или панков, эта субкультура была резко политизирована. Хотя и теперь такие есть — например, антиглобалисты или скинхеды и антифа.

Сходство между тем поразительное. Имелся даже такой важный признак современных субкультур, как собственная мода. Тогдашние бунтари носили длинные волосы, щеголяли в косоворотках и шароварах, в грубых сапогах. Наибольшим шиком считалось иметь дырявые сапоги. Плюс — широкополая шляпа. Откуда взялся последний атрибут, понять сложно, наверное — от итальянских революционеров Гарибальди, которые были очень популярны. В холодную погоду к этому добавлялся наброшенный на плечи шотландский плед. Таков был облик «нигилиста». Видок ничего себе — в «Сайгоне[9]» бы оценили.

Кстати, чаще всего этот термин — «нигилист» — употребляли те, кому субкультура не нравилась. Сами же народники его насмешливо адресовали тем своим товарищам, которые слишком увлекались «прикидом» и громкими речами на публику. А таких, разумеется, было много.

Имелись у народнической субкультуры и свои «культовые произведения». Самым главным был роман Чернышевского «Что делать?» При всех своих весьма сомнительных литературных достоинствах, книга продержалась в разряде «культовых» более четверти века! Так, она произвела огромное впечатление на семнадцатилетнего В. И. Ульянова, человека совершенно иного поколения[10]. А в шестидесятых — семидесятых годах книгой не просто зачитывались — многие пытались претворить изложенные там идеи в жизнь. К Чернышевскому подверстывался Писарев, который покорял своим отрицанием всяческих авторитетов. А остальные авторы — по вкусу.

Впечатление народническая литература производила сильное.

«Места тогдашних социально — революционных изданий, где возвеличивался серый простой народ, как чаша, полная совершенства, как скрытый от всех непосвященных идеал разумности, простоты и справедливости, к которому мы все должны стремиться, казались мне чем‑то вроде волшебной сказки».

(Н. А. Морозов).

Главное разделение в этих кружках было на «радикалов» и «либералов». Правда, под вторым словом понималось не то, что впоследствии. Тогда уже имелись либералы в классическом понимании — сторонники демократии западного типа, но их было немного. В среде народников либералами называли тех, кто высказывался против резких движений. Их считали болтунами. Радикалам же хотелось действовать.

Процесс пошел.

В 1866 году прозвучали первые выстрелы — Д. В. Каракозов возле Летнего сада стрелял в Александра II — правда, не попал. Точнее, ему помешал находившийся поблизости крестьянин Осип Комиссаров. Каракозов был членом московского кружка Н. А. Ишутина. Кружковцы как раз и пытались претворять в жизнь идеи Чернышевского по созданию кооперативов как островков социализма, однако это сочеталось у них и с идеями «заговора по Ткачеву», а также терроризма. Историки по — разному оценивают серьезность всего этого. В созданных Ишутиным структурах под названием «Организация» и «Ад» слишком уж много «игры в солдатики». Но, как бы то ни было, а слова у Каракозова перешли в дело.

С этим покушением далеко не все ясно. Вот фрагмент из допроса Каракозова:

«— Когда и при каких обстоятельствах родилась у вас мысль покуситься на жизнь государя императора? Кто руководил вас совершить это преступление и какие для сего принимались средства?

— Эта мысль родилась во мне в то время, когда я узнал о существовании партии, желающей произвести переворот в пользу великого князя Константина Николаевича. Обстоятельства, предшествовавшие совершению этого умысла и бывшие одною из главных побудительных причин для совершения преступления, были моя болезнь, тяжело подействовавшая на мое нравственное состояние. Она повела сначала меня к мысли о самоубийстве, а потом, когда представилась цель не умереть даром, а принести этим пользу народу, то придала мне энергии к совершению моего замысла. Что касается до личностей, руководивших мною в совершении этого преступления и употребивших для этого какие‑либо средства, то я объявляю, что таких личностей не было: ни Кобылин[11], ни другие какие‑либо личности не делали мне подобных предложений. Кобылин только сообщил мне о существовании этой партии и мысль, что эта партия опирается на такой авторитет и имеет в своих рядах многих влиятельных личностей из числа придворных. Что эта партия имеет прочную организацию в составляющих ее кружках, что партия эта желает блага рабочему народу, так что в этом смысле может назваться народною партиею. Эта мысль была главным руководителем в совершении моего преступления. С достижением политического переворота являлась возможность к улучшению материального благосостояния простого народа, его умственного развития, а чрез то и самой главной моей цели — экономического переворота. О Константиновской партии я узнал во время моего знакомства с Кобылиным от него лично. Об этой партии я писал в письме, которое найдено при мне, моему брату Николаю Андреевичу Ишутину в Москву. Письмо не было отправлено потому, что я боялся, чтобы каким‑либо образом не помешали мне в совершении моего замысла. Оставалось же это письмо при мне потому, что я находился в беспокойном состоянии духа и письмо было писано перед совершением преступления. Буква К в письме означает именно ту партию Константиновскую, о которой я сообщал брату. По приезде в Москву я сообщил об этом брату словесно, но брат высказал ту мысль, что это — чистая нелепость, потому что ничего об этом нигде не слышно, и вообще высказал недоверие к существованию подобной партии».

Теперь пояснения. Константин Николаевич — это брат Александра II, по взглядам куда более последовательный либерал. Именно он осуществлял всю техническую работу по подготовке освобождения крестьян. Во время польского восстания он был наместником царства Польского, где пытался решить вопрос мягкими методами, за что и был отстранен. (На смену ему прислали М. Н. Муравьева, который стал действовать круто.) А Константин Николаевич в 1866 году составил конституционный проект. Считается, что это и породило слухи о готовящемся дворцовом перевороте.

Что касается болезни, то Каракозов заразился сифилисом, который тогда лечить не умели. Считается, что его слегка переклинило на этой почве. Однако историк Владимир Брюханов полагает, что ишутинцы ненавязчиво подтолкнули Каракозова, в порядке эксперимента. Решили поглядеть, что получится. Кстати, попасть куда‑то навскидку из тогдашнего пистолета являлось делом почти безнадежным.

Как бы то ни было, ишутинцам выстрел Каракозова обошелся дорого. Сам террорист был казнен, его участь разделили и Ишутин «как зачинщик замыслов о цареубийстве и как основатель обществ, действия коих клонились к экономическому перевороту с нарушением прав собственности и ниспровержением государственного устройства». Еще 32 человека были приговорены к разным срокам.

Но история ишутинцев на этом не закончилась. На обломках его организации появился один из самых известных революционеров — Сергей Нечаев. Прославился он прежде всего «Катехизисом революционера» и тем, что именно его вывел Достоевский в качестве одного из героев в романе «Бесы».

Начнем с романа. На самом‑то деле произведение имеет очень отдаленное отношение к реальности. Если бы революционеры были такими, какими они описаны у Достоевского, то жандармы могли бы спать спокойно. На самом‑то деле это были люди покрупнее и куда опасней. Что же касается «Катехизиса», то это интересный документ. Раньше считали, что Нечаев написал его совместно с Бакуниным или что вообще его сочинил один Бакунин. Но теперь авторство Нечаева установлено.

«1. Революционер — человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единственным исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью — революцией.

2. Он в глубине своего существа не на словах только, а на деле разорвал всякую связь с гражданским порядком и со всем образованным миром и со всеми законами, приличиями, общепринятыми условиями, нравственностью этого мира. Он для него — враг беспощадный, и если он продолжает жить в нем, то только для того, чтобы его вернее разрушить.

3. Революционер презирает всякое доктринерство и отказывается от мирной науки, предоставляя ее будущим поколениям. Он знает только одну науку, науку разрушения. Для этого, и только для этого, он изучает теперь механику, физику, химию, пожалуй, медицину. Для этого изучает он денно и нощно живую науку людей, характеров, положений и всех условий настоящего общественного строя, во всех возможных слоях. Цель же одна — наискорейшее и наивернейшее разрушение этого поганого строя.

4. Он презирает общественное мнение. Он презирает и ненавидит во всех ее побуждениях и проявлениях нынешнюю общественную нравственность. Нравственно для него всё, что способствует торжеству революции.

5. Революционер — человек обреченный. Беспощадный для государства и вообще для всего сословно — образованного общества, он и от них не должен ждать для себя никакой пощады. Между ними и им существует или тайная, или явная, но непрерывная и непримиримая война не на жизнь, а на смерть. Он каждый день должен быть готов к смерти. Он должен приучить себя выдерживать пытки».

И так далее в том же духе (полностью «Катехизис революционера» приведен в приложении).

Сегодняшнему человеку этот текст может показаться жутковатым, но тогдашние радикалы находили в нем мрачную романтику. Собственно, все последующие террористы придерживались именно таких взглядов на жизнь. Правда, у революционеров существовал определенный кодекс чести — хотя бы по отношению к своим. Но только не у Нечаева. Свою революционную карьеру он начал, как и многие, со «студенческих историй». Причем всем рассказывал, что якобы был арестован и бежал из Петропавловской крепости.

«Выбравшись, благодаря счастливой удаче, из промерзлых стен Петропавловской крепости, на зло темной силе, которая меня туда бросила, шлю вам, мои дорогие товарищи, эти строки из чужой земли, на которой не перестану работать во имя великого, связывающего нас дела»

(С. Нечаев, воззвание к петербургским студентам).

Но ему не слишком верили. (Вообще‑то за все время существования в крепости тюрьмы оттуда не удалось убежать никому.) Так что выбиться в лидеры Нечаев не сумел. И тогда он двинул за границу. В 1869 году он объявился в Швейцарии, где тогда околачивался Бакунин, посетил в Лондоне и Герцена. Нечаев выдал себя за представителя мощной революционной организации и под это дело сумел получить часть так называемого «бахметьевского фонда».

История этого фонда интересна сама по себе. Помещик Павел Александрович Бахметьев увлекся социалистическими идеями. Именно он послужил прототипом Рахметова из «Что делать?» Чернышевского, причем таким был и по жизни. Бахметьев спал на гвоздях, занимался прочими экстремальными вариантами самоподготовки. Потом он продал свое поместье и уехал на острова Тихого океана устраивать коммуну, где и пропал (может, его съели?). Но будучи проездом в Европе, он передал Герцену и Н. П. Огареву (еще одному революционеру — теоретику) 20 тысяч франков на революционное движение в России. На тот момент это были приличные деньги. Вот из них Нечаев часть и отхватил. За границей же он написал и издал свой «Катехизис», а также получил от Бакунина мандат от имени мифического «Всемирного революционного союза».

С деньгами и документом Нечаев вернулся в Москву, где из студентов Петровской сельскохозяйственной академии стал сколачивать организацию «Народная расправа». Общество строилось по принципу, который совсем в другую эпоху применит Борис Савинков — из «пятерок». Организация была типично «вождистской», никаких дискуссий не допускалось. Сам Нечаев писал:

«Да, конечно, да, иезуиты были самые умные и ловкие люди, подобного общества никогда не существовало. Надобно просто взять и все их правила с начала до конца, да по ним и действовать — переменив цель, конечно».

Что касается предполагаемой конкретной тактики борьбы, то она так и осталась неизвестной. Против Нечаева выступил студент И. И. Иванов, главный «расправщик» решил воспользоваться случаем и в лучших мафиозных традициях повязать всех кровью — что и было сделано. После чего Нечаев снова исчез за кордоном, а остальных участников убийства повязали. Потом арестовали и других — уже за политику. Всего было привлечено 87 человек — правда, посадили не всех.

За границей Нечаев умудрился поссориться со всеми эмигрантами. Он упорно стремился стать самым главным, но неизменно нарывался на вопрос: «А ты кто такой?» В 1872 году Швейцария выдала Нечаева России как уголовника. Он получил 20 лет каторги, однако остался сидеть в Петропавловской крепости, где сумел через распропагандированных солдат связаться с «Народной волей» — что вообще‑то было непросто. Но тем не менее… Влияние на людей Нечаев имел неслабое.

«Там же, в Тюмени, догнали нас солдаты петропавловского гарнизона, так называемые нечаевцы, осужденные на поселение за сношения, которые через них вел Нечаев с народовольцами. Помню двоих из них: средних лет, добродушные, они с удивительной любовью говорили о Нечаеве. Он точно околдовал их, так беззаветно преданы были они ему. Ни один из них не горевал о своей участи, напротив, они говорили, что и сейчас готовы за него идти в огонь и воду».

(О. К. Буланова, революционерка).

Умер Нечаев в крепости в 1882 году, в возрасте 35 лет. В итоге он стал символом. Противники революционеров — как консерваторы, так и либералы — тыкали пальцами: видите, до чего доводят революционные увлечения?!

А вот с радикалами получилось сложнее. Бакунин от Нечаева тоже отмежевался, но вот что касается русских народников — радикалов… По большому счету, их позиция была такая: конечно, Нечаева слегка заносило, но вообще‑то это крутой парень. Вот выдержка из переписки двух народников. М. Ф. Мирский пишет П. Е. Щеголеву:

«Фактически Нечаев был выдающимся революционером, и русское правительство решило уничтожить его во что бы то ни стало. Он обладал каким‑то почти магическим даром влиять на окружающих и подчинять своей воле нужных ему лиц. Говорят, что даже Карл Маркс поддался его мистификации и поверил, что Нечаев располагал миллионами революционеров, готовых восстать в нужную минуту. Он не стеснялся в средствах и приемах для достижения своих целей, и за это его даже собирались судить в эмигрантских кругах. Но он попал в равелин и там использовал свои таланты: четырех жандармов он приучил и заставил смотреть на вещи своими глазами, а через жандармов действовать и на караульных солдат, составляя для них популярные брошюры известного направления. Одним словом, Нечаев стал авторитетом в тюрьмах: смотритель его боялся, жандармы и солдаты обожали его и готовы были сделать для него все, чего бы он ни потребовал. Только сношения с внешним миром были невозможны. Нечаев долго жил за границей, затем его выдали, судили и законопатили в секретную тюрьму. За это время все переменилось, прежние связи порвались, а через солдат и жандармов их нельзя было восстановить».

Тем не менее, ишутинская организация и «Народная расправа» Нечаева оказались отдельными выплесками. До поры до времени народники предпочитали иные методы.

Походы в народ и обратно.

В начале семидесятых снова стали популярны идеи Петра Лаврова. Радикалы массово двинулись «в народ». Это движение никто не организовывал и никто им не управлял. Многочисленные народнические кружки в лучшем случае снабжали литературой тех, кто двинул в сельскую местность. Поэтому точное количество участвовавших в этом поветрии неизвестно. Полиция впоследствии привлекла более 2500 человек, а ведь поймали далеко не всех. По официальным данным, процессом было охвачено 37 губерний.

Что же касается целей, то они были весьма туманными.

«Летом 1874 г. сотни человек двинулись "в народ" с котомками и книгами… "Планы" и "мечтания" были крайне неопределенны. Массу молодежи потянуло в народ именно то, что в сущности тут не было никаких окончательных решений: "посмотреть", "осмотреться", "ощупать почву", вот зачем шли, а дальше? Может быть, делать бунт, может быть, пропагандировать. Между тем, хождение было нечто столь новое, заманчивое, интересное, требовало столько мелких занятий, не утруждающих головы (вроде изучения костюмов, манер мужиков, подделки паспортов и т. д.), требовало стольких лишений физических (которые удовлетворяли нравственно, заставляя думать каждого, что он совершает акт самопожертвования), что наполняло все время, все существо человека».

(Л. А. Тихомиров, революционер, впоследствии раскаявшийся).

Тихомиров очень точно выделяет одну из сторон этого хождения — романтику. Большинство народнической молодежи были выходцами из обеспеченных семей. Как говорится, жить было хорошо, но скучно. В советский период «застоя» такие ребята ходили в горы или ездили автостопом по СССР (я вот сам и ходил, и ездил). А тогда к романтике подверстывалась еще и красивая идея. Интересно, что многие их тех ребят, кто пошел в народ, были уверены, что вскоре им предстоит партизанить — потому что революция вот — вот настанет. Что такое партизанская война, они, разумеется, понятия не имели.

Подготовлены народники к своему хождению были очень плохо. Точнее, большинство из них было не подготовлено никак. Некоторые, самые умные, пытались изучать какое‑нибудь ремесло — правда, особого толка из этого не вышло. Но в основном ребята полагали, что достаточно нацепить крестьянскую одежду и прихватить кое — какую литературу, и всё будет отлично.

С литературой тоже обстояло не очень. Порой просто тащили агитационные брошюры на социалистической «фене», по этой причине крестьянам непонятные. Иногда прихватывали с собой издания, написанные псевдонародным языком в виде «агитационных сказок». Уровень всего этого был донельзя убогим.

В редких случаях действовали серьезнее. Н. А. Морозов[12], будущий идеолог терроризма, в своих воспоминаниях описывает некоего Иванчина — Писарева, мелкого помещика, который в своем имении создал своеобразную народническую «базу». Этот товарищ хоть имел некоторое представление о народе. Большинство же просто перло напролом в белый свет.

Результатом стал, естественно, полный пшик. Понятно ведь, что надеть крестьянскую одежду не значит замаскироваться под представителя народа. Но даже если удавалось «закосить под пейзанина»… Оказалось, что народа‑то товарищи народники и не знают! Выяснилось, к примеру, что в крестьянской среде молодого неженатого парня никто попросту и слушать не станет. Яйца курицу не учат. Кстати, молодым и неженатым в деревне не было слова и на мирском сходе — тогдашнем аналоге общего собрания. А вот к мастеровым, то есть рабочим, отношение было иное.

Между тем народники мало того что сами к рабочим относились подозрительно — полагали их «испорченными городом», — но с чего‑то решили, что и крестьяне их тоже не уважают. Между тем дело обстояло с точностью до наоборот.

Были и другие «открытия». Так, народники полагали, что ни в коем случае нельзя затрагивать вопросов веры — дескать, крестьяне религиозны, это их оскорбит. А выяснилось, что мужички очень любят потолковать о вере, причем проявляют при этом большую терпимость. К примеру, Морозов был совершенно огорошен, когда старообрядцы, с которыми он познакомился, ему сказали: дескать, на станции телеграфист работает, он говорит, что Бога нет, вот ведь как интересно. А человек он хороший. Морозов‑то считал старообрядцев упертыми фанатиками.

С царем же получилось наоборот. Народники полагали, что на селе царя не любят, а оказалось — крестьяне не любили помещиков, ненавидели местное начальство, а вот к царю относились хорошо. Да и вообще, народников слушали по принципу: «не любо — не слушай, а врать не мешай», что пламенную молодежь изрядно раздражало. Во многих воспоминаниях (а написали их народники огромное количество) встречаются сетования: дескать, необразованный человек не способен логически воспринимать идеи. Хотя дело‑то было в том, что идеи являлись бредом собачьим. Тем более, пришлым невесть откуда людям в деревне и сейчас не слишком‑то доверяют, а уж тогда.

В общем, с враждебностью крестьян народники не сталкивались. Они столкнулись с полнейшим равнодушием, и это их задевало куда больше.

На данные факты стоит обратить внимание сторонникам теории заговоров. Сколько нужно иметь подготовленных агентов — то есть умеющих войти в доверие, знающих, что и как говорить — чтобы поднять «с нуля» хотя бы один уезд? Тут никакие масоны не справятся, не говоря уже об иностранных разведках.

Тем более что полиция неплохо отслеживала ситуацию — благо в сельской местности это сделать гораздо проще, чем в большом городе. В деревне каждый новый человек на виду. За народниками началась охота, и ходоки в народ обычно заканчивали так, как это изображено на картине Репина «Арест пропагандиста».

Рассматривая события из сегодняшнего времени, понятно, что полиции вообще не стоило бы вмешиваться в эти турпоходы. А еще было бы лучше — изымать наиболее упертых «буревестников» и не трогать остальных. Но тогдашние жандармы играть в такие игры просто не умели.

А народники оказались упертыми ребятами. Неудача с хождением в народ их не обескуражила. Они решили, что просто надо делать все более организованно и грамотно. Уже в 1874 году возникла «Всероссийская социально — революционная организация», которая в 1876 году переродилась во вторую серию «Земли и воли».

Тут уже начались игры в конспирацию, а соответственно вводилась дисциплина. До этого‑то ни о какой дисциплине у народников речь не шла, каждый делал, что хотел — а тут пошли иные дела. Так что Нечаев просто немного опередил время.

Организация уже имела свои регулярные печатные издания — «Земля и воля» и «Листок Земли и воли». С народническими изданиями связан любопытный эпизод. Как землевольцы, так и впоследствии террористы — народовольцы строго соблюдали закон об обязательном экземпляре[13] — несмотря на то, что их издания были нелегальными. Они кидали свои листки в почтовый ящик возле входа в Публичную библиотеку или присылали по почте. Поэтому все издания землевольцев и народовольцев сохранились, на радость историкам, в отличие от творчества более поздних революционных групп.

…Первоначально ребята из «Земли и воли» выступали за «второе хождение в народ». С учетом ошибок, предполагалось осесть на конкретном месте, занявшись каким‑нибудь подходящим делом — став учителями, врачами, фельдшерами, кузнецами (знали бы они, сколько надо учиться на кузнеца!) — кем получится. Словом, ассимилироваться. Кое‑кто даже начал это осуществлять — но ничего особо путного тоже не вышло. Слишком уж ребята торопились. Это вам не большевики, которые годы терпеливо ждали своего часа. Снова пошли аресты, итогом которых стал знаменитый «процесс 193–х» (1877 год), названный так по количеству обвиняемых. Процесс наделал много шуму, однако 90 обвиняемых были оправданы и лишь 28 приговорены к каторге. Правда, 80 человек из оправданных были высланы в административном порядке. У каждого губернатора имелось такое право.

Но еще раньше началось расхождение между «пропагандистами» и «бунтарями». Вот как излагает это В. Н. Фигнер, активная участница событий:

«…До конца 76 года русская революционная партия разделялась на две большие ветви: пропагандистов и бунтарей. Первые преобладали на севере, вторые — на юге. В то время как одни придерживались и большей или меньшей степени взглядов журнала «Вперед»[14], другие исповедывали революционный катехизис Бакунина. И те, и другие сходились в одном: в признании единственной деятельностью — деятельность в народе. Но характер этой деятельности понимался обеими фракциями различно. Пропагандисты смотрели на народ, как на белый лист бумаги, на котором они должны начертать социалистические письмена; они хотели поднять массу нравственно и умственно до уровня своих собственных понятий и образовать из среды народа такое сплоченное и сознательное меньшинство, которое вполне обеспечивало бы, в случае стихийного или подготовленного организацией движения, проведение в жизнь социалистических принципов и идеалов. Для этого требовалось, конечно, немало труда и усилий, а также и собственной подготовки. Бунтари, напротив, не только не думали учить народ, но находили, что нам самим у него надо поучиться; они утверждали, что народ — социалист по своему положению и вполне готов к социальной революции; он ненавидит существующий строй, и, собственно говоря, никогда не перестает протестовать против него; сопротивляясь то пассивно, то активно, он постоянно бунтует. Объединить и слить в один общий поток все эти отдельные протесты и мелкие возмущения — вот задача интеллигенции. Агитация, всевозможные тенденциозные слухи, разбойничество и самозванщина — вот средства, пригодные для революционера. Никому не известен час народного возмездия, но когда в народе скопилось много горючего материала, маленькая искра легко превращается в пламя, а это последнее — в необъятный пожар. Современное положение крестьянина таково, что недостает только искры; этой искрой будет интеллигенция. Когда народ восстанет, движение будет беспорядочно и хаотично, но народный разум выведет народ из хаоса, и он сумеет устроиться на новых и справедливых началах».

В 1877 году бунтари попытались поднять в Чигиринском уезде Киевской губернии крестьянское восстание. Ребята разобрались в ситуации и поняли, что социалистическими лозунгами крестьян не проймешь. В ход пошла легенда — дескать, царь — батюшка не в состоянии справиться с дворянами и чиновниками, а потому составил «Высочайшую тайную грамоту», в которой призывал крестьян создавать тайные общества («Тайную дружину») — с целью последующего восстания и отъема всей земли у помещиков.

Вот такая постановка вопроса была крестьянам очень даже понятна. В принципе, это развитие идей Пугачева, разве что без самозванства. Так или иначе, «Тайная дружина» насчитывала 2000 членов!

Разумеется, заговорщики «спалились» — иначе и быть не могло. Впрочем, совершенно не обязательно, что записавшиеся в «дружину» на самом деле выступили бы. Говорить о восстании и восставать — это, знаете ли, две большие разницы. Но впечатление на власти они произвели. Сажать стали больше, сажать стали веселей.

Часть землевольцев, в основном, группировавшихся на юге страны, пришли к выводу, что все эти затеи с хождением в народ бессмысленны. К этому подверстывалась обида на власти: нас сажают, гады такие! Это типичная двойная мораль революционеров всех времен и народов: дескать, мы боремся за правое дело, поэтому нам все позволено. А вот власти, которые нас за это гно- бят, — злодеи и вообще гады.

«Безрезультатна была при существующих политических условиях жизнь революционера в деревне. Какой угодно ценой надо добиваться изменения этих условий в деревне, а равно для того, чтобы изменить дух деревенской обстановки и действительно повлиять на жизнь всего российского крестьянства, нужна именно масса сил, а не усилия единичных личностей, какими являлись мы.

То недовольство, которое теперь выражается глухим ропотом народа, вспыхнет в местностях, где оно наиболее остро чувствуется, и затем широко разольется повсеместно. Нужен лишь толчок, чтобы все поднялось».(А. Соловьев, впоследствии террорист)

Странно, не правда ли? Романтики вдруг превращаются в убийц. Но это не такой уж редкий случай. К примеру, лидеры ультралевой западногерманской террористической организации RAF («Фракция Красной армии»), хорошо пострелявшей и по- взрывавшей в 70–80 годы XX века, вышли вообще из пацифистского движения! Так или иначе, на юге решили перейти к другим методам. Впрочем, стрельба уже началась.

Огонь на поражение

Революционеры начали стрелять и бросать бомбы. Жандармы стали их активно вылавливать. А между террористами и спецслужбами появились уже совершенно запредельные персонажи…

«Хватит трепаться, наш козырь — террор![15]» «Первые кровавые дела начались за год или за два до наступления настоящего террора. То были пока отдельные факты, без всякого серьезного политического значения; но они ясно доказывали, что усилия правительства начали уже приносить свои плоды и что "млеко любви" социалистов прошлого поколения превращалось мало — помалу в желчь ненависти. Вытекая из чувства мести, нападения направлялись вначале на ближайших врагов — шпионов, и в разных частях России их было убито около полудюжины».

(С. М. Кравчинский, литератор и террорист).

Землевольцы не сразу перешли к терроризму. Для начала они потренировались на «внутренних врагах» — внедренных агентах жандармов. Первой такой «ликвидацией» явилось убийство полицейского агента Тавлеева, произошедшее 5 сентября 1876 года в Одессе. После дела имела место такая вот мирная супружеская беседа:

«Прийдя однажды домой очень поздно ночью, Юрковский сказал мне: "Ну, Галя, я убийца. Я только что убил шпиона Тавлеева и это мне было легче сделать, чем убить собаку.

О Тавлееве знаю лишь, что убийство было совершено в саду близ ресторана "Мартена", в котором группа молодежи пела в это время "Дубинушку", и этим отвлекала внимание властей, чем и воспользовались террористы. Сад находился тогда на углу улиц Бассейной и Водопроводной, против теперешней станции "Чумка". Кроме Юрковского в этом деле участвовал еще Попко».

Это пишет революционерка А. А. Алексеева. Видный террорист Ф. Н. Юрковский был ее мужем. Семейный подряд, так сказать.

И пошло — поехало. За доказательствами того, что заподозренный человек — «шпион» (так тогда называли жандармских агентов), революционеры особо не гонялись. Могли шлепнуть по одному подозрению. Но самое главное — ребята перешагнули через кровь. Дальше уже было проще.

24 января 1878 года случилось покушение, имевшее далеко идущие последствия. Террористка Вера Засулич тяжело ранила петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова. Причиной было то, что Трепов приказал высечь революционера Боголюбова, сидевшего в тот момент в «предварилке» на Шпалерной улице. Вообще‑то телесные наказания были запрещены законом, вот Засулич и решила, так сказать, отомстить.

Но более всего интересно здесь то, что суд присяжных Засулич оправдал! Хотя доказательства были несомненны, а за такие развлечения по российским законам светило 15–20 лет каторги. Однако адвокат П. А. Александров сумел в своей речи разжалобить присяжных, поведав историю в стиле мелодраматического сериала о бедной Верочке Засулич.

Публика была в восторге. Военный министр Д. А. Милютин свидетельствовал: «…Весьма многие… даже большинство, и в том числе многие дамы высшего общества и сановники… пришли в восторг от оправдательного решения суда».

Последствия этого дела были двойными. Террористы ощутили, что «общество» — за них. Что, разумеется, грело душу после всех провалов с хождением в народ. С другой стороны, именно после дела Засулич власть стала понимать, что с обществом творится что‑то не то и с либерализмом пора кончать.

Интересно, что сама Вера Засулич в терроре и в народничестве вообще очень скоро разочаровалась и впоследствии примкнула к марксистам.

Дальше пошло уже легко. Были убиты агент полиции А. Г. Никонов, жандармский полковник Г. Э. Гейкин. Степняк — Кравчинский (тот, чьи слова стоят в эпиграфе) убил кинжалом петербургского шефа жандармов Н. А. Мезенцева. 9 февраля 1879 г. в Харькове был убит генерал — губернатор Д. Н. Кропоткин… В общем, землевольцы не скучали.

По пути была выработана и идеология терроризма.

«Политическое убийство — это прежде всего акт мести. Только отомстив за погубленных товарищей, революционная организация'может прямо взглянуть в глаза своим врагам; только тогда она становится цельной, нераздельной силой; только тогда она поднимается на ту нравственную высоту, которая необходима деятелю свободы для того, чтобы увлечь за собою массы. Политическое убийство — это единственное средство самозащиты при настоящих условиях и один из лучших агитационных приемов.

Нанося удар в самый центр правительственной организации, оно со страшной силой заставляет содрогаться всю систему. Как электрическим током, мгновенно разносится этот удар по всему государству и производит неурядицу во всех его функциях. Когда приверженцев свободы было мало, они всегда замыкались в тайные общества. Эта тайна давала им громадную силу. Она давала горсти смелых людей возможность бороться с миллионами организованных, но явных врагов. «В подземных ходах пещер сплачивались они в те несокрушимые общины "святых безумцев", с которыми не могли совладать ни дикое варварство этого мира, ни маститая цивилизация другого». Но когда к этой тайне присоединяется политическое убийство как систематический прием борьбы, — такие люди делаются действительно страшными для врагов. Последние должны будут каждую минуту дрожать за свою жизнь, не зная, откуда и когда придет к ним месть. Политическое убийство — это осуществление революции в настоящем. "Неведомая никому" подпольная сила вызывает на свой суд высокопоставленных преступников, постановляет им смертные приговоры — и сильные мира чувствуют, что почва теряется под ними, как они с высоты своего могущества валятся в какую- то мрачную, неведомую пропасть… С кем бороться? Против кого защищаться? На ком выместить свою бешеную ярость? Миллионы штыков, миллионы рабов ждут одного приказания, одного движения руки… По одному жесту они готовы задушить, уничтожить целые тысячи своих собственных собратьев… Но на кого направить эту страшную своей дисциплиной, созданную веками все развращающих усилий государства силу? Кругом никого. Неизвестно, откуда явилась карающая рука и, совершив казнь, исчезла туда же, откуда пришла — в никому неведомую область. Кругом снова тихо и спокойно. Только порою труп убитого свидетельствует о недавней катастрофе. Враги чувствуют, как самое существование их становится невозможным, они чувствуют свое бессилие среди своего всемогущества. Политическое убийство — это самое страшное оружие для наших врагов, оружие, против которого не помогают им ни грозные армии, ни легионы шпионов. Вот почему враги так боятся его. Вот почему 3–4 удачных политических убийства заставили наше правительство вводить военные законы, увеличивать жандармские дивизионы, расставлять казаков по улицам, назначать урядников по деревням — одним словом, выкидывать такие salto mortale самодержавия, к каким не принудили его ни годы пропаганды, ни века недовольства во всей России, ни волнения молодежи, ни проклятия тысяч жертв, замученных и на каторге и в ссылке… Вот почему мы признаем политическое убийство за одно из главных средств борьбы с деспотизмом».

{Листок «Земли и воли» № 2–3. 22 марта 1879 г.)

Но этот цирк нравился не всем. К примеру, против террористических методов выступал будущий видный марксист Г. В. Плеханов.

«Положение дел был таково, что надо было отказаться или от террора, или от агитации в народе. Террористы поняли это и потому отказались от агитации».

Особенно резко он выступал против идеи убийства императора.

«Единственная перемена, которую можно с достоверностью предвидеть после удачи вашей самой главной акции, это вставка трех палочек вместо двух при имени "Александр"».

Впрочем, скорее всего, Плеханов просто не очень хотел в Сибирь, а еще меньше — на эшафот. Он, кстати, за всю свою долгую и весьма насыщенную жизнь так ни разу и не попался в лапы властей.

Так или иначе, но в 1879 году «Земля и воля» перестала существовать. Она раскололась на террористическую «Народную волю» и пропагандистский «Черный передел». Последний ничем себя не проявил. В следующем году Плеханов уехал за границу, где увлекся марксизмом. А народовольцы занялись увлекательным делом — охотой на Александра II.

Охота на императора.

26 августа 1879 г. на очередном заседании Исполнительный комитет «Народной воли» официально вынес смертный приговор Александру II. Хотя два покушения имели место еще до этого, да и до создания «Народной воли».

О Каракозове я уже упоминал. А 2 апреля 1878 г. Александр Соловьев открыл огонь по Александру II, когда тот прогуливался по Дворцовой площади. Соловьев готовился к убийству серьезнее, чем Каракозов, — долгое время ходил в тир. Тем не менее, он выпустил шесть пуль из револьвера и не попал. Правда, император тоже не растерялся — бросился бежать зигзагами, так что террористу постоянно приходилось менять прицел.

Кстати, о тогдашних револьверах. Мне кажется, что расцвет терроризма в начале века связан, кроме прочего, и с тем, что появились пистолеты и револьверы, из которых можно вообще куда- то попасть. Как после появления штурмовых винтовок (так называются современные автоматы) по всему миру расцвело партизанское движение.

«Земле и воле» Соловьев сочувствовал, хотя членом организации не являлся. Он работал кузнецом в одном из «долговременных» поселений народников (а вообще‑то по профессии был учителем). О его планах никто из товарищей ничего не знал.

Но это были спонтанные акты. После «приговора» же дело пошло всерьез. На смену револьверам пришел нитроглицерин.

Возникает вопрос: а чего все‑таки народовольцы хотели добиться? Вообще‑то терроризм преследует одну из двух целей или их сочетание. Первая вытекает непосредственно из названия метода («террор» в переводе с древнегреческого — «страх»). Противника стараются запугать, рассчитывая, что он, сильно испугавшись, предпримет некие действия, выгодные террористам.

Вторая цель гораздо позже получила название «теории приводного моторчика». Часто большой мощный мотор запускают с помощью маленького, задача которого — дать первоначальный импульс. Вот и террористы полагали (да и полагают): мы начнем, покажем пример, а дальше уж дело пойдет само собой. Идея не такая наивная, как кажется. Как мы увидим дальше, эсерам это вполне удалось…

Что касается «Народной воли», то в их действиях прослеживаются оба мотива. В листовке Исполнительного комитета «Народной воли» за ноябрь 1879 года приговор царю обосновывается так:

«Александр II — главный представитель узурпации народного самодержавия, главный столп реакции, главный виновник судебных убийств. 14 казней тяготеют на его совести, сотни замученных и тысячи страдальцев вопиют об отмщении… Если б Александр И… отказавшись от власти, передал ее всенародному Учредительному собранию… тогда только мы оставили бы в покое Александра II и простили бы ему все его преступления».

По сути, это обыкновенный шантаж: дескать, уходи от власти и останешься жив. Другое дело, что Александр II был отнюдь не трусом (он в одиночку ходил на медведя). Да и кто бы ему позволил передать власть Учредительному собранию? На дворе стоял 1879 год, а не 1917–й. Монархисты были в большой силе. Они бы, пожалуй, выскажи император такое намерение, первыми бы его шлепнули…

Но все‑таки народовольцы больше рассчитывали стать «приводным моторчиком». Ведь убийство императора первоначально не являлось единственной целью «Народной воли», одновременно они пытались вести и революционную агитацию. Революционеры уже шли напрямую к крестьянам, теперь они решили действовать через рабочих. По их мнению, рабочие являлись всего лишь теми же крестьянами, пошедшими в город на подработку (в этом на тот момент была доля истины). Так вот, народовольцы полагали: мы разагитируем рабочих, а они уже понесут наши светлые идеи в деревни.

С этим ничего не вышло, если не считать того, что небольшое количество рабочих удалось привлечь к «работе». Среди них был и будущая «звезда», Степан Халтурин — по происхождению крестьянин, по профессии столяр — краснодеревщик (заметим, специальность очень денежная).

Сил у народовольцев было мало, и они в конце концов сосредоточились на убийстве императора. И, как часто бывает, средство превратилось в цель. Царя надо убить. И всё тут. А что дальше — разберемся.

Кстати, кроме охоты за императором, народовольцы провели «экспроприацию» (хотя этот термин был тогда не в ходу). Они сделали подкоп под Херсонский банк и увели оттуда два миллиона рублей. Правда, полиция быстро нашла деньги.

Вообще народовольцы очень увлекались земляными работами. Они произвели три попытки подорвать царский поезд, для чего рыли подкопы под пути и закладывали туда динамит. Взрывчатка тогда была так себе, да и по квалификации террористы уступали Илье Старинову[16]. Один раз взрыв таки сумели устроить — 19 ноября 1879 года. Правда, подорвался не царский поезд, а состав с придворными, который шел первым. Погибших и особо пострадавших не было — что, кстати, продемонстрировало авантюрность подобных затей. Даже крушение поезда отнюдь не гарантирует, что нужный человек погибнет. Все‑таки поезд — не самолет.

Позже устроили и подкоп под Малой Садовой, по которой Александр II ездил в Михайловский манеж. Все это требовало огромных трудовых затрат (да и денежных тоже) с минимальными шансами на успех.

Особняком стоит покушение Степана Халтурина, пытавшегося взорвать императора прямо в Зимнем дворце. Тут что интересно? А то, что охрана царя была ниже всякой критики. Халтурин устроился столяром во дворец, хотя в это время находился в розыске! (Он уже достаточно потрудился на ниве революции.) Мало того: он умудрился протащить во дворец около 8 пудов (128 кг) нитроглицерина (разумеется, частями). Это обстоятельство позволяет некоторым историкам выдвигать различные конспирологические версии. Называют имена тех, кто будто бы направлял террористов, в том числе и наследника — будущего Александра III или чиновников, которые стояли за ним. Какой в этом смысл? Александр II был женат вторым браком на графине Екатерине Михайловне Долгоруковой и собирался ее короновать. После этого их сын Георгий Александрович являлся бы наследником престола. Но ведь имелся цесаревич Александр Александрович, который в этой ситуации оказывался ни при чем. То есть, имелся повод для гражданской войны. Такой расклад очень многим не нравился. Можно рассматривать и подобную экстравагантную версию.

Но на самом‑то деле всё обстояло куда проще. В Зимнем дворце творился форменный бардак, особенно в отсутствие царя. Многочисленный персонал устраивал в служебных помещениях дворца пьянки с приятелями и девицами «со стороны». Дело доходило до того, что иные подгулявшие товарищи просто шли во дворец к знакомым переночевать, чтобы не тащиться домой! Куда уж дальше.

Взрыв прогремел 5 февраля 1880 года. Комната Халтурина находилась под царской столовой, что облегчило ему задачу. Принц Александр Гессенский так вспоминал об этом террористическом акте: «Пол поднялся, словно под влиянием землетрясения, газ в галерее погас, наступила совершенная темнота, а в воздухе распространился невыносимый запах пороха и динамита. В обеденном зале прямо на накрытый стол рухнула люстра».

Описывая эти события, обычно заостряют внимание на том, что Александр II задержался и взрыв застал его в коридоре, на подходе к столовой. Но это не слишком важно. Дело в том, что мастерская (она же жилая комната) Халтурина находилась в подвале, а столовая — на втором этаже. Так что силы взрыва все равно не хватило — в полу образовалась всего лишь трещина. Зато убило 11 человек солдат Лейб — гвардии Финляндского полка, которые находились в караулке на первом этаже, под столовой. Кстати, после этого теракта все перекрытия между первым и вторым[17] этажом блиндировали — положили стальные листы.

Развязка наступила 1 марта 1881 года. Готовя это покушение, террористы предпочли более простой вариант — поставили метателей бомб. Это, конечно, тоже требовало подготовки — надо было отследить маршруты и время передвижения царя. Тем временем жандармы начали наступать народовольцам на пятки — так, был арестован один из лидеров «Народной воли», Андрей Желябов. Но террористы все‑таки успели.

На этот раз все получилось. Во многом опять же оказалась виновата бездарная организация охраны.

К. П. Победоносцев так прокомментировал события:

«Желябов был уже арестован; на Малой Садовой сильно подозревался подкоп… Раздался первый взрыв… Что же делают охранители? Один хватает и тащит злодея, другой подбегает к государю сказать, что злодей пойман. Им не пришло в голову, что подобные покушения не ограничиваются одним метательным снарядом и что поэтому первым делом надобно удалить от государя всех посторонних. Так поступил агент, сопровождавший Наполеона, после взрыва орсиньевской[18] бомбы».

Именно таким образом поступают теперь все телохранители. А ведь опыт имелся и тогда — Победносцев, никогда не служивший ни в армии, ни в полиции, оценил всё правильно. А то, что на Александра II идет охота, знали все. Но тогдашним чинам так и не пришло в голову проработать с охранниками действия в случае попытки покушения. Ну не было тогда среди жандармов профессионалов!

Итак, своей цели народовольцы добились.

Отступление. Миф о конституции.

Существует стойкий миф, что террористы помешали Александру II дать народу конституцию. Он, дескать, чуть ли не в тот же день собирался подписать соответствующий Указ. Это стало общим местом. Только вот почему‑то никто и нигде не приводит положений этой несостоявшейся конституции. Почему, бы это? Да потому, что никакой конституции не было!

Вообще‑то речь идет о так называемом «проекте Лорис — Меликова». Граф М. Т. Лорис — Меликов, министр внутренних дел, был сторонником проведения некоторых либеральных реформ. В чем же заключался этот проект?

Да всего лишь в том, что при обсуждении некоторых законопроектов допускалось участие небольшого числа выборных от земств и крупных городов. При этом как принятие законов, так и законодательная инициатива оставались монополией правительства. Да и к каким законопроектам привлекать «общественность», а к каким — нет, решал царь. К конституции, то есть к основному закону, которому должен подчиняться и император, это не имеет никакого отношения!

Другое дело, что вокруг этого проекта поднялся невероятный шум. Романтично настроенные либералы называли его «первым шагом к конституции». Ну хотелось людям в это верить! Либералам вторили сторонники абсолютной царской власти — им проект как раз сильно не нравился, а слово «конституция» в их устах было ругательным. Хотя, повторяю, никаких оснований для таких заявлений не было. Проект Лорис — Меликова — это обычная политическая игра, попытка немного «выпустить пар».

Как водится, в результате поднявшегося шума уже никто ничего не понимал. А совсем в иные времена умеренные либералы, во время полемики с революционерами, раскрутили этот миф: дескать, если бы не бомбисты, мы жили бы при конституционной монархии.

Заговор жандарма.

После убийства Александра II соответствующие службы бросились отлавливать народовольцев, благо те при подготовке теракта очень наследили. Практически все причастные к акции вскоре оказались за решеткой. Тем не менее, «Народная воля» отнюдь не была разгромлена.

Исполнительный комитет смог осуществить в марте 1882 года убийство военного прокурора генерала В. С. Стрельникова, имевшего особые полномочия для борьбы с революционным движением в южнороссийских губерниях. Особого смысла в этом не было, кроме демонстрации: мы живы!

Хотя на самом деле организация находилась в очень странном положении. Она была в значительной степени обескровлена многочисленными арестами и к тому же оказалась в изоляции. Многие из тех, кто сочувствовал революционерам, отвернулись от них после убийства императора. Не очень понятно, о чем они думали раньше — своих планов террористы не скрывали. Еще интереснее вышло с «народными массами». Мало того, что никакого всплеска революционной активности не произошло (да и не могло произойти) — в народе стали ходить упорные слухи, что Александра убили «баре», потому что, дескать, царь — батюшка хотел отобрать у них всю землю и раздать крестьянам. На улицах студентам могли элементарно набить морду. Тем не менее, «Народная воля» внушала страх. Она стала своего рода «черным мифом».

Надо сказать, что полицейский сыск в 70–80–е годы работал в России отвратительно. О политической полиции будет отдельная глава, пока же стоит отметить, что кроме общего непрофессионализма добавились еще и инициативы Лорис — Меликова, который различными реорганизациями развалил и то, что имелось. Поэтому никто не знал, сколько всего имеется народовольцев и что они еще могут устроить. Дело дошло до того, что коронация Александра III в Москве откладывалась более двух лет из‑за боязни нового покушения. А ведь некоронованный монарх является, так сказать, не совсем законным.

Директор Департамента полиции В. К. Плеве через арестованных народовольцев зондировал почву: на каких условиях исполнительный комитет согласился бы не возобновлять террор на время коронации? То есть кое — каких успехов народовольцы добились. С террористами собирались вести переговоры! Но тут всё пошло прахом.

Главную роль в крахе «Народной воли» сыграл один из революционеров, Сергей Дегаев.

Этот человек был артиллерийским офицером в чине штабс‑капитана. Из полка его вытурили за неблагонадежность, то есть за увлечение революционными идеями. Некоторое время он являлся студентом Института путей сообщения. (Интересно, что этот институт практически не был затронут революционными настроениями.) Уже тогда Дегаев вступил в организацию «Народная воля», в 1882 году он попал в «святая святых» — в исполнительный комитет, а туда кого попало не брали. Дегаев не имел непосредственного отношения к террору, но занимался устройством типографий, на чем и погорел — в 1882 году его арестовали в Одессе.

Дегаев тут же сдал всех, кого знал, — а знал он много и многих. Товарищи по борьбе описывали его как человека трусоватого, но тогда непонятно, зачем он вообще играл в подобные игры, потому как был очень способным человеком (что и доказал впоследствии). Выпускник Института путей сообщения мог рассчитывать на очень хорошую карьеру и солидный заработок. Но чужая душа — потемки.

Показания Дегаева сыграли очень важную роль, и не только потому, что он выдал множество людей. Стало понятно, что «Народная воля» совсем не так страшна, как кажется. Жандармский подполковник Г. П. Судейкин предлагает Дегаеву стать тайным агентом. Тот соглашается.

С. П. Дегаев, прошение, 10 февраля 1883 г.:

«Начальнику Санкт — Петербургского охранного отделения, его благородию господину Г. П. Судейкину от потомственного дворянина, штабс — капитана в отставке Дегаева Сергея Петровича, 1857 года рождения, прошение. Покорнейше прошу, Ваше благородие, дать распоряжение о зачислении меня на службу в Санкт- Петербургское охранное отделение с окладом 300 рублей в месяц».

Народовольцу устраивают фиктивный побег. И вот тут начинается самое интересное. Дело в том, что Судейкин не просто хотел внедрить своего человека в среду террористов. У него были куда более обширные планы — такие, что оторопь берет даже современного человека.

Но для начала стоит остановиться на личности подполковника Георгия Порфирьевича Судейкина. В жандармы он подался сразу же после окончания кадетского корпуса — что было совершенно нетипично. Эта служба в России, в том числе и в офицерской среде, не пользовалась особой популярностью. Но Судейкин был сыскарь по призванию.

«Судейкин был выдающаяся из общего уровня личность, он нес жандармскую службу не по обязанности, а по убеждению, по охоте. Война с нигилистами была для него нечто вроде охоты со всеми сопровождающими ее впечатлениями. Борьба в искусстве и ловкости, риск, удовольствие от удачи — все это имело большое значение в поисках Судейкина и поисках, сопровождающихся за последнее время чрезмерным успехом».(А. А. Половцев, член Государственного совета) Судейкин работал очень эффективно. Служа в жандармском управлении Киева, в 1879 году он раскрыл местную организацию «Народной воли». Именно раскрыл, а не арестовал отдельных членов, как это тогда обычно делали. Неудивительно, что в 1881 году он оказался в столице, возглавив Санкт — Петербургское охранное отделение, а кроме того, стал доверенным лицом министра внутренних дел Д. А. Толстого и директора департамента государственной полиции В. К. Плеве. В 1882 году он занял пост инспектора тайной полиции. Эту должность создали специально под него — Судейкин оказался первым и последним инспектором.

Методы у начальника спецслужбы были очень своеобразные. Вот его мнение об обязанностях тайного агента:

«Полицейский агент должен быть готов выполнять две главные функции. Первая — информационная: проникать на все собрания революционеров, выявлять их конспиративные квартиры, стремиться быть полностью в курсе деятельности революционных организаций и отдельных революционеров и систематически правдиво информировать обо всем этом охранное отделение. Вторая — активная: проникнув в революционные организации, подстрекать к осуществлению крайних мер, желательно откровенно анархистского порядка, как‑то бунт, когда бы разбивались и разграблялись магазины и торговые склады, поджигались дома жителей, открывалась беспорядочная стрельба по представителям полиции, бросались бомбы, и т. п».

С точки зрения эффективности — всё верно. Пусть революционеры сами нарываются на серьезные статьи, а заодно и возбуждают ненависть населения. Другой вопрос: способствует ли такая деятельность искоренению терроризма или его росту? Однако Судейкину было на столь тонкие материи глубоко наплевать. Его интересовали две вещи: сам процесс охоты и личная карьера.

Народоволец М. Р. Попов вспоминал слова Судейкина: «Я, господа, не идеалист и на все смотрю с точки зрения выгоды. Располагай русская революционная партия такими же средствами для вознаграждения, я так же верно служил бы ей».

А вот с карьерой у подполковника было как‑то не очень. Точнее, даже не так: ведь должность, которую он занимал в 32 года, в государстве с устоявшейся бюрократической системой — это очень даже неплохо. Но вот ему казалось мало.

«Нужно заметить, что отношения выскочки — сыщика к верхним правительственным сферам вообще не отличались особенным дружелюбием. Он и пугал их, и внушал им отвращение. Судейкин — плебей; он происхождения дворянского, но из семьи бедной, совершенно захудалой. Образование получил самое скудное, а воспитание и того хуже. Его невежество, не прикрытое никаким светским лоском, его казарменные манеры, самый, наконец, род службы, на которой он прославился, все шокировало верхние сферы и заставляло их с отвращением отталкивать от себя мысль, что этот человек может когда‑нибудь сделаться "особой". А, между тем, перспектива казалась неизбежной. В сравнении с массой наших государственных людей, Судейкин производил впечатление блестящего таланта».

(Л. А. Тихомиров).

В чем‑то Тихомиров — народоволец, а после консервативный журналист — прав. В Российской империи аристократическая кастовость была очень сильна. К началу XX столетия стало полегче, но в 80–е годы XIX века она цвела и пахла. Так, должность, начальника столичного охранного отделения была полковничья — а Судейкин полковника так и не получил. В стране, где Табель о рангах определяла[19] чуть ли не всё, это было очень обидно. В любом случае, у Судейкина мог развиться на эту тему комплекс — ведь он был о себе чрезвычайно высокого мнения, полагая себя не только сыскарем, но и государственным деятелем.

«Ему, которого не хотели выпустить из роли сыщика, постоянно мерещился портфель министра внутренних дел, роль всероссийского диктатора, державшего в своих ежовых рукавицах бездарного и слабого царя».

(Л. А. Тихомиров).

Александр III был совсем не бездарным, и тем более — не слабым человеком. Но Судейкин мог так считать. И вот на этой почве Судейкин стал строить очень интересные планы. Он рассчитывал с помощью Дегаева создать подконтрольную себе группу террористов. А дальше.

«Он думал поручить Дегаеву под рукой сформировать отряд террористов, совершенно законспирированный от тайной полиции; сам же хотел затем к чему‑нибудь придраться и выйти в отставку. В одном из моментов, когда он уже почти решался начать свою фантастическую игру, Судейкин думал мотивировать отставку прямо бестолковостью начальства, при которой он де не в состоянии добросовестно исполнять свой долг; в другой такой момент Судейкин хотел устроить фиктивное покушение на свою жизнь, причем должен был получить рану и выйти в отставку по болезни. Как бы то ни было, немедленно по удалении Судейкина Дегаев должен был начать решительные действия: убить гр. Толстого, великого князя Владимира и совершить еще несколько более мелких террористических актов. При таком возрождении террора — понятно, ужас должен был охватить царя; необходимость Судейкина, при удалении которого революционеры немедленно подняли голову — должна была стать очевидной, и к нему обязательно должны были обратиться, как к единственному спасителю. И тут уже Судейкин мог запросить, чего душе угодно, тем более что со смертью Толстого — сходит со сцены единственный способный человек, а место министра внутренних дел остается вакантным».

(Л. А. Тихомиров).

О том же свидетельствует и Н. П. Маклецова (Дегаева), сестра революционера — агента:

«Сергей начал рассказывать. Оказалось, что он еще раньше был знаком с Судейкиным в Петербурге… Но в Одессе, после своего ареста, Сергей немало был удивлен, увидев во время допроса своего старого жандармского знакомца. Потом оказалось, что Судейкин нарочно приехал из Петербурга для допроса Сергея. Он остался с Сергеем наедине и начал убеждать его не губить себя понапрасну, а лучше переменить тактику и к той же цели идти другими, более верными путями. Сергей говорил мне тогда, что Судейкин показался ему скорее революционером, чем жандармом, так как откровенно признавал полную негодность существующего строя и необходимость его коренной ломки; но при этом он добавлял, что "революционная партия борется негодными средствами и только понапрасну истощает свои силы". "Вы сами знаете, — прибавил Судейкин, — как слаба теперь партия: с каждым днем она теряет все более и более своих талантливых членов; вот и вы погибнете, а с вашим умом и способностями до чего вы могли бы дойти, если бы решились — действовать не против правительства, а с ним заодно!" Сергей рассказал, что Судейкин развил ему подробный план захвата власти соединенными силами революционной партии и его, Судейкина. "Правительство, с одной стороны, будет запугано удачными покушениями, которые я помогу вам устроить, а с другой — я сумею кого следует убедить в своей необходимости и представлю вас, как своего помощника, Государю, там уже вы сами будете действовать».

Если кого‑то не убедили эти цитаты, вот вполне официальный документ.

Из обвинительного акта: «По плану Судейкина, Дегаев должен был выстрелить Судейкину в левую руку во время прогулки его в Петровском парке и скрыться на лошади, приготовленной заранее самим же Судейкиным; а во время болезни последнего от этой раны должно было последовать, согласно замыслу Судейкина и Дегаева, убийство министра внутренних дел, графа Толстого».

' Но из этого ничего не вышло. Революционеры вычислили, что Дегаев — стукачок… Некоторые историки полагают, что им в этом кто‑то помог. Ведь Плеве мог иметь и собственных людишек — и прознать про наполеоновские планы Судейкина. В общем, Дегаеву революционеры сделали предложение, от которого невозможно отказаться, — либо он сам порешит Судейкина, либо порешат его. Пришлось Дегаеву идти на дело. В результате 16 декабря 1883 года Судейкин был убит Дегаевым и еще двумя народовольцами.

Н. П. Маклецова (Дегаева):

«Решив заманить Судейкина для того, чтобы убить его, Сергей сообщил ему, что в такой‑то день ожидает к себе на квартиру барыню из провинции с очень важными документами. Судейкин и раньше бывал у Сергея, поэтому не было ничего странного в том, что Сергей просил его присутствовать лично при свидании с приезжей из провинции. Между тем, Сергей спрятал у себя на квартире двух террористов, а сам должен был встретить Судейкина и подать знак к нападению выстрелом. Судейкин явился с племянником. "А где же ваша барыня, Сергей Петрович?" спросил он Сергея. Сергей что‑то отвечал ему и повел в заднюю комнату. Когда они сели у стола, Сергей выхватил револьвер и выстрелом ранил Судейкина. "Дегаев! Что вы делаете?!" — закричал тот и бросился в переднюю, где в то время уже убивали его племянника. Сергей вместе с другими участниками бил Судейкина во время борьбы в ватерклозете… Затем, так как дело было кончено, он надел пальто и медленно спустился по лестнице. В ушах у него все время стоял страшный крик Судейкина, но на лице, вероятно, не отражались ни ужас, ни растерянность, так как, когда ему пришлось проходить мимо швейцара, тот, по обыкновению, встал, поклонился ему и пропустил мимо, не заметив в нем ничего особенного».

Что касается Дегаева, народовольцы сдержали слово. Он был изгнан из партии, причем ему сообщили: если он попытается снова лезть в политику, может сразу заказывать гроб. Но Дегаев в политику больше не рвался. Он уехал в Северо — Американские Соединенные Штаты (так тогда называлась эта страна), где, начав с чернорабочего, в итоге выбился в профессоры математики. Конечно, тогдашние САСШ — это не нынешние США, да и профессор там означает всего лишь «преподаватель». Но все же… Кстати, за океаном Дегаев даже дома никогда не говорил по — русски и не вспоминал о России.

Как видим, Азеф не был первым. За двадцать лет до него у полицейских чинов уже был опыт разных странных игр…

Продолжение следует.

К 1884 году «Народная воля» была ликвидирована. Одной из причин ее гибели стало то, что стремясь пополнить ряды, революционеры вербовали кого попало. Особо усердствовала Вера Фигнер, которая абсолютно не разбиралась в людях.

«Затем наступил, конечно, поголовный арест деятелей, и вся эта дрянь, навербованная Фигнер, перетрусила, начала выдавать друг друга. Позорнее всех вел себя Коган, так что за чистосердечным раскаянием выпущен даже на поруки. Тогда он удрал за границу и, очутившись в безопасности, немедленно написал в Одессу прокурору крайне дерзкое письмо, полное выражения возвышенных революционных чувств. Говорят, оно очень позабавило прокурора: «Вишь, мерзавец, какой храбрый стал»

(Л. А. Тихомиров).

Кстати, судил народовольцев — как, впрочем, и народников на «процессе 193–х», — такой орган как Особое присутствие Правительствующего сената. Состояло оно из шести сенаторов (председателя — первоприсутствующего и пяти членов), а также трех сословных представителей (предводителя дворянства, городского головы и волостного старшины). И никаких присяжных. А теперь угадайте с трех раз, откуда большевики взяли идею «особых троек»?

Тем временем среди либеральной части народников стала популярна «теория малых дел». Предполагалось идти во врачи, учителя, создавать народные библиотеки, бороться с недобросовестным земским начальством. Словом, каждому делать, что он может, чтобы «облегчить участь народа». Ничего опасного для власти.

Но в том‑то и беда, что разнокалиберное начальство очень подозрительно относилась ко всем подобным инициативам и всячески им мешало. Между тем, хоть террористы и были ликвидированы, но субкультуру, на которой они выросли, ликвидировать не удалось. Да это и невозможно сделать полицейскими методами.

Приведу пример из иной эпохи и иной страны. В 70–80–х годах прошлого века в Западной Германии существовала леворадикальная террористическая организация RAF («Фракция Красной армии»). Так вот: ее деятелей немецкие спецслужбы вычищали четыре раза! Но на месте арестованных появлялись новые борцы. Последний террористический акт группа совершила аж в 1991 году.

Хотя ликвидировать эту субкультуру добросовестно пытались. Но Судейкина уже не было, а систему политического сыска так и не сумели создать. Так что народнические кружки продолжали функционировать — они просуществовали до нового подъема революционного движения в девяностых годах.

Жандармы же, в основном, вели «огонь по площадям». К примеру, все знали, что студенты склонны к бунтарству. Вот у самых активных и проводили время от времени профилактические обыски. (Отсюда, кстати, и миф о «вездесущей охранке».) Иногда что- то и находили, кого‑то отправляли в ссылку, еще чаще вышибали из университетов, а порой и из гимназий. Но, как известно, самые горластые — далеко не всегда самые опасные.

Именно с начала 80–х годов любой лоботряс, которого выгнали из университета или гимназии, намекал, что вышибли его «за политику».

Время от времени эта среда снова давала выплеск. Самым ярким примером является дело «Террористической фракции Народной воли». Оно известно прежде всего благодаря тому, что одним из организаторов «фракции» был старший брат будущего «вождя мирового пролетариата» Александр Ульянов.

Самое интересное, что студент третьего курса факультета естественных наук Петербургского университета Александр Ульянов к народникам не принадлежал. Он не являлся даже сторонником «теории малых дел». Скорее, он относился к появившейся еще в конце семидесятых категории молодых людей, которые полагали, что каждый должен честно делать свое дело на своем месте. Ульянов хотел быть ученым — естественником[20] — хотя, как тогда было принято, осуждал «деспотизм» и все такое прочее. Но это было обычной вещью, вроде того, как в семидесятые годы XX века рассказывать в курилке анекдоты про Брежнева. Правда, Ульянов добросовестно штудировал Карла Маркса — однако в восьмидесятые годы это был не путь к революции, а, скорее, путь от нее. Тем более, народники данного автора люто не любили.

Но все изменила в общем‑то дурацкая история, так называемая «добролюбовская демонстрация», очень похожая на недавние «марши несогласных». 17 ноября 1886 года около полутора тысяч студентов подошли к Волкову кладбищу. Поводом было 25–летие смерти критика и публициста Н. А. Добролюбова, еще одной культовой фигуры народников. Среди студентов был и Александр Ульянов. Полиция блокировала подходы, потому как все понимали, что говорить станут совсем не о литературе.

Демонстранты были настроены агрессивно, и полиция решила не обострять ситуацию. Группе студентов разрешили пройти к могиле и возложить венок. Но собравшимся такой исход событий показался скучным. Слегка помитинговав, они с песнями двинулись к Казанскому собору — то есть через половину города (Волковское кладбище тогда было глухой окраиной).

Далеко студенты не ушли. На Лиговке дорогу перегородили казаки, которые окружили толпу. В те времена у полиции не было транспорта, в который можно «упаковать» большое количество задержанных, так что «фильтрацию» начали на месте. А тут еще пошел дождь. В общем, было неприятно. В итоге около 40 человек выслали из столицы.

На следующий день в университете появилась выполненная на гектографе листовка:

«У нас на памяти немало других таких же фактов, где правительство ясно показывало свою враждебность самым общекультурным стремлениям общества… Грубой силе, на которую опирается правительство, мы противопоставим тоже силу, но силу организованную и объединенную сознанием своей духовной солидарности».

После этого случая что‑то в мозгу Александра Ульянова перемкнуло. В самом конце 1886 года по инициативе студентов Петра Шевырева и Ореста Говорухина начинает складываться ядро «Террористической фракции партии "Народная воля"» — и Ульянов к ней присоединяется. То есть для того чтобы перейти от аполитичности к крайним революционным взглядам, ему хватило двух месяцев. Так тоже бывает.

Неизвестно, чем эта террористическая затея кончилась бы без него. Попыток реанимировать «Народную волю» было много, но обычно всё завершалось, не начавшись. Но, видимо, выдающиеся организаторские способности являлись в семье Ульяновых фамильной чертой, так что Александр быстро выбился в лидеры. Интересно, что среди людей, причастных к организации, был будущий диктатор Польши Юзеф Пилсудский, а его старший брат Бронислав играл очень активную роль.

Именно Ульянов написал программу — в которой, кстати, очень хорошо заметно, что автор читал Маркса (программа приводится в Приложении). О терроре же сказано так:

«Признавая главное значение террора как средства вынуждения у правительства уступок[21] путем систематической его дезорганизации, мы нисколько не умаляем и других его полезных сторон. Он поднимает революционный дух народа; дает непрерывное доказательство возможности борьбы, подрывая обаяние правительственной силы; он действует сильно пропагандистским образом на массы. Поэтому мы считаем полезной не только террористическую борьбу с центральным правительством, но и местные террористические протесты против административного гнета.»

Кроме того, именно Ульянов изготовил нитроглицерин для бомб — благо естественник (то есть и химик тоже.

Зря Александр Ульянов связался с народниками. Конспирация у них была просто аховая. Вот как охранное отделение вышло на новую группу. Из обзора деятельности департамента полиции с 1 марта 1881 по 20 октября 1894 года:

«В конце января 1887 года в Департаменте Полиции была получена агентурным путем копия письма из Петербурга от неизвестного лица в Харьков студенту Университета Ивану Никитину. В этом письме автор сообщал свой взгляд на значение террора в революционной деятельности и выражался настолько решительно, что установление его личности стало особым делом. С этой целью от студента Никитина было потребовано объяснение об авторе письма, и Никитин назвал студента С. Петербургского университета Пахомия Андреюшкина. По получении этих сведений в конце февраля за Андреюшкиным, уже ранее замеченным в сношениях с политически неблагонадежными лицами, было установлено непрерывное наблюдение».

Ну, а дальнейшее уже было делом техники. Теракт собирались совершить 1 марта 1887 года на Невском проспекте, когда Александр III поедет в Петропавловскую крепость на панихиду по отцу. Там троих бомбистов — В. Осипанова, П. Андреюшкина и В. Генералова — уже ждали и тут же повязали. Разумеется, выйти на остальных оказалось нетрудно. В результате были повешены непосредственные исполнители, а также Александр Ульянов и Петр Шевырев. Остальные поехали на каторгу.

А субкультура осталась. Бороться с ней продолжали без ума. На бездарность полиции жаловался даже товарищ (заместитель) обер — прокурора Сената Н. А. Хвостов, которого уж точно нельзя назвать либералом: «Аресты делаются зря, забирает, кто хочет. Если бы кто захотел нарочно избрать такой способ действий, который может создать и для будущего запас горючего материала, то лучше трудно придумать».

Подморозка без разморозки

После разгрома «Народной воли» российские власти оказались в очень странной ситуации. С одной стороны, требовалось модернизировать страну. Это было нужно хотя бы затем, чтобы наладить выпуск современного оружия. С другой — не хотелось ничего менять, потому как попытки перемен привели к страшноватым результатам. В итоге Александр III решил «подморозить» страну — то есть остановить на время реформы, чтобы вытравить революционный дух. Беда оказалось в том, что «подморозить» державу можно только на время. А выхода из ситуации так и не нашли.

«Совиные крыла» Победоносцева.

«Победоносцев над Россией Простер совиные крыла».

(Александр Блок).

«Народ ищет наверху, у власти, защиты от неправды и насилий и стремится там найти нравственный авторитет в лице лучших людей, представителей правды, разума и нравственности. Благо народу, когда есть у него такие люди в числе его правителей, судей, духовных пастырей и учителей возрастающего поколения. Горе народу, когда в верхних, властных слоях общества, не находит он нравственного примера и руководства: тогда и народ поникает духом и развращается».

(К. П. Победоносцев).

Прежде чем рассказывать о «контрреформах» Александра III, нельзя пройти мимо человека, который считается чуть ли не «серым кардиналом» той эпохи.

Начнем с начала. Победоносцев Константин Петрович. По образованию — правовед, то есть юрист. Профессор Московского университета. Участвовал в подготовке реформ Александра II, но впоследствии перешел на консервативные позиции. В апреле 1880 года был назначен обер — прокурором Святейшего синода, 28 октября того же года — членом Комитета министров. Последнее являлось повышением статуса не только Победоносцева, но и органа, который он возглавлял.

Итак, Константин Петрович стал очень большим человеком. Особенно его роль усилилась при Александре III. Он оказал огромное влияние на императора, да и на его преемника, Николая II — тоже.

Так кто он был и в чем заключались его взгляды? Интеллигенция Победоносцева ненавидела — и не только либеральная. Вот что писал о нем Константин Леонтьев, совсем не революционер:

«Человек он очень полезный: но как? Он, как мороз, препятствует дальнейшему гниению, но расти при нем ничего не будет. Он не только не творец, но даже не реакционер, не восстановитель, не реставратор, он только консерватор в самом тесном смысле слова: мороз, я говорю, сторож, бездушная гробница, старая "невинная" девушка и больше ничего!!»

Победоносцев не оставался в долгу.

«Невежественный журнальный писака вдруг становится известным литератором и публицистом; посредственный стряпчий получает значение пресловутого оратора; шарлатан науки является ученым профессором; недоучившийся, неопытный юноша становится прокурором, судьею, правителем, составителем законодательных проектов; былинка, вчера только поднявшаяся из земли, становится на место крепкого дерева… Все это мнимые, дутые ценности, а они возникают у нас ежедневно во множестве на житейском рынке, и владельцы их носятся с ними точь — в-точь как биржевики со своими раздутыми акциями».

Но давайте посмотрим, кто был на самом деле Победоносцев. Он отнюдь не являлся эдаким представителем либеральной мифологии, «тупым консерватором» — то есть тем, кто полагает, что в стране всё отлично и разве только надо побольше сажать. На самом‑то деле Победоносцев видел кризис власти. К примеру, он очень резко протестовал простив того, что представители элиты внедрялись в разные коммерческие предприятия. Именно благодаря ему развалилось дело с уже упоминавшимися элеваторами.

Но, по большому счету, поделать‑то ничего Победоносцев не мог. Его всесилие несколько преувеличено. К примеру, весь период своей государственной деятельности Константин Петрович яростно протестовал против того, чтобы в воскресенье работали кабаки. Он, будучи сторонником народной нравственности, справедливо полагал, что в воскресенье очень много людей идет не в церковь, а в упомянутые заведения. И что? А ничего он сделать не смог! «Пьяный рубль» был нужен государству. Дело доходило до того, что созданные Победоносцевым «Общества трезвости» Министерство финансов загнало чуть ли не в подполье бюрократическими рогатками.

Так чего все‑таки хотел Победоносцев? Какие у него были идеи?

Его называли «консервативным народником». То есть он тоже полагал, что у России особая судьба. И тоже, как и народники, верил в крестьянство. Но если революционеры полагали, что крестьяне готовы чуть ли не завтра перейти к социализму, то Победоносцев считал, что они преданы царю — батюшке, живут эдакой патриархальной семьей и что самое главное — не допускать туда растленных идей. Вот Победоносцев и старался их не допустить. Так, он был сторонником церковно — приходских школ, в противовес светским школам.

«Для блага народного необходимо, чтобы повсюду, поблизости от него и именно около приходской церкви, была первоначальная школа грамотности, в неразрывной связи с учением Закона Божия и церковного пения, облагораживающего всякую простую душу. Православный русский человек мечтает о том времени, когда вся Россия по приходам покроется сетью таких школ, когда каждый приход будет считать такую школу своею и заботиться об ней посредством приходского попечительства и повсюду образуются при церквах хоры церковного пения».

(Письмо Александру III от 28 марта 1883 г.)

Заметим, кстати, это выражение — «простая душа». Все эти народолюбцы, как справа, так и слева, не могли никак научиться видеть представителей народа равными себе. Они упорно считали народ эдакими детьми.

Позиция Победоносцева была такая: светское образование — бессистемное, а в церковно — приходских школах дается не только образование, но и нравственное воспитание. Беда была в том, что Победоносцев не видел, как это на деле происходит. А происходило плохо. У Церкви просто — напросто не имелось достаточного количества подготовленных учителей.

Чтобы понять, о чем речь идет, стоит отвлечься и вспомнить недавние события. Когда в телеэфире и Интернет — сообществе стоял дикий шум про введение в школах основ православной культуры, за истошными воплями не заметили главного. Как признались сами деятели Церкви, они не в состоянии подготовить столько учителей. Тогда кто должен преподавать? Те, кто раньше преподавал марксизм — ленинизм? Лучший способ плодить сатанистов. В описываемые времена с учителями церковно — приходских школ дело обстояло ничуть не лучше.

Что еще? Победоносцев протестовал против высшего женского образования — ему казалось, что это разрушает традиционную семью. Но в те времена этот предрассудок разделяли многие, так что ничего особо «реакционного» в этих взглядах не было.

И, наконец, стоит упомянуть о его борьбе со Львом Толстым. Победоносцев потребовал запретить книги Толстого «Крейцерова соната» и «Воскресение» как безнравственные. Их запретили — что было, конечно, полной глупостью. Обер — прокурор Синода не понимал простой вещи: запрещенные книги известного автора по определению становятся бестселлерами.

По поводу Толстого стоит слегка отвлечься и рассказать интересную историю. Правда, она случилась позже — но все равно интересно, тем более, что когда она произошла, заправлял идеологией тот же Победоносцев. Это было первое дело жандармского офицера, впоследствии генерала, начальника охраны императора А. Спиридовича. Оно касалось тогдашних «самиздатчиков» — группа господ развлекалась нелегальным изданием запрещенных книг Льва Толстого. Они выпустили «Крейцерову сонату» и кое‑что еще из толстовской публицистики. Напомню, что философские взгляды позднего Толстого являются анархо — коммунизмом. Правда, в отличие от большинства анархистов, он был сторонником исключительно мирных методов, нот тогда уже отлично знали своеобразную психологию революционеров, которые из написанного воспринимают только то, что им близко. А что не близко — пропускают мимо. В общем, ребятам конкретно корячился срок. По тогдашним законам за нелегальное издание книг можно было получить года три, а то и пять.

Все было просто и понятно. Но Спиридович, по причине молодого энтузиазма, решил раскопать дело до конца. И всплыл очень интересный факт: «самиздатчики» ездили в Ясную Поляну к его сиятельству графу и именно от него получали рукописи. Лев Толстой прекрасно знал, что передает свои произведения для нелегального издания. То есть, по логике, следовало привлекать к ответственности и его. Но! Существовало негласное распоряжение — Толстого не трогать!

Чтобы понять ситуацию, давайте переведем ее «на советские деньги». Представим — семидесятые годы XX века. Александр Солженицын сидит не в Вермонте, а в Переделкино. Там он пишет «Архипелаг ГУЛАГ» и передает главы диссидентам для опубликования. Те печатают, КГБ их сажает по 70–й[22] статье — а Солженицын продолжает писать дальше.

Диковатая ситуация, правильно? Вот и в случае с Толстым Спиридович решил: надо или сажать всех, или не сажать никого. Как говорится: или туда или сюда. Но дотянуться до Толстого у него руки были коротки. Так что он спустил дело на тормозах, и «самиздатчиков» отпустили с Богом.

Но вернемся к Победоносцеву. Читая его статьи (а он был очень неплохим публицистом), обнаруживаешь поразительное сходство Константина Петровича с его полными антиподами — анархистами. И ведь что интересно — порой они критиковали одни и те же явления.

К примеру, западную демократию.

«В день окончательного выбора лишь немногие подают голоса свои сознательно: это отдельные влиятельные избиратели, коих стоило уговаривать поодиночке. Большинство, т. е. масса избирателей дает свой голос стадным обычаем, за одного из кандидатов, выставленных комитетом. На билетах пишется то имя, которое всего громче натвержено и звенело в ущах у всех в последнее время. Никто почти не знает человека, не дает себе отчета ни о характере его, ни о способностях, ни о направлении: выбирают потому, что много наслышаны об его имени.

Энтузиасты демократии уверяют себя, что народ может проявлять свою волю в делах государственных: это пустая теория, — на деле же мы видим, что народное собрание способно только принимать — по увлечению — мнение, выраженное одним человеком или некоторым числом людей; например, мнение известного предводителя партии, известного местного деятеля, или организованной ассоциации, или, наконец, — безразличное мнение того или другого влиятельного органа печати. Таким образом, процедура решения превращается в игру, совершающуюся на громадной арене множества голов и голосов; чем их более принимается в счет, тем более эта игра запутывается, тем более зависит от случайных и беспорядочных побуждений.

В экономической сфере преобладает система кредита. Кредит в наше время стал могущественным орудием для создания новых ценностей; но это средство сделалось доступно каждому, и при относительной легкости его употребления далеко не все создаваемые ценности получают действительное значение и служат для производительных целей: большею частью создаются ценности мнимые, дутые, для удовлетворения случайных и временных интересов, с расчетом на внезапное обогащение. Вследствие того успех каждого предприятия не в той мере, как бывало прежде, зависит от личной деятельности, от способности, энергии и знания предпринимателя: в общественной и экономической среде около дела образовалось великое множество невидимых течений, неуловимых случайностей, которых нельзя предвидеть и обойти».

Любой анархист подпишется под этими словами. Я проверял. Заслал данную цитату на анархистские форумы и предложил угадать автора. Мне перечислили и Александра Бакунина, и Петра Кропоткина, и Бенджамина Таккера, и всех иных анархистских мыслителей.

Но главное даже не это. Как Победоносцева, так и Бакунина очень интересно читать там, где они обличают пороки существующей системы. Верно ведь излагают. Но возникает вопрос: а что вы предлагаете взамен? И вот тут Победоносцев (как и анархисты) мало что может сказать. В общем‑то, Константин Петрович очень близок к Достоевскому, тем более, они являлись друзьями. Выход из тупика он видит в религии, точнее — в религиозно — нравственном воспитании народа. Может, это и правильно, но на практике реализация данной идеи оказалась безнадежным делом. Главной надеждой Победоносцева являлись церковно — приходские школы, и в этом он достиг больших успехов. К концу царствования Александра II в России числилось 273 церковно — приходских школы с 13 035 учащимися, в 1902 году имелось 43 696 таких школ с 1 782 883 учащимися. Прекрасно, но… Люди, учившиеся в этих школах, почему‑то не прониклись ни любовью к монархии, ни моралью и нравственностью. В 1905–1907 годах они с увлечением жгли поместья, продолжили это занятие в 1917 году, потом взяли винтовки и шашки, сели на коней — и мало никому не показалось. Так что деятельность Победоносцева закончилась полным провалом. Хотя он вызывает уважение: Константин Петрович сделал, что мог. Не удалось? Да наверное, никому бы не удалось.

Ставка на паразитов.

Итак, Александр III всеми силами пытался остановить накатывающийся революционный хаос. Но для этого необходима опора в обществе. После выстрелов Веры Засулич выяснилось, что на «прогрессивную общественность» рассчитывать бесполезно. Эти господа и товарищи сочувствовали революционерам. И тут вспомнили про дворян.

«Высочайший манифест 1881 года.

Объявляем всем верным Нашим подданным: Богу, в неисповедимых судьбах Его, благоугодно было завершить славное Царствование Возлюбленного Родителя Нашего мученическою кончиной, а на Нас возложить Священный долг Самодержавного Правления.

Повинуясь воле Провидения и Закону наследия Государственного, Мы приняли бремя сие в страшный час всенародной скорби и ужаса, пред Лицем Всевышнего Бога, веруя, что предопределив Нам дело Власти в столь тяжкое и многотрудное время, Он не оставит нас Своею Всесильною помощью. Веруем также, что горячие молитвы благочестивого народа, во всем свете известного любовию и преданностью своим Государям, привлекут благословение Божие на Нас и на предлежащий Нам труд Правления.

В Бозе почивший Родитель Наш, прияв от Бога Самодержавную власть на благо вверенного Ему народа, пребыл верен до смерти принятому Им обету и кровию запечатлел великое Свое служение. Не столько строгими велениями власти, сколько благостью ее и кротостью совершил Он величайшее дело Своего Царствования — освобождение крепостных крестьян, успев привлечь к содействию в том и дворян — владельцев, всегда послушных гласу добра и чести; утвердил в Царстве Суд, и подданных Своих, коих всех без различия соделал он навсегда свободными, призвал к распоряжению делами местного управления и общественного хозяйства. Да будет память Его благословенна вовеки!

Низкое и злодейское убийство Русского Государя, посреди верного народа, готового положить за Него жизнь свою, недостойными извергами из народа, — есть дело страшное, позорное, неслыханное в России, и омрачило всю землю нашу скорбию и ужасом.

Но посреди великой Нашей скорби Глас Божий повелевает Нам стать бодро на дело Правления в уповании на Божественный Промысл, с верою в силу и истину Самодержавной Власти, которую Мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких на нее поползновений.

Да ободрятся же пораженные смущением и ужасом сердца верных Наших подданных, всех любящих Отечество и преданных из рода в род Наследственной Царской Власти. Под сению Ее и в неразрывном с Нею союзе земля наша переживала не раз великие смуты и приходила в силу и в славу посреди тяжких испытаний и бедствий, с верою в Бога, устрояющего судьбы ее.

Посвящая Себя великому Нашему служению, Мы призываем всех верных подданных Наших служить Нам и Государству верой и правдой, к искоренению гнусной крамолы, позорящей землю Русскую, — к утверждению веры и нравственности, — к доброму воспитанию детей, — к истреблению неправды и хищения, — к водворению порядка и правды в действии учреждений, дарованных России Благодетелем ее, Возлюбленным Нашим Родителем.

Дан в С. — Петербурге, в 29–й день Апреля, в лето от Рождества Христова тысяча восемьсот восемьдесят первое, Царствования же Нашего в первое».

Александр III всегда не любил отцовские начинания. В особенности то, что более всего бросалось в глаза, — чудовищное засилье бюрократии и детское желание сделать все «как на Западе». К сожалению, он пошел по простейшему пути — от противного. Император попытался найти силу, альтернативную бюрократической гидре. Но тут он пошел по кругу — решил опереться на дворянство.

«Ваши предки создали Россию, но они нашими руками ее создали», — заявил царю граф Толстой. Это не писатель, это другой граф, министр внутренних дел.

Казалось бы — всё верно. Ведь кто такие дворяне? Подобное сословие существовало во всех обществах, независимо от разницы культур и веры. Европейские рыцари, турецкие мамелюки, японские самураи.

Эти люди имели большие привилегии. Взамен они должны были защищать Родину или хотя бы работать на благо страны на гражданской службе. Но, как всегда бывает, привилегированное сословие захотело меньше работать и больше получать. В России в допетровскую эпоху поместья давались отнюдь не в частную собственность, а в пользование — за службу. Если дворянин не являлся на «верстку», ежегодный смотр, где он должен был предстать «конным и оружным», да еще в сопровождении нескольких снаряженных бойцов, то поместье могли и отобрать. Петр Великий закрепил за дворянами поместья в собственность. Но при нем и служба стала — пожизненной. Не один раз в год являться на «верстку», а постоянно служить. Куда государь прикажет — туда и иди. А с несогласными Петр Алексеевич разбирался очень сурово.

Потом началась эпоха дворцовых переворотов. Суть ее: господа дворяне хотели получить как можно больше вольностей и как можно меньше обязанностей. Петр III в 1762 году подписал «Манифест о вольности дворянства», который позже подтвердила Екатерина II. А что она могла сделать, если ее права на престол были очень сомнительны — она и взошла‑то на него в результате дворянского заговора.

В итоге дворяне оказались в очень хорошем положении. Они могли ничего не делать, но все равно имели поместья, а при них крепостных крестьян, которые должны были работать на барина. Именно во времена матушки — Екатерины рухнул «общественный договор». То есть раньше крестьяне понимали: мы работаем, вы служите. Всё честно. Но если вы не служите, почему мы должны на вас работать? Напомню, что именно при Екатерине разразилось восстание Пугачева.

Освобождение крестьян добавило еще проблем. Большинство помещиков выжить в новые времена не сумели. Нет, имелись хозяйства в Новороссии[23], где складывалось нормальное крупнохозяйственное производство. Именно эти люди экспортировали хлеб в Европу, откуда сложилась байка, что «Россия кормила Запад». Но большинство русских помещиков стали стремительно разоряться. Тут еще добавился закон 1871 года о всеобщей воинской повинности. Стало совсем плохо — служить‑то все‑таки надо было.

Вот с таким дворянством имел дело Александр III — и получил именно то, что мог получить. Чего потребовали господа дворяне?

Освобождения от воинской повинности; экономической поддержки сословия (предоставления дешевого кредита); обеспечения привилегированного положения дворянства в сфере образования (устройство для дворянских детей особых при гимназиях пансионов и принятие в закрытые привилегированные учебные заведения исключительно одних дворянских детей); меры по затруднению доступа в дворянство выходцев из других социальных слоев.

Что тут можно сказать? Нормальная психология паразитов. Дайте, дайте, дайте! За что? Потому что мы такие.

И все требования были выполнены. От обязательной военной службы дворян освободили. Дворянские гимназии создали. 3 июня 1885 года был открыт Дворянский земельный банк, задачей которого стало поддерживать разорявшееся в условиях капитализма помещичье землевладение. Этот банк отличался очень льготными условиями кредитов и просто ангельским терпением по отношению к неплательщикам.

Самым глупым эпизодом был нашумевший «закон о кухаркиных детях». 1 июля 1887 года министр просвещения Российской империи граф И. Д. Делянов сделал доклад. В нем были такие слова:

«Проникаясь мыслью Вашего Величества, я счел нужным посоветоваться с означенными выше лицами, за исключением находящегося ныне в отсутствии действительного тайного советника графа Толстого, и мы, ввиду замечания Вашего Величества, предположили, что независимо от возвышения платы за учение, было бы, по крайней мере, нужно разъяснить началь- ствам гимназий и прогимназий, чтобы они принимали в эти учебные заведения только таких детей, которые находятся на попечении лиц, представляющих достаточное ручательство в правильном над ними домашнем надзоре и в предоставлении им необходимого для учебных занятий удобства. Таким образом, при неуклонном соблюдении этого правила гимназии и прогимназии освободятся от поступления в них детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей, детям коих, за исключением разве одаренных гениальными способностями, вовсе не следует стремиться к среднему и высшему образованию. С тем вместе, не находя полезным облегчать на казенные средства приготовление детей в гимназии и прогимназии, совещание высказало, что было бы необходимо закрыть приготовительные при них классы, прекратив ныне же прием в оные. На приведение сей последней меры в исполнение уже последовало, по всеподданнейшему докладу моему 11 апреля, предварительное высочайшее Вашего Императорского Величества соизволение.

Если Ваше Величество соизволит окончательно одобрить вышеизложенные предположения, то теперь предстоит только войти в Комитет министров с представлением:

1) об ограничении известным процентом приема в гимназии и прогимназии детей евреев, к которым может быть с пользою применена и предположенная особою комиссией под председательством статс — секретаря графа Палена мера о недопущении в гимназии и прогимназии детей евреев из низших сословий, и.

2) о предоставлении министру народного просвещения, в изменение ст. 129 устава университетов 23 августа 1884 г., права определять плату за слушание лекций, не стесняясь ныне установленной 50–рублевой нормой».

То есть получалось, что людям «из простых» был закрыт доступ к высшему образованию — и это в то время, когда страна остро нуждалась в образованных людях! Ну вот имели эти господа хоть какие‑то мозги? Куда пошли умные и способные ребята из «низов»? Правильно — в революционеры. Иван Каляев, Иосиф Сталин, Климент Ворошилов, Иван Бабушкин, Григорий Котов- ский, Нестор Махно… А куда им было ещё податься?

И ведь как отблагодарили дворяне власть, которая снова дала им привилегии за счет остальных? В феврале 1917 года императора не поддержал никто! Наоборот, господа дворяне, опережая друг друга, кинулись присягать Временному правительству. Я вот не люблю слова «быдло», но к русскому дворянству оно очень хорошо подходит.

Люди из темноты

В 90–х годах в общественной жизни появились люди, о которых раньше никто и понятия не имел. Они были совершенно неизвестными фигурами, о которых никто ничего не знал: кто они такие, как живут и чего хотят?

Речь идет о рабочих. Разумеется, они не сгрузились с летающей тарелки, они жили в той же России. Но дело в том, что рабочий класс в это время стремительно рос. В промышленности 40 % (!) всех российских предприятий, существовавших к началу XX века, были построены в 90–е годы. Только на Юге к двум металлургическим заводам, основанным в 70–е годы, прибавились за 80–90–е годы еще пятнадцать. И что самое главное — количество переросло в качество. Начались «трудовые конфликты». И вот тут‑то на рабочих обратили внимание все.

Неизвестные.

Тут надо пояснить: а почему нарождающийся рабочий класс остался без внимания как властей, так и революционеров? Дело в идеологии. Она, как это ни смешно, в «рабочем вопросе» у всех противников полностью совпадала. Народники плохо относились к капитализму и, соответственно — к большим заводам и фабрикам. Их идеалом были маленькие мастерские. В таких мастерских невозможно сделать паровоз? Так кого это волновало.

Народники холили и лелеяли идею общины, которая, дескать, готова к социализму. Соответственно, рабочих они воспринимали как заблудших овец. Пошли, мол, ребята подработать — так они и вернутся к себе в деревню.

Власть воспринимала рабочих так же. Разумеется, их не интересовали социалистические идеи. Надежда была на то, что в крестьянской среде живет неистребимая любовь к батюшке — царю.

Особый журнал Комитета министров от 28 и 31 января 1905 года констатировал, что причиной конфликтов «служил существовавший тогда взгляд на существо рабочего вопроса в России, будто условия фабричной жизни у нас и на Западе совершенно между собой различны. Число рабочих, занятых на наших фабрично- заводских предприятиях, весьма незначительно; благодаря счастливым условиям землепользования большая часть русских рабочих тесно связана с землей и на фабричные работы идет как на отхожие промыслы, ради подсобного заработка, сохраняя постоянную, живую связь с деревней; никакой систематической борьбы рабочих с предпринимателями в России нет; нет в ней и самого рабочего вопроса, а потому и не приходится создавать по западным образцам фабричного законодательства».

Это уже, что называется, туши свет. Люди не понимали (или не хотели понимать) вообще ничего. Взять хотя бы пассаж про «счастливые условия землепользования». Россия вообще‑то находится в зоне рискованного земледелия. Иногда есть урожай, а иногда его и нет.

Но чиновникам думать так было удобно. Только беда‑то в том, что бесконечно иллюзиями жить невозможно. К концу XIX века дело обстояло уже совсем не так, как хотелось бы видеть господам чиновникам.

Число рабочих росло очень быстро. В 1860 году их было 720 тысяч человек, в 1890 году — уже 1,5 миллиона, а в 1900 году — 2,81 миллиона.

В девяностых годах власти все‑таки попытались изучать рабочих. Правда, действовали они в этом деле исключительно нелепо. По стране послали нескольких генералов, которые шли в жандармские управления и отдавали соответствующие приказы — и жандармские офицеры перлись на заводы. Вряд ли они там получили нужную информацию.

Оппозиция, впрочем, была немногим лучше. Когда в конце девяностых годов стал популярен «рабочий вопрос», множество журналистов ринулось разрабатывать эту тему. Так их репортажи о походах на рабочие окраины напоминают статьи путешественников, которые пробирались по джунглям к какому‑нибудь племени людоедов. То есть для них рабочие также являлись эдаким «неизвестным фактором».

А что эти люди из себя представляли?

В последнее время господа, ностальгирующие о «России, которую мы потеряли», любят приводить цены на продукты в дореволюционной России. Дескать, икра стоила столько‑то, осетрина столько‑то. То есть получается, любой человек мог аж зажраться. А если бунтовал против власти, то, видимо, либо от дурости, либо потому, что его обманули и запутали некие революционеры. На деле, как водится, все было несколько иначе.

Рабочие делились на две категории: заводские и фабричные. Первые зарабатывали и в самом деле немало — хотя тоже по — разному. Большевик Иван Бабушкин писал в своих воспоминаниях, что он на Невском заводе получал до ста рублей в месяц. Это были очень неплохие деньги. Для сравнения: жалованье армейского поручика составляло 76 рублей, учителя гимназии — столько же. Но Бабушкин был «слесарем первой руки», то есть специалистом высочайшего класса. Да и то сказать — работали‑то по четырнадцать часов, ни о каких отпусках и больничных речи не было.

Но Бабушкин — представитель рабочей элиты. У остальных жизнь была совсем не такой хорошей. По сведениям автора вышедшей в 1898 году книги Туган — Барановского «Русская фабрика в прошлом и настоящем», дело обстояло следующим образом.

Средний заработок на Путиловском заводе составлял 21 рубль в месяц. Прожиточный минимум для холостого рабочего в Петербурге — 17 рублей. «Квартира» — то есть комната с удобствами во дворе, на Нарвской заставе стоила 13 рублей в месяц. Плюс дрова, без которых тогда ни еды не приготовишь, ни обогреешься зимой, обходились еще в четыре рубля. И керосин, чтобы свет был — об электричестве на рабочих окраинах понятия не имели. Много оставалось?

Но это «заводские» на Путиловском или на Невском заводе, на котором работал Бабушкин. А вот «фабричные» жили куда хуже. Они получали по 5–15 рублей, поэтому жили в так называемых «рабочих казармах».

Бабушкин, уже будучи вовлечен в рабочее движение, как‑то раз пошел поглядеть на жизнь «фабричных» в одну из «рабочих казарм». Кстати, заметим, отправился он туда потому, что это заведение было недавно создано и рекламировалось в прессе как некое великое достижение прогресса. Автор видел такие строения. В Твери, к примеру, так называемые «берговские казармы» стоят до сих пор, как памятник «технического модерна». Будете как‑нибудь там — поглядите.

«Нашим глазам представилась вся картина размещения и обстановки этой комнаты. По правой и левой стороне около стен стояло по две кровати, заполнявшие всю длину комнаты почти без промежутка, так, что длина комнаты как бы измерялась двумя кроватями; у окна между кроватями стол и невзрачный стульчик; этим и ограничивалась вся обстановка такой каморки. На каждой кровати спало по два человека, а значит, всего в комнате жило 8 человек холостяков, которые платили или, вернее, с которых вычитали за такое помещение от полутора до двух рублей в месяц с каждого. Значит, такая каморка оплачивалась 14–тью или 16–тью рублями в месяц; заработок же каждого обитателя колебался между 8–ью и 12–15–тью рублями в месяц. И все же фабрикант гордился тем, что он благодетельствует рабочих, беря их на работу с условием, чтобы они жили в этом доме, если только таковой не набит Щитком.

Кстати, об электричестве. К 1917 году в Петрограде было четыре абсолютно несовместимых электрических сети. Представьте, что, покупая электроприбор, вы должны думать — а будет ли он у вас работать?

Мы вышли из каморки и заглянули еще в несколько. Все каморки были похожи одна на другую и производили угнетающее впечатление. У нас пропала охота осматривать дальше — общую кухню, прачечную и помещения для семейных, где серая обстановка скрашивалась лишь одеялом, составленным из бесчисленного множества разного рода лоскуточков ярких цветов и которое покрывало кровать, завешенную пологом. Полог служил двум целям: с одной стороны, он должен был прикрыть нищету, с другой — он удовлетворял чувству элементарной стыдливости, ибо рядом стояла такая же семейная кровать с такой же семейной жизнью. Все это было слишком ужасно и подавляло меня, заводского рабочего, живущего более культурной жизнью, с более широкими потребностями».

Замечательно люди жили, не правда ли?

Что такое забастовка.

Но самое интересное в другом. Бунтовать против власти начинали как раз заводские рабочие. И заводилами среди них были те, кто очень неплохо зарабатывал. Надо сказать, что власть предпринимала определенные меры для защиты прав рабочих. В 1886 году был принят закон «о штрафах и расчётных книжках», который был призван положить конец беспределу фабрикантов, штрафовавших рабочих за всё на свете.1885 год — запрещение ночного труда женщин и детей.1886 год — закон об определении условий найма и порядка расторжения договоров рабочих с предпринимателями.

Для контроля за этими законами была учреждена новая бюрократическая структура — Фабричная инспекция при Министерстве финансов. Те, кто видел милую картинку «явление санитарного (пожарного) инспектора в магазин (ресторан)», поймут, что это была за кормушка.

В самом деле, фабричная инспекция практически всегда стояла на стороне предпринимателей. Дело тут не только во взяточничестве. Для чиновника предприниматель — «социально близкий». А кто такие эти работяги, которые вечно всем недовольны?

Так что даже немногочисленные законы об охране труда повсеместно нарушались, причем порой очень подлым образом. Например, заводской гудок, оповещавший о конце смены, давали на полчаса позже[24]И по всей Руси великой начались стачки и забастовки. Вот пример того, что происходило на Невском заводе в 1894 году, в описании Ивана Бабушкина. Заметим, никакие революционеры тут ни при чем. Их влияние на заводах тогда было очень небольшим. Дело самое простое: под Рождество рабочие ждали во дворе зарплату. По какой‑то причине она задерживалась уже второй день — а люди хотели нормально отметить праздник. Ну, и началось.

«Наша проходная подвергалась разрушению. Там били стекла и ломали рамы. С улицы на наши ворота летели камни и палки, брошенные с целью сбить фонари и орла[25]. Фонари скоро потухли, стекла побились, и, кажется, существенно пострадал также и двуглавый орел. После этого было прекращено бросание камней и палок в ворота, и тогда мы смогли выйти со двора завода на улицу. Проходная здорово пострадала и являлась трофеем взволнованной кучки смельчаков. Пробовали ее даже поджечь, но не удалось, и потому она стояла, как страшилище, в которое никто взойти не смел из страха, чтобы его не заподозрили, как сторожа, и не избили, поэтому же, очевидно, она и не была подожжена. Все внимание разбушевавшихся было обращено теперь на противоположную сторону завода, где на воротах никак не удавалось разбить фонари, а разбивать проходную не желали из страха повредить себе, так как в этой проходной хранились паспорта.

Рядом с воротами находилось длинное одноэтажное здание, в котором жил управляющий завода, человек, вызывавший у всех рабочих ненависть. Его‑то и хотели наказать рабочие; но как это сделать? Пробовали раскрыть дверь, но не сумели и решали поджечь парадный вход.

— Керосину сюда, скорей! — кричали суетившиеся у парадного люди, но керосину взять было негде. Доставали из разбитых фонарей лампы, тащили к крыльцу и поливали собранную кучку разных деревянных щепочек.

Нужно сказать, что все это время толпа положительно запруживала улицу, и не было возможности проехать даже извозчику, но паровик с тремя, четырьмя вагонами продолжал ходить все время[26]. Опасаясь нападения рабочих, отчего могли пострадать прислуга и публика, машинист пускал полным ходом поезд, сам садился ниже окон, не наблюдая за путем, пока не минует завода. Рабочие страшно возмущались этим и потому кидали в поезд все, что попадалось в руки. Я видел, как один специально разбивал стекла в вагонах. Он направлял длинную палку, которая барабанила по окнам летевшего поезда, и редкое стекло оставалось цело. Публика от страха падала на пол вагонов и тем избегала возможных ударов от палок и камней. Удивительно, как не произошло при этом катастрофы. Рабочие легко могли положить что‑либо на рельсы, и крушение было бы неминуемо. Очевидно, страх, что при этом пострадает много стоящих у завода рабочих, удерживал от такого поступка.

Одновременно с нападением на проходные толпа рабочих направилась и к заводской хозяйской общественной лавке. Эта лавка являлась бичом рабочих, в ней рабочий — заборщик чувствовал презрение к себе не только со стороны прохвоста, управляющего лавкой, но и всякого приказчика. Забирающий товар не мог быть требовательным за свои деньги, он получал то, что ему давали, а не то, что ему было необходимо. Особенно это чувствовалось при покупке мяса, когда давали одни кости, а будешь разговаривать, то выкинут из завода. Понятно, что во время такого протеста не могла уцелеть эта ненавистная для всех лавка, и, действительно, ее разгромили. Были побиты банки с вареньем, много других товаров было попорчено; сахар и чай выкидывали на улицу, посуду били и т. д.

Таким образом, как я уже говорил, попортили проходную и находящиеся в ней книги, побили фонари, пытались проникнуть в квартиру управляющего, который, запершись со своим семейством в квартире, чувствовал, что жизнь его висела на волоске, потом пытались поджечь эту квартиру и тоже не удалось, разбили лавку, попортили массу товара, начали бить стекла в главной конторе и у директора завода. Здание, в котором помещалась главная контора и квартира директора, находилось во дворе, фасадом к улице. В это здание швыряли куски каменного угля. Я тоже, было, схватил кусок угля, но не бросил. Однако больше всего гнева вызывала лавка. Туда все бежали, давя друг друга в узком и тупом переулке. Все это продолжалось не меньше получаса.

Первым спасителем для управляющего явилась пожарная часть местной полицейской части, которая, расположившись около ворот дома управляющего, парализовала действия толпы в этом пункте. Вскоре прискакали казаки и встали вдоль улицы против завода. Узнавши о погроме лавки, они направились туда, но теснота проезда не особенно многим позволила въехать в переулок и к самой лавке. Несомненно, что распоряжавшиеся в лавке люди старались по возможности скорее выбраться оттуда, но все же возвращаться пришлось мимо казаков. Часть смогла перелезть через забор и выпрыгнуть во двор завода, избегнув встречи с казаками. Возле лавки было арестовано много публики, не принимавшей участия в погроме лавки, а только глазевшей на любопытное зрелище.

Вскоре после пожарных приехал с. — петербургский брандмайор, генерал Паскин. Он направился к корпусу главной конторы, но дверь оказалась заперта. Перетрусившие конторские заправилы не скоро впустили генерала, который, не зная сути дела, волновался, нажимая кнопку электрического звонка, и в то же время успокаивал небольшую кучку рабочих, человек в пятнадцать, говоря, что он пойдет в контору и распорядится, чтобы сейчас же начали выдавать жалование. Ему отвечали: ведь мы не бунтуем, а только ожидаем жалование, которого, очевидно, нам не желают выдавать. Наконец, дверь открылась, и генерал почти бегом поскакал вверх по лестнице в контору знакомиться с сутью дела. Публика начала стекаться к конторе, и минут через десять набралось больше полсотни. В это время сбегает с лестницы генерал и выходит к нам на улицу. Лицо у него красное, и, видимо, он в большом волнении. Надо полагать, что он остался не особенно доволен объяснениями в конторе.

Во время рождественских праздников в селе Смоленском произошла масса арестов, так как здесь находится наш завод; многих арестовали по указаниям довольно сомнительного свойства. Так, некоторые были арестованы только благодаря тому, что раньше поругались с каким‑либо приказчиком или еще с кем‑либо из мастеров. Большинство же было арестовано по показанию полиции или, просто, если при обыске находили не раскупоренную одну восьмую или четверть фунта чаю, или сахару — больше, чем было записано в последний раз в заборной лавочной книжке. Так или иначе, а арестовано было много и много таких, которые положительно не вызывали раньше никакого подозрения, что они сочувствуют революционному движению или бунтарству. Все арестованные много и долго сидели до суда, и многие были осуждены далеко не так милостиво».

Как видим — какая тут революция?

Это был простой бунт, который вспыхивает, когда отношения напряжены до предела. Тогда любой, может, и затесавшийся в толпу революционер, может заорать: «Бей гадов!» — и дело пойдет. Но для этого необходимо соответствующее настроение толпы. Завести толпу с «нуля» не смог бы даже такой выдающийся оратор, как Лев Троцкий.

Но чем дальше — тем забастовки становились все более организованными. И возглавляли их именно квалифицированные рабочие, которые были грамотными и образованными людьми. В основном, требования были совсем не политическими, а чисто житейскими. К примеру, вернуть уволенных рабочих или уволить мастера, который любит пускать в ход кулаки. Еще одним требованием являлась отмена штрафов. В рабочих листовках — прессе той поры, — о штрафах за какие‑либо нарушения говорится с ненавистью. Хотя даже в Петербурге, который в этом деле был впереди всей России, штрафы не превышали 2 % от заработка. И о мастере что, рабочие не понимали, что будет другой, ничуть не лучше?

Но: в те времена на предприятиях были иные отношения, нежели теперь или при СССР. Сейчас рабочий, который хочет поступить на завод, идет в отдел кадров — или как он там по — новому называется. А тогда вопросы приема и увольнения рабочих решал мастер — по собственному разумению.

Все это дело понимали. Но ведь причиной стачек был не конкретный мастер, и не штрафы — а то, что у людей появилось чувство собственного достоинства. Они прекрасно знали себе цену. Заводские рабочие — это ведь отнюдь не мужички, пришедшие подкалымить. Это Мастера! Которые делали то, чего никто другой сделать не мог. И они не понимали, почему их держат за рабочую скотину.

Надо сказать, что тогдашние российские предприниматели были ребятами, которые не хотели видеть и не желали понимать ничего. То есть, может, среди них и были те, кто соображал, что с рабочими не стоит так обходиться. Но против стаи не попрешь. Сожрут — с. В качестве примера можно вспомнить предпринимателя из иной страны, САСШ, кстати, прошедшей бурный опыт «классовых войн»[27]. Генри Форд уже гораздо позже, в десятых годах XX века, ввел на своих предприятиях восьмичасовой рабочий день и очень высокую по тем временам заработную плату.

Так вот, на него накинулись все! Форда обвиняли в том, что он анархист, что такими действиями он угробит американскую экономику… К счастью, против автомобильного короля руки были коротки. Форд не брал кредитов, его производство являлось абсолютно самодостаточным. Но в России таких рисковых ребят, как Форд, не имелось.

Что касается властей, те действовали еще дурней. У них был принцип: тупо давить бунтарей. Никого не волновало, что рабочие требовали соблюдения существующих законов. Тем более, для чиновничьих мозгов проще рявкнуть «Разогнать!», чем разбираться, кто прав, кто виноват. Забастовка расценивалась не как конфликт определенных интересов, который можно как‑то решить, а как «подрыв устоев».

Но дело‑то в том, что при забастовке не особо понятно, кто там главный. То есть по суду доказать вину конкретного Иванова или Петрова проблематично. Поэтому наиболее активных смутьянов высылали из больших городов административным порядком. И кто виноват, что к рабочим пришли марксисты и имели у них успех?

Приключения марксизма в России

Собственно, ничего такого особо нового в марксизме и не было. Первым «Капитал» взялся переводить на русский язык ещё Бакунин. Правда, у него ничего толкового не вышло, не справился он с этой достаточно сложной книгой. Но уже в 1971 году в Санкт — Петербурге совершенно легально вышел первый том «Капитала», изданный респектабельным издательством Сытина. С тех пор марксизм комментировали и популяризировали — легальными способами. Впрочем, и нелегальными тоже.

До некоторого времени идеи Маркса были не особо популярны — хотя, с другой стороны, незнание Маркса в среде народников являлось свидетельством дремучего невежества. Но его не одобряли, полагая, что «это не наш путь». Однако чем дальше, тем чаще люди смотрели на марксизм со все более возрастающим интересом.

Почему? Всё просто. Маркс предлагал очень логичную картину развития истории. А иной системы тогда просто не было. Но что самое главное — из его теории следовала неизбежность победы социализма. Согласитесь — это серьезно: знать, что ваши идеи победят в любом случае.

Я не собираюсь обсуждать здесь учение Карла Маркса. «Все теории стоят одна другой», как сказал булгаковский Воланд. Но в ту эпоху идеи Маркса вдруг стали популярными.

Кружковщина.

«Русский марксизм» имеет две стороны. Это усилия интеллектуалов приноровить теории Маркса к российской реальности и попытки нести данные светлые идеи в рабочие массы.

Начнем со второго пункта. Просвещать рабочих начали совсем не марксисты. Первые рабочие кружки стали создавать еще в семидесятых годах народники. Получалось у них не слишком здорово. Чаще всего дело портило нетерпение революционеров — они стремились прямо сходу продвигать идеи: «разрушить до основанья, а затем». Что вообще ‑ то конкретным интересам рабочих не очень соответствовало. Тем более, популярность монархии тогда была еще очень высока, и призывы идти и свергать царя особого понимания не находили.

Кроме того, рабочие, обычно выходцы из деревни, прекрасно знали, что «священная корова» народников — деревенская община — на самом ‑ то деле не слишком хорошее явление. Стоит особо пояснить, каковы были взаимоотношения рабочих с «миром». Я уже упоминал, что как народники, так и власти представляли общину эдакой пасторалью, из которой рабочий ушел чисто случайно и только и мечтает о том, как бы в нее вернуться. Так вот: не так это было. Совсем не так. Дело в том, что статус рабочих до столыпинских реформ вообще не был прописан. Формально рабочие являлись крестьянами и соответственно несли все положенные повинности. А в общине существовала круговая порука — то есть кому конкретно и сколько платить, решал мирской сход. Мужички, не будь дураки, и полагали: он там в городе большую деньгу заколачивает, вот пусть и платит. Я еще не встречал в жизни человека, которому бы нравилось платить больше, чем другим.

Так что к «деревенскому раю» пролетарии относились по всякому. И призывы прямо сейчас брать топоры и свергать царя тоже встречали без особого энтузиазма. Хотя, конечно, попадались горячие парни вроде Степана Халтурина — но они погоды не делали.

Была и другая проблема. К примеру, князь Кропоткин, будучи революционером — пропагандистом, сошелся с компанией рабочих-оружейников (то есть, заметим, неплохо зарабатывавших квалифицированных рабочих). Петр Алексеевич Кропоткин к тому моменту, когда он увлекся революционными идеями, являлся совсем не романтическим студентом. Он был офицером, географом — землепроходцем и отмотал не одну тысячу километров по неисследованной тайге. (В Восточной Сибири существует хребет Кропоткина, им открытый.) Такая работа, в числе прочего, предполагает и умение общаться с людьми. К тому же Кропоткин являлся по взглядам позитивистом — то есть полагал, что надо дать людям определенные знания, а до нужных идей они сами дойдут.

Так вот, князь Кропоткин стал просвещать рабочих. Дело пошло успешно. Ребята оказались умными, очень увлеклись политической экономией и вскоре неплохо в ней разбирались. Однако дальше пошли сложности. Кропоткин‑то полагал, что эти рабочие понесут свет просвещения дальше — фабричным. Однако когда он завел об этом разговор, то нарвался на полное недоумение. Его ученики не понимали — о чем можно разговаривать с этой тупой деревенщиной?

Как оказалось, элитарная психология была развита в рабочей среде не меньше, чем в интеллигентской. Мало того: иной раз народников ждал и больший облом. Члены рабочих кружков, поднабравшись знаний, поступали в мастера, а иногда экстерном сдавали экзамены в технические вузы и становились инженерами. После чего утрачивали какой‑либо интерес к революционным идеям.

Впоследствии среди преподавателей рабочих кружков появились и марксисты. Перечислять имена и названия кружков — дело достаточно нудное и не имеющее особого смысла. Ну, собирались люди, говорили о светлом социалистическом завтра. Иногда их отлавливали, сажали или высылали. Но в общем и целом, погоды они не делали. Занятия в кружках шли своим чередом, забастовки — своим. Тем более что «кружковцы» были людьми рассудительными и прежде, чем ввязываться в противостояние с властями, хорошо думали. Именно они выступали против экстремистских выходок — погромов, насилия над представителями администрации и всего такого прочего.

«Новый знакомый, назовем его Н, рабочий, поселившийся за Невскою заставой, связанный с интеллигенцией, которая имела, видимо, широкий круг своих работников и потому желала и за Невской вести кружковые систематические занятия, организовал кружок. Местом для занятий послужила моя комната, как наиболее удобная, где не было посторонних лиц. Кружок составился из 6 челов. и 7–го лектора, и начались занятия по политической экономии, по Марксу. Лектор излагал нам эту науку словесно, без всякой тетради, часто стараясь вызывать у нас или возражения, или желание завязать спор, и тогда подзадоривал, заставляя одного доказывать другому справедливость своей точки зрения на данный вопрос. Таким образом, наши лекции носили характер очень живой, интересный, с претензией к навыку стать ораторами; этот способ занятий служил лучшим средством уяснения данного вопроса слушателями.

Был составлен очень большой листок, который был потом оттиснут гектографическим способом, сшит в маленькие тетради и, таким образом, был готов для распространения. Но тут возник вопрос, как его распространить. Мне поручили руководить этим делом, между тем я даже не знал, как приступить. Рассовать брошюры по ящикам было неудобно, могут заметить. Притом для первого раза этих брошюрок было не особенно много. Не помню, в субботу или в понедельник вечером я разнес часть брошюрок по ретирадам[28], остальные рассовал, как мог: где сунул в разбитое стекло в мастерскую, где в дверь, где в котел, где на паровозную раму. Словом, старался, чтобы они попали по всем мастерским. На другой стороне завода точно так же все было выполнено, местами клали в ящики с инструментами, за вальцы, где часто сидят рабочие и т. д.

В это же лето произошло опять общее собрание петербургских рабочих. Оно состоялось на правом берегу Невы, за Торнтонской фабрикой, несколько левее в лесу. Там говорилось о том, что движение идет тихо и нужно усилить его тем или иным способом. Жаловались на кружковую деятельность и вообще хотели чего‑то нового, еще не испытанного, в более широких размерах. Много было споров и крику. Двое молодых рабочих особенно старались на все нападать, все осуждать, упрекать рабочих в халатности к новым веяниям вообще это собрание носило характер довольно бурный»

(Иван Бабушкин).

Стоит отметить, что в девяностые годы как власть, так и заводская администрация очень подозрительно относились к стремлению рабочих к просвещению. Он книжки читает? Значит, какой‑то не такой тип. Если сидит в пивной — это как‑то спокойнее. Власти и заводских начальников, конечно, можно понять, зная стремление революционеров проникнуть в рабочую среду. Но согласитесь, позиция ‑ то тупиковая.

И это понимали наиболее умные предприниматели. Им были нужны грамотные рабочие — хотя бы чтоб чертеж умели читать. При заводах начали появляться аналоги вечерних школ советского времени. Но марксисты тоже были не дураки — они сразу увидели в этих школах отличное средство легально нести свои идеи.

Так, В. П. Варгунин, сын основателя Невской писчебумажной фабрики, впервые в России применивший в этом деле паровые машины, основал за Невской заставой школу для детей рабочих, технические классы и воскресную школу для взрослых. Там преподавала Надежда Константиновна Крупская. Тогда она еще не являлась супругой Ленина, зато была уже вполне убежденной революционеркой.

Между тем марксизм продолжал свое извилистое путешествие по России.

«Легальные марксисты».

«К середине девяностых годов появилась такая разновидность сторонников Карла Маркса, как "легальные марксисты". И, на удивление всем, они вдруг приобрели огромную популярность.

Марксистами становились повально все, марксистам льстили, за марксистами ухаживали, издатели восторгались необычайно ходким сбытом марксистских книг».

(В. И. Ленин).

Обратите внимание на последние слова. Конечно, Ленина можно упрекнуть в пристрастности. Но ведь и он в 1903 году за свою брошюру «Развитие капитализма в России», легально изданную, получил роялти (процент с продаж) более полутора тысяч рублей. Очень хороший гонорар по тем временам. Между тем марксистские книги — это совсем не детективы или женские романы. Читать их непросто. Но вот читали.

Одним из самых известных представителей «легального марксизма» был Петр Бернгардович Струве. Ровесник Ленина, кстати. Его совершенно не интересовал «марксизм как руководство к действию».

«Не столько искание правды и справедливости, привели к марксизму, сколько его увлекла теоретическая стройность и схематическая логичность этого учения. Человеческая толпа и ее поклонение никогда не увлекали Струве, что не мешало ему быть в известной мере честолюбивым человеком. Но честолюбие его было особенным. Оно влекло его к отталкиванию от трафаретно мыслящей толпы, к оригинальности и парадоксальности. Идя против господствующих течений с нарочитой резкостью, он возвышал себя над толпой, находя в этом удовлетворение своему честолюбию».

(Князь В. А. Оболенский, друживший со Струве более сорока лет).

Будущий лидер меньшевиков Ю. О. Мартов пишет резче: «Его кислая усмешка и брезгливый тон производили впечатление той "умудренности", которая обычно сопровождает отказ интеллигента от революционной активности вообще».

Как видим, Струве интересовала «интеллектуальная игра». Для любителей литературы могу привести пример. Главный герой романа Максима Горького «Жизнь Клима Самгина» — совсем не революционер. Но марксистом (хотя по книге он не слишком и читал Маркса) ему быть нравится. Потому как «сойдешь за умного».

Струве выпустил книгу «Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России». Она вышла ничтожным даже для тех времен тиражом в 200 экземпляров — но автор мгновенно прославился. Он читал лекции (легально), на которые ломились восторженные поклонники.

В Санкт — Петербурге существовал «марксистский салон» Александры Михайловны Калмыковой, где, как и положено в салонах, благовоспитанные дамы и господа обменивались мнениями. Это были совсем не народнические кружки, где в пылу спора могли и между глаз врезать. И не рабочие сходки, где такое случалось еще чаще. Тут было все очень чинно и прилично, очень мирно и интеллигентно.

Что любопытно, народники марксистов терпеть не могли. Когда эти идеи стали популярны, в ход пошли аргументы, которые ничем не отличаются от сегодняшних журналистских приемов. Полемика шла на уровне: «а вот, вы, козлы» Марксистов обвиняли аж в стремлении уничтожить русский народ (привет господам национал — патриотам!). Но увлечение марксизмом ширилось. Почему?

«Интеллектуальная игра» — оно понятно. Но скажем честно — это удел немногих. Однако было и иное. Как уже упоминалось, народники относились к капитализму плохо. Речь не идет о революционерах, которых тогда было очень мало, а об идеях, которые распространялись гораздо шире. Для человека, вращающегося в интеллигентской среде, «работать на капиталиста» являлось позором. Тогда люди были менее циничные, чем сейчас. Это нынче можно сказать: «Я на него, козла, работаю, он мне платит, так и хрен с ним». А в то время людям хотелось выглядеть хорошими прежде всего перед собой, и марксизм очень этому способствовал. Дело в том, что в результате развития капитализма появилось множество рабочих мест для образованных людей — в руководстве акционерных компаний, в банках и так далее (сами знаете, в наше время то же самое). Так вот, в соответствии с новейшей теорией получалось: мы не просто деньги рубим, мы способствуем неизбежному развитию капитализма, который в свою очередь приведет к социализму. Всё хорошо и все довольны.

Популярности легального марксизма, хотя это и может показаться странным, способствовала явная русофобия Карла Маркса. При всей оригинальности своих идей Маркс следовал общей европейской традиции, полагавшей только Запад светочем цивилизации, а всех остальных — так, ошибкой истории. (Некоторые циники утверждают, что русофобии Маркса способствовала его многолетняя полемика с анархистом Бакуниным, которая, как это часто бывает, быстро превратилась из теоретической дискуссии в кухонную свару, где не брезговали никакими аргументами[29].) А преклонение нашей элиты и интеллигенции перед Западом имеет хроническую форму. Неудивительно, что впоследствии многие легальные марксисты, в том числе и Струве, плавно перешли на либеральные позиции — то есть стали западниками в химически чистом виде.

Однако имелась у марксизма и другая сторона. Карл Маркс отнюдь не являлся эдаким холодным ученым, отстраненно изучавшим течение жизни. Он был морализатором. К примеру, определение «католическая свинья», которой ученый характеризует испанскую королеву Изабеллу Кастильскую, является, скажем так, не совсем научным термином[30]. И подобных перлов у Маркса множество. Капитализм был ему ненавистен не только потому, что этот строй, по его мнению, обречен, но и потому, что несправедлив! И вот этот пафос для многих и явился первоначальным толчком.

Будучи циником, автор вообще полагает, что человек берет те или иные идеи, а уж тем более пытается претворить их в жизнь, исходя из своего характера и темперамента. Поэтому с идеями и их носителями нередко случаются очень интересные метаморфозы. Тот же Александр Ульянов, отлично знавший марксизм, положил жизнь за то, чтобы совершить действие, совершенно бессмысленное с точки зрения этой теории. Да и большевики впоследствии, раскочегаривая революцию в аграрной стране, шли против основных положений учения, именем которого клялись. Но им не терпелось.

И вот на этом марксистском небосклоне появился некто Великий и Ужасный. Владимир Ильич Ульянов (Ленин).

Тот самый Володя Ульянов.

Когда был Ленин маленький, С курчавой головой, Он притворялся валенком А был такой крутой! (народное).

О Ленине писать трудно. Про него столько написано глупостей — как апологетических, так и наоборот — что через них очень сложно продраться. Так что будем начинать с самого начала.

Борцы с масонами любят упоминать «еврейское происхождение» В. И. Ульянова. Да, он на четверть еврей. Но только вот в чем беда: его дедушка по матери, Н. К. Бланк, был крещеным с рождения. В христианскую веру перешел еще его отец, который, кстати, соплеменников жутко не любил. В Российской империи понятия «национальность» не существовало, имелась лишь графа о вероисповедании. Так что всерьез обсуждать происхождение Ленина могут лишь нацисты.

Еще один миф, выросший вообще‑то из анекдота советского времени и развитый нашей, извиняюсь за выражение, интеллигенцией. Дескать, Ульянов стал революционером, обидевшись за казнь старшего брата. Безусловно, это оказало на него определенное действие, иначе и быть не могло. Но мстят, знаете ли, не так. Если б он хотел отомстить, то тоже пошел бы в террористы.

Во время учебы в гимназии не наблюдалось у Владимира Ульянова и особого интереса к революционным идеям, а уж тем более к марксизму. Так что фраза нашего присяжного гимнописца «он с детских лет мечтал о том[31]» не имеет под собой ничего, кроме поэтической фантазии. Нет, Володя разделял господствовавшие в гимназиях неопределенно — оппозиционные настроения, но тогда их чуть ли не все в этой среде разделяли.

Повторюсь, казнь брата несомненно произвела на юного Ульянова определенное впечатление. Но знаменитая картина художника Белоусова «Мы пойдем другим путем» — это тоже творческая фантазия. «Руководством к действию» для него это печальное событие не стало.

Впервые он вляпался в неприятности в 1887 году, уже будучи студентом Казанского университета, когда там начались очередные студенческие беспорядки. К их организации Ульянов особо отношения не имел, да и не мог. Первокурсник — он и тогда был первокурсник. Салага.

Отступление. Студенты.

«Студенческие истории» постоянно сопровождали историю России весь предреволюционный период. Так что об этой среде стоит рассказать поподробнее. Тем более, что тогдашние студенты сильно отличались как от современных, так и от студентов «периода застоя».

Начнем с того, что обучение повсеместно было платным. Зато выпускники гимназий в университеты могли поступать без экзаменов (а вот в Политехнический или в Институт путей сообщения — не могли. Кстати, в обоих вузах требовали очень серьезного знания физики и математики — гимназической программы не хватало. Реалистам там было проще[32]). Девушек в вузы не принимали. Смольный институт, о котором так любят ностальгически упоминать, никакого отношения к профессиональному образованию не имеет — он готовил состоятельных домохозяек. Зато существовали женские курсы — их слушательницы составляли со студентами одну среду. А вот учащиеся военных училищ были отгороженной от всех кастой.

Прием без экзаменов определял некоторую беззаботность при выборе специальности. Те, кто учился в 70–80 годах XX века, это понимают — тогда во многих вузах приемные экзамены являлись, по сути, фикцией. Вот и в дореволюционное время нередко, проучившись пару семестров, ребята понимали, что попали куда‑то не туда — что вообще‑то весьма способствует развитию бунтарских настроений. Если нет интереса к учебе, значит, куда более привлекает разнообразная общественная жизнь. Опять же напомним — и в советские времена кто‑то учился, кто‑то днями напролет болтался в курилке.

Конечно, активную бунтарскую позицию занимали не все. Были прагматики — трудяги. Имелся и небольшой, но очень заметный слой «белоподкладочников», тогдашней «золотой молодежи», которые от вузовской общественной жизни дистанцировались. Причем далеко не всегда это были дети богатых родителей, но те, кто стремился принадлежать к этой группе (а сейчас — не так, что ли?) Но всё‑таки их было мало.

Впрочем, сторонников активной жизненной позиции насчитывалось тоже не очень много, однако имевшихся «активистов» хватало, чтобы доставлять администрации и властям регулярную головную боль. Хотя каждый студент при поступлении давал подписку, что обязуется не участвовать в «предосудительных обществах» и прочих конфликтах — но на это все плевали.

Стоит сказать и о материальном положении студентов. Оно бывало разным, но как правило, особенно в столицах — не очень хорошим. Подработать было непросто. Студентов в Петербурге и Москве много, к тому же распространенную в наше время «работу по свободному графику» тогда не очень понимали.

Конечно, Родион Раскольников — это крайность. Но представьте приезжего молодого парня в «блестящем Петербурге» с его многочисленными соблазнами. У всех ли найдутся силы экономить? Вот именно. Гарин — Михайловский в повести «Студенты» описывает эпизод, когда трое разгильдяев элементарно не могут выйти на улицу, потому что продали старьевщику всё, включая штаны. Некоторые, впрочем, выкручивались. Профессор Н. А. Башилин писал, что в свою студенческую юность он и его приятели подхалтуривали, клепая книжки про «великого сыщика Ната Пинкертона», «похождения Рокамболя» (бесконечный цикл о приключениях великосветского мошенника) и тому подобное. В Петербурге и Москве существовало множество контор (издательствами эти заведения назвать трудно), которые тискали подобную продукцию.

Обычно студенты объединялись в землячества, которые часто являлись, так сказать, межвузовыми. Это были неофициальные структуры, но на них администрация закрывала глаза. (К примеру, в Петербурге в начале XX века большим влиянием пользовалось очень сплоченное украинское землячество.) Это способствовало общению студентов разных вузов и как следствие — распространению «самиздата». Кстати, ребята тогда были не ленивые. Один из тогдашних студентов вспоминал, что переписал от руки «Манифест коммунистической партии» Маркса и Энгельса — не такое уж маленькое произведение, заметим. Хотя никаким революционером он не был, а просто хотелось иметь собственный экземпляр, несмотря на то, что за хранение таких произведений можно было вылететь из вуза. Но вот хотелось.

Одной из форм студенческой деятельности были сходки — вузовские, факультетские, земляческие. Далеко не всегда они носили «крамольный» характер, но революционерам на таких собраниях выступать было очень удобно. Вузовское начальство и давившая на него охранка пытались эти сборища ограничивать, например, требовали присутствия представителей администрации — что давало новый повод к недовольству.

Еще одним популярным развлечением было устраивать обструкцию профессорам, вызвавшим по какой‑то причине недовольство. Кто знает, как такие вещи делаются, тот понимает, что достаточно иметь в аудитории человек двадцать активистов, которые начнут свистеть — и занятия будут сорваны.

Вообще‑то студенты были веселыми ребятами. Студенческий праздник, Татьянин день, являлся, конечно, не нынешним Днем ВДВ, но тоже шумным мероприятием со всеми последствиями, отсюда выходящими.

Стоит помянуть и об еще одной черте тогдашних студентов, которая сейчас уже полностью исчезла. Речь идет о так называемом товариществе. Конечно, нет ничего плохого в том, что ребята, к примеру, собирают деньги в помощь своему заболевшему товарищу — а ведь собирали, отдавая последнее! Но в случае «студенческих историй» действовали уже иные принципы: «Наших бьют!», «Все побежали — и я побежал». А кому хочется показаться «плохим товарищем», если тебя после этого будут «держать за чмо»? Особенно если курсистка, которая тебе нравится, рвется в бой? При создании массовых беспорядков такой средой манипулировать очень просто.

Так что понятия «студент» и «революционер» являлись чуть ли не синонимами. В романе Соболева «Капитальный ремонт» главный герой, гардемарин, совершенно верноподданный, спокойно относится к тому, что его знакомый — марскист — революционер. Дескать, это просто традиция такая, корпоративный стиль поведения.

«Пажи и правоведы должны быть фатоватыми, павлоны и николаевское кавалерийское — круглыми идиотами, гардемарины.

Морского корпуса — сдержанными и остроумными, а студенты — волосатыми и обязательно революционерами. Таков был стиль каждого учебного заведения, и студент, занимающийся революцией, казался Юрию гораздо естественнее, чем студент — белоподкладочник, раскатывающий на лихачах, как правовед, французя- щий, как лицеист, и называющий царя не царем, а его величеством, как пажи».

Так оно во многом и было, да не всегда. Чем дальше — тем большее количество ребят начинало слишком далеко заносить.

Но вернемся к Владимиру Ульянову. После студенческой истории он оказался высланным из Казани и засел без дела в поместье Кокушкино, где и начал перечитывать идола народников Чернышевского. Как впоследствии говорим сам Ленин, именно с этого‑то всё и началось.

«Политический вождь должен быть решительным и, раз поставив себе определенную цель, идти беспощадно до конца». Это не Ленин, это Чернышевский. Сам Ленин в 1904 году на вопрос одного из молодых большевиков, когда он начал интересоваться марксизмом, ответил: «Могу вам точно ответить: в начале 1889 года, в январе». В 1891 году Владимир Ульянов добился разрешения на сдачу экстерном экзаменов за университетский курс.

«15 ноября 1891 года юридическая Испытательная комиссия С. — Петербургского университета присудила В. И. Ульянову диплом первой степени, соответствующий прежней степени кандидата прав».

(В. Логинов, историк).

Есть еще один миф — дескать, Ульянов никогда нигде не работал, а только занимался революцией. Но 4 января 1892 года присяжный поверенный Андрей Николаевич Хардин подал в Самарский окружной сущ рапорт о том, что «дворянин Владимир Ильич Ульянов заявил желание поступить ко мне в помощники присяжного поверенного». То есть по сегодняшнему — будущий вождь революции стал помощником адвоката. Конечно, это не вкалывать на заводе или в шахте — но нынешних адвокатов никто бездельниками не считает. Дел Ульянову хватало. Тем более, к этому времени наиболее ушлые крестьяне тоже пристрастились к сутяжничеству.

«Нынешние критики Ленина пишут о том, что за краткое время своей адвокатской практики он провел лишь считанное количество мелких уголовных дел, из которых ни одного так и не выиграл. Между тем анализ юристом Вениамином Шалагиновым сохранившихся в архиве судебных дел, по которым выступал В. Ульянов, говорит о ложности подобного вывода.

Его первой защитой, 5 марта 1892 года, стало дело крестьянина Василия Муленкова, обвинявшегося по ст. 180 Уложения о наказаниях в "богохульстве". По этой статье любые "слова, имеющие вид богохуления или же поношения святых господних или же порицания веры и церкви православной", даже если они учинены были "без умысла оскорбить святыню, а единственно по неразумению, невежеству или пьянству", неизбежно и без всякого изъятия карались тюрьмой. И все ‑ таки В. Ульянову удалось смягчить приговор, сократив срок наказания.

11 марта Ульянов выступил защитником по делу крестьян села Березовый Гай Михаила Опарина и Тимофея Сахарова, забравшихся в сундук к местному богатею Мурзину. Поймали их с поличным. Вина была несомненна. Но и в этом случае адвокату удалось смягчить приговор.

16 апреля слушалось дело крестьян Ильи Уждина, Кузьмы Зайцева и Игната Красильникова, батрачивших в сельце Томашева- колке. Они пытались украсть хлеб из амбара кулака Копьякова и были взяты на месте преступления.

5 июня — дело крестьянина М. С. Бамбурова. 9 июня — крестьян П. Г. Чинова, Ф. И. Куклева и С. Е. Лаврова.

И так дело за делом. Добился оправдания по трем мелким кражам совершенно обнищавшего крестьянина. Добился освобождения из тюрьмы и оправдания 13–летнего батрака Степана Репина. И, проанализировав все сохранившиеся восемнадцать дел, по которым выступал Ульянов, В. Шалагинов делает вывод: он выигрывал почти каждое дело — либо у обвинения против обвинительного акта, либо против требования обвинения о размере наказания.

Одно из дел, которое вел Ульянов, получило довольно широкий резонанс. В мае 1892 года Владимир с Марком Елизаровым поехал в Сызрань. Оттуда они собирались в деревню Бестужевку к брату Марка Тимофеевича. Для этого надо было перебраться на левый берег Волги. Они наняли лодку и поплыли.

Но в Сызрани пароходную переправу держал известный купец Арефьев, ревниво оберегавший свою "монополию". Завидев лодку, он приказал догнать ее, "взять в багры" и прилюдно, с позором вернуть обратно. Проделывал он такое уже десятки раз, все к этому привыкли, полагая, что найти управу на самодура невозможно. И Арефьев был крайне удивлен, когда узнал, что какой‑то Ульянов, без всякой выгоды для себя, подал на него в Самаре в суд за самоуправство по статье, предусматривавшей тюремное заключение без замены штрафом. Впрочем, купец был уверен, что при его связях и деньгах все сойдет ему с рук, как и прежде.

И в самом деле, иск передали в камеру земского начальника за сотню верст от города, а когда в июне Владимир добрался туда — суд отложили. Отложили его и поздней осенью, так что и второй раз Ульянов вернулся ни с чем. Поэтому, когда дело назначили к слушанию в третий раз, даже мать стала уговаривать его не ехать: "Только мучить себя будешь. Кроме того, имей в виду, они там злы на тебя".

Но он поехал, ибо обещал лодочникам засадить самодура. Дело выиграл. И даже спустя два года Марку Елизарову приходилось слышать от сызранцев: "А ведь Арефьев‑то просидел тогда месяц в арестном доме. Как ни крутился, а не ушел. Позор для него, весь город знал, а на пристани‑то сколько разговору было"».

(В. Логинов).

PR — кампания эсдеков.

Существовало и существует бесчисленное количество попыток создать радикальные организации — ультралевые, анархистские, фашистские… 99,9 % их исчезают, не оставив никаких следов. А некоторые потрясают мир.

Итак, в 1893 году Владимир Ульянов появился в Петербурге, где начал работать по специальности — снова помощником присяжного поверенного. А помимо этого он встретился с местными марксистами, большинство из которых являлись студентами Технологического института. Это были не легальные марксисты, а революционеры, связанные с рабочими кружками. Ульянов активно включился в дело.

В 1895 году Ульянов смотался за границу, где встретился с мэтром социал — демократии Г. В. Плехановым. Мэтру молодой деятель понравился, что повысило «рейтинг» Ульянова. В общем, Владимир Ильич быстро выбился в лидеры. Заметим, тогда еще четкой организации среди марксистских кружков не существовало. Лидером становился тот, кто им становился.

Между тем ситуация с борьбой за рабочее дело сложилась в Петербурге своеобразная. Рабочие марксистские кружки уже сорганизовались (заметим, сами по себе), и горячая молодежь рвалась в бой. Отношения между рабочими и интеллигентами были сложными. Последние, как всегда, рвались руководить и направлять. Кстати, Ульянов на тот момент являл собой исключение — он предпочитал расспрашивать рабочих, потому как был реалистом и понимал: без знания конкретики ничего не добьешься. Ведь социалисты — демократы, как интеллигенты, так и распропагандированные рабочие, не собирались делать революцию прямо завтра. Они вербовали сторонников.

Между тем группировка переживала один из самых трудных моментов для любой создающейся радикальной организации — когда надоело болтать и людей надо занять конкретным делом. Иначе разбегутся. К тому же такая деятельность сплачивает[33].

Ульянов сумел более — менее договориться с рабочими о постоянном взаимодействии. По его же инициативе интеллигенты были распределены по районам, где должны были отслеживать ситуацию. Неизвестно, чем бы это все закончилось, но социал — демократам помогла сама жизнь. В городе назревала волна забастовок.

В начале ноября интеллигенты получили сведения, что на фабрике Торнтона вот — вот начнется забастовка. Была назначена встреча с рабочими активистами.

«Опросом ткачей Торнтона руководил Владимир Ильич, который скоро оказался в роли главного руководителя собрания. Опрос торнтоновских рабочих он действительно вел мастерски, ставя вопросы очень умело и получая необходимые ему сведения, которые он немедленно же записывал карандашом на лежавшем перед ним на столе листочке бумаги. Он, очевидно, собирал материал, который должен был послужить для соответствующего воззвания к рабочим фабрики Торнтона».

(В. Тахтарев, социал — демократ, впоследствии — убежденный противник Ленина).

Результат был следующим (каждый его может оценивать, как хочет).

«Листовка была готова, отпечатана на мимеографе[34] и разбросана по фабричным корпусам и жилым казармам. На рабочих листовка произвела огромное впечатление. И 5 ноября забастовали 500 ткачей. Прибывший фабричный инспектор начал переговоры и лишь ценой повышения заработка добился прекращения стачки 8 ноября».

(В. Логинов).

В этот же день появилась новая листовка. Ее написал Ульянов.

«Ткачи своим дружным отпором хозяйской прижимке доказали, что в нашей среде в трудную минуту еще находятся люди, умеющие постоять за наши общие рабочие интересы, что еще не удалось нашим добродетельным хозяевам превратить нас окончательно в жалких рабов… Мы вовсе не бунтуем, мы только требуем, чтобы нам дали то, чем пользуются уже все рабочие других фабрик по закону, что отняли у нас, надеясь лишь на наше неумение отстоять свои собственные права».

Листовка была подписана: «Союз борьбы».

И пошло — поехало. Забастовки начинались одна за другой, эсдеки их старательно отслеживали и выпускали свои листовки. Правда, жандармы не зевали и уже 9 декабря повязали руководящий состав — как интеллигентов, так и рабочих, и в том числе Ульянова и Крупскую. Так что на самом деле 15 декабря 1895 года знаменитый «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» был провозглашен без участия «вождя мирового пролетариата». Но механизм‑то запустил Ульянов! И процесс пошел…

«В феврале — апреле, получив необходимую информацию у рабочих — кружковцев, «Союз» издал листки о порядках и требованиях рабочих завода "Феникс", мануфактуры Воронина, Чугунного завода, Калинкинской фабрики, Сестрорецкого завода.

Листовка с требованиями судостроителей Нового порта вызвала немедленную реакцию со стороны товарища министра внутренних дел И. Л. Горемыкина, который во избежание стачки предложил не медля "войти в рассмотрение указываемых в воззвании обстоятельств". И морской министр Н. М. Чихачев тут же предписал командиру порта выполнить требования рабочих».

(В. Логинов).

По сути дела, эсдеки проводили очень грамотную PR — кампанию своей организации. Вот стачка — а вот вам листовка, написанная со знанием материала.

Но самое веселье пошло с 27 мая 1896 года, когда началась «промышленная война» — так называлась забастовка питерских текстильщиков. К ее началу «Союз борьбы» никакого отношения не имеет. Толчком послужила, как обычно, жадность предпринимателей. Рабочие потребовали выплатить им деньги за так называемые «коронационные дни» — торжества в честь коронации Николая II, когда заводы стояли. Предприниматели отказались. И тут началось…

Вскоре бастовало около 30 тысяч человек. Рабочие очень быстро сорганизовались — опять же, сами! — выпустили совместные требования. Про «коронационные деньги» там говорилось в последнюю очередь, поскольку появились другие претензии. К примеру такие: «Мы хотим, чтобы рабочий день… продолжался 10 часов вместо 13 часов», «чтобы заработок… выдавали правильно и вовремя».

«Союз борьбы», не будь дураки, пропиарились здесь по полной программе. Требования рабочих размножили именно эсдеки. Не говоря уже о том, что они ежедневно (а иногда и 2–3 раза в день) выпускали листовки, отслеживающие ситуацию.

Власти отреагировали просто замечательно. Полиция и казаки стали ходить по квартирам рабочих и… тащить их на фабрики силком! Глупее этого ничего придумать нельзя. Даже если и загонишь людей на фабрику — что, за каждым рабочим поставишь казака с шашкой? Вышел, естественно, один смех…

Как свидетельствовал рабочий фабрики Кожевникова:

«Околоточные, в сопровождении городовых и дворников, стали ходить по квартирам и таскали с постели. Раздетых женщин брали с постели от мужей… Таким образом, полицейские разбудили и выгнали из дома большую половину его жильцов.

Впрочем, большая часть попряталась, кто на чердак, кто в ватерклозет. Несмотря на то что на фабрику под руку водили, всего уцалось загнать туда человек 20, и те с 8 часов утра ушли все до единого».

Понятно, конечно, что городское начальство слегка обалдело — такого в России не было никогда. Да еще в такой торжественный момент. Но хоть какие‑то мозги иметь надо! И вот вопрос на засыпку: кто — власти или эсдеки — провоцировал рабочих на беспорядки?

Стачка имела некоторый успех. 2 июня 1897 года вышел первый в России закон, ограничивающий продолжительность рабочего дня до 11,5 часов, также были сильно ограничены сверхурочные работы. Пробил закон министр финансов С. Ю. Витте, который, как мы увидим дальше, был категорически против каких‑либо уступок рабочим. Это называется — вырвали.

А «Союз борьбы» изрядно прославился. Стачка дала еще один, казалось бы, парадоксальный эффект. Во время событий арестованные эсдеки, в том числе и Ульянов, сидели в «предварилке». По тогдашним законам им грозили хорошие сроки — лет по 10–15 ссылки. Однако дали им по 2–3 года. Не из гуманизма — просто к этому времени снова активно зашевелились народники, которые опять заговорили о терроре. Так что решили — пусть уж лучше рабочие социал — демократией занимаются. В то, что данная программа может быть реализована, никто из представителей властной элиты тогда не верил. Кто ж знал, что из эсдеков вырастут большевики.

Приключения продолжаются

В других регионах тоже зашевелились. В Иваново — Вознесенске «Рабочий союз» в декабре 1897 года сумел пролезть в число руководителей 15–тысячной забастовки ткачей. Забавно, что местом явок и прочей конспиративной деятельности служила чайная «Общества трезвости» (напомним, что этим «Обществам» покровительствовал Победоносцев).

Возникли подобные организации в Москве, Киеве и Тифлисе (Тбилиси), где с 1898 года стал принимать участие в их работе еще один всем известный товарищ — Иосиф Виссарионович Джугашвили. А третий, Лев Давыдович Бронштейн (Троцкий) являлся одним из первых членов созданного в 1997–м в Николаеве «Союза николаевских рабочих» («Южнорусский рабочий союз»). Хотя честно признавался впоследствии: «Политическое невежество мое было глубокое. В сущности, я ни одной революционной книги тогда не читал, и даже с Коммунистическим манифестом познакомился, читая и разъясняя его в кружке».

Но в этих местах до поры до времени было, в общем, тихо.

В таком бурном росте революционного движения главная заслуга принадлежит властям. Знакомого нам Ивана Бабушкина выслали из Петербурга в Екатеринослав (Днепропетровск). И что получилось? Ясно что: там он стал заниматься тем же самым — то есть создавать марксистские рабочие кружки — и даже на голом месте устроил собственную подпольную типографию.

Нельзя не упомянуть и знаменитый Бунд, организацию, которая ставила своей целью борьбу за права еврейского рабочего класса. Это была местечковая партия в самом прямом смысле слова. На ее учредительном съезде в 1897 году присутствовали представители Вильно, Минска, Белостока, Варшавы и Витебска, да и впоследствии организация развивалась, в основном, в «черте оседлости». Правда, Бунд более известен по обличениям ультраправых. Как же — и революционеры, и евреи в одном флаконе! Но принцип у Бунда был такой. Мы боремся за счастье еврейских рабочих. А остальные — так пусть сами борются.

Интересной в Бундовских организациях была форма собраний — так называемые биржи. Люди собирались прямо на улице и разговаривали, благо в еврейских местечках это было обычным делом. При приближении кого‑либо подозрительного замолкали или переводили разговор на иную тему.

В 1898 году в Минске была создана Российская социал‑демократическая рабочая партия (РСДРП). Однако выстрел получился холостым.

На учредительном собрании присутствовало всего десять делегатов, но они умудрились привести «на хвосте» трех филеров из «летучего отряда» Московского охранного отделения (самое смешное, что агенты охранки прибыли в Минск совсем по другому поводу). Так что всех свежевыбранных членов ЦК вскоре арестовали. Интересно, что ни один из них не проявил себя впоследствии ни в большевиках, ни в меньшевиках.

А приключения марксизма между тем продолжались. Начался раскол.

Теория «синицы в руке».

Причиной раскола явились как успехи стачек в Петербурге, так и тактика социал — демократов, которые фактически не ставили никаких политических лозунгов. По этой причине у части как интеллигентов, так и марксистски настроенных рабочих, возник вопрос: а на фига нам вообще эта революция? Вон как все неплохо вышло. Сыграло свою роль и явное потепление власти по отношению к эсдекам. Казалось — можно жить без особых проблем. В питерском «Союзе борьбы» после того, как пересажали самых буйных, взяли верх именно такие настроения. Они выражены в первом номере газеты «Рабочая мысль» (первые два номера были выпущены рабочими).

«Борьба за экономическое положение, борьба с капиталом на почве ежедневных насущных интересов и стачки, как средство этой борьбы — вот девиз рабочего движения».

Вот что вспоминал один из учредителей газеты Я. А. Андреев: «Мы представляли вихрастую группу самородков. Такой был и первый номер "Рабочей мысли". В нем вместе с революционным пылом гнездилась и чисто обывательская оценка возможностей, которые, по нашему мнению, могли использовать рабочие в борьбе за свое существование. Мы вихрасто жили, вихрасто думали и вихрасто, конечно, писали».

Правда, потом газета переместилась за границу. А тем временем подоспела и теория — немецкого социалиста Э. Берншейна. Суть ее в том, что времена изменились, и теперь можно обойтись без революций. «Движение — всё, конечная цель — ничто». Потихонечку — полегонечку, выбивая из буржуев мелкие уступки… глядишь, что‑нибудь и выйдет. Эти люди называли себя экономистами.

Кто‑нибудь скажет: «Так всё правильно! Вот Швеция, вот» (вписать по желанию). Да только все рабочие законодательства в западных странах приняты после победы большевиков и подъема коммунистического движения! Тогда‑то стало понятно, что надо делиться, иначе можно потерять всё.

А уж что касается тогдашних российских предпринимателей… Тут любые попытки чего‑то добиться переходили в крайние формы. К тому же «экономистам» подгадила… экономика. Успехи стачек второй половины девяностых во многом определялись тем, что на дворе был промышленный подъем. В такой ситуации капиталисту проще договориться с рабочими, нежели нести убытки от нарушенных обязательств и прочих последствий простоя предприятия. Но с начала нового века разразился кризис. В этом случае тому же «буржую» проще сказать: «Не хотите работать? Так и не работайте. Кто не хочет — идите за ворота». Но волна забастовок все равно начала подниматься — господа предприниматели пытались переложить тяжесть кризиса на рабочих: путем снижения расценок, незаконного увеличения рабочего дня. А с результатами становилось все хуже. Зарплата падала. И рабочие начали звереть.

А из «экономистов» получились только болтуны. Они не смогли возглавить рабочее движение. Окончательно выбили из‑под них стул игры полковника Зубатова, который попросту (хотя и с совершенно другой идеологической позиции) вырвал у «экономистов» главную идею. Так что мирной альтернативы революционному социализму не получилось.

Три кита охранки

Но прежде чем перейти к попыткам полковника Зубатова, имеет смысл рассказать, кто он такой, и что вообще представлял из себя российский политический сыск.

Работать хотим, но не умеем.

В конце XIX века охрану государственной безопасности Российской империи осуществлял Отдельный корпус жандармов. Он был создан в 1826 году.

В конце января 1826 года генерал — адъютант граф Бенкендорф подал императору Николаю I записку:

«События 14 декабря и ужасные заговоры, которые в течение более 10 лет подготовляли этот взрыв, достаточно доказывают как ничтожность имперской полиции, так и неизбежную необходимость организации таковой согласно искусно скомбинированному и деятельно выполненному плану.

Для того, чтобы полиция была хороша и охватывала все пространство империи, она должна иметь один известный центр и разветвления, проникающие во все пункты; нужно, чтобы ее боялись и уважали за моральные качества ее начальника. Он должен называться министром полиции и инспектором жандармов. Только этот титул даст ему расположение всех честных людей, которые хотели бы предупредить правительство о некоторых заговорах, или сообщить ему интересные новости. Мошенники, интриганы и глупцы, обратившиеся от их заблуждений или ищущие искупить свои ошибки доносами, будут знать, куда обратиться. Этот титул объединил бы всех жандармских офицеров, разбросанных по всем городам России и по всем дивизиям армии, дал бы средство поставить туда людей интеллигентных и использовать людей чистых.

Чины, ордена, благодарность поощряют офицера более, чем денежные суммы поощряют людей, секретно используемых, которые часто играют двойственную роль: шпионят для и против правительства…

Эта полиция должна употреблять все свои усилия, чтобы завоевать моральную силу, которая в каждом деле есть главная гарантия успеха»

Император отнесся к записке положительно.

«1826 года, в день рождения императора Николая I, появился приказ об учреждении корпуса жандармов, о назначении гене- рал — адъютанта графа Бенкендорфа шефом жандармов и командующим императорской главной квартирой. 3 же июля состоялся указ о преобразовании особой канцелярии Министерства внутренних дел в Третье отделение собственной его величества канцелярии. Во исполнение этого указа, начальники губерний по всем делам, подведомственным Третьему отделению, должны были доносить прямо его императорскому величеству».

(А. И. Спиридович, жандармский генерал).

Сам Бенкендорф писал о новой структуре так:

«Всю империю разделили в сем отношении на семь округов; каждый округ подчинен генералу и в каждую губернию назначено по одному штаб — офицеру; дальнейшее же развитие и образование нового установления было предоставлено времени и указаниям опыта.

Учреждение в то же время Третьего отделения собственной его величества канцелярии представляло под моим начальством средоточие этого нового управления и вместе высшей, секретной полиции, которая в лице тайных агентов должна была помогать и способствовать действиям жандармов».

Впоследствии корпус был подчинен Министерству внутренних дел. Его шефом считался министр МВД. В каждой губернии существовало жандармское управление. В 1860 году было создано Петербургское охранное отделение.

В концу XIX века жандармский корпус состоял из следующих подразделений.

Железнодорожные жандармы выполняли примерно такие же функции, как современная милиция на транспорте — несли охрану железных дорог, которые во все времена являлись стратегическими объектами. Именно поэтому на железнодорожных станциях дежурили жандармы, а не простые полицейские.

Жандармские корпуса, разбросанные по всей территории Российской империи, играли роль своеобразных сил быстрого реагирования для пресечения беспорядков. Совместно с казаками они играли роль ОМОНа. Обычно казаки рассеивали толпу, а двигавшиеся следом жандармы вязали наиболее активных. Кроме того, сотрудники жандармских корпусов производили аресты «политических» — и так далее.

Во всех более — менее крупных городах существовали жандармские отделения, которые подчинялись территориальным жандармским управлениям. Именно они и занимались непосредственно расследованием политических преступлений и контролем за «неблагонадежными». Разумеется, жандармские отделения имели своих тайных агентов.

И, наконец, знаменитые охранные отделения. Это, по сути, жандармские отделения на более высоком уровне развития. Они имели большую численность, там работали наиболее опытные сотрудники. При этом охранные отделения подчинялись не местному жандармскому начальству, а третьему отделу (именно отделу, а не отделению) Департамента полиции. Собственно, в третьем отделе и сходились все нити политического сыска.

К началу XX века на территории России имелось три охранных отделения — в Санкт — Петербурге. Москве и Варшаве — то есть в наиболее неспокойных городах. Кроме них, существовало еще одно, ведавшее заграничной агентурой. При этом отделения работали не только на «своей» территории, они имели право преследовать своих противников всюду, куда могли дотянуться.

Как видим, система была не такой уж и грозной. К тому же, изрядно путаной.

«Главным начальником жандармов являлся министр внутренних дел по званию шефа жандармов, во главе корпуса стоял его командир, строевою частью ведал штаб, всей же розыскной и наблюдательной — департамент полиции, куда поступала также и вся отчетность по производству дознаний и расследований.

Железнодорожные жандармы зависели почти исключительно от штаба, губернские же от департамента полиции. Двойственность подчинения корпуса отражалась на всей его службе.

Назначение же начальников управлений не высочайшими приказами, а командиром корпуса вносило в корпусную жизнь произвол, протекционизм и лишало его высший персонал независимости и самостоятельности, столь необходимых для органа такого важного государственного значения, какое имел корпус в царской России».

(Генерал Спиридович).

Сотрудники жандармских отделений департаменту полиции не подчинялись. А трех отделений охранки не хватало — в конце XIX века революционное и, что самое неприятное, рабочее движение стало развиваться стремительными темпами.

Еще хуже обстояло дело с кадрами.

Для того чтобы стать жандармским офицером, надо было соответствовать следующим требованиям: быть потомственным дворянином некатолического вероисповедания (это ограничение ввели из‑за вечной оппозиционности поляков); окончить военное или коммерческое училище по первому разряду; прослужить в армии не менее шести лет; не иметь долгов. Тех, кто соответствовал этим критериям, заносили в список кандидатов на службу в корпусе. Затем кандидатов вызывали в Петербург, и после четырехмесячного курса они сдавали экзамен. В случае успешной сдачи экзамена их направляли на службу в жандармские управления и охранные отделения.

Вот как описывает процесс своего поступления в корпус жандармов А. И. Спиридович:

«В первый день держали устный экзамен. Меня спросили, читал ли я фельетон "Нового Времени" о брошюре Льва Тихомирова "Конституционалисты в эпоху 1881 года" и что я могу сказать по этому поводу. Вещь была мне известна, и мой ответ удовлетворил комиссию. Предложив затем мне перечислить реформы Александра II и предложив еще несколько вопросов по истории и администрации и выслушав ответы, председатель комиссии объявил, что устный экзамен мною выдержан и что мне надлежит явиться на следующий день держать письменный. На письменном экзамене мне попалась тема: "Влияние реформы всесословной воинской повинности на развитие грамотности в народе".

Экзамены я выдержал. Меня внесли в кандидатский список, и я должен был ждать вызова для слушания лекций. Выдержав испытание, я вернулся в Вильну и стал ждать вызова, а в это время виленская жандармерия собирала обо мне наиподробнейшие сведения. Политическая благонадежность и денежное состояние подверглись наибольшей проверке. Первое объяснять не приходится, второе же преследовало цель, чтобы в корпус не проникали офицеры, запутавшиеся денежно, зависящие от кого‑либо в материальном отношении. Жандарм должен был быть независим. Вызов меня на курсы затянулся. Прошло почти два года. Летом 1899 года я совершенно неожиданно получил вызов на жандармские курсы».

Учили на курсах так себе. Свидетельствует генерал Спиридович:

«Лектора нам читали уголовное право, производство дознаний и расследований и железнодорожный устав. Мы отлично усвоили все права и обязанности железнодорожной жандармерии и познакомились с формальной стороной дознаний, но и только. О самом же главном для нас (об общественных и революционных движениях и о методах борьбы с революцией) нам тогда ничего на курсах не говорили.

На курсах же нам было выдано для ознакомления с порядком производства дознаний несколько томов дела о покушении на Александра III. Но только нам не давали никаких разъяснений по этому делу, которое одно могло бы составить ряд поучительных для жандармского офицера лекций по истории революционного движения и по розыску. В конце декабря 1899 года мы выдержали выпускной экзамен и были переведены высочайшим приказом в корпус жандармов. Нам дали в штабе лист со свободными вакансиями, причем адъютант по строевой части, подполковник Чернявский, с особенным пренебрежением швырнул нам отдельный листок с вакансиями охранных отделений, и мы разобрали вакансии согласно желанию в порядке успехов сдачи выпускного экзамена.

Одни пошли на железные дороги, часть в губернские, четверо же, и в том числе я, решили окунуться в самую гущу и взяли вакансии в охранные отделения. Чернявский смотрел на нас с нескрываемой враждебностью и буквально фыркал, а не говорил, когда мы обращались к нему за какими‑либо справками».

Желающих поступить в жандармы набиралось достаточно, однако с качеством было куда хуже. Реально туда шли исключительно офицеры — обычно не от хорошей жизни. Да, платили в Отдельном корпусе примерно вдвое больше, нежели в армии. Но отношение к жандармам было самое отрицательное — не только в «обществе», но и в офицерской среде. Так, армейскому, а уж тем более гвардейскому офицеру было «западло» подать жандарму руку. А как же! Офицеры полагали, что они честно сражаются, а жандармы играют в какие‑то грязные игры. Чистоплюи — с.

В советское время бывало, что человек всю жизнь работал в КГБ, а друзья и знакомые об этом и не догадывались. В Российской империи такие вещи не проходили. Так что в жандармы шли, когда деваться было уже некуда. И получалось то, что получалось. Вот что писал Л. Ратаев, работавший начальником Московского охранного отделения:

«Во главе этих управлений стояли заслуженные полковники и генералы, воспитанные в старинных традициях корпуса жандармов, люди в большинстве своем почтенные, но совершенно незнакомые с современными требованиями политического сыска.

Секретной агентуры и вольнонаемного сыска не существовало нигде, наблюдение же в крайнем случае осуществлялось переодетыми жандармскими унтер — офицерами, которые, одеваясь в штатское платье, иногда забывали снять шпоры (факт)».

Как правило, жандармские офицеры были очень слабо осведомлены о тех, с кем борются. Они плохо разбирались в революционных течениях, в идеологии и тактике различных групп, и уж тем более совершенно не понимали психологии своих противников. Для человека, воспитанного в кадетском корпусе и военном училище, революционер был — что марсианин.

С секретными агентами обстояло еще хуже. Вот свидетельство генерала А. Спиридовича (впоследствии — начальника охранной службы Николая II) о положении в Тифлисе (Тбилиси).

«Агентурные силы управления составляют два постоянных сотрудника, освещающих круги железнодорожных рабочих, и полуинтеллигент, вращающийся в городской среде. Кроме того, есть еще рабочий и женщина — интеллигентка, работающие по мере надобности отдельно. В качественном отношении агентура не может быть названа хорошей. И действительно, помимо недостатков в доставляемых сведениях, на основании которых дан подобный отзыв, пришлось узнать следующие характерные факты, едва ли известные заведующему: один сотрудник, работая на управление, дает в то же время сведения железнодорожным жандармам. Другой ведет себя крайне неосторожно, одевается слишком хорошо для рабочего и считает возможным раскланиваться на гулянии в саду с жандармским офицером».

Заметим, речь идет о городе, в котором революционеров было полно, и они являлись очень горячими парнями. Там как раз начинал свою карьеру Иосиф Джугашвили.

Большие перемены.

Всё изменилось с появлением на должности начальника Московского охранного отделения полковника Сергея Васильевича Зубатова. Этот человек совершенно выламывался из жандармского фона. Он был стопроцентно штатским — то есть не прослужил в армии ни одного дня. Это единственный случай, когда на столь высокую жандармскую должность был назначен штафирка.

Родился он 25 марта 1864 года в офицерской семье. В молодости был близок к революционным кружкам — правда, к тем, кто ограничивался спорами и разговорами, но все‑таки… Впоследствии Зубатов разочаровался в революционных идеях и стал убежденным монархистом. Об искренности его новых убеждений свидетельствует то, что после падения монархии Зубатов пустил себе пулю в лоб, в то время как прочие монархисты наперебой присягали Временному правительству.

Некоторое время Зубатов работал секретным агентом, но в 1887 году возникла опасность разоблачения, и его перевели на легальную работу. К 1896 году он дослужился до начальника Московского охранного отделения, которое в то время занимало исключительное положение среди розыскных органов России. Деятельность его распространилась далеко за пределы Москвы и ее губернии.

Зубатов, кроме очевидных способностей к сыску, обладал еще и пониманием психологии революционеров, среди которых, разумеется, далеко не все являлись патологическими злодеями. Более того: он знал ниточки, за которые можно подергать, дабы убедить человека перейти на сторону правительства.

Итак, полковник начал преобразования. Именно он выступил с инициативой создания знаменитой картотеки, в которой были собраны все, кто попадал в поле зрения жандармов, а также данные об агентуре. Также, опять по инициативе Зубатова, в отделении начали целенаправленно подбирать библиотеку революционных изданий. От своих московских сотрудников новый начальник требовал досконального знания всех революционных «измов».

Еще одним достижением Зубатова являлся «летучий отряд филеров», ставший грозой революционеров. Это были отнюдь не «гороховые пальто», тупые топтуны, над которыми все смеялись, а очень серьезные ребята.

Начальником «летучего отряда» был Е. Медников. Спиридович о нем писал:

«Природный ум, хитрость, сметка, трудоспособность и настойчивость выдвинули его. Он принял филерство, как наряд на работу и прошел его своим горбом, и скоро сделался подрядчиком, инструктором и контролером. Он создал в этом деле свою школу, медниковскую "евстраткину школу", которая в своем большинстве была из солдат. Он знал и понимал их хорошо, умел и разговаривать, ладить и управляться с ними. Двенадцать часов ночи. Огромная низкая комната с большим дубовым столом посредине полна филеров. Молодые, пожилые и старые, с обветренными лицами, они стоят кругом по стенам в обычной позе — расставив ноги и заложив руки назад. Каждый по очереди докладывает Медникову данные наблюдения и подает затем записку, где сказанное отмечено по часам и минутам, с пометкой израсходованных по службе денег.

— А что же Волк? — спрашивает Медников одного из филеров.

— Волк, Евстратий Павлович, — отвечает тот, — очень осторожен. Выход проверяет, заходя куда‑либо, также проверку делает и опять‑таки и на поворотах, и за углами тоже иногда. Тертый.

Заклепка, — докладывает другой, — как заяц, бегает, ничего не видит, никакой конспирации, совсем глупый.

Медников внимательно выслушивает доклады про всех этих Заклепок, Волков, Умных, Быстрых и Галок, — так по кличкам назывались все проходившие по наблюдению. Он делает заключения, то одобрительно кивает головой, то высказывает недовольство.

Но вот он подошел к филеру, любящему, по — видимому, выпить. Вид у того сконфуженный; молчит, точно чувствует, что провинился.

— Ну что же, докладывай! — говорит иронически Медников. Путаясь и заикаясь, начинает филер объяснять, как он наблюдал с другим филером Аксеновым за "Куликом", как Кулик зашел на "Козихинский пер., дом № 3, да так и не вышел оттуда, не дождались его".

— Так‑таки и не вышел? — продолжает иронизировать Медников.

— Не вышел, Евстратий Павлович.

— А долго ты ждал его?

Долго, Евстратий Павлович.

— А до каких пор?

— До одиннадцати, Евстратий Павлович.

Тут Медников уже не выдерживает больше. Он уже знает от старшего, что филеры ушли с поста в пивную около 7 часов, не дождавшись выхода наблюдаемого, почему он и не был проведен дальше. А у "Кулика" должно было состояться вечером интересное свидание с "приезжим" в Москву революционером, которого надо было установить. Теперь этот неизвестный "приезжий" упущен.

Побагровев, Медников сгребает рукой физиономию филера и начинает спокойно давать зуботычины. Тот только мычит и, высвободившись, наконец, головой, всхлипывает:

— Евстратий Павлович, простите, виноват.

— Виноват, мерзавец, так и говори, что виноват, говори прямо, а не ври! Молод ты, чтоб мне врать. Понял, молод ты! — с расстановкой отчеканил Медников. — Дурррак! — и ткнув еще раз, больше для виду, Медников, уже овладевший собой, говорит спокойно: — По пятерке штрафу обоим!

А на следующий раз — вон; прямо вон, не ври! На нашей службе врать нельзя. Не доделал — винись, кайся, а не ври!

Эта расправа по — свойски; своя, Евстраткина система. То, что происходило в филерской, знали только филеры да Медников.

Там и награды, и наказания, и прибавки жалованья, и штрафы, там и расходные, т. е. уплата того, что израсходовано по службе, что трудно учесть и что всецело зависит от Медникова.

Просмотрев расход, Медников произносил обычно: "Ладно, хорошо". Найдя же в счете преувеличения, говорил спокойно: "Скидай полтинник; больно дорого платишь извозчику, скидай". И филер "скидал", зная, что, во — первых, Евстратий Павлович прав, а, во — вторых, все равно всякие споры бесполезны».

Кроме своих филеров, при Московском отделении был еще летучий филерский отряд департамента полиции, которым также ведал Медников. Эти ребята умели многое.

«Медниковский филер мог пролежать в бане под ванной, когда понадобилось, целый вечер. Он мог долгими часами выжидать на жутком морозе наблюдаемого с тем, чтобы проводить его домой и узнать, где он живет. Он мог без багажа вскочить в поезд за наблюдаемым и уехать внезапно, часто без отдыха, за тысячи верст. Он попадал за границу, не зная языков, и умел вывертываться. Его филер стал извозчиком так, что самый опытный профессиональный революционер не мог признать в нем агента. Умел он изображать из себя торговца спичек и вообще лоточника. По надобности мог прикинуться он дурачком и поговорить с наблюдаемым, якобы проваливая себя и свое начальство, когда же служба требовала, он с полным самоотвержением продолжал наблюдение даже за боевиком, зная, что рискует при провале получить на окраине города пулю браунинга или удар ножа, что и случалось».

(Генерал Спиридович).

Кроме того, Зубатов стал привлекать к работе в охранном отделении людей не из офицерской среды, в том числе и имевших университетское образование. У них кругозор был побольше. Привечал он и разных специалистов.

«Были в отделении три жандармских офицера, были чиновники и полицейские надзиратели. Все служили, работали, и результаты их работы, какими бы они путями ни восходили к начальству, обязательно попадали сперва к Медникову и получали от него оценку, а в зависимости от того и направление.

Имелся в отделении свой хороший фотограф и расшифровщик секретных писем, а также и свой ученый еврей, который знал все по еврейству, что являлось при работе в черте оседлости большим подспорьем. Была, наконец, и еще одна фигура, прогремевшая позже в революционном мире, чиновник для поручений Л. П. Меньщиков, когда‑то, как говорили, участник одной из революционных организаций, попавший затем в отделение и сделавший в нем, а после и в департаменте полиции, большую чиновничью карьеру.

Меньшиков знал революционную среду, и его сводки о революционных деятелях являлись исчерпывающими. За ним числилось одно большое дело. Говорили, что в те годы департамент овладел раз явками и всеми данными, с которыми некий заграничный представитель одной из революционных организаций должен был объехать ряд городов и дать своим группам соответствующие указания. Меныцикову были даны добытые сведения и, вооружившись ими, он в качестве делегата объехал по явкам все нужные пункты, повидался с представителями местных групп и произвел начальническую ревизию. Иными словами, успешно разыграл революционного Хлестакова, и в результате вся организация подверглась разгрому».

(Генерал Спиридович).

Меньшиков был личностью очень своеобразной. Мы с ним ещё столкнемся дальше. Но какое‑то время он добросовестно работал на охранку.

Люди Зубатова действовали по всей России и даже за ее пределами. Полковник сумел раскрутить несколько крупных дел.

В 1894 году он накрыл действующую по всей стране организацию «Народное право» — попытку социалистов — революционе- ров создать единую партию. (Сделать это эсеры сумели лишь через восемь лет.) Именно с этой ликвидации и начался его взлет.

«Так, в 1895 году отделение арестовало в Москве кружок студента Распутина, имевший намерение подготовить покушение на молодого государя и делавший для того некоторые приготовления. Оно проникло своим розыском даже в Петербург и арестовало в 1896 г. на Лахте типографию "Группы народовольцев"».

(Генерал Спиридович).

В итоге в Москве, в отличие от Петербурга, социал — демократы и носу не смели высунуть. Зубатов и его ребята прочищали частым бреднем не только членов раскрытых организаций, но и их окружение. Отнюдь не с целью всех пересажать — у начальника московской «охранки» имелись куда более серьезные планы.

С арестованными революционерами полковник и его люди вели длинные беседы. С одной стороны, Зубатов разбирался в мотивации этих людей, с другой — искал способ привлечь их на свою сторону.

«Это не были допросы, это были беседы за стаканом чая о неправильности путей, которыми идут революционеры, о вреде, который они наносят государству. Во время этих разговоров со стороны Зубатова делались предложения помогать правительству в борьбе с революционными организациями. Некоторые шли на эти предложения, многие же, если и не шли, то все‑таки сбивались беседами Зубатова с своей линии, уклонялись от нее, другие же совсем оставляли революционную деятельность».

(Генерал Спиридович).

Причем, вербовка никогда не проводилась методом грубого нажима: или ты едешь в Сибирь, или работаешь на нас. Если зубатовские сотрудники видели, что человек не особо упертый, то пытались его переубедить. Дескать, вы же видите, что ваша борьба бессмысленна. Мы тоже печемся о благе России. Так давайте постараемся спасти ваших ошибающихся товарищей.

Сам Зубатов впоследствии писал:

«Между тем с той и с другой стороны в большинстве встречаются прекрасные личности. Начиная в 1897 года я пытался найти почву для примирения. Для этого я сам беседовал с арестованными, изучал их, дружился с ними, докладывал о результатах своих сношений с ними верхам, ломал с ведома последних целые дела, взывал к реформам, доказывая выгодность всего этого с полицейской точки зрения… Сам я верил и верю, что правильно понятая монархическая идея в состоянии дать все нужное стране при развязанности общественных сил, причем без крови и прочих мерзостей».

Результаты получились очень неплохие. Именно во времена Зубатова все революционные и околореволюционные организации оказались нашпигованы агентами охранки.

Секретные сотрудники.

Об агентах стоит рассказать особо. Их называли секретными сотрудниками или сексотами. Последнее слово очень любили либералы и революционеры — звучит как‑то некрасиво, чуть похабно. (Хотя в те времена слово «секс» употребляли только врачи и ученые. До распространения фрейдизма было далеко.)

«Чины охранного отделения или жандармского управления, от начальника до младшего филера, никогда в революционные ряды не становились.

Уменьем привлекать из революционных и общественных кругов лиц, которые освещали бы их деятельность, тогда славилось именно Московское охранное отделение. Наличностью этих сотрудников из социалистов и общественников и объяснялись успехи Московского отделения и его популярность».

(Генерал Спиридович).

Зубатов ввел и правила обращения с агентами.

«Вы, господа, должны смотреть на сотрудника, как на любимую женщину, с которой находитесь в нелегальной связи. Берегите ее, как зеницу ока, один неосторожный шаг, и вы ее опозорите. Помните: провал сотрудника для вас лишь некоторый ущерб по службе, для него же смерть гражданская, а часто и физическая.

Проникнитесь этим, поймите это, отнеситесь к этим людям так, как я советую, и они поймут вас, доверятся вам, и будут работать с вами честно и самоотверженно. Штучников гоните прочь, это не работники, это продажные шкуры. С ними нельзя работать. Никогда никому не называйте имени вашего сотрудника, даже вашему начальству. Сами забудьте его настоящую фамилию, помните только по псевдониму. Помните, что в работе сотрудника, как бы он ни был вам предан и как бы он честно ни работал, всегда, рано или поздно, наступит момент психологического перелома. Не прозевайте этого момента.

Это момент, когда вы должны расстаться с вашим сотрудником. Он больше не может работать. Ему тяжело. Отпускайте его. Расставайтесь с ним. Выведите его осторожно из революционного круга, устройте его на легальное место, исхлопочите ему пенсию, сделайте все, что в силах человеческих, чтобы отблагодарить его и распрощаться с ним по — хорошему.

Помните, что, перестав работать в революционной среде, сделавшись мирным членом общества, он будет полезен и дальше для государства, хотя и не сотрудником; будет полезен уже в новом положении. Вы лишаетесь сотрудника, но вы приобретаете в обществе друга для правительства, полезного человека для государства».

При Зубатове агентов никогда не использовали как «расходный материал». Действовал принцип: «своих не сдаем». Если осведомитель по тем или иным причинам был не в состоянии работать дальше, его аккуратно выводили из игры.

Агентов берегли. Так, в служебной переписке никогда не упоминали подлинной фамилии секретного сотрудника — его называли только по псевдониму. Причем тут существовали определенные правила.

«Сотруднику для конспирации обязательно дается кличка, не похожая на его фамилию, отчество и присущие ему качества, под этой кличкой — псевдонимом он и регистрируется по запискам и агентуре».

Однако не все было так просто. Генерал Спиридович пишет:

«Красиво и убедительно говорил Зубатов, подготовляя из нас будущих руководителей политического розыска, но воспринять сразу эту государственную точку зрения на внутреннюю агентуру было трудно. Мы принимали, как бесспорные, все советы относительно сотрудника, и все‑таки они в наших глазах были предателями по отношению своих товарищей. Мы понимали, что без шпионов ничего нельзя знать, что делается во вражеском лагере; мы сознавали, что сотрудников надо иметь так же, как надо иметь военных шпионов, чтобы получать необходимые сведения о неприятельских армии и флоте, об их мобилизационных планах и т. д. Все это мы понимали хорошо, но нам, офицерам, воспитанным в традициях товарищества и верности дружбы, стать сразу на точку холодного разума и начать убеждать человека, чтобы он, ради пользы дела, забыл все самое интимное, дорогое и шел на измену, было тяжело и трудно. Наш невоенный начальник не мог этого понять. Да мы и не говорили много с ним об этом. Но между собою мы, офицеры, подолгу беседовали на эту тему. В нас шла борьба».

Пишите письма!

Еще одной стороной деятельности секретных служб являлась перлюстрация писем.

«После убийства царя — освободителя состоялось высочайшее повеление императора Александра III, данное министру внутренних дел особым указом, о разрешении ему, в целях высшей государственной охраны, вскрывать частную корреспонденцию помимо порядка, установленного судебными уставами.

Так как почта и телеграф были подчинены министру внутренних дел, то на центральной станции в Петербурге и была организована перлюстрация некоторой корреспонденции, или, как говорила публика — черный кабинет.

До самой революции 1917 года перлюстрацией ведал один и тот же чиновник, состарившийся на своем деле и дошедший до чина действительного статского советника. Его знали лишь министр, директор департамента полиции и очень немногие близкие им лица.

В последние годы бывало так. Как только назначался новый министр внутренних дел, в тот же день к нему являлся старичок, действительный статский советник Мардариев, и, представившись, подавал министру с таинственным видом большой, с тремя печатями, пакет с надписью "совершенно секретно", прося вскрыть.

Министр вскрывал. То был высочайший указ Александра III на право перлюстрации. Происходил краткий обмен мыслей. Чиновник почтительно просил вновь запечатать пакет.

Министр вкладывал указ в тот же пакет, запечатывал поданным ему чиновником сургучом и печатью и возвращал старичку. Старичок почтительно раскланивался и тихо удалялся. Он продолжал хранить пакет в глубочайшей тайне до нового министра, к которому являлся с той же процедурой. Так дожил он до революции.

В черном кабинете письма вскрывались по адресам или по наружным признакам, а частью на ощупь, как, например, письма, присланные из‑за границы с нелегальной литературой.

Скопированные, а некоторые в подлинном виде, письма отсылались министру внутренних дел, где часть их поступала в его личное распоряжение, как, например, письма сановников и лиц, окружающих государя, часть же передавалась в департамент полиции. Там ведал перлюстрацией специализировавшийся на том особый чиновник.

Письма участников революционного движения подвергались действиям различных кислот в целях проявления секретного текста, расшифровывались, копировались и отсылались местным розыскным органам для выяснения и дальнейших по ним мероприятий. Данные перлюстрации служили только для розыска, как добытые "негласным путем", и использованию на дознаниях не подвергались».

(Ггнерал Спиридович).

Итак, подводим итог. Вот три кита, на которых стояла деятельность охранных отделений.

«Агентурные сведения, данные наружного наблюдения и перлюстрация являлись тремя главными источниками осведомления политической полиции. После обысков и арестов сведе129ния эти пополнялись их результатами и показаниями арестованных. Путем сопоставления всех этих данных, путем дополнительных установок и выяснений воспроизводилась полная картина работы отдельных революционных деятелей и их организаций.

Этой работой в отделении занимались мы, офицеры, бывшие там на ролях следователей и производившие расследования в порядке охраны, без участия прокурорского надзора, которые и разрешались административным порядком. Дела, по которым можно было приступить к формальным дознаниям, передавались в губернское жандармское управление со всеми арестованными».

(Генерал Спиридович).

В работе охранных отделений конкурировали два метода. Первый — брать подпольные группы под наблюдение, высвечивать их полностью, а потом уже грести всех. Другой — действовать по принципу: вышел на серьезного революционера — вяжи его! Первоначально обычно действовали по первому варианту. Как только группа достаточно «освещалась», ее ликвидировали — как, к примеру, случилось с I съездом РСДРП. Однако с ростом терроризма начальство требовало «решительных мер», и пришлось работать по второму сценарию.

Российская спецслужба имела великолепную агентурную базу но вот следствие вести они так и не научились. Кстати, эта особенность перешла по наследству к ВЧК — ОГПУ. Не все знают, что в создании ВЧК принимали активное участие работники охранных отделений.

Именно возобладавший «хватательный метод» привел к тому, что борьба с терроризмом порой смотрится как театр абсурда. Одних берут, а назавтра приходят другие — и так без конца.

Тем временем количество охранных отделений росло. Там, где не имелось самих отделений, стали возникать их филиалы — розыскные пункты, которые со временем разрастались в новые отделения. К 1916 году охранных отделений было пятнадцать. Как отделения, так и пункты не подчинялись местному жандармскому начальству, они зависели только от Департамента полиции.

Правда, не все работали, как Зубатов. Вот что рассказывает Спиридович о своем вступлении в должность начальника Киевского охранного отделения:

«На своей квартире предшественник передал мне две увесистых кипы записок департамента полиции с копиями перлюстрированных писем. Перевязав кипы веревкой, я увез их себе в гостиницу. Начав разбираться, я увидел, что бумаги те были не читаны, а если и читаны, то исполнения по ним не делалось никакого. Между тем, в письмах был ценнейший материал по эсерам».

Отношение местных жандармских начальников к образующимся на подведомственной им территории охранным отделениям было не слишком хорошим. Мало того, что это были люди, которые им не подчинялись. Влияние этих самых начальников падало, так как появлялась новая сила, которая отодвигала их в сторону. Тем более, в охранке становилось все больше штатских. Так что порой местные жандармы откровенно ставили охранным отделениям палки в колеса.

Зубатовская альтернатива

Зубатов был не только замечательным сыскарем. Одновременно он прилагал огромные усилия, чтобы направить растущее и становящееся опасным рабочее движение в мирное русло. Только вот выходило из этого.

Полицейский социализм.

В новом веке рабочее движение продолжало расти. Работники охранного отделения прекрасно видели, что происходит. Особенно настораживало изменение социального состава заключенных, идущих по политическим статьям. Если до 1896 года большинство были интеллигентами, то теперь преобладали рабочие. (Подчеркиваю — не те, кого административно высылали после забастовок, а именно осужденные).

Знаковым событием стала знаменитая Обуховская оборона, когда 7 мая 1901 года забастовка вылилась в баррикадный бой. То, что рабочие с булыжниками и арматурой стояли против вооруженных войск, вызвало оторопь. Стало ясно, что дело уже далеко зашло.

«Между тем рабочее движение было в то время на перепутье, и от правительства в значительной степени зависело дать ему то или иное направление. Рабочие являлись той силой, к которой жадно тянулись революционные организации и особенно социал — демократические. Социал — демократы старались уже тогда завладеть пролетариатом и направить его не только на борьбу с существующим политическим строем, но и против всего социального уклада жизни. Социальная революция и диктатура пролетариата уже были провозглашены тогда конечною целью борьбы. Конечно, все это казалось бреднями. Увы!

То был момент, когда правительству надлежало овладеть рабочим движением и направить его по руслу мирного профессионального движения. Витте и его министерство этим вопросом от сердца не интересовались. Из двух сил, правильным взаимоотношением которых в значительной мере разрешается рабочий вопрос — капиталист и рабочий — Витте смотрел только на первого.

Не связанный ни происхождением, ни духовно со старым дворянством и его родовитой аристократией, он, очень заискивая в них светски, сердцем тянулся к новой знати — финансовой. Ее он и защищал, и весьма часто в ущерб рабочему классу.

Между тем, властям на местах приходилось сталкиваться и считаться с проявлениями рабочего движения. Надо было так или иначе действовать. В таком положении была и Москва».

(Генерал Спиридович).

Тут надо кое‑что пояснить. Фабричные инспекции, которые должны были разбирать трудовые конфликты, подчинялись министерству финансов, которым с 1892 года руководил Сергей Юльевич Витге. Он являлся сторонником перевода России на капиталистические рельсы по либеральному пути. Так, в 1899 году Витте добился снятия ограничений на иностранные инвестиции. (Они были введены при Александре III). По мнению некоторых историков, это и явилось одной из причин кризиса, о котором я упоминал. Именно при Витте в России появилось засилье иностранных банков. После чего иностранные предприниматели чувствовали себя в России как хозяева. Кстати, именно Витге в 1907 году посадил Россию на французскую «долговую иглу».

В силу тех же либеральных взглядов главными для Витте являлись интересы предпринимателей. А рабочие? Потерпят.

Конечно, дело не только в Витте. Когда даже великие князья являлись пайщиками коммерческих компаний — какая уж тут забота о рабочих. Зубатов, как ему казалось, нашел альтернативу.

Перейдя из революционного лагеря в правительственный, он стал убежденным монархистом. Монархизм тогда был разным (речь не о тех, кому в школе или в кадетском корпусе вбили десяток истин, а о жизненной позиции). Некоторые с чего‑то полагали, что народ изначально обладает некой мистической любовью к царю батюшке, что бы тот ни творил[35]. А если не совсем любит — значит, это всё «жиды и студенты» баламутят. В это, кстати, свято верил Николай II.

Зубатов придерживался иного мнения. Он полагал: так как государь стоит над социальными группами, то он должен поддерживать всех и в случае конфликтов решать споры. А если дело обстоит не так — нехорошо.

«Зная непочтительность к себе народной массы, и живую ее веру в монархический принцип, нобилитет (то есть буржуазия — Авт.) старается сохранить монархию в целях вящего использования ее в своих видах и притом безнаказанно со стороны рабочих масс. Попавшись на эту удочку, монархическая власть принуждена в дальнейшем играть роль гренадера на сундуках нобилитета».

(Полковник Зубатов).

То есть если предприниматели слегка зарвались, то власть, представляющая монарха, должна им объяснить, что так поступать не надо. Это не стоит понимать так, что Зубатов ненавидел «буржуев». Он просто считал их «одной из необходимых сторон». Но только «одной из».

Суть идеи Зубатова — так называемая «легализация», создание легальных профсоюзов, которым государство будет помогать мирно решать трудовые конфликты.

Идея, скажем так, интересная. А по тем временам — и подавно. Пробить ее было непросто. Но Зубатов нашел покровителя — им стал московский градоначальник, великий князь Сергей Александрович. С чего вдруг — непонятно. Впрочем, Зубатов и революционеров убеждал. Поддержка была серьезной — к мнению великого князя Николай II прислушивался. Сюда подверстался и московский обер — полицмейстер Д. Ф. Трепов — кстати, сын того Трепова, в которого стреляла Вера Засулич. Полицмейстер стал искренним последователем Зубатова и всячески ему содействовал. (Во многом произошло это потому, что Трепов не был профессиональным полицейским, он пришел из гвардии и такому крутому сыскарю, как Зубатов, попросту верил.) Последнее было немаловажно. Содействие главного городского полицейского решало многие вопросы.

Получив от петербургского начальства «добро», Зубатов стал действовать. Он начал создавать в Москве «Общество взаимного вспомоществования рабочих в механическом производстве». Интересно, что создавалось оно… незаконно. То есть Зубатов отправил Устав «Общества» на утверждение в Петербург, где документ пошел гулять по бюрократическим дебрям. Эти прогулки могли продолжаться долго, и ускорить их ход не мог никто — ни Бог, ни царь и ни герой. (Про царя — это не шутка.) Но полковник ждать не стал. В конце‑то концов, кто мог доставить неприятности рабочей организации? Охранное отделение или полиция (часто рабочие сходки разгоняли городовые). Но в данном случае всё было схвачено.

Начнем с главного вопроса. Как сказал товарищ Сталин, «кадры решают всё». Для создания массовой рабочей организации требовалась инициативная группа. С этим у Зубатова было все хорошо.

Несмотря на постоянные аресты, московские рабочие социал — демократические группы постоянно пытались возродиться. Но московская охранка работала на высшем уровне и знала о данных процессах чуть ли не всё.

Среди тех, кто шел в эти группы, были очень разные люди. Большинство из них искренне хотели улучшить жизнь рабочих, но в революционных идеях разбирались слабо, если вообще разбирались. Такие несостоявшиеся марксисты были отличными кандидатами в «Совет рабочих» — так назывался руководящий орган будущего «Общества». Должно быть, Зубатову, умевшему перевербовывать и убежденных революционеров, переубеждать этих товарищей было даже скучно. Я подчеркну: Зубатов свой будущий актив отнюдь не вербовал в агенты охранки, так что утверждения, будто «Совет рабочих» состоял сплошь из секретных агентов — пропаганда противников. В чем различие? Агент работает в чужом лагере, он должен маскироваться под тех людей. А эти рабочие совершенно искренне пропагандировали свою новую веру. Получали ли они деньги от Департамента полиции? Наверное. Точных данных нет. Но они стали профессиональными профсоюзными вожаками.

Началась деятельность «Рабочего совета» с многочисленных собраний рабочих, на которых активисты толкали речи, обличая революционеров и капиталистов и развивая взгляды Зубатова. Правда, иногда их заносило. Так, на одном из собраний оратор, высказываясь о своей верности монархии, в конце изрек: «Нам нужен наш царь!» То есть вроде выходило, что нужен новый Емельян Пугачев. Зубатов потом долго и нудно отбрехивался.

Одновременно полковник нашел некоего профессора Озерова, который стал читать лекции об английских тред — юнионах[36]. Народ заинтересовался. Вскоре Озеров начал проводить «собеседования». Они заключались в том, что профессор выслушивал претензии рабочих к администрации предприятий, после чего фабричной инспекции отправлялась грамотно составленная бумага за подписью «Совета» с изложением данных фактов.

В общем, пошла нормальная профсоюзная работа — во Дворце труда и сейчас делают примерно то же самое. За одним исключением. Хотя Трепов, а уж тем более Зубатов, не «светились», те, кому надо, отлично знали, кто стоит за «Советом». Так что фабричной инспекции пришлось работать всерьез.

«Дошло до Петербурга. Тамошние социал — демократические организации стали присылать своих делегатов познакомиться — что такое делается в Москве. Зубатов, зная о приезде этих ораторов, устраивал обыкновенно так, что гость допускался на собрание, ему разрешали говорить, но против него выступал заранее подготовленный более сильный, горячий, талантливый оратор- москвич. Он побивал приезжего на диспуте, и приезжий проваливался на глазах рабочих; революционер пасовал перед реформистом. После же диспутов на обратном пути в Петербург депутатов нередко арестовывали, что было большой тактической ошибкой, очень повредившей делу легализации».

(Генерал Спиридович).

Был такой у Зубатова — Никифор Красивский, оратор от Бога.

Вот что вспоминает о нем очевидец:

«Он зло высмеивал существующие у нас революционные партии: "Продали мне в лавке гнилую селедку, и партии спешат использовать случай, предлагая кричать: "Долой самодержавие!"» С подачи либералов, ненавидящих Зубатова уже за то, что служит в «кровавой гэбне»… простите, охранке, его начинание получило название «полицейский социализм».

Полиция против предпринимателей.

Все это было хорошо, но мало. Для того чтобы завоевать настоящий авторитет, «Совету» требовалось решать трудовые конфликты. А как решать? Да просто. Если на предприятии начиналась буча, туда двигался член «Совета», да только не с пустыми руками, а с «открытым листом, выданным московским обер — полицмейстером как представителю московского по фабричным делам присутствия». Это был официальный документ, свидетельствовавший, что к фабриканту явился человек из полиции. С обер- полицмейстером (то есть начальником ГУВД) конфликтовать было, что плевать против ветра. К самым непонятливым обращался лично Трепов. Вопрос решался.

Это очень высоко подняло акции Совета. Рабочие пошли к Зубатову рядами и колоннами. Вся эта деятельность вызывала недовольство у многих. В первую очередь — у революционеров, у которых буквально из- под носа уводили социальную базу. Но что они могли сказать рабочим? Что Зубатов им помогает неправильно? Они‑то при Московском охранном отделении ничего поделать не могли.

Предприниматели, понятное дело, тоже были не в восторге. Но им трудно было предпринимать контрмеры — не жаловаться же на то, что московский обер — полицмейстер заставляет их выполнять российские законы. Стали писать доносы: дескать, Зубатов подрывает устои, а что дальше‑то будет. И ведь многие из этих людей искренне возмущались «полицейским произволом»!

Министру внутренних дел Д. С. Сипягину, являвшемуся просто классическим образцом карикатурного «тупого ретрограда», игры Зубатова решительно не нравились. Но поскольку полковнику покровительствовал великий князь Сергей Александрович, он терпел.

Тем не менее, для солидности и демонстрации своей лояльности Зубатов привлек к сотрудничеству журналиста «Московских ведомостей» Л. А. Тихомирова.

Об этом человеке стоит рассказать особо. Он прошел путь, во многом похожий на путь Зубатова, только вот маршрут был куда покруче. Полковник в революционной среде не пошел дальше дискуссионных кружков, а Тихомиров являлся редактором газеты «Народная воля» — издания, рекламировавшего терроризм. На упоминавшемся уже липецком съезде он голосовал за убийство Александра И. Сам Тихомиров непосредственно в подготовке терактов не участвовал, но и без этого на виселицу нагулял. Впрочем, он не стал ждать, когда за ним придут, и в 1880 году отбыл за границу, где вместе с Петром Лавровым некоторое время редактировал народнический журнал «Вперед».

Но внезапно бывший террорист раскаялся. В 1888 году он написал брошюру «Почему я перестал быть революционером» и попросил помилования — каковое и было дадено. Вернулся он монархистом в духе Зубатова, только еще и очень религиозным (Зубатов к религии относился наплевательски), и с тех пор работал в консервативной газете «Московские ведомости».

Зубатов с Тихомировым друг другу понравились, и журналист стал помещать положительные материалы о деятельности зубатовцев. Тогда к газетам относились не так, как сейчас, — они были силой, тем более проправительственные «Московские ведомости».

В начале 1902 года Зубатов решил устроить массовую акцию — показать свою организацию всему честному народу. Поводом стала годовщина освобождения крестьян. Московский градоначальник марш разрешил. Все прошло хорошо, около 40 тысяч рабочих без сопровождения полиции мирно прошли в Кремль к памятнику Александру II, отслужили панихиду, возложили венок и столь же мирно разошлись.

Это был грандиозный PR власти. И знаете, как отреагировало правительство? Последовал секретный указ цензуре: «Не следует дозволять обобщения этого отдельного факта и сообщения ему характера всероссийского события».

И хотя этот указ кажется полным идиотизмом, со своей точки зрения власти были в чем‑то правы. Они инстинктивно чувствовали опасность. Ведь те же самые рабочие через три года будут сражаться на баррикадах Красной Пресни под красными флагами.

Главной бедой зубатовского профсоюза было то, что он являлся колоссом на глиняных ногах. Он ведь держался даже не на полиции, а лично на Зубатове и Трепове. Что и показали события, начавшиеся всего лишь через три дня после триумфальной манифестации, когда стартовала забастовка на фабрике Гужона.

Началось правильно, с пустяков. Забастовали. Дело вроде бы по тем временам житейское — да не совсем. Все уперлось в личность предпринимателя. Юлий Петрович Гужон был одним из самых богатых и влиятельных в Москве фабрикантов, да и в Петербурге у него связей было достаточно. Очень умный человек. При этом, разделяя взгляды Витте на капитализацию России, к зубатовским играм Гужон относился очень плохо.

Так что когда к нему явились с «открытым листом» ребята из «Совета», он их просто послал куда подальше, задав вопрос: «А кто вы такие?». Гужон прекрасно понимал неопределенный статус зубатовцев, а московского обер — полицмейстера он не боялся. Московской охранки, видимо, тоже не очень.

Зубатов оказался в скверном положении. Была бы его организация нормальным профсоюзом — поражение никого особо не волновало бы. Как говорится, не всегда побеждают наши. Но ведь что получалось? Какой прекрасный информационный повод для левой агитации! Дескать, видите, братцы — рабочие? Что мы вам говорили? Против акул капитализма и полиция бессильна.

Зубатов через Трепова стал откровенно давить на Гужона, однако тот был неслабым парнем и не поддавался. И обер — полицмейстера переклинило. О Трепове говорили: он так и остался гвардейским офицером, со всеми особенностями этой касты. Разгорячившись, что ему смеют противоречить, он пообещал задавить предприятия Гужона штрафами и даже выслать его из России (предприниматель был гражданином Франции). Тот вроде бы начал поддаваться, но на самом‑то деле, используя все свои связи, послал обстоятельную жалобу в Петербург. Теперь уже было, на что всерьез жаловаться.

И тут ударил Витте. Зубатов его буквально бесил, и не только по причине разных взглядов на развитие России. Любой крупный чиновник ужасно не любит, когда лезут в сферу его влияния. А зуба- товцы фактически подменили собой фабричную инспекцию.

Надо сказать, что до этого полковник умело играл на противоречиях ведомств. Министр МВД[37] Сипягин, как уже говорилось, Зубатова не любил, но на жалобы из чужого министерства не обращал внимания. Однако теперь дело зашло слишком далеко.

Забастовка была с треском проиграна. Но речь шла уже не о «Совете рабочих», а о карьере Зубатова. Неизвестно, чем бы это все закончилось, но 2 апреля 1902 года Сипягин был убит террористом — эсером, и про все эти разборки забыли. Зубатов был нужен как профессионал. Новый министр МВД В. К. Плеве в конце 1902 года перевел его с повышением в Петербург — на должность начальника особого отдела Департамента полиции.

Между тем зубатовская организация посыпалась, хотя и по- лучила‑таки официальный статус. Применять старые методы полковнику было уже нельзя, а без него зубатовцы ничего не могли. Формально она сохранилась аж до 1905 года — в качестве вялого монархического рабочего клуба, в который рабочие ходили просто пообщаться. Никакого общественного значения эта организация уже не имела.

Первая легальная российская партия.

Об этой истории не любят вспоминать — потому что она всем не очень удобна. Речь идет о первой легальной российской политической партии, которая образовалась в 1901 году и тоже связана с именем Зубатова. Эта история развивалась параллельно с московскими событиями.

Все началось с того, что в начале 1900 года ребята Зубатова провели крупную «ликвидацию» организации Бунда. Делалось это в лучших традициях полковника. В Минск заранее приехал ротмистр Г. Геранди, который создал собственную розыскную структуру, некоторое время занимался оперативной работой. А потом понеслось.

«Целыми вагонами возили арестованных в Москву, где и производились расследования. Шли допросы и по ним производились новые аресты. Результаты обысков, в общем, были недостаточно хороши. Бундовцы вели себя весьма конспиративно и осторожно. Редко, редко находили одну нелегальную брошюру или прокламацию; найти какую‑либо рукопись, письмо, заметку конспиративного характера было почти невозможно».

(А. Спиридович).

Тем не менее, брали много и, казалось бы, бессистемно. Но это только так казалось. В конце концов всех лидеров Бунда повязали, обнаружили типографию. Кстати, в сети жандармов попался социалист — революционер, будущий знаменитый террорист Григорий Андреевич Гершуни (впрочем, он сумел выкрутиться). Но о Гершуни будет рассказано дальше. На момент ареста он террором еще не занимался.

Бунду был нанесен серьезный удар — но не смертельный. И Зубатов это понимал, как никто. Дело в том, что он проводил такую же «ликвидацию» в 1898 году. Тогда всё было даже лучше — агенты охранки «пасли» Бунд с самого момента его создания. И вот за два года организация выросла снова, и теперь вовсю развлекалась, устраивая многочисленные забастовки.

Зубатов уже убедился в главном отличии нового времени от периода народовольцев. Теперь на место арестованных революционеров тут же приходили новые — забегая вперед, можем сказать, что так дело и пойдет до самого 1907 года. Потому‑то он и влез в эксперименты с рабочим движением. Нечто подобное «Совету рабочих» Зубатов хотел устроить и в Западном крае. Именно поэтому аресты проводились столь «бессистемно». Зубатову хотелось наловить побольше разных людей, примыкавших к Бунду, — чтобы разобраться: кто они такие?

Результаты «собеседований» с задержанными внушили полковнику оптимизм. Он оценивал ситуацию так:

«В еврейском движении принимает участие главным образом зеленая молодежь, часто весьма симпатичная, мягкая и отзывчивая, формирующая взгляды на литературе шестидесятых годов и повторяющая революционные зады, причем будучи до крайности мало осведомлена в революционных теориях, будирует[38] и шумит»

Отступление. Местечковые заморочки.

Имеет смысл рассказать, что происходило в «черте оседлости». Отставим в сторону национальные противоречия. Зубатов занимался евреями, вот на них и остановимся.

Если не считать крупных городов, еврейское население Белоруссии и правобережной Украины группировалось в так называемых местечках — очень своеобразных населенных пунктах с совершенно особенным укладом жизни, замкнутым на себя. Отсюда в русский язык и пришло слово «местечковый», означающее сосредоточенность на узких местных интересах. Впрочем, и в крупных городах вроде Минска, Гомеля или Витебска евреи тоже предпочитали вариться в своей среде.

В Западном крае существовали многочисленные предприятия — правда, в основном, мелкие, — на которых шла та же самая классовая борьба. Еврейские предприниматели точно так же, как и русские, прижимали своих соплеменников — рабочих и точно так же не желали понимать, чем это может закончиться.

Но в местечках имелась одна особенность. Тут жили по традициям, которые были очень жесткие. Шаг вправо, шаг влево — побег. Однако времена наступали веселые — и значительной части молодежи такое положение не нравилось. Так что мотивацией многих, кто шел в Бунд, была просто «протестная реакция» — как сегодня идут в панки. Причем дело обстояло куда жестче, чем у русских, украинцев или поляков. Там нередко случалось, что молодой человек, поувлекавшись всякими революционными закидонами, потом возвращался под родимый кров и нормально жил. Молодому человеку или девушке из местечка возврата не было — хотя бы потому, что революционные учения были атеистическими. С точки зрения ортодоксальных евреев, увлечение ими являлось предательством веры. А вот этого не прощали.

Пути молодых «отступников» вели не только в Бунд. Все большей популярностью пользовались социалисты — революционеры, которые как раз создавали свою всероссийскую партию. Начали появляться анархисты (эти покажут класс позже). Кроме того, имелась местная экзотика, вроде организации «Поалей Цион». Это были так называемые левые сионисты. Как известно, в то время главной идеей сионизма был отъезд всех евреев в Палестину — так вот эти товарищи и собирались строить в Палестине социализм[39]. Все эти группы рекрутировали сторонников из одной среды — еврейской молодежи, и были очень шумными и склочными. Но забастовки‑то организовывали, газеты и листовки печатали!

Кстати, местечковая верхушка смотрела на эту публику без всякого восторга — поскольку молодые радикалы подрывали ее влияние. Так что в полицейских документах есть свидетельства, что раввины со спокойной совестью сдавали революционеров жандармам. Никакая пресловутая «еврейская солидарность» их не останавливала.

В общем, для Зубатова это были самые подходящие люди. Только вот возникал вопрос: а каким образом в данной среде проводить легализацию? Монархическая идея в «черте оседлости» — это, что называется, из раздела юмора. С другой стороны, московских рабочих волновали только социальные вопросы, а тут имелся еще и национальный. Вот и зародилась у Зубатова совершенно безумная на первый взгляд идея — создать еврейскую партию.

Разумеется, создавать ее с нуля было бессмысленно, ее бы «съел» Бунд, который очень быстро оправился после арестов. Да и кто бы такое позволил? Так что начали с экономики.

Но опять же, нужны были люди. И Зубатов их быстро нашел. Самой большой его удачей было привлечение на свою сторону Марии Вильбушевич. Несмотря на свою молодость (на момент ареста ей исполнился 21 год), это была очень заметная фигура в Бунде. Она происходила из богатой купеческой семьи и имела, скорее, богемный склад характера, в идеологии совершенно не разбиралась, да и вообще Манечку (так её звали все, даже Зубатов) больше интересовал сам процесс. Ну нравилось девушке находиться в центре внимания! А была она, прямо скажем, не первой красавицей. Куда ей деваться, кроме как в революцию?

Так что разагитировать Манечку особого труда Зубатову не составило. В самом деле — что получалось? Можно делать то же самое, что и раньше, только совершенно легально, не опасаясь, что посадят. Поэтому выйдя на свободу после ареста, Мария Вильбушевич сделалась пламенной сторонницей Зубатова. И ещё сторонники нашлись. Интересно, что в союз с зубатовцами вступил «Поалей Цион»! Полковник против сионизма ничего не имел. Он считал: если думают о своей Палестине, значит, в России в революцию не пойдут. Тем временем зубатовцы начали активную деятельность. Сам полковник сидел в Москве. В Минске заправлял всем начальник местного жандармского отделения полковник Васильев, большой поклонник зубатовских идей.

В отличие от Москвы, агитация проводилась не собраниями, а действием, не только в Минске, но и по всей Белоруссии. Данная местность имела одно серьезное отличие от Москвы — в ней преобладали мелкие предприятия и кустарные мастерские. Малое предприятие поднять на забастовку не так уж сложно, что зубатовцы и делали — а потом добивались успеха с помощью Васильева. Вначале это как‑то прикрывалось, но довольно быстро полковник плюнул на жалкую пародию на скрытность (провинция же — все всё знают) и стал действовать в открытую. Например, во время забастовки минских слесарей, которым хозяева пытались увеличить рабочий день, Васильев вызвал представителей тех и других в свой кабинет и заявил: дескать, рабочие неправы, что бросили работу, но и вы, господа, извольте соблюдать законы. И что может мелкий фабрикант поделать против жандармского полковника?

Одних участие жандармерии в рабочих конфликтах шокировало, а других — наоборот: таки почему бы и нет? Ряды зубатовцев быстро росли.

Кстати, рабочее движение в Белоруссии имело интересную особенность. Поскольку предприятия были мелкие и мельчайшие, профсоюзы создавались не по территориальному принципу (то есть по предприятиям), а по профессиям. У слесарей свой союз, у плотников — свой. Бунд поступал точно так же. Это позволяло проводить забастовки, например, приказчиков (продавцов в лавках) и извозчиков — на которых РСДРП никогда внимания не обращала. Не потому, что эсдеки что‑то имели против них, а просто возиться с ними времени не было.

А 27 июня 1901 года была образована Еврейская независимая рабочая партия (ЕНРП). Целью провозглашалось «поднятие материального и культурного уровня еврейского пролетариата». Декларировалась абсолютная аполитичность. Самое смешное, что на это в Петербурге не отреагировали никак.

Однако чем дальше, тем становилось понятнее, что затея эта тухлая. Зубатов ведь совсем не собирался быть «крышей» для профсоюзов. Он полагал — надо только дать первоначальный толчок, а там они будут сами разбираться. Ага, конечно! Самим‑то труднее… Идеологически же ЕНРП все более становилась откровенно сионистской, а к этому течению далеко не все представители власти относились так же спокойно, как Зубатов.

Тем временем предприниматели засыпали губернатора жалобами, и тот стал недоумевать: да что тут, черт возьми, происходит?

А напряжение в стране росло. Все большую популярность набирали эсеры. Так что с одной стороны партия начала терять популярность, с другой — на нее все хуже стали глядеть власти. В итоге ЕНПР самораспустилась в 1903 году. Считается, что последней каплей стал кишиневский погром. Но и посмертно «независимцы» успели отличиться, положив начало краху Зубатова.

Крах идеи.

В середине 1902 года представители «Независимого союза рабочих» (филиал ЕНПР) прибыли в Одессу. Одесса — мама тогда была развеселым местом. Большой портовый город, через который шел основной поток экспорта зерна, был буквально набит рабочими — причем очень обозленными рабочими. Заработная плата в Одессе сильно отставала от других крупных городов, а цены примерно соответствовали самому дорогому городу империи — Санкт — Петербургу. Да и зарплата рабочим доставалась не вся. В порту и в других местах, где на работу принимали артелями (бригадами), существовала система посредников, без которых получить работу было невозможно. Эти посредники за свои «услуги» отбирали у артелей от четверти до трети заработка. Да и вообще рабочих обманывали и обсчитывали совершенно бесстыдным образом. Прибавьте сюда многонациональный состав одесситов.

В итоге такой богатой палитрой радикальных группировок не мог похвастаться ни один из городов Российской империи. Вот далеко не все:

— социалисты — революционеры;

— социал — демократы, «искровцы» (сторонники РСДРП);

— социал — демократы, «экономисты»;

— анархисты нескольких толков; бундовцы;

— «Поалей Цион»;

— украинские националисты.

И вот в эту пеструю толпу влились «независимцы».

У них было преимущество. Одесский полицмейстер генерал Бессонов получил соответствующие инструкции: всячески содействовать зубатовцам. А те и рады стараться. Процесс пошел по знакомой нам схеме. Ребята быстро сориентировались в ситуации и напрочь забыли про то, что приехали от еврейской партии. Начали создаваться профсоюзы, в которых на веру и национальность не смотрели. Но настоящие дела закрутились в феврале 1903 года, когда в Одессу прибыл некий Герман Шаевич. Он работал на Зубатова, но полковник, убедившись в незаурядных организаторских способностях Шаевича, предоставил ему очень широкую самостоятельность, по принципу: главное — результат. Так что данный товарищ делал, что считал нужным.

Он быстро сколотил достаточно многочисленные профсоюзы и начал очень интересные игры. Если в Белоруссии зубатовцы организовывали забастовки на мелких предприятиях в агитационных целях, то Шаевич пошел дальше. Он стал это проделывать для… тренировки. Ведь в чем сила профсоюза? В солидарности его членов. Одно предприятие бастует, остальные помогают забастовщикам: собирают деньги, не позволяют никому идти в штрейкбрехеры и так далее. Вот это и отрабатывал на мелких забастовках Шаевич. Ну, и заодно у рабочих росла уверенность в собственных силах. «Независимцы» стали сильно теснить остальных борцов за рабочее дело. И все шло хорошо, но тут вдруг в городе вспыхнула большая стачка.

Сценарий. Массовая забастовка в России начала XX века.

Я уже рассказывал о большой забастовке в Петербурге в 1896 году. С этим явлением мы еще столкнемся не раз. Они возникали и развивались примерно по одному сценарию. Чтобы не повторяться, я этот сценарий и приведу, в дальнейшем указывая лишь отличия.

Такое случается, только если социальное напряжение достигло критической черты. Как в высушенном засухой лесу, где от одной выброшенной сигареты может полыхнуть страшный пожар. А любителей «бросать сигареты» в России хватало. Причем власти всегда ничего не замечали до того момента, когда что‑то предпринимать было уже поздно. Ну, власти‑то ладно, а вот администрация предприятий почему ничего не видела? Видела. Но не могли они себя переделать — перестать смотреть на рабочих как на быдло.

Начиналась забастовка с какого‑нибудь совершенно пустякового случая, который не стоил выеденного яйца. Кого‑то уволили, кому‑то недоплатили, кого‑то оскорбили. Для начала хватало одного ставшего цеха или малого предприятия. А соседи думали: там бастуют, а мы что? — и дальше все катилось как снежный ком. Разумеется, каждый новый присоединившийся цех, фабрика или завод выдвигали свои требования.

Рабочие очень быстро организовывались, и дальнейшее развитие стачки шло уже волевым порядком — ребята ходили с завода на завод, призывая присоединиться. Не всегда агитацией, иногда угрозами, а порой и мордобоем. Тут же появлялись борцы за рабочее дело, которые с увлечением начинали лить в огонь керосин и оказывать посильную помощь. Предприниматели всегда проявляли фантастическое упрямство, чем также разжигали пожар. Требования забастовщиков становились уже о — очень серьезными. Нет, чисто политических лозунгов до 1905 года обычно не выдвигалось — просто планка требований подскакивала так высоко, что «разойтись по — мирному» было уже невозможно.

Власть действовала глупо и с опозданием. Пытались арестовывать «зачинщиков», что было бесполезно, потому как приходили новые. Пытались вступать в переговоры — без толку.

Рабочим становится скучно сидеть по домам, они начинают устраивать демонстрации. Их разгоняют. Снова кого‑то арестовывают. В конце концов, запал иссякал и забастовка затухала. Конкретные результаты — кому что прибавили, а кому нет — были неважны. Общий итог всех массовых забастовок — упавший престиж власти и выводы рабочих: в следующий раз дружнее браться.

Знаменитая Южнорусская стачка началась на железной дороге. Кондуктор ударил своего подчиненного, тот цивилизованно обратился к мировому судье. Суд вынес решение в его пользу — но рабочего уволили. И началось по вышеприведенному сценарию. Забастовала железная дорога, порт, а также команды находящихся там судов. Встали заводы. Огонь перекинулся на Николаев и Киев. Одновременно имелся и другой эпицентр — в Баку, но о нем будет рассказано дальше. Сейчас нас интересует Одесса.

Советские историки утверждали, что все эти забастовки, включая одесскую, организовали комитеты РСДРП. Это не так. Другое дело, что «искровцы», будучи неплохо организованы, быстро сориентировались в ситуации и на ряде предприятий сумели возглавить забастовку, а в других местах занимались уже знакомой нам «листовочной войной» и довольно быстро начали приобретать влияние. Противостоять им в рабочей среде могли только «независимцы».

Напомню, у ребят Шаевича была как раз противоположная задача, нежели у социал — демократов — гасить забастовки! Точнее — не давать им развиваться в такой вот пожар. А они становятся во главе рабочих масс, опередив эсдеков! Не только не гасят стачку, а наоборот — всячески ее раздувают. Сам Шаевич тут был ни при чем. Он‑то как раз пытался удержать своих рабочих — но уже ничего не мог поделать. Сам научил их на свою же голову.

Его натренированные на «малых стачках» ребята увлеченно бросаются в поток. Так, в агентурных донесениях жандармов отмечено, что некий «независимец», работающий в порту, усиленно бегает по судам, чьи команды еще не забастовали. После его посещения моряки вливаются в общие ряды… И таких деятелей — множество. Возникает подозрение, что члены зубатовских профсоюзов просто — напросто использовали полковника и его людей для того, чтобы пройти самый трудный «нулевой цикл», а потом, когда началось серьезное дело, элегантно его «кинули». Это не значит, что «независимцы» побратались с эсдеками. Они друг друга продолжали не любить. «Искровцы» — то имели глобальные цели, а зубатовцы, раз уж пошла такая пьянка, просто хотели сорвать с буржуев по максимуму.

И что мог сделать Шаевич? Хотя по другим версиям, он тоже был себе на уме. В конце концов, к августу 1903 года, стачка закончилась. В Одессе применили вооруженную силу, разогнав митинг рабочих в Летнем саду. Кто‑то из бастующих в итоге не получил ничего, кто‑то сумел добиться уступок от предпринимателей. Шаевича объявили организатором забастовки и отправили на пять лет в ссылку.

Зубатову тоже было невесело.

«Теперь все сразу обрушилось на Зубатова. Все враги его как бы объединились против него и решили использовать благоприятный момент для его падения. О Зубатове кричали, что он сам устроил забастовку, что он сам революционер. Обвинение в революционизме было, конечно, нелепо, но оно шло из кругов чиновничества и его, конечно, подхватили в пику правительству. В дело вмешался великий князь Александр Михайлович, доложивший государю, что забастовку в Одессе устроил сам Зубатов».

(А. Спиридович).

Итак, попытка создания мирных профсоюзов потерпела крах. Впоследствии многие говорили и писали, что власти проявили близорукость, а вот если бы… Но на самом‑то деле зубатовская затея была обречена на провал. Предприниматели упорно не желали делиться, власти столь же упорно не понимали необходимости ограничивать произвол капиталистов. В этой ситуации ничего иного выйти просто не могло.

На этом карьере Зубатова пришел конец. Министр МВД Плеве его люто невзлюбил. Может, полковник и отделался бы назначением на должность начальника охранного отделения куда — ни- будь в Киев, а может, и пересидел бы грозу. Но не такой он был парень. В то время в среде высшего чиновничества плелся заговор против Плеве, во главе которого стоял давний противник полковника — Витте. И Зубатов решил перебежать на другую сторону. Действуя в этом направлении, он стал заниматься откровенно некрасивыми делами — вроде фальсификации «писем из народа» в поддержку Витте, на чем и погорел. И тут ему всё припомнили. Зубатов был выгнан со службы без пенсии и отправлен в ссылку в Вологду. Правда, в 1906 году ссылку отменили и вернули пенсию — но на службе не восстановили.

Что же касается Зубатовских организаций, то судьба их такова. Западную и Одесскую разогнали полностью. Московская осталась как вялая тусовка. Но имелась еще одна. Ее уже в 1903 году Зубатов создал в Петербурге. После отставки полковника эту организацию возглавил Георгий Гапон.

Партия смертников

Гвозди бы делать из этих людей.

Крепче бы не было в мире гвоздей.

Н. Тихонов.

Ну вот мы и подошли к организации, которая стала «фирменным знаком» революции 1905–1907 годов. Речь идет о партии социалистов — революционеров. Эти люди у автора вызывают смешанные чувства. Да, это были отмороженные убийцы. Но себя- то они тоже не жалели. Они умирали за то, во что верили. Вы так сможете?

«Художник террора».

Социалисты — революционеры гордились тем, что являлись прямыми продолжателями дела народовольцев. Но на самом- то деле это не совсем так. Считается, что эсеры были за крестьян, однако первые эсеровские программные документы обращены ко всем — к рабочим, крестьянам, интеллигентам. Дескать, давайте сносить эту власть — а потом поглядим. Никакой крестьянской идеи в ранних эсеровских документах нет — да и вообще никакой идеи там нет. «Мочи козлов!» — вот, собственно, и вся идеология. Другое дело, что рабочих взяли в оборот социал — демократы и зубатовцы, и эсерам просто иного выхода не было, кроме как говорить о крестьянах.

Но давайте начнем с начала. Итак, в середине 90–х стало снова подниматься народническое движение. Это было множество кружков, где, понятное дело, каждый знал, как обустроить Россию. Долго и нудно эти кружки пытались объединиться, и в конце концов это более — менее удалось. Образовалось две организации: «Южная партия социалистов — революционеров» и «Северная группа» таких же товарищей. Впрочем, думается, эти названия были выдуманы по ассоциации с декабристскими организациями, потому что «южане» охватывали и запад России, а «северяне» центр имели в Москве и связаны были аж с Сибирью. «Северяне» издавали журнал[40] «Революционная Россия». Кстати, с этим названием вышла забавная история. Первоначально журнал должен был называться «Свободная Россия», но когда набирали первый номер, для заголовка не нашлось нужных литер. В итоге набрали то, на что хватило. А как вы судно назовете, так оно и поплывет.

Как положено в партийной среде, у двух групп имелись противоречия. «Южане» были, в общем‑то, против террора. Точнее, они допускали такой метод, но больше склонялись к агитации и пропаганде. «Северяне» же оказались ребятами отмороженными и выступали за террор. Неизвестно, чем бы кончился их спор, но тут вмешалась жизнь. Начало второй волне российского терроризма положил не член революционной организации, а одиночка.

14 февраля 1901 года П. В. Карпович выстрелом из револьвера убил министра просвещения Н. П. Боголепова. Свои действия он объяснил желанием отомстить за то, что Боголепов отправил бунтовавших студентов в армию.

Об этой истории тоже стоит рассказать. 4 марта 1900 г. студенты в очередной раз собрались на демонстрацию. Полиция принялась их разгонять. Демонстранты оказались совсем не мирными овечками, они были вооружены металлической арматурой, а кое у кого имелись и револьверы. Правда, стрелять они, видимо, не умели, поскольку ни в кого не попали. В полицейских документах сказано, что представители власти «вынуждены были применить оружие», но данных о жертвах нет. Видимо, казаки лупили студентов шашками плашмя или не вынимая их из ножен — был у станичников такой метод вразумления. После драки особо «засветившихся» бунтарей отправили в армию. Такой ход многие считали неправильным.

«Это было одно из самых ошибочных мероприятий царского правительства. В армию вливали самых недисциплинированных, распропагандированных молодых людей. Там они в большинстве случаев сразу же попадали в привилегированное положение, что меньше всего походило на отбывание наказания, которое выдумало для них правительство. Между тем, все оппозиционные и революционные круги приняли новое мероприятие, как отправку молодежи на исправление как бы в дисциплинарные батальоны. Поднялась агитация против правительства. В результате — вред для армии, вред для правительства и никакой пользы и толку для молодежи».

(А. Спиридович).

Тут, конечно, надо понимать, что для офицера Спиридовича служба в армии не представлялась каким‑то очень уж страшным наказанием — а пойди‑ка ты, парень, послужи. Он сам погоны носил с детства и просто не видел для себя иного жизненного пути.

Но у студентов было иное мнение. В революционных кругах такие действия властей расценили как дикий произвол. Вольнослушатель Берлинского университета Карпович решил отомстить — и отомстил. Совершив убийство, он мог бы скрыться — все растерялись, он успел бы уйти. Но Карпович предпочел сдаться. Он вспоминал:

«Как только я решил, сделалось так спокойно на душе, так тихо: временами было как‑то уютно, тепло. Вот уже больше недели, но ни одного сомнения, ни один нерв не дрогнет. Ясно, очень ясно».

Такое поведение станет фирменным знаком эсеровских террористов. Этим они отличались от предыдущего поколения — от народовольцев. Те всегда планировали пути отхода после «акции», эсеры же о такой мелочи просто — напросто не задумывались. В их планы входило либо погибнуть на месте преступления, либо задвинуть пламенную речь на суде. Тем более что, в отличие от народовольцев, их было много. Тут уже действовал принцип «всех не перевешаешь». И вот как можно было бороться с такими людьми?

Карпович не был связан с существовавшими революционными организациями. Он посещал за границей народнические кружки, но за ним никто не стоял. По крайней мере, охранка никаких связей Карповича не раскопала, хотя копали хорошо. В итоге судили террориста «за умышленное убийство частного лица». Уже смешно: министр — и вдруг «частное лицо». Но тут власти правы. Карпович на суде просто, извините, выпрыгивал из штанов, провозглашая политический характер своего убийства. Что, власти должны были ему в этом помогать?

Стоит рассказать и о его дальнейшей жизни. Террорист был осужден на 20 лет каторги.

«Я был уверен, что буду судим военным судом и приговорен к смертной казни. Так я думал, и это не особенно устрашило меня. Но меня судят, оказывается, общеуголовным судом, и смертной казни нет в его распоряжении. Готового к смерти, меня, естественно, каторга не устрашит и уж, конечно, не исправит».

После Февральского переворота 1917 года Карповича, как и всех революционеров, освободили. Он решил уехать за границу. Но судно, на котором он плыл из Архангельска, торпедировала немецкая подводная лодка.

Кроме Карповича, нашлись и другие любители пострелять. 9 марта статистик Самарской земской управы Логовский пытался убить Победоносцева. Стрелял через окно и не попал. Это был тоже одиночка, хотя на допросе он заявил, что разделяет программу социалистов — революционеров.

Эти выстрелы и определили дальнейший ход событий. В конце 1901 года была создана партия социалистов — революционеров. Ее основали четыре человека: В. Чернов, М. Гоц, Г. Гершуни и Е. Азеф, который уже тогда являлся платным сотрудником охранного отделения. О нем рассказ будет дальше, но и остальные тоже весьма интересные люди.

Гоц являлся, так сказать, патриархом. В 1889 году он участвовал в знаменитом «якутском бунте» — группа политических ссыльных в Якутске попыталась возмутиться, и их выступление было подавлено весьма жестко. Гоцу во время подавления «бунта» повредили позвоночник, так что он был прикован к инвалидной коляске и, соответственно, ни к какой практической работе физически не способен.

Чернов тоже был теоретиком. Здоровенный мужик с рыжей бородой, он очень гордился, что является сыном крестьянина и в детстве даже пахал землю — редкий случай для революционеров той поры. Свое происхождение Чернов подтверждал тем, что уснащал свою речь бесчисленными народными поговорками и вообще очень любил говорить речи по любому поводу и без него. Он являлся главным теоретиком терроризма, обосновывая необходимость убивать наукобезобразными терминами. Эти двое могли бы болтать сколь угодно долго.

Однако провозгласить создание партии — не значит ее создать. Но тут выдвинулся человек совсем иного склада — Григорий Андреевич Гершуни. Это был выдающийся человек, что признавали и его противники. Л. А. Ратаев, начальник особого отдела департамента полиции, писал о Гершуни так:

«Этот человек производил сильное впечатление на всех, с кем сходился. Был ли то известный гипноз, или результат необыкновенно развитой силы воли, или же воздействие глубокого искреннего убеждения — не знаю, но обаяние личности Гершуни факт несомненный».

Что верно, то верно. В 1900 году Гершуни попался в зубы самому Зубатову, но сумел провести даже такого матерого «волкодава». Революционер долго каялся — дескать, его обманули и запутали, а он вообще‑то белый и пушистый. При этом, что интересно, никого не сдал. Зубатов ему поверил и отпустил на волю.

«Одним из таких сбитых временно с его революционного пути оказался и знаменитый по последующей работе Гершуни. По заарестовании в Минске Гершуни содержался под стражей в Москве. У Зубатова были, конечно, сведения о том, что делал Гершуни в Минске, как формировал он там летучие библиотечки, фабриковал небольшие типографии и рассылал их с Брешко — Брешковской по разным городам. Знал он и о взглядах Гершуни на террор, как на необходимый способ борьбы с правительством. Данных, хотя и агентурных, было достаточно, чтобы послать Гершуни административным порядком в далекую Сибирь, но Зубатов этого не сделал. Он хотел переломить Гершуни идейно. Он не раз вызывал Гершуни на допросы. Долгие беседы вели два противника, и в результате Гершуни дал подробное показание и тем купил себе свободу, избавив себя от ссылки. Он был освобожден и вернулся в Минск. Моральная победа Зубатова была велика, но не надолго».

(А. Спиридович).

Вот такой это был человек, и при этом убежденный сторонник террора. После провозглашения создания партии он ринулся по России, прихватив для поднятия авторитета Е. К. Брешко- Брешковскую, которую звали «бабушкой русской революции». Эта дама начинала еще с народовольцами. На смертную казнь она не нагуляла, получила пожизненную ссылку, но по амнистии в честь коронации Николая II была освобождена — и вернулась к любимому делу.

Почему «брендом» этой партии стал терроризм? Так всё просто. Социалисты — революционеры были средой очень рыхлой, в ней каждый имел свое мнение, как обустроить Россию, что для создания партии не есть хорошо, ибо дискутировать можно было бы до посинения. А Гершуни говорил просто: кончай болтать, пора дело делать. Все идеологические разногласия выносились за скобки. Пункт первый: надо стрелять. Пункт второй: если что- то не понимаете, смотрите пункт первый.

Одновременно с созданием партии была образована Боевая организация (БО), от партии абсолютно независимая.

В № 7 «Революционной России» приводится положение о БО.

«Она связана с партией только через посредство центра и совершенно отделена от местных комитетов. Она имеет вполне обособленную организацию, особый личный состав (по условиям самой работы, конечно, крайне немногочисленный) отдельную кассу, отдельные источники средств. Эта боевая организация берет всецело на себя роль охранительного отряда»

Но на самом‑то деле никакой организации при Гершуни не существовало. Он находил исполнителей терактов прямо на месте.

И тут мы подходим к самому тяжелому вопросу: а кто были эти люди, которые пошли в террор? Заметим, они шли гарантированно на смерть, и прекрасно это понимали. Уже знакомый нам Карпович мог скрыться — но предпочел сдаться властям. И ведь такие, как он, не были какими‑то редкостными экзотическими персонажами. От желающих вступить в БО отбоя не было! Они убивали и умирали, успев на судебном процессе задвинуть революционную речь. И ведь это были не какие‑то патологические маньяки или отмороженные уголовники. С фотографий в полицейских делах на нас смотрят вполне симпатичные парни и девушки.

Так почему они шли на смерть? Повторюсь — у эсеров не имелось идеологии, которая бы «смогла увлечь, смогла зажечь, поднять и повести1». Но ребята шли…

Одна из причин — начавшееся в России увлечение ницшеанством. Причем знакомились‑то с этими идеями, в основном, в пересказе. «Ох уж этот Ницше, переложенный для восьмиклассников!» — заметил Куприн. Но такое ницшеанство нравилось многим. Есть «толпа», а я вот типа круче! Я делаю, что хочу, и плюю на вас!

Имелась и совершенно противоположная идея. В то время российскую молодежь охватила эпидемия самоубийств. Стрелялись не из‑за какой‑то причины, а просто так. Вы поняли? Некоторым товарищам показалось лучше не просто умереть, а умереть красиво. И вот такие, в общем, неплохие ребята, шли на смерть и на убийство. Что происходило с обществом, раз такое случалось?

Смелые парни. Но убийцы.

Не печалься, что обречены,

Ведь мы солдаты великой войны.

(А. Бредихин).

Деятельность товарища Гершуни имела успех. В России начались террористические акты.27 марта эсер Балмашов в форме царского адъютанта пришел к министру МВД Д. С. Сипягину, сказав, что ему надо передать пакет от московского губернатора, великого князя Сергея Александровича. Он вручил министру эсеровский приговор, после чего тяжело ранил его. Впоследствии Сипягин скончался.

И это бы ладно — но в ту же ночь в Саратове филеры попытались задержать некоего товарища Мельникова. Он оказался ловким парнем — ранил сыщика ножом и скрылся, но в схватке обронил гранки листовки. Из нее следовало, что про покушение уже известно в Саратове. Для охранного отделения стало очевидным — действует серьезная организация.

Балмашова приговорили к смертной казни. Николай II был готов его помиловать, если тот напишет соответствующее прошение. Но боевик отказался. «Я вижу, что вам труднее меня повесить, чем мне умереть. Мне никакой милости от вас не надо». И пошел на эшафот.

Вот такие люди шли против царя. И что могли им противопоставить?

А Гершуни продолжал свою революционную деятельность. В 1902 году был ранен харьковский губернатор князь И. Оболенский, в начале 1903 года убит уфимский губернатор Н. Богданович. Террористы выполнили «акцию» красиво. К губернатору подошли убийцы, вручили ему приговор, после чего расстреляли. Это был редкий случай, когда террористы скрылись.

Лидер террористов использовал приемы, которые на тот момент (да и на нынешний) считались подлыми. Он снабжал своих боевиков патронами с отравленными пулями.

Вот данные экспертизы: «О пулях, которыми был заряжен револьвер Качуры. При химическом исследовании вещества в нарезных пулях патрона, вещество это оказалось стрихнином, покрытым тонким слоем белого воска».

Между тем Гершуни приобрел репутацию неуловимого. Министр МВД Плеве поставил его фотографию на свой стол. Но сколь веревочка ни вейся… Всё в конце концов заканчивается — погорел и Гершуни. Дело было так. Мелкий жандармский агент в Киеве наведался к одной из революционных девиц и увидел, что при его появлении девушка спрятала какую‑то телеграмму. Он доложил куда надо, жандармы поехали на телеграф. В общем, выяснилось, что в Дарницу (поселок на левом берегу Днепра, в настоящее время — район Киева) прибывает Гершуни. Там- то его и повязали. Это случилось 13 мая 1903 года.

Плеве считал Гершуни просто какой‑то мистической фигурой. После его ареста министр пришел к нему в камеру.

— Что вы хотите мне сказать? — спросил Плеве.

— Вам? — откровенно изумился Гершуни. В самом деле, о чем можно было говорить?

Что интересно, его не казнили. Военно — окружной суд в Петербурге в феврале 1904 года приговорил Гершуни к смертной казни. Однако в те времена еще не было чрезвычайных трибуналов, они появились годом позже. Учитывая, что Гершуни лично никого не убивал, смертную казнь заменили пожизненной каторгой, а поначалу он сидел в знаменитой Шлиссельбургской тюрьме для «ссыльно — каторжных политических преступников». Гершуни ещё появится на страницах этой книги.

Но давайте вернемся в 1903 год. Как там обстояли дела? Плохо. Зубатова вышибли в отставку, а кроме него, как оказалось, никого и не было. Более того, после него, разумеется, стали всё менять. У нас при всех властях очень любят постоянно что‑то реформировать.

«Плеве не понимал того объекта, против которого он стал перестраивать розыскной аппарат.

На происходящее в России революционное движение того времени Плеве продолжал смотреть глазами 80–х годов. Он не понимал его широкого общественного характера и видел в нем, как некогда, в эпоху «Народной воли», лишь проявление злой воли кучки энергичных революционеров. Он думал, что достаточно только изъять их из обращения — и революция будет побеждена».

(А. Спиридович).

Отступление. А чего они хотели?

Странный вопрос, казалось бы. Эсеры, всем известно, хотели «земли и воли». Но если присмотреться, дело обстоит совсем не так. Многие из них, придерживаясь экстремальных методов, преследовали совсем не радикальные цели. Впрочем, даже их программа далеко не так радикальна, как считается. Можете сами убедиться, заглянув в Приложение.

Но некоторые пошли и еще дальше. Например В. Л. Бурцев, прославившийся впоследствии тем, что разоблачил Азефа, не верил ни в какое народное восстание, да и в социализм тоже не особо верил. Примерно таких же взглядов придерживался и знаменитый террорист Борис Савинков. Да и руководителя БО, Евно Азефа, называли «Кадетом с бомбой» (разумеется, речь идет о либеральной политической партии, а не об учениках военных учебных заведений). Он был сторонником конституционной монархии.

Конечно, Азеф являлся агентом охранки. Но именно это подтверждает, что подобные взгляды среди социалистов — революционеров были обыденными. Секретный сотрудник просто из чувства самосохранения не стал бы говорить то, что не принято в данной среде. Для сравнения — представьте, что агент охранки, внедрившийся к большевикам, кричал бы направо и налево: никакой революции в России быть не может и вообще учение Карла Маркса — бред собачий. Сумел бы он выполнять свою работу? А вот Азеф выполнял. Значит, его взгляды воспринимались спокойно.

161 Так почему люди достаточно умеренных взглядов шли в террористы? А у них другого выхода не было. Не имелось тогда легальной возможности как‑то повлиять на власть. Вот они и полагали: мы власть запугаем, и она пойдет на уступки. До 1906 года БО не предпринимала попыток убийства императора. Почему? Из почтения к монархии? Так у эсеров не было почтения ни к чему. А всё потому, что Николая II считали слабым царем — то есть его надеялись «дожать». А кто там будет новый — поди пойми.

И ведь заметим: когда в июле 1917 года эсеры фактически пришли к власти, они совсем не торопились реализовать свою аграрную программу.

Разумеется, были среди них и иные ребята — те, которые позже откололись в партию максималистов. Но и в БО получилось нехорошо. Там образовалось чудовищное явление под именем Евно Азеф.

«Черные, как Азеф[41]».

И ты можешь лгать, и можешь блудить И друзей предавать гуртом.

А то, что придется потом платить,

Так ведь это, пойми, — потом.

(Александр Галич)

Итак, Азеф Евно Фишевич. 1869 года рождения — то есть на год старше Ленина. Родом из еврейского местечка, сын бедного портного. В юности связался с какими‑то народниками и одновременно, как это принято в той среде, занимался мелкими гешефтами. В конце концов запутался в делах. В 1893 году выехал за границу, по некоторым сведениям, присвоив чужих 800 рублей — взял у купца на реализацию товар, а деньги не вернул. За границей Азеф стал учиться на инженера — электрика и одновременно обратился с письмом в Департамент полиции.

«Сим имею честь объяснить Вашему Высокопревосходительству, что здесь месяца два назад образовался кружок лиц — революционеров, задающихся целью объединить в одно целое всех лиц, учащихся за границей».

Надо сказать, что в те времена среди учившихся за границей студентов было достаточно много ребят, желающих подмолотить немножко денег, работая на охранку. Так что к предложению Азефа отнеслись без особого восторга. Ему назначили жалование 50 рублей в месяц и предупредили, что писать надо серьезно — то есть не представлять свои измышления (что, видимо, такие ребята зачастую делали), а излагать факты. Но Азеф произвел впечатление. Он писал именно то, что требовалось. Ему повысили жалованье — он стал получать 100 рублей в месяц плюс наградные к Пасхе (интересно, какой именно — христианской или еврейской?)

В 1899 году Евно Фишевич получил диплом инженера — электрика. Это была очень хорошо оплачиваемая профессия, как в России, так и в Европе. Так что при желании он мог бы послать охранку куда подальше и заниматься профессиональной деятельностью. В те времена секретных агентов, которые не хотели больше работать, отпускали с Богом.

Но Азефу, видимо, понравилась эта игра. Он возвращается в Москву, где попадает под начало Зубатова.

Сотрудничество было плодотворным. По заданию Зубатова Азеф стал внедряться в среду эсеров. Причем действовал он умно: не лез вперед, провозглашая революционные лозунги, а говорил — я, дескать, сочувствующий, буду помогать, чем могу. Но организатором Азеф оказался блестящим, так что издание журнала «Революционная Россия» довольно быстро перешло под его ведение. Каковой журнал (типография находилась в Томске) он и сдал соответствующим органам. Причем, сделал это очень хитро — на него никто и не подумал, все списали на разгильдяйство рабо- чих — печатников. Азеф же выбился на самый верх, став одним из четырех учредителей партии социалистов — революционеров, а после ареста Гершуни и главой Боевой организации. То есть он стал провокатором.

Тут стоит отвлечься и разобраться с терминологией. В революционной и либеральной среде «провокатором» называли любого сотрудника охранки. Но на самом‑то деле это неверно. Допустим, к примеру, что какие‑то люди решили кинуть бомбу. Если внедрившийся к ним агент спецслужб сообщает об этом факте «куда следует» — он просто информатор. А вот если он достает этим ребятам взрывчатку — провокатор. Потому что без него они, возможно, разговорами бы и обошлись.

Так вот, Азеф был самым настоящим провокатором. Он, собственно, и создал Боевую организацию. Напомню, что при Гершуни дело основывалось на импровизации и на обаянии данного товарища, а Азеф сделал систему, которая успешно работала и без него.

Зубатову игрища Азефа не понравились. Он полагал, что так действовать не стоит, да и по правилам секретным агентам запрещалось участвовать в делах, связанных с терроризмом. Но вот наследники Зубатова на этот принцип наплевали. И тут очень непонятно — то ли заигрались, то ли.

Но давайте посмотрим, кто такой Азеф. Это был своеобразный человек. Он не обладал красноречием Гершуни, да и внешне был очень непривлекательным. Многие, общавшиеся с ним, говорили: «урод». В теоретических вопросах Азеф совершенно не разбирался и вообще читать не любил. Но из своих «минусов» он сумел сделать большой «плюс». По воспоминаниям людей, кому доводилось с ним общаться, Азеф был всегда спокоен, говорил ровным и слегка насмешливым тоном — то есть «работал на контрасте» с пламенными революционерами, которые любили поспорить и покричать. А тут был такой холодный молчаливый человек, который говорил только о деле. Это производило впечатление.

Азеф великолепно разбирался в людях. За всё время своей террористической деятельности он не допустил в организацию не только ни одного агента охранки (а про перекрестное наблюдение тогда уже прекрасно знали), но и людей, которые ломались бы на допросах. Кстати, отсекал он и особо экзальтированных товарищей, на которых делал ставку Гершуни. По сути, при Азефе БО превратилась в хорошо налаженное дело.

У читателя может возникнуть вопрос: а что это вообще был за человек? Что им двигало? Так вот, ответа на этот вопрос нет. Азеф по своей, так сказать, работе общался со множеством людей. Он написал огромное количество писем. Но ни перед кем, даже перед женой (кстати, законченной революционеркой, которая даже обычный домашний уют считала «мещанством»), он не раскрывался. Мы гораздо больше знаем о Ленине, о Сталине, о Троцком — а вот об Азефе неизвестно ничего. Точнее, кое‑что известно — лидер террористов очень любил деньги, а также общество «дам полусвета», то есть дорогих проституток. Но это ведь ничего не объясняет. Лезть из‑за денег в подобные дела, когда смерть с двух сторон… Так что Азеф — отличный герой для психологических романов. Факты его жизни известны неплохо, и можно придумывать что угодно для объяснения его действий — исторической правде это не будет противоречить.

Кстати, попытки писать о нем были, но как‑то выходило не очень. Алексей Толстой написал пьесу «Азеф» — мягко говоря, не самое лучшее произведение мастера. Русскому эмигрантскому писателю Роману Гулю принадлежит отличная повесть «Азеф», но там основной герой… помощник Азефа Борис Савинков. Этот террорист писал прозу и стихи, и про его внутренний мир хоть что‑то можно понять. А об Азефе можно только фантазировать.

Но вернемся к фактам. А они таковы: унаследовав от Гершуни Боевую организацию, Азеф подошел к делу с основательностью инженера[42]. Один из лидеров эсеровской партии, В. М. Чернов, впоследствии писал:

«Евно Азеф одно время представлялся одной из самых крупных практических сил ЦК. Как таковым им всегда очень дорожили, и неудивительно: среди русских революционеров встречалось немало самоотверженных натур, талантливых пропагандистов и агитаторов, но крайне редки были практические организационные таланты.

Поставьте вести крупное техническое предприятие со всей необходимой конспиративной выдержкой и финансовой осмотрительностью — вот что всего труднее дается русской широкой натуре. Со своим ясным четким математическим умом Азеф казался незаменимым. Брался ли он организовать транспорт или склад литературы с планомерной развозкой на места, изучить динамитное дело, поставить лабораторию, произвести ряд сложных опытов, везде дело у него кипело. Золотые руки — говорили про него. Он, несомненно, обладал крупными практическими способностями».

Кроме того, от Зубатова Азеф знал систему работы охранки — и стал использовать ее слабые места.

Одной из таких слабостей жандармов являлось неравномерное распределение сил. В Петербурге и Москве всё было, как говорится, схвачено и задушено. К примеру, в столице любой дворник (а они имелись в каждом доме) обязан был сообщать в ближайший околоток (нечто вроде современного отделения милиции) о подозрительных жильцах. Кстати, существовала и регистрация. Так что революционеры нередко попадались, даже не приступив к каким‑то активным действиям. А вот в провинции жизнь была проще и патриархальнее. Азеф всю подготовительную работу осуществлял в провинции.

Еще одно нововведение Азефа — он снова, как и народовольцы, стал использовать бомбы (при Гершуни обходились браунингами). Что это было такое, демонстрирует цитата из генерала Спи- ридовича, из нее же видны и методы работы охранки. Дело было в Киеве.

«Вызвал меня раз на свидание некий интеллигентный господин. Приняв меры предосторожности, я пошел повидаться с ним. Господин тот, довольно пожилой, предложил мне вопрос: желаю ли я арестовать лабораторию социалистов — революционеров, где готовятся бомбы для срочного покушения, и если да, то на какое вознаграждение он может рассчитывать за указание некоторых данных, по которым можно раскрыть лабораторию. Я, конечно, сказал, что желаю, но относительно вознаграждения просил высказаться его самого. Подумав, господин сказал:

"Вы мне дадите пятьсот рублей, но только немедленно. Покушение предполагается на Клейгельса и на охранное отделение".Я ответил собеседнику, что охотно уплачу пятьсот рублей, но только после ареста лаборатории, что раньше я не имею права дать деньги, и стал доказывать бессмысленность террора, но чувствовал, что говорю неубедительно и что сам себе не верю. Интеллигентный господин принял условие и дал мне некоторые данные, после чего мы расстались, условившись повидаться через несколько дней еще раз.

Поставленное наблюдение скоро взяло в проследку студента- политехника. Была установлена его квартира, за которой тоже учредили наблюдение. По данным уже другой агентуры, выходило, что в одной из лабораторий политехнического института потихоньку приготовляется для чего‑то гремучая ртуть. Невольно приходила мысль о связи этих двух обстоятельств. Доклады наблюдения по этому делу я принимал лично, сейчас же обсуждал их с заведующим наблюдения и вместе решали, что делать. Дело было серьезное и щекотливое. Рано пойдешь с обыском — ничего не достигнешь и только провалишься, прозеваешь момент — выйдет, как в Москве, катастрофа. Поставили в курс дела филеров, чтобы работали осмысленней. Те насторожились.

Однажды вечером пришедшие с наблюдения филеры доложили, что в квартиру наблюдаемого политехника проведен был с каким‑то свертком, по — видимому, студент, которого затем потеряли, что сам политехник много ходил по городу и, зайдя под вечер в один из аптекарских магазинов, вынес оттуда довольно большой пакет чего‑то. С ним он отправился домой, прокрутив предварительно по улицам, где ему совершенно не надо было идти. Пакет он нес свободно, точно сахар. В ворота к себе он зашел не оглядываясь, но минут через пять вышел без шапки и долго стоял куря, видимо проверяя. Уйдя затем к себе, политехник снова вышел и снова проверил, нет ли чего подозрительного. Но кроме дремавшего извозчика да лотошника со спичками и папиросами, никого видно не было. Их‑то он и не узнал. Эти данные были очень серьезны, политехник конспирировал больше, чем когда‑либо.

Он очень нервничал. Его покупка в аптеке и усиленное заметание затем следа наводили на размышление. Затем он два раза выходил проверять. Значит, он боится чего‑то, значит, у него происходит что‑то особенно важное, не как всегда. Переспросили филеров и они признали, что есть что‑то особенно "деловое" в поведении политехника. Извозчик, который водил его целый день, особенно настаивал на этом.

Стали думать, не обыскать ли. Как бы не пропустить момента, как бы не вышло Москвы. Какой‑то внутренний голос подсказывал, что пора. Мы решили произвести обыск немедленно.

Наскоро наметили для замаскировки еще несколько обысков у известных эсеров. Я съездил к прокурору, к губернатору, взял ордера. Приготовили наряды, приготовлен и слесарь, может пригодиться.

Часа через два наряд полиции с нашим офицером бесшумно проник во двор, где жил политехник. Офицер запутался несколько во входах, так что пришлось обратиться к дворнику. Заняли выходы.

Офицер стучится в дверь политехника — молчание. Стук повторяется — опять молчание. Отдается приказ работать слесарю. Раз, два, здоровый напор — и дверь вскрыта мгновенно. Наряд быстро проникает в комнату.

Кинувшийся навстречу с парабеллумом в руке белокурый студент без пиджака сбит с ног бросившимся ему в ноги филером. Он обезоружен, его держат. Два заряженных парабеллума переданы офицеру. Начался обыск.

В комнате настоящая лаборатория. На столе горит спиртовка, на ней разогревается парафин. Лежат стеклянные трубочки, пробирки, склянки с какими‑то жидкостями, пузырек из‑под духов и в нем залитая водой гремучая ртуть, аптечные весы. Тут же железные, правильной формы коробки двух величин и деревянные болванки для штамповки их. Чертежи снарядов. Офицер осторожно потушил спиртовку. Рядом на кровати аккуратно разложены тремя кучками: желтый порошок пикриновой кислоты, железные стружки, гвозди и еще какое‑то сыпучее вещество.

При тщательном осмотре, подтвержденном затем вызванным из Петербурга экспертом военно — артиллерийской академии, оказалось, что у политехника было обнаружено все необходимое для сборки трех разрывных снарядов очень большой мощности. Каждый снаряд состоял из двух жестяных, вкладывавшихся одна в другую коробок, между которыми оставался зазор в полдюйма.

Коробки закрывались задвижными крышечками. Внутренняя коробка наполнялась порошком пикриновой кислоты с прибавкой еще чего‑то. В нее вставляли детонатор в виде стеклянной трубочки, наполненной кислотой. На трубочку надевался грузик — железная гайка. Свободное место между стенками коробок заполнялось железными стружками и гвоздями. Снаружи снаряд представляет плоскую коробку, объемом в фунта полтора — два чаю.

При ударе снаряда обо что‑либо, грузик ломал трубочку, и находившаяся в ней кислота, действуя на гремучую ртуть и начинку малой коробки, давала взрыв. Железные стружки и гвозди действовали как картечь. Политехник был застигнут за сборкой снаряда; он уже успел залить парафином два детонатора и работал над третьим. Пикриновая кислота оказалась тем препаратом, который он купил вечером в аптечном складе.

Не явись мы на обыск той ночью, снаряды были бы заряжены и вынесены из лаборатории. Судьба!

Хозяином лаборатории оказался студент Киевского политехнического института, член местной организации партии социалистов- революционеров Скляренко.

Система снарядов, их состав, все содержимое лаборатории указывало на серьезную постановку предприятия. Ясно было, что это не является делом местного комитета. И как только департамент полиции получил нашу телеграмму об аресте лаборатории, он немедленно прислал к нам Медникова.

Зная хорошо последнего, я был удивлен той тревоге, с которой он рассматривал все найденное по обыску. Он был какой‑то странный, очень сдержанно относился к нашему успеху и как будто чего‑то боялся и чего‑то недоговаривал.

Та лаборатория была поставлена в Киеве не без участия Азефа. Дело это было вынесено на суд, и Скляренко был присужден к нескольким годам каторжных работ».

Снаряжение этих взрывных устройств являлось чрезвычайно опасным делом. Одно неверное движение рук — и всё взлетало на воздух. Транспортировать такую штуку тоже было занятием непростым. Так что бомбы снаряжались в последний момент, непосредственно перед «акцией».

Еще одним нововведением Азефа стало то, что он перенял от полиции методы наружного наблюдения. Самым эффективным было использовать в качестве наблюдателей извозчиков. Но это жандармам просто — у них в кармане лежал служебный жетон[43], который снимал все вопросы у какого‑нибудь особо бдительного городового. Революционерам было сложнее.

Дело в том, что извозчики являлись особым, замкнутым мирком. Обитали они в особых «извозчичьих дворах» — нечто вроде общежитий плюс конюшня. И иначе никак, хотя никаких законных ограничений не было — лошадь ведь не автомобиль, ее во дворе на ночь не оставишь. А в каждом таком извозчичьем дворе имелся дворник… То есть мало прикинуться извозчиком, необходимо им стать. Жандармы полагали, что интеллигенты — революционеры на это не способны — и, как оказалось, напрасно. Среди террористов уже имелись и рабочие. Например, бывший рабочий Иван Каляев устроился «водителем кобылы» и отлично вписался в образ. Его на извозчичьем дворе никто не заподозрил.

Первой жертвой был намечен министр внутренних дел Плеве. Нет смысла подробно описывать охоту террористов на министра. Это сделали участники событий — а уж Борис Савинков писал всяко не хуже меня. После ряда неудачных попыток 15 июля 1904 года Плеве был убит возле Варшавского вокзала.

«Резво несли в то утро кони карету с министром по Измайловскому проспекту по направлению к вокзалу. Он ехал в Петергоф с всеподданнейшим докладом государю. Сзади насилу поспевала одиночка с чинами охраны. Сбоку катили велосипедисты охранки. Вытягивалась полиция, шарахались извозчики, оглядывалась публика.

А навстречу министру, один за другим, с интервалами спокойно шли с бомбами направленные Савинковым трое боевиков. Недалеко от моста через Обводный канал наперерез карете свернул с тротуара некто в железнодорожной форме со свертком под мышкой. Он у кареты. Он видит пристальный угадывающий судьбу взгляд министра. Взмах руки — сверток летит в карету, раздается взрыв.

Министр убит. Убит и кучер, и лошади. Блиндированная карета разнесена в щепы.

Бросивший бомбу Егор Сазонов сбит с ног охранником — вело- сипедистом и ранен взрывом».

(А. Спиридович).

Заговор чиновников.

И тут имеет смысл обратить внимание на странности этого дела. Ведь что получилось? Во главе Боевой организации стоял агент охранки, который, кстати, к моменту теракта получал 500 рублей в месяц — между прочим, зарплата министра. И этот агент не смог предотвратить убийство одного из первых лиц в государстве? Пост министра МВД к этому времени был ключевым в правительстве, все российские губернаторы подчинялись МВД. Так что административный ресурс у Плеве был побольше, чем у Путина. И вот такого большого человека внаглую убивают террористы, которыми руководит агент полиции. Жандармские офицеры впоследствии списывали всё на то, что Зубатова на посту уже не было, а также на эдакую запредельную хитрость Азефа, который, дескать, всех обманул. Верится в это с трудом, особенно если учесть некоторые факты. Я уже упоминал о чиновничьем заговоре, который существовал против Плеве.

Один из его сотрудников, в будущем товарищ (помощник) министра внутренних дел С. Крыжановский писал: «Вообще же Плеве за два года, проведенные в должности министра внутренних дел, сумел, сам того не замечая, восстановить против себя всех и вся, буквально всю Россию: и дворянство, и земство, и даже чиновничество, начиная с самых ближайших сотрудников, и объединить все оппозиционные элементы в борьбе против государственности, не приобретая в то же время ни одного союзника и не укрепив ни государственного строя, ни правительственной власти даже в организационном отношении. Самая даже весть о трагической кончине Плеве была воспринята в министерстве со вздохом облегчения. 15 июля мне позвонил по телефону секретарь главного управления местным хозяйством Щелкунов и радостным голосом сообщил это известие. Казалось, рассеялся ка- кой‑то нависший над всеми кошмар».

Итак, против Плеве в чиновничьих кругах возник заговор, в котором, кроме Зубатова, участвовали не менее интересные люди. Например, начальник Департамента полиции А. А. Лопухин — который после краха Зубатова лично курировал Азефа. Уже интересно, да? Мало того: что случилось после убийства? Казалось бы, Департаменту полиции стоило присмотреться — что там делает их высокооплачиваемый агент? А ничего не случилось. Азеф остался на прежней работе и продолжал получать от Департамента полиции деньги за то, что руководил террористами. Его помощник, Борис Савинков, в процессе подготовки покушения жил в Питере, выдавая себя за английского подданного, хотя не знал ни слова по — английски. Обычно это списывают на конспиративный талант Савинкова. Но, может, всё проще?

Савинков свободно владел французским и польским языками.

Я далек от мысли утверждать, что Лопухин отдал Азефу приказ убить Плеве. Это из серии конспирологических теорий, к которым, как уже, наверное, понял читатель, автор относится плохо. Но вот то, что Азефу дали понять, что можно совершить убийство министра и за это ничего не будет (кроме премиальных). Такое вполне вероятно. И все остались довольны. Чиновные заговорщики устранили мешавшего им министра, революционеры в очередной раз осуществили успешную акцию «пропаганды действием» (так эсеры называли террор).

После этого убийства Азеф стал среди эсеров культовой фигурой. Один из революционеров впоследствии вспоминал:

«В глазах правящих сфер партии Азеф вырос в человека незаменимого, провиденциального, который один только и может осуществить террор… отношение руководящих сфер к Азефу носило характер своего рода коллективного гипноза, выросшего на почве той идеи, что террористическая борьба должна быть не только неотъемлемой, но и господствующей отраслью в партийной деятельности».

И Азеф продолжал укреплять свои позиции. БО фактически полностью вышла из‑под контроля партии.

«Среди товарищей господствовало убеждение, что для успеха террора необходима полная самостоятельность Боевой организации в вопросах как технических, так и внутреннего ее устройства.

Такой взгляд, естественно, вытекал, во — первых, из сознания ненормальности положения партии, признающей террор и имеющей во главе своей ЦК, состоящий в большинстве своем из людей, не знакомых с техникой боевого дела, и, во — вторых, из сознания необходимости для успеха террора строгой конспиративной замкнутой организации».

(Б. Савинков).

А вот выдержки из устава БО:

«2. БО пользуется полной технической и организационной самостоятельностью. Имеет свою отдельную кассу и связана с партией через посредство ЦК.

3. БО имеет обязанностью сообразовываться с общими указаниями ЦК, касающимися

1 — круга лиц, против которых должна направляться деятельность БО.

— момента полного или временного по политическим соображениям прекращения террористической борьбы.

Примечание: В случае объявления ЦК полного или временного по политическим соображениям прекращения террористической борьбы БО оставляет за собой право довести до конца свои предприятия, если таковые были начаты до назначенного объявления ЦК, какого права БО может быть лишена лишь специальным постановлением общего съезда партии».

На самом‑то деле на эти ограничения террористы откровенно плевали. Фактически боевики были никому не подконтрольны. А тех из социалистов — революционеров, которым такое положение дел не нравилось, Азеф просто сдавал полиции.

Еще более интересным было другое громкое убийство, организованное Азефом, — великого князя Сергея Александровича.

Этого человека трудно назвать выдающимся государственным деятелем. Тем более, он изрядно подпортил свою репутацию, допустив знаменитую давку на Ходынском поле, за что и получил прозвище «князь Ходынский». О его нетрадиционной сексуальной ориентации тоже было всем известно. Хотя на самом‑то деле точных данных нет — может, это и клевета. Но «все знали». К Сергею Александровичу прислушивался Николай И. А по взглядам великий князь был «правым» — то есть не одобрял либеральную политику Витте.

Сейчас при слове «либерал» возникает ассоциация с эдаким персонажем вроде кота Леопольда, который за всеобщие мир и дружбу. Однако это далеко не всегда так. Витте был точно не из гуманистов. Если нужно вводить демократию и свободный рынок железной рукой — почему бы и нет?

В обществе прямо говорили, что за убийством Сергея Александровича стоял Витте. Конечно, прямых доказательств нет — но странностей много. Террористы долго отслеживали маршруты передвижения великого князя — и никто их не побеспокоил. Причем отслеживали иногда очень забавно. К примеру, Савинков полез на колокольню собора в Кремле и околичностями пытался выведать у сторожа, который его сопровождал: а где дом великого князя? Хотя этот дом на Тверской знал каждый москвич…

Но это бы еще ладно. Непосредственно перед покушением от Лопухина потребовали усилить охрану губернаторов и прочих высоких чиновников — и начальник Департамента полиции отказал!

4 февраля 1905 года Сергей Алексендрович был убит в Кремле Иваном Каляевым.

И ведь так пойдет и дальше — Боевая организация будет убивать «правых»! Даже когда Витте удалили в отставку и поднялся Столыпин, который проводил, в общем, ту же самую политику, — террористы увлеченно отстреливали его противников.

Как рождается партия

А теперь перейдем к главным конкурентам эсеров — РСДРП.

В начале XX века партия выглядела скверно. С одной стороны, ее поджимали эсеры. Ведь уже знакомые нам Борис Савинков и Иван Каляев начинали как марксисты — но ушли туда, где веселее. С другой стороны, с РСДРП конкурировали «экономисты». А потом начались ещё и зубатовские проекты. Так что вернувшийся из ссылки Ульянов обнаружил малоутешительную картину. Партии как таковой не было. Имелся ряд кружков в разных городах. Как их объединить? Эсеры сделали это за счет терроризма, но марксисты полагали индивидуальный террор бессмысленным занятием. И тут у Ульянова родилась очень интересная идея.

«Партия нового типа».

Он решает создать газету. Казалось бы, что тут такого особенного? К этому времени количество нелегальных изданий исчислялось десятками. Но Ульянов был умным парнем. Он решил создать настоящую всероссийскую газету. В чем разница? Большинство тогдашних радикальных изданий, как издававшихся в России, так и за рубежом, включая «Революционную Россию», было плодом творчества некоторого количества авторов, которые писали. Как умели, так и писали. Но Ульянов замахнулся на большее. Он собирался создать, говоря современным языком, всероссийскую информационно — политическую газету — причем нелегальную. А что для этого нужно?

— Корреспонденты на местах, которые бы отслеживали ситуацию;

— Люди, которые бы эту корреспонденцию собирали и доставляли в редакцию;

— Люди, которые бы доставляли газету на места;

— Люди, которые бы ее распространяли.

«Эта сеть агентов будет остовом именно такой организации, которая нам нужна: достаточно крупной, чтобы охватить всю страну; достаточно широкой и разносторонней, чтобы провести строгое и детальное разделение труда; достаточно выдержанной, чтобы уметь при всяких обстоятельствах, при всяких «поворотах» и неожиданностях вести неуклонно свою работу; достаточно гибкой, чтобы уметь, с одной стороны, уклониться от сражения в открытом поле с подавляющим своею силою неприятелем, когда он собрал на одном пункте все силы, а с другой стороны, чтобы уметь пользоваться неповоротливостью этого неприятеля и нападать на него там и тогда, где всего менее ожидают нападения».

(В. И. Ленин).

Для тех, кто не понял, поясню. Ульянов фактически на базе газеты планирует создать «скелет» политической партии. Причем это именно «партия нового типа», в которой не предусмотрено места для любителей подискутировать за рюмкой чая. Либо ты работаешь на своем конкретном месте, либо извини. Это очень похоже на современный сетевой маркетинг. Сумел создать группу на заводе — молодец. Сумел объединить несколько групп — и вот подпольный райком действует.

Ульянов быстро понял, что в России наладить издание такой газеты не получится — охранка к этому времени работала неплохо. Значит, надо делать это дело за рубежом — куда Владимир Ильич и выехал. Именно тогда, в 1901 году, у него появился псевдоним Ленин. Происхождение его очень простое. Ульянов опасался, что его, после конфликтов с законом, не выпустят из России, так что решил приобрести второй паспорт. Революционные друзья подсуетились, подогнав ему документ на имя Николая Ленина. Это был отец одного из революционеров, достаточно пожилой, чтобы никуда не собираться. А уж подправить дату рождения. Революционеры к этому времени умели и не такое.

И вот Ленин (будем называть его так) оказался за границей. После достаточно долгих и нудных переговоров с эмигрантами из социал — демократов 11 декабря 1900 года в Лейпциге вышел первый номер газеты «Искра».

Откуда взялись деньги — дело темное.

«Слухи о том, что деньги даны кем‑то из служилого сословия, породили сплетню, что их дал Витте, будущий граф. И многие тому верили, так как Витте уже и тогда считали способным на разные эксперименты».

(Ггнерал Спиридович).

Но деньги и в самом деле пришли откуда‑то из среды высших чиновников. Как это понимать? А вот как хотите, так и понимайте.

Газета получилась хорошей. Я за это отвечаю как профессиональный журналист.

Вот что писал Ленин:

«Мы должны помнить, что борьба с правительством за отдельные требования, отвоевание отдельных уступок, это — только мелкие стычки с неприятелем, это — небольшие схватки на форпостах, а решительная схватка еще впереди. Перед нами стоит во всей своей силе неприятельская крепость, из которой осыпают нас тучи ядер и пуль, уносящие лучших борцов. Мы должны взять эту крепость, и мы возьмем ее, если все силы пробуждающегося пролетариата соединим со всеми силами русских революционеров в одну партию, к которой потянется все, что есть в России живого и честного. И только тогда исполнится великое пророчество русского рабоче- го — революционера Петра Алексеева: "подымется мускулистая рука миллионов рабочего люда, и ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах!"».

Но совсем не эти призывы являлись в газете главным. Красиво писать много кто умеет. Главными были «репортажи с мест». К примеру, Иван Бабушкин оказался отличным репортером:

«Из Орехово — Зуева нам пишут: 19–го марта в местечке Никольском были произведены аресты. Арестован Рудаков, выпущенный через несколько дней. Обыски сделаны у Иванова ткача и Агафонова уборщика, по слухам, также в доме Солнцева. Причина такого набега, как нам удалось узнать, — деятельность шпи- она — провокатора Ниткина (настоящая фамилия Дмитриев). Этот Дмитриев был привезен новым директором фабрики Викулы Морозова Скобелевым месяцев восемь тому назад. Он и действует с ведома Скобелева, получая от него деньги на разные расходы. Дмитриев — Ниткин живет среди рабочих в казарме. Приметы: лет 33, рост выше среднего, плотного телосложения, большой лоб, мутные серые глаза, говорит мягко, при разговоре на лбу делаются морщины, смотрит исподлобья».

{"Искра"№ 6, июль 1901 г.)

«Из Богородска (Моск. губ.) нам пишет местный рабочий: Есть, конечно, в России рабочие центры, как‑то: Спб., Москва, Варшава, Киев, Харьков, где рабочие живут культурной жизнью, где социализм находит себе пути, улицы и проулки к жилищам рабочих; там есть много сознательных рабочих, и они делают свое дело, которое становится все тверже и могучее. Там есть интеллигенция, которая способствует этому движению… Но есть еще в России такие рабочие центры, куда прямые пути для социализма затруднены, где культурная жизнь искусственно и усиленно залавливается. Там рабочие живут безо всяких культурных потребностей, и для их развлечения достаточна одна водка, продаваемая хозяином (теперь казенная монополька[44]), да балалаечник или плясун из рабочих. Такие места напоминают стоячую воду в небольшом озере, где вода цветет, и цвет садится на дно, образуя вязкую грязь, которая втягивает в себя все, что на нее попадет. К такой категории можно причислить и Глуховскую мануфактуру (около Богородска). Тут культурной жизни почти нет и трудно ей на первых порах упрочиться, если только удастся зародиться. Интеллигенция тут отсутствует (употребляю слово "интеллигенция" условно: чиновники и т. п. с цензом образования не есть еще интеллигенция, это только глаженая, клейменая публика — "благонадежный"), рабочие культурные очень редки, а чуть который начинает чувствовать гнет, то выбывает; поднадзорный попасть сюда не может, а потому никакой литературы тут нет, ни легальной, ни нелегальной. Если рабочий попадет сюда из большого города и вздумает вести пропаганду, то он скоро навлечет на себя внимание администрации, а она дела вершит скорее полевого суда: немедленно рассчитывает и удаляет из хозяйских помещений. Мы хотим здесь описать эти самые хозяйские помещения.

Наш фабрикант Захар Морозов содержит мужскую (холостую) артель — человек 800, да такую же женскую; сверх того казармы для семейных. Артель (мужская) занимает целую трехэтажную казарму. Хотя помещение и отапливается паром и есть там и вентиляция, но это мало может улучшить положение рабочих. Размещены рабочие настолько тесно, что такой тесноты нельзя встретить ни в солдатской казарме, ни в больнице, ни в тюрьме. Кровать широкая в 2 арш. — по середине вдоль разделена высокой доской, что служит границей для каждого; на ней два тюфяка или два набитых мешка. В общем, в каждом отделении помещается больше ста человек. Расстояние между кроватями 1 арш., около головы стоит маленький стол, в нем два ящика, в которые владельцы кладут свою одежду, чай и сахар. Сундуки имеются не у всех. Табуреток, стульев или скамеек нет совершенно, и сидеть можно только на кровати. Если рабочие в сборе, то в каждом месте образуется 4 головы и разговаривать нет возможности, чтобы не слышали соседи.

Помещение в казармах считается бесплатным, но за него производится вычет в размере 2 коп. с заработанного рубля и 3 коп. — для семейных.

В безобразном состоянии находятся в казармах отхожие места, не отделенные от жилых помещений капитальной стеной. В нижнем этаже, рядом с отхожим местом, находится столовая. Так как чистку отхожих мест компания старается производить возможно реже, то можно представить себе, как отражается на столовой такое соседство.

В 1899 г. рабочие потребовали себе более свободного помещения в казармах. Компания согласилась и вывесила табель, в которой было показано нормальное кубическое содержание воздуха на одного человека (одна сажень). Но приведя это в порядок, компания вскоре удалила человек 60 "недовольных" из среды рабочих, и после того норма, указанная в табели, была опять нарушена.

Казармы для семейных состоят из небольших комнат, в которых помещается по 4–5 семейств, душ по 13–15. Казармы очень грязны, и компания заставляет рабочих оклеивать комнаты обоями на свой счет. В Александровской казарме, высотой с обычный трехэтажный дом, сделано пять этажей, из которых первый более чем наполовину под землей, а пятый представляет простой чердак. В июле этого года компания принялась за ремонт этих казарм, причем работа производилась так умело, что 13 июля ярус второго этажа рухнул, покрывая собой спящих внизу и увлекая верхних. Мне пришлось видеть, как одна женщина с грудным ребенком еле вылезла из‑под балагана; в другом месте вылезал мужчина, держась за окровавленную голову. Дальше нельзя было смотреть: нужно было торопиться на фабрику.

Харчи в казармах ужасно скверные, и человеку, пожившему в большом городе или в семье на фабрике, противно даже идти на кухню; часто голодный продолжает голодать, но воздерживается идти обедать. А между тем харчи обходятся очень дорого… На всяком продукте Захар Морозов наживает 25–30 %. Беря с нас по 2 коп. с рубля за помещение, Морозов наживает в год с одной мужской артели 2300 руб., да на харчах в месяц с человека по 1 руб., всего в год 9600 руб., итого с одной мужской артели он взимает круглым счетом около 12 000 руб. Когда в 1899 г. мужская артель вознегодовала на харчи, требуя их улучшения и чтобы припасы покупались не в хозяйской лавке, то хозяин кричал рабочим: "Я нарушу жилое помещение, уходите тогда на вольные квартиры".

Харчами заведуют двое старост; когда‑то они были избраны на эту должность и продолжают на этом основании оставаться старостами, хотя рабочие ими очень недовольны. Когда недавно трое рабочих заявили неудовольствие против старост, то все трое были тотчас же уволены.

Орехово — Зуево. Нам пишут: Ввиду того, что за последнее время "Искра" широко распространяется в Орехово — Зуеве и нам нет возможности предупредить всех товарищей словесно, мы просим напечатать, чтобы остерегались следующих лиц: М. Агапов (подмастерье), небольшого роста, рябой, толстые губы, на лице несколько поросших бородавок, говорит скороговоркой и при разговорах слюнявится, лет 35, русый, — старообрядческий миссионер, служит у жандармов, имеет часто собеседования в Орехове с православным миссионером Николаевым; И. С. Сапов — служит в хозяйской харчевой лавке в мясном отделе сторожем при дверях, черный, взгляд свирепый, проницательный, говорит басом, отрывисто, рост средний; В. П. Мазурин — постоянно ораторствует в отхожем месте на фабрике о социализме и притеснениях; что выведает, тотчас же сообщает; роста ниже среднего, говорит в нос, тщедушный. Предупреждаем владимирцев — на — Клязьме, что Дмитрий Ниткин (см. номер 6 "Искры") теперь уже служит урядником во Владимире. "Искра" у нас читается нарасхват, и сколько доставлено, вся находится в ходу. Благодаря ей чувствуется сильный подъем у рабочих. Особенно много толкуют по поводу статьи по крестьянскому вопросу в ном. 3, так что требуют доставить этот номер. А на частном собрании рабочие выразили желание, чтобы "Искра" напечатала еще несколько статей по этому вопросу.

Много суждений по поводу столкновений рабочих с полицией и войском в СПб. Эти столкновения являются только началом общего такого движения, так что ореховские рабочие не заблуждаются, если говорят, что тут такое столкновение в будущем неизбежно, но что оно будет более жестоким и что итти против вооруженной силы с пустыми руками не следует, но "дубина и штык — одно и то же"».

Вот такое людям интереснее, чем общие политические рассуждения. Тем более что Бабушкин писал правду. Кто скажет, что нет — попробуйте фактами опровергнуть его репортажи.

Поначалу газету возили из‑за границы — но это было достаточно сложно. Применяли чемоданы с двойным дном и прочие подобные ухищрения. Однако жандармы тоже кое‑что умели, так что курьеры нередко попадались — и тираж шел в библиотеку Департамента полиции.

«Будущий советский дипломат М. М. Литвинов координировал ее доставку в империю, что, разумеется, было сопряжено с большими трудностями и обходилось дорого. В Россию груз шел долго — через Финляндию, Прибалтику и Польшу; или через Болгарию в Одессу, что обеспечивало распространение газеты на Украине; в Закавказье «Искру» везли либо на лошадях через Персию в Баку, либо — морем из Марселя через Средиземное и Черное моря до Батума, а оттуда сушей — опять же в Баку. Поэтому издатели решили печатать «Искру» в России, где уже существовали подпольные типографии в Баку, Кишиневе и Нижнем Новгороде».

(Тимоти О'Коннор, историк).

«Нина».

Но тут появился инженер — электрик (однако, тенденция, а?) Леонид Борисович Красин. Биография Красина была бурной. Он занимался революционной деятельностью, за что имел много неприятностей с полицией. Его три раза арестовывали и отправляли в ссылку. Кстати, Красин — один из немногих революционеров, кто служил в армии (вольноопределяющимся[45]). Кроме того, он работал на строительстве железной дороги на разных должностях. В 1895 году Красин вроде бы остепенился, поступил в Харьковский технологический институт, который с успехом и закончил в 1900 году. Но это только так казалось, что он остепенился. Когда появилась ленинская «Искра», он с энтузиазмом включился в процесс. Как уже говорилось, доставлять печатавшуюся за границей газету было сложно. Но Красин разобрался очень просто. Он руководил строительством электростанции в Баку — вот на этом строительстве и наладил типографию. Вот что он сам вспоминал:

«Электрическая станция, да еще строящаяся, была чрезвычайно удобной базой для. хранения литературы, шрифта и т. п. Два- три раза жандармы пробовали производить обыски на электрической станции, но, безнадежно махнув рукой, должны были оставить в покое эту техническую цитадель, ввиду полной невозможности там что‑либо сделать».

В самом деле: попробуйте что‑то найти на крупной стройке. Впоследствии Красин перенес типографию в подполье в буквальном смысле слова: она располагалось в специально углубленном подвале дома. А дом стоял в очень веселом районе, где жили ребята, которые полицию терпеть не могли. Так что полицейские и филеры предпочитали лишний раз в эти места не соваться.

В общем, подпольную типографию «Нина» жандармы так и не смогли раскрыть. Не было у них данных, чтобы арестовать Красина. А дело поставлено было неплохо. Тиражи «Икры» достигли 10–15 тысяч экземпляров, что для подпольной газеты очень много — ведь такие издания передают из рук в руки.

«Чтобы избежать конфискации на таможне, Красину посылали макетные листы внутри технических книг и журналов, которые, как предполагалось, должен получать всякий уважающий себя предприниматель и инженер. В целях конспирации эмигранты в Швейцарии придумали для членов БК кличку "кони". С получением в первых числах сентября 1901 г. макетов "Нина" начала печатать "Искру"».

(Тимоти О'Коннор).

Красин, который трудился на электростанции помощником директора, устроил на нее чуть ли не весь Бакинский комитет РСДРП. Н. П. Козеренко стал бухгалтером, Л.Е. Гальперин — статистиком, А. С. Енукидзе — чертежником, В. А. Шелгунов и С. А. Аллилуев (будущий тесть Сталина) — монтерами. Типография же его, в отличие от большинства подобных предприятий революционеров, была оснащена по последнему слову техники. И работали там не совсем на голом энтузиазме.

«В штат, кроме А. С. Енукидзе, бежавшего из‑под стражи по пути в сибирскую ссылку в 1903 г., входило около восьми человек наборщиков и печатников. Обязанности, как и зарплату (25 рублей в месяц), распределяли поровну, вставали в 7.30 утра, работали обычно с 8 утра до 8 вечера с коротким перерывом на чай в 10 и с перерывом на обед с 13 до 14 часов. Два раза в неделю по вечерам уходили парами из типографии, возвращаясь к 11 вечера. Раз в год всем полагался отпуск, который следовало проводить за пределами Баку».

(Тимоти О'Коннор).

Кроме «Искры», «Нина» печатала газету на грузинском языке «Брдзола» («Борьба») и региональную газету «Южный рабочий». Дело дошло до того, что нечего стало печатать — перестало хватать материалов. Для революционных изданий случай редкий — там пишущих товарищей было всегда больше, нежели газетной площади. Красин предложил помощь конкурентам — эсерам, разумеется, не за бесплатно — и начал шлепать их издания. Подпольная типография стала самоокупаемой.

Впоследствии «Нина» была переведена в Выборг (находившийся на территории княжества Финляндского) и в 1905 году приобрела легальный статус.

Кроме того, Красин отличился в выкачивании денег с предпринимателей на нужды революции. Более всего известна его дружба с фабрикантом Саввой Морозовым. С ним Красина познакомил будущий «буревестник революции», писатель Максим Горький. Причины, по которым Морозов сочувствовал революционерам, не очень понятны — некоторым это даже дает основание полагать, что Морозов был слегка сумасшедшим(тем более, что закончил он жизнь самоубийством). Есть, правда, версия, что его убили большевики — но она откровенно высосана из пальца.

А Морозов и в самом деле сдружился с Красиным. Он не только давал ему деньги, но и укрывал революционера в своем доме — что, заметим, даже для миллионера было чревато серьезными неприятностями. Да и не только у него Красин брал деньги. В январе 1903 года в Баку состоялся бенефис знаменитой актрисы В. Ф. Комиссаржевской. Весь сбор от этого мероприятия получил Красин — а представление состоялось в доме начальника полиции, и билеты на него стоили не менее пятидесяти рублей. Интересный был парень, правда?

Но вот тут в Баку полыхнуло.

Веселые времена.

Я уже упоминал о Южнороссийской стачке. Но я рассказывал, как обстояло дело на западе страны — а ведь на востоке тоже было не скучно.

Стачка началась в июне 1903 года в Баку. Это был своеобразный город — один из крупнейших российских промышленных центров, в котором всё было завязано на нефть. На нефтепромыслы стекались очень разные люди. Причем тогда нефтяники не являлись высокооплачиваемой профессией — это был пролетариат в марксистском понимании, то есть ребята, которым и в самом деле нечего терять. При этом стоит еще учесть многонациональную среду.

По данным переписи, в начале XX века в городе проживало 215 тысяч жителей, из них:

русских, украинцев и белорусов — 76,3 тыс. (35,5 %); кавказских татар (так называли азербайджанцев) — 46 тыс. (21,4 %);

армян — 42 тыс. (19,4 %); персов — 25 тыс. (11,7 %); евреев — 9,7 тыс. (4,5 %);

грузин — 4 тыс. (1,9 %);

немцев — 3,3 тыс. (1,5 %);

татар — 2,3 тыс. (1,1 %).

И все эти люди отнюдь не всегда дружественно относились друг к другу — особенно армяне и азербайджанцы. Можно ещё добавить, что нефтяные магнаты разбирались друг с другом откровенно бандитскими средствами — вооруженные банды нападали на конкурентов и уничтожали, что могли. То есть обстановочка в городе и его окрестностях была веселой и без социал- демократов. А тут ещё и они появились.

Бакинские социал — демократы позаимствовали у американских профсоюзных деятелей своеобразный метод пополнять партийную кассу. Это был по сути рэкет. Приходили товарищи к фабриканту и намекали: мы тут у вас забастовочку хотим устроить. Или, может, договоримся? И многие платили. Впрочем, нефтяные магнаты порой сами давали революционерам деньги — за то, что те устраивали забастовки на предприятиях конкурентов. Этим отличались, к примеру, Нобель и Манташев. Один являлся представителем иностранного капитала, другой — российского, но в методах они были трогательно похожи.

Бакинская забастовка началась 1 июля в механических мастерских в Биби — Эйбате. Металлисты товарищей поддержали и присоединились, а следом подтянулись и представители иных профессий. Уже 6 июня промышленность в городе практически замерла. Не выходили газеты, остановилась электростанция, прервалась телефонная связь, прекратилось движение поездов, к стачке присоединились команды нефтеналивных судов. Всего бастовало около 50 тысяч человек.

Требования были следующими:

— освобождение арестованных;

— прием на работу всех уволенных участников предыдущих демонстраций — забастовок;

— введение 8–часового рабочего дня;

прекращение сверхурочных работ;

— повышение зарплаты на 20–50 %;

— уничтожение штрафов;

улучшение жилищных условий;

— отмена произвольных обысков.

Последнее было очень распространено — местная полиция, не имевшая квалификации Зубатова, вела «огонь по площадям», что рабочих сильно раздражало.

К стачке подключились Батуми и Тифлис, после чего число забастовщиков дошло до 200 тысяч человек. Лишь 22 июля она была полностью прекращена.

По новой всё началось 13 декабря 1904 года на нефтяных промыслах. На этот раз влияние большевиков было уже куда более заметным. Появился лозунг «Долой царское правительство!». Конечно, это еще не «Долой самодержавие!», но прогресс налицо. Как обычно, рабочие развлекались демонстрациями — а поскольку народ в Баку горячий, то демонстрации заканчивались столкновениями с полицией. Словом, шла нормальная классовая борьба.

Делать было нечего, пришлось властям вступить в переговоры с бастующими. Рабочие добились 9–часового рабочего дня, а для ночных смен и буровых партий — 8–часового, 4–дневного ежемесячного оплаченного отдыха (напомню, что в тогдашней России ни о каком отпуске для рабочих речь не шла). Но что самое главное: рабочие заключили первый в России коллективный трудовой договор.

Забастовки в Закавказье известны в числе прочего и тем, что в их организации принимал активное участие будущий «вождь народов», а тогда Иосиф Джугашвили. Он «зажигал» в Батуме, за что и отправился в ссылку в Восточную Сибирь — откуда благополучно бежал.

Скандал в эсдековском семействе.

В 1903 году произошло еще одно знаковое событие — знаменитый II съезд РСДРП, после которого и появились понятия «большевики» и «меньшевики».

Фактически этот съезд был первым реальным собранием партии. Первый, как мы помним, закончился ничем. До 1900 года партией никто не руководил, а позже фактическое руководство осуществляла редколлегия «Искры». Еще бы — вокруг нее, собственно, партия и возникла. Сторонников РСДРП так и называли: «искровцы», в отличие от «экономистов». Многие полагали такое положение ненормальным — ведь у эсдеков не имелось ни программы, ни устава, ни прочих партийных атрибутов. II съезд открылся 7 июля 1903 года в Брюсселе, а затем продолжился в Лондоне.

И ознаменовался грандиозным скандалом. Камнем преткновения стал устав. Точнее, один его пункт — о членстве в партии. Ленинская формулировка была жесткой: членом партии может быть только тот, кто работает в конкретной организации.

Это понравилось не всем. Павел Борисович Аксельрод, впоследствии известный меньшевик, заявил: «Возьмем, например, профессора, который считает себя социал — демократом и заявляет об этом. Если мы примем формулу Ленина, то мы выбросим за борт часть людей, хотя и не могущих быть принятыми непосредственно в организацию, но являющихся тем не менее членами партии».

Как известно, читая или слушая политика (это относится и к сегодняшнему дню), надо разбираться, не что он говорит, а почему он так говорит. Тогда сразу отпадет необходимость копаться в аргументах — и так всё ясно. К примеру, когда нам в 1991 году говорили о суверенитете России от самой себя, это означало всего лишь одно — стремление Ельцина «вышибить стул» из‑под Горбачева.

Вот и в случае с РСДРП конфликт отражал две принципиально разные жизненные позиции. Ленин хотел получить эффективный механизм для захвата власти — и был готов идти в этом деле до конца. Спорный пункт устава выталкивал за рамки партии любителей подискутировать за рюмкой чая. Вступил — так работай, куда пошлют. Социал — демократам «вообще», по ленинской идее, места в партии не было.

А вот его противники были не столь упорны. Как показали дальнейшие события, их вполне устраивала роль «оппозиции его величества». Разумеется, вслух об этом не говорилось — чай, не «экономисты». Но суть расхождений именно в этом, а не в различном понимании марксизма. Характерно, что на сторону противников Ленина встал его старый соратник и тоже пламенный революционер Ю. О. Мартов, который в свое время, не жалея сил, бегал по мятежным заводам. Его жесткие ленинские рамки тоже не слишком устраивали. Разумеется, обе стороны, следуя правилам игры, принятым среди марксистов, обвинили друг друга в «мелкобуржуазности», а Ленина еще и в «якобинстве». Впрочем, Владимира Ильича тоже поддержали многие — под лозунгом: «Надо не болтать, а дело делать!».

А столь же многие в партии просто не понимали, почему этот, в общем‑то частный вопрос, вызвал такую яростную полемику. В эмиграции все эти теоретические моменты казались очень важными, а вот тем, кто работал «на земле» — не слишком. Например, технократ Красин довольно долго метался между двумя группировками.

Отсюда и пошло разделение на большевиков и меньшевиков — хотя первых оказалось больше только на съезде. В народных массах до сентября 1917 года было больше вторых. Формального раскола не произошло, он случился только в 1912 году, но реально в РСДРП образовались две группировки.

1 ноября 1903 года Ленин вышел из редколлегии «Искры». Точнее, его ненавязчиво вытеснили Мартов и Троцкий (последний пребывал в меньшевиках аж до июля 1917 года). Издание перешло в руки Плеханова, с которым Ленин к тому моменту насмерть поругался (как до этого — с Петром Струве). Вообще Владимир Ильич никогда не отличался терпимостью к чужим политическим взглядам. Для него политический конфликт неизбежно становился конфликтом личным, чего многие интеллигенты тоже решительно не понимали. Поэтому во многих воспоминаниях о Ленине сквозит искренняя обида — да за что ж он на меня взъелся? Ну, разошлись слегка во взглядах.

В итоге в 1904 году Ленина чуть было не исключили из ЦК РСДРП за фракционную деятельность. Хотя он‑то в дальнейшем решительно выступал против всяких фракций.

Следующий съезд большевики и меньшевики проводили раздельно. Правда, в 1906 году они объединились снова — но трещину загладить уже так и не удалось. Стоит упомянуть о судьбе «Искры». Некоторое время Красин продолжал ее издавать, несмотря на неудовольствие Ленина. Издание прекратилась в ноябре 1905 года на 112 номере.

В качестве альтернативы еще в декабре 1904 года большевики основали газету «Вперед», в редколлегию которой вошли Ленин, Богданов и их сторонники — Луначарский, Ольминский, Боровский. Фактически же Ильич и его товарищи создали альтернативный ЦК РСДРП.

Вот такие дела: война

Обе русские революции[46] начались во время войны — причем войны неудачной. Но если присмотреться, дело даже не в конкретном ходе и итогах боевых действий, а в том, как относились к ним народ и «общественность».

Идем на Восток!

Для порядка стоит упомянуть и о других военных конфликтах, произошедших в описываемый период. Если не считать подавления польского восстания, то с 1861 по 1904 год их было два. Первый — присоединение Туркестана, то есть Средней Азии. Это была вялотекущая война, распадающаяся на отдельные операции, проводимые достаточно немногочисленными силами. Итог, однако, — полный успех. Дело даже не в присоединении определенной территории, а в геополитике. В Туркестан с юга активно лезла Англия — а иметь такого милого соседа возле «мягкого подбрюшья» России никому не хотелось. Отношения с англичанами были тогда просто аховыми.

Вторая — это знаменитая русско — турецкая война 1877–1878 годов. Она также вроде бы закончилась победой, хотя «сверхцель» — овладение черноморскими проливами — достигнута не была. Да к тому же на Берлинском конгрессе 1878 года российская дипломатия пустила псу под хвост значительную часть плодов победы.

Кроме того, война ознаменовалась совершенно чудовищным воровством, которое, как водится, прикрывала высокопоставленная персона — в данном случае великий князь Николай Николаевич старший.

Тем не менее, эта война пользовалась колоссальной популярностью практически во всех слоях общества. PR был проведен грамотно. Генерал МДСкобелев без всякого преувеличения стал культовой фигурой. Даже через несколько лет после окончания войны среди лубочных картинок (художественная продукция, которую покупали, в основном, крестьяне) лидировали по продажам изображения Скобелева. Оно и понятно — против лозунга «Освободим бра- тьев — славян!» что‑то сказать было трудно. Так что против этой войны не рисковали выступать даже самые упертые революционеры.

Александр III войн не вел, за что и был прозван «Миротворцем». И уж тем более не рвался расширять пределы империи. Александр Александрович придерживался принципа: надо навести порядок на той территории, которая уже имеется.

В самом деле: к примеру, Сибирь была практически не освоена! Подавляющее большинство существующих сегодня за Уралом промышленных предприятий было построено во времена СССР, а при Александре Ш там ничего не было. Строительство Транссибирской магистрали началось в 1891 году, и пока еще ее построили. Писатель А. П. Чехов в 1893 году добирался от Москвы до Дальнего Востока три месяца. Почитайте его «Записки из Сибири» про этот путь. А ведь Чехов ехал налегке. Грузовые обозы шли как минимум в пять раз дольше. Какая уж тут промышленность. Недаром в конце XIX века в Сибири возникло движение «регионалистов», которые утверждали, что Россия относится к ней как к колонии.

Транссибирская магистраль была в первом приближении закончена в 1903 году, причем значительная ее часть шла по территории Китая (КВЖД). Через Байкал поезда переправляли на паромах, так что пропускная способность дороги была 3–4 поезда в сутки.

Как видим, на своей земле дел было невпроворот. Однако новый император полез дальше прихватывать новые земли — в Маньчжурию и Корею. В. И. Гурко, высокопоставленный работник МВД, впоследствии, при Столыпине, дослужившийся до поста товарища министра, причины указывает со свойственной ему деликатностью:

«Под этим двойным давлением, а именно под яркими, воспринятыми в юношестве впечатлениями своего путешествия по азиатским владениям России и под гнетом чувства своего бессилия проявить личную инициативу в делах управления ядром государства, а также в европейском международном положении, Николай II должен был роковым образом направить свои взоры к Сибири и берегам Тихого океана и там искать применения своего творчества и возможности проявления личной инициативы».

На самом‑то деле Николая II толкали на это очень многие господа, кому «движение на Восток» было выгодно. Конечно, с точки зрения кабинетных геополитиков всё правильно — «выход к незамерзающим портам» и так далее. Но ведь железный принцип как в уличной драке, так и в политике: «начиная любое действие, подумай о том, какое противодействие тебе могут оказать». То есть если собираешься кому‑то дать в морду, будь готов получить в ответ. Вот об этом всерьез не подумали. Японию в расчет принимать не желали, и, как оказалось, напрасно.

Отступление. Индустриализация по — японски.

К середине XIX века Япония являлась закрытым для иностранцев государством, в котором царили средневековые порядки. Власть императора была не слишком сильной, отдельные княжества постоянно враждовали, самураи увлеченно рубили друг друга катанами[47]. Кроме самураев, воевавших в средневековых традициях, никаких вооруженных сил в Японии не имелось. Простолюдины к военной службе не допускались ни под каким видом и не могли владеть оружием под страхом смерти. Отсюда, кстати, и пошли японские искусства единоборств.

И все были бы довольны, но в 1853 году в гавань Урага прибыли пять американских военных кораблей, которые под дулами пушек вынудили японцев подписать торговый договор с САСШ. Такие методы распространения демократии получили название «дипломатия канонерок». Стало понятно, что никакой изоляцией от «ганьдзинов[48]» не спасешься. Сожрут — с.

В итоге с 1866 по 1869 год в Японии произошла так называемая «Революция Мейдзи» (по имени пришедшего к власти императора). Главным ее итогом стал переход от средневекового уклада жизни к ускоренной индустриализации, которая проводилась государством. Разумеется, сами японцы справиться бы не сумели — но им помогла Англия, которой было выгодно влезть в Японию. Гордые бритты давали японцам кредиты, они же строили для них военные суда и помогали создавать современную армию. К 90–м годам здесь уже существовали вполне приличные вооруженные силы, а Япония стала открытой страной.

Интересен такой момент. Бурные перемены фактически лишили дворянство, самураев, их привилегий. Однако всех уравняли очень своеобразно — стало считаться, что самураями является весь народ. То есть всех «подняли» до дворян. А тамошние дворяне отнюдь не являлись выродившейся аристократией, как в России или Европе. Они оставались кастой воинов со своими очень специфическими представлениями о жизни и смерти.

Так что когда слово «самураи» применяют к японским солдатам XX века, это не метафора и не пропагандистский штамп.

В армии их воспитывали на знаменитом кодексе Бусидо, который даже для русских с нашим «умираем, но не сдаемся» выглядит диковато.

Забегая вперед, стоит отметить, что японцы старались вести войну «цивилизованно» (если такое вообще можно сказать о войне). Они нарушили тогдашние понятия только в том, что начали боевые действия без объявления войны — тогда это считалось некрасивым. Но вот с пленными они обращались исключительно гуманно. Да и вообще никакими зверствами, которыми японцы прославились во Вторую мировую войну, тогда они не отметились.

…Раз уж армию создали — неплохо бы и повоевать. Японцы никогда не являлись особыми пацифистами, тем более их острова уже страдали от проблемы перенаселенности. Последовала японо — китайская война, в итоге которой японцы прихватили Корею (фактического вассала Китая). Заодно был захвачен и Ляодунский полуостров, на котором находился знаменитый Порт- Артур.

Так вот, вопрос: что, никто в России не видел усиления Японии? Видели. Еще 30 марта 1895 года на Особом совещании по вопросу о японо — китайской войне начальник Главного штаба генерал — адъютант Н. Н. Обручев говорил:

«Для нас в высшей степени важно ни под каким видом не впутываться в войну… Нам пришлось бы воевать за десять тысяч верст с культурной страной, имеющей 40 миллионов населения и весьма развитую промышленность. Все предметы снаряжения Япония имеет у себя на месте, тогда как нам пришлось бы доставлять издалека каждое ружье, каждый патрон»

Барон Розен, много лет проработавший послом в Японии, незадолго перед войной составил обширный доклад, в котором указывал, что эта страна является весьма сильным противником. Николай II написал на этом документе резкую резолюцию. Барон был смещен, вместо него назначили полковника Ванновского, который обладал весьма распространенной среди российских чиновников того времени лакейской психологией «чего изволите».

«В своих донесениях полковник Ванновский утверждал, что японская армия обладает ничтожной боевой силой и технически совершенно не оборудована. Донесения эти легли в основание того твердого убеждения, которое господствовало почти до самой войны в петербургских правительственных кругах, что Япония никогда не осмелится вступить с нами в вооруженную борьбу».

(В. И. Гурко)

Безобразия Безобразова.

Что было нужно России в том регионе? Собственно, две вещи. — Прикрытие КВЖД.Незамерзающий порт в Тихом океане. Больше ничего.

С КВЖД особых проблем не было. С портом вышло сложнее. Сразу после японо — китайской войны Франция и Германия вынудили японцев отказаться от всех притязаний на континентальные земли и под шумок стали внедряться в Китай. Россия своего тоже не упустила, арендовав у Китая Ляодунский полуостров с Порт — Артуром. Вот это уже пахло нешуточным конфликтом. Но и тут можно было разобраться. Так ведь аппетит приходит во время еды. Появилась идея «Желтороссии», являвшаяся исключительно коммерческим проектом. Витте был не только теоретиком либеральной экономики, но и практиком.

«Витте выкроил себе на Дальнем Востоке целое царство, имеющее все атрибуты самостоятельного государства, как то: собственное войско, именовавшееся Заамурской пограничной стражей и прозванное обывателями, по имени жены Витте, Матильдиной гвардией, собственный флот, а главное, собственные финансы, так как благодаря прикрепленной ко всем этим предприятиям маске частного дела государственными средствами, на которые они действуют, Витте распоряжается без соблюдения сметных и иных правил расходования казенных сумм».

(В. И. Гурко)

Николаю 2, а особенно императрице Александре Федоровне все эти побрякушки вроде «Желтороссии» очень нравились. А еще они велись на популярные тогда теории о «желтой опасности» — которыми под усиление Японии подводилась расовая основа. Дескать, поднимается эдакая варварская «желтая раса», которой больше нечего делать, кроме как смести европейцев. Караул, братцы![49]

А раз так, то стали появляться уже и вовсе запредельные персонажи. Например, бывший ротмистр А. М. Безобразов, который полностью оправдал свою фамилию. Он соблазнил Николая II еще одной интересной идеей — «ползучим проникновением» в Корею. Дескать, мы получаем концессии по заготовке леса и под видом рабочих и охранников перетаскиваем туда войска. А потом.

Ради этого дела была создана Восточно — Азиатская промышленная компания, в которую всадили казенные деньги. А за Безобразовым… Вы уже наверное, догадались — за ним стояли большие люди: министр двора граф И. И. Воронцов — Дашков и великий князь Александр Михайлович.

И началось.

«Тотчас по образовании лесопромышленного общества делу разработки леса в устьях Ялу придается государственное значение. Выражается это в том, что в предприятии работают лица, состоящие на государственной службе, но освобожденные от всяких иных занятий и продолжающие тем не менее получать казенное содержание. Мало того, для вооруженной защиты предприятия переводится на самую корейскую границу — в Фынь- Хувно — Чен — читинский казачий полк.

У Безобразова возникает даже мысль образовать солдатские рабочие артели для разделки леса, одетые в китайское платье и имеющие оружие, спрятанное в обозе. Когда это нелепое предположение, по настоянию Куропаткина, отвергается, Безобразов образует такие же артели из… хунхузов[50], которые вооружаются казенными ружьями».

(В. И. Гурко)

Что интересно, никакой прибыли безобразовская компания не принесла. Да и зачем нужна прибыль, если можно качать деньги с государства? Оно проще.

Как на все эти развлечения должна была смотреть Япония? Особенно если невооруженным глазом видно, что за частниками стоит государство? Кроме того, на обострение конфликта ее толкали Англия и САСШ, которым усиление России на Тихом океане было совершенно ни к чему.

Тем не менее, японцы пытаются договориться. И дело тут, разумеется, не в миролюбии — этим качеством они не отличались ни тогда, ни впоследствии. Просто власти Страны восходящего солнца понимали: война с Россией — это «ставка на всё». Проигрыш фактически ставил крест на Японии как на самостоятельном государстве. Потому‑то и стремились решить дело миром.

Но Николаю II и его окружению было наплевать. Они‑то пребывали в уверенности, что Япония не нападет. А нападет — так ей же хуже. Ко всей этой публике подверстывался еще и Плеве, полагавший, что для стабилизации обстановки в стране необходима «маленькая победоносная война».

Между тем Япония лихорадочно готовилась к войне, что особой тайной не являлось. Но все относились к этому с полным равнодушием. Так, военный министр А. Н. Куропаткин в докладе от 15 октября 1903 года утверждал, что Порт — Артур неприступен, а дальневосточная эскадра сможет успешно сражаться с японским флотом. Между тем японские боевые корабли к началу войны превосходили российские по всем параметрам. Мало того: ведь воюют не корабли, а люди. А тут дело обстояло тоже не слишком хорошо.

В то время Главным начальником флота и Морского ведомства являлся великий князь Алексей Александрович. Как тогда острили, при нем офицеры рассматривали свою службу как бесплатные морские путешествия. Со всеми вытекающими отсюда последствиями для флота.25 января 1904 года Япония заявила о прекращении дипломатических сношений. Это означало, что война может начаться в любой день. А что в Порт — Артуре? Да ничего. Внимания не обратили.

Как бы то ни было, 27 января Япония напала первая, без объявления войны. Это стоит отметить. Можно долго обсуждать, кто прав, кто виноват в предвоенных раскладах, однако войну начинает тот, кто сделал первый выстрел. Но вообще‑то можно было предвидеть, что Япония полезет драться.

Эпидемия неудач.

Начало войны было встречено в русском обществе с большим энтузиазмом — даже среди студентов, которые являлись самым оппозиционным социальным слоем. Спокойно отреагировали и на первые неудачи. Благодаря внезапному нападению, японцам удалось повредить в Порт — Артуре два лучших русских броненосца и, утопив груженные камнями транспорты, заблокировать выход из гавани. Из‑за того что русский форт оказался заперт, японцы без помех высадили на континент свои сухопутные силы и блокировали Ляодунский полуостров с суши. Но это списывали на вероломство самураев, тем более что Порт — Артур сражался героически. Казалось: а вот теперь‑то мы вдарим — и от японцев только пух полетит. Но не вдарили.

В задачу этой книги не входит описание боевых действий, а уж тем более — разбирательство, кто из русских военачальников как воевал. Пусть этим занимаются специалисты (тем более, что и они до сих пор отчаянно спорят на эту тему). Мы же здесь рассмотрим, как воспринималась эта война в России.

Так вот, уже летом 1904 года сначала в «обществе», а потом и в народе все чаще стал подниматься вопрос: а что, черт побери, происходит?

Нет, поражений пока еще не было. Но и побед — тоже. Главные силы армии под командованием Куропаткина, находившиеся к началу войны примерно в двухстах километрах севернее Порт — Арту- ра, медленно отступали, не предпринимая каких‑либо внятных действий. На самом‑то деле, как следует из свидетельств воевавших в Маньчжурии офицеров, главнокомандующий просто несколько растерялся, убедившись, что враг далеко не так слаб, как предполагалось. Дело, в общем, житейское. В 1941 году было куда хуже.

А газеты сообщали:

«19 апреля. Перешедшие Ялу японские войска в больших массах атаковали наши позиции у Тюренчена и Хусана. Ожесточенный бой продолжался целый день; обе стороны понесли большие потери, которые еще не приведены в известность. У нас сильно пострадала одна батарея. Ввиду превосходств сил неприятеля и большого перевеса его артиллерии наш авангардный отряд отошел от Ялу.

24 мая. (Рейтер). Японский корреспондент в Дальнем подтверждает донесение китайцев о наступательном движении японцев, но говорит, что армия их находится в расстоянии 15 миль от Порт — Ар- тура. Армия наступает вдоль обоих берегов полуострова».

(Газета «Русь»)

«25–го июня. Из Токио в лондонские газеты телеграфируют: Русские почти не защищали главнейшие южные перевалы на двух дорогах, занятых теперь японцами. В Японии высказывают удивление по этому поводу, считая непонятным, почему Куропаткин оставил такую слабую защиту на этих важных позициях, которые необходимо было удерживать за собой, чтобы обеспечить безопасное сообщение с севером.

26–го июня. Начавшееся еще вчера наступление японцев с юга продолжалось сегодня приблизительно до полудня, когда неприятель, продвинувшись примерно до 10 верст в направлении к Гай- чжоу, остановился на позициях и начал окапываться».

(Гязета «Русское слово»)

И так вот день за днем.

Дальше пошло совсем плохо. 11 сентября произошло одно из самых крупных сражений этой войны — при Ляоляне. После кровопролитных боев русская армия снова отступила, а Куропаткин стал проявлять уж очень большую осторожность. Какими бы это ни было вызвано реальными причинами, в России полагали, что генерал просто трус.

В общем, уже к этому времени стало ясно, что никакой «маленькой победоносной войны» не предвидится. И сразу же встал вопрос, который при победах обычно не возникает: а ради чего мы воюем? Ответа на него не было, потому что геополитические расклады для массовой пропаганды решительно не подходят. Заклинания типа «так за Царя, за Родину, за Веру!» тоже быстро утомляют, особенно если война идет на чужой территории. А пугать «желтой опасностью» можно европейцев или американцев с их ксенофобией, но не русских.

Тем временем стали расползаться некоторые неприятные сведения о состоянии армии и тыла. Оказалось, что Транссибирская магистраль не справляется с переброской подкреплений и военных грузов. И получилось, что на театре военных действий огромная Россия имеет меньше войск, чем маленькая Япония.

Выяснилось, что русские пушки имеют только шрапнельные снаряды. Для тех, кто не знаком с военной техникой, поясню. Шрапнельный снаряд взрывается в воздухе или при ударе об землю и разлетается на множество смертоносных осколков. Это мощнейшее оружие против войск, находящихся на открытой местности. Но от таких снарядов японских солдат отлично укрывали даже китайские фанзы — домики, сооруженные из каких‑то подручных материалов. А осколочно — фугасных снарядов не имелось. Вообще. Отвечал же за артиллерию… великий князь Сергей Михайлович.

…Тут я немного отвлекусь. Русско — японская война очень хорошо продемонстрировала порочность милой традиции — назначать на высокие посты великих князей. Мало того что большинство из них были не слишком профпригодны. К началу XX века они рассматривали Россию, как дореформенные помещики — свое поместье, то есть как источник денег для беззаботной жизни. Так ведь они были еще и неподсудны. Великие князья могли творить что угодно, и все им сходило с рук. Принять против них какие‑то меры воздействия мог только лично император — а Николай II был не тем человеком, чтобы идти на конфликт с родственниками. Этот милый обычай в общих чертах так и сохранился до 1917 года.

Но вернемся к войне. Именно летом 1904 года, во время уже описанной Бакинской стачки, среди требований бастующих рабочих появились лозвунги: «Долой войну!» Зашевелилась и интеллигенция. Вреда от нее правительству было (до поры до времени) немного, но шум она поднимала изрядный. Именно с лета 1904 года и начинается бурное шевеление либералов, начавших выступать за ограничение самодержавия.

Могут сказать, что эти настроения проплачены японцами и англичанами. Конечно, без этого не обошлось. Но на любую вражескую пропаганду есть контрпропаганда — а вот с этим было очень худо. В значительной степени государственная пропаганда сама виновата. Как перед войной, так и в ее начале в прессе о японцах постоянно писали как о «дикарях», «макаках» и так далее. И вдруг оказалось, что эти дикари гоняют русскую армию, как хотят. Именно это и вызвало такой шок. Но это оказались еще цветочки. Начались поражения. Одно другого хуже.

23 декабря 1904 года был сдан Порт — Артур. Это событие вызвало просто бурю возмущения. Дело даже не в самом факте, хотя Порт — Артур являлся ключевой точкой войны — дело в обстоятельствах сдачи.

Крепость была сдана командующим, генералом А. М. Стессе- лем. Он являлся типичным «генералом мирного времени» — сидел себе на теплом месте, подворовывал, как мог, а когда начались боевые действия, элементарно струсил. Особенно после того, как стало понятно, что быстро блокаду не пробьют. Как в дальнейшем было установлено на следствии, Стессель еще с лета начал склонять общественное мнение к сдаче Порт — Артура. Не склонил — военный совет был до конца против. Крепость находилась в тяжелом, но не безнадежном положении (в Брестской крепости, кстати, сражались в куда худших условиях). Мало того. Стессель, сдавшись, озаботился тем, чтобы вывезти свое имущество.

И что самое главное — данный персонаж принадлежал к числу любимцев Николая II.

Тут уж возмущались все — и левые, и монархисты. Слово «стессель» в русской печати стало нарицательным обозначением бездарного чиновника.

В 1906 году над генералом состоялся суд. Николай II очень этого не хотел, но пришлось. Экс — командующий был приговорен к смертной казни, которую заменили 10 годами заключения в крепости. Крайне правый политический деятель В. М. Пуришкевич (впоследствии — убийца Распутина) прокомментировал приговор в широко разошедшемся стишке:

Я слышал — Стессель Анатоль Посажен за измену в крепость.

Какая, говорю, нелепость:

Он сдаст и эту, тарarol

В 1909 году Николай II повелел Стесселя освободить. Это гуманизм или идиотизм? В феврале 1905 года состоялось самое крупное в этой войне сухопутное сражение под Мукденом. Закончилось оно полным поражением русской армии. Войска Куропаткина оставили стратегически важный город. После этого даже неспециалистам стало понятно, что «отыграться», если вообще удастся, то после длительной и кровопролитной войны. Куропаткина после поражения под Мукденом сняли с поста командующего, но от этого было не легче.

И, наконец, Цусимское сражение. 14–15 мая 1905 года японский флот уничтожил русскую эскадру под командованием вице- адмирала 3. П. Рожественского[51], которая шла на Дальний Восток с Балтики.

Это было полным шоком. Конечно, понимающие люди знали, что российские корабли, мягко говоря, не являлись шедеврами техники. Но, во — первых, понимающих всегда немного, а во — вторых, даже они не представляли, насколько не являются. Разумеется, тут же вспомнили великого князя Алексея Александровича, на которого повесили и то, в чем он был виноват, и то, в чем не был. А к этому еще подверстывалось «кровавое воскресенье» (о нем в следующей главе). Неудивительно, что люди даже не революционных взглядов начинали задавать вопрос: «Да что вообще эта власть может и не пора ли ее менять?».

Иногда неудачи русско — японской войны списывают на революцию. Но революция еще не началась! Она началась во многом вследствие этих событий.

Если уж речь зашла о войне, стоит вернуться к теме японской разведки. Финансировала ли она антиправительственные круги? Безусловно. Причем не столько революционеров, сколько либералов. Один из лидеров кадетской партии П. Н. Милюков в 1917 году об этом сам говорил без особого смущения. Но это была капля в море. На финансирование того, что началось в 1905 году, никаких денег бы не хватило.

Зато что касается армейской разведки, тут японцы делали что хотели. К началу войны Порт — Артур оказался просто забит японскими шпионами — и как о системе обороны, так и о любом телодвижении наших войск противник знал буквально всё. А в Российской армии контрразведки вообще не существовало. Пришлось срочно бросать в прифронтовую зону жандармов, которые все же занимались похожим делом. Но эти жандармы не знали ни японского, ни китайского языков, ни местной специфики.

Война длилась еще некоторое время, но приобрела вялотекущий характер. Обе стороны сражаться дальше не имели желания. Япония исчерпала свои ресурсы, в России шла революция. Закончилась война Портсмутским договором, подписанным 23 августа (5 сентября) 1906 года. Заключал договор Витте. Я специально это упоминаю для любителей простых ответов на сложные вопросы. Дело вот в чем. Своей деятельностью Витте изрядно навредил России. Его политика допуска в страну иностранного бизнеса обернулась засильем зарубежного капитала, он же посадил Россию на французскую «долговую иглу», после чего ее вступление в Мировую войну стало практически неизбежным.

А потому и тогда, и (особенно) теперь его любят зачислять в агенты разнообразных врагов России. Но! Во время мирных переговоров Витте дрался как лев, пытаясь свести к минимуму потери страны. Впоследствии его прозвали «граф Полусахалинский» — потому что по мирному договору половина Сахалина перешла к Японии. Но вообще‑то японцы требовали весь остров! Требовала Япония и контрибуцию (по меркам того времени — признание поражения) — однако не получила. Все это давалось Витге очень нелегко. Если бы он имел намерение подгадить России, ему и делать ничего не надо было бы — просто выполнять свои обязанности на переговорах, не особо напрягаясь. Притом, что к этому моменту карьера его была уже бесповоротно закончена.

Так что Витте всего лишь искал выход из тупика, в котором оказалась страна. Нагородил на этом пути черт знает что — это да. Так ведь и у других выходило не очень…

В итоге хоть Россия и потерпела поражение, но с точки зрения большой стратегии[52] не такое уж и страшное. Бывало и хуже — например, Крымская война. Главное поражение оказалось в головах.

На улицах уже в открытую стали распевать на мотив Российского гимна:

Боже, царя храни,

Он нам не нужен.

Он в лоб контужен Японцами.

После русско — японской войны даже многие монархисты стали относиться к Николаю II с ненавистью. И это очень хорошо проявилось в феврале 1917 года.

Тайна «кровавого воскресенья»

Вот Петербург забастовался,

По всем заводам тишина,

Не слышно шума, стоп машина,

И нет рабочих у станка.

Поэт, воспой, где твоя лира,

Воспой сей грозный океан!

Бушует Северна Пальмира,

Как огнедышащий вулкан.

Какие страсти возбудили Великих нарвскиих сынов?

Куда они толпой спешили Из мрачных каменных домов?

Шли к государю с челобитной,

Вперед же всех Гапон их шел,

Его оружье — крест с молитвой,

Как пастырь, стадо свое вел.

«Эй, стоп, народ, куда вы претесь? — Им грубо крикнул офицер. — Не то под плеть вы попадетесь, Расправлюсь с вами я теперь».

«Зачем назад? К царю нам нужно, Идем вот просьбу подавать», —

Толпа в ответ, сомкнувшись дружно.

«Так вы, мерзавцы, бунтовать? —

Им офицер кричит, от гнева Сжимая грозно кулаки. — Стой! Смирно! Поворот налево!

Батальон, вперед! В штыки!»

Творец небесный, что тут стало!

Какая бойня началась!

Штыков щетина засверкала,

Толпа со страхом поднялась.

Казалось, звери, а не люди Так беззащитных бить могли,

Штыки ломали спины, груди,

Немалы жертвы полегли.

Священник — «первый друг народа»

Он, удирая, прокричал:

«Вперед, друзья, вас ждет свобода!»

Сказал: «Прощайте…» и удрал.

Столицу обнял ужас горя,

Весь Нарвский трупами покрыт,

Невинной крови льется море,

Позор тиранам, вечный стыд.

Манеж телами завалили, — Хватило дела палачам,

Они на кладбище возили Вагоны мертвых по ночам.

(Народная песня[53])

История этого трагического события известна очень плохо. В советское время бытовало простое, как репа, объяснение: агент охранки Георгий Гапон вывел людей под выстрелы. Всерьез воспринимать эту версию невозможно. Царские министры были, возможно, не гениями — но ведь не клиническими идиотами! Расстреливать демонстрантов, которые идут с портретами царя и иконами.

В последнее время появилась и обратная версия — что это провокация революционеров. Правда, никто не удосужился объяснить, каким образом им удалось ее устроить. Все доказательства сводятся к тому, что вокруг Гапона в последние три дня перед событиями бегал эсер П. М. Рутенберг, который впоследствии стал одним из лидеров сионистского движения. Оно конечно — сионисты всё могут.

В случае с «кровавым воскресеньем» мы имеем пример того, как начало грандиозным историческим событиям может быть положено тщеславием, самонадеянностью и безответственностью одного — единственного человека.

За униженных и оскорбленных.

Георгий Аполлонович Гапон родился 5 февраля 1870 года на Украине, в семье священника. После окончания сельской школы он поступил в полтавскую семинарию. Интересно, что несколько позже в той же самой семинарии учился знаменитый лидер украинских националистов Симон Петлюра, где и набрался революционных и националистических идей[54].

Революционные увлечения Гапона не затронули. Его понесло в другую сторону — он увлекся толстовством и стал на занятиях резко «выступать», обвиняя преподавателей в фарисействе. В отличие от Петлюры и Сталина, Гапон не довыступался до исключения из семинарии, но получил диплом второй категории, который не давал права поступления в университет, а в священники Гапон первоначально не слишком рвался. Так что ему пришлось идти работать земским статистиком.

В 1894 году Гапон, женившись, все‑таки принял духовный сан и получил место священника при кладбищенской церкви в Полтаве. Место считалось непыльным — у церкви не было прихода, а значит, не приходилось, например, мчаться в любое время суток, чтобы исповедовать умирающего. Но Гапон явно не был рожден для тихой жизни. Он отправился в Петербург поступать в Духовную академию и блестяще сдал вступительные экзамены.

На втором курсе ему предложили место священника в расположенной на 22 линии Васильевского острова благотворительной организации — так называемой «Миссии синего креста», а также настоятеля церкви находившегося неподалеку сиротского приюта Святой Ольги. Там‑то он и нашел свое настоящее призвание.

Находились оба заведения в очень интересном месте. Рядом располагалось так называемое Гаванское поле — место обитания босяков (тогдашних бомжей). Вот им Гапон и стал проповедовать.

Проповеди имели бешеный успех. Вскоре в приютской церкви было не протолкнуться. У священника обнаружился явный ораторский талант. Правда, талант был иного свойства, чем, скажем, у его современников, умевших «глаголом жечь сердца людей» — меньшевика Троцкого, кадета Милюкова или премьера Столыпина. Гапон не навязывал слушателям свои идеи, а, скорее, умел чувствовать, что люди хотят от него услышать, и это озвучивал. И что главное, подобно артистам, испытывал от этого удовольствие.

На тот период Гапон ничего особенного не говорил — обычная христианская проповедь смирения и терпения. Но делал он это очень убедительно.

Именно в те времена состоялся первый контакт Гапона с охранным отделением. Дело в том, что среди анархистских теорий существовало и учение некоего Н. Махайского («махаевщина»). Суть его заключалось в том, что врагами пролетариата являются не только власти и «буржуи», но и интеллигенты и даже квалифицированные рабочие (последние — потому что зарабатывают много). А поэтому основной упор в революционной пропаганде надо делать на чернорабочих и босяков. Понятно, что священником, толкающимся именно в этой среде, заинтересовались в известном ведомстве — но убедились, что Гапон совершенно безобиден для власти, и успокоились.

Скоро незаурядный священник — провинциал заинтересовал собою и академическое начальство, и некоторые салоны петербургского аристократического общества. Он начал входить в моду. К примеру, для него открылись двери гостиной статс — дамы ее величества Е. Н. Нарышкиной — а это была уже самая что ни на есть элита. Многие бы дорого дали, чтобы туда попасть.

Однако летом 1902 года Гапон вляпался в скандал. Он закрутил любовь с несовершеннолетней воспитанницей приюта (к тому времени его жена умерла). А жениться второй раз священнику нельзя — есть такой церковный закон. Пришлось уходить как с работы, так и из Академии. Интересно, что паства Гапона реагировала на это очень бурно. Один из попечителей приюта подвергся нападению толпы, в него полетели камни — едва ушел целым.

Однако вскоре всё это как‑то рассосалось, и Гапон был восстановлен в Академии. Возможно, ему помогал Зубатов.

Странные игры.

Осенью 1903 года полковник Зубатов перебрался в Петербург, на должность начальника Особого отдела Департамента полиции, и тут же начал создавать свои рабочие организации. Он предложил Гапону принять участие в этом начинании, и тот согласился. Идея‑то была вполне христианская — облегчить участь рабочих. А то, что за делом стояла полиция, Гапона не сильно волновало.

Зубатов относился к новому сотруднику без особого восторга. Дело в том, что Гапон совершенно не разбирался ни в рабочем вопросе, ни в политике — и так до конца жизни ничего в них и не понимал. Хотя, заметим, платным сотрудником охранки он не являлся. По крайней мере, никаких доказательств этого не найдено — хотя при Советской власти искали серьезно.

Зубатов на своем посту продержался всего восемь месяцев, в течение которых не смог создать в столице ничего толкового. В конце концов его задвинули в отставку — а Гапон остался. Дело в том, что священник отказался от грандиозных зубатовских идей и предложил новый вариант рабочего союза, согласно которому рабочая организация должна заниматься прежде всего «культурничеством» — просвещением, кружками самодеятельности, организацией рабочих чайных и так далее, и тому подобным. О собственно экономической борьбе Гапон не упоминал — возможно потому, что просто не знал, что это такое.

Идея понравилась как директору Департамента полиции А. А. Лопухину, так и петербургскому градоначальнику А. А. Фул- лону. Начальство дало добро. Собственно, требования, предъявляемые властями к рабочей организации, были нехитрые: чтобы никаких забастовок и революционной агитации.

«Собрание русских фабрично — заводских рабочих г. Санкт — Петербурга» начало действовать в феврале 1904 года. Вроде, поначалу все пошло хорошо. По поводу начала русско — японской войны было составлено вполне верноподданническое обращение. Читать лекции рабочим приходили многие, в том числе профессора университета — причем программа была весьма обширной, она включала даже астрономию и историю живописи. Снова обратим внимание на психологию тогдашних рабочих. После рабочего дня (который длился отнюдь не восемь часов) они шли слушать лекции, посвященные достаточно сложным и не относящимся к их конкретным нуждам темам. Шли сами, их никто не заставлял. То есть они в любом случае были не «быдлом», как любят кричать представители «творческой интеллигенции».

Гапон стал своеобразной рабочей легендой — по городу говорили, что вот, мол, нашелся народный заступник. Словом, батюшка получил, что желал: с одной стороны, влюбленную в него многотысячную аудиторию, с другой — полицейскую «крышу», которая обеспечивала ему спокойную жизнь. Заглянувших на огонек на Собрание революционных агитаторов вежливо, но твердо выпроваживали. Ряды организации стали расти. Фуллон был доволен.

Однако на самом деле этот союз оказался «троянским конем». Дело в том, что у Гапона сложился своеобразный «штаб», который и рулил делом — а «штабные» были марксистами. Разумеется, не революционерами, а «экономистами», точнее, синдикалистами — то есть сторонниками развития беспартийного профсоюзного движения. Самыми заметными являлись члены «карелинского кружка», названного так по имени лидеров — супругов А. Е. Карелина и В. М. Карелиной. Первый представлял из себя довольно распространенный тогда тип «рабочего интеллигента». Он был самоучкой, вышедшим из рабочих, но к тому времени на заводе уже не трудился, а зарабатывал журналистикой.

Как мы помним, попытки «экономистов» что‑либо сделать самостоятельно полностью провалились. А тут открылись такие возможности… Товарищи решили, что у них есть еще один шанс. План был такой: скрытно создавать реальное профсоюзное движение под «крышей» «Собрания» — а там поглядим. С участием Гапона они составили так называемый «документ пяти», выдержанный вполне в социал — демократическом духе. Правда, политической программой его назвать нельзя — это было скорее сочинение на тему «Как мы хотим обустроить Россию». Я думаю, каждый более — менее разбирающийся в политике человек способен написать, какой он хочет видеть нашу страну. Вот и эти товарищи тоже написали. И забыли. Позже данный документ сыграет роль чеховского ружья на стене.

Потихоньку Карелин и его товарищи стали создавать свой «внутренний круг», в котором были известны истинные цели движения. А Фуллону Гапон докладывал: всё идет просто отлично. Рабочие мирно просвещаются.

Понимал ли Гапон, что это очень опасные игры? Вполне возможно, что и не понимал. Это же был не Азеф с его математическим умом. Гапон вообще жил по принципу: «проблемы надо решать по мере их возникновения». К тому же в «Собрании» обнаружилась черта характера священника, которую все, кто его знал, отмечают как главную в его личности — бешеное честолюбие. Гапон буквально упивался тем, как слушающая его толпа приходила в экстаз. Для артиста — это нормально. Для общественного деятеля — очень опасно.

Между тем настроения продолжали накаляться. Одним из «нагревающих» факторов стала русско — японская война. Тем более, в «Собрании» — то сходились социально активные и не самые глупые рабочие, которые, разумеется, обменивались информацией о том, что происходит на их предприятиях. И, что самое главное, люди начали ощущать себя силой.

И Гапон, чувствуя настроение аудитории, стал говорить уже совсем не о христианском смирении. До революционных лозунгов он в 1904 году не дошел, но эти речи уже являлись крамолой. Ведь одним из секретов успеха ораторского таланта Георгия Аполлоновича было умение чувствовать и «озвучивать» то, что люди хотели слышать. По сути, он был «голосом народа». Не попади он «в резонанс», его бы тут же перестали воспринимать.

Может возникнуть вопрос: как же полиция прозевала эту ситуацию? А вот так и прозевала. Заходивших на собрания полицейских выпроваживали так же, как и революционеров, упирая на авторитет Фуллона. Дескать, нечего вам тут делать.

А охранка? Тут дело не очень понятное. То ли с уходом Зубатова они совсем мышей не ловили, то ли попросту не придавали всей этой возне значения. Забастовок не происходит? Вот и прекрасно. Тем более, в те времена шла увлеченная охота за террористами — эсерами, в которых видели главную опасность. А штаты охранки ведь были не резиновые.

Но конфликты‑то на предприятиях возникали! И чем дальше, тем больше. Однако Гапон не мог, подобно Зубатову, применять полицейскую власть — поэтому он использовал свое обаяние. При возникновении конфликта священник шел к фабричному инспектору или директору предприятия и заводил светский разговор, упоминая своих высокопоставленных знакомых и приводя факты, свидетельствовавшие, что он вхож в высокие круги — Гапон не прервал светских знакомств и знал многое такое, что скромного инспектора приводило в трепет. А в конце разговора заявлял: вот тут есть маленькая проблемка, нельзя ли решить?

Как мы помним, большинство забастовок начиналось действительно с мелочей, так что некоторое время Гапону удавалось подобным образом решать конфликты. Но, с одной стороны, таких конфликтов становилось все больше. А с другой — предприниматели начинали возмущаться: черт возьми, да кто такой этот поп?

К тому же началось брожение среди «внутреннего круга». Если во внешнем преобладали ребята незатейливые, полагавшие, что как батюшка скажет, так и надо — то «внутренние» были людьми думающими и умеющими заглядывать вперед. Они стремились к изменению двусмысленного статуса «Собрания», то есть к созданию нормального профсоюза. К тому же их очень огорчали упорные слухи, что все они являются полицейскими агентами. Еще бы этим слухам не быть упорными, если их усиленно распространяли левые! Оно и понятно — у революционеров снова уводили рабочих из‑под носа.

Но нехорошие слухи стали ходить и в среде гапоновцев. Начали поговаривать, что предприниматели прижимают членов «Собрания» на рабочих местах. Трудно сказать, так это было или нет, но вообще‑то данные действия вполне в стиле тогдашних капитанов индустрии. Ничем хорошим это закончиться не могло.

Крутой поворот.

События начались 3 декабря 1904 года. В одном из цехов Пути- ловского завода было уволено пять рабочих, членов «Собрания». Точная причина неизвестна, однако гапоновцы были уверены, что увольнение произошло именно из‑за принадлежности рабочих к их организации. Гапон попытался уладить дело привычными методами — но хозяева завода пошли на принцип и отказали. Тогда на принцип пошли и рабочие — гапоновцы решили, что если не защитят своих товарищей, то «"Собрание" ничего не стоит», как было сказано во время бурного обсуждения ситуации. Гапон продолжал прилагать старания уладить дело миром, пытался задействовать даже Фуллона — а потом перешел от уговоров к угрозам, пообещав провести всеобщую забастовку. Хотя очевидно, что он все‑таки надеялся решить проблему по — хорошему — но дирекция по — прежнему упиралась. В ее упорстве явно ощущалось желание поставить на место зарвавшегося священника.

Между тем начались стачки еще на нескольких предприятиях. К «Собранию» они не имели никакого отношения. То есть, может быть, там и имелись люди, посещавшие гапоновские посиделки — но это были типичные стихийные забастовки. Тем не менее, обстановку они подогрели. Гапоновцы уже видели, что усилия батюшки ни к чему не ведут, и решили: «Дальше действовать будем мы». 27 декабря принимается решение о забастовке на Путиловском заводе. Гапон, хотел он того или нет, оказался во главе. А куда ему было деваться с подводной лодки? Он никогда не умел идти против большинства.

Забастовка начинается 3 января, и дальше всё идет по знакомой нам схеме. Ни от Гапона, ни его людей уже ничего не зависит — хотя, по другим данным, «штаб», группа Карелина, планировала расширение забастовки. Но хотел ли этого Гапон. Впрочем, процесс его увлек. Некоторое время он ощущал себя как актер маленького театра, вдруг выбившийся в звезды. Однако решения теперь принимает не он. Действует стихия, та самая «логика классовой борьбы». Гапона буквально тащат на заводы произносить речи — и он произносит.

Скоро становится понятно, что дело зашло слишком далеко. Забастовка ширится с невероятной скоростью. 7 января бастуют уже 382 предприятия, 105 тысяч человек. Как мы помним, в таком случае каждое предприятие, каждый цех выдвигают собственные требования — и решить дело миром становится очень сложно. Процесс развивается неуправляемо, но во главе числится Гапон как единственный лидер.

И тут, видимо, до священника начинает доходить, что он вляпался в очень неприятную историю. За такие дела явно светит Сибирь — чем бы дело не закончилось, а в Сибирь ему явно не хотелось. Все‑таки священник не являлся упертым революционером, как Ленин или Сталин.

С другой стороны, начни Гапон попытки погасить забастовку, от него бы все отвернулись. Священник прекрасно знал свою аудиторию, в которой от любви до ненависти — один шаг. Тем более, в «штабе» еще при подготовке стачки уже велись разговоры, что можно теперь и без Гапона.

И тут священник связывается с либералами из так называемого «Союза освобождения». На рабочих им было, в общем‑то, наплевать, но почему бы не заполучить в союзники рабочее движение? Тем более, Гапон плохо разбирался в этих делах. Либералы предложили подать царю коллективную петицию — заметим, чисто либеральный метод. Тогда все петиции подавали.

Гапону идея понравилась, но по размышлении он понял, что это хорошо, но недостаточно. Сам он объяснял, что, дескать, петицию можно просто положить под сукно. Но на самом‑то деле сбор подписей под петицией — акция, ни в коей мере не снимающая напряжение в подобной обстановке. Это можно было делать до начала массовой забастовки, но не после.

И вот Гапон находит, вроде бы, отличное решение: понести петицию царю «всем миром». Казалось, расчет правильный. Рабочие выплескивают эмоции, царь что‑нибудь там им пообещает, и все разойдутся довольными. Но всё пошло совсем не так.

Идею шествия Гапон в «Собрании» пробил. Это и многим рабочим казалось хорошим выходом. Мнение, что «царя генералы обманывают», было весьма распространено. Оставался вопрос: откуда взять петицию? И тут всплыл уже упоминавшийся «документ пяти», который Гапон берет за основу, изрядно его дописав. Почему его? Так именно из‑за политической безграмотности. Вот есть такой документ, в нем, вроде, по делу написано.

Текст имеет смысл привести полностью.

«Государь!

Мы, рабочие города С. — Петербурга, наши жены, дети и беспомощные старцы — родители пришли к тебе, государь, искать правды и защиты. Мы обнищали, нас угнетают, обременяют непосильным трудом, над нами надругаются, в нас не признают людей, к нам относятся, как к рабам, которые должны терпеть свою горькую участь и молчать.

Мы и терпели, но нас толкают все дальше и дальше в омут нищеты, бесправия и невежества; нас душат деспотизм и произвол, и мы задыхаемся. Нет больше сил, государь! Настал предел терпению! Для нас пришел тот страшный момент, когда лучше смерть, чем продолжение невыносимых мук. И вот мы бросили работу и заявили нашим хозяевам, что не начнем работать, пока они не исполнят наших требований. Мы немногого просили: мы желаем только того, без чего жизнь — не жизнь, а каторга, вечная мука.

Первая наша просьба была, чтобы наши хозяева вместе с нами обсуждали наши нужды, — но и в этом нам отказали; нам отказали в праве говорить о наших нуждах, находя, что такого права за нами не признает закон. Незаконными оказались также наши просьбы: уменьшить число рабочих часов до восьми в день, устанавливать цены на наши работы вместе с нами и с нашего согласия, рассматривать наши недоразумения с низшей администрацией завода, увеличить чернорабочим и женщинам плату за их труд до одного рубля в день, отменить сверхурочные работы, лечить нас внимательно и без оскорблений, устроить мастерские так, чтобы в них можно было работать, а не находить там смерть от страшных сквозняков, дождя и снега.

Всё оказалось, по мнению наших хозяев, противозаконно, всякая наша просьба — преступление, а наше желание улучшить наше положение — дерзость, оскорбительная для наших хозяев.

Государь! Нас здесь больше трехсот тысяч — и все это люди только по виду, только по наружности; в действительности же за нами не признают ни одного человеческого права, ни даже права говорить, думать, собираться, обсуждать наши нужды, принимать меры к улучшению нашего положения.

Всякого из нас, кто осмелится поднять голос в защиту интересов рабочего класса, — бросают в тюрьму, отправляют в ссылку. Карают, как за преступление, за доброе сердце, за отзывчивую душу. Пожалеть рабочего, забитого, бесправного, измученного человека — значит совершить тяжкое преступление!

Государь! Разве это согласно с Божескими законами, милостью которых ты царствуешь? И разве можно жить при таких законах? Не лучше ли умереть, — умереть всем нам, трудящимся людям всей России? Пусть живут и наслаждаются капиталисты и чиновники — казнокрады, грабители русского народа.

Вот что стоит пред нами, государь! И это‑то нас и собрало к стенам твоего дворца. Тут мы ищем последнего спасения. Не откажи в помощи твоему народу, выведи его из могилы бесправия, нищеты и невежества, дай ему возможность самому вершить свою судьбу, сбрось с него невыносимый гнет чиновников. Разрушь стену между тобой и твоим народом, и пусть он правит страной вместе с тобой. Ведь ты поставлен на счастье народу, а это счастье чиновники вырывают у нас из рук; к нам оно не доходит, — мы получаем только горе и унижение!

Взгляни без гнева, внимательно на наши просьбы: они направлены не ко злу, а к добру, как для нас, так и для тебя, государь! Не дерзость в нас говорит, а сознание необходимости выхода из невыносимого для всех положения. Россия слишком велика, нужды ее слишком многообразны и многочисленны, чтобы одни чиновники могли управлять ею. Необходимо, чтобы сам народ помогал себе: ведь ему только и известны истинные его нужды. Не отталкивай же его помощи, прими ее! Повели немедленно, сейчас же, призвать представителей земли русской от всех классов, от всех сословий. Пусть тут будет и капиталист, и рабочий, и чиновник, и священник, и доктор, и учитель, — пусть все, кто бы они ни были, изберут своих представителей. Пусть каждый будет равен и свободен в праве избрания, а для этого повели, чтобы выборы в учредительное собрание происходили при условии всеобщей, прямой, тайной и равной подачи голосов[55]. Это самая главная наша просьба; в ней и на ней зиж- дится все. Это главный и единственный пластырь для наших больных ран, без которого эти раны вечно будут сочиться и быстро двигать нас к смерти.

Но одна мера все же не может излечить всех наших ран. Необходимы еще и другие, и мы прямо и открыто, как отцу, говорим тебе, государь, о них.

Необходимы:

I. Меры против невежества и бесправия русского народа:

1) Свобода и неприкосновенность личности, свобода слова, печати, свобода собраний, свобода совести в деле религии.

2) Общее и обязательное народное образование на государственный счет.

3) Ответственность министров перед народом и гарантии законности управления.

4) Равенство пред законом всех без исключения.

5) Немедленное возвращение всех пострадавших за убеждения.

II. Меры против нищеты народа:

1) Отмена косвенных налогов и замена их прямым, прогрессивным и подоходным налогом.

2) Отмена выкупных платежей, дешевый кредит и постепенная передача земли народу.

III. Меры против гнета капитала над трудом:

1) Охрана труда законом.

2) Свобода потребительно — производительных и профессиональных рабочих союзов.

3) 8–часовой рабочий день и нормировка сверхурочных работ.

4) Свобода борьбы труда с капиталом.

1) Участие представителей рабочих в выработке законопроекта о государственном страховании рабочих.

2) Нормальная заработная плата.

Вот, государь, наши главные нужды, с которыми мы пришли к тебе! Повели и поклянись исполнить их, и ты сделаешь Россию счастливой и славной, а имя свое запечатлеешь в сердцах наших и наших потомков на вечные времена. А не повелишь, не отзовешься на нашу мольбу, — мы умрем здесь, на этой площади, пред твоим дворцом. Нам некуда больше идти и незачем! У нас только два пути: — или к свободе и счастью, или в могилу. Укажи, государь, любой из них, мы пойдем по нему беспрекословно, хотя бы это и был путь к смерти. Пусть наша жизнь будет жертвой для исстрадавшейся России! Нам не жалко этой жертвы, мы охотно приносим ее!»

Ничего себе документ? Начинается он как классическая «слезница» — стиль таких обращений Гапон наверняка изучал в семинарии. А дальше появляются политические социал — демократические требования. Причем, если слегка замаскированное требование конституции звучит еще «по — народному», то дальше Гапон попросту сбивается на стиль социал — демократических листовок.

Рабочие петицию принимают «на ура». Она зачитывается по отделам «Собрания» — там царит атмосфера экстаза, как на рок- концертах. Вряд ли многие поняли, о чем вообще речь. По разным оценкам, под петицией было собрано от 40 до 100 тысяч подписей.

Понимал ли Гапон, какую кашу он заварил? Ведь до этого в требованиях рабочих «политика» была исключительно редкой экзотикой. Судя по всему — не очень понимал.

Не понимали этого и рабочие. Они совершенно искренне полагали, что никакой политикой не занимаются. Политика — это мало понятная возня интеллигентов с разными там «измами». А они‑то говорят о своих насущных нуждах! И ничего такого плохого не хотят — только жить получше.

Тяжкие последствия паники.

А что же власти? Которых в Петербурге было полным — полно? Они находились в состоянии, близком к панике. Особенно когда стал известен текст петиции.

Ведь что выходило, с их точки зрения? Гапон оказался совсем не тем, кем он представлялся.

Но градоначальник Фуллон чуть ли не целый год регулярно докладывал, что всё идет хорошо. А охранка куда глядела, проморгав у себя под носом создание мощной «крамольной» организации, по сравнению с которой социал — демократы — кучка тусовщиков?

В такой ситуации должностные лица всегда начинают выкручиваться. А как можно выкрутиться? Например, представить лидера «Собрания» эдаким гением коварства. Во властных кругах начинает употребляться термин «социалист Гапон». Звучит‑то как! Ведь социалистами называли себя и террористы — эсеры. К тому же, напомню, большинство высших должностных лиц упорно цеплялись за мысль, что рабочее движение — всего лишь результат агитации революционеров.

И, казалось бы, это подтверждается. 6 и 7 января, как доносят агенты охранки, Гапон встречается с представителями революционных организаций. Хотя на самом‑то деле он это делает исключительно затем, чтобы отговорить их от каких‑либо антиправительственных выходок во время манифестации — и те соглашаются. Хотя в донесениях агентов присутствуют сообщения, что кое‑кто из большевиков хотел спрятать под одеждой красные флаги — так, на всякий случай. Но ни одного красного флага 9 января замечено не было.

Но ведь Гапон встречался! Уже подозрительно. Именно на одной из таких встреч с ним и познакомился эсер Рутенберг, который находился рядом со священником 9 января. Но что тут удивительного? Революционеру хотелось понять тайну влияния Гапона на народные массы. Впоследствии и Ленин будет очень хотеть того же самого.

Надо сказать, власти изрядно преувеличивали силу революционеров, к чему приложил руку и Азеф. Дело вот в чем. В сентябре 1904 года в Париже состоялась так называемая Конференция представителей оппозиционных и революционных организаций Российского государства. Там присутствовали либералы Милюков и Струве, два эсеровских лидера — Чернов и Азеф, и кое‑кто еще. Вообще‑то это были очередные эмигрантские посиделки — тем более, что представители РСДРП в конференции участия не принимали. Но Азеф сообщил охранке о возникновении Комитета революционных организаций, которые договорились общими усилиями в начале 1905 года начать дестабилизировать обстановку. У него были свои резоны сгущать краски.

Можно вспомнить, что даже абсолютно верноподданническое шествие зубатовских рабочих в 1902 году вызывало у властей дикий страх. А что уж говорить о Гапоне, который оказался «фигурой икс»?

Ко всему этому подверсталось и загадочное происшествие.5 января на льду Невы происходила церемония водосвятия, на которой присутствовал Николай II. Одна из пушек, салютующих от Петропавловской крепости, выстрелила картечью в сторону дворца. Никто не пострадал. Причины этого события так и остались неизвестными. Вряд ли к нему были причастны революционеры — никаких следов деятельности каких‑либо экстремистских организаций не найдено. Если б они были замешаны в этом деле, то по — любому в 1917 году об этом бы рассказали — тогда о своей борьбе с «проклятым царизмом» кричали все, перебивая друг друга. Возможно, к этому причастны правые, которые тоже не шибко любили Николая И, — но фактов, опять же, нет. Так что, скорее всего, это было доведенное до крайности разгильдяйство. Но выстрел добавил свою лепту в панические настроения властей, и те начинают метаться.

6 января в Петербурге вводят военное положение. 7–го отменяют, но как‑то не до конца, поскольку войска продолжают стягиваться в город. Возникает совершенно логичная мысль — арестовать Гапона. Но не решаются! Как бы хуже не было.

В городе знали о введенных войсках. Гапон метался, ломился в высокие кабинеты, пытаясь объяснить, что все пройдет мирно. Но ему уже никто не верил.

До сих пор неизвестно, отдавал ли Николай II, сидевший в Царском Селе, приказ о конкретных действиях. Я вот лично думаю, что нет. Была у Николая Александровича такая милая особенность — он очень не любил принимать серьезные решения, предпочитая спихивать их на подчиненных. А у тех был полный паралич мозгов. И начальники, по большому счету, свалили проблему на армейских командиров. Потому что никаких четких приказов им не было отдано. «Не пущать!» — и всё тут.

Для сравнения можно вспомнить поведение другого полковника Романова — Николая I. 22 июня 1831 года на Сенной площади в Петербурге вспыхнул так называемый «холерный бунт». В городе свирепствовала эпидемия холеры, и в народе пошел слух, что «доктора специально народ морят». Людей можно понять — при первом подозрении на холеру их в принудительном порядке отправляли в «холерные бараки», где и здоровому человеку заразиться было недолго.

Итак, на Сенной начался бунт. Данная площадь всегда была тем ещё местом. В этот день там собралась толпа, разнесла винные лавки и вознамерилась разгромить расположенную неподалеку больницу. Император в одиночку, без всякой охраны подъехал на пролетке и своей речью успокоил людей. Тот, кто видел, что такое озверевшая пьяная толпа, оценит его силу духа. Хотя площадь была окружена войсками, которые вполне бы могли подавить мятеж, но Николай I предпочел поговорить с людьми, чтобы не допускать лишних жертв. А вот последний император повел себя, как трус. Два Николая — два характера.

Кстати, 9 января городская полиция вообще ничего не знала о том, что намерено делать начальство. К примеру, во главе одной из колонн шел пристав Нарвской части (нечто вроде нынешнего 225 начальника отдела полиции) Жолткович, как бы легализуя своим присутствием шествие. Он был убит первым залпом.

«Градоначальник Фуллон доказывал невозможность допустить рабочих до Зимнего дворца, причем напомнил ходынскую катастрофу Товарищ министра Дурново поднял было вопрос о том, известно ли властям, что рабочие вооружены, но этот весьма важный по существу вопрос, даже самый кардинальный вопрос, лишь скользнул по собранию и как‑то затушевался. Растерявшийся градоначальник ничего толком не знал и ничего разъяснить не мог».

(А. Спиридович)

О «кровавом воскресенье» написано множество книг, где подробно изложен ход событий. Тем не менее, большинство людей представляют их неверно. Дескать, пришли рабочие на Дворцовую площадь — а их встретили огнем.

На самом‑то деле, рабочие двигались с восьми сторон! И армейские заслоны встречали их на границах рабочих районов в разных концах города. Рабочие шли исключительно мирно, с портретами царя, иконами и хоругвями. Кое — где и имелось и нечто вроде плакатов с надписью: «Солдаты, не стреляйте!» Вместе с рабочими шли женщины и дети.

Почти всюду солдаты сразу открывали огонь на поражение — без приказов разойтись и выстрелов в воздух. За одним исключением.

«Командующий отрядом у Шлиссельбургской заставы[56] приказал стрелять по демонстрантам холостыми и, объявив, что выполнит приказ не пропустить их на мост, он в то же время дал понять, что если демонстранты пойдут другим путем, то его это не касается. Они так и сделали, пройдя по Неве».

(А. Авенар, очевидец)

Как это понимать? Офицер оказался таким гуманистом, что нарушил приказ? Или приказ был столь неопределенный, что его можно было трактовать и таким образом?

Однако большинство выполнило его по — военному. Это ведь был не современный ОМОН, бойцов которого учат именно разгонять толпу. Армейские офицеры мыслили в категориях: «уничтожить противника».

И ведь они не только стреляли, но они еще и в контратаку перешли! Разбегающиеся люди пытались скрыться в подворотнях, так стреляли в арки. На одном из трупов обнаружено одиннадцать штыковых ран!

Самое внятное объяснение таким действиям — страх. Слухи с «верхов» имеют тенденцию расползаться, причем весьма трансформируясь. Можно представить, что говорили в офицерской среде о грядущей демонстрации. А уж хорошенько настропалить солдат.

…Сам Гапон шел во главе колонны, которую встретили у Невской заставы. Рутенберг вытащил его из‑под огня. На некоторое время священник впал в полную апатию. Ему остригли волосы и бороду, раздобыли где‑то гражданскую одежду (он был в рясе) — и Рутенберг потащил его на какую‑то квартиру. Но апатия продолжалась недолго. Приключения Гапона далеко не закончились. С ним, как и с его спасителем, мы еще столкнемся…

Однако некоторые рабочие оказались упорными. Заведенные Гапоном, они просачивались мимо кордонов. К тому же, как мы знаем, одна колонна прошла вовсе без неприятностей. В итоге демонстранты оказались на Дворцовой площади, где их встретил огонь солдат Преображенского полка.

Данные о жертвах 9 января очень различны. Первоначально насчитали 139 человек, но потом цифры стали расти и выросли аж до 1000 убитых. Скорее всего, это была пропаганда антиправительственных сил. Но дело ведь не в конкретном количестве жертв, а в том, как это было воспринято. А воспринято было совершенно однозначно: как «кровавое воскресенье». И всё тут.

Постепенно власти начали приходить в себя и до них стало доходить, что они натворили что‑то не то. Никаких следов революционного выступления не обнаруживалось.

«То было воскресенье, убившее в петербургских рабочих эту веру (в царя — Авт.), давшее против государя жгучий, обидный осадок обманутой, разбитой надежды».

(А. Спиридович)

Жандармский генерал понимал, что говорил. Он‑то был профессионалом.

Но последний гвоздь в гроб своей репутации вбил сам государь император лично. Петербургский генерал — губернатор Д. Ф. Трепов[57], пытаясь несколько выправить положение, отловил нескольких членов гапоновского «Собрания» и представил их императору в виде «рабочей делегации». (Будь это сделано десять дней назад — может, всё вообще пошло бы иначе.) И вот что Николай изрек:

«Я верю в честное чувство рабочих людей и непоколебимую преданность их мне и потому прощаю их вину им».

Это уже, как говорится, туши свет. Просто какой‑то «черный самопиар». Николай сказал, что прощает тех, кто шел просить его милости с иконами и царскими портретами, а их расстреляли. Худший ход придумать трудно, даже если очень захотеть. Складывается впечатление, что Николай II вообще не понимал, что в стране происходит, — или не желал понимать.

Именно после 9 января во время рабочих волнений лозунг «Долой самодержавие!» стал чем‑то совершенно обыденным. А попытки создавать народные монархические организации вроде «Союза Русского народа» заканчивались полным пшиком.

Игры либералов

Лишь намажу бутерброд,

Думаю: «а как народ»?

И икра не лезет в брюхо,

И компот не льется в рот.

(Леонид Филатов)

В 1904 году в заваривающуюся кашу добавилась еще одна сила, которая до этого не доставляла особой головной боли правительству. Речь идет о либеральной интеллигенции.

Путь от народников

Истоки русского либерализма лежат там же, где и истоки русской революции — в народническом движении. Начали они с «теории малых дел».

Можно, к примеру, вспомнить Дмитрия Ивановича Шаховского, которого называют «собирателем либерального движения». Он много сделал для того, чтобы либералы стали представлять из себя нечто единое — насколько это вообще возможно для данной публики. Характерно, что Шаховской происходил из старинной дворянской семьи.

Так вот: Шаховской начал с распространенной в те времена «теории малых дел». Он стал работать с народными школами в Тверской губернии. Как он сам писал:

«Мы демократы. Мы желаем полной равноправности. Мы стремимся к возможно полному и всестороннему развитию личности. Мы хотим свободы».

Но потом, как и многих других, его потянуло поиграть в демократические игры. В Российской империи возможностей к этому было немного, но всё же они имелись. Это прежде всего так называемые земства — созданные во времена реформы Александра II органы местного самоуправления. Попасть туда мог далеко не всякий, нужно было иметь определенный имущественный ценз — но у большинства либералов он имелся. Земства ведали школами, больницами и кое — чем еще. Но что самое главное — там кипела столь милая сердцу либералов демократическая жизнь. Еще одной возможностью поиграть в демократию было городское самоуправление — городские Думы. Через эти учреждения прошло большинство лидеров российского либерального движения.

Такие люди, как Шаховской, начали пытаться устанавливать связи между земствами. Это уже было деятельностью на грани легальности. То есть за такое ещё не сажали, но некоторые неприятности на свою голову можно было получить. Именно так и родилось так называемое земское движение, которое было либеральным и оппозиционным.

Впрочем, такие, как Шаховской, были редкостью. Большинство будущих либералов играли в демократию с возможным комфортом. Они боролись за счастье народа, одновременно получая очередные чины.

Тут стоит пояснить: Табель о рангах распространялась в России не только на чиновников, но и на всех государственных служащих — включая, например, преподавателей университетов, инженеров на казенных железных дорогах и предприятиях и так далее. При этом выпускники вузов часто поступали следующим образом: они, как тогда говорили, «зачислялись по министерству», а потом шли работать к частникам, где платили больше. В соответствующем министерстве они должностей не занимали и зарплаты не получали, но чины по выслуге им шли. Так что нередко человек, всю жизнь проработавший, например, частнопрактикующим адвокатом, имел высокий чин государственного служащего.

Так вот: из 105 человек земского движения конца девяностых, о которых имеются сведения, 26 имели чины III‑IV класса, 30 — V‑VIII и 49 человек — IX‑XIV классов.

Психология земцев довольно быстро менялась. Если первоначально они шли «служить народу», то потом уже собирались «вести народ». Такое, впрочем, свойственно и революционерам — но данные господа пошли дальше. Они стали считать, что именно «либеральная интеллигенция» и есть «соль земли русской». То есть, прежде всего, эти господа боролись за свои права. О народе, конечно, тоже вспоминали. Иногда.

Тем более, к началу XX века либеральное народничество окончательно увяло, а на его смену явился западный либерализм. Этому способствовало и то, что на подмогу земцам пришли бывшие марксисты — такие, как знакомый нам Петр Струве. Главной целью либералов стало «сделать, как на Западе» — и тогда всё станет хорошо. Словом, их особенностью было то, что они мечтали реализовать некие идеальные схемы, совершенно не задумываясь — а будут ли они работать в данное время и в данном месте.

В этом смысле очень показательна бывшая марксистка Екатерина Кускова. Еще вращаясь в кругах «экономистов», она прославилась тем, что крупно проговорилась при попытке написать некий манифест российского экономизма. Напомню, что «экономисты» полагали: рабочие не должны заниматься политической борьбой, их дело — бороться за свои конкретные интересы.

Однако из текста Кусковой следовало, что дело рабочих — грудью встать за либералов. На фига? А вот так. Хотя, как мы видели, рабочих вполне устроил бы и царь — батюшка, прояви он хоть какое‑то внимание к их интересам.

Собственно, Кускова и попала в историю только потому, что ее стали увлеченно пинать такие блестящие публицисты, как Плеханов и Ленин.

Либеральные идеи начали довольно быстро распространяться среди образованной части российского общества. Причем главным способом их распространения была легальная пресса.

Крамола между строк

Газет в Российской империи выходило много и разных. Были официозные — такие, как «Правительственный вестник» и «Русский инвалид[58]». Были проправительственные — вроде «Московских ведомостей». Имелись многочисленные бульварные — например, «Московский листок» и «Копейка». И либеральные — такие, как «Русь» и «Русское слово».

О последней газете стоит сказать особо. Ее издавали отнюдь не политически озабоченные граждане, а знаменитый издатель И. Д. Сытин, являвшийся прежде всего успешным коммерсантом. Сытин что ни делал — всё было на высшем уровне. Вот и у этой газеты имелась отлично налаженная корреспондентская сеть — как в России, так и за рубежом. Недаром «Русское слово» называли «фабрикой новостей». Тираж ее в 1904 году составлял 117 тысяч экземпляров, а к 1916 году вырос уже до фантастического по дореволюционным меркам размера в 739 тысяч. Для серьезной газеты того времени — запредельный тираж.

До 19 октября 1905 года прессе в России жилось не слишком весело. Александр II отменил предварительную цензуру, но карательная цензура сохранилась, усилилась при Александре III и таковой оставалось при Николае. Причем она была очень жесткой. За нарушения газеты нещадно штрафовали, конфисковывали номера, могли и закрыть (хотя последнее случалось нечасто: газетчики знали границы дозволенного). Что же касается штрафов и конфискаций, то их очень быстро научились использовать в своих целях. Время от времени газеты выдавали что‑нибудь «нецензурное», номер конфисковывали — но, имея своих людей в типографии (а все приличные газеты располагали собственными печатными мощностями), очень легко заныкать от конфискации несколько сотен номеров. Потом эти номера продавались из‑под полы по цене, доходившей иногда до 15 рублей (обычная цена солидного издания составляла 10–15 копеек). Так что и штраф «отбивался», и, что главное — газета получала рекламу как пострадавшая за правду. А это в нашей стране всегда любили.

Но обычно журналисты действовали менее радикально, в рамках цензуры. Один из вечных способов — это подборки новостей. Тут ведь главное — какие новости выбирать. Как известно любому журналисту, можно так подобрать совершенно достоверные факты из жизни страны или города, что происходящее будет выглядеть как филиал рая на земле. А можно наоборот, и получится: вокруг не жизнь, а ад кромешный. К примеру, «Русское слово» во времена русско — японской войны перепечатывала новости из «Таймс», от их японских корреспондентов. Да и погромов на страницах «Русского слова» случилось куда больше, чем в действительности. Прямого вранья не было — но ведь любую уличную драку можно описать как погром. Как рассказывал один из участников очередной забастовки: «По пути к заводоуправлению дали по морде проходившему мимо еврею» — вот тебе и «национальный конфликт».

Но самым интересным явлением, появившимся в либеральной прессе, стал жанр, получивший у акул пера термин «русская журналистика». Хотя на самом деле его стоит назвать «интеллигентской». Суть его вот в чем.

Журналист по определению оперирует фактами. Конечно, эти факты могут быть тенденциозно подобраны, перевраны и даже просто выдуманы. Но в статье они должны быть.

Либеральные публицисты зачастую обходились без фактов. Статьи представляли из себя сочинения на тему: «Что я думаю по этому поводу». Особенную популярность жанру придавало то, что с либеральной прессой часто сотрудничали известные писатели. А тогда считалось, что если писатель рассуждает «от фонаря» — так оно и надо. Он же писатель, он лучше всех знает. Тем более, из писателей лепили идолов. Взять, к примеру, самую известную историю — «отлучение» Льва Толстого. На самом‑то деле в Определении Священного синода было сказано: «Посему Церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею. Ныне о сем свидетельствуем перед всею Церковью к утверждению правостоящих и вразумлению заблуждающихся, особливо же к новому вразумлению самого графа Толстого». Никакой анафемы по отношению к нему не провозглашалось, ее впоследствии выдумал либеральный писатель и журналист А. Куприн[59]. Зато шума- то было сколько! Даже знакомый нам жандармский генерал Спиридович полагал это большой ошибкой — по его сведениям, Толстого оппозиционеры не шибко читали, а после данного Определения Синода он стал чуть ли не иконой интеллигенции, вроде академика Сахарова в «перестройку».

Разумеется, применялся и эзопов язык. Либеральная интеллигенция быстро выучилась читать между строк. А ведь между строк можно прочесть все что угодно. В семидесятые годы XX века существовал такой анекдот:

— Как надо издавать книги для интеллигенции?

— Они должны состоять из чистых страниц. Интеллигенты всё равно прочтут там, что хотят.

Вот и читали — о том, что у нас всё плохо, а вот на Западе.

Сюда же подверстывалась и литература, которая в те времена была неотделима от газет — в них печатались художественные произведения, и многие известные писатели начинали именно в газетах. Примером может служить история с повестью Куприна «Поединок», которая была напечатана в мае 1905 года (время‑то какое!) в сборнике «Знание» и вызвала страшную полемику. Речь шла не о художественных достоинствах и даже не о том, правду написал автор или приврал — тем более, что слов коллег героев повести, провинциальных офицеров, слышно не было, хотя бы потому, что военнослужащим было запрещено печатать что‑либо без разрешения начальства. Так что ругались на «принципиальном уровне». С одной стороны, люди в генеральских погонах говорили о «нападках на армию», с другой — никогда не служившие интеллигенты радовались: как он по ним, «армеутам[60]», проехался. Тогдашние либералы относились к армии примерно так же, как и нынешние. С тех пор все произведения Куприна старательно читали между строк.

Кстати, стоит упомянуть и о дальнейшей судьбе жанра «русской журналистики». Впоследствии его с успехом переняли «черносотенные» издания, еще позже он прописался в эмигрантских газетах. В России всплеск его наблюдался в «перестройку», ныне жанр откочевал в Интернет, где стал достоянием графоманов.

Речи о свободе под осетрину.

Тем временем либералы сподобились организоваться. Это произошло 2–4 августа 1903 года в швейцарском городе Шаффхау- зен, где был образован так называемый «Союз освобождения». Ядром новоиспеченной организации стала редакция журнала «Освобождение», выходившего за границей. Из известных людей в числе отцов — основателей имелись уже знакомые нам Шаховской, экс — марксисты Струве и Кускова. Кроме того, присутствовали и известные в будущем философы Бердяев, Булгаков, Вернадский, а также будущий председатель первого состава Временного правительства князь Львов.

Программа предусматривала:

— создание конституционной монархии; избирательные права;

— право народностей на самоопределение;

— принудительное отчуждение частновладельческих земель.

То есть типичный либеральный букет. Кстати, последний, «аграрный» пункт был вызван отнюдь не заботой о народе. Три года спустя за это же выступал и Витте. Просто — напросто развитие капитализма и помещичье землевладение оказывались несовместимыми.

К 1905 году отделения «Союза освобождения» имелись в 22 городах. Что касается тактики, тут вышло хуже. Было предложено только два метода борьбы за либеральные идеалы: проведение нелегальных земских съездов и проведение публичных массовых кампаний. Правда, до некоторого времени всё это так и осталось декларацией — ведь посадить могут… Так что деятельность «освобожденцев» сводилась к распространению упомянутого журнала. Разумеется, совсем не в тех масштабах, как «Искра». Протаскивали через границу пару — тройку номеров, давали почитать знакомым и очень гордились своим героизмом. А больше делать было и нечего. Именно в этом одна из причин сочувствия либералов эсеровскому терроризму. Они просто надеялись, что за них всё сделают другие. Власть, мол, испугается — и начнет реформы.

Дело пошло только во второй половине 1904 года. Этому способствовали два обстоятельства. С одной стороны — уже упомянутое общественное возбуждение, вызванное неудачными действиями русских войск на фронте. С другой — после убийства Плеве пост министра МВД занял князь Петр Дмитриевич Святополк — Мирский.

«Князь Святополк- Мирский по уму и по характеру совершенно не был пригоден к должности, на которую он был призван. Либерал по мышлению, он, вступив в половине сентября месяца в должность, изменил с высочайшего одобрения курс внутренней политики в сторону либерализма, заявив на всю Россию, что отныне таковая будет базироваться на доверии власти к обществу. Была объявлена политическая "весна"».

(А. Спиридович)

На самом‑то деле генерал Спиридович несколько преувеличивает, что неудивительно — свои мемуары он писал уже в эмиграции, после всех революций. Началось всё так. 16 сентября 1904 года, при представлении ему чинов министерства, новый глава МВД произнёс речь, в которой обещал в основу своей деятельности положить «искренно благожелательное и искренно доверчивое отношение к общественным и сословным учреждениям и к населению вообще».

Собственно, ничего конкретного Святополк — Мирский не сказал. Обычные общие фразы, которые можно понимать как угодно. Вот либералы и поняли, как им угодно. С чего‑то решили, что министр МВД обещает широкие реформы — и либеральную интеллигенцию пробило на составление петиций. Писали их все, кто мог. Содержание было примерно одинаковым: конституция + демократические свободы. Напомню, что именно «освобож- денцы» подбросили Гапону идею петиции. Не из каких‑либо провокационных целей, а просто для интеллигентов поставить подпись под очередной петицией уже означало совершить большой гражданский поступок. То, что рабочие сделаны из другого теста, они просто не понимали.

В разгар петиционной лихорадки на сцену выступил «Союз освобождения» с весьма необычной акцией.

В Российской империи на любое публичное собрание требовалось разрешение полиции. Давались эти разрешения не слишком охотно. К тому же, на любом таком мероприятии мог присутствовать полицейский или жандармский офицер, который имел право закрыть собрание, едва только ему покажется, что ораторы говорят что‑то не то.

Но русские люди умеют выкручиваться. Был найден обходной путь. Сообразили, что не существует никаких ограничений на проведение банкетов.

Банкеты в те времена играли огромную роль в жизни «общества». Многолюдные застольные посиделки проводили все, кто мог, и по любому поводу. На них не только выпивали и закусывали, но и говорили речи, причем не как‑нибудь, с бокалом в руке, а всерьез. В любом приличном ресторане имелся банкетный зал, в котором, кроме всего прочего, стояла кафедра. Такая же, как в университетских аудиториях. И вот участники банкета по очереди вылезали на нее и толкали заранее приготовленные речи по бумажке. Честно говоря, я не очень понимаю, когда они успевали что‑то съесть и выпить. Но успевали.

Вот такие мероприятия и стали проводить с 20 ноября. Повод нашелся легко — двадцатилетие введения судебных уставов (я не знаю, что это такое, но какая разница).

Итак, в банкетных залах собирались за накрытыми столами солидные господа и толкали речи о необходимости введения свобод и конституции. Принимали резолюции о проведении политических реформ. Всего прошло более 120 таких собраний в 34 городах.

Революционеры, да и крайне правые тоже, изрядно поглумились над этой кампанией. Дескать, вот суть либералов — рассуждают о свободе под осетрину и заливного поросенка. Хотя меньшевики банкетную кампанию поддерживали. Крайне правых же более всего возмущало, что эти банкетные речи были совершенно определенно ориентированы на западные газеты. Либералы ведь были искренне убеждены, что «Запад нам поможет».

Тем не менее, шум вышел изрядный. В некоторых городах банкеты пытались запретить, что уже вызывало откровенное веселье. Дескать, а свадьбы когда запретят?

Но простой шумихой дело не ограничивалось. Банкеты проводились по корпоративному принципу, так что именно на них родилась идея создания профессиональных союзов, которые и стали вскоре возникать. Правда, к собственно синдикалистскому движению эти организации не имели никакого отношения. Они изначально создавались не для борьбы за права каких‑либо категорий работников, а исключительно для политической борьбы. Да и за что могли еще бороться такие структуры, как Союз писателей и Союз адвокатов? За повышение гонораров? А такие, как Союз еврейского равноправия и Союз равноправности женщин?

Забавно: те же люди, которые всячески пытались отвадить рабочее движение от политической борьбы, создавали как раз резко политизированные «профсоюзы».

8–9 мая 1905 года на съезде в Москве был образован так называемый «Союз союзов». Впрочем, к нему примкнули и более серьезные организации: Союз инженеров и техников, Всероссийский союз железнодорожников, Союз рабочих печатного дела, Союз служащих правительственных учреждений, Союз учителей, Союз медицинского персонала, Союз конторщиков и бухгалтеров.

Поскольку далеко не у всех собравшихся были либеральные взгляды, имелись там и левые, все сошлись на требовании Учредительного собрания. Именно с той поры это самое собрание стало «священной коровой» оппозиции.

Между тем в стране поднималась волна забастовок, во главе многих из них уже вполне уверенно чувствовали себя ребята из РСДРП, в том числе и большевики, которые либералов терпеть не могли. Так что данные господа, в том числе и «Союз освобождения», не желавшие выпускать из рук такой инструмент воздействия, как назревающая всеобщая забастовка, тоже вспомнили о рабочих. К примеру, включили требование о 8–часовом рабочем дне.

А процесс политизации либералов продолжался.

«Московские новости:

Третьего дня в думе происходило собрание гласных', организующихся в особую политическую партию. По своим политическим убеждениям эта группа близко подходит к земской конституционно — демократической партии, но, тем не менее, гласные думы не могут примкнуть к этой партии ввиду того, что в ее программе совершенно обходяться молчанием вопросы муниципальные и вопросы рабочего класса. Благодаря этим соображениям, гласные вынуждены объединиться в отдельную самостоятельную партию, которой присваивается название партия народной свободы».

(Газета «Новости дня»)

Речь идет о зарождении знаменитой партии кадетов, которая оформилась позже.

Мятежный броненосец

Ну вот мы и дошли до еще одного знакового события первой русской революции — восстания на броненосце «Потемкин». Сегодня его любят представлять упрощенно: дескать, дали матросам плохое мясо в борще, вот они и озверели.

Да что ж это было?

Для начала посмотрим факты, благо ход восстания известен чуть ли не по минутам — как из следственного дела, так и из многочисленных воспоминаний.

«14 июня (1905 года. — Авт.) в 5 часов утра команду подняли на молитву. Затем после завтрака началась утренняя приборка, во время которой матросы увидели, что на привезенном мясе, подвешенном с левой стороны спардека, ползают черви. Они стали высказывать свое возмущение вахтенному начальнику прапорщику Н. Я. Ливинцеву. Коки на камбузе поддержали команду и отказались готовить борщ Н. Я. Ливинцев доложил об этом командиру.

Е. Н. Голиков в сопровождении старшего судового врача, титулярного советника С. Г. Смирнова, поднялся на спардек. Врач осмотрел мясо и признал его годным. Тогда Е. Н. Голиков приказал матросам разойтись и распорядился поставить на спардеке дневального для записи всех недовольных. Затем он приказал промыть мясо в соленой воде, рассчитывая такой «дезинфекцией» успокоить матросов. Но когда кусок вынули из рассола, все с отвращением увидели, что мясо буквально кишит червями. Матросы разошлись, полные злобы. За обедом никто не притронулся к борщу. По просьбе команды кок И. Данилюк приготовил чай с хлебом. Матросы стали покупать продукты в судовой лавке.»

Надо сказать, что такие случаи, как коллективный отказ от принятия пищи, был явлением не слишком редким как в армии, так и на флоте. Это являлось «проступком», то есть нарушением дисциплины, но не слишком уж большим. Обычно умные командиры старались такие вещи спустить на тормозах. К примеру, граф А. А. Игнатьев в своих знаменитых мемуарах приводит такой эпизод. Он, тогда офицер Лейб — гвардии Кавалергардского полка, в 1896 году прибыл с эскадроном своих кавалеристов в Москву на коронацию Николая И. Их разместили в каких‑то московских казармах, где из‑за местного разгильдяйства кавалергардам на обед дали некую несъедобную брандыхлытину. Гвардейцы, избалованные хорошей едой (а кормили их очень неплохо), отказались это есть. Так Игнатьев достал собственные сто рублей (хотя он был совсем не богатым человеком, эта сотня у него была единственной) и послал унтеров в лавку за хлебом и колбасой. Вопрос был снят.

А что сделал командир броненосца «Потемкин» Голиков? «Тогда командир сказал, что прикажет запечатать бак с борщом и отправить к военному прокурору в Севастополь, но матросы, которые откажутся повиноваться, будут повешены. Затем он приказал не желающим бунтовать выйти из рядов к орудийной башне, однако, кроме кондукторов, никто не двинулся с места. Наступил решающий момент. Социал — демократы, не желая раньше времени обострять конфликт и дать повод к выделению "зачинщиков" для расправы, первыми перешли к башне. За ними последовали и остальные матросы.

Через минуту у правого борта оставалось не более 30 человек. Но тут выступил старший офицер И. И. Гиляровский. Вместе с прапорщиком Н. Я. Ливинцевым он остановил перебегавших матросов и приказал записать их фамилии, а остальным велел разойтись. Едва боцманмат В. И. Михайленко начал переписывать матросов, как из толпы у башни послышался крик: "Кто переписывает, тот будет висеть на рее сегодня с Голиковым!". И. И. Гиляровский приказал принести брезент, и матросы поняли, что готовится расстрел.

Из группы обреченных раздались голоса: "Ваше высокоблагородие, не стреляйте, мы не бунтовщики!"»

(Б. Гаврилов, историк)

Возможно, капитан никого расстреливать и не собирался. Тем более, что по закону он мог отдать кого‑то из матросов под суд, но не казнить своей властью. Попугать решил. И доигрался. Матрос А. Н. Матюшенко закричал: «Братцы, что они делают с нашими товарищами? Забирай винтовки и патроны! Бей их, хамов!» И рвануло. Вообще‑то действия капитана мало понятны. Мелкое происшествие он сознательно раздувает до размеров бунта — и в самом деле получает бунт. Дело проясняется, если посмотреть, что творилось на Черноморском флоте.

Закипевший котел.

Сначала о флоте вообще. В Российской империи это был элитный род войск. Достаточно сказать, что первое звание мичмана, которое гардемарин получал, выходя из Морского корпуса, по Табели о рангах было чином X класса и соответствовало армейскому поручику — то есть на два ранга выше, чем в армии (первый армейский чин, подпоручик, соответствовал XII классу). Попасть не дворянину в Морской корпус было практически невозможно. Так что публика на кораблях ходила специфическая.

С матросами тоже было интересно. Их старались брать из рабочих. В 1905 году количество таких на Черноморском флоте составляло 30 % всех матросов. По сравнению с процентом рабочих к населению империи — это очень много. Причина тут проста — тогдашние корабли, в особенности броненосцы, были набиты сложными механизмами. Учить обслуживать эти механизмы «деревенского Ваню» — дело очень муторное и малоперспективное. Рабочие же уже по своей работе имели опыт общения с разными механизмами[61], зато у них была своеобразная психология. К этому времени забастовка уже являлась одной из любимых фабрично — заводских забав.

Служба на кораблях была очень тяжелой, в том числе и в бытовом плане. Но дело не только и не столько в трудностях. Как уже говорилось, рабочие имели чувство собственного достоинства, а в России «нижний чин», в общем‑то, считался не совсем человеком. Например, у входа в севастопольский городской парк висели таблички с надписями: «Собак не водить. Нижним чинам вход воспрещен»[62]. Кроме того, матросам было запрещено ходить по главным улицам — по Большой Морской и Екатеринославской, по Историческому и Приморскому бульварам.

А вот такую вещь я уже вообще отказываюсь понимать: матросам было запрещено посещать места героической обороны Севастополя во время Крымской войны! Это ж какой дебил с адмиральскими орлами до такого додумался?! Читая подобное, начинаешь понимать, что при Сталине называлось «вредительством».

Разумеется, революционеры такого не упустили. В одной из социал — демократических листовок говорится:

«Но как вам не стыдно делать подобные распоряжения?.. За что же тогда наши деды и прадеды положили головы и орошали своею горячею кровью все здешние курганы, а нам теперь воспрещаете посещать эти места?.. Зачем же вы просили в 1903 году деньги у нижних чинов на сооружение памятников, а теперь не пускаете их в те места, где поставлены эти памятники?»

А ведь в самом деле.

В общем, обстановочка была той ещё. И, как и следовало ожидать, начались конфликты. В июле 1903 года случился бунт на учебном крейсере «Березань». Его участники потребовали улучшить питание, угрожая открыть кингстоны и потопить крейсер. Офицеры с большим трудом успокоили команду. И это была только видимая часть айсберга.

19 января 1905 года командующему Черноморским флотом адмиралу Г. П. Чухнину был подан рапорт о политической неблагонадежности команд. Его резолюция гласила:

«Вообще, я давно слышу о боязни начальствующих лиц своих же собственных команд, которую они и при мне не скрывают, почему прежде всего предлагаю, чтобы они проводили должное время среди своих подчиненных нижних чинов, следили бы за ними и водворяли бы воинскую дисциплину, чтобы не бояться нижних чинов».

Заметим, этот рапорт подан до начала основных событий революции.

Адмирал отреагировал с большим умом и сообразительностью. Он запретил матросам иметь любые книги. Лучший подарок революционерам сделать было трудно. Представьте, какой- нибудь агитатор говорит матросам:

— А потому, ребята, вам книги запрещают, чтобы вы правды не узнали.

И достает брошюру Ленина.

Цусима все эти настроения подогрела. Реакция на нее среди матросов была куда сильнее, чем у гражданских. Выходило: эти офицеры, ко всему прочему, и воевать не умеют, они нас утопят.

Кстати, какую‑то более — менее внятную политико — воспитатель- ную работу на флоте начали проводить лишь через несколько лет, когда уже было поздно. А в 1905 году, видимо, полагали, что у матросов мозги под бескозырками отсутствуют. Хотя, скорее, они отсутствовали под иными адмиральскими фуражками.

Тем временем на побережье снова пошли сплошной чередой стачки, которые устраивали те же самые рабочие, что и носили матросскую форму. К весне 1905 года бастовали рабочие Евпатории, Феодосии, Керчи, Николаева, Севастополя, Бердянска, Таганрога. Короче, атмосфера на берегу тоже накалялась. А матросов от берега отгородить невозможно.

Разумеется, революционеры старались использовать сложившуюся ситуацию. Более всего это удалось социал — демократам. У эсеров дело не складывалось — подпольная работа в армии, а в особенности на флоте, требует упорства и терпения, каковыми качествами социалисты — революционеры не отличались. У эсдеков с этим обстояло лучше.

Еще в начале 1904 года при Севастопольском комитете РСДРП был создан специальный Центральный флотский комитет («Централка»), в него вошел и один из будущих участников восстания на «Потемкине» — матрос Г. Н. Вакуленчук.Работа этой структуры имела некоторый успех.

2 декабря 1904 года помощник начальника Таврического губернского жандармского управления ротмистр Н. А. Васильев в донесении сообщал: «За флотской группой идет наблюдение, пока не давшее результатов: партия эта крайне конспиративна, а наблюдение за ней с трудом возможно».

Дело тут, конечно, не в эдакой неуловимости «красных» матросов. Работать на кораблях жандармам, по многим причинам, было сложно. А структур вроде особых отделов в царском флоте так и не создали до 1917 года. (В армии они появились лишь в начале Мировой войны).

Нельзя сказать, что успехи революционеров были особо грандиозными. Так, на «Потемкине» на момент восстания из 788 матросов 30 считали себя социал — демократами, из них 13 — большевиками, в том числе и «комитетчик» Вакуленчук. Но Матюшенко, начавший восстание, являлся «революционером вообще», по психологии — скорее анархистом. То есть: «Бей их, гадов, а там поглядим».

С апреля большевики начали готовить восстание на Черноморском флоте. Кстати, «Потемкину» в нем отводилась не самая главная роль. Тем не менее, кое — какие приготовления матросы сделали. К примеру, возле оружейной, где хранились винтовки, были припрятаны пожарные топоры — чтобы в случае чего не мучиться с выносом дверей, и так далее. На других кораблях тоже кое‑что делали.

Всё это отнюдь не значит, что восстание обязательно состоялось бы. Далеко не все члены «Централки» стремились к немедленным активным действиям. К тому же командование флотом тоже принимало меры. Оно пачками списывало на берег матросов, заподозренных в неблагонадежности. Да и, в конце концов, далеко не факт, что небольшое количество социал — демократов сумело бы поднять матросов в «час икс». Но.Разумеется, офицеры если не знали, то догадывались, что в матросских кубриках творится что‑то не то. Причем у флотских офицеров интересоваться политикой традиционно было не принято — то есть они совершенно не представляли, что вообще происходит. Люди откровенно нервничали. Именно этим и объясняется, что капитан Голиков отреагировал так, как он и отреагировал.

Итак, 13 мая броненосец и сопровождавшая его миноноска[63] № 267 прибыли для учебных стрельб к Тендровской косе, что примерно в 260 километрах от Севастополя и в 60 — от Одессы. В тот же день появилось и злополучное мясо. Оно было куплено в Одессе, куда за ним ходила миноноска, где находился ревизор[64] с «Потемкина» мичман А. Н. Макаров с командой матросов.

А в городе творилось черт те что.

Как раз 13 июня там началась всеобщая стачка. Волновалась и армия. 13 июня 400 солдат гарнизона собрались на митинг, на котором постановили не стрелять в народ и вообще помочь рабочим, если те выйдут на улицу.

«Найти достаточное количество провизии в таких условиях оказалось нелегко. Матросы обошли весь город, но безрезультатно. Тогда они предложили мичману вернуться на Тендру и взять мясо из флотских холодильников. Однако ревизор приказал купить несвежее мясо в магазине Копылова. Его вполне устраивала цена, а плохому качеству он не придавал значения».

(Гаврилов)Б.

Сообщение о стачке добавило напряжения как среди матросов, так и среди офицерского состава. А на следующий лень случились уже описанные события.

Итак, восстание началось. Моряки бросились на батарейную палубу и разобрали винтовки.

«Но патронов не было. Несколько обойм, спрятанных заранее за иконой Николая Угодника, разобрали моментально. Тогда машинный ученик П. И. Глаголев взломал замок оружейного погреба, а подручный хозяина трюмных отсеков Я. Медведев вынес оттуда патроны».

(Б. Гаврилов)

Матросы довольно быстро овладели кораблем. В ходе восстания и сразу после него были убиты семь офицеров (из 27), в том числе — капитан и судовой врач. Последнему дорого обошлось его заключение о качестве мяса. Остальных арестовали. Потери среди матросов — четверо убитых (в том числе большевик Вакуленчук) и трое раненых.

До кучи восставшие пальнули пару раз из мелкокалиберной пушки по миноноске — восстание началось и там.Надо сказать, что восстание на «Потемкине» поддержали не все. Активно участвовали примерно 300 матросов, против были около 60 человек плюс 10 кондукторов. Последние являлись сверхсрочниками, «полуофицерами», их всё на службе устраивало. 400 человек не занимали вообще никакой позиции.

Матрос Л. И. Летучев, во время событий бывший «салагой», вспоминал:

«Восстание на броненосце "Потемкин" застало меня врасплох, и оно поразило меня как громом, и я не знал, что делать, к какой из сторон присоединиться… Я не был против восстания и не был "за", потому что не понимал и не разбирался в нем.

Я честно отбывал свой долг по службе, слушался новой власти, честно нес вахту в машинном отделении, ходил регулярно на митинги и собрания, слушал ораторов, меня интересовали горячие речи и призывы, но разобраться во всем этом я не мог… Окружающие меня старые матросы были поглощены революционными событиями, а такие, как я, новобранцы, сами ничего не понимали и нуждались в помощи и разъяснении».

В командиры броненосца восставшие против воли назначили штурмана, прапорщика Д. П. Алексеева. Фактически же всем заправляла комиссия из 25 человек во главе с А. Н. Матюшенко.

После чего встал вопрос: «А дальше‑то что»? Мнения были разные. Но с одной стороны, в Одессе бунтовали народные массы, с другой — кораблям требовались уголь, вода и продовольствие.

Он шел на Одессу, а вышел к Констанце.

А в Одессе царил полный бардак. По сравнению с этими событиями забастовка 1903 года была мелкими беспорядками. На этот раз бастовали все кто мог. Полиция и казаки оказались бессильными, войска митинговали в своих казармах и совершенно не рвались наводить порядок. Рабочие разгуливали по улицам с красными флагами, причем на этот раз лозунги были политическими: «Долой самодержавие!».

Что касается руководства забастовкой, то с этим было вообще никак. Одесса и в 1903 году отличалась крайней пестротой политической палитры, а теперь стало еще веселее. К тому же местные жандармы, имея кое — какой опыт, ещё на ранней стадии развития событий подмели местное руководство РСДРП и социалистов — революционеров. Развитию забастовки это ничуть не помешало — но теперь никто не знал, что делать.

Вот в такое интересное время, 15 мая 1905 года, на одесском рейде стали броненосец «Потемкин» и миноноска № 267. Арестованных офицеров отправили на берег, а потом задумались: что теперь делать? Наиболее последовательные революционеры выступали за то, чтобы высадить в город десант. Но далеко не все матросы горели желанием активно участвовать в революции. «Пассивные» являлись, в большинстве, «салагами». Пока они оставались на корабле, то находились под влиянием старослужащих, но была опасность, что стоит им оказаться на берегу, как многие попросту разбегутся.

При виде броненосца народные массы стали стекаться в порт. Часть из них пришла по призыву экипажа «Потемкина» — грузить на корабль уголь, часть — помитинговать. Кто‑то стремился, пользуясь случаем, пограбить портовые склады — а ведь среди них были и винные. Так что началась нормальная классовая борьба — грабежи вскоре переросли в пожары.

Тем временем власти слегка пришли в себя и начали стягивать в Одессу войска из других мест. Солдаты окружили порт и открывали огонь, не особо разбираясь. В основном, пострадали те, кто пытался спастись от пожаров. По официальным данным администрации, в эти дни в городе от разных причин погибло 1260 человек. Рассеяв толпу, солдаты куда‑то оттянулись.

Повстанцы на броненосце продолжали занимать непонятную позицию. Они отправились к городскому начальству — сообщить, что намерены похоронить Вакуленчука. Те ничего возразить не могли. У броненосца имелось четыре 305–мм, шестнадцать 152–мм, четырнадцать 75–мм, два 63–мм, шесть 47–мм и два 37–мм орудия. Особенно впечатляют четыре орудия главного калибра — снаряд из такой пушки напрочь сносит многоэтажный кирпичный дом. Поскольку корабль шел на стрельбы, с боеприпасами у него было всё хорошо. Так что похороны разрешили. Для церемонии было выделено 15 матросов, по пути на кладбище к ним присоединилась толпа в 15 тысяч человек.

Но тут начались проблемы. Несколько матросов, которых послали за мясом на городские бойни, были арестованы полицией. И тогда революционеры на «Потемкине» решили немного пострелять.

«От команды броненосца "Князь Потемкин — Таврический".

Просим немедленно всех казаков и армию положить оружие и соединиться всем под одну крышу на борьбу за свободу; пришел последний час нашего страдания, — долой самодержавие!

У нас уже свобода, мы уже действуем самостоятельно, без начальства. Начальство истреблено. Если будет сопротивление против нас, просим мирных жителей выбраться из города. По сопротивлению город будет разрушен».

Впрочем, не все потемкинцы поддерживали такие развеселые действия. В итоге нашли компромиссный вариант: броненосец выпустил несколько снарядов из 152–миллиметровок. Именно тогда над кораблем был поднят красный флаг. Снаряды произвели впечатление, но всё же это был не обстрел орудиями главного калибра.

Впрочем, этого хватило, чтобы арестованных выпустили. Более никаких активных действий против города восставшие не предпринимали. Им стало не до этого.

17 июня из Севастополя подошла эскадра в составе броненосцев «Три Святителя», «Георгий Победоносец», «Двенадцать Апостолов», минного крейсера «Казарский» и миноносок за номерами 255,258,272 и 273. Задача у эскадры была простой: либо принудить «Потемкин» сдаться, либо пустить его на дно. Силы были явно неравны, особенно если учесть, что на мятежном крейсере не имелось офицеров. А артиллерийская стрельба на море — искусство, требующее очень серьезной квалификации.

И тут случился эпизод, вошедший в историю под названием «немой бой». «Потемкин» прошел сквозь строй судов, блокирующих выход в море — по нему не было сделано ни одного выстрела. Броненосец тоже не стрелял. Потом таким же манером он вернулся обратно. На этот раз к «Потемкину» присоединился броненосец «Георгий Победоносец», который тоже встал на рейде — правда, команда последнего вскоре передумала бунтовать и предпочла занять нейтральную позицию. Что касается остальной эскадры, то она на полном ходу ринулась обратно в Севастополь, пока ещё кто- нибудь не взбунтовался. И не зря. 19 июня случилось восстание на учебном судне «Прут» — правда, без особых последствий.

Недаром и. о. прокурора симферопольского окружного суда В. В. Новицкий 1 июля писал прокурору одесской судебной палаты А. И. Поллану:

«Черноморский флот в настоящем его составе представляет грустное зрелище: высшее начальство растерялось и буквально не знает, что делать, младшие офицеры бранят начальство и всю вину за происшедшее сваливают на него, матросы сознают, что они господа положения, что их боятся, и ведут себя вызывающе. Одним словом, полное разложение флота, чреватое в будущем грозными событиями».

Что же касается «Потемкина», то на нем возобладали умеренные настроения. Броненосец под Андреевским флагом (заметим — не под красным) ушел в румынский порт Констанцу для того, чтобы попробовать достать уголь и продовольствие. Не получив, сходил за этим же в Феодосию. Там он загрузился, но никаких попыток совершить какие‑то резкие действия команда уже не предпринимала. Революционный порыв большинства матросов иссяк. 25 июня крейсер снова пришел в Констанцу, где матросы сдались румынским властям.

Миноноска № 267 вернулась из Констанцы в Россию. «Потемкин» румыны вернули России (правда, в несколько «раскулаченном» виде), а вот матросов не выдали. Судьбы у них сложились по — разному. С лидером мятежников, А. М. Матюшенко, мы еще встретимся.

Восстание «Потемкина» изрядно радикализировало обстановку в стране — ведь стало казаться: уже шатается армия. Что, как вскоре выяснилось, было не совсем так.

В дальнейшем произошли еще несколько военных восстаний. 14 ноября — на крейсере «Очаков» под командованием лейтенанта П. П. Шмидта; два раза в Кронштадте — в октябре 1905–го и в июле 1906 года; в Свеаборге (Финляндия) — также в июле 1906 года. Заметим — во всех случаях бунтовали матросы. Как и впоследствии — в 1917–м.

Прилив

Итак, с мая 1905 года лозунг «Долой самодержавие!» стал общим местом. Заметим, лозунг хитрый — ведь под ним можно понимать как полную ликвидацию монархии, так и введение конституции (конституционная монархия — это уже не самодержавие). Так что он устраивал всех. Единства между разными антиправительственными силами не было — но они двигались в одном направлении.

Развлечения товарища Красина.

«Принципиально мы никогда не отказывались и не можем отказываться от террора. Это — одно из военных действий, которое может быть вполне пригодно и даже необходимо в известный момент сражения, при известном состоянии войска и при известных условиях. Но суть дела именно в том, что террор выдвигается в настоящее время отнюдь не как одна из операций действующей армии, тесно связанная и сообразованная со всей системой борьбы, а как самостоятельное и независимое от всякой армии средство единичного нападения. Да при отсутствии центральной и слабости местных революционных организаций террор и не может быть ничем иным».(Ленин, «Искра», № 4, 1901 год)

К середине 1905 года РСДРП находилась в своеобразном положении. Она вроде бы раскололась на две фракции. Меныиевики даже на проходивший в апреле III съезд не поехали, а провели в Швейцарии собственную конференцию.

Но на самом‑то деле всё было несколько сложнее. Отчаянная грызня между большевиками и меньшевиками шла, в основном, в эмигрантской среде. За границей эти вопросы казались очень важными. А вот тем, кто находился в России, так не казалось. Поэтому некоторые региональные организации РСДРП так и остались едиными. В других случаях хотя и образовывались две структуры — большевистская и меньшевистская — работали всё равно вместе.

К этому времени РСДРП приняла решение о подготовке вооруженного восстания. А как социал — демократы его представляли?

Большинство видело это дело так: начинается всеобщая забастовка, которая перерастает в восстание. К этому были некоторые основания. Казалось бы, в той же Одессе в мае не хватало только организующей и направляющей силы для перехода на новый уровень.

Но существовали и те, кто придерживался более интересной точки зрения. К ним относится уже знакомый нам Леонид Красин. Кстати, в вопросе об отношениях большевиков и меньшевиков он являлся принципиальным противником разборок между фракциями, хотя в общем и целом разделял точку зрения большевиков. Но Красин был прежде всего практиком, который находился не за границей, а в Петербурге и полагал, что спорить просто не время.

С начала 1905 года товарищ Красин возглавлял весьма любопытную структуру — Боевую техническую группу (БТГ) при Петербургском комитете РСДРП. В ее задачи сперва входило издание партийной литературы, а потом подготовка вооруженного восстания.

Красин имел уникальный для революционной среды опыт — он руководил строительством нескольких электростанций и по этой причине в «революционный синдикализм» и прочее «творчество масс» верил слабо. Как‑то это выглядело ненадежно. Как нормальный технократ, он полагался на организацию и планирование действий. Поэтому с его точки зрения для успеха вооруженного восстания было необходимо:

— наличие хорошо вооруженных, обученных и дисциплинированных боевых групп;

— запасы оружия, которое можно раздать в «час икс»;

_четкий план, по которому эти группы будут действовать.

Предполагалось, что когда обстановка созреет, эти самые группы начнут — и станут центрами притяжения, вокруг которых будут собираться восставшие рабочие.

Армию Красин в расчет не принимал. Он полагал, что солдаты перейдут на сторону восставших, когда увидят, что те побеждают. Теперь‑то понятно, что тут он несколько ошибался — но опыт «Потемкина», казалось бы, подтверждал такую точку зрения.

Красин и стал действовать в соответствии со своими взглядами на тактику борьбы за народное дело. Уже в начале 1905 года БТГ направила в Македонию М. Н. Скосаревского (партийная кличка «Омега»), химика по образованию. Данный товарищ должен был получить консультацию у известного анархиста Наума Тюфекчиева, который являлся признанным специалистом по изготовлению бомб, известных как «македонки». Эсеры использовали для терактов взрывные изделия, которые можно кинуть под карету или в окно дома, но для уличного боя они решительно не годились. А «македонки» имели чугунный корпус и в первом приближении напоминали современные гранаты.

Скосаревский поручение выполнил. Он вернулся в Петербург с необходимыми светокопиями, таблицами, графиками и инст- рукциямй по изготовлению «македонок». Их стали производить в мастерской игрушек в деревне Коломяги (сейчас эта деревня находится в черте Петербурга). Ребята трудились несколько месяцев и благополучно закрыли «фирму», когда заметили слежку.

«Однако Красин не был удовлетворен, пытаясь еще больше улучшить этот вид гранаты. В качестве корпусов для бомб он стал использовать подходящую по форме и размеру чугунную оболочку электрического кабеля. В своих лабораториях химики БТГ разработали надежные запалы, по мнению Красина, ничуть не уступавшие заводским образцам».

(Тимоти О'Коннор, историк)

В июне БТГ разделилась на два отдела — «химический», занятый изготовлением всяких взрывающихся штучек, и технический, который ведал доставкой, транспортировкой и хранением оружия. Одновременно подбирали людей в дружины и по мере сил пытались их обучать.«Химики» не только закупали динамит, где могли, но и стали производить его сами.

«Химики БТГ — Скосаревский, Л. Н. Пескова («Альфа»), профессор М. М. Тихвинский («Эллипс») — выполняли ее заказы, как правило, в государственных лабораториях, где они постоянно работали, правда, порой на подпольном оборудовании, установленном революционерами. Заботясь об их безопасности, Красин запретил им участвовать в каких‑либо партийных мероприятиях, изолировав их от других социал — демократов. Впоследствии именно благодаря таким мерам предосторожности химики избежали ареста».

(Тимоти О'Коннор)

«Технари» тоже не скучали. Оружие добывали разными способами. Прежде всего, конечно, ввозили из‑за рубежа. Основным был «северный» маршрут — через Финляндию. Тащили как пистолеты (в том числе и знаменитые по Гражданской войне «Маузеры» С-96), так и винтовки. Впрочем, иногда оружие покупали на месте, а иногда просто воровали. В июле боевики Красина сперли из одной воинской части даже орудие. Шуму было.

Красин занимался и техническим творчеством. К примеру, он разработал укороченный вариант винтовки Браунинга, более пригодный для уличных боев (по сути, не менее знаменитый впоследствии обрез).

Во время этого увлекательного процесса он вляпался в дурно пахнущую историю. Речь идет о знаменитом пароходе «Джон Крафтон». Суть ее вот в чем. В августе 1905 года финский социалист Конни Зиллиакус попытался переправить морем в Россию для революционеров большую партию взрывчатки и оружия. По некоторым сведениям (впрочем, до конца не подтвержденным), деньги на это дала японская разведка. Арсенал предполагалось разделить между всеми революционными группами. Кстати, за границей к этому делу приложил руку Георгий Гапон. Имел отношение к операции и Азеф — так что охранка с самого начала держала всё под контролем.

Итак, на пароход было погружено 15,5 тысяч единиц огнестрельного оружия, 2,5 миллиона патронов и большое количество взрывчатки. До цели «Джон Крафтон» не дошел — 7 сентября он сел на скалы в Ботническом заливе, а затем затонул. Историки до сих пор спорят, являлось ли кораблекрушение случайностью или люди из охранки подсуетились. Дело в том, что из‑за интриг различных революционных групп была неясна конечная точка маршрута. Так, Красин прилагал много усилий, дабы пароход отправился не к побережью Финляндии, а к эстонскому берегу, где предполагал всё добро загрести себе. Возможно, люди из российских спецслужб и сделали так, чтобы оружие в Россию уж точно не попало.

Развлекался Красин и грабежом, который тогда для красоты назывался экспроприацией. Так, его ребята грабанули петербургское отделение Волжско — Камского банка. В общем, товарищ не скучал и другим скучать не давал.

К счастью как для питерских рабочих, так и для города, вся эта система так и осталась незапущенной. Дело ведь в чем? Столица была буквально набита гвардейскими частями, которые, как оказалось, не испытывали ни малейшей симпатии к революционерам, так что мало бы никому не показалось. А вот Ленин явно сделал кое — какие выводы — и успешно применил их в 1917 году.А в 1905–м главные проблемы накатили на правительство с другой стороны.

Самый мощный довод пролетариата

Что такое всеобщая национальная забастовка? Она не означает, что бросают работу абсолютно все, такого быть не может. Но при данном мероприятии забастовавших предприятий хватает, чтобы парализовать экономическую жизнь в стране.

Явление это чрезвычайно редкое. Разнообразных восстаний в XX веке произошло в мире множество. А всеобщие общенациональные забастовки можно пересчитать по пальцам одной руки. Слишком уж разные у людей интересы, слишком уж трудно их одновременно вместе поднять. В России это случилось, причем случилось стихийно. Для сравнения: в мае 1968 года всеобщая забастовка разразилась во Франции. Но там‑то существовали мощнейшие профсоюзы, имевшие многолетний опыт трудовых конфликтов. В России 1905 года ничего этого не было. Профсоюзы только — только начали создаваться, а это куда более сложные структуры, нежели политические партии. Да и партии были те ещё.

Считается, что всеобщую забастовку 5 октября объявил «Союз союзов» — но на самом‑то деле он мог объявлять что угодно. Не та это была структура, чтобы на что‑то серьезно влиять. Просто количество переросло в качество.Забастовки по всей Руси великой шли еще с мая практически непрерывно, став уже привычным фоном.

Вот сообщения газет:

«Русское слово»:

«ИВАНОВО — ВОЗНЕСЕНСК, 17 мая. Город продолжает переживать всеобщую забастовку в полном смысле слова. Оставили работу не только все фабричные, — более 30–ти тысяч, — но также сапожники, портные, кузнецы, модистки, огородники.По требованию рабочих закрыты винные лавки.Забастовка пока протекает при замечательном соблюдении порядка».

«Новое время»:

«ТЮМЕНЬ, 31 мая. 30 мая собрание заводчиков удовлетворило требования рабочих; дан 9–ти часовой рабочий день, увеличен на 25 % заработок, установлен праздничный отдых и медицинская помощь; заводы не работают, грузчики не грузят.

Московская жизнь. Вчера забастовка городских конок продолжалась. Благодаря принятым городской управой мерам, уда лось с 12–ти часов пустить несколько вагонов из Покровского парка по линиям Покровской, Рогожской и Семеновской; здесь вместо кондукторов поставлены артельщики[65] из Новогостинодворской артели. Миусский парк продолжал бастовать».

Дело отнюдь не всегда проходило мирно. Рабочие были озлоблены, да и эсеры никуда не делись. Наоборот, к этому времени террором среди них стали заниматься все, кто только мог. Вот сообщения «Русского слова» за один день:

«РИГА, 3 мая. Вчера около 10 часов вечера, у входа в театр «Варьете Аполло» в полицейский наряд из околоточного и двух городовых, проезжавших вскачь на пароконном извозчике, брошена бомба, взрывом которой околоточному раздробило ногу, а городового смертельно поранило.

ТВЕРЬ, 3 мая. Попытка манифестантов пройти с красным флагом к городу была преграждена войсками без выстрелов. Манифестанты стали расходиться. Город охранялся разъездом драгун. На фабриках размещены войска.

КОСТРОМА, 3 мая. Вчера вечером на городском бульваре толпа молодежи разных училищ и званий произвела манифестацию, бросала прокламации и направилась на Русину улицу, где была остановлена полицейскими, обнажившими шашки. Пострадало несколько человек молодежи. Убитых не было.

УФА, 3 мая. Сегодня в городском саду во время антракта спектакля тяжело ранен несколькими пулями из револьвера губернатор генерал — майор Соколовский. Злоумышленник скрылся. Находясь почти в безнадежном состоянии, генерал при полной памяти, не теряет присутствия духа».

А к этому подверстывались еще и погромы, но о них будет отдельный рассказ.Вот такая была в стране обстановочка. Причем напомню, что выступления рабочих в 1905 году носили совсем иной характер, нежели раньше. В прошлые годы красные флаги забастовщики не особенно любили, а уж тем более избегали радикальных лозунгов. А теперь — со всем нашим удовольствием! К этому времени предприниматели стали куда покладистее и гораздо чаще шли на уступки — тем более, что террор стал касаться их непосредственно.

Газета «Новости дня»:

«ЕКАТЕРИНОСЛАВ, 4 октября убит в своей квартире директор машиностроительного завода Макс Гофман. Убийца не разыскан. Орудие убийства — разрывной снаряд».

То есть директора успокоили бомбой.

Однако мелкие экономические уступки уже не снимали напряжения. Скорее, даже наоборот — рабочие вошли во вкус. 77 % бастующих вели борьбу под политическими лозунгами, главным из которых был: «Долой самодержавие!».

Но всё это оказалось так, разминкой. По — настоящему дела закрутились в октябре, когда забастовка стала всеобщей. Как уже говорилось, никто ею не руководил. Точнее, «Союз союзов» полагал, что он рулит — но на самом‑то деле среди рабочих лидеров отметились и социал — демократы, и эсеры. А ведь две эти революционные партии, в отличие от либералов, держали курс на вооруженное восстание. Но идейные разногласия никого особо не интересовали, тем более что либералы поневоле вынуждены были взять на вооружение левые лозунги. Так что все кричали: «Вперед, ребята»!

Бывают времена, о которых лучше всего говорят новостные колонки газет.

«Биржевые ведомости»:

«1 октября. По распоряжению административной власти сегодня в Орехово — Зуево отправлены две сотни казаков. Как говорят, в Орехове — Зуеве началась общая забастовка. Ходят упорные слухи, что там же вспыхнули беспорядки.

К событиям в Москве.

В течение сегодняшнего дня беспорядки главным образом носили разрозненный характер: в различных местах собирались небольшие группы в 30–40 человек, которые разгонялись местными полицейскими нарядами. Наиболее серьезным столкновением, потребовавшим вмешательства войск, явилась встреча демонстрировавшей толпы с полицией на Воздвиженке. Здесь произошла усиленная перестрелка, во время которой были ранены два казака. Из толпы ранено несколько человек, но число их не зарегистрировано, так как большинство раненых было увезено по домам.

Во всех типографиях по — прежнему забастовка; производятся только частные работы в типографии Левенсона в отделении театральных афиш. Работают исключительно женщины под охраной роты солдат».

«Русское слово»:

«ХАРЬКОВ, 10 октября. Сегодня с утра началась всеобщая забастовка на местных дорогах. Движение поездов приостановлено. Занятия во всех конторах приостановлены. На улицах толпа останавливает конки и экипажи. Везде войска.

МОСКВА. Вчера с утра забастовали служащие водопровода. Москва осталась без питьевой воды.

В отдельных конно — железнодорожных парках появились толпы забастовщиков, которые начали выпрягать лошадей из всех вагонов, где кучера стали на работы. Сопротивления оказано не было, и из парка ни один вагон не вышел на линию».

«Новости дня»:

«Вчера, по случаю прекращения работы на электрической станции, почти все московские клубы и собрания были открыты, но освещались керосиновыми лампами и свечами. Электричество продолжало гореть лишь в Английском клубе, где имеется своя машина».

Из приведенных цитат видно, что такое всеобщая забастовка. Нет ни электричества, ни воды. Но особенностью октябрьской забастовки было то, что работу бросали не только рабочие.

«Новости дня»:

«Вчера вечером группа бастующих фармацевтов в 50 чел. обходила все аптеки и принуждала прекратить работу. Из всех аптек фармацевты ушли. Остались только хозяева; публике отказывают в лекарстве; некоторые аптеки совсем закрылись[66]».

«Русское слово»:

«КУРСК, 12 октября. Все учебные заведения прекратили занятия. Забастовали управы: губернская, уездная и городская. Вследствие отсутствия железнодорожного сообщения и газет, распространяются самые чудовищные слухи.

МОСКВА. Вчера за несколько часов до начала скачек, забастовали так называемые "конюшенные мальчики", конюхи и другая конюшенная прислуга. Все они предъявили требования об улучшении своего материального положения.

Навстречу желаниям конюшенной прислуги первым пошел гр. Рибопьер, который немедленно удовлетворил предъявленные требования, а затем пошли на уступки и остальные владельцы лошадей и их доверенные, и дело скоро уладилось».

Но самым страшным было то, что встала железная дорога.

«Новости дня»:

«Забастовка на Курской железной дороге застала группу московских общественных деятелей в Подольске, где происходило совещание по поводу избирательной кампании. Обратно в Москву пришлось ехать на телегах, в которых в летнее время перевозят ягоды. За каждую подводу платили 15 рублей».

«Биржевые ведомости»:

«Забастовала все время работавшая Николаевская[67] железная дорога. Министр путей сообщения кн. Хилков и начальник главного управления железных дорог, инженер Шауфс, лишены возможности выехать из Москвы».

«Русское слово»:

«На московско — брестской, рязанско — уральской, киево — воронежской и московско — ярославской забастовки продолжаются.

ТУЛА, 11 октября. Некоторые пассажиры скорого поезда, застрявшие на станции «Тула», отправились в Москву на лошадях, согласившись уплатить по 100 рублей и дороже за тройку».

«Новости дня»:

«Николаевский вокзал охраняется войсками. Утром из Петербурга прибыл в Москву пассажирский поезд № 13–й, затем из Лихославля пассажирский поезд № 31 — й, застрявшие в пути. Скорый и курьерский поезда, дойдя до ст. «Тверь», были возвращены обратно в Петербург.»

Разумеется, не обходилось и без разных веселых историй.

«Русское слово»:

«АСТРАХАНЬ, 11 октября. Сегодня прекратили занятия ученики старших классов гимназии, реального училища и семинарии, предъявив требование об уничтожении кондуитных списков', внеклассного надзора и обязательного посещения гимназической церкви.

САНКТ — ПЕТЕРБУРГ.

На Васильевском острове была произведена грандиозная женская демонстрация. Жены и родственницы бастующих рабочих потребовали на время забастовки закрытия всех трактиров с крепкими напитками, винных лавок и пивных. Требование было мотивировано, во — первых, необходимостью устранить всякий соблазн для забастовщиков и, во — вторых, стремлением парализовать возможные слухи и сплетни о том, что бастующие пьянствуют.Демонстрация женщин имела успех: все заведения, торгующие крепкими напитками, были заперты».

Всеобщая забастовка продолжалась до двадцатых чисел октября, потом число стачек снизилось до прежнего уровня.

Экономические результаты такие: 30 % рабочих добились удовлетворения своих требований, около 60 % закончили борьбу компромиссом. А вот политические.

«Царь раздобрился, издал манифест».

Но что же в этой ситуации делали власти? Некоторое время все шло как раньше. Демонстрации рабочих и студентов разгонялись, активистов революционных партий успешно отлавливали. Но пользы от этого было немного. А уж с главной опасностью, с забастовками, бороться вообще никак не получалось. Раньше особо активных рабочих высылали в глубинку — теперь высылать оказалось просто некуда, да и сил не хватало. Этим и объясняется необычная для России уступчивость предпринимателей. Как мы помним, раньше они чувствовали за спиной всю мощь государства, а теперь оказались предоставлены сами себе…

Это имело очень серьезные последствия. До господ капиталистов дошло, что власть неспособна защитить их интересы. Значит — нужно действовать самим.

Первая попытка что‑то реально изменить состоялась в августе. 6 августа 1905 года был издан Манифест о созыве представительного органа — Государственной думы, которая получила название «булыгинской», по имени тогдашнего министра МВД А. Г. Булыгина (назначенного в январе 1905 года взамен Святополк — Мирского, который просидел на этом посту несколько месяцев — как видим, люди во главе МВД не засиживались).

Подробно говорить об этом проекте нет смысла, так как он являлся мертворожденным. Булыгинская Дума предполагалась чисто совещательным органом, к тому же количество людей, имеющих избирательные права, было крайне ограничено. Рабочие таких прав не имели вообще. Да и система выборов оказалась очень заковыристая. Для крестьян, к примеру, они были четырехступенчатыми!

Разумеется, рабочим, в общем‑то, плевать на демократию. Их бы вполне устроило нормальное рабочее законодательство, введенное Указом царя — батюшки. Но. Что говорили агитаторы — как революционные, так и либеральные? «Вот видите, братцы, царь вас снова обманывает. Вам‑то ничего от этой Думы не светит».

И ведь они были правы. Так что ничего хорошего из булыгинского проекта не вышло.Вообще‑то Николай II осенью 1905 года вел себя не как «хозяин земли русской». Он стал подумывать о том, чтобы просто — на- просто драпануть. Император переместился из Царского Села в Петергоф, где его яхта «Штандарт» постоянно стояла под парами.

Правда, от этой затеи его коллективными усилиями отговорили. Вот как полковник А. В. Герасимов, на тот момент начальник петербургского охранного отделения, описывает свое участие в этом деле.

«Я высказался решительно против отъезда царя, решивши, что если царь уедет, то с династией в России навсегда покончено. Не будет центра, вокруг которого могли бы объединиться силы порядка, и революционные волны захлестнут столицу, а вместе с ней и всю Россию. Как ни тревожно положение, надо оставаться. Если царь уедет, он уже не сможет вернуться».

И ведь Герасимов был полностью прав. Драпани Николай из России — в стране началась бы даже не гражданская война, а вообще черт знает что. Хотя бы потому, что к разнообразным плохо организованным революционерам и оппозиционерам наверняка добавились бы попытки монархистов посадить на трон другого царя. А западные разведки помогли бы всем.

Несколько утрируя ситуацию: представьте — ребята товарища Красина в союзе с эсерами поднимают в Петербурге восстание, к ним присоединяются кронштадтские матросы и кое‑кто из армейских частей. Между тем половина гвардии — за Николая II, половина — за великого князя Николая Николаевича… Весело бы поразвлеклись.

К счастью, такого не произошло, хотя получилось тоже не лучшим образом. Настал час Витте. Именно он являлся автором знаменитого Манифеста 17 октября. Вот этот документ полностью.

«Высочайший Манифест.

БОЖЬЕЙ МИЛОСТИЮ, МЫ, НИКОЛАЙ ВТОРЫЙ, ИМПЕРАТОР и САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОСС1ЙСКИЙ, ЦАРЬ ПОЛЬСКИЙ, ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ФИНЛЯНДСКИЙ, и прочая, и прочая, и прочая.

Смуты и волнения в столицах и во многих местностях Империи Нашей великою и тяжкою скорбью преисполняют сердце Наше. Благо Российского Государя неразрывно с благом народным и печаль народная Его печаль. От волнений ныне возникших может явиться глубокое нестроение народное и угроза целости и единству Державы Нашей.

Великий обет Царского служения повелевает Нам всеми силами разума и власти Нашей стремиться к скорейшему прекращению столь опасной для Государства смуты. Повелев подлежащим властям принять меры к устранению прямых проявлений беспорядка, бесчинств и насилий, в охрану людей мирных, стремящихся к спокойному выполнению лежащего на каждом долга. Мы, для успешнейшего выполнения общих преднамечаемых Нами к умиротворению государственной жизни мер, признали необходимым объединить деятельность высшего правительства.

На обязанность правительства возлагаем Мы выполнение непреклонной Нашей воли.

1. Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов.

2. Не останавливая предназначенных выборов в Государственную Думу, привлечь теперь же к участию в Думе, в меру возможности, соответствующей краткости остающегося до созыва Думы срока, те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав, предоставив засим дальнейшее развитие начала общего избирательного права вновь установленному законодательному порядку.

3. Установить, как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог воспринять силу без одобрения Государственной Думы и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от Нас властей.

Призываем всех верных сынов России вспомнить долг свой перед Родиною, помочь прекращению сей неслыханной смуты и вместе с Нами напрячь все силы к восстановлению тишины и мира на родной земле.

День в Петергофе в 17 день октября в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот пятое Царствования же Нашего одиннадцатое.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

«НИКОЛАЙ».

На подлинном Его Императорскому Величеству, в Петергоф, в 17 день октября 1905 года, благоугодно было Собственноручно начертать: "Принять к руководству"».

О Государственной думе и о том, что из этой затеи вышло, рассказ будет дальше. Но и в смысле «выпуска пара» получилось не очень. Да, либералы отказались от лозунгов свержения самодержавия. Всеобщая забастовка пошла на спад — либералы стали готовиться к выборам в Думу. Но даже они воспринимали Манифест как первый «этап большого пути», рассчитывая дожать правительство до любимой ими конституции уже легальными методами. А вот ни рабочим, ни крестьянам Манифест не дал ровным счетом ничего. Для рабочего же движения все демократические свободы являлись лишь средством. Понятно, что легальная газета лучше, чем нелегальная, да и собираться удобнее не в лесу, а как нормальные люди — в каком‑нибудь зале. И если служащие, чьи профсоюзы преследовали чисто политические цели, прекратили забастовки, то вновь созданные реальные рабочие организации продолжали давить на предпринимателей.

«Изданный под влиянием народных волнений Манифест 30[68] октября, давший России конституцию, ударил, словно хмель, в головы людям и, вместо успокоения, вызвал волнения на почве непонимания сущности реформы или стремления сейчас же явочным порядком осуществить все свободы и «народовластие». Эти сумбурные настроения в значительной мере подогревались широкой пропагандой социалистических партий»

(генерал А. И. Деникин)

Что касается крайне левых, ими Манифест был расценен как слабость власти. Значит «еще немного, еще чуть — чуть» — и будет «власть трудящихся». Тем более, что эсеры, как мы увидим дальше, уже не могли остановить своих людей. Их боевики просто- напросто не подчинялись руководству. Да и эсдеки опасались остаться на обочине.

Революционеры и аферисты.

С октября 1905 года в некоторых городах стали создаваться Советы рабочих депутатов. Они образовывались на голой нагло сти, явочным порядком — благо власти находились в полной растерянности.

«Неудачный состав военных и гражданских администраторов, не обладавших ни твердостью характера, ни инициативой, и с такой легкостью сдававших свои позиции, усугублялся тем обстоятельством, что, воспитанные всей своей жизнью в исконных традициях самодержавного режима, многие начальники были оглушены свалившимся им на головы Манифестом, устанавливающим новые формы государственного строя, в которых они поначалу не разобрались».

(А. И. Деникин)

Новые правила игры были просто — напросто не определены — и каждый их понимал так, как хотел.Первым был создан Петербургский совет рабочих депутатов. Он возник 13 октября, то есть еще до опубликования Манифеста. В воззвании, принятом на первом заседании, говорится:

«В ближайшие дни в России совершатся решительные события. Они определят на долгие годы судьбу рабочего класса. Мы должны встретить эти события в полной готовности, объединенные нашим общим Советом»

Точное название этой структуры: ««Общегородской Совет Рабочих Депутатов гор. Петербурга». Предполагалось, что в нее должен входить один депутат от 500 рабочих, хотя на самом деле эти нормы были достаточно условны. Всего же в Совете состояло 562 депутата от 147 предприятий, 34 мастерских и 16 профсоюзов. Очень интересна их профессиональная принадлежность: 351 — металлисты, 57 — текстильщики, 32 — печатники. То есть большинство являлись представителями квалифицированных и высокооплачиваемых рабочих профессий.

Политические пристрастия распределялись так: 65 % социал- демократов, 13 % эсеров, 22 % беспартийных. Между эсдеками не существовало единства. Причем разница взглядов не определялась приверженностью к теориям эмигрантских кланов большевиков и меньшевиков — различие заключалось в степени радикализма. Например, к числу «ультра» принадлежал меньшевик.

Троцкий, который в 1902 бежал из сибирской ссылки. Крайне левые эсдеки с примкнувшими к ним эсерами откровенно тянули на вооруженное восстание. Более умеренные полагали: ребята, а может, не стоит торопиться?

Ввиду разброса взглядов председателем Совета стала компромиссная фигура — беспартийный Г. С. Хрусталёв — Носарь.

Кроме уже упомянутого Троцкого в Совет входил и Красин. Последний рассматривал эту структуру как штаб будущего восстания. Однако имелся возле Совета гораздо более веселый товарищ. Речь идет об Александре Львовиче Парвусе (Израиле Лазаревиче Гельфанде).

Личность эта очень колоритная. Например, он почему‑то считается агентом сионизма. Хотя на самом‑то деле Парвус скорее всего являлся типичным авантюристом, который, как было принято среди таких персонажей, сотрудничал со всеми разведками, которые ему попадались на пути. Он, безусловно, был проходимцем — но очень талантливым проходимцем.

По происхождению Парвус — сын еврея — ремесленника. Сначала он жил в местечке Березино, потом переехал в Одессу — маму, где связался с революционными кружками. В 1885 году отбыл учиться в Цюрих и даже получил степень доктора[69] философии. Одновременно он болтался между разными социал — демократи- ческими организациями, как русскими, так и европейскими, причем оказался на крайне левом фланге. Парвус много сделал для «Искры». Собственно, первоначально именно в его квартире в Цюрихе располагалась редакция газеты. При этом он, по свидетельству Троцкого, «был одержим совершенно неожиданной, казалось бы, мечтой разбогатеть», что вообще‑то революционерам было несвойственно.

Главной и весьма сомнительной заслугой Парвуса являлась идея «перманентной революции». Да — да! Ее разработал не Троцкий, а именно Парвус. Другое дело, что Лев Давыдович, являясь блестящим журналистом — популяризатором, за эту идею ухватился и нес ее как знамя всю свою жизнь.

Так вот, в конце октября Парвус нелегально прибыл в Россию. Формально в Совет он не входил, но развернул бурную деятельность, во многом определяя действия этой структуры. И причина тут не в каких‑то «масонских связях», а прежде всего в том, что Парвус очень быстро сориентировался на местности.

Ярким примером может стать его издательская деятельность. К этому времени большевики уже легально издавали газету «Новая жизнь». Примечательно, что редактором был поэт и теоретик символизма (!) М. Н. Минский, издательницей — жена Максима Горького актриса М. Ф. Андреева. Газета имела тираж 80 тысяч экземпляров.

Парвус большевиков переплюнул на раз. Совместно с Троцким он арендовал небольшую «Русскую газету» и, по словам биографа Троцкого И. Дейчера, «превратил ее в популярный орган воинствующего социализма». Эффект был сильным. За несколько дней тираж газеты скаканул с 30 тысяч до 100, а вскоре и вовсе вырос до полумиллиона. Могли бы и больше, но техника не справлялась с удовлетворением потребностей читателей.

Секрет был прост. «Русская газета» являлась типичной, как тогда говорили, «газетой — копейкой» — то есть изданием, журналисты которого умели писать для массового читателя. Парвус добавил революционных идей, и акулы пера стали выдавать на — гора доступные и понятные всем статьи.

(Специально для любящих скулить о масонском засилье национал — патриотов. Учитесь работать у Парвуса — и будет вам счастье.)

И вот тут снова возникают вопросы касательно позиции охранного отделения. Что получается? По столице бегает, ничуть не скрываясь, беглый ссыльный Троцкий. На тот момент никакой амнистии еще не было — впрочем, Троцкий под нее в любом случае не подпадал. Да и Парвус никоим образом не мог легально попасть на территорию Российской империи. Кстати, полковник Герасимов, бывший тогда начальником петербургского охранного отделения, в своих воспоминаниях молчит об этом эпизоде, как партизан на допросе. Эта «фигура умолчания» подтверждает, что происходящее не являлось оперативными играми. То есть играми‑то являлось, но вот какими. Как мы увидим дальше, Герасимов тоже был интересным персонажем.

Более всего в 1905 году Парвус отличился как автор так называемого «Финансового манифеста». Там указывалось, что «самодержавие никогда не пользовалось доверием народа и не имело от него полномочий. Посему мы решаем не допускать уплаты долгов по всем тем займам, которые царское правительство заключило, когда явно и открыто вело войну со всем народом».

А потому:

«Следует отказаться от амортизационных выплат, так же как и вообще от всех выплат в пользу государства. При заключении любых сделок, включая заработную плату, оплата должна производиться золотом, а в случае, если сумма не превышает 5 рублей, полновесной монетой. Все депозиты должны быть отозваны из сберегательных банков и из государственного банка и выплаты должны производиться золотом».

По сути, это попытка повалить финансовую систему страны. И кое — чего Парвус добился.В постановлении Государственного совета России за 1905 год по поводу «Финансового манифеста» сказано:

«Среди населения возникла беспримерная в истории нашего государственного кредита паника, вызванная этим преступным воззванием и сопутствующею ему противоправительственною агитацией крайних партий: истребование вкладов из государственных касс приняло стихийный характер и выразилось к концу отчетного года в громадной цифре 148 с лишком миллионов. Одновременно с сим значительно увеличились требования производства платежей золотом и весьма возросли операции по продаже валюты, обусловленные отливом капиталов за границу».

Заметим, что большевики были тут ни при чем. Но! Как известно, самые удачные аферы проворачиваются во время революций. А в том, что это была типичная афера, за которой стояли прежде всего французские финансисты, сомневаться не приходится.

«Если вспомнить, что автор "манифеста" через несколько лет стал совершать многомиллионные спекуляции зерном и оружием в Османской империи и Балканских странах, то нетрудно предположить, что и при организации финансовой паники в декабре 1905 года Парвус руководствовался не только и не столько желанием помочь революционному делу. Последствия "Финансового манифеста" наводят на мысль о том, что за спиной Парву- са стояли влиятельные финансовые и политические силы ведущих европейских стран. Революционная риторика Парвуса и Троцкого на деле служила прикрытием для обогащения западных финансистов и укрепления политических позиций стран Запада за счет России».

(Ю. Емельянов, историк)

Такова уж логика революции — к ней неизбежно примазывается разнообразная сволочь. «Финансовый манифест» привел к тому, что правительство перестало отстраненно наблюдать за бурной деятельностью Совета. Полиция дождалась очередного заседания, которое проходило в здании Вольно — экономического общества на Забалканском (Московском) проспекте. Потом здание окружили и повязали всех присутствовавших. Арестовали 190 человек. Одновременно была закрыта и газета «Новая жизнь». А вот Красин сумел уйти.

Парвус некоторое время скрывался и даже пытался возродить Совет, но вскоре взяли и его.

В итоге 15 членов Исполкома Совета, в том числе и Троцкий, получили пожизненную ссылку, Парвус — всего три года. Впрочем, оба сбежали еще по пути.В итоге восстание в Петербурге не состоялось. В вот в Москве вышло иначе.

Баррикады Красной Пресни.

В Москве Совет образовался в конце октября. Тамошние ребята взяли курс на продолжение всеобщей забастовки, которая,

возможно, выльется в вооруженное восстание. Таких структур, как у товарища Красина, в Первопрестольной не имелось, революционеры здесь располагали довольно незначительными силами. Две главных непоседливых структуры — эсдеки и эсеры, заключили «временное боевое соглашение»: то есть все идейные споры решено было оставить на потом, а пока действовать совместно. Впрочем, что конкретно делать, никто толком не знал. Решили: как выйдет, так уж и выйдет.

На то, что забастовка переросла в стрельбу, повлиял малоизвестный эпизод, который почему‑то в советской многотомной истории декабрьского восстания редко упоминается. А дело было в следующем. Начали бузить солдаты 2–го Гренадерского Ростовского полка. О восстании речи не было — так, собрались служивые и помитинговали. Но выдвинули при этом следующие требования:

Общие требования:

Отмена смертной казни.

Двухлетний срок службы.

Отмена формы вне службы.

Отмена военных судов и дисциплинарных взысканий.

Отмена присяги.

Освобождение семейств запасных от податей.

Избрание взводных и фельдфебелей самими солдатами.

Увеличение жалованья.

Солдатские требования:

Хорошее обращение.

Улучшение пищи и платья.

Устройство библиотеки.

Бесплатная пересылка солдатских писем.

Столовые приборы, постельное белье, подушки и одеяла.

Свобода собраний.

Свободное увольнение со двора.

Своевременная выдача солдатских писем.

Потом, правда, солдаты передумали бунтовать и сдали назад, «общие требования» были сняты, а в «солдатских», кроме «свободного увольнения со двора» и «свободы собраний», не было ничего особо революционного. В самом деле, почему солдат не имеет права спать на подушке и под одеялом? Наверное, нашли бы способ решить такие вопросы. Да и столовые приборы, наверное, отыскались бы…

Но дело‑то в том, что эти требования в полном виде были напечатаны в социал — демократической газете «Красный пролетарий». Так что революционеры решили — армия против них воевать не станет.

Московский Совет издал книжку «Советы восставшим рабочим»: «Наша ближайшая задача — передать город в руки народа… Мы сейчас же установим своё, выборное управление, свои порядки, 8–часовой рабочий день, подоходный налог и т. д.

Мы докажем, что при нашем управлении общественная жизнь потечет правильнее, жизнь, свобода и права каждого будут ограждены более, чем теперь. Поэтому воюя и разрушая, вы помните о своей будущей роли — быть управителями».

И пошло веселье.

«Новое время»:

«7 декабря. Сегодня на рассвете рабочие заводов Дангауера, Гужона, курских мастерских и других заводов, находящихся за Рогожской заставой, явились в числе десяти тысяч человек к так называемой Киселевской крепости, в которой находится ночная чайная и притон для воров, и принялись громить эту крепость. Была произведена форменная атака. От крепости не осталось камня на камне. Причина разгрома — желание отомстить ворам, которые ограбили рабочего завода Дангауера Ивана Алексеева, выигравшего крупную сумму на бильярде, а затем убили его, а тело бросили на Владимирском шоссе. Убегая, воры отстреливались. Стреляла и боевая дружина рабочих, причем ранено шесть рабочих и два вора. Явившиеся драгуны, узнав от рабочих, в чем дело, спешились и не принимали участия в усмирении громивших.

Сегодня в Москве осуществилась всеобщая политическая забастовка, объявленная накануне Советом рабочих депутатов при участии представителей железнодорожного и почтово — телеграфного союзов.

В два часа местные власти получили распоряжение об объявлении Москвы на положении чрезвычайной охраны, и хотя об этом еще не опубликовано в городе, но уже принят целый ряд предохранительных мер и войскам приказано быть наготове. В манеже расположены кавалерия и пулеметы. По всему городу разъезжают патрули.

Забастовка коснулась и учебных заведений. Группа мальчиков из одной частной гимназии обходила все другие учебные заведения и заставляла кончать занятия.

Удручающее впечатление производят улицы с заколоченными магазинами. Под влиянием страха даже те, которые торгуют, закрыли окна досчатыми ставнями, большинство же предпочло вовсе не торговать. Никто не может определенно сказать, чего и кого боится, тем не менее, все малодушно спешат закрывать магазины».

А вот как описывают эти дела участники событий:

Большевик Мартын Лядов:

«Городовые стоят как‑то пугливо, озабоченно. Кое — где уже с утра начали снимать городовых с постов и обезоруживать их. Один подросток обезоружил шесть городовых. Он сделал себе из мыла нечто похожее на браунинг, вычернил его и с этим "оружием" подходил к постовому, кричал ему "Руки вверх!" и вытягивал из кобуры настоящее оружие. Было несколько случаев убийства городовых, не желавших отдать оружие».

Дальше пошло ещё веселей. Штаб дружинников Пресни приговорил к смерти и расстрелял начальника сыскного отделения Войлошникова и помощника полицейского пристава Сахарова. К 9 декабря рабочие начали строить баррикады.

А что же власти? Московские власти оказались в полном провале. Полицейские при попытках штурма баррикад действовали по принципу: «а не слишком ли активно мы атакуем?». Солдаты — так же. Они отступали при первых выстрелах. Но всё- таки войска были сильнее повстанцев.

«Новое время»:

«МОСКВА, 10 декабря.

Сегодня революционное движение сосредотачивается главным образом на Тверской улице между Страстной площадью и Старыми Триумфальными воротами. Тут раздаются выстрелы орудий и пулеметов. Сосредоточилось движение здесь еще в полночь на сегодня, когда войска обложили дом Фидлера в Лобков- ском переулке и захватили здесь всю боевую дружину, а другой отряд войска — остальную охрану Николаевского вокзала.

План революционеров заключался, как говорят, в том, чтобы сегодня на рассвете захватить Николаевский вокзал и взять в свои руки сообщение с Петербургом, а затем боевая дружина должна была идти из дома Фидлера, чтобы завладеть зданием думы и государственным банком и объявить временное правительство. Сегодня в 2 1/2 часа утра двое молодых людей, проезжая на лихаче по Большому Гнездниковскому переулку, бросили в двухэтажное здание охранного отделения две бомбы. Произошел страшный взрыв. В охранном отделении выломана передняя стена, снесена часть переулка и разворочено все внутри. При этом тяжело ранен околоточный надзиратель, который уже умер в Екатерининской больнице, и убиты городовой и нижний чин пехоты, случайно здесь находившиеся. В соседних домах выбиты все стекла. Исполнительный комитет совета рабочих депутатов особыми прокламациями объявил вооруженное восстание на 6 часов вечера, даже всем извозчикам предписано было кончить работу к 6 часам. Однако действия начались гораздо раньше.

В 3 1/2 часа дня сбиты баррикады у Старых Триумфальных ворот. Имея позади два орудия, войска прошли сквозь всю Тверскую, сломали баррикады, очистили улицу, а затем орудиями обстреляли Садовую, куда бежали защитники баррикад. Исполнительный комитет совета рабочих депутатов запретил булочным печь белый хлеб, так как пролетариату нужен только черный хлеб, и сегодня Москва была без белого хлеба.

Около 10 ч. вечера войска разобрали на Бронной все баррикады. В 11 1/2 ч. везде было тихо. Стрельба прекратилась, только изредка патрули, объезжая город, обстреливали улицы холостыми залпами, чтобы пугать толпу».

Большевик 3. Я. Литвин — Седой писал: «Каждый рабочий стремился приобрести револьвер или кинжал. На фабриках готовили пики, кистени, кинжалы.Оружия разного рода было у повстанцев не более 250 единиц».

Между тем особых сил у восставших не имелось. Они были вооружены, в основном, короткоствольным оружием. Не было у них и внятного руководства. Но, тем не менее, кое‑что они делать пытались. Нет, они не сражались на баррикадах — это красиво смотрится на картинах, но в реальности при преимуществе противника в стрелковом оружии не имеет смысла. Штурмующие огнем из винтовок могут просто выбить или прижать к земле защитников, а потом по стеночкам подойти…

Восставшие были не дураками и это вполне понимали. Так что баррикады никто не защищал, они создавались для того, чтобы задержать на время противника. А действовать предполагали так: группы из двух — трех человек выскакивают в тыл солдатам и открывают огонь. Принцип: «бей и беги». Нормальная партизанская тактика.

Кто знает, чем бы всё это закончилось, но тут вступил в действие новый фактор — доставленный 15 декабря из Петербурга лейб — гвардии Семеновский полк.

Отступление. Гвардейцы, какими они были

Российская гвардия являлась очень своеобразной структурой. Назвать ее элитными войсками в современном понимании нельзя. В наше время элитные войска — это части, обладающие лучшей боевой подготовкой, чем все прочие. Про тогдашнюю гвардию сказать это было трудно, тем более, она не участвовала в боевых действиях с 1815 года и подготовлена, как показала Первая мировая война, была очень плохо. Это были привилегированные войска. Гвардейцы именно себя считали солью земли, презирая всех остальных.

Попасть в гвардию было непросто. Офицеры там являлись исключительно дворянами. Нет, никаких законодательных ограничений не существовало. Но чтобы попасть в гвардейский полк, требовалась рекомендация одного из офицеров и единогласное решение офицерского собрания. (Интересно, а откуда большевики позаимствовали правила приема в партию? Что‑то уж больно похоже) Понятно, какие там служили ребята.

Гвардия являлась «кадровым резервом» тогдашней власти. С одной стороны, бывший гвардейский офицер, пробившийся в большие чины, тащил за собой однополчан. Но существовала и иная сторона дела. В гвардии служить было престижно, но очень дорого. По подсчетам капитана лейб — гвардии Семеновского полка Юрия Владимировича Макарова, оставившего подробные воспоминания, жизнь офицера, простая жизнь без всяких излишеств, обходилась в четыре раза дороже, чем получаемое жалованье. И это был не предел. В лейб — гвардии Конногвардейском полку, как писал граф Игнатьев, «среднего дворянского состояния хватало лет на пять». Тот же Игнатьев: «Мы прекрасно знали, что жалованья не увидим». А далеко не все дворяне могли позволить себе служить за собственный счет.

Так что более — менее дельные люди стремились, приобретя необходимые знакомства и прочие связи, как можно быстрее выйти из гвардии — в армию или на гражданскую службу. Кто оставался — можно представить, что это были за кадры.

Но все эти рассуждения касаются офицеров. Что же до солдат. В гвардию отбирали не по способностям, как теперь берут в ВДВ, а по внешности. Требовалось иметь «гвардейский рост» — от 185 сантиметров. Тогда подобных призывников было не так уж и много. А в конкретные полки подбирали «по экстерьеру».

«Каждый гвардейский полк имел свой тип, который и начальством, и офицерами всячески поддерживался и сохранялся в возможной чистоте. В Преображенцы подбирались парни дюжие, брюнеты, темные шатены или рыжие. На красоту внимания не обращалось. Главное был рост и богатырское сложение. В Конную гвардию брали преимущественно красивых брюнетов. Семеновцы были высокие, белокурые и «лицом чистые», по возможности с синими глазами, под цвет воротника».

(Ю. Макаров)

Служба в гвардии была не самая плохая. Кормили хорошо. Чтобы было понятно: многие призывники из крестьян мясо впервые в жизни видели в армии! А гвардейская «мясная порция» была неплохой. Офицеры в казармах появлялись не очень часто, служебные обязанности в осенне — зимнее время сводились к несению караулов в разных правительственных зданиях — где, кстати, тоже было принято кормить солдатиков до отвала. (А офицеров еще и поить. К примеру, на суточное дежурство в Зимнем дворце каждому офицеру полагалось по две бутылки вина, — по одной белого и красного.) На летнее время гвардейские части перебирались в Красное Село, в лагеря — но и там была не военная подготовка, а ее имитация.

Так что солдатам гвардейских полков было грешно жаловаться на жизнь. Они и не жаловались. И революционные идеи в этой среде в 1905 году популярностью не пользовались. Вот такие ребята и поехали давить восстание в Москве.

Революционеры прекрасно понимали, чем закончится вмешательство гвардии, и пытались этому помешать. Была идея разрушить Николаевскую железную дорогу, чтобы семеновцы до Москвы не добрались. Не вышло. Полковник Герасимов свидетельствует:

«Все опасные места были заняты железнодорожными батальонами и жандармскими командами, как это полагается при проезде царя».

Правда, революционеры тоже отличились. Группа московских социал — демократических боевиков, собиравшихся повредить железную дорогу, просто — напросто заблудились на местности и эту самую дорогу не нашла. Как говорится, бывает хуже, но реже. С эсерами же получилось еще интереснее. Их Боевая организация намеревалась взорвать какой‑либо из мостов — однако на дело ребята так и не вышли. Одно из объяснений: Азеф, над которым в тот момент уже сгущались обвинения в работе на охранку, имел идею — фикс — взорвать Департамент полиции (и все документы развеялись бы по ветру). Так что боевиков он из Питера не выпустил, они ему были нужны в городе.

Так это или нет, но семеновцы прибыли в Москву. Приказ у них был простой: «пленных не иметь» (и после этого кто‑то еще плачется о «зверствах большевиков»). При таких методах стреляют по всему, что движется, не особо разбираясь, кто прав, кто виноват.

Солдаты приказ исполнили. Против баррикад применили орудия. В общем, восстание подавили и порядок навели.

«Новости дня»:

«19 декабря. Вчера, как нам передают, сдались последние "про- хоровцы" — рабочие пресненского района, засевшие в помещении Прохоровской мануфактуры и в соседних домах.

Местность пока оцеплена войсками, но сегодня войска будут сняты и отведены.Все рабочие района спешно разоружаются, причем ведется точная регистрация всех слагающих оружие».

На российских просторах

В других регионах народ тоже весело развлекался.

«Вдоль Великого Сибирского пути образовались самозваные "комитеты", "советы рабочих и солдатских (тыловых) депутатов" и "забастовочные комитеты", которые захватывали власть. Сама Сибирская магистраль перешла в управление "смешанных забастовочных комитетов", фактически устранивших и военное, и гражданское начальство дорог.

Официальные власти растерялись. Во Владивостоке комендант крепости, ген. Казбек, стал пленником разнузданной солдатской и городской толпы. В Харбине начальник тыла, ген. Надаров, не принимал никаких мер против самоуправства комитетов. В Чите военный губернатор Забайкалья, ген. Холщевников, подчинился всецело комитетам, выдал оружие в распоряжение организуемой ими "народной самообороны", утверждал постановления солдатских митингов, передал революционерам всю почтово — телеграфную службу и т. д. Штаб Линевича, отрезанный рядом частных почтово — телеграфных забастовок от России, пребывал в полной прострации, а сам главнокомандующий устраивал в своем вагоне совещание с забастовочным комитетом Восточно — китайской железной дороги, уступая его требованиям»

(А. И. Деникин)

Впрочем, так происходило отнюдь не всегда потому, что власти растерялись, — а еще и потому, что старались на творящемся бардаке немножко заработать. Вот еще одно свидетельство Деникина:

«В революционное движение вклинился привходящим элементом — бунт демобилизуемых запасных солдат.Политические и социальные вопросы их мало интересовали. Они скептически относились к агитационным листовкам и к речам делегаций, высылаемых на вокзалы "народными правительствами". Единственным лозунгом их был клич:

— Домой!

Они восприняли свободу как безначалие и безнаказанность. Они буйствовали и бесчинствовали по всему армейскому тылу, в особенности возвратившиеся из японского плена и там распропагандированные матросы и солдаты. Они не слушались ни своего начальства, ни комитетского, требуя возвращения домой сейчас, вне всякой очереди и не считаясь с состоянием подвижного состава и всех трудностей, возникших на огромном протяжении — в 10 тыс. километров — Сибирского пути.

Под давлением этой буйной массы и требований "железнодорожного комитета" Линевич, имевший в своем распоряжении законопослушные войска маньчжурских армий для наведения порядка в тылу, отменил нормальную эвакуацию по корпусам, целыми частями и приказал начать перевозку всех запасных. При этом, вместо того чтобы организовать продовольственные пункты вдоль Сибирской магистрали и посылать запасных в сопровождении штатных вооруженных команд, их отпускали[70] одних, выдавая в Харбине кормовые деньги на весь путь. Деньги пропивались тут же на Харбинском вокзале и на ближайших станциях, по дороге понемногу распродавался солдатский скарб, а потом, когда ничего "рентабельного" больше не оставалось, голодные толпы громили и грабили вокзалы, буфеты и пристанционные поселки».

Для тех, кто не понял, поясняю. Выдать «кормовые деньги» вместо того, чтобы организовать пункты питания — отличный способ эти деньги разворовать. Вряд ли дембели сильно проверяли, сколько им выдали.

Вообще путь домой Антона Ивановича Деникина потянет на приключенческий фильм. Так, где‑то офицеры попросту украли паровоз, подкупив машиниста — а потом опасались, что следующие за ними солдаты их найдут и разберутся. Как видим, генерал Деникин освоил некоторые особенности Гражданской войны задолго до ее начала.

В некоторых местах революционеры сумели даже захватить власть. Таким местом, к примеру, являлась «Красноярская республика», которая существовала с 6 декабря 1905–го по 3 января 1906 года. Власть в городе захватил Объединенный совет рабочих и солдатских депутатов, в котором заправляли большевики А. А. Рогов, К. В. Кузнецов, И. Н. Воронцов. Правда, что делать, оказавшись у власти, Совет не знал, так что в итоге восстание вскоре подавили. Были дела и в других городах. В Ростове рабочие дружины вели бои с войсками с 13 по 20 декабря. В Екатери- нославе еще дольше — с 8 до 27 декабря. Напомним, в этот город в 1896 году выслали видного большевика Ивана Бабушкина. В 1905–м он находился уже в иных местах, но, видимо, не зря в Екатеринославе жил.

Разбирались с этим весельем жестко.

«Между тем Петербург пришел в себя и стал принимать решительные меры. По инициативе главы правительства гр. Витте для восстановления порядка на Сибирской магистрали были командированы воинские отряды: ген. Меллер — Закомельского, который шел от Москвы на восток, и ген. Ренненкампфа, двигавшегося от Харбина на запад. Позже подошел к Владивостоку ген. Мищенко, когда схлынула уже наиболее буйная масса запасных, и успокоил город мирным путем.

Ген. Ренненкампф выступил из Харбина 22 января 1906 г. с дивизией, шел, не встречая сопротивления, восстанавливая железнодорожную администрацию и усмиряя буйные эшелоны запасных. Усмирение производилось обыкновенно таким способом: высадит из поезда мятежный эшелон и заставит идти пешком километров за 25 по сибирскому морозу (30–40 град, по Реомюру) до следующей станции, где к определенному сроку их ждал порожний состав поезда.

Подойдя к Чите, считавшейся наиболее серьезным оплотом революционного движения, Ренненкампф остановился и потребовал сдачи города. После нескольких дней переговоров Чита сдалась без боя. Ренненкампф сменил высших администраторов Забайкальской области, отобрал у населения оружие и арестовал главных руководителей мятежа, предав их военному суду. Так поступал и в дальнейшем».

(А. И. Деникин)

В общем и целом, из восстаний ничего не вышло. Однако это совсем не означало, что восторжествовал порядок. Наоборот, всё только начиналось.

Эта жуткая «черная сотня»

О сторонниках российских монархических организаций нагорожена такая бездна вранья, что оторопь берет. Их записали чуть ли не в предтечи нацистов. Дескать, они устраивали еврейские погромы и вообще били по головам белых и пушистых сторонников демократии и прочей свободы. Били‑то точно, и иногда очень больно, но не всё так просто.

Так кем же являлись этим самые «черносотенцы»?

Про погромы без вранья

Чего мне считаться шпаной и бандитом?

Не лучше ль податься мне в антисемиты?

На их стороне хоть и нету закона,

Поддержка и энтузиазм миллионов.

(Владимир Высоцкий)

Еврейские погромы к черносотенным организациям прямого отношения не имеют. Но уж поскольку в общественном сознании они тесно связаны, начать стоит именно с них. Тем более, что эту тему я до сих пор обходил стороной.

Вообще сосуществование на одной территории людей разных национальностей и разных вер всегда чревато конфликтами. Так уж люди устроены — и никакой «политкорректностью» это не исправить. Но в случае с «чертой оседлости» к обыч ной неприязни к «чужим» подверстывались и экономические факторы.

В городах существовали так называемые перекупщики. Крестьянин привозил свои товары на рынок, и его окружали разные сомнительные личности, которые не мытьем, так катаньем вынуждали его продать им товар по одной цене, а потом сами продавали уже по другой. Знакомо? Сейчас этим занимаются товарищи с Кавказа, а тогда «держали» рынки вы поняли, кто?

Первый крупный погром, наделавший много шума, произошел в 1903 году в Кишиневе. Русские националисты к нему не могут иметь отношения ну просто никак. В этом городе из русских жили только чиновники. Согласитесь, как‑то трудно представить какого‑нибудь титулярного советника, бегущего с дубьем, чтобы «бить жидов, спасать Россию». Так что развлекались молдаване.

Начало этой истории часто связывают с выходившей в Кишиневе газетой «Бессарабец», которую издавал Павел Александрович Крушеван, молдавский дворянин. Это была прямо‑таки классическая антисемитская газета, где евреи представали какими‑то монстрами: мол «пьют они кровь христианских младенцев». В 1903 году издание активно обсасывало убийство мальчика Михаила Рыбаченко (по версии «Бессарабца» он был убит евреями с ритуальными целями).

Однако на самом‑то деле особой популярностью эта газета не пользовалась. Все‑таки людей, готовых верить в подобные идеи, не слишком много. Крушеван стал известен именно благодаря погрому — точнее, благодаря «черному PR» либералов.

Кстати, заметим, что он не являлся «биологическим» антисемитом, подобным нацистам. Он писал:

«Станьте такими же христианами, как мы сами, и нашими равноправными братьями, и полноправными гражданами великой России. Евреям — христианам предоставляются все права, все преимущества коренного населения страны, вплоть до замены своих фамилий русскими. Евреям пропорционально с другими сословиями страны даруются права на потомственное дворянство, титулы и ордена, распределяемые по жребию[71] между еврейской интеллигенцией. Не далее, как через год исчез бы проклятый еврейский вопрос, и вместо семи миллионов врагов было бы семь миллионов братьев по Христу».

Неприятности в Кишиневе начались 6 апреля, в день Пасхи. Показания о том, кто начал и почему, противоречивы. Наиболее убедительна версия, что началось с драки на рынке между крестьянами и перекупщиками. А потом, как уж бывает, пошло — поехало. Начали грабить еврейские магазины, а затем и дома. Заметим, что в первый день жертв не было.

Власть оказалась элементарно не готова к происходящему. Губернатор, фон Раабен, был эдаким благодушным стариком, который на своей должности привык к тихой жизни. Кишинев — это ведь не Петербург и не Варшава, где постоянно что‑то случалось. Так что фон Раабен просто потерял голову. Он звонил в полицейские участки и в казармы, но там реагировали как‑то вяло. Проблема усугублялась тем, что большинство офицеров отсутствовали на своем месте по случаю Пасхи. В общем, всё как всегда.

К вечеру беспорядки утихли, но на следующий лень начались снова. Вот теперь стали убивать 45 евреев было убито, 74 — тяжело ранено, легко пострадали около 350 человек. Разгромлено было 700 жилых домов и 600 магазинов. Из «христиан» погибли 3–4 человека.

Вина власти хотя бы в том, что на второй день она не предприняла никаких мер по пресечению беспорядков. Можно было бы жестко остановить погром. Но этого не сделали. Вряд ли в этом был злой умысел, скорее, разгильдяйство.

Однако «общественность», прежде всего либералы, думала не так. «Самый факт остается гнусным и постыдным не только для среды, в нем участвовавшей, но и для тех, кто должен был предупредить и возможно скорее прекратить безобразие», писал «Русский вестник».

В Киев был послан для разбирательства начальник Департамента полции А. А. Лопухин, который установил, что вины губернатора в произошедшем нет. Однако того все же поперли со службы.

Церковь отреагировала так. Епископ Антоний Волынский (Храповицкий) в житомирском кафедральном соборе 20 апреля сказал: «Под видом ревности о вере, они служили демону корыстолюбия. Они уподоблялись Иуде: тот целованием предавал Христа, омраченный сребролюбия недугом, а эти, прикрываясь именем Христа, избивали его сродников по плоти, чтобы ограбить их стяжания. Так поступают людоеды, готовые на убийство, чтобы насытиться и обогатиться».

В корень батюшка зрел! Погром — это прежде всего возможность безнаказанно пограбить. А уж кто там под руку подвернулся.

Но в либеральной среде прочно установилось мнение, что погром был инспирирован властями, чуть ли не Плеве лично, чтобы «выпустить пар». В иностранную печать было пущено якобы «перехваченное» письмо Плеве к бессарабскому губернатору, предупреждавшее о готовящемся погроме и указывавшее на нежелательность применения оружия против толпы. Вообще‑то письмо являлось фальшивкой, хотя бы потому, что события произошли столь стремительно, что Плеве просто не успел был написать письмо, а фельдслужба — доставить. Авиапочты тогда еще не было. Да и как смогли «перехватить» депешу министра МВД? Такого бардака в Российской империи всё‑таки не водилось. Чтобы фельдкурьер выпустил из рук письмо, он должен был быть убит.

Князь С. Д. Урусов, назначенный губернатором на место уволенного Раабена, прославился своим «юдофильством», а потом вообще примкнул к либералам. Так, он писал, что должен «решительным образом восстать против обвинения Раабена в сознательном допущении погрома и разрушить легенду о письме, будто бы написанном ему по этому поводу министром внутренних дел». Резоны Урусова следующие: Плеве слишком умен, чтобы играть в такие опасные игры, Раабен же был не тем человеком.

Но часто случается, что «все знают» о каком‑то несуществующем факте — и он становится общепринятым.

Последствия всей этой истории были невеселыми. Бунд стало резко заносить влево. «Поалей Цион» также стал создавать отряды самообороны, которые порой полагали, что лучшая оборона — это нападение. Но главные неприятности случились в 1905 году.

Погромы начались летом, однако пик их пришелся на октябрь — в многострадальной Одессе и в Киеве.

«Русское слово»:

«ОДЕССА, 21 октября. Беспорядки принимают грандиозные, угрожающие размеры, сопровождающиеся убийствами, поранениями, насилием, нападениями на мирных жителей и бесконечными грабежами. Громадные толпы хулиганов, усиленные жителями с окраин, отбросами, портовыми босяками, вооруженными ломами, дубинами и кольями с железными концами, двигаются по улицам группами, разрушая и грабя все на пути».

Заметим, газета ничего не пишет о национальности тех, кого громят… А вот какие данные о национальном составе жертв одесского и киевского погромов приводит журналист С. Степанов. «Евреи — 711 убитых и 1207 раненых;

русские (без деления на русских, украинцев и белорусов) — 428 убитых и 1246 раненых;

армяне — 47 убитых и 51 раненый; грузины — 8 убитых и 15 раненых;

азербайджанцы («кавказские татары») — 5 убитых и 7 раненых;

поляки — 4 убитых и 6 раненых;

латыши — 2 убитых и 1 раненый;

немцы — 1 убитый и 7 раненых;

греки — 1 убитый;

караимы — 1 убитый;

молдаване — 7 раненых;

литовцы — 2 раненых;

народности Кавказа (в источниках «кавказцы», «туземцы» и т. д.) — 10 убитых и 53 раненых;

национальность 404 убитых и 932 раненых не выяснена».

Как видим, громили всех, кто попадался под руку.

«Следует обратить внимание на опять‑таки загадочный факт: Д. С. Пасманик, собравший сведения о 690 октябрьских погромах, указал и все 660 мест, где они происходили. И нетрудно заметить (хотя это до сих пор не было сделано), что 545 из этих мест расположены на сравнительно небольших территориях, прилегающих к Киеву и Одессе. На этих территориях жило менее 20 процентов еврейского населения Российской империи, а между тем именно здесь в октябре 1905 года произошло более 80(!) процентов всех погромов, и именно на этих территориях совершилось подавляющее большинство убийств».

(В. Коэкинов, историк)

Если мы вспомним, что происходило в Одессе в мае. Понравилось ребятам бунтовать!

Надо сказать, что либеральная пресса всячески запугивала погромами читателя. Когда не подворачивалось того, что можно выдать за погром, муссировались «достоверные данные», что это дело вот — вот начнется. Кстати, был тут и некоторый коммерческий интерес. Так, в оружейных лавках чуть не под метелку раскупили пистолеты и револьверы (оружие тогда продавалось любому совершеннолетнему, то есть достигшему 21 года, по предъявлении документа, удостоверяющего личность). В том числе распродали даже такие штуки, как знаменитые Маузеры С-96, знакомые всем по фильмам о Гражданской войне, обычно не пользовавшиеся особой популярностью из‑за больших габаритов и веса, а также сложности конструкции. И это оружие стало стрелять.

Красные против черносотенцев

Кроме погромов, в конце 1905–го распространилось и еще одно явление — столкновения революционных масс и «черносотенцев». И тогда, и впоследствии обычно оно описывалось так: шли на демонстрацию люди со светлыми лицами и вдохновенными песнями, а тут на них напали жлобы — «охотнорядцы». В таком ключе,например, описано столкновение двух противоположных сил в романе Максима Горького «Жизнь Клима Самгина» или в классической советской кинокартине «Мать» (режиссер В. Пудовкин). Хотя непредвзятый анализ даже либеральных газет демонстрирует несколько иную картину. Имелось две группировки. Одни ходили по улицам с пением «Марсельезы» — именно этой песни, а не творчества более радикальных авторов. То, что в этих манифестациях преобладали студенты — ничего не значит, среди студентов во все времена были ребята, которые умеют, а главное, любят подраться. Другие двигались по улицам с пением «Боже, царя храни». При этом и те, и другие выгадывали удобный момент, чтобы напасть на противников и начистить им рыла. Ну, как сегодня — скинхеды и антифа, которые бегают друг за другом и дерутся. Трудно сказать, что кто‑то из них «хороший», а кто‑то «плохой».

Только вот парни в те времена были посерьезнее. Ребята таскали короткостволы, а также ножи, кастеты, кистени и прочие аргументы для активного отстаивания своего мнения. Так что было весело.

Стоит пояснить происхождение термина «черная сотня». Организации с таким названием никогда не было. «Черными сотнями» в допетровской Руси называли простых горожан — то есть не дворян и не купцов (сотня была низшей административной единицей). Во времена Смуты именно нижегородские «черные сотни» дали Минину и Пожарскому основные средства на войско и составили его ядро. То есть смысл названия понятен — люди снова призваны спасти Россию во время смуты.

Впрочем, по другим версиям, такое объяснение было придумано уже задним числом — а черносотенцами крайне правых стали называть их противники. По принципу: «белое хорошо, черное плохо». Вообще‑то ультраправые этот термин не очень любили, предпочитая называть себя «союзниками» — по самой знаменитой своей организации «Союз русского народа». Но, как это нередко бывает, термин «черносотенец» использовался очень расширительно. Так, этим словом называли философа В. В. Розанова, поскольку его взгляды отличались от принятых среди либералов. В либеральной прессе был даже термин «серые», которым называли умеренных монархистов.

Но самое смешное другое. «Черносотенцы» были тоже против существовавшей власти! Это признавал даже Ленин, который к националистам относился без всякой симпатии.

«В нашем черносотенстве есть одна чрезвычайно оригинальная и чрезвычайно важная черта, на которую обращено недостаточно внимания. Это — темный мужицкий демократизм, самый грубый, но и самый глубокий». (В устах большевиков термин «демократизм» означал «отрицание существующего государства»[72].)

Такой вот парадокс. А суть его в чем? Я уже упоминал о народном монархизме — «за царя, но против генералов». К концу 1905 года эти взгляды несколько пошатнулись, но их влияние еще сохранялось. То есть царь — за народ. А все эти «скубенты, сицилисты и аблакаты»? Небось снова баре хотят всех обмануть и въехать в рай на народном горбу. Напомню, что всем понятные, «стреляющие» лозунги выдвинули только большевики в 1917 году! А что такое «Учредительное собрание» или «конституция»? В чем тут наколка? Так что бей гадов!

Именно поэтому массовое движение черносотенцев как стремительно возникло, так же стремительно и схлынуло еще до создания большинства крайне правых организаций — которые обернулись сплошным позором.

Ультраправая пустышка

Первая черносотенная организация была создана еще в январе 1901 года в редакции популярной газеты «Новое время» и называлась «Русское Собрание» (PC). 26 января 1901 г. товарищ министра внутренних дел сенатор П. Н. Дурново утвердил устав, в которым было сказано: «"Русское Собрание" имеет целью содействовать выяснению, укреплению в общественном сознании и проведению в жизнь исконных творческих начал и бытовых особенностей Русского народа».

Никакого экстремизма и антисемитизма в Уставе нет. Стоит привести состав первого Совета PC:

Генералы М. М. Бородкин и А. В. Васильев, поэт В. Л. Величко, генерал граф Н. Ф. Гейден, статс — секретарь Государственного Совета барон Р. А. Дистерло, профессор Академии Генерального штаба генерал А. М. Золотарев, издатель В. В. Комаров, будущий министр земледелия А. В. Кривошеин, будущий статс — секретарь Государственного совета В. А. Лыщинский, правовед и писатель А. А. Папков, цензор Н. М. Соколов, издатель А. С. Суворин, будущий товарищ (заместитель) министра внутренних дел А. Н. Харузин, писатель Н. А. Энгельгардт, библиотекарь Государственной канцелярии С. В. Юферов.

Как видим, в большинстве это серьезные люди. Собственно, PC на всем протяжении своего существования осталось элитарной тусовкой, которая никогда не стремилась стать массовой. Занималась она, в основном, созданием верноподданнических адресов и патриотическими посиделками. Дело, конечно, хорошее, но политической деятельностью это назвать сложно.

Более серьезные организации стали появляться в 1905 году. Самой известной и массовой из них явился «Союз русского народа» (СРН), возникший 8 ноября — так что к погромам он не мог иметь никакого отношения. Председателем его стал доктор медицины А. И. Дубровин. Впоследствии СРН два раза раскалывался — в 1907 и 1912 годах.

«Примечательно, что "Союз", имевший все признаки политической партии (программу, устав, руководящие органы, сеть местных организаций и т. п.), категорически отрицал свой партийный характер, выдавая себя за общенародное объединение, и в широком смысле слова отождествлял себя со всей русской нацией. При такой трактовке принадлежность к "Союзу" являлась не добровольным выбором, а священной обязанностью каждого верноподданного, членство же в любой другой политической организации приравнивалось к государственной измене».

(С. Степанов, историк)

Несколько ранее, в апреле 1905 года, возникла Русская монархическая партия, которую возглавлял В. А. Гринмут. Что многих веселит — это что ж за русские националисты, которых возглавлял то ли немец, то ли еврей (по разным сведениям) Гринмут?

Его взгляды изложены в любопытном документе, написанном в 1906 году. Хочется сохранить орфографию документа. В «переводе» на современный русский это как‑то не так читается.

«РУКОВОДСТВО ЧЕРНОСОТЕНЦА — МОНАРХИСТА

ЧТО ТАКОЕ ЧЕРНОСОТЕНЦЫ — МОНАРХИСТЫ?

Черносотенцы — монархисты — это тысячи, миллюны, это — весь Православный Русскш народъ, остающшся върнымъ присяга Неограниченному Православному Царю.

ОТКУДА ЭТО HA3BAHIE «ЧЕРНОСОТЕНЦЫ — МОНАРХИСТЫ»?

Враги Самодержавия назвали черносотенцами — монархистами тотъ простой, черный Русскш народъ, который во время вооруженнаго бунта 1905 г. сталь на защиту своего Самодержавнаго Царя.

ПОЧЕТНОЕ ЛИ HA3BAHIE «ЧЕРНОСОТЕНЦЫ — МОНАРХИСТЫ»?

Да, очень почетное. Нижегородская черная сотня, собравшаяся вокругъ Минина, спасла Москву и всю Pocciio оть поляковъ и Русскихъ измённиковъ, и къ этой славной черной сотнъ присоединился и князь Пожарскш съ верными Царю Русскими боярами. Всё они были настоящими «черносотенцами», и всё они стали, какъ и нын — Ёшше «черносотенцы — монархисты», на защиту Православнаго Монарха, Самодержавнаго Царя.

КТО ЖЕ ВЪ НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ ХОЧЕТЪ ОГРАНИЧИТЬ САМОДЕРЖАВНУЮ ВЛАСТЬ РУССКАГО ЦАРЯ?

Внутренше враги Россш въ союз — ёсъ ея внешними врагами.

КТО ЭТИ ВНУТРЕНН1Е ВРАГИ?

1) конституцюналисты, 2) демократы, 3) сощалисты, 4) революцюнеры, 5) анархисты, 6) евреи.

ЧТО ТАКОЕ «КОНСТИТУЦИЯ»?

Конститущя есть контракть, договоръ между Царемъ и Наро- домъ. Въ Западной Европе, где Цари со своими народами ссорились и враждовали, они подъ конецъ пошли на мировую и заключили между собой контракть (конститущю), по которому они теперь и живуть, зорко смотря другъ за другомъ, какъ бы кто кого не обошелъ.

НУЖНА ЛИ КОНСТИТУЩЯ РОСС1И?

Нётъ, не нужна. Въ Россш народъ споконъ вьковъ повинуется своему Монарху не по контракту, а по вере Христовой — какъ помазаннику Божш, по верноподданнической присягь — какъ Самодержцу, и по сыновней любви — какъ своему Царю — Батюшке. Никогда еще съ техъ поръ, какъ стоить Росая, Русскш Царь съ своимъ народомъ не враждовалъ, а потому имъ нёть надобности подписывать контракть или конститущю.

ЧТО ТАКОЕ «ПАРЛАМЕНТЪ»?

Парламентъ есть собраше выборныхъ оть народа людей, которые называють себя «представителями народа», на самомъ же деле они являются только представителями той партш, которая темъ или инымь способомъ одержала верхъ на выборахъ. Такимъ парламентомъ оказалась и первая Русская Государственная Дума, члены которой обманно называють себя «представителями рус- скаго народа», на самомъ деле они являются представителями только «кадетской» и сощалистической партш, которые насиль емъ и обманомъ одержали верхъ надъ истиннымъ Русскимъ народомъ во время весеннихъ выборовъ 1906 г.

ЧТО ТАКОЕ «КОНСТИТУЦЮННЫЕ — ДЕМОКРАТЫ»?

Конститущонно — Демократическая партия, которая для краткости обозначаеть себя буквами К. — Д., а потому прозвана «кадетской» парией, — хочетъ ввести въ Poccin конституцию, которая, какъ сказано выше, свяжеть совсемъ волю Царя. Тогда хозяиномъ въ Poccin будеть не Царь, а только та партия, члены которой зах- ватять себе большинство месть въ Думе, назовутъ себя «представителями народа», и будуть действовать не для блага всего народа, а только для своего личнаго блага и для блага своей партш.

ЧТО ТАКОЕ СОЦИАЛИСТЫ?

«Сощалисты» хотять переустроить все государство такъ, чтобы вся власть принадлежала ни Царю, ни Народу, а одному лишь чернорабочему люду, и чтобы все жители Россш принуждены были иметь одинаковую работу и одинаковый заработокъ. А это такая нелепость, которой никогда не будеть и нигде не было, такъ какъ все люди разные и одинаково работать не могуть; а если нельзя будеть заработать лишнюю себе копейку, то и никакой охоты не будеть работать. Такое государство либо умреть, либо немедленно сбросить съ себя такую нелепую кабалу.

КЪ ВНУТРЕННИМЪ ВРАГАМЪ ОТНОСЯТСЯ ТАКЖЕ И ЕВРЕИ. ПОЧЕМУ?

Потому что въ теперешней смуте ни одинъ еврей не высказался за Царское Самодержавие, а большинство евреевъ, войдя въ составъ револющоннаго «бунда», всячески подцерживаеть револющю въ Россш, особенно денежными средствами, для того чтобы добиться равноправия съ Русскими, разсеяться по всей Россш и высосать все ея жизненные соки.

КАКОВА ГЛАВНАЯ ЦЪЛЬ ВСЪХЪ ВНУТРЕННИХЪ ВРА- ГОВЪ РОССШ?

Конституцюналисты, демократы, сощалисты, револющонеры, анархисты и евреи действують иногда различными способами, а иногда даже ссорятся между собой, но все они сходятся въ общемъ стремленш къ одной и той же цели — къ уничтожешю Самодержавной Царской власти въ Россш: одни хотять наложить на нее цепи, друпе хотять совершенно уничтожить ее. Вотъ и вся между ними разница.

КТО ОБЯЗАНЪ БОРОТЬСЯ СЪ ВНУТРЕННИМИ ВРАГАМИ РОССШ?

Во — первыхъ вся Императорская арпя, во — вторыхъ все законныя правительственныя и общественныя власти и въ — третьихъ все черносотенцы — монархисты, то есть весь Православный Русскш Народъ, остающейся вернымъ присяге Неограниченному Самодержавному Царю.

КАКИМИ СРЕДСТВАМИ ДОЛЖНЫ БОРОТЬСЯ ЧЕРНОСОТЕНЦЫ — МОНАРХИСТЫ СЪ ВНУТРЕННИМИ ВРАГАМИ РОССШ?

Черносотенцы — монархисты должны всюду действовать мирными, законными средствами, такъ, напримеръ, на революць онную пропаганду они должны отвечать пропагандою монар- хш, распространять среди народа справедливыя мнешя, истинные взгляды и верныя учешя, которые могли бы разоблачить революцюнную ложь и укрепить Русскш народъ въ его исконной преданности Богу, Царю и Отечеству. Такую пропаганду черносотенцы — монархисты должны вести и въ школахъ, и на сходкахъ, и въ печати, всюду содействуя торжеству света надъ мракомъ, истины надъ ложью. Лишь въ томъ случае, если внут- peннie враги Россш первые поднимають явный бунтъ противъ Царя, производять революцюнныя демонстрант съ красными флагами и крамольными песнями, или приступають къ вооруженному возсташю, — и если, при этомъ, военныя и полицейсия силы не могуть прекратить этихъ демонстрант и этого мятежа, лишь въ этомъ случае черносотенцы — монархисты имеють не только право, но и обязанность встать на защиту Царскаго Самодержавия и, если нужно, жертвовать своею жизшю въ непримиримой борьбе съ врагами Царя и Россш. Но и въ этомъ случае черносотенцы — монархисты должны воздерживаться отъ всякихъ излишнихъ крайностей и не унижать своего человеческаго достоинства.

ЧТО ТАКОЕ «ИСТИННОЕ» САМОДЕРЖАВИЕ?

Истиннымъ Самодержцемъ является тотъ Монархъ, который действительно Самъ лично править своим народомъ и не отделенъ оть него ни парламентомъ, ни Думой, ни бюрократией.

ЧТО ТАКОЕ «БЮРОКРАТЫ»?

«Бюрократ» значить власть чиновниковъ, которые не допускають свидашя народа со своимъ Царемъ, и управляютъ государствомъ по своей воле, а не по воле Царской.

КАКЪ МОГУТЪ СООБЩАТЬСЯ ЦАРЬ И НАРОДЪ?

Если между Царемъ и народомъ будеть стоять Дума съ ея болтунами и крикунами, которые думають не о благи народа, а только о собственной своей выгоде; точно также, если между Царемъ и народомъ будуть стоять чиновники, — Царь изъ думскихъ речей и чиновничьихъ докладовъ правды о Русскомъ народе не узнаетъ. Онъ узнаетъ ее только тогда, когда Онъ будеть часто видеться съ самимъ народомъ, либо объезжая Свою Имперш, либо принимая народныя депутацш, либо знакомясь съ докладами выз- ванныхъ имъ Самимъ изъ народа сведущихъ, дельныхъ, умныхъ и преданныхъ Царю людей.

ПРАВДА ЛИ, ЧТО ЧЕРНОСОТЕНЦЫ — МОНАРХИСТЫ СТОЯТЪ ЗА COXPAHEHIE ЧИНОВНИЧЬИХЪ ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЙ?

Неть, это ложь. Черносотенцы — монархисты требуютъ немедленнаго и строжайшаго суда надъ всеми чиновниками, хотя бы и самыми высокопоставленными, если они виновны въ незаконныхъ действияхъ.

ПРАВДА ЛИ, ЧТО ЧЕРНОСОТЕНЦЫ — МОНАРХИСТЫ СТОЯТЬ ПРОТИВЪ МЁСТНАГО САМОУПРАВЛЕНИЯ?

Неть, и это неправда. Местному самоуправлешю монархисты готовы предоставить самое широкое развитее, лишь бы оно занималась чисто местными, а не государственными вопросами.

ПРАВДА ЛИ, ЧТО ЧЕРНОСОТЕНЦЫ — МОНАРХИСТЫ СТОЯТЬ ПРОТИВЪ НАРОДНАГО ОБРАЗОВАНЫ?

Неть, неправда. Они желаютъ всеобщаго народнаго обучешя, лишь бы оно шло рука объ руку съ релипозно — нравственнымъ воспиташемъ; они желаютъ, чтобы въ среднихъ и высшихъ учебныхъ заведешяхъ шло правильное серьезное учеше, а не велась револющонная пропаганда.

ПРАВДА ЛИ, ЧТО ЧЕРНОСОТЕНЦЫ — МОНАРХИСТЫ СТОЯТЬ ПРОТИВЪ СВОБОДЫ СЛОВА И ПЕЧАТИ?

Неть, неправда: они стоять только противъ необузданнаго произвола слова и печати, разрушающаго основы Церкви Божьей, Царскаго Самодержавия, народной нравственности и воинской дисциплины, отъ которыхъ зависить самое существоваше государства. Черносотенцы — монархисты стоять противъ всякой словесной и печатной лжи. Во всехъ остальныхъ отношешяхъ слово и печать должны иметь право свободнаго обсуждешя всего творящагося въ Россш.

ПРАВДА ЛИ, ЧТО ЧЕРНОСОТЕНЦЫ — МОНАРХИСТЫ НЕ ЖЕЛАЮТЪ УЛУЧШЕН1Я ПОЛОЖЕНЫ РАБОЧИХЪ?

Неть, неправда. Положеше рабочихъ, такъ же какъ и другихъ классовъ населешя, нуждается въ различныхъ улучшешяхъ, ко- торыя и входять въ программу монархической партш; но монархисты не допускають рабочаго революцюннаго движешя, стремящагося не къ улучшешю быта рабочихъ, а къ государственному перевороту.

ПРАВДА ЛИ, ЧТО ЧЕРНОСОТЕНЦЫ — МОНАРХИСТЫ НЕ ЖЕЛАЮТЪ УЛУЧШЕНЫ КРЕСТЬЯНСКАГО БЫТА?

Неть, неправда. Они хотять улучшить этотъ быть и съ материальной, и съ нравственной стороны. Но они знають, что въ земле нуждаются далеко не во всехъ губерншхъ и не все крестьяне, а что нужды крестьянсюя весьма разнообразны и что имъ следуетъ помогать разнообразными способами, а не однимъ только наделешемъ новой земли. Тамъ же, где это наделеше необходимо, оно должно совершаться безъ нарушешя права собственности.

КЪ ЧЕМУ СТРЕМЯТСЯ ЧЕРНОСОТЕНЦЫ — МОНАРХИСТЫ?

Къ тому, чтобы возсоздавалась могущественная, единая и неделимая Россш, и возстанавливалась грозная сухопутная и морская ея сила; къ тому, чтобы Россия управлялась Неограниченнымъ Самодержавнымъ Государемъ, и чтобы государя не отделяли оть народа ни чиновники, ни Думцы; чтобы внутреннш порядокъ и всестороннее, свободное развита государственныхь и народныхъ силъ строго ограждались твердыми законами, на полное благополучие Россш и въ согласш съ ея вековечными историческими основами».

Как видим, антисемитизм в документе есть, но экстремизма нет. Вообще‑то Гринмут являлся убежденным противником насильственных действий и решительно высказывался против «правого террора», за который выступали наиболее горячие парни.

Кроме этих всероссийских организаций, существовал еще ряд региональных.Точное количество участников черносотенных организаций неизвестно. Историк С. Степанов оценивает их численность в 1907 году в 400 ООО человек. Ему можно верить, поскольку автор придерживается левых взглядов — то есть завышать численность черносотенцев ему не нужно.

Казалось бы — это очень много, в десять раз больше, чем было в 1905 году, например, социал — демократов. Вроде бы ультраправые могли «массой задавить» революционеров. Но… Не всё было так хорошо. Подавляющее большинство членов состояли в организациях чисто формально и ни в каких активных действиях не участвовали. Тем более, что руководители постоянно грызлись между собой по поводу того, кто из них самый русский.

Реальной деятельностью занимались только дружины СРН. Несмотря на постоянные заявления лидеров о мирном характере их деятельности, черносотенные дружинники хотели более серьезных развлечений. Другое дело, что ничего толкового не получалось. Среди крайне правых было много разных людей, в том числе и весьма достойных — но в дружинах почему‑то оказывалась откровенная уголовная сволочь.

«Прием в дружины обставлялся в духе дешевой оперетки: боевики кровью подписывали обязательства верой и правдой служить самодержавию. Однако за всю историю черносотенного террора не было отмечено примеров самопожертвования и бескорыстия: дружинники служили за плату и нередко угрозами добивались ее повышения. Слабая дисциплина и плохая конспирация довершали картину.

Несомненно, крайне правые пытались учиться у своих врагов и копировать подпольные террористические организации революционеров. Однако это был карикатурный опыт подражания, так как черносотенные союзы ни по своей организованности и дисциплине, ни по составу участников не походили на антиправительственные партии. Не существовало каких‑либо общих принципов создания боевых дружин, и каждый из отделов "Союза русского народа" действовал по своему усмотрению».

(С. Степанов)

Иногда дело доходило до анекдотов. Так, в Одессе эсеры вступали в дружины СРН и получали там бесплатно оружие.

Самым нашумевшим делом черносотенцев явилось убийство боевой дружиной при Главном совете «Союза русского народа» членов ЦК кадетской партии. М. Я. Герценштейна и Г. Б. Иоллоса. Выбор жертв очень показателен — революционеры, большевики и эсеры, могли и отомстить, а кадеты — это интеллигентская партия. К тому же революционеров нужно еще найти, а кадеты — вон в Думе выступают.

Обе истории некрасивые. Исполнители первого убийства мало того что сделали это за деньги — так они чуть ли не сразу же после «акции» перегрызлись, не поделив плату, и проболтались об этом в кабаке, так что этих ребят относительно быстро вычислили и повязали.

С Иоллосом вышло еще хуже.

«Организацией покушения занимался черносотенец А. Е. Казанцев, которому удалось ввести в заблуждение двух молодых людей — В. Д. Федорова и А. С. Степанова, считавших, что они выполняют задание эсеров — максималистов. 29 января 1907 г. они подложили мощные бомбы в дом Витте, однако взрыва не произошло.

14 марта 1907 г. Федоров по распоряжению Казанцева убил Иоллоса, также считая, что действует по приказу революционеров. Однако в мае 1907 г. во время подготовки второго покушения на Витте Федоров, заподозривший обман, убил Казанцева. Более того, разоблачения Федорова стали известными всей России».

(С. Степанов)

Полковник Герасимов утверждает в своих мемуарах, что бомбы в доме Витте делали люди явно кривыми руками.

«Оказалось, что через дымовую трубу в крыше в камин, находящийся в столовой графа Витте, был спущен мешок, в котором было приблизительно два фунта охотничьего пороха, часовой механизм от старого будильника с плохо приделанными капсулями. Не бомба, а детская игрушка. К тому же, механизм часов был испорчен, почему взрыв и вообще не мог произойти».

Словом, вышло гнусно. Ведь как цинично это ни заучит, терроризм — PR определенных идей. А что получилось? Люди, отвергающие террористические методы, увидели, что черносотенцы — такие же убийцы, как и революционеры. Те же, кто принимал насилие как средство, убедились, что «истинно русские люди» ничего толком и сделать‑то не могут.

Кроме того, петербургский градоначальник В. Ф. фон Лауниц пытался привлечь «союзников» к полицейской работе. К примеру, они проводили обыски без участия полиции. Как утверждает полковник Герасимов, обычным делом являлись «пропадающие» при обысках вещи — и это тоже тайной не являлось.

«Лауниц выдавал членам боевой дружины СРН удостоверения на право производства обысков. Опираясь на это удостоверение, дружинники являлись в участки, брали с собой чинов наружной полиции и вместе с ними производили те обыски, какие находили нужными. Подобные действия, естественно, меня возмутили, так как они компрометировали полицию в глазах населения, — тем более, что при таких именно обысках и происходили "пропажи" ценных вещей»

(Полковник Герасимов)

Кроме того, боевики социал — демократов, анархистов и эсеров начали активно черносотенцев отстреливать — и те им ничего противопоставить не сумели.

В итоге в 1907 году движение черносотенцев зашло в тупик. Нет, они продолжали суетиться, выпускали множество различных изданий и активно тянули с властей деньги. Но реальная деятельность ограничивалась бесконечными посылками верноподданнических адресов Николаю II, сквозной темой которых было: «Государь, весь народ за тебя, в случае чего мы все поднимемся как один». При том, что в Феврале 1917 года ни один член черносотенных организаций даже не вякнул.Они покорно перенесли свое запрещение, последовавшее сразу после революции, и более на историческом фоне не появлялись. Если, конечно, не считать их нынешних, уже совершенно карикатурных последователей.

В общем и целом, черносотенцы нанесли Российской империи огромный вред. Ведь как Николай II, так и многие другие представители власти благодаря деятельности крайне правых находились в плену сладких иллюзий. Им казалось — вот он, настоящий народ, не испорченный революционерами, который в трудную минуту нас спасет — и они делали неправильные выводы. К примеру, благодаря трогательной любви фон Лауница к «истинно русским людям» властями была заблокирована вторая попытка Гапона создать в 1906 году легальное профсоюзное движение. Зачем, если имеются такие милые ребята? Кстати, фон Лауниц поплатился за веру в «Союз русского народа» собственной жизнью. Но об этом рассказ еще впереди.

Зарево пылающих усадеб

Все события первой русской революции проходили на фоне бесчисленных крестьянских восстаний. Всего за 1905 год было зарегистрировано 3228 крестьянских выступлений, за 1906 год — 2600, за 1907 год — 1337. Уже тогда все смогли убедиться, к чему дело идет.

Вопрос земельный, вопрос головоломный

Освобождение крестьян в 1861 году провели весьма своеобразно. Надо сказать, что о нем задумывался еще Александр I — однако дело уперлось в откровенный саботаж высшего чиновничества. А тогдашние высшие чиновники практически поголовно являлись крупными помещиками.

К примеру, когда в 1803 году по инициативе императора был издан Указ «О вольных хлебопашцах» — еще совсем не «воля», а только первый и очень отдаленный шаг к ней, то документ просто — напросто «забыли» включить в Свод законов. А если закона нет в Своде, то он не существует.

У Николая I тоже не очень получилось, хотя он также размышлял о возможности освобождения. Короче, дотянули. Когда задело взялся Александр II, мешкать было уже просто опасно. Появился вполне реальный призрак революции.

Тем не менее, помещики сопротивлялись из всех сил. Я уже упоминал, что они старательно запугивали императора возможностью бунта — что было наглым враньем. Как свидетельствуют очевидцы, когда пошли слухи о грядущей воле, крестьяне успокоились и количество бунтов резко сократилось. Ждали перемен. И вот они настали.

И крестьяне почувствовали себя обманутыми. В самом деле, условия освобождения были невеселые. Для начала они лишились в среднем 20 % своей земли, так называемых отрезков. Кроме того, за землю надо было платить — примерно в четыре раза больше ее рыночной цены. Рассрочка «выкупных платежей» тянулась аж до 1905 года, когда их отменили.

«Для многих помещиков освобождение крестьян оказалось в сущности выгодной сделкой. Так, например, та земля, которую отец мой, предвидя освобождение, продавал участками по одиннадцати рублей за десятину, крестьянам ставилась в сорок рублей, то есть в три с половиной раза больше. Так было везде в нашей округе. В тамбовском же степном имении отца мир снял всю землю на двенадцать лет, и отец получал вдвое больше, чем прежде, когда землю обрабатывали ему крепостные».

(князь П. А. Кропоткин)

Правда, есть версия, что крестьянская реформа проводилась не столько в интересах помещиков, столько из макроэкономических соображений. Хлебный экспорт был для страны чрезвычайно важен, а крупные землевладения более эффективны, чем мелкие. Вот и рассчитывали, что крестьяне махнут на землю рукой и пойдут работать к помещикам батраками — то есть сельское хозяйство из средневекового превратится в капиталистическое. Получается, что пытались провести «столыпинские реформы» до Столыпина.

Но если даже дело обстояло так, то ничего не вышло. Точнее, в Новороссии (Приазовье и Причермоморье) возникли крупные агропредприятия вполне современного на тот момент уровня. К концу XIX века там были сельскохозяйственные машины и всё такое прочее. Но основная часть страны осталась в средневековье.

Стоит напомнить, что крестьянская собственность была коллективной. «Мир», община перераспределяла наделы по числу едоков — что подразумевало некоторые неприятные тенденции.

Крестьяне предпочитали «размножаться с опережением», то есть заводить как можно больше детей. То, что их тоже надо кормить, не всем приходило в голову. Да и сам процесс. Так что население росло, а количество земли оставалось прежним.

Кроме того, регулярное перераспределение земли как‑то отбивало охоту проводить агрономические эксперименты. Да и то сказать: сельское хозяйство — штука очень заковыристая. Это на заводе квалифицированный рабочий сделает по чертежам любую деталь — что в России, что в Германии или Англии. Разницы нет. А для того чтобы повысить урожайность, надо проводить эксперименты в конкретном месте. То, что сработало в соседней деревне, — не факт, что удастся у тебя. Но если у хозяина, к примеру, 100 гектаров, он может пару из них выделить для опытного участка. А если пять? (А ведь у крестьян сплошь и рядом было и меньше пяти). Любая неудача — это перспектива голода. Так уж лучше по старинке, как в XVI веке.

Кстати, земельный дефицит являлся причиной того, что в Нечерноземье крестьяне имели очень мало скотины. Ее просто было нечем кормить! Все пастбища распахивались. А с другой стороны: нет скотины — нет навоза, и неудобренная земля истощалась со страшной скоростью.

Имелся еще один, недооцениваемый аспект. Переделы земли проходили отнюдь не в мире и согласии, страсти кипели, переходя в мордобой. Так что надел получше можно было получить, имея большие кулаки. Не зря ведь первый драчун являлся еще и первым женихом. Дело тут не в любви девушек к удалым добрым молодцам, тем более что женили обычно родители, особо не спрашивая согласия молодых. Просто все понимали — тот, кто умеет махать кулаками, голодать семью не заставит.

Пример. В сериале «Рожденная революцией», который бесконечно крутят по разным каналам, главный герой Николай Кондратьев (кстати, реальный человек, был такой милиционер) в молодости подрабатывал тем, что его нанимали драться. Зачем? Крестьяне — это были не те люди, чтобы платить просто так. Но вот платили крутому бойцу.

Но, как известно, морды лучше бить сплоченным коллективом. А коллектив надо сколачивать и сплачивать. Тренироваться на «грушах» и прочих спортивных снарядах тогда было не принято — предпочитали на соседях. Так что в деревнях создавались, по сути, банды, что умиротворенности не способствовало. Недаром с конца XIX века заговорили о бурном росте «деревенского хулиганства». Именно эти развеселые парни и шли во главе бунтовавших мужичков.Так что жизнь была в русской деревне веселая.

Вот статья из Нового энциклопедического словаря. (Под общ. ред. акад. К. К. Арсеньева. Т. 14. СПб.: Ф. А. Брокгауз и И. А. Ефрон, 1913.)

Уж это издание никак нельзя упрекнуть в «революционной пропаганде».

«Голод в России. Вплоть до середины XIX в. наименее обеспеченными хлебом и наиболее страдавшими от голодовок являются губернии белорусские и литовские.Но уже с середины XIX в. центр голодовок как бы перемещается к востоку, захватывая сначала черноземный район, а затем и Поволжье. В 1872 г. разразился первый самарский голод, поразивший именно ту губернию, которая до того времени считалась богатейшей житницей России. И после голода 1891 г., охватывающего громадный район в 29 губерний, нижнее Поволжье постоянно страдает от голода: в течение XIX в. Самарская губерния голодала 8 раз, Саратовская 9. За последние тридцать лет наиболее крупные голодовки относятся к 1880 г. (Нижнее Поволжье, часть приозерных и новороссийских губерний) и к 1885 г. (Новороссия и часть нечерноземных губерний от Калуги до Пскова); затем вслед за голодом 1891 г. наступил голод 1892 г. в центральных и юго — восточных губерниях, голодовки 1897 и 98 гг. приблизительно в том же районе; в XX в. голод 1901 г. в 17 губерниях центра, юга и востока, голодовка

1905 г. (22 губернии, в том числе четыре нечерноземных, Псковская, Новгородская, Витебская, Костромская), открывающая собой целый ряд голодовок: 1906, 1907, 1908 и 1911 гг. (по преимуществу восточные, центральные губернии, Новороссия»

Кстати, первыми о проблеме недоедания в деревне в полный голос заговорили не экономисты и даже не революционеры, а военные. Это и понятно: в армии нужен сильный солдат. Будущий главнокомандующий, генерал В. Гурко, привел данные с 1871 года (то есть с введения всеобщей воинской обязанности) по 1901 год. Он сообщил, что 40 % крестьянских парней впервые в жизни пробуют мясо в армии. Какое уж тут здоровье.

Правовое положение крестьян было тоже специфическим.

Вот что писал С. Ю. Витте:

«На крестьянское население не были распространены общие гражданские законы и по отношению уголовных для них были сохранены особенности (между прочим, телесные наказания по приговорам крестьян), но все‑таки на них были распространены общие судебные и административные организации (мировой суд). После проклятого 1 марта[73] участие крестьян в земстве ограничено. Мировые судьи были для крестьянского населения заменены земскими начальниками. На крестьянское население, которое, однако, составляет громаднейшую часть населения, установился взгляд, что они полудети, которых следует опекать только в смысле их развития и поведения, но не желудка. Земские начальники явились и судьями, и администраторами, и опекунами. В сущности, явился режим, напоминающий режим, существовавший до освобождения крестьян от крепостничества, но только тогда хорошие помещики были заинтересованы в благосостоянии своих крестьян, а наемные земские начальники, большей частью прогоревшие дворяне и чиновники без высшего образования, были больше заинтересованы в своем содержании. Для крестьянства была создана особая юрисдикция, перемешанная с административными и попечительскими функциями — все в виде земского начальника, крепостного помещика особого рода. На крестьянина установился взгляд, что это, с юридической точки зрения, не персона, а полуперсона. Он перестал быть крепостным помещика, но стал крепостным крестьянского управления, находившегося под попечительским оком земского начальника. Вообще его экономическое положение было плохо, сбережения ничтожны. Государство не может быть сильно, коль скоро главный его оплот — крестьянство — слабо. Мы все кричим о том, что Российская империя составляет 1/5 часть земной суши и что мы имеем около 140 ООО ООО населения, но что же из этого, когда громаднейшая часть поверхности, составляющей Российскую империю, находится или в совершенно некультурном (диком) виде или в полукультурном, и громаднейшая часть населения, с экономической точки зрения, представляет не единицы, а полу и даже четверти единиц».

Еще одна цитата.

«Закон 1889 г. подчинял все крестьянское самоуправление, введенное в 1861 г., земскому начальнику, каковым мог быть только потомственный дворянин — по назначению министра внутренних дел. Все гражданские права и самая личность крестьянина были отданы на произвол земского начальника. Он утверждал и смещал должностных лиц крестьянской администрации, мог штрафовать и арестовывать без объяснения причин отдельных крестьян и даже целые сходы, чинить расправу над ними (например, выпороть любое должностное лицо из крестьян — волостного старшину, сельского старосту, членов волостного суда)».

(Николай Троицкий, историк)

При всем при том аж до 1905 года начальство считало общину эдакой патриархальной и богобоязненной структурой, которую надо охранять всеми силами от проникновения всяческих нехороших идей. Потому‑то и сторонники «теории малых дел» сталкивались с откровенной подозрительностью местного начальства. В самом деле, что у них там на уме?

И напоследок — об отношении к помещикам. Можно, конечно, стенать о нехорошем русском народе, который упорно не принимал принципа «священной частной собственности». Но крестьяне думали так: а по какому праву помещики владеют землей? До знаменитого указа Петра III «О вольности дворянства» существовал определенный «общественный договор» — мы работаем, вы служите. Всё честно. Но когда дворяне получили право не служить, встал вопрос: а по какому праву вы владеете землей? На помещиков смотрели как на паразитов, незаконно занимающих землю, которую было бы неплохо и поделить. И ведь так мыслили и в черноземных губерниях, где уровень жизни крестьян был гораздо выше. Так что, в конце концов, полыхнуло.

Взрыв

Началось всё в 1902 году, когда случился неурожай.

«Гроза разразилась в 1902 г., причем началась именно в деревне и оказалась неожиданной и для «правых», и для «левых» — для самодержавия и для революционеров — пушистый зверек, песец, подобрался как обычно — тихо. Зато шумел он весьма громко. Единичные крестьянские выступления, как мы знаем, были постоянным явлением российской действительности. Новое проявилось в 1902 г. Оно состояло в классическом сетевом принципе: выступление крестьян одного селения по самому заурядному поводу (непомерно высокие цены за аренду земли и непомерно низкие цены на рабочие руки, скверные условия труда, произвол и т. п.) служило детонатором для выступления крестьян в соседних селениях, а эти в свою очередь детонировали выступления в других».

(И. Поморцев, историк)

А. А. Лопухин, тогда — прокурор Харьковской судебной палаты, излагал Николаю II причины крестьянского бунта: «Голодные, не евшие в течение нескольких лет хлеба без примеси соломы или древесной коры и давно не знавшие мясной пищи мужики шли грабить чужое добро с сознанием своей правоты, основанном на безвыходности положения и на том, что им помощи ждать не от кого».

Но толку от мнения Лопухина было мало. Николаю Александровичу очень не хотелось расставаться с любимой иллюзией — что в стране всё идет хорошо, вот только революционеры и либералы мешают.

В 1903 году более — менее проблему решили, в том числе и многочисленными «посадками» бунтарей. Кем вернулись эти ребята с каторги — можно догадываться.

Но в 1905 году полыхнуло снова. И понеслось.

Газета «Новости дня»:

«У нас в воздухе висит что‑то зловещее: каждый день на горизонте зарево пожаров, по земле стелется кровавый туман, дышится и живется трудно, точно перед грозой. Мужик угрюмо молчит, а если заговаривает иногда, то так, что мороз по коже пробирает» — это письмо из Воронежской губернии. А вот письмо из Тамбовской: «Надо уехать, пока совсем не повесили на воротах. Происходит какая‑то пугачевщина.

Крестьяне Дмитровского уезда постановили приговор, в котором выражаются пожелания, чтобы каждой крестьянской семье было отведено столько земли, сколько семья может обрабатывать без батрака, чтобы выкупные платежи и всякие пошлины заменены подоходным налогом, чтобы было установлено бесплатное обязательное обучение и чтобы во всех отраслях управления чиновники были заменены выборными».

«Новое время»:

«ПОРХОВ, 18 декабря. Крестьянами сожжено на этих днях имение Гора близ станции Чихачево, принадлежащее новоржевскому предводителю дворянства Львову. Высланы из Порхова солдаты.

КОБРИН, 24 декабря. Крестьяне пытались разгромить Опольский винокуренный завод Еленского. Произошло столкновение с войсками, причем 6 убито и 8 ранено. Много арестованных.

ПОЛТАВА, 20 апреля. «Колокол» сообщает, что аграрный террор в Лохвицком уезде начинает принимать серьезный характер; поджоги помещичьих имуществ усиливаются. В имении Горви- цы забастовали, по словам газеты, 300 рабочих».

Причем, это был не «бессмысленный и беспощадный» бунт. Крестьяне очень хорошо представляли цель своих действий:

выжить помещиков, создав им невыносимые условия пребывания. Как сказано в рассказе Чехова, «теперь лису надо выкурить».

Вот характерное описание крестьянских действий в телеграмме одного из пострадавших помещиков на имя министра внутренних дел:

«Несколько дней совершается систематический грабеж крестьянами помещичьих хлебных запасов, грабят же неимущие. Обыкновенно являются в усадьбу поголовно целые соседние деревни с подводами, с мешками, в сопровождении жен, детей, врываются в усадьбу, требуют ключи от амбаров, при отказе отбивают замки, нагружают в присутствии хозяина подводы, везут к себе… В дома не входят, но что попадается в амбарах сверх хлеба, все забирают».

А вот что пишет тогдашний исследователь Т. Шанин:

«Крестьянские действия были в заметной степени упорядочены, что совсем не похоже на безумный разгул ненависти и вандализма, который ожидали увидеть враги крестьян, как и те, кто превозносил крестьянскую жакерию[74]. Восставшие также продемонстрировали удивительное единство целей и средств, если принимать во внимание отсутствие общепризнанных лидеров или идеологов, мощной, существующей долгое время организации, единой общепринятой теории переустройства общества и общенациональной системы связи».

Первоначально усадьбы не жгли — но потом вошли во вкус. По разным подсчетам, за 1905–1907 гг. в Европейской России было уничтожено от 3 до 4 тысяч дворянских усадеб — от 7 до 10 % их общего количества. И ведь удавалось.

Газета «Новости дня»:

«МОСКВА, 1 февраля 1906 г. В Москве получены сведения, что во многих губерниях помещики, опасаясь с наступлением весны широкого развития аграрных беспорядков, спешно продают свои имения по дешевой цене. Так, в Богородицком уезде Тульской губернии гр. А. А. Бобринский продал крестьянам по 100 рублей за десятину 13 ООО десятин земли своего имения, состоящего из 16 ООО десятин».

Вот так. Господа помещики стали избавляться от собственности, которая приносит такое беспокойство.

И это бы еще ладно. Бывали эпизоды и интереснее.31 октября 1905 года в селе Марково Волоколамского уезда Московской губернии крестьяне потребовали учреждения полновластной народной думы, уничтожения сословного неравенства, отказались платить выкупные платежи. На сходе была образована Марковская республика, ее президентом избрали старосту И. А. Буршина. Крестьянская республика просуществовала почти год.

Чем это отличается от батьки Махно, который летом 1917 года в Гуляй — Поле послал всех куда подальше и провозгласил «вольные советы»? А ведь Махно начал свою революционную деятельность как раз в 1905 году.

В общем, миф о патриархальных мужичках с треском рухнул. Теперь надо было думать, как разгребать ситуацию. Выкупные платежи отменили, но это уже не помогало. Власти начали метаться. В конце концов пришел Столыпин со своей знаменитой фразой: «Сперва успокоение, потом реформы». Это случится позже, в 1905 году ответа на вопрос «что делать?» не имелось.

Возвращение Гапона

После Манифеста 17 октября в Россию вернулся из эмиграции Георгий Гапон. Теперь это был уже совсем не тот человек, который вел народ 9 января. Совсем не тот.

Эмигрантские приключения

Мы расстались с Гапоном 9 января возле Нарвских ворот, когда эсер Рутенберг буквально вытащил его из‑под огня.

Некоторое время Гапон пребывал в шоке. И это понятно. Мало того что картина бойни производит сильное впечатление, так ведь рухнули все его представления о жизни. К тому же ему было откровенно страшно — что, впрочем, не помешало Талону на следующий день написать обращение к рабочим, в котором он призывает к бескомпромиссной борьбе с самодержавием. Но делать ему в России было уже нечего. Священник был слишком «засвечен», да и по складу своего характера он являлся кем угодно, но не подпольщиком. Рутенберг поселил Гапона в поместье одного из своих товарищей, озаботившись выправкой для священника фальшивых документов для выезда за границу. Однако Гапону, не привычному к реалиям подпольной борьбы, стало невмоготу. Он срывается с «конспиративного имения» и своим ходом сдергивает за границу. То ли охранка работала не слишком хорошо, то ли его решили выпустить — а то мало ли что он мог бы рассказать. Так или иначе, Гапон на перекладных до бирается до Швейцарии, основного пастбища революционеров- эмигрантов.

Там его встретили с восторгом, переходящим в экстаз. Ни о какой связи с охранкой и речи не шло — хотя уже и тогда, проанализировав его деятельность, можно было бы обнаружить разные странности. Но, как часто бывает, люди видели то, что хотели видеть. Гапон был для революционеров фигурой чуть ли не мифологической. На тот момент их успехи среди народных масс были, в общем, достаточно скромные, Гапон же вывел на улицу тысячи людей, а теперь оказался в революционном лагере.Например, Ленин, по свидетельству Крупской, перед встречей с Гапоном места себе не находил. Очень ему хотелось поговорить с таким замечательным человеком.

Но священником интересовались не только революционеры. Его буквально атаковали представители прессы. Что понятно — такие события, как «кровавое воскресенье», случаются не каждый день, да и вообще русская революция была на Западе очень популярна. Разумеется, интерес этот был не слишком хорошо пахнущий, хотя тогда имелось и множество идеалистов, которые искренне верили в «борьбу против тирании» и прочее торжество свободы.

В итоге человек, который, как уже говорилось, обладал бешеным честолюбием, оказался «суперзвездой». К тому же внимание прессы приносило определенный доход. За интервью платили неплохие деньги.

Однако начались и определенные проблемы. Гапон был политически очень малограмотным. К примеру, суть социализма он понимал как «все люди — братья», и больше ничего. К тому же если психологию рабочих Гапон прекрасно понимал, то тут он столкнулся с совершенно иной средой — с революционерами — интеллигентами, «повернутыми» на своих «измах». Разницу между их взглядами он не только не видел, но и не придавал ей никакого значения. Тем не менее, он стал вести активную деятельность, целью которой было объединить все революционные группы вокруг себя. При этом пользовался не самыми красивыми методами — к примеру, постоянно врал.

Так, одному из эсеров он заявил, что никогда не общался с Лениным. На что тот сказал:

— Да я ж видел, как вы выходили из его комнаты.

Гапон в ответ только рассмеялся. Дескать, ну да, соврал.

Тут стоит пояснить. Русская эмигрантская среда была по сути одной большой тусовкой, где все про всех всё знали. Переплетения между представителями разных течений были дружеские, любовные (к примеру, жена или любовница — сторонница большевиков, ее мужчина — меньшевик, не все были такими упертыми, как Ленин) и иные. В общем, тот, кто общался с богемой, может вполне представить тамошние нравы. Тем более, люди‑то были творческие, пишущие, причем, большие любители поспорить и вообще поболтать. Так что параллель с богемой вполне уместна. В такой среде по определению любят посплетничать. В итоге поведение Гапона довольно быстро стало всеобщим достоянием. К тому же, эмигрантские революционные лидеры не очень рвались уступать ему место.

Первыми с Талоном утомились общаться социал — демократы, с которыми он по прибытии начал наиболее активно контачить. Стало понятно, что священник им не очень нужен. Потом задумались эсеры. Они были более терпимы к разным мнениям, так что Гапон их устраивал дольше. Но, однако, и они в итоге выпроводили его писать воспоминания — то есть подальше от практического дела. Что, кстати, тоже принесло священнику неплохой заработок.

Правда, появились у него и сторонники. Например, лидер восстания на броненосце «Потемкин» Матюшенко. Он тоже не заморачивался разными идеологическими сложностями и считал всех эмигрантских деятелей болтунами. (Впоследствии он поехал в Россию, чтобы наводить террор, был пойман и казнен.)

Но тем не менее, Гапон стал эмигрантскую общественность утомлять. Сам же священник убедился, что статус «звезды» порой довольно быстро проходит. Всё, что он мог, он рассказал, а больше добавить было нечего. К тому же, по некоторым сведениям, Гапон, который во время своей деятельности в России отличался исключительным бескорыстием, увлекся такими развлечениями, как поездки в Монте — Карло, и романами с разными светскими красавицами. Так тоже бывает.

Уже в конце весны 1905 года начались контакты Гапона с представителями зарубежной агентуры Департамента полиции. Видимо, священник решил, что раз с революционерами у него не сложилось, надо возвращаться под крыло охранки. Особое место занимает уже упомянутая история с пароходом «Джон Крафтон».

Насколько Гапон знал, что эта операция находится под контролем спецслужб, насколько действовал по наивности — мы никогда не узнаем. Вообще‑то сам подход к этому делу для него очень характерен. «Разделить оружие между всеми революционными организациями». А как делить, если каждая из не только партий, но и группировок внутри этих партий считала себя самыми правильными революционерами? Да и как распределять? По количеству организаций или пропорционально численности? Так что дойди пароход до места — возможно, все революционеры бы смертельно переругались.

По своей привычке, Гапон нагородил вокруг этой истории такое количество вранья, что многие в эмиграции стали смотреть на него не слишком хорошо. Вообще‑то священнику лгать не положено, однако он придерживался принципа «ложь во спасение» — и уж больно далеко заходил.

Хотя на тот момент в сотрудничестве с охранкой его никто не обвинял. Просто стали полагать, что священник — человек вздорный и ненадежный, иметь с ним дело не стоит.

Крах В конце 1905 года Гапон вернулся в Санкт — Петербург, предварительно получив уверения Департамента полиции, что к нему никаких претензий нет. В столице дело поначалу обстояло хорошо. Среди бывших членов «Собрания» он продолжал пользоваться огромной популярностью, так что отделы организации стали возрождаться. Правда, если в 1904 году Гапон вел двойную игру — говорил властям одно, а рабочим другое, то теперь он вел тройную. Священник продолжал сохранять отношения с революционерами, прежде всего с эсерами. Перед ними он представал как самый революционный революционер.

Однако потихоньку начали наваливаться неприятности. Рабочие были уже совсем не те, что год назад. Раньше большинству из них хватало веры в батюшку, они полагали, что тому лучше известно, что и как делать. Теперь же они имели опыт всероссийской стачки, работы в нормальных профсоюзах, почитали кое- какой литературки. И самое главное — гораздо лучше стали относиться к левым партиям. Так, к примеру, социал — демократы особо и не скрывали, что собираются превратить отделы гапоновского «Собрания» в свои легальные клубы. Особого протеста среди рабочей массы эти намерения не вызывали, зато начались протесты против единоличного руководства Гапона. Рабочим захотелось тоже поучаствовать.

С другой стороны, стала сильно гадить пресса. После Манифеста 19 октября газеты приобрели определенную степень свободы. А журналиста, как известно, хлебом не корми — дай ему «крутую» тему. Причем профессиональная психология газетчиков такова, что, создавая материал о ком‑то или о чем‑то, из всех возможных версий он по определению выбирает самую громко звучащую. Тут батюшку подвела его привычка к вранью — всё это вранье вытаскивалось и соответственно комментировалось. Прибавьте, что Гапона многие сильно не любили — те же самые фабриканты. Так что социальный заказ на поливание священника грязью имелся.

Журналисты тогда были весьма ушлыми и профессиональными ребятами. Они очень быстро раскопали все странности, на которые раньше никто внимания не обращал. Разумеется, подробностей они знать не могли — полицейские архивы стали доступны только после революции, но тема «Гапон — агент охранки» уже зазвучала. И в этом ключе история с 9 января выглядела не очень красиво. Именно тогда начала оформляться «советская» версия — что Гапон сознательно вывел людей под расстрел.

В газетную шумиху с энтузиазмом включились левые, которые увидели шанс перетянуть на себя «Собрание» Что, кстати, являлось общемировой практикой. К примеру, именно в то время в САСШ мощный профсоюз IWW («Индустриальные рабочие мира») тихой сапой взяли под контроль анархо — синдикалисты.

Портились и отношения с властями. С одной стороны, они видели, что гапоновское «Собрание» отнюдь не является подконтрольной не то что им, но и самому священнику структурой. Но что самое главное, фон Тауниц и многие другие завели себе другую любимую игрушку — черносотенцев. Крайне правые дружины были ребятами незатейливыми, забастовки они устраивать не собирались, наоборот — например, в Одессе черносотенные дружины охраняли штрейкбрехеров. Вот и зачем нужен какой‑то сомнительный Гапон, если имеются такие милые и покладистые ребята? Которым ничего не нужно, только бы попеть «Боже, царя храни» и начистить морды каким‑нибудь студентам? Что же касается фон Тауница, то он принадлежал к тому типу чиновников, которые вообще ничего не понимали. Так что отношения священника с властями становились все хуже.

Одной из больших неприятностей было бегство казначея Собрания с 30 ООО рублями общественных денег. Вообще‑то побеги кассиров и казначеев с чужими деньгами были в Российской империи совершенно заурядным явлением. Однако поскольку руководил всей структурой Гапон, то вопросы стали задавать ему: что ж ты, батюшка, таких людей подбираешь? Появился и другой, еще менее приятный вопрос: откуда вообще деньги? Просочились сведения, что они получены от Департамента полиции. Вообще‑то, так оно примерно и было, деньги дало министерство финансов. Гапон не видел в этом ничего плохого — но, согласитесь, вкупе вся история выглядела очень некрасиво. И доходило вот до чего.

Газета «Наша жизнь»:

«Вчера, 18–го февраля, на происходившем собрании фабрично — заводских рабочих (гапоновская организация), посвященном вопросу о 30 ООО рублях, полученных Гапоном от министра финансов, после горячих дебатов член центрального комитета П. П. Черемухин покушался на самоубийство, четыре раза выстрелил в себя из револьвера. Жизнь его в опасности».

Начался массовый отток людей в новые профсоюзы, некоторые отделения вообще пустились в «самостоятельное плавание». Нет, у Гапона остались преданные ему люди, но как‑то это было уже не то.

Гапон, видя, что снова теряет почву под ногами, заметался и в итоге сделал самую большую ошибку в своей жизни. У него родилась идея уговорить Рутенберга, с которым он продолжал поддерживать отношения, выдать за 25 тысяч рублей Боевую организацию. Дурново посоветовался с Витте, который заявил: «Я Гапону не верю, но, по моему мнению, в данном случае 25 или 100 тысяч не составляют сути дела».

Он приказал Герасимову встретиться с Гапоном. Встреча состоялась в отдельном кабинете роскошного «Кафе де Пари». На полковника священник не произвел впечатления.

«Он был скорее похож на коммивояжера, нежели на народного трибуна, воспламеняющего сердца. В сущности люди, о которых он говорил, были ему чужды. Он не понимал их поступков и мотивов, которые ими руководят. Особенно он распространялся на тему о том, имеют ли они много или мало денег, хорошо или плохо они живут — и глаза его блестели, когда он рассказывал о людях с деньгами и комфортом.Больше всего Гапон говорил о Рутенберге. В его изображении Рутенберг играл главную роль в революционном движении. Он был руководителем Боевой организации. Но в глубине своего сердца он потерял веру в победу революции. За крупную сумму он наверно будет готов предать революционеров.

Все это уяснило мне, что Гапон просто болтает вздор. Нет сомнений, что он готов все и всех продать, но он ничего не знает».

(А. Герасимов)

Полковник был прав. Рутенберг являлся абсолютно не тем человеком, который пошел бы на предательство ради денег. Да, кстати, он и знал‑то не особо много. Непосредственно в БО Рутенберг не входил, а конспирация там была что надо. Получив предложение Гапона, он тут же оповестил о нем товарищей по партии.

Революционеры забеспокоились. Особенно стал нервничать Азеф, которому конкуренты были решительно не нужны — тем более, что и его позиции пошатнулись. Отношения Азефа с начальником Департамента полиции П. И. Рачковским не складывались. Последний сам являлся выдающимся мастером провокации — а потому Азефу откровенно не доверял.

В общем, было принято решение «мочить гада». Однако имелись сложности. Всё‑таки Гапон был еще достаточно популярен среди рабочих, так что убийство могло вызвать толки: дескать, революционеры грохнули конкурента.

По утверждению Савинкова, Азеф заявил:

«По моему мнению, Гапона на основании только сообщения Мартына убить невозможно. Гапон слишком популярен в массах. Его смерть будет непонятной. Нам не поверят: скажут, что мы его убили из своих партийных расчетов, а не потому, что он действительно состоял в сношениях с полицией. Эти сношения надо еще доказать. Мартын[75] — революционер, он член партии, он не свидетель в глазах всех тех, кто заинтересуется эти делом.

Рутенберг спросил:

— Как уличить?

— Очень просто. Ведь Гапон говорит, что имеет свидание с Герасимовым и Рачковским. Он даже зовет вас на это свидание. Согласитесь фиктивно на его предложение вступить на службу в полицию и, застав Гапона с Рачковским, убейте их вместе.

— Ну?

— Ну, тогда улика ведь налицо. Честный человек не может иметь свидание с Рачковским. Все убедятся, что Гапон действительно предатель. Кроме того, будет убит и Рачковский. У партии нет врага сильнее Рачковского. Убийство его будет иметь громадное значение».

Впоследствии, правда, дело переиграли. Рутенберг назначил Гапону встречу на даче в Озерках. В соседней комнате находились двое рабочих из числа членов «Собрания…» — причем из тех, кто участвовал в шествии 9 января.

Разговор произошел 28 марта 1906 года.

Гапон говорил:

«— Надо кончать! И чего ты ломаешься? 25 тысяч — большие деньги.

Рутенберг:

— Ты ведь говорил мне в Москве, что Рачковский дает 100 тысяч.

— Я тебе этого не говорил. Это недоразумение. Они предлагают хорошие деньги. Ты напрасно не решаешься. И это за одно дело, за одно. Но можно спокойно заработать и 100 тысяч за 4 дела.

А если бы рабочие, хотя бы твои, узнали про твои сношения с Рачковским?

— Ничего они не узнали. А если бы узнали, я скажу, что сносился для их же пользы.

— А если я, например, выдам тебя, если я открою всем глаза на тебя, что ты спутался с Рачковским и служил в охранном отделении?

— Пустяки. Кто тебе в этом поверит. Где твои свидетели, что это так? А потом, я всегда смогу тебя самого объявить в газетах провокатором или сумасшедшим».

Вот такой милый диалог. Представьте реакцию рабочих, которые за Гапоном шли под выстрелы — а тут оказывается, что он полицейский агент. Рабочие появились на месте действия, и… Гапон был просто — напросто повешен.

Интересно, что после того как священник исчез, мало кто сомневался, что его убили. Газеты четыре раза «обнаруживали» труп Гапона в различных местах в окрестностях Петербурга, пока полиция всё же не добралась до дачи в Озерках. Фотография повешенного Гапона стала сенсацией.

Рутенбергу это дело вышло боком. Азеф от акции открестился, заявив, что ЦК партии приказа об убийстве Гапона не давал, дескать, отморозок Рутенберг действовал по собственной инициативе. Возможно, это повлияло на то, что он разочаровался в социалистах — революционерах и двинул в сионисты.

Что же касается Гапона, то газетная кампания по поливанию его грязью только усилилась. Именно тогда прочно укрепилась версия о провокаторе Гапоне, который сознательно вывел людей под расстрел. Она была слишком многим выгодна, так как подтверждала, что царское правительство — это просто монстры. А значит — против них все средства дозволены.

Беспредел

А повешенным сам дьявол — сатана Голы пятки лижет.

Эх, судьбина, мать честна! — Ни пожить, ни выжить.

Ты об этом не жалей, не жалей, — Что тебе отсрочка?

А на веревочке твоей Нет ни узелочка!

(Владимир Высоцкий)

В большинстве книг, повествующих о революции 1905–1907 годов, авторы, дойдя до 1906 года, сворачивают на выборы в Государственную думу, на дальнейшие думские разборки. Об этом, разумеется, тоже будет рассказано. Но ведь именно на 1906 год пришелся пик террора!

Причем в этом участвовали разные люди. Кроме центральной Боевой организации, среди эсеров появилось множество иных групп и одиночных энтузиастов террора. А были и иные товарищи, которые вообще стреляли уже по кому придется. К тому же появились и новые персонажи на экстремистском небосклоне.

Оппозиция действует.

В 1905 году Боевая организация эсеров фактически не действовала из‑за многочисленных провалов, названных «Мукденом русской революции». Азеф сдал большинство боевиков БО. Но другие группы социалистов — революционеров не скучали.

26 февраля был убит бомбой петербургский генерал — губернатор.

Полковник Герасимов:

«Я был готов к самому худшему, но то, что мне привелось здесь увидеть, превосходило все представления. Обстановка комнаты и обломки стен лежали, подобно куче мусора, и все эти обломки и клочья были тут и там усеяны мельчайшими частицами человеческого трупа. Поблизости разбитой оконной рамы лежала оторванная рука, плотно сжав какой‑то металлический предмет, — картина, которую я не могу забыть».

Всего в 1905 году в результате терактов было убито 232 и ранено 358 представителей власти. В результате случился так называемый «домашний арест министров» — чиновники власти просто — напросто не осмеливались покидать свои дома.

Однако после Манифеста 17 октября ЦК партии эсеров принял решение о прекращении террора. Появилась установка на создание массовой партии, то есть на легальные методы борьбы. Соответственно, была распущена и Боевая организация, хотя первоначально ее хотели сохранить на всякий случай. Но в начале ноября в Петербурге состоялось расширенное заседание ЦК, на котором Азеф заявил:

«Держать под ружьем Боевую организацию невозможно. Это слова. Я беру под свою ответственность: БО распущена».

Некоторые переживали это очень болезненно.

В. Чернов о Борисе Савинкове:

«Мне казалось, что он просто растерялся и не знает, что делать. Раньше все было ясно. Было самодержавие, была поэзия борьбы, была дорога индивидуального героизма, которая предполагала действенным примером пробудить массовый героизм в народе, в рабочем классе. А теперь, когда положение бесконечно усложнилось, когда открылись новые горизонты, он как специалист террора просто не подготовлен к новой эре, к широкой арене работы и борьбы. Он не так рисовал себе судьбу БО. Весь приподнятый, он в своих настроениях ориентировался на самопожертвование, гибель, красивую смерть, а за ней — свободу России. Основная проблема для него была — суметь умереть. А тут вдруг лавиной обрушилась новая проблема — суметь жить».

Но это являлось личными трудностями Савинкова. Хуже было другое — члены партии эсеров на решение о прекращении террора просто наплевали.

22 ноября был застрелен в Саратове, в доме губернатора П. А. Столыпина (того самого), генерал — адъютант В. Сахаров — бывший военный министр, направленный для подавления крестьянских волнений в Саратовскую губернию.

«15 декабря, когда в Москву уже прибыли семеновцы и повстанцы начали покидать город, группа дружинников, принадлежавших к так называемой оппозиции эсеровской партии, будущие эсеры — максималисты, во главе с В. Мазуриным, явились на квартиру А. Войлошникова, в это время занимавшего пост начальника московской сыскной полиции, а до этого много лет прослужившего в Московском охранном отделении, и убили его на глазах жены и детей».

(Л. Прайсман)

Так что в итоге ЦК эсеров отменил решение о прекращении террора. В феврале 1906 года была восстановлена и Боевая организация — правда, сделали это эсеры без лишнего шума. У них выхода иного не имелось, хотя бы потому что уже появилась новая партия, которая могла увести от эсеров всех активистов.

Она возникла из так называемой «оппозиции эсеровской партии» — течения, которое выступало за расширение террора, в том числе и «аграрного террора» — то есть убийств помещиков. В конце концов, разногласия с генеральной линией партии зашли уже очень далеко. В начале 1906 года крайние выделись в отдельную структуру, которая получила название Союза социалистов — революционеров- максималистов (чаще их называют просто максималистами). Признанным их главой являлся М. И. Соколов по кличке Медведь.

Это были товарищи, которых можно назвать «леваками». Они вообще отрицали любую парламентскую и профсоюзную борьбу, сводя всё к «прямым действиям». Причем под ними понимался не только террор, но и партизанская война. К примеру, максималистом являлся будущий герой Гражданской войны Григорий Котовский, который, сколотив в Бессарабии отряд, жег поместья и раздавал награбленное крестьянам — эдакий местный вариант Робин Гуда.

Вот выдержки из брошюры «Сущность максимализма», вышедшей в 1906 году:

«Мы всегда говорили: на какой бы ступени общественно — хозяйственного развития страны ни застигла ее революция, каковы бы ни были степень концентрации и формы производства, организационные навыки — трудовой переворот, форма и глубина которого зависит от всей предыдущей истории и развития страны, возможен при победе революции, при переходе государственной власти в руки народа в лице его организованного меньшинства. С этой точки зрения не существует вопроса о том, где больше развит капитализм, где меньше.

Осознавшая себя трудовая личность, не укладываясь в рамки буржуазного строя, стремится перестроить всю общественную жизнь на новых началах, освобождающих труд, и открыть тем свободный путь к развитию личности по направлению к ее полной гармоничности и целостности. Только при условии социальной, т. е. и экономической, и политической свободы, знаменующей собой уничтожение частной собственности на все средства производства и выражающей полную волю трудового народа, только при условии такой свободы, — и ни при какой другой — возможно и мыслимо осуществление этих коренных нужд трудового класса.

Констатируя с одной стороны наличность таких общественно хозяйственных организаций, как трудовая община, не разрушенная еще вполне буржуазно — бюрократическим режимом, равно как и наличность коллективных форм обобществленного труда, как- то: фабрики, заводы, средства передвижения и т. п.; констатируя, затем, наличность острой потребности у трудового класса в уничтожении общественного и хозяйственного уклада русской жизни, опираясь на эти экономические и психологические условия, мы считаем безусловно должным и возможным реорганизовать всю общественную жизнь на социалистических началах не в более или менее отдаленном будущем, через прохождение всех этапов эволюционного развития, а немедленно, путем творчества самого трудового класса. При этом одновременность и отчасти полное слияние социального движения трудового класса, крестьянства и пролетариата, как непосредственных производителей продуктов первой необходимости, дает возможность организовать трудовое общество в рамках одного социального организма.

Исходя из вышеизложенных соображений, "Союз социалистов — революционеров — максималистов" выступает как авангард социально — революционного движения с лозунгом полного революционного переворота, организуя широкие слои трудящегося народа в могучий союз работников молота, плуга и мысли для решительной и активной революционной борьбы за право на труд, за право на жизнь, за полную волю трудового народа.

Задача "Союза социалистов — революционеров — максималистов" в деревне заключается в развитии широкой партизанской войны. Конечная цель этой борьбы — захват всех земель и передача их в общественное уравнительное пользование. С этой целью союз будет поддерживать различные виды борьбы трудового крестьянства с помещиками, кулаками, попами и представителями местной администрации; от широких стачек и бойкотов до аграрного террора включительно.

"Союз социалистов — революционеров — максималистов" признает все формы борьбы от стачек, бойкота до террористических актов против наиболее видных представителей политического и экономического гнета и уничтожения политических учреждений, причем эту борьбу постоянно освещает наша главная цель: поднятие широкого вооруженного восстания для захвата городов и установление в них трудовой республики».

Еще интереснее философское обоснование политических взглядов максималистов.

Вот что писал некий Д. Павлов, один из идеологов партии:

«Это раса, которая морально отличается от наших животных предков в худшую сторону; в ней гнусные свойства гориллы и оранга прогрессировали и развились до неведомых в животном мире размеров. Нет такого зверя, в сравнении с которым эти типы не показались бы чудовищными… Дети (подавляющее большинство) будут обнаруживать ту же злость, жестокость, подлость, хищность и жадность»…

Вот так. Какая там большевистская «классовая психология»! По Павлову, нужно истребить всех представителей этой «расы» поголовно.Неудивительно, что максималисты отличались полной отмороженностью. Случайные жертвы их совершенно не волновали.

Еще одной особенностью данных товарищей было стремление совершать «акции» с помощью современной техники. Вот полицейское донесение:

«Охранной полицией недавно обнаружена партия революционеров — террористов, действовавших в столице с помощью моторов[76] и лихачей — извозчиков. При посредстве наблюдений со стороны агентов охранного отделения удалось задержать два таких мотора: один на Васильевском острове и другой у Биржевого моста. В моторах оказалась масса взрывчатых веществ и изготовленных снарядов».

Максималисты создали и собственную Боевую организацию. Самой известной их «акцией» был взрыв на даче П. А. Столыпина в 1906 году.

«12 Августа организацией Соколова был произведен взрыв дачи министра. Около 3–х часов дня, у подъезда дачи министра, на Аптекарском острове, остановилось ландо. В нем сидело три максималиста, из которых двое, по кличкам "Ваня маленький" и "Григорий", были в форме жандармских офицеров. Один из мнимых офицеров, имея под рукой большой портфель, пошел к крыльцу, но бывший на дежурстве чин охраны не пропустил его в подъезд, а стал расспрашивать о причине приезда. Тогда офицер бросил в подъезд портфель. Раздался взрыв, разрушивший почти всю дачу. Из числа лиц, находившихся на даче, 32 человека были убиты, 22 ранены. Погибли также и приехавшие в ландо максималисты. Министр остался невредим».

(А. Спиридович) Даже эсеры поспешили от «акции» отмежеваться. Центральный Комитет поспешил сделать заявление:

«1) что ни "Боевая Организация" партии, ни какой‑либо из других ее боевых отрядов никакого отношения к этому делу не имеет, и 2) что способ совершения этого акта (взрыв в квартире в часы приема посетителей) совершенно противоречит тем принципам, которые партия считала и считает для себя морально и политически обязательными».

Еще одной знаменитой акцией был «экс» в Петербурге.

«14 октября 1906 года, в начале 12 часа дня, организация Соколова, вооруженная бомбами и браунингами, напала на углу Фонарного переулка и Екатерининского канала на карету, в которой помощник казначея петроградской портовой таможни Герман вез для сдачи в губернское казначейство и Государственный банк шестьсот с лишком тысяч кредитными билетами, процентными бумагами и звонкою монетою. Нападавшие бросили несколько бомб под лошадей кареты и в сопровождавший ее конвой, и в то время как главная часть отряда открыла стрельбу по конвою из револьверов, несколько человек похитили мешки с ценностями на сумму 398,772 рубля 24 копейки и уложили их на поджидавшего рысака.

Среди общей сумятицы и происходившей борьбы максималистов с преследовавшими их чинами полиции и прохожими, рысак, на котором сидела "дама под вуалью", умчал ее с деньгами на конспиративную квартиру княжны Мышецкой. Из числа нападавших несколько человек было убито; десять человек и в том числе главный руководитель нападения "товарищ Сергей" — были пойманы, преданы военно — полевому суду и семь человек из них по приговору суда подвергнуты смертной казни чрез повешение».

(А. Спиридович)

Но кроме Боевой организации, у максималистов имелось и множество иных боевиков. Каждая региональная группа действовала на свой страх и риск. Организации существовали в 60 городах, и за 1906–1907 годы совершили более 50 терактов.

Максималисты были очень рыхлой партией. Впрочем, сами себя они назвали «союзом», так как понятие партии считали «буржуазным». С дисциплиной у них тоже было не очень, как и с отношением к партийной кассе. Вообще максималисты сильно напоминали анархистов, хотя и являлись сторонниками захвата власти «революционным меньшинством». Ни о какой «власти Советов» и прочих анархистских «священных коровах» речь не шла. Однако отмечена интересная тенденция: в тех городах, где имелись сильные анархистские организации, максималистских структур чаще всего не было, и наоборот. Причина проста — в оба течения шли люди одного и того же склада! Так что тот, кто был активней, и перетягивал всех к себе.

Прославились максималисты и собственным провокатором — Соломоном Рыссом, членом исполкома партии. Он был арестован в июне 1906 года в Киеве и сам предложил сотрудничать с охранкой.

«Примкнув к максималистам еще в 1905 году, Рысс работал в киевской эсеровской организации. В июне 1906 г. он был арестован по обвинению в организации экспроприации, однако ему удалось бежать из‑под ареста. Приехав в Петербург, где тогда работала центральная боевая организация (БО) максималистов, Рысс сообщил ее членам о том, что он вступил в связь с охранкой (которая и организовала ему побег в Киеве), но с единственной целью — войти в доверие Департамента полиции с тем, чтобы осуществить затем серию грандиозных покушений на виднейших представителей самодержавия, включая и самого царя. Для того чтобы приобрести доверие охранки, он предложил организовать фиктивную лабораторию бомб, которую и собирался "провалить". Эта идея Рысса, несмотря на поддержку ряда членов БО, была отвергнута главой организации — М. И. Соколовым, и Рыссу было предложено уехать за границу. Уже тогда, как об этом свидетельствуют воспоминания максималистки К. М. Бродской, многие члены организации усомнились в честности Рысса, поскольку из практики охранки было известно, что секретным сотрудником мог стать только тот, кто предварительно представлял жандармам какие‑либо ценные для них сведения. Рысс же утверждал, что ему в киевском охранном отделении якобы просто поверили на слово. Разоблачить его как провокатора мешал, однако, тот факт, что Рысс, которому до того в организации полностью доверяли, сам рассказал о своих связях с полицией. После непродолжительного пребывания за границей Рысс вернулся в Россию и обосновался в Юзовке, где попытался воссоздать разгромленную к тому времени центральную БО. В апреле 1907 г. вместе с тремя другими боевиками он был арестован. На следствии Рысс заявил, что является якобы организатором всех крупнейших покушений, произведенных максималистами. В феврале 1908 г. он был переведен в Киев, где 18 февраля по приговору военно — окружного суда был казнен»

(Д. Павлов, историк)

В этой истории далеко не всё просто. Скорее всего, Рысс тоже вел двойную игру. По крайней мере, генерал Спиридович полагал, что он пудрил полиции мозги — хотя реально он выдал многих. Характерно, что его казнили, а агентов Охранного отделения всегда старались вытащить из тюрьмы. Скорее всего, Рысс являлся Азефом наоборот. Евно Фишевич сам внедрился в эсеровские круги по заданию охранки, а Рысс… Возможно, будучи арестованным, он попытался обмануть жандармов.

Вообще, об агентах охранки в рядах революционеров известно много, а вот об обратных случаях… Тут сложнее. А ведь они имелись, эти случаи. Полицейские сотрудничали с революционерами. Из идейных соображений или за деньги — это уже неизвестно. К примеру, Азеф с ужасом узнал, что в революционную среду попали данные жандармов по поводу Бунда. Ужас Азефа можно понять — а вдруг произойдет утечка информации и о нем?

Именно поэтому он долгое время был одержим мыслью взорвать Департамент полиции. Чтобы уж точно никаких следов…

Мама — анархия

В начале 1906 года бурно активизировались анархисты. История этого течения интересна. Один из первых идеологов народничества, М. А. Бакунин, является и классиком мирового анархизма. Однако долгое время анархистское течение как‑то не выделялось. Труды Бакунина и его единомышленников читали, о них спорили, но самостоятельных анархистских организаций не было. Дело тут прежде всего в раздолбайстве этих ребят и в их полном пренебрежении к конспирации — поэтому жандармы долгое время успевали отловить анархистов на ранней стадии. Но к 1906 году терроризм приобрел уже такие масштабы, что жандармы просто не справлялись.

Анархистов иногда ошибочно называют партией. Это в корне неверно. Дело в том, что анархизм — это набор очень разных и порой противоречивых учений. Общим для них является то, что они выступают за неограниченную свободу личности и рассматривают любую власть как абсолютное зло. Соответственно, отрицаются и армия, и правоохранительные органы, и аппарат управления. Политические партии тоже отрицаются. Из‑за своего свободолюбия анархисты всегда и всюду представляли россыпь мало связанных групп. Относительно того, как строить анархическое общество, существует множество вариантов — чаще всего это социализм того или иного вида. Однако в начале века большинство российских анархистов об этом просто не задумывались. Мочи чиновников и буржуев — а там поглядим. Самым отмороженным было многочисленное течение «безмотивников». Они полагали — террор надо применять везде и всюду.

В 1906 году начался всплеск анархистского движения. Хотя кое- кто имелся и раньше. Приведенные цитаты опубликованы еще до революции. Автор не делал неизбежную в мемуарах «поправку на время», так что из них можно увидеть психологию этих людей.

Из рассказа члена белостокской группы анархистов.

«Во время демонстративного шествия рабочих в июле 1903- го года из леса в город полиция напала на демонстрантов и сильно избила многих из них. На следующий день после этого события анархисты тяжело ранили особенно усердствовавшего старшего городового Лобановского, а через несколько дней они стреляли (неудачно) в полицеймейстера Метленко.6–го октября 1904 г. тот же Фарбер в ответ на расстрел полицейскими мирного собрания рабочих бросил бомбу в полицейский участок. Бомба ранила двух городовых, шпиона — писаря и убила двух буржуа, случайно находившихся в канцелярии, и самого Ниселя.

После стачки революционное движение в городе усилилось. Испуганная буржуазия вызвала казаков. Начались бесчинства. Казаки избивали прохожих, врывались в квартиры и устраивали в них форменные разгромы.Сначала все пряталось по углам, потом началось наступление. Извозчики, среди которых систематически велась анархическая пропаганда, сорганизовались в вооруженный отряд. Такой же отряд организовала и группа "Борьба". После первых же нападений (было убито всего два казака) казаки перестали показываться на улицах.

В этой "казачьей истории" еще раз обнаружилось влияние и распространенность анархических методов борьбы. Конспиративно от своих организаций с — р. — ы и бундовцы на глазах у тысячной толпы напали в синагоге' на богача Вейнрейха, по настоянию которого власти удерживали в городе казаков. Плохенький револьвер трижды дал осечку и выстрелить им так и не удалось, но казаки после этого были отозваны.

В мае 1905 года белостокская группа состояла из шестидесяти вполне сознательных анархистов. Чтобы производительнее использовать свои силы, мы разбились на пять группок или, как мы их тогда называли, «федераций». Федерации складывались двояко: или по чисто личным привязанностям их членов, такова «С. — Ровская федерация», которую составили бывшие социалисты — революционеры; или по условиям работы, такова «Польская Федерация», задачей которой была агитация в среде значительно отсталых польских рабочих, где другие члены группы не могли работать по незнанию языка. Каждая «федерация» была вполне автономна: самостоятельно проводила стачки, распространяла литературу, заведовала обслуживанием близлежащих местечек. Для того что касается всей группы (типография, сношения с заграницей и т. д.), существовали специальные федерации, или, как мы их называли, "сходки". Таких сходок было три: техническая, оружейная (белосточане в шутку называли ее "вооруженная") и литературная. Из них первая заведовала только типографией; "вооруженная" снабжала группу оружием, которое состояло главным образом из бомб; литературная добывала из‑за границы литературу и обслуживала типографию рукописями. Неконспиративные дела, касающиеся всех пяти группок, решались обыкновенно на их общих собраниях. Помню, на первом таком общем собрании группы, на котором мне пришлось присутствовать, обсуждался вопрос о типограф™. Шрифт был, не хватало только денег на постановку. Решено было сделать сбор среди членов группы и анархистских кружков. Сбор этот дал немного более 200 руб. На эти деньги и была поставлена первая Белостокская типография "Анархия"».

В январе 1906 г. на конференции «безмотивников» в Кишиневе была создана «Русская террористическая летучая группа анархистов», состоявшая из наиболее видных террористов нескольких городов западных и южных губерний, наметивших осуществление ряда крупных покушений в России и за границей. И понеслось…

«Новое время»:

«ОДЕССА, 14 января. В магазин обуви Фидюрина явились пять анархистов с требованием денег. Когда он отказал, анархисты бросили бомбу; от взрыва никто не пострадал.

ОДЕССА, 9 февраля. Анархисты произвели вооруженное нападение на домовладельца Горника. Уходя, анархисты отстреливались, причем ранили жандармского вахмистра, кондуктора конки и двух женщин. До сих пор полицией арестовано 26 человек анархистов. Главари не задержаны».

Департамент полиции циркуляром № 24 603 от 13 декабря 1906 года так характеризовал ситуацию в стране:

«По полученным сведениям, в рабочей среде замечается сильное увлечение анархизмом. Не доверяя более социалистическим комитетам, стесняющим, будто бы, их деятельность и настроенным, по их мнению, слишком мирно, рабочие переходят на сторону анархистов, боевое учение коих наиболее соответствует их настоящему возбужденному состоянию духа».

Наибольшую популярность анархизм приобрел на юге России и в «черте оседлости», где успешно конкурировал с эсерами и Бундом.

И. В. Шауров, член воронежского комитета РСДРП в 1905—1906 годах, вспоминал: «Немалой популярностью пользовались докладчики анархисты. В то время в Воронеже часто выступали анархисты — коммунисты, анархисты — индивидуалисты, анархисты- синдикалисты, анархисты — ассоцианеры. Почти все… призывали к немедленным действиям не только против правительства, но и против буржуазии в лице ее отдельных представителей. Общим был и способ борьбы "action direkt" — прямое действие, то есть динамит, бомба, террор».

В конце 1906 года, еще один воронежский эсдек П. Н. Караваев свидетельствовал: «По мере того как отодвигалась перспектива немедленного вооруженного восстания, в некоторых слоях рабочих и среди части членов партии росла тяга к партизанским формам борьбы. В связи с этим усилился интерес к деятельности анархистов с их громкой проповедью "прямых действий", покушений и экспроприаций».

А вот Екатеринослав (Днепропетровск):

«В результате с конца января началась эпидемия экспроприаций, отнявшая все силы группы; массовки, соответственно, прекратились. Обычно практиковалась рассылка так называемых мандатов (требование денег, заверенное печатью "Группы анар- хистов — коммунистов"). Получив "мандат", жертва предпочитала выдать требуемые небольшие суммы, так как отказ мог обернуться крупным ущербом: например, в посудный магазин Вайсмана была брошена бомба (посетителям и служащим дали несколько секунд, чтобы выбежать перед взрывом), и убыток составил несколько тысяч рублей. Бывали случаи, когда требуемой по "мандату" суммы сразу получить не удавалось: например, 27 февраля в контору одного из небольших амурских заводов явился экспроприатор, напомнивший о "мандате" на 500 рублей. В кассе оказалось только 256, и анархист потребовал, чтобы к его следующему приходу были приготовлены недостающие деньги и 25 рублей штрафа (!). Требование его было выполнено, а в полицию хозяин обратился только спустя несколько недель.

Если январь — апрель 1906 г. были "эрой экспроприации", то май — август стали "эрой террора". За это лето были убиты: организатор охранного отделения на Амуре Мальченко, начальник стражников Морозов, три околоточных надзирателя и свыше десяти городовых и стражников; убито и ранено двенадцать предателей и доносчиков (впрочем, некоторые из них таковыми не являлись). Среди актов "экономического террора" выделяются убийства начальника тяги Федорова и мастера нижнеднепровских железнодорожных мастерских Пчельникова, жестоко преследовавших забастовщиков.

23 декабря состоялся взрыв полицейского участка в рабочем поселке Амур, в результате которого погибли три казачьих офицера и околоточный надзиратель. Взрыв организовал только что приехавший из Средней Азии Петр Аршинов ("Марин")».

(А. В. Дубовик, А. Вл. Дубовик)

В «черте оседлости» в большую моду вошел так называемый «экономический террор». Под этим красивым названием понимались погромы и грабежи.

…Когда говорят «еврейский погром», то подразумевается, что громят евреев. Но в 1906 году случалось, что евреи громили… других евреев. Собиралась в еврейском местечке толпа рабочих- анархистов и шла с разными тяжелыми предметами разносить продовольственные лавки. Объяснялось это так — бастующим рабочим требуется что‑то кушать, так почему бы не потрясти «буржуев»? Интересно, что предприниматели, хоть и были правоверными иудеями, чтили Тору и Талмуд, но, наплевав на всякую «еврейскую солидарность», вызывали для наведения порядка гоев — казаков.

Впрочем, в других регионах «экономический терроризм» тоже цвел и пах.

«Рапорт в Уфимское ГЖУ[77] из Усть — Катава, 1906 год

Октября 1906 года № 5057 г. Уфа

В ДЕПАРТАМЕНТ ПОЛИЦИИ

По полученным в управлении сведениям, в Усть — Катавском заводе в последнее время замечается напряженная деятельность, по — видимому, революционных элементов, выразившаяся в следующем:

В ночь на 21 минувшего сентября неизвестными лицами был подложен под фундамент квартиры мастера снарядного цеха Семена Зуева разрывной снаряд, каковой, взорвавшись, разрушил угол квартиры Зуева. Того же числа в 9 часов утра в Усть — Катавском заводе загорелся, по — видимому от поджога, корпус малярного цеха, причем сгорело /несколько/ вагонов.

Ночью на 24 около кладбища неизвестными лицами производилась стрельба, по окончании коей последовал взрыв, а минут через десять, также, по — видимому, от поджога, вспыхнул пожар, охвативший и уничтоживший все надворные постройки табельщика сборного цеха Николая /нрзб/.

Ночью на 25–е неизвестными лицами выбиты окна мастера механического цеха Хохлова, фельдшера Василия /нрзб/, Степана Вишнякова, Василия Гр. Горбунова, кроме того по Катаву было слышно несколько слабых взрывов, по — видимому, революционеры будто бы в ту ночь пробовали бомбы. В 9 часов вечера неизвестными был подложен под сени дома мастера Семена Вахарева разрывной снаряд, каков взорвался, разрушив часть постройки.

30–го минувшего сентября вечером, по показанию продавца казенной винной лавки Шерышева, тремя замаскированными злоумышленниками, ворвавшимися в помещение, было похищено 1984 рубля 95 копеек. 9 сего октября выбиты стекла в квартире старшего полицейского урядника Петра Сандарева и крестьянина Чернова. В механическом цехе Усть — Катавского завода неизвестными лицами вывешенные заводские правила, подписанные горным инспектором и директором завода, были заклеены с требованием отмены этих правил с угрозою против подписавших новые правила.

16 утром в том же цехе была приклеена записка, угрожающая в будущем опасностью мастеру Вахареву, если он не бросит привычки защищать чужое. 18 ночью около кладбища производились взрывы: по слухам революционеры, изготовив бомбы громадной силы, производили опытные взрывы.

На 19 ночью была брошена через окно неизвестными в квартиру урядника Сандарева бомба, каковая при падении не разорвалась. 19 утром рабочими у стены заводской конторы в мусоре найдено и представлено 6 патронов, начиненных гремучим студнем.

24 октября в доме Николая Гнусарева, находящегося ныне под стражей в уфимской тюрьме по делу вооруженного нападения с целью ограбления, полицией был произведен обыск, причем найдено: революционный флаг, динамит, самодельное оружие и жестяная коробка с отверстием. Сыновья Гнусарева Сергей и Роман арестованы и заключены под стражу в Уфимскую губернскую тюрьму.

Донося об изложенном департаменту полиции, присовокупляю, что для борьбы с революционным движением на указанном заводе необходимо присутствие вооруженной силы, о чем мною делались представления Уфимскому губернатору с сообщением о всем происходящем на заводе…

Ротмистр /подпись/».

Общий же итог за 1906–1907 годы таков. Было убито 33 губернатора, генерал — губернатора и вице — губернатора, 16 градоначальников, начальников охранных отделений, полицмейстеров, прокуроров, помощников прокуроров, начальников сыскных отделений, 24 начальника тюрем, тюремных управлений, околоточных и тюремных надзирателей, 26 приставов, исправников и их помощников, 7 генералов и адмиралов, 15 полковников, 68 присяжных поверенных, 26 агентов охранного отделения.

Эсеры не отстают

Восстановив Боевую организацию, эсеры тоже бросились стрелять и кидать бомбы.

Два побега

В мае чуть было не прервалась жизнь одного из самых знаменитых террористов, Бориса Савинкова. Вот как он это описывает.

«Таким образом вышло так, что я поехал в Севастополь с партийным поручением убить адмирала Чухнина уже в то время, как партия постановила временно прекратить террор. Об этом я узнал только в тюрьме из газет.14 мая в 12 часов дня на Соборной площади города было совершено покушение на коменданта севастопольской крепости генерала Неплюева. Во время торжественной праздничной церковной службы (в этот день была годовщина коронации Николая II), когда Неплюев принимал церковное шествие, 16–летний гимназист Николай Макаров бросил в него бомбу, которая не взорвалась.

Тут же взорвалась бомба, в руках другого участника покушения, матроса Фролова. Площадь была полна народу. Взрывом бомбы было убито 8 человек (в том числе и сам террорист). Среди убитых было 2 детей, 37 человек было ранено».

В тот же день Савинков был арестован. К убийству он не имел никакого отношения. Но какая разница! В то время уже действовали военно — полевые суды, которые особо не церемонились. Про цесс длился один день, приговором была петля. Казалось бы, песенка Савинкова спета. Но эсер JI. Зильберберг, как считается, подкупил охрану.

«В ночь с 15 на 16 июля он спокойно провел Савинкова мимо всех постов наружу, где их встретил один из людей Зильберберга. Они были отведены на конспиративную квартиру в темном и сыром подвале, провели там день, после чего были переправлены в горы на хутор сочувствующего партии немецкого колониста К. Штальберга».

(Л. Прайсман)

Впоследствии Савинков на парусной лодке ушел за границу. Кстати, в конце того же месяца адмирал всё же был убит.

Странная это история. Ведь что получается? Ловят одного из самых опасных террористов в России, а он с такой легкостью бежит. Понятное дело, что за некую мзду охрана может, допустим, помочь установить связь с волей или еще что… Но ведь даже самому тупому охраннику понятно: после побега такого арестанта неизбежно начнется расследование, и никому мало не покажется. А тут даже не попытались инсценировать то, что революционеры организовали побег сами. Или охранникам дали столько денег, что они готовы были уйти в бега? А сколько вам надо дать, чтобы вы бросили дом и ушли в подполье? Вот именно. Странное, короче, дело.

Итак, Савинков остался жив, но для террора он все равно был потерян. Оказавшись в Париже, он фактически отходит от активной деятельности. Видимо, пребывание в камере смертников ему не очень понравилось. А потом настало разоблачение Азефа.

Зато побег другого знаменитого террориста, Гершуни — это просто классика жанра.После ареста военно — окружной суд в Петербурге в феврале 1904 года приговорил Гершуни к смертной казни. Однако в те времена еще не было чрезвычайных трибуналов, они появились годом позже. Учитывая, что Гершуни лично никого не убивал, смертную казнь заменили пожизненной каторгой. Но поначалу он сидел в знаменитой Шлиссельбургской тюрьме для «ссыльно — каторжных политических преступников».

На современном языке такое наказание называется «крыткой» и считается самым тяжелым. Другое дело, что в тогдашнем законодательстве понятия «тюремное заключение» вообще не существовало. Была каторга, была ссылка. Но что делать вот с такими развеселыми ребятами?

После Манифеста 17 октября начались некоторые демократические веяния. Под напором либеральной общественности Шлис- сельбургская тюрьма была закрыта. 8 января 1906 года Гершуни перевели в Акатуйскую каторжную тюрьму в Восточной Сибири.

Это было не менее знаменитое место. Впервые оно прославилось после того, как в ней умер декабрист Михаил Лунин, очень крутой мужик. Обстоятельства его смерти до сих пор остаются достаточно темными. По некоторым версиям, он был убит сотрудниками тюрьмы (впрочем, доказательств этому нет). Благодаря писателю Алексею Толстому многие думают, что там сидел и знаменитый анархист Нестор Махно — хотя на самом‑то деле он сидел в Москве в Бутырской тюрьме.

В общем, Акатуй имел жутковатую славу. Хотя на самом‑то деле всё было не так уж страшно — по крайней мере, в 1906 году. Революция продолжалась, и никто еще не знал, кто победит — власть или ее разномастные противники. Так что работники тюрьмы не особо давили политических. В самом деле, кто ж его знает: сегодня он заключенный, а завтра, глядишь — министр.

Подавляющее большинство политических заключенных в тюрьме составляли эсеры — их было 25–30 человек из примерно 40 политзеков. Такое соотношение было по всем каторжным тюрьмам. Потому как конкуренты эсеров, социал — демократы (что большевики, что меньшевики), были умнее и предпочитали на рожон не лезть, и потому на каторгу попадали не слишком часто, отделываясь ссылкой. А максималисты и анархисты чаще всего заканчивали на виселице.

Как бы то ни было, жизнь на Акатуе была не самая плохая. Как писал очевидец, «в пределах каменных стен тюрьмы они (заключенные) пользовались автономией. Обычным явлением были лекции, кружки, газеты, книги».

Гершуни и тут отличился. Он регулярно читал лекции по… истории мирового революционного движения. Причем его с интересом слушали не только заключенные, но и работники тюрьмы.

Однако эсерам Гершуни был нужен на свободе. А еще более он был нужен лично Евно Азефу. Дело в том, что над Азефом потихоньку стали сгущаться тучки. Его уже начали обвинять в работе на охранку. Так что руководитель БО очень хотел иметь под рукой старого товарища.

Первоначально эсеры пытались организовать коллективный побег. Опыт имелся. К этому времени у революционеров уже существовала достаточно хорошо действующая система помощи «побегушникам». Так, в Тобольской губернии, Енисейской губернии, Нарымском крае в 1906–1907 годах находилось в ссылке 2222 человека, из них бежало 849–37,8 %. (Хотя у правительства тоже имелась система отлова бежавших.)

Но это ссылка. С каторгой было сложнее. Вот что писал эсер Чернов об Акатуе: «Окруженная диким безлюдьем гор, Акатуйская каторжная тюрьма не сулила сколько‑нибудь благоприятных перспектив для массового побега. Куда деваться целой группе там, где через несколько часов после побега будут сторожить на всех лесных дорогах жандармы, полицейские или стражники, а на всём лесном бездорожьи — дикие инородцы, полные радостного упования: за поимку беглых или за меткие выстрелы им вслед полагается денежная награда».

Так что от массового побега отказались. Азеф продавил решение организовать побег для самого ценного товарища — Гершуни.

Сделано это было следующим образом. Каторжане в числе прочего занимались заготовкой разных солений — в основном, капусты. Готовую продукцию вывозили с территории тюрьмы в бочках. Именно в такую бочку решили запихнуть Гершуни — и запихнули.

Вот как описывает технологию побега Чернов:

«Будь Гершуни больше ростом или крупнее общим сложением, дело оказалось бы безнадежным. Проверчены два отверстия, полускрытые обручами: через них пойдут две резиновые трубки для дыхания спрятанного. Сверху, над головой, защитные приспособления. Прямо на голове — железная тарелка, обернутая кожей. Это на всякий случай: бывает, что от чрезмерного рвения какой‑нибудь страж ткнет в щель туповатой шашкой и поворочает ею туда и сюда. Бочка была поднята в 8 часов утра и отнесена в поселок в подвал.

В подвале его должен был встретить "свой", но вокруг входа в подвал что‑то долго ходили "чужие", и тому пришлось выжидать, пока все успокоится. Но, если под открытым небом поступление воздуха через резиновые трубки еще как‑то шло, в спертом воздухе подвала оно как будто почти совсем прекратилось. Сколько пришлось Гершуни ждать — он уже не отдавал себе отчета. При всем своем терпении, силе воли и выносливости он задыхался и был уже на границе обморока. Прибег к ножу, но неудачно: через прорез потек на лицо, в нос и рот капустный сок, изо рта вывалились трубки. Последним отчаянным напряжением, захлебываясь солоноватой влагой, упираясь головой в покрышку и пытаясь выпрямиться во весь рост, Гершуни продавил наконец выход головой, едва отдышался. К счастью, тут подоспела обещанная помощь "своего"».

Ну а дальше все просто. Вдоль всего пути были организованы пункты, где беглецы меняли лошадей. Далее Гершуни сел на поезд Сибирской железной дороги, но поехал не на запад, а на восток, до Владивостока. Собственно говоря, ничего нового в таком направлении бегства давно уже не было. К примеру, в 1904 году Троцкий бежал из ссылки по такому же маршруту, и многие другие тоже.

Но бюрократия — страшная вещь. Вся довольно неплохая система перехвата беглецов рассчитывалась на то, что они бегут на запад, в европейскую Россию. Тут всё было организовано отлично. Любой железнодорожный кондуктор или проводник сдал бы подозрительного пассажира ближайшему жандарму — это входило в их должностные обязанности, плюс еще и премия полагалась. Да и сами железнодорожные жандармы не зевали. А присматривать за пассажирами, едущими на восток, указаний не было. Почему так? А вот поди пойми.

Как бы то ни было, Гершуни без всяких приключений доехал до Владивостока, там сел на японское судно и в скором времени прибыл в Японию. А оттуда добраться до Америки — вопрос лишь времени и денег. Судя по всему, деньгами беглеца снабдили. И не прогадали.

Появление Гершуни в Северо — Американских Соединенных Штатах вызвало сенсацию. Русская революция вообще была популярна на Западе, террористы, «борцы за свободу» вызывали восторг. (Что‑то знакомое, не правда ли?) Тем более, что в САСШ и тогда жило много эмигрировавших из России евреев, у которых Гершуни вызывал уже собственную гордость. В результате беглый террорист получил, говоря современным языком, грандиозный PR. Он с триумфом проехал по САСШ, читая лекции, и собрал пожертвований на сумму 180 тысяч долларов. Теперь доллар обесценился: чтобы понять масштаб, надо эту сумму умножить на 20. Так что в Европу Гершуни прибыл во всем блеске славы — что от него и требовалось.

В активной революционной деятельности он участия не принимал. С тех пор как он попал в тюрьму, переменилось очень многое. Терроризм стал, в одной стороны, коммерческим предприятием, с другой — безумным беспределом. Гершуни некоторое время играл роль свадебного генерала, но недолго. В 1908 году он умер от саркомы легкого и похоронен в Париже.

Продолжение темных игр

Во главе Боевой организации социалистов — революционеров продолжал стоять платный агент Охранного отделения Евно Азеф. Игры, в которые он играл с полицией, продолжают оставаться очень темными…

Одна из историй связана с уже известным нам петербургским градоначальником фон Лауницем. Господин это был своеобразный. Об его профессионализме говорить как‑то смешно.

«Помню, одно время Лауниц стал носиться с планом обезвредить революционеров, скупив всё имеющееся у них оружие. Устроить это дело ему предлагал Красковский[78], лишь бы деньги… Тем не менее, Лауниц откуца‑то добыл денег и вскоре с большим апломбом заявил о своем огромном успехе: ему удалось купить у революционеров пулемет, заплатив за него 2 тысячи рублей. Столыпин просил меня расследовать этот случай. Удалось выяснить, что пулемет был выкраден из Ораниенбаумской стрелковой офицерской школы, очевидно, теми самыми людьми, которые продали его Лауницу. Я доложил об этом Столыпину, который много смеялся».

(А. Герасимов)

Фон Лауниц, как уже было сказано, питал нежную любовь к «Союзу русского народа». Он говорил: «Это настоящие русские люди, связанные с простым народом, хорошо знающие его настроения, думы, желания. Наша беда в том, что мы с ними мало считаемся. А они всё знают лучше нас».

На этой почве фон Лауниц насмерть ругался с полковником Герасимовым. Дело даже не в дилетантстве и мелкоуголовных замашках ребят из СРН. Полковник, как любой полицейский в любой стране, терпеть не мог, когда в его епархию лезут люди со стороны. Конфликт дошел уже до того, что Лауниц начал интриговать, дабы сместить Герасимова и заменить его черносотенцем Юскевичем — Красковским.

Влез фон Лауниц в свару и со Столыпиным. Последний возню «истинно русских людей» на дух не переносил. Хотя сам он по взглядам являлся националистом, но прекрасно понимал, что ничего хорошего из забав СРН не выйдет. Однако сделать ничего не мог — Лауниц пользовался покровительством Николая II, к тому же император сам питал слабость к СРН.

Любовь градоначальника к черносотенцам дошла до того, что он стал использовать дружинников СРН вместо положенной ему полицейской охраны. Что, конечно, глупо: эти дружинники были обычными мордоворотами и не обладали, к примеру, чутьем, свойственным оперативнику или опытному филеру. Но Лауницу казалось, что за этими ребятами он как за каменной стеной.

Это присказка. Сказка — вот она. 21 декабря 1906 года должно было состояться торжественное открытие нового здания Института экспериментальной медицины, во главе которого стоял член императорского дома принц Петр Ольденбургский. На этом мероприятии должны были присутствовать как Лауниц, так и Столыпин. В этот же день Герасимов, как он утверждает, получил от Азефа информацию, что на церемонии открытия на градоначальника и на премьера готовится покушение. По словам Герасимова, он уговорил Столыпина не ехать, а фон Лауниц его послал и поперся… с охраной в виде черносотенных дружинников!

Когда градоначальник поднимался по лестнице…

«Элегантно одетый молодой человек во фраке бросился к градоначальнику и 3 раза выстрелил ему в затылок из миниатюрного браунинга.

Звуки выстрелов из маленького револьвера были настолько слабы, что гости сначала не понимали, по какому случаю шум. Лишь вопль смертельно раненного Лауница уяснил всем, что совершилось несчастье. Полицейский офицер из свиты градоначальника бросился с обнаженной шашкой на террориста. Но прежде чем он успел размахнуться, раздался четвертый выстрел: террорист выстрелил себе в висок, и офицерская сабля попала в умирающего».

(А. Герасимов)

Убийцей являлся член Боевой организации эсеров Евгений Кудрявцев. Заметим такую вещь: про пистолет Браунинга острили, что из него можно только застрелиться. В самом деле, попасть куда‑то из этого оружия сложно. Кудрявцев не являлся ка- ким‑то суперподготовленным «спецназовцем» — таких тогда вообще не было. Выходит, что он сумел подойти к фон Лауницу вплотную. И где была охрана? А вот в том месте и была.

Конечно, Лауниц погиб из‑за собственной глупости. Его охранники наверняка «живьем» никогда террористов не видели и на «элегантного молодого человека во фраке», к тому же русского (а «союзники» свято верили, что все революционеры — евреи), просто не обратили внимания.

Но имеются в этом деле и странности. Герасимов «не смог уговорить» Лауница. А может, и не очень уговаривал? К тому же мало ли, что Лауниц отказался от охраны! Ну, дурак. Но ведь зная о возможности покушения, можно было бы послать на мероприятие нескольких агентов в штатском — градоначальник бы их и не заметил. Но не послали. А значит… Азеф на тот момент был человеком Герасимова, полковник был близок к Столыпину и вообще являлся его горячим сторонником. У Герасимова имелись личные мотивы желать устранения Лауница — тот ведь хотел порушить его карьеру. Премьеру градоначальник тоже мешал…

Конечно, это не значит, что охранка организовала покушение. Она просто позволили ему осуществиться.Кстати, после убийства Лауница царь захотел видеть Герасимова. Это было серьезно. Заметим, что, к примеру, Зубатов царю не докладывался ни разу!

Еще один случай — теракт, совершенный 9 декабря 1906 г. в Твери Сергеем Ильинским, членом эсеровского Летучего отряда. Был убит граф А. Игнатьев, лидер правых в Государственном совете.

Об Игнатьеве я уже мельком упоминал. Этот человек являлся убежденным консерватором. По свидетельству его сына (кстати, автора знаменитой книги «Пятьдесят лет в строю»), Игнатьев- старший всерьез планировал дворцовый переворот с целью посадить на престол вместо Николая II сильного царя. Он был яростным противником Витте, политика Столыпина Игнатьеву тоже не особо нравилась. Против нее были многие правые.

Дело произошло в помещении тверского Дворянского собрания. Графу неоднократно угрожали, так что у него имелась собственная охрана, но жандармы не пустили ее в помещение Собрания. Мало того: местный агент полиции, охранявший черный ход, был снят с поста, якобы по приказанию свыше. Через этот ход и прошел террорист… Знакомая схема? Тут уж в случайности верится вовсе слабо. Кто стоял за этим убийством, можно только гадать…

Ответный удар охранки

Боевая организация эсеров в 1906 году состояла из двух «филиалов». Один находился в Киеве, и особо ничем не прославился. Так, они планировали убийство киевского генерал — губер- натора Клейгельса. Начальник тамошнего охранного отделения полковник Спиридович расстроил «акцию» весьма изящным ходом. Как он сам вспоминал:

«В комитет была брошена мысль, что убийство генерал — губернатора Клейгельса является абсурдным. Поведение генерал- губернатора в Киеве не дает никакого повода к такому выступлению против него. Приводились доказательства. Эта контрагитация была пущена и в комитет, и на тех, кого Борищанский (руководитель местной БО) мог привлечь в качестве исполнителей».

Другой «филиал», Центральный боевой отряд, действовал на Северо — Западе.

Кроме того, существовала отдельная структура — Летучий отряд Северной области, которым руководил Карл Тауберг. Тауберг стал применять иную тактику, сходную с максималистской. Если БО обычно долго готовила «акцию», то люди из Летучего отряда действовали по принципу «быстрота и натиск» — и это удавалось, потому что сочувствующих ребята завели чуть ли не всюду.

Примечателен психологический облик террористов. Азеф постоянно тянул с партии деньги и любил хорошо пожить, да и его люди — тоже. Ребята Тауберга жили буквально на гроши. А как известно, нет ничего страшнее, чем бескорыстный идеалист. Вот и Летучий отряд мало отличался от максималистов в равнодушии к случайным жертвам.

А была еще и Боевая организация.

Центральным боевым отрядом руководил Л. Зильберберг, тот самый, который вытащил из тюрьмы Савинкова. Отряд базировался в Финляндии, в лыжном туристском доме[79] возле озера Имат- ра. Хозяин сочувствовал революционерам, к тому же они ему неплохо платили, и он никого больше в свой отель не пускал. Место было очень удобным. С одной стороны, всего несколько часов езды от столицы, с другой — Финляндия являлась «государством в государстве». Российские жандармы не могли проводить там аресты, они обязаны были обращаться к местным органам. А те действовали очень вяло, революционеры о грядущих неприятностях всегда узнавали заранее и успевали смыться.

Оттуда они и наносили визиты в Санкт — Петербург.

«13 августа, в воскресенье, в 8 часов вечера к скамейке на перроне железнодорожной станции Петергоф к сидевшему там в ожидании поезда командиру Семеновского полка генералу Г. Мину подошла молодая женщина среднего роста, худощавая брюнетка, одетая в сак песочного цвета (Зинаида Коноплянникова).

Из браунинга в упор она выпустила в спину собиравшегося встать к подошедшему поезду генерала Мина целую обойму».

(Л. Прайсман)

Мина революционеры люто ненавидели за подавление Московского восстания.И таких «акций» было много.

Герасимов долго думал, как повязать боевиков Боевой организации. Местонахождение базы боевиков ему сдал Азеф. Но к ней ведь надо было подобраться… И тут случился совершенно потрясающий эпизод. Вот как полковник это описывает:

«Два туриста, юная пара, лыжники и влюбленные, попросили отвести им комнату. Они рассказали, что уже несколько часов в поисках верной дороги блуждают по лесу. Замученные до смерти и замерзшие, они умоляли только об одном, чтобы им разрешили переночевать в каком‑нибудь теплом углу. Наутро они пойдут дальше. Так как каждую минуту грозила разразиться снежная буря, швейцар не решился выгнать в зимнюю ночь эту юную пару, и с согласия Зильберберга предоставил им комнату.

Молодые люди тотчас удалились. Лишь на следующее утро они показались во время завтрака, который в финских отелях обычно бывает за табльдотом. И тогда выяснилось, что новые гости владели целым рядом талантов. Искусно пародируя, рассказывали они о профессорах Петербургского университета, изображали радости и горести студенческой жизни, завоевывая симпатии своих слушателей. Ведь и другие жильцы гостиницы были сплошь молодые люди, бывшие студенты, пока не посвятили себя целиком террору; дыханием минувшей мирной жизни веяло на них от этих рассказов. Юная пара всем своим привлекательным обликом стяжала большой успех. Члены зильберберговской группы радовались от души этой милой молодежи; в их одинокую замкнутую жизнь вошло какое‑то веселое оживление. После обеда была предпринята общая прогулка лесом к водопаду, вечером в отель принесли гитару, и обнаружилось, что оба они, стройный молодой блондин и изящная подвижная брюнетка, прекрасно поют и танцуют. Оба, предполагавшие провести лишь одну ночь в «Отеле для туристов», оставались там трое суток. Все с огорчением думали о том, что они должны покинуть отель. Доверие к ним было настолько велико, что их допустили к упражнениям в стрельбе. Их просили еще остаться, но на четвертый день они заявили, что им уже действительно пора уехать. Все общество провожало их довольно далеко, и прощальным словам и всяческим пожеланиям конца не было».

Молодая пара во время пребывания в доме не скучала. С Иматры они тут же отправились к Герасимову, где составили подробное описание всех присутствовавших. Кроме того, агенты сумели завербовать в отеле горничную и швейцара, которые не отказались слегка подзаработать, сливая информацию.

Согласитесь, сними такое в кино, большинство зрителей поднимут режиссера на смех: да быть этого не может! Чтобы людей, которых боялась вся российская верхушка, так дешево провели! Но вот так было. Оснований не верить Герасимову нет никаких.

То ли агенты охранки являлись гениальными актерами, то ли террористы слишком расслабились. Хотя психологический расчет верный — люди привыкли чувствовать себя в Финляндии в полной безопасности — а ведь всем хотелось иногда отдохнуть. Хотя Азеф такого бы точно не допустил. Но в это время он находился за границей.

В итоге вся верхушка террористов вскоре была арестована в Санкт — Петербурге — их опознала «молодая пара», которая паслась на Финляндском вокзале и наблюдала за прибывавшими из Финляндии пассажирами.

Заговор против царя

К середине 1906 года террористы всерьез возвращаются к идее убить Николая II. Что было понятно: террор вырождался в вакханалию бессмысленных убийств, восстаний на селе случалось всё меньше, и они явно не способны были вырасти во что‑то более серьезное. Так что возникла идея радикализовать обстановку — вдруг после этого теракта революция пойдет на новый круг…

Однако совершить такое убийство было очень нелегко. Давно прошли те мирные времена, когда Александр II в одиночку прогуливался по Дворцовой площади и к нему мог чуть ли не вплотную приблизиться террорист. В то время у Николая II было две резиденции — Федоровский городок в Царском Селе и дворец в Петергофе (не главный, а дворец в парке Александрия, сгоревший во время войны[80]). Причем в 1906–1907 годах император, в основном, находился в последнем. Охрана обеих ставок была поставлена очень неплохо, и ведал ею не какой — нибуць «паркетный генерал», каких было при дворе полно, а знакомый нам жандарм Спиридович, опытнейший сыскарь, прекрасно знавший методы террористов.

Царское Село и Петергоф в то время были очень небольшими населенными пунктами, буквально набитыми жандармами и фи лерами. Любой незнакомый человек очень быстро «попадал под колпак», и с него не слезали, пока не устанавливали личность и не убеждались в полной лояльности. Так что террористам даже начать наблюдение было проблематично. Поиском вариантов занимался не кто‑нибудь, а Азеф.

Между тем варианты были всякие. Так, один сторонник партии, только что закончивший духовную семинарию, предлагал получить место в церкви где‑нибудь рядом с Царским Селом и попытаться совершить покушение. Идея Азефу понравилась, но так и осталась идеей. И неудивительно. Затея, честно говоря, была трудно реализуемая. Что‑то не верится, что в тамошних приходах так просто получить место. Да и кто бы подпустил незнакомого священника к Николаю II на расстояние выстрела?

Но тут террористам повезло. Летом 1906 года кто‑то из боевиков познакомился с В. Наумовым, сыном начальника дворцовой почтовой телеграфной конторы в Новом Петергофе (так называется железнодорожная станция). Он жил в Петергофе давно и никаких подозрений не вызывал. Но что главное — он сочувствовал революционерам.

«Человек без воли, увлекающийся, праздный, Наумов стал игрушкой в руках энергичных членов БО».

(А. Спиридович)

Наумов жил недалеко от парка «Александрия», в котором ежедневно гулял Николай II, так что наблюдение за распорядком дня царя он мог вести буквально из собственного окна.

Интересно, кстати, что ни террористам, ни жандармам не приходила в голову возможность использования боевиками снайперов. Хотя неплохие винтовки и оптические прицелы тогда уже имелись, а главная проблема киллера — снайпера, «отход», у тогдашних террористов не стояла. На одном из исторических форумов некие циники выложили план убийства Николая II в Петергофе с использованием трех снайперов. Вполне реализуемый план. Но вот тогдашние террористы, к счастью, не додумались до такой очевидной вещи. Может, потому, что никто из них никогда не держал в руках винтовку?

«Наумов согласился совершить теракт, тем более что речь шла не о немедленном цареубийстве, а о принципиальном согласии на него. Решили, что Наумов, у которого был недурной голос, должен поступить в придворную певческую капеллу. Находясь в ней, он сможет часто видеть императора вблизи и осуществить план террористов. Он нашел себе учителя пения, и боевики давали ему 200 рублей в месяц, очень приличную сумму по тем временам, для платы за уроки».

(Л. Прайсман)

Однако дело это было не быстрое — научиться так петь, чтобы поступить в придворную капеллу (да и вообще сомнительное). Тогда террористы сменили «объект», переключившись на дворцового коменданта генерала Д. Ф. Трепова, которого люто ненавидели за знаменитый приказ «патронов не жалеть», отданный им в 1905 году, еще на посту генерал — губернатора Петербурга. Для теракта решили использовать знакомого Наумова, казака Ра- тимова, служившего не где‑нибудь, а в личном императорском конвое.

По заданию террористов Наумов стал заводить с казаком разные антиправительственные разговоры — тот их охотно под держивал. Потом казак взял от Наумова две эсеровские листовки. Обычно считается, что Ратимов втирался в доверие к революционерам. Но ведь он был не оперативником и не секретным агентом.

Вот и генерал Спиридович недоумевал:

«Почему Ратимов не рассказал сразу своим начальникам о первой беседе с Наумовым? Что он делал, когда Наумов ему первый раз дал прокламацию? И где те, которые он получил в дальнейшем? У меня было впечатление, что он сказал не все, что он затрудняется говорить перед своим начальством. Ратимов произвел на меня плохое впечатление».

А вот в самом деле, почему? Видимо, время было такое, когда ругать правительство стало общим местом. Как бы то ни было, казак сообщил о происходящем по команде только тогда, когда ему предложили конкретные действия. Дело дошло до Спиридовича, и он стал использовать Ратимова в оперативной игре.

Однако 2 сентября 1906 г. Трепов умер от инфаркта. На некоторое время всё успокоилось. Наумов уехал в Москву. Примечательно, что Спиридович ничего не сообщил полковнику Герасимову — видимо, хотел сам распутать заговор и получить все лавры.

Вторая серия началась в феврале 1907 года. Революционеры решили снова взяться за Николая II. Спиридович вспоминал:

«Он (Ратимов) был в состоянии крайнего возбуждения и рассказал мне, что, вернувшись из Москвы, Наумов ему написал и попросил приехать увидеться в Петербург. У них была с Наумовым долгая встреча. Наумов ему задавал много вопросов о дворе, о прогулках императора, о путешествии в Петербург и дошел до предложения постараться самому убить императора или ударом сабли, или выстрелом из карабина.

Наумов ему сказал, что он совершит героический акт, что партия социалистов — революционеров сообщит об этом всему народу и что благодаря ему (Ратимову) народ будет освобожден от тирании».

Впрочем, Ратимов все равно отказался быть исполнителем — однако стал поставлять террористам сведения, в частности, нарисовал план парка. Разумеется, он действовал уже по инструкциям Спиридовича.

Тут к делу подключился и полковник Герасимов, который из своих источников узнал что‑то о готовящемся покушении. Однако более — менее точные сведения ему смог дать только Азеф, которого полковник буквально выдернул из Италии, где он в то время обретался. Азеф, правда, не назвал фамилий — сказал только, что в деле замешан казак царского конвоя.

«Ей (БО) даже удалось установить связь с кем‑то из личной охраны царя. Было ясно, что террористы готовят покушение. По словам Азефа, план этого покушения был разработан еще не во всех деталях, но, насколько можно было судить, предполагалось, что казак должен был помочь подложить адскую машину под царский дворец, под кабинет его величества. Свое сообщение Азеф закончил указанием имен и адресов новых руководителей террористической группы, занявших эти места после ареста Зильберберга.

Но я не мог нащупать след, ведущий внутрь дворца. Я уже было собирался арестовать всех лиц, попавших в сферу моего наблюдения, конечно, с точки зрения розыска было бы целесообразнее выждать, пока наблюдение не даст более веских улик против заговорщиков и не выяснит все их связи. Однако этот нормальный путь был слишком опасен. А вдруг террористам удастся ускользнуть от наблюдения и нанести удар?».

(А. Герасимов)

И ведь, скорее всего, Азеф сдал террористов отнюдь не из‑за того, что осуждал цареубийство. Куда более его интересовало собственное положение в партии. Теракт в Петергофе готовили без его участия, так что если бы вышло, он бы перестал быть среди эсеров «первым и единственным».

…И тут наконец‑то два ведомства стали работать вместе. От коменданта дворца В. Дедюлина полковник получил сведения об истории с Наумовым и Ратимовым. Тут уже начал игру Герасимов. Сопровождаемый филерами, Ратимов встретился с террористами и сообщил то, что ему велели. По словам Герасимова, разговор был такой:

«— Можно ли постороннему человеку, конечно, соответственно переодетому, проникнуть в кабинет царя? — спрашивали террористы.

— Да, если он носит форму казака царского конвоя.

— Разве не каждый казак лично знаком всем проживающим во дворце?

Нет, — отвечал Ратимов, — в конвое сто таких казаков. Разве можно знать в лицо их всех?

— Возможно ли подойти непосредственно к царю во время его прогулки в Царскосельском парке?

— Это вполне возможно. Например, если бы женщина — террористка, переодевшись финской молочницей, появилась в парке. Хотя царь постоянно во время прогулок сопровождается несколькими казаками из его конвоя, но они по инструкции следуют в некотором отдалении за ним. Они не обратят внимания на такое повседневное событие, как появление молочницы…

— Возможно ли в помещении, находящемся под комнатами царя, заложить мину и затем эту часть дворца вместе с самим царем пустить в воздух? — спрашивали далее террористы.

— Да, — отвечал Ратимов, — такая возможность тоже имеется. Кабинет царя находится в бельэтаже, под которым расположено много комнат, куда доступ сравнительно легок».

Выяснив всё, что ему было нужно, Герасимов дал команду брать. Что и сделали работники полиции 31 марта, арестовав 28 человек.

Партия социалистов — революционеров оказалась в очень неприятном положении. Дело в том, что 20 февраля 1907 г. начала свою работу II Государственная дума, и эсеры объявили, что на время работы Думы они прекращают террор. А тут оказалось: их заявления насквозь лживы, они мало того что террор не прекратили, так вообще на императора замахнулись. Хотя партийные лидеры были тут не виноваты: боевики признавали достойным методом борьбы исключительно террор и на свое партийное руководство плевать хотели. Депутаты — эсеры, числом 30 человек, всячески от них отмежевывались — но как‑то это не звучало…

Однако и власти оказались в не очень хорошем положении.

7 августа 1907 г. началось судебное заседание. Революционеров тогда защищали лучшие адвокаты, более того, как правило, подсудимые считали своим долгом толкнуть на суде пламенную речь. Но тут они вели себя тихо. А защитники очень четко проводили линию: весь этот заговор — полицейская провокация. И тут выяснилось, что у обвинения нет доказательств! К примеру, Наумов, сдавший на следствии всех, на суде от своих показаний отказался. Точнее, кое — какие доказательства имелись, но адвокаты их играючи разбивали, а своих агентов охранка никогда на суд не выставляла. Тогда было принято беспрецедентное решение: допросить Спиридовича и Герасимова. Спиридович показания дал, но они не впечатляли, потому что он ссылался на Герасимова — а последний от участия в суде отказался. Впоследствии полковник объяснял это так:

«Успешность моей работы во многом зависела от того, что меня никто из революционеров не знал в лицо. Именно поэтому я никогда и нигде не появлялся публично. Выступление в зале суда было грубым нарушением этого правила. Я стал бы известен целому ряду адвокатов, родственников обвиняемых, а среди них несомненно было немало людей, близких к революционерам».

В конце концов Герасимова уломали. Но по его требованию суд проходил в помещении Охранного отделения и был не закрытым, а сверхзакрытым — на него не допускались даже родственники подсудимых. Полковник был загримирован.

В итоге трех человек из 18 подсудимых приговорили к смерти, остальные отделались каторгой.

Первым делом самолеты

В истории эсеровского терроризма есть очень необычные эпизоды, которые до сих пор остаются совершенно загадочными. Сейчас пойдет рассказ о технике. Кому не нравится повествование о механизмах, может эту главку спокойно пропустить.

Так вот, Азеф некоторое время носился с неким инженером С. Бухало, который работал над проектом невиданного летательного аппарата. С него, как полагал Азеф, можно разбомбить Петергофский дворец и Царское Село. Руководитель БО говорил, что он видел чертежи и что аппарат может быть построен.

Вот что писал Савинков.

«В начале января 1907 года ко мне в Болье, где я жил, приехал из Италии Азеф. Он сказал:

— Я привез тебе хорошую новость. Вопрос о терроре решен. Боевая организация возродится.

Он рассказал мне следующее.

Некто Сергей Иванович Бухало, уже известный своими изобретениями в минном и артиллерийском деле, работает в течение десяти лет над проектом воздухоплавательного аппарата, который ничего общего с существующими типами аэропланов не имеет и решает задачу воздухоплавания радикально: он поднимается на любую высоту, опускается без малейшего затруднения, поднимает значительный груз и движется с максимальной скоростью 140 километров в час. Бухало по убеждениям скорее анархист, но он готов отдать свое изобретение всякой террористической организации, которая поставит себе целью цареубийство.

Он, Азеф, виделся с ним в Мюнхене, рассмотрел чертежи, проверил вычисления и нашел, что теоретически Бухало задачу решил, что же касается конструктивной ее части, то в этом и состоит затруднение. У Бухало нет достаточных средств для того, чтобы поставить собственную мастерскую и закупить необходимые материалы. Средства эти нужно достать: если действительно будет построен такой аппарат, то цареубийство станет вопросом короткого времени.

Во время этой встречи с Савинковым, по его рассказам, Азеф развил план террористических мероприятий из аппарата Бухало. По его мнению, скорость полета давала возможность выбрать отправную точку за много сот километров от Петербурга, в Западной Европе — в Швеции, в Норвегии или даже в Англии. Азеф считал, что подъемная сила аппарата будет достаточной для поднятия такого количества взрывчатого вещества, которое позволит разрушить весь Царскосельский или Петергофский дворец. При этом высота полета предполагалась такой, что при взрыве нападающие не будут повреждены и смогут благополучно вернуться на место вылета».

Уже интересно.

Заметим, Азеф являлся отнюдь не тем человеком, которого мог бы «развести» какой‑нибудь прожектер. К тому же он был технарь по образованию. В те времена специализации инженеров были менее узкими, так что инженер — электрик (то есть специалист по динамо — машинам и прочим генераторам) мог разобраться и в чертежах летающей машины — и стал бы заниматься только тем, что в самом деле имело шанс взлететь.

Так что это было за летающее средство, и кем был этот изобретатель? Вопрос темный.

По версии историка авиации Игоря Чутко, под фамилией Бухало Азеф имел в виду известного конструктора Василия Андриановича Слесарева, который разработал в 1913 году тяжелый бомбардировщик «Святогор». Правда, самолет был построен лишь в 1916 году в одном экземпляре и никогда не поднимался в воздух[81]. Даже для времен Первой мировой войны, когда авиация буквально прыгнула вперед, это было слишком, а для 1907 года и вовсе запредельно. Авиация тогда развивалась так же стремительно, как сейчас компьютеры. В 1907 году самолеты представляли из себя летающие этажерки, за которые радовались, если они вообще куда‑то летели, а не сразу падали. Всерьез их не воспринимали.

К тому же в книге «Воспоминания террориста» Савинков описывает Бухало так:

«Всю зиму и весну 1907 года я с нетерпением ожидал результатов работы Бухало… Я посетил Бухало в его мастерской, в Мос- сахе около Мюнхена. За токарным станком я нашел еще не старого человека лет 40, в очках, из‑под которых блестели серые умные глаза».

А Слесареву было в 1907 году 23 года. То есть, получается, что проектированием самолетов изобретатель занимался с 10 лет? Это было возможно в 30–х, если «точкой отсчета» считать детские «проекты» — тогда авиацией буквально бредили — но не в начале века. К тому же нет никаких данных, что Слесарев вообще интересовался политикой. Конечно, он мог быть одержимым изобретателем, которому главное — построить свое изобретение, и неважно для кого. Но как‑то уж очень много несоответствий…

Получается, что это был вовсе неизвестный проект, за который Азеф ухватился, несмотря на сомнительную возможность его реализации. Такое могло случиться. Дело в том, что у Азефа была идея — фикс — уничтожить Департамент полиции. Вот он и хватался за всё что можно.

Но, может быть, технически неподкованный Савинков что‑то не понял? Крылатая машина — не обязательно самолет. Например, это мог быть какой‑нибудь вариант дирижабля? В 1907 году «летающие сосиски» были уже вполне в ходу, на некоторых из них имелись «крылья», на которых стояли моторы. Так что человек того времени, особенно не отягощенный техническим образованием, вполне мог перепутать самолет и дирижабль. Заметим, тогдашние дирижабли обладали куда большей дальностью полета и грузоподъемностью, нежели самолеты, и какой‑нибудь изобретатель вполне мог предложить новый «чудо — проект».

Однако есть и другая версия — Азеф морочил голову революционерам.

Дело в том, что, как пишет один из самых авторитетных исследователей того периода, Б. Никольский, руководитель БО сделал начальнику Петербургского охранного отделения интересное предложение.

«…Азеф предложил Герасимову план, которому нельзя отказать ни в смелости, ни в оригинальности: он предложил возвести дело саботажа работы боевой организации в систему и таким путем привести и боевиков, и центральный комитет к выводу о невозможности успешного ведения центрального террора. Боевую организацию следовало заставить работать, как машину на холостом ходу: с максимальным напряжением сил и нервов ее человеческого состава, но без каких бы то ни было практических результатов».

Это вполне возможно, потому что, как мы помним, удержать эсеров от активных действий было очень трудно. Террористы — это не армейская часть, где четко выполняются приказы. В этой среде их выполняли, когда хотели, а когда не хотели — не выполняли. К тому же Азеф не особо рвался сдавать революционеров, особенно близких к нему. Ведь в конце концов могли и вычислить…

Вот что полагает белорусский историк Ю. Кузнецов.

«В самом деле в среде социалистов — революционеров фактически нет людей, хорошо разбирающихся в технике, и поэтому нетрудно будет убедить членов партии в реальности любой, даже самой фантастической, технической идеи. Кроме того, Азеф по образованию инженер, следовательно, к его мнению по вопросу об использовании новейших достижений техники в терроре будут особенно внимательно прислушиваться. А так как он является к тому же и одной из центральных фигур в партии, то его мнение, скорее всего, будет решающим.

Если принять версию о том, что идея использования новейших достижений техники была хитрой выдумкой департамента полиции, то все факты, относящиеся к истории самолета Бухало, становятся на свои места.

В 1907 году Азеф приходит к Савинкову и говорит, что он нашел человека, который спроектировал летательный аппарат, пригодный для использования в деле центрального террора, и что для его постройки нужно 20 ООО рублей и несколько месяцев. Савинков, не будучи специалистом в технике, спрашивает у Азефа, проверял ли он как инженер расчеты Бухало. Азеф говорит, что проверял и уверен в их правильности. И ему верят — как Савинков, так и большинство членов боевой организации. Находит поддержку эта идея и в ЦК партии.

С этого момента вопрос центрального террора в боевой организации откладывается до окончания работ над проектом самолета Бухало.

Савинков посещает Бухало в его мастерской. Роль изобретателя играет опытный офицер иностранного отдела Охранного отделения, хорошо знающий среду русских революционеров и политических эмигрантов. В мастерской Савинкову показывают дешевую бутафорию, которую он, будучи человеком технически необразованным, принимает за чистую монету. Чертежи, которые ему демонстрируют, такая же липа, как и вся мастерская.

После этого сроки окончания постройки самолета постоянно откладываются. А после разоблачения Азефа в 1908 году Бухало попросту бесследно исчезает. О таинственном самородке вообще не удается найти никаких данных, кроме слухов о его загадочном аэроплане. Человека с таким именем в природе не существовало. Сергей Иванович Бухало — это не более как миф, рожденный в недрах департамента полиции».

Версия Кузнецова, конечно, интересная. Но как мы увидим дальше, некоторые факты ее опровергают.

Война продолжается

После «дела о покушении на императора» Боевая группа была разгромлена. Однако имелось много других. В 1907 году в России существовало 69 террористических организаций, не считая анархистов и одиночек.

Более всего прославился эсеровский Летучий боевой отряд Северной области под руководством Карла Тауберга. Этих людей даже под микроскопом не отличить от максималистов. Террор для них стал не средством чего‑то достичь, а самоцелью.

Ребята Тауберга почему‑то стали специализироваться на убийствах работников тюремного ведомства. 17 января 1907 г. боевиками отряда был убит начальник Дерябинской тюрьмы Гудима. 13 августа 1907 г. — начальник Петербургской тюрьмы Иванов. Летом 1908 года было осуществлено убийство начальника Алгачинской каторжной тюрьмы Бородулина. 15 октября убит начальник Главного тюремного управления А. Максимовский. Последняя «акция» еще хорошо закончилась…

Интересна личность убийцы.

Основную роль в теракте против Максимовского сыграла Евлампия Рогозникова.

«Она обучалась в Петербургской консерватории по классу рояля. У нее обнаружили прекрасный голос, и она перешла в класс пения. Благодаря ее способностям ей разрешили обучаться бесплатно».

(Л. Прайсман)

Но Рогозникову понесло в революцию. До вступления в Летучий отряд она уже попалась на том, что хранила дома бомбу — а такие штуки просто так, «чтобы была», не хранили. Однако Рогозникова сумела «закосить» под сумасшедшую. Из тюрьмы ее перевели в больницу, откуда она успешно сбежала.

Итак, будучи уже в составе Летучего отряда, Рогозникова добилась приема у Максимовского, вошла к нему в кабинет и выстрелила ему в сонную артерию. А дальше началось уже нечто, напоминающее нынешние времена.

«Когда жены служителей тюремного управления приблизились к ней, чтобы ее обыскать, Рогозникова крикнула им: "Осторожнее! Вы взорвете себя! Пожалейте живущих здесь!" Власти несколько растерялись. Стало ясно, что Рогозникова вся обвешана динамитом, который при первом неосторожном прикосновении может взорваться, разрушить здание и похоронить всех присутствующих. По приказу Курлова (начальника Главного тюремного управления — Авт.) городовые все время держали Рогозникову за руки. Бросились искать саперов или артиллеристов, которые могли бы разрядить взрывное устройство, но время было позднее, в Главном артиллерийской управлении не было специалистов. Тоща Курлов вспомнил, что заместитель начальника Петербургского охранного отделения Комиссаров в прошлом артиллерист, и вызвал его.

Когда Рогозникова увидела Комиссарова и поняла, что ее подвергнут личному обыску прямо здесь, в здании управления, она потеряла свою веселую невозмутимость. По планам террористов, ее должны были отвезти в здание Петербургского охранного отделения, и там она должна была поднять на воздух себя и всю охранку. Динамита на это бы хватило. Рогозникова пыталась протестовать, доказывая, что Комиссаров не имеет права подвергать ее личному обыску, что обыск должны были сделать в охранке, но это, естественно, не помогло. Комиссаров предупредил держащих ее городовых, что при осмотре может последовать взрыв, и спросил, готовы ли они ему помочь? Городовые без колебания согласились. Рогозникова была положена на пол, и они держали ее руки и ноги.

Комиссаров начал, наверно, самый опасный обыск, в котором ему когда- либо приходилось участвовать. Из протокола обыска: "По снятии кофты, лифа и корсета на ней оказался бюстгальтер величиной от шеи до талии, причем спереди представлял из себя мешок из двусторонней плотной клеенки, который был набит по всей площади груди 13 фунтами экстрадинамита. Посередине груди был помещен детонатор, от которого отходил черный шнурок, настолько длинный, что охватывал талию на корсете с лифом и наружную кофту"».

(Л. Прайсман)

Рогозникова не смогла осуществить взрыв только потому, что устройство было плохо сделано. Как видим, террористы уже дошли до точки и до ручки. Боевики Летучего отряда переплюнули своих «коллег» — максималистов. Десятки случайных жертв (а динамита хватило бы, чтобы разнести всё здание) их совершенно не волновали.

Боевики Летучего отряда планировали убийство великого князя Николая Николаевича и Столыпина. Герасимов краем уха что- то слышал и требовал информации от Азефа. Тот отговаривался незнанием, хотя на самом‑то деле ему было известно если не всё, то многое. Так что Герасимову пришлось повторить старый трюк, посадив сановников под «домашний арест». Те бешено сопротивлялись, особенно великий князь Николай Николаевич, который был кем угодно, только не трусом. Ситуация усугублялась тем, что дело было под Новый, 1908 год, и великий князь не имел возможности, как это было принято, поехать поздравить императора. Он бы и наплевал на Герасимова, но сам Николай II попросил его послушаться полковника.

Герасимов кое‑что умел и без Азефа, так что в конце концов террористы были отловлены и семеро из них повешены. Это нашло отражение в литературе. В 1908 году писатель Леонид Андреев создал одно из самых своих знаменитых произведений — «Рассказ о семи повешенных». В нем, разумеется, нет ни слова о террористах и вообще о политике, но судя по реакции как левых, так и правых, все прочли между строк именно это.

Между тем в конце 1907 года стала возрождаться и БО под руководством Азефа. Причем… с согласия Охранного отделения!

«Итак, я очутился лицом к лицу с опасным врагом. На карту было поставлено все. И я со своей стороны должен был решиться вести в бой все силы, все свое оружие и все имеющиеся у меня резервы. И прежде всего я решил обеспечить себе поддержку моего лучшего сотрудника, Азефа, которому часто удавалось вести целые группы революционеров, вопреки всем их планам, туда, куда он хочет. В данном чрезвычайном случае я решился на чрезвычайные шаги.

Еще раньше партия социалистов — революционеров предложила Азефу взять на себя верховное руководство БО и я сам, скрепя сердце, предложил Азефу принять это предложение партии. Он колебался. Эта двойная игра могла ему слишком дорого обойтись. Но в конце концов он выразил готовность пойти на это в согласии с моим желанием. Разумеется, я получил перед тем санкцию Столыпина на этот рискованный шаг.

Учитывая все исключительные трудности и опасности, связанные с этим предприятием, Азеф со своей стороны выдвинул условия, что ни один из членов из его террористической группы не должен быть арестован. На этой основе я заключил с ним договор, который звучал коротко и ясно: Азеф принимает на себя руководство БО и руководит всей подготовкой покушения на царя с тем, чтобы это покушение не могло быть проведено в жизнь. Под этим условием я гарантирую ему, что ни один из членов БО не будет арестован. Этот договор был обеими сторонами лояльно выполнен».

(А. Герасимов)

Вообще‑то очень трудно понять, какую сторону Азеф более мистифицировал. Он постоянно сообщал Герасимову то полуправду, то откровенное вранье о планах террористов, иногда шокируя полковника сведениями, которые могли знать очень немногие люди из высшего руководства. Некоторые источники позволяют считать, что у Азефа был свой информатор в высших кругах. Герасимов в своих воспоминаниях уверяет, что даже его вычислил, но когда сообщил Столыпину имя, тот только схватился за голову. Впрочем, имени Герасимов не назвал даже в мемуарах, которые писал в 1934 году.

Герасимов носился с Азефом, как с писаной торбой — ведь кроме него, у полковника агентуры в БО не было. Так что Департамент полиции имел весьма преувеличенное представление о возможностях террористов. Это позволяло Азефу постоянно тянуть с полиции значительные суммы, которые он спокойно присваивал.

Тянул он, впрочем, и с другой стороны. Так, в 1908 году эсеры (не из БО) ограбили казначейство в Черджуе (ныне — Чарджоу) и взяли 300 тысяч рублей. Азеф в ультимативной форме потребовал: или выделяем 100 тысяч в «боевой фонд», или завязываем с террором. Фактически же эти деньги он попросту прикарманил. Но самое смешное другое: Столыпин, узнав об «эксе», пришел в бешенство и потребовал арестовать виновников и вернуть награбленное. Но Герасимов не решился… попросить эти деньги у Азефа. Потому что знал: тот всё равно не вернет. Ничего себе отношения с секретным агентом!

С этими взаимоотношениями связан эпизод, годящийся в сюжет для комедии. Мелкий агент охранки арестовал эсера П. Карповича, ближайшего помощника Азефа по БО. Арестовал случайно — узнал его по ориентировке и проявил инициативу. Азеф устроил Герасимову скандал: дескать, что вы натворили, на меня и так бочку катят, а теперь точно вычислят! Герасимов пообещал Карповича выпустить. Но просто так сделать это было нельзя. Поэтому террористу заявили, что он арестован за проживание по подложному паспорту, то есть по делу, неподведомственному охранному отделению, и его сейчас отправят в пересыльную тюрьму. По дороге ему надо было дать возможность бежать. Так вот, сотрудник Герасимова аж вспотел, демонстрируя Карповичу, что жандарм ворон ловит… Они ехали вдвоем на извозчике. Жандарм сказал, что ему нужно зайти в аптеку — и пошел, оставив террориста одного. Вернулся — а тот так и сидит. Второй раз сотрудник Герасимова остановил извозчика у лавки и пошел туда. Лишь тогда до Карповича дошло, что можно сматываться…

А ведь ранее Карпович бежал с сибирской каторги. Очевидно, тогда ему показывали, куда идти и что делать. И такие люди бывают.

Как видим, Азеф продолжал балансировать между террористами и охранкой. Но тут для него начались тяжелые времена. Неприятности подкрались с другой стороны…

«С последующим разоблачением»

Вернемся немного назад по шкале времени. Я уже упоминал, что Азеф являлся в партии социалистов — революционеров культовой фигурой. Это был символ, на который равнялись. Правда, не все — попытки разоблачить Азефа начались еще в 1904 году…

Первые скандалы

Первым на Азефа «наехал» — вы будете смеяться, — восторженный идеалист, Н. Крестьяников. Произошло это так. Азеф вел революционные студенческие кружки. Дело понятное — в этой среде он вербовал террористов. В одном из кружков он и приметил Крестья- никова. Тот был красивым парнем, и Азеф, который к тому моменту начал охоту на Плеве, предложил Крестьяникову соблазнить горничную одной из любовниц Плеве, чтобы отслеживать его передвижения. Крестьяникова это повергло в шок. Он‑то считал революционеров этакими благородными рыцарями без страха и упрека — а у них, оказывается, практикуются такие некрасивые методы.

И это бы ладно — но в том студенческом кружке имелся агент охранки. Вот что пишет сам Крестьяников.

«Он, Павлов, служил в охранном отделении и получал пятнадцать рублей в месяц, обязанности его были несложные: принимать раз в неделю в кружке партийных интеллигентов, "высасывать" из них все что можно и полученный материал и литературу передавать в отделение».

Так вот, этот Павлов с чего‑то проникся добротой к Крестьяникову. Возможно, просто по человечески пожалел дурачка, летящего, как мотылек на огонь. А по другим сведениям, Павлов повздорил с начальством, которое не хотело повышать ему зарплату… Но это не важно. Главное: Павлов мало того что сказал Крестьяникову, что тот в охранке уже «срисован», но поведал и о подпольном складе революционеров, который создал агент охранки. Из сказанного получалось, что это Азеф.

Другой, может, и не обратил бы на эту информацию внимания. В революционной среде всегда ходило много слухов про стукачей, так что на них особого внимания не обращали. Но для Крестьяни- кова всё было ясно. По его понятиям, настоящий революционер не мог предложить такой подлой вещи, как соблазнить девушку. А вот агент охранки — от этих можно чего угодно ожидать.

Крестьяников пересекся с другим эсером, А. Пешехоновым. Тому руководитель БО просто не нравился. Как он писал:

«Азеф вызывал во мне чувство внутреннего отталкивания, близкого к физическому отвращению и какого‑то инстинктивного недоверия».

Так бывает: у человека оказалось развито «шестое чувство» — он чувствовал подонка.

Пешехонов и Крестьяников попытались обратиться к товарищам по партии, да только ничего из этого не вышло. От них сперва попросту отмахивались, потом, в конце концов, создали партийную комиссию по этому делу. Но Азеф по «весовой категории» на два порядка превосходил обвинителей, до к тому же Крестьяников от всех свалившихся проблем выглядел слегка больным на голову. Так что Азеф в результате этой истории даже выиграл. Именно оттуда пошла версия, которая потом будет выдвигаться даже после разоблачения руководителя БО — дескать, Охранное отделение стремится опорочить видного революционера, подкидывая на него компромат.

Вторая серьезная проблема у Азефа случилась в 1906 году.

«На этот раз удар был нанесен со стороны очень осведомленного лица в ДП. 8 сентября по новому стилю к члену петербургского комитета партии социалистов — революционеров Е. Ростокскому пришла неизвестная дама под густой вуалью. Передала ему запечатанный конверт и, не сказав ни слова, ушла. Содержание письма вызвало шок в партии:

"Товарищи! Партии грозит погром.

Вас предают два серьезных шпиона. Один из них бывший ссыльный, некий Т., весной лишь вернулся, кажется, из Иркутска. Втерся в полное доверие к Тютчеву, провалил дело Ивановской, Барыкова, указал кроме того Николаева, Фейта, Старинкевич, Леоновича, Сухомлина, многих других, беглую каторжанку Якимову, за которой потом следили в Одессе… (наверно скоро возьмут); другой шпион недавно прибыл из‑за границы, какой‑то инженер Ази- ев, еврей, называется и Валуйский. Этот шпион выдал съезд, происходивший в Нижнем, покушение на тамбовского губернатора, Конопляникову в Москве (мастерская), Вединяпина (привез динамит), Ломова в Самаре (военный), нелегального Чередина в Киеве, Бабушку (укрывается у Ракитниковых в Самаре)". Затем в письме сообщалось, кому нужно дать знать о его содержании, и автор предлагал руководителям партии установить с ним связь».

(Л. Прайсман)

Автором письма был работник Петербургского охранного отделения Леонид Меньшиков. Он начинал как революционер, потом Зубатов завербовал его в охранку, а затем товарища вновь понесло на старое. Почему? В общем, понятно. Какие были аргументы у Зубатова, когда он вербовал себе сотрудников? Дескать, ваша революционная деятельность бессмысленна, монархическая идея лучше. А что получалось? Зубатов сидел в ссылке, монархическая идея показала себя с такой отвратительной стороны, что дальше некуда, а революция — вот она! Так что люди делали выводы.

Из письма было понятно, на кого указывал обвинитель. Один из них — Николай Татаров, очень авторитетный человек среди революционеров. Он являлся одним из создателей социал — демократической организации «Рабочее знамя», после ареста выдержал 22–дневную голодовку, был отправлен в ссылку — и вот там сломался.

Тут стоит отвлечься и поговорить о ссыпке, о которой речь как- то не заходила. Если сравнить с Колымой сталинских времен, это не такое уж страшное наказание. Людей высылали в глухие деревни, назначая им неплохие дня тех мест «кормовые деньги». Но, как писал один из революционеров, «самое страшное в ссылке — тоска». Оно понятно. Революционеры, которые привыкли, говоря современным языком, «жить на адреналине», бурной жизнью, оказывались совершенно в иной ситуации. Не все были такими железными парнями, как Ленин, который в ссылке писал свои работы, или Сталин, который в Туруханском крае спокойно «слился с местностью» и жил так, как жили окружавшие его люди, одновременно прикидывая, как убежать. Эти товарищи могли и не то пройти, их способна была остановить только пуля. А некоторые ломались.

Татаров оказался именно таким. Из ссылки он написал «куда надо», предложив охранке сотрудничество. Там письмо оценили, и срок Татарову был сокращен. В среде социалистов — револю- ционеров его приняли с большим почетом, и он тут же стал отрабатывать свои долги охранному отделению, причем делал это по принципу «нахальство — второе счастье». Так, к примеру, на встречах с малознакомыми эсерами спрашивал: а вы не подгоните мне динамит? Для социалистов — революционеров, которые привыкли к конспирации, это было диковато. Но по большому счету на подобные выверты как‑то не обращали внимания — ну, чудит заслуженный революционер, с кем не бывает…

Однако вернемся к письму. Получив данное послание, члены ЦК бросились к Азефу. Он отреагировал совершенно спокойно:

«Какой‑то инженер Азиев, еврей, называется и Валуйский. "Т" — это Татаров, а "инженер Азиев" — это я. Моя фамилия — Азеф».

Далее получилось так, что партийцы занялись Татаровым, а про Азефа как‑то забыли. Впрочем, он отлично направлял расследование в сторону от себя. Азеф изображал оскорбленную невинность: «Как, меня, который не жалеет жизни для партии, подозревать, порочить? Я этого не перенесу. Я пущу себе пулю в лоб».

В общем, Азефом заниматься бросили, сосредоточившись на Татарове. А там очень быстро всплыло много интересных фактов.

Заключение судебно- следственной комиссии[82] по делу Азефа:

«Указания письма верны относительно Татарова. Он действительно предатель, но он чем‑то не угодил полиции, и та решила пожертвовать им, чтобы очернить Азефа, который оказывается недосягаемым для нее вследствие необыкновенной ловкости, — и тем внести большую смуту в партию. Эта гибельная гипотеза полицейской интриги очень быстро заняла положение официальной версии, объяснявшей все слухи о провокации Азефа и державшейся вплоть до заключительного акта азефовской трагедии».

С Татаровым провели жесткий разговор, хотя убивать его сначала никто не хотел. Но он сам подписал себе приговор, заявив, что главный предатель в партии — Азеф. Вот тут‑то руководитель БО приложил все усилия, чтобы Татарова не осталось на этом свете — и его убили. Получилось гнусно.

Убийство организовал Борис Савинков. Как всегда, сам он стоял в стороне. Осуществлял акцию боевик Ф. Назаров. Дело было 22 марта 1905 г. Вот как это выглядит в книге Савинкова, который передает рассказ Назарова.

«Позвонил. Старуха вышла: "Можно видеть, говорю, Николая Юрьевича?" — "А вам, спрашивает, зачем?" — Говорю: "Нужно". Вышел отец: "Вам кого?" — "Николая Юрьевича", — говорю. — "Его видеть нельзя…" Тут смотрю, сам Татаров выходит. Стал на пороге, стоит, большой такой. Я вынул револьвер, поднял. Тут старик толкнул меня в руку. Я стал стрелять, не знаю, куда пули ушли. Бросился на меня Татаров. Все трое бросились.

Мать на левой руке висит, отец на правой. Сам Татаров прижался спиной к груди, руками револьвер у меня вырывает. Я револьвер не даю, крепко держу. Только он тянет. Ну, думаю, и его не убил, и сам попался.

Только левой рукой попробовал я размахнуться. Оттолкнул. Старуха упала. Я левой опять рукой нож вынул и ударил ему в левый бок. Он мою руку пустил, сделал два шага вперед и упал.

Старик за правую руку держит. Я в потолок выстрелил, говорю: "Пусти! Убью!" Старик руку пустил. Тут я подошел к Татарову, положил ему в карман записку "БО. ПСР."[83] Руки в карман спрятал и на лестницу вышел».

Итак, из этой истории Азеф вышел чуть ли не в белых одеждах. Однако появился человек, который провокатора дожал.

Особист партии эсеров

«Он родился в 1862 году в семье штабс — капитана в форте Александровский Закаспийской области. Воспитывался у дяди в г. Бирске Уфимской губ.

Семья была религиозной, но даже в ней Бурцев выделялся крайней религиозной экзальтацией, мечтая о поступлении в монастырь. Но вместо монастыря он попал в университет, сначала Казанский, а затем в Московский, в котором его экзальтированная религиозность нашла новый предмет поклонения: Бога заменил Желябов, православную церковь — "Народная воля".

В дальнейшем он всегда называл себя народовольцем, хотя, видимо, он трактовал это понятие несколько широко. Участие в народовольческих кружках заката и падения "Народной воли" предполагало один путь, и Бурцев пошел по нему — первый арест в конце 1882 года за участие в студенческом кружке, после освобождения — продолжение той же деятельности и новый арест "за связь с народовольцами" в 1885 году, ссылка в Иркутскую губ., откуда он в 1888 году бежал за границу. Уже тогда сложились его политические взгляды, которым он остался верен всю оставшуюся жизнь. Эти взгляды он проповедовал в газете "Свободная Россия", которую он начал издавать в Женеве в 1889 году: террор для завоевания политической свободы, объединение либералов и революционеров для этой цели, никаких крайних социальных экспериментов. Восстание в декабре 1905 года Бурцев назвал несчастьем, отрицательно отнесся он к Выборгскому воззванию1, считая его слишком революционным. Но террористом, правда, террористом теоретическим (он никого на свете не убил и никогда не держал в руках огнестрельного оружия), был крайним.

В 1897 году в Лондоне он начал издавать журнал "Народоволец", в котором упорно призывал к убийству русского царя. Вообще Бурцев всю жизнь отличался какой‑то особенной, во много раз большей, чем у других революционеров, куда более крайних, чем он, ненавистью к Николаю II».

(Л. Прайсман)

Как видим, опять знакомая позиция: террор как путь для завоевания чисто либеральных свобод. Тем не менее, Бурцев был единственным русским революционером, которого по настоянию российского правительства английский суд в 1896 году осудил на полтора года каторги за пропаганду убийства Николая II, которые он честно отсидел. Между прочим, тогдашняя английская тюрьма — это не современная, она была похуже тогдашней российской.

Он вернулся в Россию после манифеста 17 октября и начал издавать журнал «Былое» исторически — мемуарного направления. Вообще‑то Бурцев производил впечатление типичного интеллигента не от мира сего, которых тогда в левой среде было множество. Вот как описывает его журналист С. Минцлов:

«Немного выше среднего роста, худощавый, с несколько остроконечной головой, покрытой вихрами седоватых волос, человек этот находился в вечном младенчестве. Ходит всегда неряхой и имеет вид человека, не успевшего вымыться».

Тем не менее, «младенец» Бурцев прославился своей борьбой с агентами охранки, «провокаторами» (напомню, что революционеры называли провокаторами всех внедрившихся к ним агентов).

И ведь что интересно, несмотря на, казалось бы, психологию типичного интеллигента — теоретика, разоблачить он сумел по меньшей мере несколько десятков человек. Причем, как выяснилось уже потом, когда появился доступ к документам Департамента полиции, реальных агентов, а не тех, кого он в них записывал.

Большую роль в формировании Бурцева как «охотника за провокаторами» сыграл Михаил Ефимович Бакай. Личность это мутная. Он был причастен к созданию социал — демократических кружков, в 1900 году арестован, но сидеть не хотел, так что сдал всех и стал сотрудничать с охранкой. Потом Бакай перешел на легальное положение и к 1906 году занимал пост чиновника по особым поручениям при Варшавском охранном отделении. О его деятельности на этом поприще есть разные сведения — к примеру, что он шантажировал родственников арестованных, предлагая освободить их за деньги. Над Бакаем начали сгущаться тучи. Конечно, судить бы его не стали — охранка являлась закрытой корпорацией, где сор из избы не выносили, — но вот в отставку вполне могли выпереть.

И Бакай вдруг быстренько «раскаялся» и начал сотрудничать с Бурцевым, слив ему некоторых агентов, которых знал. Но главная его помощь была в другом. Именно Бакай преподал интеллигенту Бурцеву азы розыскной деятельности и рассказал о принципах действий тогдашних спецслужб. А ведь поначалу Бурцев даже не знал, что секретный сотрудник на жаргоне охранки называется «агент». Как писал он сам: «Прямых указаний на провокаторов в русских революционных партиях у Бакая было мало, но зато он дал много косвенных указаний, как вести о них расследования».

Именно агент — перевертыш первым подал идею, что в самом центре партии эсеров действует агент полиции. И Бурцев начал копать. Он завязал переписку даже с Зубатовым, который тогда находился в ссылке. Тот, правда, ничего ему не сказал…

В конце 1907 года Бакай (уже находившийся в отставке) был арестован, а Бурцев бежал в Финляндию — но дела своего не прекратил. Впоследствии Бакай был выпущен и тоже оказался в Финляндии.

Что же касается Азефа, то Бурцев обратил на него внимание после следующего случая, имевшего место в 1906 году. Вот как это он сам рассказывал:

«В этот раз я забыл даже посмотреть, есть ли за мной слежка или нет. Вдруг издали увидел, что навстречу мне на открытом извозчике едет Азеф со своей женой… С женой Азефа я был хорошо знаком, и я пришел в ужас от мысли, как бы она не вздумала со мной поздороваться. Я прекрасно сознавал, что если за мной идут сыщики и жена Азефа вздумала бы со мной поздороваться, то, конечно, эта наша встреча могла бы кончиться роковым образом».

И тут его осенила очень простая мысль: с какого это рожна знаменитый террорист так вот спокойно раскатывает по центру Петербурга?

«Он выволок на свет и приволок подколотый, подшитый материал[84]»

«Все чаще думая о поведении этого нелегального, воистину зашифрованного человека, я стал многое не понимать. Непонятной была его ненужная смелость. Непонятна была эта постоянная готовность на риск. Загадочной стала его головокружительная удачливость. Но настойчиво вспоминая все, связанное с именем Азефа, приводя в связь факты, вдруг — именно "вдруг" — как пораженный, будто уткнувшись в тупик, встал перед одним совершенно загадочным явлением. Все последнее время все последние, причем строго законспирированные дела всякий раз проваливались, как только в них принимал участие Азеф, и тогда же вполне удачно проходило все, куда он не был посвящен. Когда эта мысль впервые мелькнула у меня в голове, я чуть не сошел с ума: "Не может быть". Одно подозрение такое, даже никому не высказанное, робко зашевелилось в душе, и то мне казалось кощунством. Азеф — и вдруг он, который и т. д. — и вдруг предательство, провокация, измена. Невозможно!

Становились волосы дыбом. Я почти перестал спать. Не находил себе покоя. Ведь это так ужасно».

(В. Бурцев)

Итак, Бурцев вычислил главного агента охранки. Он проделал огромную работу — и обнаружил то, что в общем‑то лежало на поверхности. К примеру, так называемое «саратовское письмо». Осенью 1907 года ЦК партии эсеров получил из Саратова от местных эсеровских работников письмо, в котором речь шла об агенте охранки, действовавшем в самом центре партии. Азеф по нему вычислялся без вопросов.

Были и другие факты, например, разнообразные провалы революционеров — и всё сходилось на Азефе. Правда, точных данных всё‑таки не имелось. Бурцев «качал на косвенных», материал, им собранный, представлял из себя нагромождение версий. Для того чтобы обвинить руководителя Боевой организации, этого было маловато. Бурцева стали считать маньяком, который уперся в одну идею.

В августе 1908 года в Лондоне проходила конференция партии социалистов — революционеров. Там в числе прочего было вынесено и такое решение:

«Продолжать пассивно относиться к слухам, деморализующим партийные ряды, нельзя… уже обнаружился и источник их — именно Бурцев. Необходимо привлечь его к ответственности и тем сразу оборвать нить слухов».

Решено было привлечь Бурцева к третейскому суду. Тут, наверное, стоит пояснить, что это такое. Третейский суд — вариант решения конфликтов без участия государства. Обе конфликтующие стороны признают, что они уважают мнение неких третьих лиц, которые их и рассуживают. Грубо говоря: у вас с человеком спор, и вы позвали знакомого, Ваню или Петю, который должен вас рассудить.

Судьями были назначены бывалые революционеры: В. Фигнер, П. Кропоткин и Г. Лопатин. Из них особенно интересен князь Петр Алексеевич Кропоткин. К социалистам — революционерам он не имел никогда никакого отношения. На тот момент князь был теоретиком анархизма, признанным во всем мире, — то есть человеком сторонним, к разборкам в партии не причастным. С другой стороны, Кропоткин являлся «патриархом». Он был одним из первых народников, начавшим революционную деятельность еще с кружка «чайковцев». Важно то, что в его личной порядочности никто не сомневался. Он и в самом деле был исключительно порядочным человеком.

Итак, суд был назначен — но его постоянно оттягивали. И тогда вперед полез подсудимый, Бурцев. Он заявил, что если суд не состоится, то он опубликует свои материалы в печати. Это было никому не нужно, тем более, эсеры полагали, что он ничего не имеет, кроме своих домыслов. Собственно, ничего у Бурцева и не было. Но вдруг…

Появилась совершенно неожиданная фигура — бывший начальник Департамента полиции Алексей Александрович Лопухин.

Человек это очень интересный. Как‑то так сложилось, что он считается аристократом и либералом, и поэтому, дескать, ему, такому высокодуховному, были противны странные игрища Департамента полиции. Правда, сразу возникает вопрос — а что тогда он делал на посту главы этого самого Департамента? Но, ладно, начнем по порядку…

В том, что Лопухин был аристократом, нет никаких сомнений. Он происходил из столбового дворянства. Первая жена Петра Великого, Евдокия Лопухина, была как раз из этого рода. Но мы уже убедились, что происхождение не значит ничего. Тот же князь Петр Кропоткин имел происхождение еще похлеще, являясь и вовсе Рюриковичем — то есть имел прав на российский престол, пожалуй, побольше, чем Николай II. Тем не менее, Кропоткин являлся анархистом и революционером.

В отношении либерализма Лопухина тоже не очень ясно.

«В 1902 году проходили крестьянские волнения в Харьковской и Полтавской губернии, которые были подавлены при помощи войск, были убитые и раненые. На процессе над участниками волнения грубо нарушались судебные нормы того времени, в результате чего адвокаты объявили протест и отказались участвовать в процессе: особенно отличился своей непримиримостью обвининитель А. Лопухин. На молодого прокурора обратили внимание в верхах».

(Л. Прайсман)

Как мы помним, Лопухин сыграл очень непонятную роль в деле убийства великого князя Сергея Михайловича.

И еще о либерализме. В 1903 году именно Лопухин был направлен в Кишинев расследовать причины погрома и отрапортовал: всё хорошо, никто не виноват. Я готов в это поверить, но… В 1906 году Лопухин направил председателю Совета министров Столыпину открытое письмо, в котором обвинял правительство в организации еврейских погромов. То есть говорил совершенно противоположное тому, что утверждал три года назад. «Не мог молчать»? Видали мы таких правдорубов в «перестройку»…

А суть дела была вот в чем. После убийства великого князя Сергея Александровича Лопухина вышибли с должности начальника Департамента полиции и отправили губернаторствовать в Финляндию. Там он продержался полгода и вылетел в отставку совсем. Считается — за либеральное поведение. И вот тут мы подходим к одной особенности Лопухина, которая выделяла его из массы российских чиновников. Он полагал, что революция неизбежна. Не потому, что она ему нравилась — просто изучая доступные ему факты (а он являлся очень информированным человеком), Лопухин пришел к выводу, что революцию остановить невозможно. Напомню, в те времена никто не мог просчитать того, что первую революцию в конце концов подавят. Тогда казалось: раз уж она случилась, то всё пойдет вразнос. И человек просто стал смотреть на другую сторону.

Он начал заигрывать с оппозицией, с кадетами — но бывший начальник Департамента полиции для либералов был какой‑то не той фигурой… Понятно, откуда пошли «разоблачения» Плеве? Надо было сделать себе имя среди либералов.

Лопухин попытался вступить в партию кадетов, но в этой среде на него смотрели косо. Тем более, он претендовал на то, чтобы сразу попасть в ЦК. Либералы решили, что это как‑то слишком.

Пытался он вступить и в коллегию адвокатов, но и тут его не приняли: как же — бывший работник карательных органов. Тогда Лопухин подался в частный бизнес, благо был всё‑таки юристом по образованию, а таких людей ценили. В частности, он занимался размещением на лондонской бирже акций основанного в России Соединенного банка — кстати, одного из крупнейших. Так что чисто материально он жил совсем не плохо.

Но вот зачем‑то его понесло разоблачать Азефа.

По поводу мотивов этого деяния существует множество версий, только их рассмотрение могло бы составить отдельную книгу. К примеру, имеются и масонские. Лопухина в Бурцевым свел А. Браудо, руководитель отдела Rossica Публичной библиотеки в Петербурге, который был масоном…

Как бы то ни было, Бурцев «случайно» сел в поезд Берн — Берлин, где ехал Лопухин с женой. Разговор длился всю ночь. Точнее, не разговор, а монолог Бурцева, который изложил Лопухину историю Азефа. Тот слушал и отвечал короткими репликами, но, в конце концов, сказал ключевую фразу:

«Никакого Раскина я не знаю, но с инженером Азефом несколько раз встречался».

(Раскин — это псевдоним Азефа, под которым он числился в охранке.)

Есть версия, что на Лопухина оказала влияние жена. Она‑то ведь не являлась государственным деятелем, и её вся эта гадость, которую она узнала, могла повергнуть в шок. Да, собственно говоря, а почему Лопухину было не сказать? Он на тот момент являлся частным лицом.

Эта фраза оказалась решающей.

Суд над Бурцевым начался в субботу 10 октября 1908 года в Лондоне, на квартире Савинкова. Для начала подсудимому предложили покаяться. Он отказался. Тогда Чернов закатил длинную речь, в которой клеймил «охотника за провокаторами», после чего слово дали Бурцеву.

Первоначально он ничего нового не сказал. Привел всем уже знакомые данные своего расследования, которые можно было понимать и так, и эдак. Дал показания присутствовавший здесь же Бакай. Это всё собравшихся не впечатлило. Но в заключение Бурцев рассказал о беседе с Лопухиным.

Заметим одну очень интересную психологическую черту, которая хорошо характеризует это время и этих людей. Лопухин ведь не оставил никаких подписанных документов. Тем не менее, Бурцеву поверили на слово! Ни у кого из присутствующих не возник вопрос, который сегодня в такой ситуации появился бы обязательно:

— А ты, парень, не врешь?

Но этим людям даже в голову не приходило, что их товарищ мог соврать. Только Г. Лопатин обратился к Бурцеву:

— Дайте честное слово революционера, что это правда.

Тот дал. И этого хватило. Хотя я бы не поверил. Но мы живем в иное время…

…Заседания проходили еще две недели — но, собственно, всё уже было ясно. По крайней мере, главному авторитету — Кропоткину. Да и Г. Лопатин сказал: «За такое убивают». Так что остальные заседания были, в общем‑то, бессмысленной болтовней.

Однако эсеры не успокоились. Слишком уже эта ситуация не укладывалась в их мозги. Савинков и Чернов в начале декабря 1908 года отправились в Лондон, где тогда находился Лопухин. С ними он был гораздо более разговорчив и полностью подтвердил свои слова. Одновременно всплыли и ещё кое — какие факты, свидетельствующие, что Азеф совсем не тот человек, каким революционеры его считали. Подробности всех этих разборок описывать не имеет смысла. Кто интересуется — может обратиться к книге того же Бориса Савинкова.

Но вот что интересно — Азефа эсеры фактически отпустили. Точнее, дело было так. Они пришли к Азефу на квартиру и «кинули предъяву», пообещав прийти за ответом через сутки. При этом никакого наблюдения возле дома не выставили. И Азеф, не будь дурак, сбежал, бросив жену и детей. Видимо, на тот момент это всех вполне устраивало.

Итак, итог

Разоблачение Азефа наделало много шума. Как уже говорилось, первая русская революция была очень популярна в мире — как среди «заклятых друзей» России, так и среди людей левых взглядов, которые искренне приветствовали «борьбу с деспотизмом». Так что писали об этом деле много.

Разумеется, в те времена было известно далеко не всё. Савинков опубликовал свои знаменитые воспоминания в 1911 году, а доступ к документам Департамента полиции стал возможен только после Февральского переворота 1917 года. Но, как это обычно бывает, недостаток информации восполняли домыслами. Чего только не писали — особенно те, кто не очень понимал, что такое Россия и кто такие русские революционеры. Так, Азефа называли «инфернальным героем Достоевского[85]», а Бурцева — «Шерлоком Холмсом русской революции». Кстати, последний на этой шумихе заработал неплохие деньги — ему платили хорошие суммы за интервью. Но только вот капитала Бурцев не приобрел. Не тот это был человек. Он попытался создать в Париже нечто вроде «особого отдела», который занимался не только эсерами, но и вообще всеми революционными партиями, и разоблачил многих. Но в конце концов у него началось «головокружение от успехов». Бурцев упорно педалировал дело Азефа, надеясь этим повалить Столыпина, однако тот был мужиком крепким, которого такими вещами было не пронять. Его, как известно, остановила только пуля.

Кстати, свои немаленькие деньги Бурцев очень быстро растратил, помогая революционерам и, наверное, всем подвернувшимся проходимцам. Уже после Февральского переворота Савинков снова привлек его к работе с целью накопать компромат на Ленина — но получилось не очень… После победы большевиков Бурцев оказался в эмиграции, где писал откровенно жалкие статьи в стиле «русской журналистики», типа «Проклятье вам, большевики!!!».

Но вернемся в 1908 год. Эсеры получили страшный удар. И это понятно. Люди, которые шли на смерть ради своих идей, поняли, что ими, как марионетками, управлял человек, который вообще неясно чего хотел. Обидно, да? Так что поток желающих идти в террор как‑то иссяк.

Впрочем, дело не только в терроризме. Это и к лучшему, что люди перестали рваться в убийцы. Но в партии эсеров вообще что‑то сломалось. Многие из прежних упертых бойцов разбрелись, кто куда. Так, убийца Гапона Рутенберг подался в сионизм, Савинков шлялся по Парижу, писал книги, пьянствовал и устраивал групповухи с девками.

После Февральского переворота эсеры получили еще один шанс, став самой многочисленной партией. В июле 1917 года они фактически контролировали обе конкурирующие власти — Временное правительство и Центральный исполнительный комитет Советов. И что? Без особого сопротивления сдали власть большевикам. Это наследники тех, кто умирал, но не сдавался…

Разумеется, в истории с разоблачением Азефа имелись и те, кто радовался. Первыми тут были социал — демократы — как большевики, так и меньшевики, которым был выгоден позор конкурентов. Они тут же закричали: вот видите, мы всегда говорили, что индивидуальный террор до добра не доведет!

Особенно постарался язвительный товарищ Троцкий, который вывел дело на принципиальный уровень:

«Тайна азефщины — вне самого Азефа; она — в том гипнозе, который позволял его сотоварищам по партии вкладывать перст в язвы провокации и — отрицать эти язвы; в том коллективном гипнозе, который не Азефом был создан, а террором как системой. То значение, какое на верхах партии придавали террору, привело, по словам "Заключения[86]", — "с одной стороны, к построению совершенно обособленной надпартийной боевой организации, ставшей покорным оружием в руках Азефа; с другой — к созданию вокруг лиц, удачно практиковавших террор, именно вокруг Азефа, атмосферы поклонения и безграничного доверия"…

Уже Гершуни окружил свое место полумистическим ореолом в глазах своей партии. Азеф унаследовал от Гершуни свой ореол вместе с постом руководителя боевой организации. Что Азеф, который несколько лет перед тем предлагал Бурцеву свои услуги для террористических поручений, теперь разыскал Гершуни, это немудрено. Но немудрено и то, что Гершуни пошел навстречу Азефу. Прежде всего выбор в те времена был еще крайне мал. Террористическое течение было слабо. Главные революционные силы стояли в противном, марксистском лагере. И человек, который не знал ни принципиальных сомнений, ни политических колебаний, который готов был на все, являлся истинным кладом для романтика терроризма, каким был Гершуни. Как все‑таки идеалист Гершуни мог нравственно довериться такой фигуре, как Азеф? Но это старый вопрос об отношении романтика к плуту. Плут всегда импонирует романтику. Романтик влюбляется в мелочной и пошлый практицизм плута, наделяя его прочими качествами от собственных избытков. Потому он и романтик, что создает для себя обстановку из воображаемых обстоятельств и воображаемых людей — по образу и подобию своему».

В другой статье Троцкий идет ещё дальше. Он ставит на одну доску эсеров и либералов — кадетов: дескать, и те, и другие хотят вырвать какие‑то уступки у власти без помощи народа. И ведь в чем‑то Лев Давыдович был прав…

Другой меньшевик, Мартов, тоже вспомнил Гершуни, который в 1900 году тоже вел себя не так, как положено было революционеру. Вот Мартов и веселился — что это за партия такая, во время создания которой из четырех учредителей было два подобных типа?

Короче, эсдеки оторвались по полной.

Теперь о противоположном лагере. Тут было сложно. Дело в том, что сперва далеко не все представители власти понимали, кто такой Азеф. Его считали «своим», а Департамент полиции своих не сдавал. Так что в ответ на запрос депутатов Государ ственной думы 11 и 13 февраля 1909 года Столыпин фактически выгораживал Азефа. Он высказался в том смысле, что Азеф информатор, а не провокатор, а это нормально. Но постепенно и в Департаменте полиции стали понимать, что Азеф — человек сомнительный. Заграничной агентуре был дан приказ его разыскать — правда, искали как‑то вяло.

Но хуже всего были последствия для охранки. Собственно, вся ее работа строилась на внедрении своих агентов в революционную среду, и оказалось — эти агенты черт знает что творят. Позже к делу Азефа подверсталось и убийство Столыпина, о котором будет рассказано ниже. Нет, агентов продолжали вербовать и дальше, но вот веры им больше не было. Как не стало веры и охранным отделениям.

«Главным проводником новых тенденций стал назначенный в 1913 г. товарищ министра внутренних дел В. Джунковский. Он резко отрицательно относился к охранным отделениям и секретным сотрудникам: "Эти районные и самостоятельные охранные отделения были только рассадниками провокации, та небольшая польза, которую они, быть может, могли бы принести, совершенно затушевывалась тем колоссальным вредом, который они сеяли в течение этих нескольких лет"».

(Л. Прайсман)

Охранные отделения стали потихоньку сокращать, а главное — ограничивали их полномочия. Может, это было и правильно, но ведь другого способа разбираться с революционерами так и не нашли. В итоге к новому подъему революционного движения, который начался в 1912 году, власть оказалась совершенно не готовой. И чего удивляться, если она получила то, что получила?

Стоит рассказать и о дальнейшей судьбе фигурантов «дела Азефа». О Бурцеве уже было сказано. Лопухину не поздоровилось. Собственно, выдавая Азефа, он не нарушал никаких законов, именно поэтому он так себя и вел. Но был бы человек — статья найдется. Вот и Лопухина решили проучить, чтобы другим неповадно было. Ему «пришили» статью 102 тогдашнего уголовного законодательства — «членство в противоправной организа ции». Статья была суровая, по ней корячилась пожизненная каторга, однако Лопухина приговорили всего лишь к пятилетней ссылке. Из пяти лет он отсидел два, потом был помилован и занял пост директора банка.

Азеф ушел в бега вместе со своей любовницей — певичкой Хедвигой Клепфер. Тоже интересная дама. До того она хороводилась с великим князем Владимиром Кирилловичем и даже ездила с ним на русско — японскую войну, а потом связалась с террористом. Любительница экстрима, наверное…

Первоначально за Азефом была сохранена зарплата в 1000 рублей в месяц, однако со временем его лишили жалованья и даже объявили в розыск. Правда, как и революционеры, жандармы искали вяло, так что Азеф, не особо скрываясь, жил в Германии. Но его цветущую жизнь подсекла Первая мировая война. Дело в том, что он хранил свои сбережения в русских ценных бумагах и после начала войны остался нищим. Кроме всего прочего, в 1915 году его арестовали германские власти как опасного революционера. Азеф провел два года в тюрьме, откуда его выпустили только после Октябрьского переворота. Вскоре он умер от болезни почек.

Что любопытно, он имел и «посмертную жизнь». Во время мятежа левых эсеров в Москве в 1918 году те распространяли листовки, что, дескать, к большевикам приехал Азеф. Вряд ли это было простое вранье, скорее, кто‑то из эсеров видел похожего человека. Так что легенда, пусть и «черная», была жива…

«Столыпинский галстук»

Ночью думы муторней. Плотники не мешкают.

Не успеть к заутрене — Слишком рано вешают. Лучше ляг да обогрейся — Я, мол, казни не просплю… Сколь веревочка ни вейся — А совьешься ты в петлю!

(Владимир Высоцкий)

Когда вспоминают чрезвычайную жестокость Гражданской войны, редко задумываются: а почему так происходило? Причин, конечно, много. Но одна из них в том, что крестьяне и рабочие, воевавшие на стороне красных, в детстве или в юности были свидетелями действий карательных отрядов и столыпинских воен- но — полевых судов во времена революции 1905–1907 годов. Жители деревень и рабочих предместий платили по старым счетам. С процентами.

Хотя Столыпин был прав: «Сперва успокоение, потом реформы». Только вот вышло из этого… Потому что действовали по принципу: «Разберись, кто виноват, и накажи кого попало».

Ответный ход

Лавину крестьянских восстаний можно было остановить лишь двумя способами. Первый — провести‑таки аграрную реформу. Но российские власти оказались на это не способны, потому в 1917 году и кончили так бесславно. Второй способ — пресечь беспорядки военной силой. По всей Руси великой «на подавление» двинулись карательные отряды. Действовали они предельно жестко. Вот, к примеру, как происходило «умиротворение» в окрестностях Москвы.

Командир лейб — гвардии Семеновского полка «полковник Мин выделил шесть рот под командой 18 офицеров и под начальством полковника Римана. Этот отряд был направлен в рабочие поселки, заводы и фабрики по линии Московско — Казанской железной дороги. Отправляя эту часть полка в кровавый поход, полковник Мин отдал приказ, в котором предписывалось буквально следующее: "…арестованных не иметь и действовать беспощадно. Каждый дом, из которого будет произведен выстрел, уничтожать огнем или артиллериею"».

Жесткость Мина понять можно — дело происходило сразу после Декабрьского вооруженного восстания. Другое дело, что офицеры, мягко говоря, несколько увлекались карательными мерами, особо не разбираясь, кто прав, кто виноват. И так происходило по всей стране.

«По приезде на станцию Перово несколько солдат, под личной командой Римана, штыками закололи пом. нач. станции. Как фамилия жертвы — мне не известно. Во время взятия в штыки начальника станции присутствовал.

Со слов офицеров полка слышал, что на ст. Голутвино был расстрелян машинист Ухтомский и еще 30 человек. В расстреле Ухтомского, если не ошибаюсь, участвовали солдаты и офицеры 9 роты, под командой капитана Швецова. Как зовут Швецова — не помню. Из разговоров офицеров мне было известно, что особыми зверствами отличался Аглаимов — адъютант одного из батальонов. Аглаимова зовут Сергей Петрович. Зверство его выражалось в том, что собственноручно из нагана расстреливал взятых в плен, за что получил высший орден Владимира 4–й степени. Наряду с Аглаимовым такими же зверствами отличались братья Тимроты. Из разговоров с Поливановым или Сиверсом в ДПЗ узнал, что они находятся за границей».

(Из протокола дополнительного допроса обвиняемого Шрамченко Владимира Владимировича, произведенного в ПП ОГПУ в ЛВО, г. Ленинград, 27 ноября 1930 года.)

Поясню. «Взятие в штыки» означает, что солдаты ворвались на станцию и перекололи всех, кто не успел убежать.

На селе все происходило примерно так же.

«В деревню прибыл карательный отряд. Его командир, уланский ротмистр, приказал выдать зачинщиков. Когда его приказание не было выполнено, солдаты схватили нескольких крестьян и повесили. Хотя двоих из них, братьев Семеновых, вообще не было в деревне во время разгрома усадьбы. После всех мужчин подвергли порке».

(П. Колосов)

Что‑то знакомое, не правда ли? Именно так во время Гражданской войны действовали и красные, и белые. Опыт имелся.

Чрезвычайные меры

Пришедший на пост премьер — министра Петр Иванович Столыпин понимал, что подобный беспредел необходимо вводить в какие‑то рамки. 19 августа 1906 года он подписал указ о введении военно — полевых судов. Вообще‑то указ должна была утвердить Государственная дума, но действовать он начал сразу же после подписания.

Сам Столыпин обосновывал свой указ так.

«Власть — это средство для охранения жизни, спокойствия и порядка… Где аргумент бомба, там естественный ответ — беспощадность кары. Государство может, государство обязано, когда оно находится в опасности, принимать самые строгие, самые исключительные законы, чтобы оградить себя от распада. Это было, это есть, это будет всегда и неизменно. Этот принцип в природе человека, он в природе самого государства. Когда дом горит, господа, вы вламываетесь в чужие квартиры, ломаете двери, ломаете окна. Когда человек болен, его организм лечат, отравляя его ядом. Когда на вас нападает убийца, вы его убиваете».

Власти всех уровней отнеслись к новому закону с большим одобрением. Через шесть дней после его издания, 26 августа, Николай II повелел военному министру объявить командующим войсками его требование о безусловном применении закона о военно- полевых судах. Вместе с этим командующие войсками и генерал- губернаторы предупреждались, что они будут лично ответственны перед «его величеством» за отступления от этого закона.

Региональные власти не отставали. Так, например, Прибалтийский генерал — губенатор 14 декабря 1906 г. писал: «В настоящее трудное время от всех без исключения офицеров надлежит требовать проявления мужественного сознания необходимости действовать решительно в постановлении приговоров, суровость коих нужно признать необходимою для пресечения преступной деятельности отбросов населения, стремящихся поколебать основы государственного строя».

Что же представлял из себя военно — полевой суд? Эти суды были двух видов: военно — окружные и собственно военно — полевые. В первом случае каждый из таких судов состоял из 5 строевых офицеров, назначаемых начальником гарнизона. Обвинительный акт заменялся приказом о предании суду. Заседания военноокружного суда проходили при закрытых дверях, приговор выносился не позже чем через двое суток и в течение 24 часов приводился в исполнение по распоряжению начальника гарнизона. Во втором варианте все было точно так же, но судей назначал командир полка, осуществлявшего карательную операцию на данной территории. Разница происходила из‑за того, что часто на «умиротворение» бросали части, прибывшие из других мест. Прежде всего — гвардейские, которые не желали подчиняться местному начальству.

Вот как оценивал деятельность этих структур один из современников.

«Военно — полевой суд не был стеснен в своей деятельности процессуальными формами. Он являлся прямым отрицанием всего того, что носило название "гарантии правосудия". Вместо публичности заседания была введена исключительная замкнутость всего процесса разбирательства при недопущении на заседание даже и тех немногих лиц (например, родных подсудимых), с присутствием которых мирилось рассмотрение дела при закрытых дверях в обычном суде. Отменялось объявление приговора в присутствии публики. Вместо обвинительного акта представлялось краткое распоряжение генерал — губернатора о предании военно — полевому суду. Не было судоговорения, так как исключалось присутствие на заседании как прокурора, так и защитника. О независимости судей из числа офицеров, назначенных по усмотрению начальства, не могло быть и речи. Они были связаны требованием политики царизма выносить приговоры к смертной казни. Известно, что попытки не подчиняться этим требованиям влекли за собой репрессии для некоторых членов военно — полевого суда».

Насчет «репрессий» несколько преувеличено — но вот то, что офицеры, проявляющие «либерализм» (то есть пытавшиеся разобраться), с треском вылетали со службы или переводились в разные медвежьи углы — известны.

Надо сказать, что Николай II пытался смягчить предлагаемые Столыпиным меры. «Напоминаю Главному военно — судному управлению мое мнение относительно смертных приговоров. Я их признаю правильными, когда они приводятся в исполнение через 48 часов после совершения преступления — иначе они являются актами мести и холодной жестокости». Однако мнение императора во внимание принято не было — казнили всё равно в течение суток. Так бывает очень часто. Высшая власть может говорить что хочет — а на местах действуют так, как считают нужным. Тем более, что, в отличие от товарища Сталина, Николай II не брал на себя труд проверять: выполняются его распоряжения или нет.

Напрашивается сравнение со знаменитыми «особыми тройками» тридцатых годов. При ближайшем рассмотрении это сравнение оказывается отнюдь не в пользу столыпинских чрезвычайных судов. Не все знают, кто входил в «особые тройки». Так вот, в них входили следующие товарищи: председатель НКВД данного района, первый секретарь партии и прокурор. То есть присутствовал юрист — человек, который знал законы и юридическую практику, и не стоит думать, что его присутствие было чисто формальным. Не все знают, что «особые тройки» нередко выносили и оправдательные приговоры. Другое дело, что беспредела в тридцатых было выше крыши, но это совсем иная тема. Все- таки присутствие юриста демонстрирует, по крайней мере, желание властей хоть в какой‑то мере соблюдать закон. Иначе зачем было вообще огород городить? Можно сажать по три чекиста и спокойно шлепать приговоры конвейерным методом…

Вешать и пороть

Но вернемся к столыпинским военно — полевым судам. Как уже было сказано, здесь действовала «особая пятерка», состоящая даже не из военных юристов, а из строевых офицеров. Военные — это люди совсем иной профессии, имеющие совершенно иную психологию. Они не только не знают законов, но и не имеют, да и не могут иметь опыта ведения следствия. А вот решительности у военных всегда много.

Что же касается царских офицеров, то там дело обстояло еще веселее. Ни в гимназиях, ни в военных училищах не преподавали обществоведения или чего‑то вроде «основ государства и права». Более того: в офицерской среде культивировалось презрение к полиции и жандармам, равно как и к юристам. Так что сведения о следственных действиях и о судебной процедуре у «судей» были минимальными. К тому же чем во все времена отличаются армейские начальники? Стремлением выполнить приказ и доложить об исполнении. Поэтому в военно — полевые суды назначали тех, кто работает максимально быстро и не задает лишних вопросов. Можно вспомнить и психологию тогдашних господ офицеров. На «умиротворение» были брошены прежде всего гвардейские части с их подчеркнуто элитарным духом. Как вспоминают многочисленные очевидцы, большинство гвардейских офицеров воспринимали происходящее как «бунт черни». Бунтует быдло? Вешать и пороть. Пороть и вешать. Это ничем не отличалось от того, как впоследствии уже совсем иные люди «давили контру». В обоих случаях сначала приводили приговор в исполнение, потом разбирались. Или не разбирались.

«Столыпинский режим уничтожил смертную казнь и обратил этот вид наказания в простое убийство, часто совсем бессмысленное убийство по недоразумению», — так оценил происходившее Витте.

Военно — полевые суды просуществовали восемь месяцев. Весной 1907 года Дума указ не утвердила, и они прекратили свое существование. Да и революция к тому времени уже явно шла на спад.

Каков же итог их работы? Только военно — окружными судами были приговорены к смертной казни 4797 человек, из них повешены 2353 человека. (По другим данным, эти числа равны 6193 и 2694 соответственно.) Военно — полевыми судами — более тысячи, кроме того, без суда и следствия, по распоряжениям генерал- губернаторов, расстреляно 1172 человека.

По сравнению с последующими событиями бурного XX века — не так уж и много. Но ведь главный вопрос — это реакция общества на происходившее. А она оказалась очень бурной. Прежде всего, был сильно подорван престиж армии, что аукнулось в 1917 году. Но хуже иное: когда перед участниками Гражданской войны вставала необходимость жестких мер, они знали, как действовать. Только вот масштабы были куца более серьезные…

Дума. Попытки играть в политику

А теперь поговорим о теме, которую я «зажал». Речь идет о Государственной думе.

Бесправная говорильня

Ее иногда называют первым русским парламентом — что неверно. Для начала: выборы были непрямые и неравные. Да и полномочий Дума имела немного. Фактически это был не законодательный, а законосовещательный орган. Законопроекты потом утверждались Государственным советом, а после — императором, и преодолеть императорское вето было невозможно.

Еще веселее получается с многоступенчатостью. Это и само по себе не здорово, и порой приносит победу кандидату, получившему меньшую поддержку избирателей, чем проигравший. На президентских выборах 2000 года Джордж Буш — младший стал президентом, уступив Альберту Гору свыше полумиллиона голосов, и такое в истории США случается уже не первый раз. В России 1907 года было еще хуже. Многоступенчатость у нас определялась сословностью, и один голос от дворянина приравнивался к 216 от крестьянина и 543 от рабочего.

Нынешняя Дума — высший законодательный орган страны, имеющий исключительное право на принятие новых законов. Конечно, продавить через нее при нынешнем раскладе можно почти всё что угодно, но вот обойти — проблематично. Прежняя Дума имела лишь законосовещательный статус.

Кроме того, согласно законам Российской империи, персоны царя и премьер — министра были в принципе автономны от депутатов, и те никак не могли на них воздействовать, кроме как с помощью штыков взбунтовавшегося столичного гарнизона и генералов — заговорщиков. Сейчас хотя бы формальные права парламента куда шире. Нижняя палата утверждает главу правительства двумя третями голосов, преодолевает вето Совета Федерации и президента, а при поддержке тех же двух третей верхней палаты может и отстранить от власти главу государства. Пустая формальность? Сейчас — несомненно, а вот если президент Медведев поссорится с премьером Путиным, депутатская братия может заговорить совсем по — другому! Пока же можно вспомнить о событиях 1998 года, когда коммуно — аграрно — яблочное большинство угрожало «отимпичить» Ельцина и вынудило его назначить главой правительства Примакова.

Если сейчас нижняя палата утверждает весь бюджет, то сто лет назад, согласно так называемым «бюджетным правилам» от 8 марта 1906 года, она могла претендовать на формировании лишь некоторой его части. Дума не могла посягать на железнодорожные тарифы, цены на водку, личный фонд министра финансов, бюджет Святейшего синода и финансовые операции императорского двора, к которым помимо прочего относились весьма доходные государственные монополии, типа продажи игральных карт. Не контролировались Думой также суммы бюджета, вписанные туда на основании распоряжений российских императоров, изданных до избрания первого российского парламента, а всего мимо народных избранников проходила почти половина казенных финансов!

Но и это еще не всё! Бюджетные правила изымали из депутатского ведения военные расходы на период боевых действий и подготовки к ним, а также все расходы бюджета между работами Думы разных созывов. Царь имел законное право распустить ее, перекроить бюджетные расходы как вздумается и поставить депутатов нового созыва перед свершившимся фактом.

В целом статус Думы соответствовал полномочиям английского парламента XVII в. и французских Генеральных штатов XVIII века, имевших право лишь препятствовать введению новых налогов, то есть фактически тому же утверждению бюджета.

Не имея легальных рычагов воздействия на власть, депутаты, словно в насмешку, получили в Думе широчайшие возможности для ведения подрывной работы».

(Ю. Нерсесов, журналист)

Но многие депутаты полагали, что такая Дума — это всего лишь этап большого пути, что дальше удастся давить на власть уже законными методами. Николая II считали слабым царем — что во многом верно, но не совсем. В некоторых вопросах он упирался намертво. И прежде всего — там, где дело касалось его статуса самодержавного монарха. Не потому что он так любил власть — так Николай понимал свой долг. Но это было ясно далеко не всем.

…Итак, Государственная дума открылась 27 апреля 1906 года.

Политический состав ее был следующий («справа налево»).

Октябристы (правые либералы) — 13 депутатов.

Примерно 60 депутатов называли себя прогрессистами и занимали позицию между октябристами и кадетами.

Кадеты — 161 депутат.

Трудовики (в состав которых входили и социал — демократы- меньшевики, и социалисты — революционеры) — 107 человек.

Беспартийные — около 100.

70 человек составляли так называемую фракцию автономистов. В нее вошли поляки, литовцы, латыши, украинцы, мусульмане, объединившиеся на лозунге национальной автономии для областей, которые они представляли.

Большевики призвали к бойкоту Государственной думы. Максималисты и анархисты в этих играх принципиально не участвовали. Монархистов в первом составе Думы не оказалось. Трудно понять, почему так вышло, но вот уж так…

Как видим, самой крупной фракцией являлись кадеты — представители конституционно — демократической партии, она же «Партия народной свободы», которая возникла на базе «Союза освобождения» и продолжала либеральные традиции. Еще с советских времен кадетов называют «партией крупной буржуазии». Ну принято так было — с точки зрения марксизма. Большевики считались партией рабочих, меньшевики и эсеры — «партией мелкой буржуазии», кадеты — крупной, октябристы — партией помещиков. Всё красиво и логично.

На самом‑то деле кадеты хотели быть партией предпринимателей. По сути, они ничего не имели против политики Витте, с одной лишь поправкой: они хотели рулить сами. Но вот беда — предприниматели кадетов как свою партию не воспринимали. Тогдашние «буржуи» вообще к этой думской возне относились с большим скепсисом. Причины указаны выше. Деловые люди прекрасно понимали, что каши с депутатами не сваришь. По большому счету, предприниматели собственной политической организации в Российской империи так не создали — потому как смотрели на это как на никому не нужное баловство.

Довольно быстро обнаружились и выгоды депутатского положения. Да, серьезные решения принимать они не могли — зато могли громко вещать на всю страну. Тем более, что было кому: лидером кадетской фракции стал П. Н. Милюков, блестящий оратор. А что еще надо интеллигенту? Вещать с трибуны и учить всех жить. При этом «минус» статуса Думы, ее бесправие, обращался в «плюс» — ответственности‑то никакой, да еще и можно плакаться по поводу такого положения.

Подробно описывать эту возню нет смысла. Достаточно сказать, что было очень шумно.Довольно быстро власть поняла, что ничего хорошего из «российского парламентаризма» не выйдет. 9 июля 1906 года Дума была распущена. Депутаты пришли в Таврический дворец на очередное заседание и наткнулись на запертые двери. Рядом на столбе висел манифест за подписью царя о прекращении работы I Думы, так как она, призванная «вносить спокойствие» в общество, лишь «разжигает смуту».

Попытка бунта

Итак, Дума была распущена, однако не все ее депутаты успокоились. Около 200 человек, в основном трудовики и кадеты, отправились в Выборг. Почему именно туда? Выборг тогда находился на территории княжества Финляндского, о своеобразном статусе которого я уже упоминал — фактически он был ближайшим крупным «полуиностранным» городом. Там депутаты родили так называемое «Выборгское воззвание». Вот его текст:

«Указом 8–го июля Государственная дума распущена.

Когда вы избирали нас своими представителями, вы поручали нам добиваться земли и воли. Исполняя ваше поручение и наш долг, мы составляли законы для обеспечения народу свободы, мы требовали удаления безответственных министров, которые, безнаказанно нарушая законы, подавляли свободу; но прежде всего мы желали издать законы о наделении землею трудящегося крестьянства путем обращения на этот предмет земель казенных, удельных, кабинетских, монастырских, церковных и принудительного отчуждения земель частновладельческих. Правительство признало такой закон недопустимым, а когда Дума еще раз настойчиво подтвердила свое решение о принудительном отчуждении, был объявлен роспуск народных представителей.

Вместо нынешней Думы Правительство обещает созвать другую через семь месяцев. Целых семь месяцев Россия должна оставаться без народных представителей в такое время, когда народ находится на краю разорения, промышленность и торговля подорваны. Когда вся страна охвачена волнением и когда министерство окончательно доказало свою неспособность удовлетворить нужды народа. Целых семь месяцев Правительство будет действовать по своему произволу и будет бороться с народным движением, чтобы получить послушную, угодливую Думу, а если ему удастся совсем задавить народное движение, оно не соберет никакой Думы.

Граждане! Стойте крепко за попранные права народного представительства, стойте за Государственную думу. Ни одного дня Россия не должна оставаться без народного представительства. У вас есть способ добиться этого: Правительство не имеет права без согласия народного представительства ни собирать налоги с народа, ни призывать народ на военную службу. А потому теперь, когда Правительство распустило Государственную думу, вы вправе не давать ему ни солдат, ни денег. Если же то правительство, чтобы добыть средства, станет делать займы, заключенные без согласия народного представительства, они отныне недействительны, и русский народ никогда их не признает и платить по ним не будет. Итак, до созыва народного представительства не давайте ни копейки в казну, ни одного солдата в армию[87].

Будьте тверды в своем отказе, стойте за свое право все, как один человек. Перед единой, непреклонной волей народа никакая сила устоять не может.

Граждане! В этой вынужденной, но неизбежной борьбе ваши выборные люди будут с вами.

9–го июля 1906 года».

Что‑то знакомое, не правда ли? Вот именно. Фактически это развитие идей «Финансового манифеста» Парвуса. Но выстрел получился холостым, ибо никакого особого народного возмущения роспуск Думы не вызвал. Те, кто всерьез хотел сражаться с властью, развлекались стрельбой, забастовками и восстаниями, им Дума была безразлична. А остальные повозмущались да и утихли. Так же без особого шума выбрали II Думу, которая начала свою работу 20 февраля 1907 года. С ней вышло еще хуже. На этот раз в затее решили поучаствовать и большевики, которые поняли, что революция идет на спад, и предполагали «использовать думскую трибуну для агитации».

Состав Думы получился такой.

Левые фракции в совокупности получили 222 мандата (43 % общего числа избранных депутатов). Из них:

Народники разных направлений — 157 мест (трудовики — 104, эсеры — 37, народные социалисты[88] — 16).

Социал — демократическая фракция — 65 депутатов.

Кадеты потеряли 80 мандатов, зато выросло правое крыло — правые (монархисты) и октябристы заняли в Думе 54 места (10 %).

Цирк начался по новой. Правда, теперь либералы стали осторожнее, понимая свои силы — зато большевикам было всё по фигу. Ведь в чем состояла позиция либералов? По сути, уговорить власть пойти на какие‑то уступки, ибо возможностей давить на власть у них не было. Большевикам же все эти либеральные игрища были безразличны.

Новая Дума тоже просуществовала недолго. 3 июля 1907 года она была распущена. Эту дату многие считают завершением первой революции — хотя, как мы помним, крестьяне продолжали бунтовать, а эсеры — стрелять. Избирательный закон был сильно подкорректирован, он теперь предоставлял гораздо более серьезные привилегии дворянам, а вот крестьянам — наоборот. Властям очень трудно было расстаться с иллюзией патриархальной любви мужичков к батюшке — царю, но к 1907 году все же выяснилось, что эта любовь, мягко говоря, не всеобъемлюща. Главной особенностью нового закона являлось то, что избирательные правила, все эти «курии» и «выборщики», были сознательно запутаны до невозможности, что позволяло сторонникам правительства проталкивать своих кандидатов.

«По старому закону крестьянские выборщики в губернских избирательных собраниях Европейской России выбирали одного обязательного крестьянского депутата из своей среды сами, без участия других выборщиков. Теперь же обязательный депутат — крестьянин избирался всем составом губернских выборщиков. Ясно, что выборщики — помещики, получившие преобладание по новому закону в большинстве губернских избирательных собраний, выбирали не тех, кого хотело избрать большинство вы- борщиков — крестьян, а, наоборот, тех, которые были для последних неприемлемы».

(А. Аврех, историк)

Думский справочник 1910 года отражает такую картину. Дворяне, составлявшие, по переписи 1897 года, менее 1 % населения, получили в III Думе 178 депутатских мест, или 43 % их общего числа. Крестьян — землевладельцев было избрано 66 (15 %), лиц либеральных профессий — 84 (19,5 %), промышленников и торговцев — 36 (7,5 %), священников — 44 (10 %), рабочих и ремесленников -11.

Иногда систему, существовавшую по 1912 год, называют «третьеиюльской». Она связана прежде всего с именем П. А. Столыпина — собственно, он и создавал ее «под себя». Иногда этот период называют «бонапартизмом». В самом деле, похоже — хотя Столыпин, в отличие от Наполеона, и не был самым главным. Но в его руках сходились все нити власти и имелся ручной законосовещательный орган[89].

Про отношения Столыпина с первыми двумя Думами стоит сказать особо. Либералы, которые оставили бесчисленное количество мемуаров, описывают дело так, будто премьер только и мечтал их разогнать. Хотя на самом деле Столыпин получил свой пост именно «под II Думу». Дело в том, что многие уже понимали: жить по- строму невозможно, так что всю эту многочисленную политизированную публику лучше использовать в мирных целях, чем бороться с ней. Другое дело, что это как‑то не выходило.

Вот выдержки из речей Столыпина в Думе.

«Эти нападки рассчитаны на то, чтобы вызвать у правительства, у власти паралич и воли и мысли, все они сводятся к двум словам: "руки вверх". На эти два слова, господа, правительство с полным спокойствием и сознанием своей правоты может ответить только двумя словами: "не запугаете".

Государство обязано, когда оно находится в опасности, принимать самые строгие, самые исключительные законы для того, чтобы оградить себя от распада… Когда дом горит, господа, вы вламываетесь в чужие квартиры, ломаете двери, ломаете окна?». В порядке самообороны правительство полномочно "приостанавливать все нормы права". Более того, "состояние необходимой обороны" дает не только право на применение любых репрессий, но и право подчинить государство «одной воле, произволу одного человека».

Ну, и бессмертное:

«Противникам государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от исторического прошлого России, освобождения от культурных традиций. Им нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия!»

В общем, отношения между правительством и Думой упорно не складывались…

Вообще‑то о деятельности либералов в Государственной думе всех созывов лучше всего сказал знаменитый черносотенный оратор Н. Е. Марков 2–й в 1911 году:

«Я, господа, имел в виду с вами побеседовать о конституции… Господа, уверяю вас, вы достойны жалости; никакой конституции у нас не было, нет и не будет… и нарушать то, чего нет, невозможно… Ведь вы, господа конституционалисты, вы не должны забывать, что вы опираетесь только на бумажный закон, и за вами нет никакой силы; эти же господа (указывая налево, где сидели социалисты), когда они резко, быть может, даже иногда грубо нападают на правительство, то за ними есть сила, сила решимости идти на революцию, идти на баррикады, а вы, господа (обращаясь к центру), на баррикады не пойдете, уверяю вас, так что же за вами? Вы пугаете вашими картонными мечами, размахиваете вашими бумажками, а вам скажут: уходите прочь — и вы уйдете, и будете трястись от страха. К чему же еще такой грозный тон принимать? Это вам не идет, это вам не к лицу».

А ведь верно сказано!

Столыпин.Обреченный на поражение

Строго говоря, столыпинская экономическая политика уже выходит за рамки первой русской революции — однако она непосредственно из нее вытекает. Успокоение в первом приближении навели, пора было делать реформы. О них, об этих реформах, очень любят стенать национал — патриоты: дескать, а вот если бы… А что «если бы»? Дело даже не в том, что «история не терпит сослагательного наклонения». Очень даже терпит. В истории имеется множество «развилок», от которых она могла пойти совсем не так, как пошла. К примеру, Наполеон мог множество раз погибнуть до того, как стал императором. Он был боевым офицером и вполне мог словить пулю в каком‑нибудь из сражений. От диктатуры это бы Францию не спасло, но не факт, что кто- нибудь другой, например генерал Моро[90], сумел бы так развернуться, как Наполеон, и дойти аж до Москвы. А вот Столыпин в том времени и при тех людях, стоявших у власти, был обречен на поражение…

Итак Столыпин Петр Алексеевич. Родился 2 апреля 1862 года. Происходил из старинного дворянского рода, помещик. Занимал различные государственные посты, в том числе был губернатором в Ковно (Каунас) и в Саратове. 26 апреля 1906 года император предложил Столыпину пост министра внутренних дел.

8 июля 1906 года, после роспуска Первой Государственной думы, Столыпин заменил И. Л. Горемыкина на посту председателя Совета министров с сохранением должности министра внутренних дел. Замена была явно удачной — Горемыкин, по отзывам современников, представлял из себя пустое место.

«Молниеносное восхождение вчера еще рядового губернатора на вершину политического Олимпа в возрасте 44 лет было загадкой для современников, остается загадкой и поныне, потому что никаких мощных связей и протекций у Столыпина при дворе не было. Кто подсказал его кандидатуру царю, неизвестно».

(А. Аврех, историк)

В самом деле, в государстве со сложившейся бюрократической структурой 44 года — это «молодой»[91]. Но вот так вышло.

«Сама фигура Столыпина казалась идеально подходящей на роль реформатора. Во — первых, он появился как бы "ниоткуда", из российской глубинки, а не из привычной дворцовой камарильи и дискредитировавших себя прежних политических деятелей. Во — вторых, он был молод — 44 года. Как писал Крыжановс- кий: "Он первый внес молодость в верхи управления, которые до сих пор были, казалось, уделом отживших свой век стариков". Он производил впечатление человека жесткого и решительного, "сильной личности", способной навести "порядок". И его поведение на посту саратовского губернатора, казалось, подтверждало это. Он умел четко и лапидарно излагать свои мысли, что в эпоху нарождавшейся "публичной политики" имело особую цену. Его изречения и теперь с восторгом повторяют наши государственные деятели».

(В. Логинов)

Отруба, хутора и все такое прочее

Главным, что сделал на посту премьера Столыпин, стала аграрная реформа.

«Просто сказать, что указ 9 ноября 1906 г. был главным делом жизни Столыпина, будет явно мало. Это был символ веры, великая и последняя надежда, одержимость, его настоящее и будущее — великое, если реформа удастся; катастрофическое, если ее ждет провал. Столыпин прекрасно это сознавал».

(А. Аврех)

Но начнем с предыстории. В 1905 году всем стало окончательно ясно, что одними усмирениями уже не отделаешься — в деревне надо что‑то менять. Первое, с чего начали, — отменили выкупные платежи. Но этого было явно недостаточно, требовалась еще и аграрная реформа. Причем ее необходимость осознавали не только левые.

Будущий лидер умеренно — правых Балашов в записке царю писал:

«Дайте, государь, крестьянам их земли в полную собственность, наделите их новой землей из государственных имуществ и из частных владений на основании полюбовной частной сделки. Усильте переселение, удешевите кредит, а главное — повелите приступить немедленно к разверстанию земли между новыми полными ее собственниками, и тогда дело настолько займет крестьян и удовлетворит главную их потребность и желание, что они сами откажутся от общения с революционной партией».

Первый проект был во многом позаимствован… у кадетов. Он был разработан в 1906 году по прямому заданию Витте главноуправляющим землеустройством и земледелием Н. Н. Кутлером и получил названием «Проект закона о мерах к расширению и улучшению крестьянского землевладения». В объяснительной записке к нему говорилось:

«Самый принцип принудительного отчуждения частновладельческих земель за справедливое вознаграждение неизбежно должен быть введен в проектируемый закон. Это необходимо в интересах самого владельческого класса, так как лишь таким образом возможно при современных обстоятельствах сохранить неприкосновенною значительную часть владений этого класса и дать возможность собственникам тех земель, которые будут отчуждены, получать за них справедливую цену; слишком упорное отстаивание принципа неприкосновенности частной собственности и свободы распоряжения ею может привести при современных условиях к тому, что владельцы лишатся всего, и притом на самых разорительных для себя и для всей страны условиях».

Причем многие правые вполне разделяли идеи Витте. Вот что в беседе с ним сказал дворцовый комендант Д. Ф. Трепов, который уж точно не был ни либералом, ни социалистом:

«Я сам помещик, и буду весьма рад отдать даром половину моей земли, будучи убежден, что только при этом условии я сохраню за собою вторую половину».

Напомню, это тот самый человек, который в 1905 году отдал приказ: «Холостых залпов не давать, патронов не жалеть». Но и он понимал, что только силовыми методами проблему не решить.

Однако ничего из этого не вышло. Кутлер вылетел в отставку и с горя подался в кадеты. На докладе Витте Николай II написал резолюцию: «Частная собственность должна оставаться неприкосновенной».

Причина в том, что на императора давили помещики с другой стороны — консерваторы. Первый съезд уполномоченных дворянских обществ в мае 1906 года принял «Основные положения по аграрному вопросу»:

«Принудительное отчуждение частновладельческих земель не успокоит населения, а лишь разожжет страсти…

…Ясно, что если и возможно ожидать прекращения аграрных беспорядков в сельских местностях от дополнительного наделения крестьян, то лишь после раздела всех частновладельческих земель между крестьянством, т. е. после исчезновения самого объекта, на который направлены эти беспорядки».

В этом есть доля истины — но имеется и еще один мотив. Дело в том, что значительное количество помещичьих земель были заложены — помещики при этом продолжали ими пользоваться и получать кое — какой доход. А при платном отчуждении все вырученные за землю средства ушли бы к банкам — заимодавцам. Так что номер не прошел.

В том же 1906 году появляется указ Столыпина, который через три года станет законом. Однако работать он начал сразу после опубликования.

Сам Столыпин, выражая позицию правительства, в своем выступлении в Думе в ноябре 1907 года, отстаивая реформу, говорил: «Не беспорядочная раздача земель, не успокоение бунта подачками — бунт погашается силой, а признание неприкосновенности частной собственности и, как последствие, отсюда вытекающее, создание мелкой личной собственности, реальное право выхода из общины и разрешение вопросов улучшенного землепользования — вот задачи, осуществление которых правительство считало и считает вопросами бытия русской державы».

«Суть закона раскрывалась в его 1 статье, устанавливавшей, что каждый домохозяин, владевший надельной землей на общинном праве, мог потребовать "укрепления" причитавшейся ему земли в личную собственность. Более того, закон разрешал ему оставить за собой и излишки, превышавшие норму, если он за них заплатит общине, но не по существовавшим на данный день ценам, а по выкупной цене 1861 г., когда эти цены были значительно ниже. В общинах, где не было переделов земли более 24 лет, за излишки платить не надо было вообще. На выход из общины требовалось согласие сельского схода, но, если оно не давалось в течение 30 дней, выдел осуществлялся распоряжением земского начальника. По требованию выделявшихся община была обязана выделить им взамен чересполосных земель отдельный компактный участок — отруб. Предусматривалось также отселение на хутора. Общины, где не было переделов с момента наделения землей, объявлялись перешедшими к подворному владению».

(А. Аврех)

Выделим главное:

— Крестьянин выходил из общины, то есть получал землю в частную собственность — больше его землю уже не делили.

— В результате многочисленных общинных переделов возникла такая чересполосица, что ум за разум заходил. Разумеется, в этом случае об использовании каких‑то технических средств[92] и речи быть не могло, даже если кто‑то и имел деньги их приобрести. Реформа эту проблему снимала.

Правда, частная собственность на землю ограничивалась.

Нельзя было передать лицу иного сословия, заложить в любом банке, кроме Крестьянского, продать за личные долги. Завещана она могла быть только по обычаю, то есть близким родственникам. Кроме того, по настоянию правительства в разгар прений по указу была внесена и принята 56–я статья, ограничивавшая покупку земли шестью наделами в одни руки.

Столыпину были нужны «крепкие крестьянские хозяйства», а не скупка земли спекулянтами.

«Важными инструментами разрушения общины и насаждения мелкой личной собственности были Крестьянский банк и переселение. Еще в августе 1906 г. банку для продажи крестьянам были переданы удельные земли и часть казенных земель. Но свой главный земельный фонд банк создавал за счет скупки помещичьих земель, которые он потом дробил и пускал в продажу как отдельным крестьянам, так и разным земельным объединениям. В короткое время Крестьянский банк стал крупнейшим земельным собственником. Помещики охотно продавали ему свои имения, поскольку в задачу банка входило также поддержание высоких цен на дворянские земли. Условия продажи были достаточно жесткими — за просрочку платежей земля у покупщика отбиралась и возвращалась банку для новой продажи».

(А. Аврех)

С переселением тоже всё понятно. Кто‑то из крестьян землю купит, кто‑то ее продаст — а куда ему после этого деваться? Тогдашние города столько людей поглотить не могли, до «строек коммунизма» было далеко. Ну, так в Сибирь можно переселиться.

Смысл реформы очевиден. Создать в деревне слой «крепких хозяев», которым бунтовать просто незачем. В особом секретном журнале Совета министров от 13 июня 1907 года говорилось:

«Крепкое, проникнутое идеей собственности, богатое крестьянство служит везде лучшим оплотом порядка и спокойствия; и если бы правительству удалось проведением в жизнь своих землеустроительных мероприятий достигнуть этой цели, то мечтам о государственном и социалистическом перевороте в России раз навсегда был положен конец… Но столь же неисчислимы были бы по огромной важности своей последствия неудачи этой попытки правительства осуществить на сотнях тысяч десятин принятые им начала землеустройства. Такая неудача на многие годы дискредитировала бы, а может быть, и окончательно похоронила бы все землеустроительные начинания правительства, являющиеся ныне, можно сказать, центром и как бы осью всей нашей внутренней политики. Неуспех вызвал бы всеобщее ликование в лагере социалистов и революционеров и страшно поднял бы престиж их в глазах крестьян».

Дебаты и результаты

Обсуждение указа началось в Думе 23 октября 1908 года — спустя два года после того, как он вошел в жизнь и уже при III Думе. В ней дворяне, составлявшие менее 1 % населения, получили 178 депутатских мест, или 43 % их общего числа.

Столыпинская аграрная реформа вызвала большой шум по всему политическому спектру. Левые, разумеется, злились — у них в очередной раз пытались увести социальную базу. Ленин назвал свою работу на эту тему «Последний клапан». Имеется в виду предохранительный клапан в паровой машине, который может «выпустить пар» и предотвратить взрыв при избыточном давлении. По мнению Ленина, других шансов, кроме столыпинской реформы, у правительства уже не имелось. Он писал:

«В истории бывали примеры успеха подобной политики. Было бы пустой и глупой демократической фразеологией, если бы мы сказали, что в России успех такой политики "невозможен". Возможен!».

Впрочем, тут всё понятно. Радикальная оппозиция есть радикальная оппозиция.

Позиция либералов была интереснее. Трудно сказать, насколько они недовольны указом, насколько просто привыкли критиковать власть.

Кадет А. Е. Березовский:

«Указ приведет к образованию сельского пролетариата, который волей — неволей нами этой свободой толкается на грабежи и присвоение чужой собственности, которая нас всех так измучила и предел которой мы желали бы положить… В будущем нашем постановлении этот обезземеленный народ, в сущности, наталкивается на то, чтобы броситься на те же землевладельческие земли и осуществлять свое право на них явочным порядком».

И ведь, как стало ясно из дальнейшей русской истории, Березовский оказался прав.

Зато Столыпина поддержали правые, которые вообще‑то его не одобряли, считая слишком либеральным, и даже некоторая часть ультраправых, которых сам премьер откровенно не любил. Так, знаменитый черносотенный депутат Н. Е. Марков 2–й[93] высказался в присущем ему откровенно — циничном стиле о малоимущих крестьянах, которые в результате реформы оказались бы в проигрыше:

«И скатертью им дорога, пусть уходят, а те, кто из них сильнее, те пусть остаются. Говорят о кулаках. Что такое — кулак? Это хороший деревенский хозяин, который действительно каждую копейку бережет и умеет извлекать из своего состояния больше, чем это делают растопыри, люди, которые растопыривают руки и землю теряют».

Против были, так сказать, «ультраправые из ультраправых» — вроде основателя «Союза русского народа» доктора Дубровина (которого впоследствии выжили из созданной им организации). Такие господа вообще ни о каких реформах слышать не желали. И ведь по — своему они были правы. Удайся реформы Столыпина — и получилась бы совершенно иная страна. Причем куда более иная, чем это сложилось после прихода к власти большевиков.

Но интереснее всего мнение тех, кого реформы задевали непосредственно — крестьянских депутатов. ВIII Думе их было две группы. Одни входили в группу трудовиков, то есть умеренно левых, большинство же являлись так называемыми «правыми крестьянами» — то есть теми, кого продвинули в Государственную думу правые. Эти были даже не консерваторами, а конформистами — то есть стояли за начальство, придерживаясь принципа: начальству виднее. Интереснее высказывания как раз вторых.

Вот что заявил крестьянин Сидоренко (Киевская губерния):

«Закон 9 ноября хорош, потому что як будет право собственности, так можно и одобрение получить, но что касается малоземелья и безземелья, то пока не будут удовлетворены безземельные, до тех пор не будет у нас по России спокойствия».

То есть это означает: вы нам сперва дайте землю, а потом мы уж поглядим.

Что вообще полностью противоречит духу реформы.

Что же касается итогов… Те, кто представляет реформу Столыпина как возможную альтернативу революции 1917 года, обычно сетуют: а вот если бы его не убили…

Но давайте поглядим.

Годы

Выделилось хозяйств (в тыс.)

1907

48,3

1908

508,3

1909

579,4

1910

342,2

1911

145,6

1912

122,3

1913

134,6

1914

97,8

1915

29,8

Итого

2008,3

Как видим, никакой тенденции к росту нет — совсем наоборот. Процесс не пошел. Мало того: из выделившихся хозяйств реально единоличных было 1265 тысяч — 10,3 % всех хозяйств, остальные как‑то балансировали. Многие хитрили: получали отруб, то есть приобретали лучшие условия внутри общины — но из нее не выходили! Так, на всякий случай…

Причины выхода были разные.

«Так, в ответах корреспондентов Вольного экономического общества выделяются три причины выхода из общины: 1) боязнь потерять при переделе имевшиеся излишки земель: 2) стремление продать землю; 3) желание вести самостоятельное хозяйство. По сведениям, собранным Московским обществом сельского хозяйства, в 1909 г. укрепили землю в собственность для ее продажи 52,5 % опрошенных, из опасения потерять излишки земли при переделе — 27,3 % и для улучшения хозяйства лишь 18,7 %».

(И. Ковалъченко, историк)

«Сильных хозяев» оказалось еще меньше — 4–5 %. Для создания нового социального слоя среди крестьян этого маловато…

Конечно, можно говорить — это только начало, а вот потом бы раскачались… Но сие уже из области веры. Так же, к примеру, можно верить, что нэп был прекрасным проектом, и если бы злодей Сталин его не свернул… (Подобных публикаций в конце восьмидесятых была бездна.)

Зато реформы снова породили в деревне напряжение, которое вроде бы сбили карательными отрядами. Во — первых, земля тех, кто выделялся, насовсем уходила из общины. А по какому праву? Потому что начальство так захотело! К тому же напомню, что по закону, если мирской сход не хотел выделять отруб, то прибывал земский начальник и продавливал раздел своей волей. Но земля‑то разная — получше и похуже, «удобья» и «неудобья», и делить ее можно по — всякому. Как вы думаете, земский начальник действовал по справедливости? Как‑то не верится. Скорее всего, он проводил в жизнь «генеральную линию», которая была за то, чтобы поддерживать желающих выделиться. Можно догадаться, кому отходила лучшая земля. А ведь большинство земских начальников были дворянами. То есть — «снова баре нас обманывают». И получили…

Член Государственного совета М. В. Красовский, выступая на Госсовете с докладом, посвященным Указу 9 ноября, отмечал: «Оказалось, что вместо степенных мужиков, которых думали получить в Думу в качестве представителей крестьянства, явилась буйная толпа, слепо идущая за любым руководителем, который разжигает ее аппетиты».

Князь М. М. Андроников, которого уж никак нельзя назвать левым, докладывал великому князю Николаю Николаевичу:

«Конечно, путем репрессий и всякого рода экзекуционных и административных мер удалось загнать в подполье на время глубокое народное недовольство, озлобление, повальную ненависть к правящим, — но разве этим изменяется или улучшается существующее положение вещей? …В деревне наступает период "самосуда", когда люди, окончательно изверившись в авторитете власти, в защите закона, сами приступают к "самозащите"… А убийства не перечесть! Они стали у нас обыденным явлением при длящемся "успокоительном" режиме, только усилившем и закрепившем произвол и безнаказанность административных и судебных властей».

Сейчас является общим местом говорить, что большевики, придя к власти, начали проводить всякие социальные эксперименты. А чем занимался Столыпин? Именно социальными экспериментами, которые не находили в народе никакой поддержки — в отличие от большевиков.

Недаром в 1917 году столыпинских хуторян начали громить раньше, чем помещиков.

С переселением вышло еще хуже.

«Переселенческая политика особенно наглядно продемонстрировала методы и итоги столыпинской аграрной политики. В 1908–1909 гг. за Урал двинулась огромная масса крестьян — 1,3 млн. Большинство их там ожидали, начиная с переезда в знаменитых "столыпинских"[94] вагонах и кончая прибытием на место, полное разорение, смерти, болезни, неслыханные мучения и издевательства чиновников. Главным итогом стало массовое возвращение на родину, но уже без денег и надежд, ибо прежнее хозяйство было продано. За 1906–1916 г. из‑за Урала возвратилось более 0,5 млн человек, или 17,5 %; в 1910–1916 гг. доля возвратившихся составила 30,9 %, а в 1911 г. — 61,3 %».

(А. Аврех)

Обычно провал переселенческой политики объясняют отвратительной организацией этого процесса, воровством и равнодушием чиновников. Это всё было. Глава МВД мог бы организовать процесс и получше. Но ведь в XVII веке люди вообще шли за Урал на свой страх и риск! Да только в те времена никто не считал ушедших, и шли они, по сути, «в один конец». Сколько сгинуло в пути, умерло от болезней и голода — никто не знает. А в XX веке было полегче, и те, кому не повезло устроиться, сумели вернуться. С другой стороны, на такие рискованные дела, как переселение в незнакомые края, идут люди с особым складом характера. При Столыпине такие, скорее всего, предпочли попробовать себя на тех же хуторах, в бизнесе и так далее.

Но в любом случае — можно представить, с каким настроением люди возвращались. Успокоению страны это отнюдь не способствовало.

«При всех трудностях, с которыми сталкивались переселенцы, они несомненно внесли, как показано в обширной литературе, существенный вклад в хозяйственное освоение новых регионов. Однако переселения не ослабили ни земельной нужды крестьянства, ни социальной напряженности в деревне. Не привели они и к заметному росту могущества состоятельных слоев деревни, хотя прежде всего им достались земли переселенцев».

(И. Ковалъченко)

Но что самое главное — как уже отмечалось, так и не было создано нового социального слоя, который противостоял бы любым потрясениям.

Итак, реформа провалилась. Могло ли быть иначе? Нет, не могло.

Любая реформа провалится, если люди ее в большинстве не примут. А столыпинскую реформу не приняли. И можно сколько угодно сетовать на «темный народ», который, дескать, не понимал своего счастья. Но факт есть факт. Большевистские колхозы впоследствии люди приняли, а столыпинские реформы — нет.

«Оказавшись недостаточной для решения аграрного вопроса, реформа стала вполне достаточной для того, чтобы разрушить привычные устои деревенской жизни, т. е. большинства населения в России. Миллионы вышедших из общины, покинувших отчие дома и переселявшихся за Урал, массовая продажа полосок, постоянные переделы и новое землеустройство — все это создавало атмосферу неустойчивости и всеобщей истерии. А невозможность противостоять издевательствам и насилию, ощущение бессилия против несправедливости — по всем законам социальной психологии — рождало лишь злобу и ненависть. Столыпин хотел принести успокоение, но принес лишь новое всеобщее озлобление. Это и стало одной из главных причин того глубокого нравственного кризиса, в который была ввергнута Россия.

Столыпин после подавления первой русской революции мечтал об умиротворении и двадцати годах покоя. Не вышло. Не о "благостности" шла речь, а о том, что в стране вновь назревал кризис общенационального масштаба».

(В. Логинов, историк)

И снова о рабочих

«Рабочий вопрос» был непосредственно связан с аграрной реформой. В самом деле: куда девались бы «слабые хозяева», не пожелавшие переселяться в Сибирь? Правильно — двинулись бы в города и пополнили рабочий класс, где их с нетерпением ждали революционеры. Тем более, пойди дело так, как хотел Столыпин, никаких «полурабочих — полукрестьян», столь милых государственным мужам, существовать не могло бы по определению. Либо ты фермер, либо ты рабочий.

1905 год, в особенности всеобщая забастовка, окончательно развеяли иллюзию, что рабочие бастовали лишь под влиянием агитации революционеров. Всем, кроме самых тупых, стало понятно: рабочие идут за теми, кто готов им помогать, защищать их интересы. И если подвертываются социал — демократы… Так ведь выбора нет!

Кстати, после спада революции социал — демократы никуда не делись — как большевики, так и меньшевики. Речь идет не о тех, кто сидел в эмиграции, а о тех, кто работал в России. Они продолжали активно внедряться в рабочее движение, прежде всего в профсоюзы, участвовали в организации забастовок и так далее…

До представителей власти стали, наконец, доходить очевидные вещи. Министр финансов С. Г. Коковцев отмечал:

«В сущности, всякая забастовка есть явление чисто экономическое и при известных условиях отнюдь не угрожающее общественному порядку и спокойствию. Конечно, преступные учения находят дорогу в рабочую среду, но вместе с тем также верно и то обстоятельство, что подавляющее большинство забастовок про — истекает из‑за чисто экономических причин… и, если можно так выразиться, кровных причин, ничего общего с преступной пропагандой не имеющих».

В итоге встал давно уже назревший вопрос о рабочем законодательстве.

Началось дело еще в 1905 году, когда была создана так называемая «Комиссия Коковцева». В программе ее работы стояли четыре основных вопроса:

1) обязательная организация больничных касс на базе совместных взносов и хозяев, и рабочих;

2) создание на фабриках и заводах смешанных органов из представителей администрации и рабочих «для обсуждения и разрешения возникающих на почве договора найма вопросов, а также для улучшения быта рабочих»;

3) сокращение рабочего дня с 11,5 часа до 10, ограничение законом количества сверхурочных работ;

4) пересмотр статей закона, карающих забастовки и досрочные расторжения договора о найме.

Однако дело шло ни шатко ни валко и закончилась ничем.

Вторая серия началась в конце 1906 года, когда этот вопрос поднял со всей присущей ему энергией Столыпин. Затем еще раз, в 1907 году. Подробно рассказывать обо всех перипетиях дискуссий нет смысла. Они были долгими, нудными и касались весьма специальных вопросов. Стоит отметить лишь некоторые моменты. Снова повторилась история с Зубатовым — как и тогда, интересы рабочих отстаивали правительственные чиновники.

Примечательно, что и на этот раз Столыпин привлек Льва Тихомирова. Тот составил проект «Положения о рабочих обществах». Пока что ситуация с профсоюзами была двусмысленной: они существовали по факту, как общественные организации, разрешенные после Манифеста 17 октября, но специального закона о них не было, что затрудняло их работу. Тихомиров, как и раньше, хотел, с одной стороны, дать возможность рабочим бороться за свои интересы мирными способами, с другой — перекрыть дорогу революционерам.

Главным в «Положении» было следующее:

«а) чтобы среди рабочей массы преобладающее влияние получили постоянные рабочие, как наиболее заинтересованные в процветании кормящей их промышленности; б) чтобы рабочие имели достаточные права для повышения уровня своей жизни; в) чтобы власть сохранила достаточно надзора и возможности своевременной репрессии; г) чтобы рабочие не приходили к вражде с другими классами, но по возможности направлялись на путь обоюдовыгодного мирного сожительства».

Кроме того, как сказано в проекте: «воспрещаются рабочие общества, управляемые политическими партиями».

То есть всё то же, что хотел Зубатов, — умеренный аполитичный тред — юнион. Правда, на этот раз уже в нормальном варианте, а не в виде «полицейского социализма». Конечно, большой вопрос, сумело бы это отвадить революционеров от рабочего движения? Потому что предприниматели так ничего и не поняли и ничему не научились. Они стояли на прежних позициях и ни в какую не желали делиться.

Так, они жаловались на жизнь, на то, что доходность предприятий ниже, чем у их коллег на Западе. На что представитель правительства И. X. Озеров ехидно заявил:

«Господа представители промышленности могли бы рассказать в этом отношении много пикантных вещей. Я делаю свой вывод, именно: что доходность у нас достаточно велика, больше, чем в Западной Европе». Осознав, что соврать не удастся, предприниматели переменили пластинку. В одном документе высказаны их возражения против проекта о сокращении рабочего дня до 10 часов:

— сам факт государственного вмешательства в нормировку рабочего времени неприемлем;

— сокращение приведет к тому, что русская промышленность «будет устранена навсегда от какой‑либо роли в международном соревновании».

По первому тезису всё понятно — не хотели господа промышленники контроля. Куца интереснее второй. Предприниматели пугают власть, что продукция русских предприятий станет неконкурентоспособна, потому как повысится ее себестоимость. Хотя на самом‑то деле из‑за низких зарплат рабочих у российских «капитанов индустрии» могла не болеть голова о модернизации производства и прочем снижении расходов. В самом деле — а на фига?

Но откровеннее всего заявил один наш старый знакомый, Гужон:

«Мы все восстаем против того, что вы по каким‑то политическим соображениям… хотите уменьшать время работы. Нельзя поддаваться всяким требованиям рабочих; нужно, чтобы рабочие знали: раз они работают на данной фабрике, им платят, если не желают работать — пусть уходят».

Понятно, что говорит французский предприниматель? Пусть это русское быдло вкалывает и не вякает. Именно с возможностями получения сверхприбылей за счет крайне низких цен на труд в России и был связан приток западных инвестиций в российскую экономику.

Кстати, об иностранных инвестициях. Телевизор приучил людей полагать, что инвестиции — это просто замечательно, и чем больше, тем лучше. Но на самом‑то деле это палка о двух концах. Оно конечно — рабочие места и всё такое прочее, но с другой стороны — прибыль‑то из страны вывозится.

Кстати, вся либеральная пресса горячо поддерживала русских предпринимателей, которых преследует кровавая гэбня, простите, МВД. Защищали рабочих левые, понятно, им по жизни было так положено. Но к ним присоединились, вы будете смеяться — ультраправые.

Видные черносотенные думские ораторы, Марков 2–й, Г. Замысловский и другие не пожалели сильных эпитетов в адрес предпринимателей, обвиняя их в ненасытности. Типичные заголовки черносотенных газет: «Зарвавшиеся монополисты», «Круговая кабала». А вот характерный пассаж из одной статьи: «Господство монополистов, потерявших меру в своих притязаниях и не боящихся для защиты своих привилегий проливать кровь рабочих, создающих им их колоссальное богатство». Сгодилось бы и в большевистской или в анархистской газете, не правда ли?

…Длинный спор правительства и предпринимателей закончился полной победой последних. Рабочее законодательство так и не было принято. Казалось бы, а что мешало Столыпину его принять? Однако он не мог действовать, просто наплевав на интересы промышленников (кстати, Наполеон тоже не мог). Объявлять войну акулам промышленности — чревато очень серьезными неприятностями. На это решились только большевики'. А доблестные российские предприниматели из‑за своего эгоизма не желали ничего видеть и понимать.

В итоге уже в 1912 году снова поднялась грандиозная волна забастовок. Социал — демократы, в том числе и большевики, прекрасно себя на этих забастовках чувствовали. С 1912 года стала выходить газета «Правда». Борьба продолжалась.

Кстати, революция, итогом которой стало то, что предпринимателей вышибли из России пинком под зад, началась в феврале 1917 года именно с забастовки…

В марте 1911 года разразился большой скандал. И начался он, в общем‑то, с мелочи. Столыпин продвигал законопроект о земстве в западных губерниях (территории нынешних Правобережной Украины и Белоруссии). Суть его в том, что он уменьшал влияние в этих губерниях крупных землевладельцев, которые там были представлены, в основном, поляками, и повышал влияние мелких собственников — большей частью русских, украинцев и белорусов. Столыпин по взглядам был умеренным националистом, а уж потом помещиком. Но среди правых имелись иные господа, которые являлись прежде всего помещиками, и такие инициативы Столыпина им очень не понравились. Один из лидеров правых в Государственном совете П. Н. Дурново писал по поводу этого закона Николаю II:

«Проект нарушает имперский принцип равенства, ограничивает в правах польское консервативное дворянство в пользу русской "полуинтеллигенции", создает понижением имущественного ценза прецедент для других губерний».

Такого же мнения придерживался и другой лидер правых — В. Ф. Трепов.

Это было то самое, что марксисты называют «классовой солидарностью». То, что в многонациональном крае в местных властях заправляли поляки, которые там составляли подавляющее меньшинство (от 1 до 3,4 %), их не волновало. Действуя интригами, Дурново и Трепов в Государственном совете законопроект провалили.

Тут уже дело было не в законе, а в принципе. Премьер воспринял это как «наезд». 5 марта Столыпин подал императору прошение об отставке. Тот ее не принял. Однако премьер выставил условия: Дурново и Трепова отправляют в отпуск, а Думу и Государственный совет император распускает на три дня, дабы за это время премьер пропихнул бы свой законопроект.

Многие думали тогда, что карьера Столыпина закончилась. Так, кадетская пресса писала:

«По полученным 7 марта ночью сведениям, отставка Столыпина принята. Его преемником на посту председателя Совета министров считают В. Н. Коковцова, а на посту министра внутренних дел — государственного секретаря А. А. Макарова».

Однако Николай II согласился. По некоторым сведениям, в дело вмешалась императрица Мария Федоровна (вдова Александра III), которая Столыпина очень уважала, справедливо видя в нем последнюю опору трона.

Так или иначе, Николай требования премьера удовлетворил. Дума и Совет были распущены, Дурново и Трепову император приказал сказаться больными и уволил их в отпуск до 1 января 1912 года.

Вроде бы Столыпин победил. Однако большинство представителей политической и околополитической среды полагали, что это пиррова победа. Утвердилось мнение, что Столыпина вскоре уберут. Правда то, что «все считают» далеко не всегда является истиной — в октябре 1917 года, например, никто из «серьезных людей» не сомневался: большевики более двух недель не продержатся. Но на сей раз предсказатели оказались правы, хотя и не так, как думали. Все закончилось не отставкой, а двумя выстрелами в Киеве…

Зеленый свет террористу

Убийство Столыпина выделяется даже на фоне других странных убийств высших российских политических деятелей. Потому что в тех имелись некоторые странности — а здесь этих странностей столько, что хоть промышленным способом добывай…

Для начала изложим факты.

Столыпин был убит 5 сентября 1911 года в Киеве неким Дмитрием Богровым. Этот человек — сын крупного еврейского предпринимателя, в юности учился в Мюнхене, где познакомился с анархистскими идеями, в частности — с учением Макса Штирнера. На это стоит обратить внимание. Дело в том, что Штирнера, в отличие от большинства других анархистских идеологов, совершенно не волновало светлое будущее человечества. Его интересовала только идея абсолютной свободы личности. И если этой свободе мешают закон и мораль — то к черту их. Кстати, именно идеями Штирнера вдохновлялся герой романа Достоевского «Преступление и наказание» Раскольников.

Доучиваться Богров вернулся в родной Киев, где поступил на юридический факультет университета и одновременно вступил в местную группу анархистов. Однако он довольно быстро предложил свои услуги и местному охранному отделению. Причины называют разные, однако наиболее простая — деньги. Папа Бог- рова, хоть и являлся богатым предпринимателем, сына не слишком баловал, выделяя ему содержание 50 рублей в месяц. Оно, конечно, не так уж и плохо, если учесть, что Богров жил в отцовском доме и, следовательно, не должен был платить за крышу и питание. Но ему было маловато. Дело в том, что Богров имел весьма широкие привычки — любил посещать бега и играть в карты, а на это не то что содержания, но и всего папашиного состояния не хватило бы.

Как бы то ни было, Богров поступил в охранку с жалованьем 150 рублей в месяц. В феврале 1910 года он окончил университет и в качестве помощника присяжного поверенного «приписался» к известному адвокату С. Г. Крупнову.

В июне 1910 года Богров перебрался в Санкт — Петербург. Причины были опять же простые и житейские — желание сделать карьеру. Дело в том, что Киев в те времена являлся всего лишь губернским городом[95] — то есть захолустьем, так что неудивительно, что честолюбивый юноша отправился в Петербург. Знакомый отца устроил его на службу в «Общество для борьбы с фальсификацией пищевых продуктов». Одновременно Богров явился к начальнику местного охранного отделения барону фон Коттену и сговорился с ним — за те же 150 рублей.

Но с карьерой по обоим направлениям не сложилось. Юридическая деятельность как‑то не задалась, что же касается службы в охранке, то Богров «работал по анархистам» — а анархистов в тот период в Санкт — Петербурге просто не имелось. По крайней мере, тех, кем имело смысл заниматься охранке. Он обещал переключиться на эсеров, но и тех не нашел.

Тогда Богров отправился за границу, во Францию (причем охранка на всякий случай сохранила ему жалованье), где отличился тем, что проиграл в карты четыре тысячи франков.

Он писал одному из друзей:

«Я стал отчаянным неврастеником… В общем же все мне порядочно надоело и хочется выкинуть что‑нибудь экстравагантное, хотя и не цыганское это дело».

Не преуспев и за границей, Богров вернулся в родной Киев. И вот тут‑то началось самое интересное.

Дело в том, что в конце августа в Киеве должны были состояться торжества в честь открытия памятника Александру II. По этому поводу в город должны были приехать император, двор и министры. Для начала изложу факты.

26 января Богров явился к начальнику киевского охранного отделения Н. Н. Кулябко и сообщил ему следующую информацию. С ним, мол, списался некий революционер «Николай Яковлевич», которые предложил поучаствовать в убийстве одного из высших чиновников. В числе прочих имен был назван и Столыпин. Причем этот самый «Николай Яковлевич» затребовал приметы Столыпина.

По согласию с Кулябко, Богров должен был встретиться с революционером и сдать его охранке. Но тут началось что‑то непонятное.

Для начала стоит сказать о положении Столыпина. Он на этом празднике жизни оказался, так сказать, вне игры — настолько, что ему даже не предоставили коляску в императорском кортеже. Не нашлось ему и места на пароходе, на котором Николай II отправился в Чернигов.

Казалось бы — это типичный признак монаршей немилости. О грядущей отставке Столыпина говорили все. Но такое поведение совершенно не характерно для Николая II — наоборот, император был известен тем, что перед отставкой какого‑либо чиновника говорил ему разные хорошие слова и вообще обращался исключительно приветливо. А вот так откровенно демонстрировать свою немилость было совсем не в его стиле. Может, шла какая- то политическая игра, смысла которой мы уже не узнаем?

Но вернемся к Богрову. Он сообщил «куда надо», что террорист прибыл. Причем не один, а в компании с дамой, «Ниной Александровной».

«Решающие события 1 сентября развернулись следующим образом. В 6 часов утра Кулябко впервые доложил о готовящемся покушении киевскому генерал — губернатору Ф. Ф. Трепову. В 7 часов утра он сообщил об этом Столыпину с просьбой не ходить по городу. В середине дня Богров сказал Кулябко, что свидание "Николая Яковлевича" и "Нины Александровны" перенесено на 8 часов вечера. Когда Богров явился в театр, Кулябко предложил ему вернуться на квартиру, чтобы убедиться, что "Николай Яковлевич" все еще там. Богров ушел и вернулся через несколько минут, сказав, что "Николай Яковлевич" ужинает, после чего занял свое место в 18–м ряду партера. Во время антракта Кулябко повторил приказание, и Богров снова повторил свой нехитрый маневр. Однако дежуривший у входа офицер отказался впустить его обратно в театр, поскольку билет уже был надорван. Только вмешательство Кулябко, проходившего в это время мимо, позволило Богрову снова оказаться в театре».

(А. Аврех)

В итоге после второго акта Богров приблизился к Столыпину и всадил в него две пули. Одна попала в руку, другая в живот. Последнее ранение оказалось смертельным. Через три дня Столыпин скончался.

Таковы факты. Которые выглядят так, будто написаны детек- тивщиком — графоманом в состоянии жестокого похмелья.

Начнем с начала. Некий революционер, знакомый Богрову только по переписке, предлагает осуществить теракт. Конечно, анархисты были отмороженными ребятами, но тех, кто пренебрегал конспирацией, к тому времени уже повесили. Представьте ситуацию в переводе на сегодняшние реалии. Некий человек, связавшись со своими знакомым по анархистскому интернет- форуму, предлагает ему убить Путина. Вы можете поверить в серьезность таких намерений?

Далее. Богров убеждал сотрудников охранки, что «Николай Яковлевич» требовал от него приметы Столыпина. Это вообще полный бред. Фотографии премьера печатались в газетах и журналах, никакой тайны они не составляли. Чтобы добыть его фотографию, достаточно было пойти в библиотеку. Для тех, кто не знает, как это делается: берем нож и вырезаем.

А с последующими событиями и вовсе начинается полный цирк. Почему за Богровым не установили наблюдение? Напомним, дело‑то шло очень серьезное, террористы могли передумать и стрелять, например, в императора.

Мало того: почему‑то сотрудники охранки не проверили дом Богрова, где, по его словам, остановился «Николай Александрович». Там имелись швейцар и горничная, которых можно было расспросить — но почему‑то не расспросили. Вообще убийство Столыпина являет какую‑то совершенную детскую беспомощность охранки. Учитывая то, что раньше местное охранное отделение неплохо гоняло революционеров, в такое поверить трудно. А уж в то, что оно допустило множество подобных промахов — невозможно.

Но и это не всё. Агентов охранки строжайше запрещалось допускать туда, где находились высокопоставленные персоны — поскольку особого доверия к ним всё‑таки не было, особенно после истории с Азефом. А если уж допустили — то за Богровым должна была топать пара филеров и дышать ему в затылок. Почему так не произошло?

И, завершая тему: следствие по делу террориста прошло как- то очень быстро. Его казнили через две недели. Серьезных попыток обнаружить подельников Богрова не предпринималось. Возникает вопрос: а не заметали ли наверху следы?

Сенатор М. И. Трусевич, производивший расследование обстоятельств убийства Столыпина, на допросе в Чрезвычайной следственной комиссии докладывал:

«Он, Курлов, в нарушение возложенных на него служебных обязанностей не только не воспретил выдачи Богрову билетов для пропуска на торжества, но и не распорядился об учреждении за Богровым в случае выдачи ему означенных билетов бдительного надзора и принятии необходимых мер».

Возникает вопрос: а кому, кроме террористов, было выгодно убийство Столыпина? И ответ тут же находится. Прежде всего — одному из его заместителей, П. В. Курлову. Он был единственным, кого Столыпину навязали.

«Большому кругу людей было известно, что Курлов ненавидел Столыпина, а последний считал его одним из своих самых опасных врагов. Курлов являлся весьма низкопробной личностью: кутил в ресторане на казенные деньги, был весь в долгах, имел самую скверную репутацию. Столыпин только ждал повода, чтобы убрать его, и Курлов об этом хорошо знал. К тому же Курлов был креатурой дворцового коменданта В. А. Дедюлина, одного из ярых врагов Столыпина».

(А. Аврех)

То есть за Курловым стояли правые, которые премьера очень не любили. Косвенно то, что в их взаимоотношениях дело было нечисто, подтверждается тем, что впоследствии Курлов в своих мемуарах пишет о своей исключительно теплой дружбе со Столыпиным, хотя об их реальных взаимоотношениях знало множество людей. Вопрос: а зачем было так нагло врать?

Опять же, это не значит, что Курлов дал приказ убить Столыпина. Богров хотел эффектно умереть и для начала собирался застрелить Кулябко — что, заметим, не составило бы ему никакого труда. Убийства агентами охранки своих кураторов были не такой уж и редкостью. По — видимому, ему просто подсказали, в кого надо стрелять…

Эта история имеет и свое продолжение. В Киеве Столыпину поставили памятник. В двадцатых годах его снесли и собрались на том же месте установить памятник Богрову. Инициаторами этой светлой идеи стали бывшие анархисты. Но тут как раз начались публикации, что Богров‑то стукачок… Поднялась мощнейшая полемика. Ее накала мы и представить не можем. Ведь для нас все эти люди — исторические персонажи, а для тех ребят — друзья и знакомые. В общем, дискуссия вышла интересной. Против документов Департамента полиции, которые были тогда доступны, возразить оказалось нечего, поэтому в ход пошли разные психологические изыски. К примеру, говорилось: Богров, конечно, был агентом охранки — но раскаялся и решил загладить свою вину убийством премьера. Получалось, что ничем до того не выдающийся человек оказался кем‑то вроде экстрасенса Вольфа Мессинга и умудрился обмануть всех профессионалов… В такое не поверили. Памятник поставлен не был.

Кстати, в уголовном деле Богрова имеются вырванные страницы. Кто это сделал — то ли жандармы, которые хотели прикрыть упомянутые странности, то ли сторонники террориста — теперь уже не установишь…

Первая русская революция закончилась, казалось бы, в пользу власти. Революционеров перевешали и разогнали. Но это только так казалось…

После убийства Столыпина в России не нашлось ни одного государственного деятеля, который вызывает хоть что‑то, кроме матерных эмоций. Плеве, Витте, Столыпин — к ним можно относиться как угодно, но это были личности. Они делали то, что считали нужным для России — как могли. Беда в том, что после гибели Столыпина власть заняла позицию: «сколько продержимся, столько и хорошо». Никаких реальных идей, как жить дальше, она не имела. После Столыпина государственная верхушка представляет совершенно отвратительную картину: меняются министры один другого бездарнее, а толку никакого… И вообще власть в Российской империи после 1912 года вызывает только брезгливую жалость.

А вот у революционеров идеи были. Товарищи Ленин, Троцкий и Сталин гнули свою линию. Они очень даже неплохо разобрались в ошибках первой революции. Например, поняли, что главное — это пропаганда в армии.

А еще имелись крестьяне — которые еще не забыли, как с ними поступали столыпинские усмирители. И когда пришло время, большевики взяли их под себя. А кого не получилось, тех взял не менее веселый персонаж — анархист Нестор Иванович Махно, который тоже начинал в 1906 году.

Эсеры пришли к власти в 1917 году и благополучно провалили всё. Кое‑кто, вроде Савинкова, упорно боролся с большевиками — в их числе знакомые нам Чернов и Бурцев. Другие, если и не приняли коммунистическую идеологию, то стали по крайней мере лояльны новой власти. А в двадцатых годах все, кто хоть как‑то боролся с «проклятым царизмом», считались героями — разумеется, кроме тех, кого понесло воевать с Советской властью. Впрочем, даже к Савинкову относились с большим уважением.

Причем героями‑то они были серьезными. Большевики при царе шли по суду как политические — и отделывались, чаще всего, несколькими годами ссылки. А эсеры и анархисты шли по уголовным статьям и получали в полной мере — если не петлю, то много лет каторги.

Так вот, к этой публике большевики относились неплохо. К примеру, до середины двадцатых на Малой Никитской существовал Дом анархии, над которым гордо развевался черный флаг. Эсеры и анархисты создали так называемое «Общество политкаторжан». Это была серьезная организация. Любой житель Санкт- Петербурга может прийти на Троицкую площадь и поглядеть на дом, построенный для членов этого общества (заметим, в те времена был жуткий жилищный кризис и новых домов строили очень мало). Они имели даже свои собственные дома отдыха и санатории. Издавали они и собственный журнал «Каторга и ссылка», в которых историк может отыскать много интересных материалов про зону в Российской империи.

Позднее отношение к ним стало меняться, но это уже выходит за рамки данной книги…

Алътернативки

Есть два вопроса. Первый: могло ли этой революции не быть? Ответ отрицательный. История первой русской революции начинается, казалось бы, со случайностей. Конечно, городские власти во время «кровавого воскресенья» могли бы и не стрелять. Капитан на броненосце «Потемкин» мог бы вести себя посдержанней. Полковник Зубатов мог бы изъять Азефа в самом начале его деятельности. Но не будь этих случайностей — произошли бы другие. Революция была неизбежна.

Как и последовавшая за ней вторая революция.

Другой вопрос: могла ли революция 1905 года победить? Могла. Как мы помним, Николай II был вполне готов уехать на своей яхте за границу. Что бы тогда началось? А черт знает что! Либералы создали бы какое‑нибудь «Временное правительство». О дееспособности этой публики известно по 1917 году, когда у власти просиживали штаны фактически те же люди — Милюков, Гучков и прочие. Слева стояли бы революционеры, которые тогда еще не являлись сметающей всех партией большевиков, а были сборищем разных тусовок. Справа — две силы: одна за Николая II, другая за его противников из правых. Скорее всего, за великого князя Николая Николаевича — хотя, впрочем, могли найтись и другие варианты. Веселый бы получился расклад?

Так что, может, и к лучшему, что вышло так, как оно вышло?

Приложение 1

Программа террористической фракции партии «Народная воля»

{фрагмент)

По основным своим убеждениям мы — социалисты. К социалистическому строю каждая страна приходит неизбежно, естественным ходом своего экономического развития; он является таким же необходимым результатом капиталистического производства и порождаемого им отношения, насколько неизбежно развитие капитализма, раз страна вступила на путь денежного хозяйства. Этот закон не выражает собой, конечно, единственно возможного пути; он не исключает возможности более прямого перехода к социалистической организации народного хозяйства, если для этого существуют особо благоприятные условия в привычках народа, в характере интеллигенции и правительства. Он выражает собой лишь ту историческую неизбежность, с которою каждая страна приходит к социалистическому строю, если ее развитие совершается стихийно, без сознательного участия в нем какой‑либо общественной группы. Только на известной ступени экономического развития общества, при достаточной зрелости его, возможно осуществление социалистического идеала, и не только полное осуществление его, но и каждый шаг к нему возможен только как результат изменения в отношении общественных сил в стране как результат количественного или качественного увеличения силы в рабочем классе. Только через сознание и волю самого народа могут воплотиться в его жизни какие — либо принципы, и только известные экономические условия обусловливают прочную подготовку народного сознания к восприятию социалистических идей. Параллельно с экономическим развитием страны идет ее политическая жизнь.

Итак, по убеждениям мы социалисты. К социалистическому строю каждая страна приходит неизбежно, естественным ходом своего экономического развития, по своему экономическому положению он является естественным проводником этих идей в крестьянство, так как сохраняет с ним обыкновенно тесную связь; наконец, представляя из себя самую подвижную и сплоченную часть городского населения, рабочие будут оказывать сильное влияние на исход всякого революционного движения. Рабочий класс будет иметь решающее влияние не только на изменение общественного строя, борясь за свои экономические нужды. Являясь наиболее способной к политической сознательности общественной группой, он сможет оказывать самую серьезную поддержку и политической борьбе. Именно поэтому он должен составить ядро социалистической партии, ее наиболее деятельную часть. Именно поэтому пропаганде в среде рабочего класса и его организации должны быть посвящены главные силы социалистической партии…

…Из других общественных групп — дворянство, духовенство и бюрократия, как не выделенные органическими условиями русской жизни, а вызванные лишь потребностями правительства и сильные лишь его поддержкой, — классы эти не имеют почти никакого значения, и роль их пассивна.

Наша буржуазия находится лишь в начале своего формирования. Обусловленная слабой дифференциацией русского общества, она не могла еще выработать классового самосознания и не обладает стройными идеалами. Это отсутствие под буржуазией прочной почвы не позволяет признать ее за серьезную общественную силу.

При слабой дифференцировке нашего общества на классы мы находим возможным считать интеллигенцию за самостоятельную общественную группу. Не имея классового характера, она не может, конечно, играть самостоятельной роли в социально — револю- ционной борьбе, но она может явиться передовым отрядом в политической борьбе, в борьбе за свободу мысли и слова.

Русское правительство также принято считать за самостоятельную общественную силу. Оно действительно является таковой, так как не выражает собой ни одной из существующих общественных сил, а держится лишь милитаризмом и отрицательными свойствами нашего общества: его неорганизованностью, пассивностью и недостатком политического воспитания. Механическую силу правительства в армии мы считаем необходимым иметь в виду, но, не считая армию особым классом, мы полагаем иметь на нее воздействие наравне с другими общественными группами. Такое положение правительства не может быть прочным и устойчивым: оно принуждено считаться с движением народной жизни и, следуя за ним, уступать, рано или поздно, требованиям общества. Ввиду такой группировки общественных сил в современной России задачи русской социалистической партии сводятся, по нашему мнению, к следующему…

…Главные свои силы партия должна посвящать организации и воспитанию рабочего класса, его подготовке к предстоящей ему общественной роли. Сильная знаниями и сознательностью, партия будет стремиться к возвышению общего умственного уровня общества, наконец, употреблять все возможные усилия к непосредственному улучшению народного хозяйства, к тому, чтобы направить его на путь, соответствующий идеалам партии.

Но при существующем политическом режиме в России почти невозможна никакая часть этой деятельности. Без свободы слова невозможна сколько‑нибудь продуктивная пропаганда, точно так же, как невозможно улучшение народного хозяйства без участия народных представителей в управлении страной. Таким образом, борьба за свободные учреждения является для русского социалиста необходимым средством для достижения конечных целей. Инициативу этой борьбы может взять на себя интеллигенция, опираясь как на поддержку рабочего класса, по мере его организации и политического воспитания, так и на все те слои населения, где сколько‑нибудь пробудилось сознание своих прав и потребность ограждения от административного произвола. Возможность ведения этой борьбы без предварительной классовой организации, а лишь параллельно ей, мы видим в том, что русское правительство не выражает собой действительного отношения общественных сил в стране, не находит себе активной поддержки ни в одном общественном слое и не обладает поэтому устойчивостью; при всяком серьезном внешнем или внутреннем потрясении оно протягивает руку обществу и уступает тем его требованьям, которые оказываются в данное время наиболее назревшими.

Таким образом, будучи по существу социалистической, партия лишь временно посвящает часть своих сил политической борьбе, так как видит в этом необходимое средство, чтобы сделать более правильной и продуктивной свою деятельность во имя конечных экономических идеалов.

Окончательные требования, необходимые для обеспечения политической и экономической независимости народа и его свободного развития:

1) Постоянное народное представительство, выбранное свободно прямой и всеобщей подачей голосов без различия пола, вероисповедания и национальности и имеющее полную власть во всех вопросах общественной жизни.

2) Широкое местное самоуправление, обеспеченное выборностью должностей.

3) Самостоятельность мира, как экономической и административной единицы.

4) Полная свобода совести, слова, печати, сходок, ассоциаций и передвижений.

5) Национализация земли.

Национализация фабрик, заводов и всех вообще орудий.

6) Замена постоянной армии земским ополчением.

7) Даровое начальное обучение.

…Нам остается только сказать несколько слов о нашем отношении к другим русским партиям. В политической борьбе, то есть в борьбе за тот минимум свободы, который необходим нам для пропагандистской и просветительской деятельности, мы надеемся действовать заодно с либералами, так как мы не можем расходиться с ними, требуя ограничения самодержавия и гарантии личных прав. Только в дальнейшем будущем нас разведут с ними наши социалистические и демократические убеждения.

Что касается до социал — демократов, то наши разногласия с ними кажутся нам очень несущественными и лишь теоретическими.

Они сводятся к тому, что мы возлагаем больше надежд на непосредственный переход народного хозяйства в высшую форму и, придавая большое самостоятельное значение интеллигенции, считаем необходимым и полезным немедленное ведение политической борьбы с правительством.

На практике же, действуя во имя одних и тех же идеалов, одними и теми же средствами, мы убеждены, что всегда будем оставаться их ближайшими товарищами.

Примечание. Мы не претендуем как на безгрешность выставленных в этой программе положений, так и на безукоризненность ее внешней литературной отработки, но мы убеждены, что при широкой, внепартийной критике она послужит связующим звеном для всех революционных сил, направит эти силы к достижению заветного идеала в дружной и братской работе…

…Являясь террористической фракцией партии, то есть принимая на себя дело террористической борьбы с правительством, мы считаем нужным подробнее обосновать наше убеждение в необходимости и продуктивности такой борьбы.

Историческое развитие русского общества приводит его передовую часть все к более и более усиливающемуся разладу с правительством. Разлад этот происходит от несоответствия политического строя русского государства с прогрессивными, народническими стремлениями лучшей части русского общества. Эта передовая часть растет, совершенствуется и развивает свои идеалы нормального общественного строя, но вместе с этим усиливается и правительственное противодействие, выразившееся в целом ряде мер, имевших целью искоренение прогрессивного движения и завершившееся правительственным террором. Но жизненное движение не может быть уничтожено, и когда у интеллигенции была отнята возможность мирной борьбы за свои идеалы и закрыт доступ ко всякой форме оппозиционной деятельности, то она вынуждена была прибегнуть к форме борьбы указанной правительством, то есть к террору.

Террор есть, таким образом, столкновение правительства с интеллигенцией, у которой отнимается возможность мирного культурного воздействия на общественную жизнь. Правительство игнорирует потребности общественной мысли, но они вполне законны, и интеллигенцию как реальную общественную силу, имеющую свое основание во всей истории своего народа, не может задавить никакой правительственный гнет. Реакция может усиливаться, а с нею и угнетенность большей части общества, но тем сильнее будет проявляться разлад правительства с лучшею и наиболее энергичною частью общества, все неизбежнее будут становиться террористические акты, а правительство будет оказываться в этой борьбе все более и более изолированным. Успех такой борьбы несомненен.

Правительство вынуждено будет искать поддержки у общества и уступит его наиболее ясно выраженным требованиям. Такими требованиями мы считаем: свободу мысли, свободу слова и участие народного представительства в управлении страной. Убежденные, что террор всецело вытекает из отсутствия даже такого минимума свободы, мы можем с полной уверенностью утверждать, что он прекратится, если правительство гарантирует выполнение следующих условий:

1. Полная свобода совести, слова, печати, сходок, ассоциаций и передвижений.

2. Созыв представителей от всего народа, выбранных свободно прямой и всеобщей подачей голосов, для пересмотра всех общественных и государственных форм жизни.

Полная амнистия по всем государственным преступлениям прошлого времени, так как это были не преступления, а исполнение гражданского долга.

Признавая главное значение террора как средства вынуждения у правительства уступок путем систематической его дезорганизации, мы нисколько не умаляем и других его полезных сторон. Он поднимает революционный дух народа; дает непрерывное доказательство возможности борьбы, подрывая обаяние правительственной силы; он действует сильно пропагандистским образом на массы. Поэтому мы считаем полезной не только террористическую борьбу с центральным правительством, но и местные террористические протесты против административного гнета.

Ввиду этого строгая централизация террористического дела нам кажется излишней и трудно осуществимой. Сама жизнь будет управлять его ходом и ускорять или замедлять по мере надобности. Сталкиваясь со стихийной силой народного протеста, правительство тем легче поймет всю неизбежность и законность этого явления, тем скорее осознает оно все свое бессилие и необходимость уступок.

1886–1887

«Письмо киевского исполнительного комитета русской социально — революционной партии прокурору петербургской судебной палаты А. А. Лопухину»

Вслед за убийством генерал — адъютанта Мезенцева, в разных концах Петербурга были произведены аресты, очевидно находящиеся в связи с этим убийством. По всей вероятности, эти аресты повторятся и далее. Полицейские и третьеотделенские ищейки, во главе которых изволили стать Вы, не будучи в состоянии нанюхать следов лиц, совершивших помянутое убийство, кинулись наудачу, куда попало, в надежде где‑нибудь зацепить какое- либо полезное указание.

Очевидно, в Петербурге имеет повториться то же, что происходило в Киеве, после покушения на жизнь Котляревского, когда по распоряжению барона Гейкинга, массы ни в чем неповинного народа были схвачены, рассажены по тюрьмам и, несмотря на полное отсутствие улик, содержимы многие месяцы в одиночном заключении, с явной целью вымучить от них желаемые указания. Как было поступлено с Гейкингом — Вам известно.

Мы, члены И. К. Р. С.Р. П., объявляем Вам, что если Вы пойдете по стопам Гейкинга, то и с Вами будет поступлено так же: Вы будете убиты, как был убит Гейкинг, как был убит Мезенцев, которого убили мы, социалисты — революционеры, за все его злодейства против нас, о чем вскоре будет заявлено во всеобщее сведение в нашей революционной печати.

Мы не потерпим, чтоб за нас мучили людей, виновных только в том, что они разделяют с нами наши социалистические идеи. Распинайте, колесуйте нас, если смеете; но берегитесь коснуться наших ни в чем неповинных братьев по убеждениям!

Поэтому мы категорически заявляем Вам, что 1) если в течение двухнедельного срока, совершенно достаточного для полного выяснения дела, не будет выпущен на свободу каждый из арестованных, против которого не будет ясных улик в убийстве генерала Мезенцева; 2) если, в течение их содержания под арестом, против них будут предприняты меры, оскорбляющие их человеческое достоинство или могущие вредно отозваться на их здоровьи, — то смертный приговор над Вами будет произнесен.

Наши требования скромны и разумны — Вы не можете не согласиться с этим. В любом из европейских, хотя и далеко не благоустроенных, государств каждый гражданин пользуется такими правами. Не наша вина, если нам приходится добиваться их, приставив Вам нож к горлу.

Но если наши требования умеренны, зато тем беспощаднее мы будем в случае их неисполнения. Помните это. Помните также — что Вам приходится иметь дело не с кляузниками, а с революционерами. Никаких уверток мы не признаем. Вы ведете дело об убийстве Мезенцева — поэтому держать людей, по этому делу привлеченных, за найденные у них книжки, газеты, паспорта, печатки или что‑нибудь подобное — в данном случае то же, что держать их без всякого повода.

Ввиду этого, советуем Вам воздержаться от чересчур обширной системы арестов.

Едва ли нужно пояснять, что до Вашего "внутреннего убеждения", а тем более до Ваших "подозрений" — нам нет никакого дела. Гейкинг тоже держал в тюрьме невинных, потому что был внутренно убежден в их виновности.

Надеемся, г. Прокурор, что Вы не оставите без внимания наше предостережение. Если по какому‑либо случаю Вы не будете более руководить следствием, то, чтобы не вводить нас в заблуждение, потрудитесь заявить об этом печатно.

В заключение, считаем нужным сообщить Вам, что 1–ое предостережение делается совершенно конфиденциально. Распространяться оно не будет. В подлинности же этого документа можете убедиться из того, что он написан на надлежащем бланке и за печатью Комитета.

9 августа 1878 г.

Инструкция начальникам охранных отделений по организации наружных наблюдений

1. Одним из средств негласного расследования является наружное наблюдение за лицами, прикосновенными к революционному движению, для каковой надобности приглашаются особые лица (филеры).

2. Наружное наблюдение представляется средством большею частью вспомогательным, а потому, при отсутствии освещения со стороны внутренней агентуры, оно лишь в исключительных случаях может дать самостоятельный материал для выяснения сообществ. Потому наибольшую выгоду из наружного наблюдения можно получить только при строгом сообразовании его с указаниями внутренней агентуры на значение наблюдаемых лиц и намеченных филерами событий.

При отсутствии попутного освещения со стороны внутренней агентуры не следует допускать чрезмерного развития наружного наблюдения, т. к., будучи весьма растяжимо, оно может давать весь обширный, непонятный материал, крайне затрудняющий работу филеров и отделений.

3. Подробные правила для деятельности филеров изложены в особой инструкции.

4. В видах более успешного наблюдения, филеры должны быть приурочены к возможно тщательному запоминанию лиц наблюдаемых, а не к определению их по одной одежде.

5. В отношении представления филеров для допроса в качестве свидетелей при дознании в точности руководствоваться пра вилами, изложенными в циркулярном предписании начальникам Губернских и Областных жандармских управлений от 20 марта 1903 г. № 2821.

6. Сведения по наблюдению, заслуживающие серьезного внимания, представляются еженедельно в районное охранное отделение по каждой организации отдельно.

7. Все сведения по наружному наблюдению за каждым отдельным лицом записываются филерами ежедневно в вечерние рапортные книжки: по каждой организации отдельно составляются сводки лиц и домов, проходящих по наблюдению.

8. Для быстрых справок иметь дугу сведений о домах, на которую надеваются листки трех цветов в порядке №№ домов по каждой улице особо. На первый — красный — заносятся все сведения о данном доме по агентуре, делам и проч. Второй — зеленый — является сводкой наружного наблюдения по этому дому. На нем по каждой организации отдельно, отмечается: кто, когда и кого посетил в данном доме. Третий — белый — представляет из себя выписку из домовых книг лиц, живущих в означенном доме, к квартирам которых по предложению могли относиться посещения, агентурное сведение или сведение по переписке. Все три листка на один дом кладутся по порядку один под другой.

9. К 5–му числу каждого месяца начальники охранных отделений представляют в районные охранные отделения и в Департамент полиции списки лиц, проходивших по наблюдению, по каждой организации отдельно, с полной установкой знакомых, фамилия, имя, отчество, звание, занятие, кличка по наблюдению и по организации и кратким указанием причин наблюдения.

Наиболее серьезным (центральным) лицам следует давать вкратце характеристику в особом примечании к этому списку.

10. Заведующий наблюдением в районах и старшие филеры в отделениях должны знать адреса таковых же всех других охранных отделений для посылки условных телеграмм и писем…

13. Сопровождать наблюдением в иногородних поездках следует только лиц: а) в отношении коих имеются специальные на этот счет распоряжения Департамента полиции;

б) основательно подозреваемых в террористических злоумыш- лениях и о коих доподлинно известно, что поездка их имеет революционную цель.

14. Для сопровождения наблюдаемых в иногородних поездках командируется не менее двух агентов, так как только в этом случае может быть обеспечен успех наблюдения и устранены нежелательные случайности (потеря, провал и т. п.).

Филер, выехавший с наблюдаемым, при первом удобном случае телеграфирует заведующему наблюдением в район и своему начальнику. Телеграммы должны носить характер торговой корреспонденции, например: «Товар Черного везу Тулу» и т. п.

В случае выбытия наблюдаемого в сопровождении филеров в район ведения другого охранного отделения или управления, начальнику последних немедленно телеграфировать о том шифром с обязательным указанием: какого числа, каким поездом и какой дорогой, в вагоне какого класса и за каким номером, до какого места выехал наблюдаемый, как его фамилия (если не установлено, то кличка), кто его сопровождает, к какой он организации принадлежит, какое значение он имеет для розыска и что требуется в отношении его принять: неотступное наблюдение, установка личности, задержание. В этих же телеграммах указать условные признаки, по которым можно узнать сопровождающего филера.

Из инструкции по организации наружного (филерского)

наблюдения

1. Для несения наружной (филерской) службы выбираются строевые запасные нижние чины, предпочтительно унтер — офицерского звания, не старше тридцати лет. Преимущество при удовлетворении условиям, изложенным ниже, отдается окончившим военную службу в год поступления на филерскую службу, а также кавалеристам, разведчикам, бывшим в охотничьей команде, имеющим награду за разведку, отличную стрельбу и знаки отличия военного ордена.

2. Филер должен быть политически нравственно благонадежным, твердым в своих убеждениях, честный, трезвый, смелый, ловкий, развитой, сообразительный, выносливый, терпеливый, настойчивый, осторожный, правдивый, откровенный, но не болтун, дисциплинированный, выдержанный, уживчивый, серьезно и сознательно относящийся к делу и принятым на себя обязанностям, крепкого здоровья, в особенности крепкими ногами, с хорошим зрением, слухом и памятью, такою внешностью, которая давала бы ему возможность не выделяться из толпы и устраняла бы запоминание его наблюдательными.

3. Филерами не могут быть лица польской и еврейской национальности. Вновь поступающему филеру должно быть разъяснено: что такое государственное преступление, что такое революционер; как и какими средствами революционные деятели достигают своих целей; несостоятельность учений революционных партий; задачи филера — наблюдение и связь его с внутренней агентурой; серьезность принятых филером на себя обязанностей и необходимость безусловно правдивого отношения к службе вообще, а к даваемым сведениям, в особенности; вред от утайки, преувеличения и вообще ложных показаний, причем ему должно быть указано, что только совокупность безусловно точно передаваемых сведений ведет к успеху наблюдения, тогда как искажение истины в докладах и стремление скрыть неудачи в его работе наводят на ложный след и лишают филера наверное возможности отличаться.

4. Когда молодых филеров наберется несколько, попросить в отделение священника и привести их к присяге на верность службе.

5. Принимать филеров надо с большою осторожностью, при сомнении, новичка испытать, выдержав его в отделении недели две без поручений по наблюдению, стараясь за это время изучить его характер, на основании данных общения его с другими служащими. При всех достоинствах, чрезмерная нежность к семье и слабость к женщинам — качества с филерской службой несовместимы и вредно отражаются на службе. Ему в первый же день службы должно быть внушено, что все, что он слышал в отделении, составляет служебную тайну и не может быть известно кому бы то ни было. Во время испытания новичка нужно посылать для детального изучения города: знать проходные дворы, трактиры, пивные, сады, скверы с их входами; отход и приход поездов, пути трамвая, место стоянки извозчиков, таксу их; учебные и другие заведения, время занятия; фабрики и заводы; время, начало и окончание работы; формы чиновников и учащихся и т. п.

Полученные в этой области филером познания он должен представлять ежедневно в письменном виде заведующему наблюдением, для суждения о степени пригодности его к филерской службе.

6. При удостоверении в наличности требуемых от филера качеств можно его посылать в наблюдение за своими служащими, показав ему некоторые приемы наблюдения; в дальнейшем можно будет уже переходить на настоящее наблюдение, для чего назначать новичка в помощь к старому опытному филеру, который дает ему советы, практическое указание и поправляет его ошибки. До этого же, о служебных приемах, составляющих тайну, говорить не следует.

7. Так как филер полезен для службы только тогда, когда его мало знают в лицо и не знают его профессии, то филер должен держать себя конспиративно, избегать знакомства, особенно в месте его квартирования, чтобы там не знали, что он служит в охранном отделении. Отнюдь никому не следует говорить о приемах филерской службы, и каждому филеру должно быть внушено, что чем меньше посторонние знают приемы филерской службы, тем успешнее розыск. Квартиру избирают, где нет учащихся.

Одинокому комнату подыскивать в таком семействе, где меньше интересовались бы его службой и поздним возвращением домой. Род занятий надо указывать такой, при котором можно возвращаться домой поздно (служба на железной дороге, в товарных конторах, трамвае, гостинице и т. п.), давать филеру возможность иметь у себя дома и некоторые доказательства этого рода занятий.

8. Одеваться филер должен, согласуясь с условием службы, обыкновенно же так, как одеваются в данной местности жители среднего достатка, не выделяясь своим костюмом вообще и отдельными его частями (также ботинки) в частности, из общей массы жителей.

9. Филер ни под каким условием не должен знать лиц, состоящих секретными сотрудниками, и наоборот.

10. Наружное наблюдение устанавливается за известной личностью с целью выяснения ее деятельности, связей (знакомства) и сношений. Вследствие этого недостаточно вводить одно данное лицо, а надо выяснить лиц, с которыми оно видится, и чьи квартиры посещает, а также и связи последних.

11. Дабы приобрести навык быстро (с первого взгляда) запоминать наблюдаемого, надо пользоваться всякими удобными случаями для практики в запоминании на лицах из наблюдаемых.

Посмотрев на таковые, филер, отвернувшись в другую сторону, или закрыв на минуту глаза, должен представить себе все приметы этого лица и проверить, таким ли является лицо в действительности.

12. Приметы должны быть замечаемы в следующем порядке: лета, рост, телосложение, лицо (глаза, нос, уши, рот и лоб), растительность на голове и прочее, цвет, длина волос и особенности в стрижке, походке или манерах. Для более точного определения цвета волос филерам показать пример на живых лицах.

13. При сообщении сведений о каждом наблюдаемом в самом начале должно указать, где он живет. Если местожительство не установлено, то и писать так.

14. При посещении наблюдаемыми домов следует точно указывать помимо улиц еще и номер владения и фамилию владельца, если нет номера, а равно по возможности и квартиру. (Ход, этаж, флигель, окна, балкон и т. д.)

Если в данном доме наблюдаемые посещают две или несколько разных помещений, то надлежит каждый раз указывать, куда именно они ходят.

15. Каждому лицу, пошедшему в наблюдение, дается кличка, как равно и лицам, кои, по мнению филеров, будут представляться интересными или часто встречаться ими по наблюдению.

16. Кличку должно давать краткую /из одного слова/. Она должна характеризовать внешность наблюдаемого или выражать собою впечатление, которое производит данное лицо.

17. Кличка должна быть такая, чтобы по ней можно было судить, относится ли она к мужчине или к женщине.

Не следует давать одинаковых кличек нескольким лицам. Каждый наблюдаемый должен иметь одну кличку, данную ему впервые, когда его узнали.

21. Определенное число филеров, назначаемых для наблюдения за определенной личностью или домом, называется наблюдательным постом. На каждый наблюдательный пост назначается не менее двух филеров.

22. Необходимо менять филеров при назначении на посты, во — первых: наблюдаемые замечают одних и тех же наблюдающих за ними филеров и, во — вторых: чтобы все филеры ознакомились со всей наблюдаемой группой и имели бы понятие о важности того или другого лица в наблюдении. Последнее важно для того, чтобы стоящие на посту филеры, видя серьезного наблюдаемого без наблюдения, следовательно, утерянного, могли оставить свой пост как менее важный и взять его в наблюдение для передачи потерявшим филерам. Дабы не оставить свой пост без наблюдения, можно отделиться только одному. Знать всех наблюдаемых надо также для того, чтобы своевременно скрыть себя от случайно проходящего одного из наблюдаемых, так как он может невольно обратить внимание на стоящих филеров, а последним, может быть, завтра придется за ним наблюдать.

23. Филеру, назначенному на пост, указывается место, откуда надо взять наблюдаемое лицо, описываются приметы последнего, дается /если есть/ фотографическая карточка, сообщается, если известно, время выхода или прихода; вообще дается сумма имеющихся данных, по которым можно узнать лицо, подлежащее ее наблюдению.

24. Во избежание провалов, и вообще для конспиративного наблюдения, рекомендуется иногда одевать филеров посыльными, торговцами, газетчиками, солдатами, сторожами, дворниками и т. п., смотря по местности и надобности.

На пост филеры должны прийти не более как за час до известного времени выхода наблюдаемого; если же время неизвестно, то надо быть на посту ко времени начала общего движения в данной местности.

25. При осуществлении наблюдения необходимо действовать так, чтобы не обратили на тебя внимание, не ходить заметно тихо и на одном месте в течение продолжительного времени не останавливаться.

26. В ожидании выхода наблюдаемого лица филер становится на таком расстоянии от места выхода, чтобы только видеть  последний (насколько хватает зрения) с тем, чтобы по выходе безошибочно определить по приметам данное для наблюдения лицо.

27. Позиция филера должна быть по возможности закрыта, т. е. чтобы филер не бросался в глаза наблюдаемому лицу. Для этого надо примениться к местности.

28. При выходе наблюдаемого филер должен держать себя спокойно, не теряться, не срываться с места. Если наблюдаемый еще не видел наблюдающего за ним филера, то последнему лучше укрыться, но если наблюдаемый заметил, то лучше остаться, не изменяя положения и трогаться лишь тогда, когда наблюдаемый далеко отойдет или завернет за угол.

29. Заметив выход наблюдаемого и его направление в их сторону, филеры должны быстро сообразить, по условиям местности, как избежать встречи с наблюдаемым; последнее необходимо достигнуть всеми способами, но без суеты и торопливости. Для этого филеры, зная проходные дворы, лавочки, калитки, скрываются туда, и давши время пройти наблюдаемому, следуют за ним по одной с ним стороне, или противоположной, что зависит от условий местности.

30. Следя за наблюдаемым, филер должен изучить его походку, характерные движения, обращать внимание на то, как наблюдаемый держит голову, руки, как ступает ногами и пр. Чтобы посмотреть в лицо наблюдаемого, надо пользоваться людными улицами, базарами, перекрестными улицами, трамваем, конкой и проч., так как в этих местах можно видеть лицо наблюдаемого незаметно для последнего. На глухих улицах и переулках совершенно нельзя смотреть в лицо наблюдаемому.

31. Если встреча наблюдаемого с филером неизбежна, то не следует ни в коем случае встретиться взорами (не показывать своих глаз), так как глаза легче всего запоминаются.

32. Дистанция, которую надо держать при следовании за наблюдаемым, зависит от многих причин. Например: если улица прямая, длинная, мало оживленная, — филеры держатся сзади на таком расстоянии, чтобы только видеть наблюдаемого. При следовании по оживленной улице дистанция сокращается; в толпе же надо держаться близко.

33. Если наблюдаемый начинает оглядываться, то филер должен определить, почему именно он начал оглядываться: потому ли, что намеревается посетить какое‑либо конспиративное место и боится, чтобы его не заметили, или потому, что сам заметил наблюдение. В первом случае надо продолжать наблюдение с большей осторожностью (если место позволяет, то в обход, в объезд), если же есть основание предполагать, что наблюдаемый может заметить даже осторожное наблюдение, то лучше прекратить таковое; если есть основание предполагать, что серьезный наблюдаемый может уехать из города, то надо обеспечить железнодорожный вокзал. Если наблюдаемый вообще очень строг (оглядывается, конспирирует), то надо чаще меняться филерами и вообще вести наблюдение осторожнее.

34. Проводя наблюдаемого в дом, филер должен обследовать дом, т. е. узнать, не проходной ли он, и если проходной, то обеспечить все выходы.

Проходные дворы в городе, где филер имеет жительство постоянное, он должен знать все наизусть.

35. Все места, куда заходил наблюдаемый, надо твердо запомнить и при первом удобном случае записывать: время пребывания, приход и выход, улицу, номер дома, парадное, если на последнем есть карточка, то запомнить и записать.

36. Если дом угловой, подлежит обязательно указать, под какими номерами он значится с обеих улиц и с какой улицы существует вход в таковой дом.

В сведениях следует писать: «Пошел к такому‑то», а также и в дом такой‑то, к такому‑то.

37. В сведениях должно указывать на те места, где наблюдаемые бывают по частным надобностям /обед, занятие, родственники и т. п./, если это уже ранее выяснено.

38. При посещении наблюдаемыми магазинов и мастерских следует обязательно указывать фамилии владельца и их улицы, на которых эти магазины находятся.

39. При посещении наблюдаемым какого‑либо дома устанавливать квартиру, в которую он зашел, что сразу удается сравнительно редко, почему же на первых порах филер ограничивается, что узнает какие номера в том парадном, куда зашел наблюдаемый и кто там живет (по дверным карточкам); при дальнейшем наблюдении можно иногда зайти несколько вперед наблюдаемого и придти на самый верхний этаж и когда наблюдаемый войдет, то, спускаясь, заметить квартиру, в которую он вошел. С этой же целью можно заранее приготовить филера посыльным или одному из филеров где‑нибудь поблизости снять пальто, шапку, даже сюртук, выпустив цветную рубаху навыпуск, и зайти в парадное, как бы к здесь живущему человеку.

Если наблюдаемый свернул за угол, надо ускорить шаги, чтобы видеть, как бы за углом наблюдаемый не зашел куда‑либо. Если наблюдаемый будет утерян за углом, то, значит, он зашел в место, находящееся недалеко от угла. Рассчитав по времени место, куда мог приблизительно зайти наблюдаемый, надо вновь избрать место и стать так, чтобы видно было несколько парадных выходов и ворот.

40. В местностях, недоступных для стоянки пеших филеров (где они очень заметны), а также к наиболее важным наблюдаемым, для успешности наблюдения назначается конное наблюдение, через филера, переодетого извозчиком. В извозчики выбирается филер наиболее находчивый, знакомый с управлением лошади, а также и с правилами езды извозчиков." Если такового в Охранном отделении нет, то надо его подготовить (без наблюдения) — без выучки в наблюдение пускать нельзя, так как неумелый извозчик быстро провалится. Филер — извозчик по внешности, костюму, равно как и его экипаж, ничем не должны отличаться от извозчиков — профессионалов или кучеров собственных экипажей, если употребляется последний. Извозчику — филеру надо всегда помнить, что по внешности он прежде всего извозчик, а потому он должен беспрекословно выполнять требования полиции, не вступая ни в какие пререкания. Если требование чина полиции приносит вред наблюдению, то оно должно быть выполнено, а потом незаметно для других извозчиков филеру надо переговорить с чином полиции, или старшим над ними, сказав ему, кто он есть в действительности. Если этих переговоров можно избежать, не нанося особого ущерба делу, то последнее предпочтительнее. При появлении среди других извозчиков извозчи- ку — филеру надо прежде всего бояться «провала», так как появление нового извозчика сразу заинтересует его коллег, а потому с посторонними извозчиками надо поменьше разговаривать. Появление извозчика вне места их обычной стоянки обращает внимание дворников и сторожей, которые обыкновенно гонят их, чтобы не гадили лошади. В этом случае продолжительность стоянки филера — извозчика на одном месте зависит от находчивости извозчика — филера. Он всегда должен быть готовым к ответам и быстро схватывать тип дворника. Судя по типу дворника, извозчик одному говорит, что выжидает доктора, приехавшего к больному, другому по секрету сообщает, что ожидает «барина», который находится у чужой жены и для поездки по этому делу всегда берет его, или же рассказывает басню про такую же барыню; третьему предлагает угостить «по — хорошему», чтобы не гнал с выгодного места, и т. п. Все это зависит от находчивости извозчика. На вопрос публики отвечает: «Занят». Возить наблюдаемого во избежание провала не считается удобным, но иногда вечером или в дождливую погоду, или близко к ликвидации, или, если нет другого извозчика и филеру неудобно сказать, что он занят, это делается, но извозчик торгуется с наблюдаемым так же, как со всяким пассажиром.

41. Обязанности филера — извозчика те же, что и пешего; он также должен выбрать позицию и оттуда наблюдать выход наблюдаемого. Пешие же, назначенные в помощь конному, обыкновенно скрываются в ближайшем прикрытии (трактир, чайная), расположение которого извозчик должен знать. По выходе наблюдаемого извозчик незаметно для наблюдаемого и посторонних трогается с места, сажает наших филеров, если они на улице, с такими же приемами, как обыкновенных седоков, и едет за наблюдаемым, если тот также поехал на извозчике; или едет один, а пешие ведут пешком наблюдаемого, если наблюдаемый идет пешком. Если пешие находятся в трактире, то извозчик, заметив направление наблюдаемого, быстро даст знать пешим посредством условного между ними сигнала, если они сидят у окна; или входит вовнутрь трактира и говорит пешим что‑нибудь вроде следующего: «Что же, господа, деньги давайте или поедем». Пешие спокойно, быстро выходят, садятся на извозчика и последний догоняет наблюдаемого. Если наблюдаемый идет пешком, то пешие оставляют извозчика и следуют обыкновенным порядком за наблюдаемым непосредственно; или за извозчиком, а последний уже ведет наблюдаемого, следуя только за ним. При приближении к углам извозчик подъезжает тише, дабы при повороте за угол видеть, куда зайдет наблюдаемый. Вообще извозчик может держаться ближе к наблюдаемому, что он и делает там, где это нельзя пешим.

42. Когда наблюдаемый поехал на извозчике, филеры пешие должны также брать извозчика (хотя бы и не филера) и ехать за наблюдаемым. Извозчику надо только узнать, куда ехать. Заметив, что наблюдаемый оставил извозчика и зашел в дом или пошел дальше пешком, нужно также оставить извозчика, свернуть для этого в первый попавшийся угол для того, чтобы наблюдаемый не заметил, что ехавший сзади его тоже оставил извозчика. После этого, рассчитав извозчика подальше от места стоянки, подлежит продолжать наблюдение пешком. Иногда (когда, например, близко нет угла), дабы не упустить наблюдаемого из виду, один из филеров оставляет извозчика на ходу и занимает позицию, а другой едет для расчета дальше и затем возвращается. Необходимо всегда запоминать и записывать номер извозчика, на котором едет наблюдаемый, дабы в случае утери можно было навести справку у извозчика, куда он возил пассажира. Если наблюдаемый часто ездит на извозчиках и представляет интерес — полезнее назначить за ним своего филера — извозчика.

43. Если наблюдаемый садится в трамвай или конку, то филер может также сесть с ним, но должен обратить внимание на то, не наблюдает ли наблюдаемый за ним, кто после него садится и слезает. Если наблюдаемый обращает на это внимание, то в следующий раз садиться в трамвай не следует, а надо ехать на извозчике. Так как извозчик не всегда успевает за трамваем, а потому можно потерять наблюдаемого, то одному из филеров можно сесть на извозчика, а другому на трамвай.

44. Если наблюдаемый направляется в сад, театр и тому подобные места, то одному из филеров следует отправиться за наблюдаемым, а другому остаться наблюдать выход на случай, если филер, прошедший внутрь, утеряет там наблюдаемого. Надо иметь в виду, что наблюдаемые редко вообще заходят в увеселительные места для развлечения, в большинстве случаев они пользуются этим местом для конспиративных свиданий; а потому если в театре наблюдаемый с кем‑либо виделся, имея продолжительный разговор, или избрал для разговора укромные места и вообще, судя по конспиративным приемам, имел деловое свидание, то лицо, видевшееся с наблюдаемым, по выходе следует брать под наблюдение также, как и на улице, и также стараться не встречаться с наблюдаемым лицом к лицу. Если нет возможности в одном отделении с наблюдаемыми (партер, балкон, галерея), филеру надо поместиться так, чтобы все‑таки видеть наблюдаемого. Надлежит также заметить вешалку, на которой наблюдаемый оставил пальто. Если филер почему‑либо найдет для себя неудобным дальнейшее пребывание в театре, то, заметив хорошо приметы лица, с которым виделся наблюдаемый, выходит наружу, присоединяется к своему товарищу и вместе ожидают выхода наблюдаемых.

45. При входе наблюдаемого в трактир или другие подобные заведения проникнуть туда и посмотреть, что он там делает; причем надо держаться очень осторожно: войти вместе с другими посетителями и под их прикрытием быстро сообразить расположение помещения, дабы знать удобный пункт для наблюдения,

и, заняв таковой, — наблюдать. Если заметно, что наблюдаемый зашел не на свидание с кем‑нибудь, а просто поесть, напиться чаю и пр., то лучше всего уйти из трактира поскорее. Если заметно, что наблюдаемый кого‑то ждет, нужно ожидать, заказав себе что‑либо в трактире, — кто к нему явится, и затем, если пункт для наблюдения удобный, можно ожидать его выхода там же, если почему‑либо наблюдать неудобно — выйти на улицу и ожидать там. Если наблюдаемых несколько, и они выйдут порознь, то один из филеров ведет первого, а другой остается в ожидании выхода второго и ведет его.

46. Если филеры осуществляют наблюдение, сидя в пивной, трактире и проч., то должны садиться у окна так, чтобы видно было, когда войдет или выйдет наблюдаемый. Деньги на расплату всегда должны быть наготове. Разговоров с посторонними избегать. Заметив наблюдаемого, надо спокойно кончить чаепитие, спокойно встать и также спокойно выйти. Если наблюдаемый сам находится в трактире, чайной и проч., то особенно важно не срываться с места вслед за ним. Не говорить фраз, относящихся к наблюдению, вроде «вышел», «пойдем». Собираясь выходить, надо спокойно сказать: «Не пора ли? Пойдем», — чтобы окружающая публика не имела подозрений, что за кем‑то наблюдают.

47. При встрече наблюдаемого с другими лицами надо запомнить их приметы (лицо, костюм, обращать внимание на характер встречи: условный, случайный, сердечный, товарищеский, формальный и проч.), продолжительность разговора, передачу чего- либо и проч. и все это потом прописать с указанием, в какой час встретились, в каком месте, сколько времени говорили.

48. Если при наблюдении за одним лицом будет замечено свидание его с несколькими при конспиративной обстановке (в трактире, саду, сквере и т. п.) или сходки, то один из филеров немедленно сообщает в охранное отделение, которое и посылает подкрепление, а при недостатке снимает даже филеров с менее важных мест. Если присутствовавшие на свидании или на сходке устанавливаются, то их надо водить до того места, где они по признакам живут. Признаками возвращения домой могут служить: уверенная походка, вход в парадное без звонка со своим ключом, выход на балкон, к окну одетым по — домашнему, зажигание огня в темной квартире, выход за покупкой съестных припасов и т. д.

Если же подобных признаков нет, то иногда можно под благовидным предлогом завести осторожный разговор с дворником, прислугой и навести в разговоре справки («Не доктор ли возвратился?», «Кажется, акушерка пришла?», «А вот, наконец, и сапожник пришел» и т. п.).

49. При наблюдении за домом, куда вошел наблюдаемый, филер должен обращать внимание на то, нет ли около дома патруля, не проходят ли туда через короткие промежутки времени лица, знакомые наблюдателю, или вообще подозрительные, которые ищут дом, не заходят в него сразу, а сначала проходят мимо, оглядываясь и прочее. Такое поведение заходящих указывает, что в означенном доме происходят сходки, о чем филер должен сообщить немедленно в охранное отделение.

50. Если филеру нельзя оставить поста, а нужно дать знать о чем‑либо в охранное отделение (сходка, необходимо увеличить наблюдателей и проч.), то он пишет записку заведующему наблюдением и посылает с посыльным или извозчикам в отделение, запоминая номер извозчика или посыльного. Записку писать условно: «В таком‑то доме гости и ждут Вас», «Пришлите столько‑то приказчиков туда‑то, мы ждем Вас с товарищами там- то» и т. д.

Если при наблюдении за конспиративным свиданием или сходкой число наблюдаемых будет больше, чем филеров, то под наблюдение для установки берутся наиболее серьезные, преимущества отдаются наиболее пожилым и тем, которые при выходе конспирируются, т. е. оглядываются, осматриваются и прячут лицо и т. п., или тем, которые имеют с собой подозрительную ношу.

51. Если несколько наблюдаемых приведено в одно место и вследствие этого произошло в данной местности скопление филеров, то последние, не группируясь, немедленно распределяют роли, оставив необходимый пост, остальные удаляются в ближайшее укрытие, место /пивную и т. п./, ожидая сигнала с выхода. Если оставшимся неудобно зайти в трактир, чтобы предупредить о выходе наблюдаемых, то можно филерам, сидящим в трактире у окна, показать условный сигнал, например: пальцы, число коих означает выход первого, второго и т. д. наблюдаемых. По этому сигналу подлежащий филер выходит и ведет своего наблюдаемого.

56. Находясь в продолжительном наблюдении у дома, где живет наблюдаемый, филер должен изучить живущих в наблюдаемом доме, чтобы отличать живущих от случайно приходящих и интересующуюся личность взять под наблюдение.

57. Наблюдение за местами, где предполагается лаборатория, типография, склад оружия и т. п., ведется с крайней осторожностью. В таких случаях обыкновенное пешее наблюдение часто ведет к провалу, а потому наблюдать из квартиры (снимаются напротив или поблизости) или ставить конное наблюдение, если есть близко извозчик; на бойкой улице переодетым торговцем, посыльным и т. п., в помощь которым даются пешие филеры. Последние не ставятся близко около наблюдаемого дома, а загораживают выходы из улицы и берут наблюдаемых по пути, ведут с большой осторожностью, остерегаясь малейшего провала. При возвращении таких наблюдаемых домой надо идти как можно дальше от наблюдаемых. Входить во двор или дом для установки квартиры можно только в бойких дворах и очень больших домах.

Если приходится арестовывать наблюдаемого на улице, то отвести подальше от его квартиры и указать его чину полиции для ареста. Если наблюдаемый идет по направлению к полицейскому участку, то лучше подвести его к последнему.

58. При потере наблюдаемого возвращаться к квартире его, ожидая возвращения, и установить наблюдение в местах наиболее частых его посещений.

59. Вечером на общем собрании в отделении филеры обмениваются приметами новых лиц, вошедших в отчетный день в среду наблюдения, и этим путем удостоверяются, не было ли данное лицо в тот же день в сфере наблюдения другого поста, в то же время сообщается о новых местах, посещаемых наблюдаемыми, чтобы новыми силами наметить квартиры, которые посещает наблюдаемый. Дома, посещаемые наблюдаемыми в тот же день, отмечаются на «дуге домов» и наводятся справки (на листе посещаемого дома).

60. Филер, находящийся на службе на вокзале или пристани, для наблюдения за приходящими и отходящими поездами должен приходить за час до отхода поезда и за пятнадцать минут до прихода, чтобы иметь возможность оглядеться в публике.

61. Если наблюдаемый явился на вокзал или пароход пристани и имеет там свидание с отъезжающим пассажиром и, может быть, что‑нибудь ему передает, немедленно сообщить охранному отделению и просить следом ехать за этим пассажиром. Относительно сопровождения наблюдаемых из города, надо заранее дать указание филерам, дабы они имели возможность всегда ехать с наблюдаемым, так как последние часто являются для отъезда или свидания в момент отхода поезда.

На случай отъезда наблюдаемых должно иметь на вокзале, у стоящих филеров, аванс, из которого отъезжающие филера берут себе на дорогу. Этот же аванс может храниться в жандармской канцелярии на вокзале, или же имеется у филеров (рублей по сорока на каждого), которые наблюдают за лицами, подлежащими наблюдению при выездах. Если наблюдаемый намеревается брать билет, надо стать за ним, чтобы узнать, куда он едет, если это не удастся, то предупредить жандарма унтер — офицера, который всегда может узнать, куда наблюдаемый берет билет.

Если не удалось узнать у жандармского унтер — офицера, попробовать узнать у носильщика, прислуживавшего наблюдаемому. На больших вокзалах можно узнать по кассе, какой взял билет наблюдаемый — пригородный или дальний.

При неудаче узнать этого, филер берет билет до первой большой станции и в пути узнает об этом через наблюдение за кондуктором, контролером, которые при проверке билетов имеют обыкновение говорить вслух конечную станцию пассажира. Спрашивать кондукторов и контролеров избегать, так как они могут подсказать наблюдаемому; но во всяком случае надо спрашивать под благовидным предлогом. Если наблюдаемый держится стойко, то филеру можно поместиться в одном с ним вагоне (в другом отделении), заняв верхнее место, откуда и следить за наблюдаемым.

Установку места следования наблюдаемого делать осторожно и при неудаче брать билет до следующей узловой станции.

В пути филер один всегда бодрствует, другой отдыхает. При приближении к каждой остановке необходимо посмотреть, не приготовляется ли наблюдаемый к оставлению поезда.

62. В случае не указания, что за наблюдаемым надо следовать и после его выбытия из города, наблюдение должно производиться только в сем последнем. Если, однако, агентурные сведения о том, что выезд делается с нелегальными целями (съезд партии, конспиративное поручение и проч.), подлежит продолжить за ним наблюдение и по выбытии его из города.

Для этого филеры передают наблюдаемого для дальнейшей за ним последки, тотчас по прибытии в район первого же по пути охранного пункта, охранного отделения или жандармского управления, филерами сих отделений.

О выезде наблюдаемого делается предупреждение условной телеграммой для организации встречи.

63. В случаях переездов лиц, состоящих под наблюдением в район других отделений, наблюдение передается местным филерам, о чем филер, начавший наблюдение, докладывает начальнику местного отделения. Если же лицо прибыло в местность, где охранного отделения или филерских отрядов нет, наблюдение продолжается прежними филерами, причем старшему из них вменяется в обязанность явиться к надлежащему жандармскому начальнику, если таковой здесь есть, и доложить о цели прибытия.

64. При неожиданном внезапном выезде наблюдаемых филер при первой возможности телеграфирует своему заведующему наблюдением условным языком о том, каким поездом они следуют, кого сопровождают, куда направляются, а также указать станцию (узловую), куда нужно послать ему телеграмму «до востребования», если потребуется дать какие‑либо распоряжения относительно наблюдаемого. Если место следования наблюдаемого известно филеру, то он телеграфирует, кроме того, заведующему наблюдением соответствующего охранного отделения, сообщая иносказательно, сколько наблюдаемых едет, каким поездом, кто именно сопровождает. Если после этого наблюдаемый изберет почему‑либо другое место или пересядет на другой поезд, о происшедших переменах дополнительно телеграфировать в пункт встречи, во избежание напрасного там ожидания. Если расстояние между местом следования и пунктом направления слишком кратко, то извещение о необходимости всей речи должно делаться срочной телеграммой, дабы было время для необходимых распоряжений.

65. Если наблюдаемый направляется с какой‑либо железнодорожной станции лошадьми в имение или деревню, то в большинстве случаев ехать за наблюдаемым не представляется возможным. Надо заметить номер извозчика, нанятого наблюдаемым, а если нет номера, спросить других извозчиков, как зовут того, который повез наблюдаемого. Наняв после этого извозчика, в разговоре спросить его, куда он отвез седока.

66. По прибытии филеров и наблюдаемого из места постоянного жительства в другой город, филеры немедленно сдают свои вещи (если имеются) на хранение носильщику и продолжают вести наблюдение энергично, дабы не упустить наблюдаемого, и беспрерывно, до тех пор, пока не явится возможность определить, где именно поселился наблюдаемый. Полезно занять квартиру такую (в гостинице, меблированных комнатах и т. п.), чтобы можно было видеть выходы наблюдаемого.

В первые же свободные часы филеры должны заняться изучением города, те улицы, общественные места, конечные пути, приходы и отходы поездов; переменить головные уборы, при несоответствии их с данной местностью.

При невозможности поселиться около наблюдаемого полезно остановиться в гостинице около вокзала, так как часто приходится уезжать из города вслед за наблюдаемым и, живя близко к вокзалу, филер при отъезде наблюдаемого успеет захватить свои вещи. Потеряв наблюдаемого, филер является на вокзал к отходу поездов дабы не пропустить отъезда наблюдаемого, а в городе производит розыск около того места, где наблюдаемый утерян, и около тех мест, которые он часто посещал, и в пунктах гуляний публики.

67. Если наблюдаемый привезен в другой город и приезжих филеров встретили филеры местного охранного отделения, то приезжим немедленно следует передать местным филерам наблюдаемого и отнюдь не ехать вместе с ними в наблюдение, так как наблюдаемый мог при отъезде или в пути заметить филеров и запомнить их и тогда наблюдение будет испорчено.

Приехавшие филеры, сдав наблюдение, должны немедленно явиться в охранное отделение и доложить имеющиеся у них сведения о наблюдаемом и, если не будет особого приказания, возвратиться назад.

68. По прибытии в какой‑либо другой город вне своего постоянного местожительства филер немедленно телеграфирует свой адрес своему начальнику и письменно сообщает подробно результаты наблюдения ежедневно.

О всех выездах наблюдаемых начальник охранного отделения письменно сообщает в особый отдел Департамента полиции с краткой характеристикой лица, указывающей на причину сопровождения наблюдаемого.

69. В больших провинциальных городах, где улицы пустые и филер, близко ходящий к наблюдаемому, заметен последнему, практикуется способ параллельного наблюдения (по смежной улице). При таком способе наблюдения один из филеров идет по улице, параллельной той, по которой идет наблюдаемый, притом со скоростью хождения наблюдаемого, а другой — сзади наблюдаемого, но настолько далеко от последнего, чтобы его было только видно. Первый филер равняется с наблюдаемым на перекрестках, где филер должен зорко проверить проход наблюдаемого через пересекающую улицу. Таким образом, можно всегда (при равных улицах) наблюдать без «провала» и видеть, куда заходит наблюдаемый.

При наблюдении за серьезной личностью по параллельным улицам идут два филера: один с правой, другой с левой стороны наблюдаемого, а третий — на далеком расстоянии сзади наблюдаемого по одной улице с наблюдаемым.

70. При осуществлении наблюдения в небольшом городе нельзя оставаться на одном месте на улице, не обратив на себя внимания жителей, поэтому наблюдаемые берутся на ходу, т. е. не прямо от дома, а по пути следования, а также из наблюдательных квартир, с места прогулок и проч.

71. В продолжительной командировке в маленьких городах удобнее жить с семьей, так как меньше шансов на провал и, кроме того, прогулки с женой или ребенком часто могут замаскировать наблюдение.

72. Письма по наблюдению посылаются заказными, в двух конвертах с сургучной печатью, причем в верхнем конверте на месте печати делается прорез, чтобы сургуч при запечатывании проник до внутреннего конверта и припечатал его к наружному. Письма рекомендуется сдавать на вокзалах или же опускать в почтовые ящики поездов.

73. Все письма из одной какой‑нибудь местности должны иметь общую порядковую нумерацию и указание, когда и где они составлены, в конце — подпись.

Программа партии социалистов — революционеров

Современная Россия в культурном и социальном отношении входит во все более и более тесную связь с передовыми странами цивилизованного мира, сохраняя при этом, однако, ряд особенностей, обусловленных своеобразием ее предыдущей истории, ее местных условий и международного положения.

Во всех передовых странах цивилизованного мира, параллельно с ростом населения и его потребностей, идет рост власти человека над природой, усовершенствование способов управления ее естественными силами и увеличение творческой силы человеческого труда во всех областях его приложения. Рост этот является необходимым условием социального прогресса и борьбы за всестороннее и гармоническое развитие человеческой индивидуальности.

Но этот рост власти человека над природой происходит в современном обществе при условиях буржуазной конкуренции разрозненных хозяйственных единиц, частной собственности на средства производства, превращения их в капитал, предварительной экспроприации непосредственных производителей или косвенного подчинения их капиталу. По мере развития этих основ современного общества, оно все резче распадается на класс эксплуатируемых тружеников, получающих все меньшую и меньшую долю созидаемых их трудом благ, и классы эксплуататоров, монополизирующих владение естественными силами природы и общественными средствами производства.

Поскольку в тесных рамках буржуазно — капиталистических отношений развиваются, хотя односторонне и неполно, формы коллективного труда и производство в крупных общественных размерах — постольку современное хозяйственное развитие обнаруживает свои положительные творческие стороны, подготовляя некоторые материальные элементы для высшего социалистического строя жизни и объединяя в компактную социальную силу промышленные армии наемных рабочих.

Поскольку же буржуазно — капиталистические формы суживают, ограничивают и извращают развитие коллективных форм труда и общественных производительных сил — постольку современное хозяйственное развитие обнаруживает свои отрицательные, разрушительные стороны: анархию товарного производства и конкуренции; бесплодное расточение в ней хозяйственных сил; кризисы, потрясающие народное хозяйство в самых его основаниях; рост эксплуатации, зависимости и необеспеченности рабочих масс; разлагающую все моральные устои власть денег; своекорыстную борьбу всех против всех за существовавшее и привилегированное положение.

Взаимное отношение между этими положительными и отрицательными сторонами современного хозяйственного развития различно как для различных отраслей производства, так для различных стран. Сравнительно благоприятное в высших отраслях индустрии и странах классического капитализма, оно становится все менее и менее благоприятным в других отраслях промышленности, в особенности же земледелии, и в целых странах, менее благоприятно поставленных в международной экономической борьбе.

Но, независимо от этих различий, несоответствие и противоречие между положительными и отрицательными сторонами современного хозяйственного развития представляют собой общий и нарастающий факт, чреватый огромными историческими последствиями.

С ростом социального расстояния между эксплуататорами и эксплуатируемыми, с ростом противоречия между производительностью труда и ничтожною долею в продуктах самих трудящихся, с ростом нормы их эксплуатации, растет их недовольство своим положением в современном обществе.

На почве стихийного процесса обострения классовых отношений все больше и больше развивается сознательное и планомерное вмешательство в ход событий организованных коллективных сил, во имя того или иного общественного идеала, конечной цели, с систематически выработанной тактикой. Их целесообразно направляемая борьба охватывает одновременно все стороны жизни общества — экономическую, политическую и духовную.

Классы эксплуататоров стремятся увековечить основу своего существования — эксплуатацию путем ренты, прибыли на капитал во всех его формах и податного отягощения трудовой массы. Посредством синдикатов, картелей и трестов они стремятся овладеть, в своих эгоистических видах, условиями производства и сбыта. Они стремятся приспособить к своим классовым интересам все учреждения современного государства и превратить его всецело в орудие своего господства и порабощения эксплуатируемых. Наконец, они стремятся подчинить себе духовно и материально литературу, искусство, науку, ораторскую трибуну, чтобы держать трудящиеся массы не только в экономическом, но и в умственном рабстве.

Не обладая иными ресурсами или исчерпав их в борьбе, они прибегают к союзам с реакционными силами отживающего прошлого, воскрешая расовую и религиозную вражду, отравляя народное сознание шовинизмом и национализмом, входя в компромиссы с остатками монархических, стародворянских и церковно — клерикальных установлений.

Изживая все свое былое прогрессивное содержание, буржуазный строй приводит к интеллектуальному вырождению господствующих в нем классов, все сильнее отталкивая от себя умственный и моральный цвет нации и заставляя его тяготеть к враждебному буржуазии лагерю угнетенных и эксплуатируемых.

Классы эксплуатируемых естественно стремятся защищаться от тяготеющего над ними гнета и, по мере роста своей сознательности, все более объединяют эту борьбу и направляют ее против самых основ буржуазной эксплуатации. Международное по своему существу, движение это все более и более определяется, как движение огромного большинства в интересах огромного большинства, и в этом залог его победы.

Сознательным выражением, научным освещением и сообщением этого движения является международный революционный социализм. Ставя своей задачей умственную, политическую и экономическую эмансипацию рабочего класса, он выступает прежде всего как инициативное революционное меньшинство, как боевой авангард трудящихся масс, в то же время постоянно стремясь слиться с этими массами и охватить их всецело в своих рядах. Его основная практическая задача сводится к тому, чтобы все слои трудового и эксплуатируемого населения сознали себя единым рабочим классом, видели в своем классовом единстве залог своего освобождения, и путем планомерной организованной борьбы совершили социально — революционный переворот, программой которого являются: освобождение всех общественных учреждений из‑под власти эксплуатирующих классов; уничтожение, вместе с частной собственностью на естественные силы природы и общественные средства производства, самого деления общества на классы; уничтожение современного классового принудительно — репрессивного характера общественных учреждений, при сохранении и развитии их нормальных культурных функций, т. е. планомерной организации всеобщего труда на всеобщую пользу.

Только осуществление этой программы даст возможность непрерывного, свободного и беспрепятственного развития всех духовных и материальных сил человечества; только он превратит рост общественного богатства из источника зависимости и угнетения рабочего класса в источник его благосостояния и всестороннего, гармонического развития личности; только оно прекратит вырождение человечества, с одной стороны — от праздности и пресыщенности, с другой — от чрезмерного труда и полуголодного существования; только при осуществлении свободного социалистического общежития человечество будет беспрепятственно развиваться в физическом, умственном и нравственном отношении, все полнее воплощая истину, справедливость и солидарность в формы своей общественной жизни. И в этом смысле дело революционного социализма есть дело освобождения всего человечества. Оно ведет к устранению всех форм междоусобной борьбы между людьми, всех форм насилия и эксплуатации человека человеком, к свободе, равенству и братству всех без различия пола, расы, религии и национальности.

Партия социалистов — революционеров в России рассматривает свое дело как органическую составную часть всемирной борьбы труда против эксплуатации, человеческой личности против стеснительных для ее развитая общественных форм, и ведет его в духе общих интересов этой борьбы, в формах, соответствующих конкретным условиям русской действительности.

Взаимоприспособление форм патриархального дворянско — чиновничьего самодержавия и новейшей буржуазной эксплуатации обостряет постановку социального вопроса в России. Развитие капитализма обнаруживается в ней более, чем где либо, уравновешиваясь творческим, организующим влиянием роста общественных производительных сил. Колоссально развивавшийся механизм бюрократического государства, в связи с условиями освобождения крестьян и развитием кулачества во всех его формах и видах, все более и более парализует производительные силы деревни. Трудовое крестьянство вынуждается в растущей мере прибегать к подобным промыслам и труду по найму, получая от всех видов своего заработка доход, едва соответствующий нищенской заработной плате пролетария. Тем самым сокращается и подрывается внутренний рынок промышленности, страдающей от недостатка внешних рынков. Прогрессивно возрастает избыточное население и капиталистически- излишняя резервная рабочая армия, понижающая своей конкуренцией уровень жизни городского пролетариата. Рабочее движение вынуждено развиваться в условиях самодержавного режима, основанного на всеохватывающей полицейской опеке и подавлении личной и общественной инициативы. Более реакционный, чем где‑либо, класс крупных промышленников и торговцев все сильнее нуждается в покровительстве самодержавия против пролетариата. Поместное дворянство и деревенское кулачество все сильнее нуждаются в такой же поддержке против трудовых масс деревни. В интересах самозащиты самодержавие прибегает к усиленному угнетению покоренных императорской Россией национальностей, парализуя их духовное возрождение и общественное развитие, насаждая национальный, расовый и религиозный антагонизм и затемняя им рост сознания социально — политических интересов рабочих масс. Существование самодержавия становится в непримиримое и прогрессивно обостряющееся противоречие со всем хозяйственным, общественно — политическим и культурным ростом страны. Являясь надежным союзником и опорой наиболее эксплуатирующих и паразитических классов внутри России, русское самодержавие становится и за ее пределами одним из главных оплотов реакции и сильнейшей угрозой для освободительной борьбы рабочих партий других стран. Его низвержение является не только ближайшей и неотложной задачей социально — революционной партии, как первое необходимое условие для разрешения социального вопроса в России, но и крайне важным фактором международного прогресса.

Вся тяжесть борьбы с самодержавием, несмотря на наличность либерально — демократической оппозиции, охватывающей преимущественно промежуточные в классовом отношении элементы «образованного общества», падает на пролетариат, трудовое крестьянство и революционно — социалистическую интеллигенцию. Необходимой задачей социалистической партии, к которой переходит руководящая роль в этой борьбе, является вследствие этого расширение и углубление в революционный момент тех социальных, имущественных перемен, с которыми должно быть связано низвержение самодержавия.

Осуществление полностью ее программы, т. е. экспроприация капиталистической собственности и реорганизация производства и всего общественного строя на социалистических началах, предполагает полную победу рабочего класса, организованного в социально — революционную партию, и, в случае надобности, установление его временной революционной диктатуры.

До тех же пор, пока в качестве революционного меньшинства, организованный рабочий класс сможет оказывать лишь частичное влияние на изменение общественного строя и ход законодательства, — партия социалистов — революционеров будет стремиться к тому, чтобы политика частичных завоеваний не заслоняла от рабочего класса его конечной, основной цели; чтобы своей революционной борьбой он добивался и в этот период лишь таких перемен, которые будут развивать и усиливать его сплоченность и способность к освободительной борьбе, способствуя повышению уровня его интеллектуального развития и культурных потребностей, укрепляя его боевые позиции и устраняя препятствия, стоящие на пути к его организации.

Поскольку процесс преобразования России будет идти под руководством несоциалистических сил, партия социалистов — рево- люционеров, исходя из развитых выше соображений, будет отстаивать, поддерживать или вырывать своей революционной борьбой следующие реформы:

а. В политической и правовой области:

Установление демократической республики, с широкой автономией областей и общин, как городских, так и сельских; возможно более широкое применение федеративного начала к отношениям между отдельными национальностями; признание за ними безусловного права на самоопределение; прямое, тайное, равное, всеобщее право голосования для всякого гражданина не моложе 20 лет, — без различия пола, религии, национальности; пропорциональное представительство; прямое народное законодательство (референдум и инициатива); выборность, сменяемость во всякое время и подсудность всех должностных лиц;

полная свобода совести, слова, печати, собраний, рабочих стачек и союзов; полное и всеобщее гражданское равноправие; неприкосновенность личности и жилища; полное отделение церкви от государства и объявление религии частным делом каждого; установление обязательного равного для всех общего светского образования на государственный счет; равноправие языков; бесплатность судопроизводства; уничтожение постоянной армии и замена ее народным ополчением.

Ь. В народно — хозяйственной области:

1. В вопросах рабочего законодательства партия социалис- тов — революционеров ставит своею целью охрану духовных и физических сил рабочего класса и увеличение его способности к дальнейшей освободительной борьбе, общим интересам которой должны быть подчинены все узко — практические, непосредственные, местные и профессиональные интересы отдельных рабочих слоев. В этих видах партия будет отстаивать: возможно большее сокращение рабочего времени в пределах прибавочного труда; установление законодательного максимума рабочего времени сообразно нормам, указываемым научною гигиеной (в ближайшее время — восьмичасовая норма для большинства отраслей производства, и соответственно меньшая в более опасных и вредных для здоровья); установление минимальных заработных плат по соглашению между органами самоуправления и профессиональными союзами рабочих; государственное страхование во всех его видах (от несчастных случаев, от безработицы, на случай болезней, старости и т. д.) на счет государства и хозяев и на началах самоуправления страхуемых, законодательная охрана труда во всех отраслях производства и торговли, сообразно требованиям научной гигиены, под наблюдением фабричной инспекции, избираемой рабочими (нормальная обстановка труда, гигиеничность устройства помещений, запрещение работы малолетних до 16 лет, ограничение работы несовершеннолетних, запрещение женского и детского труда в известных отраслях производства и в известные периоды, достаточный непрерывный еженедельный отдых и т. п.); профессиональная организация рабочих и их прогрессивно расширяющееся участие в установлении внутреннего распорядка в промышленных заведениях.

2. В вопросах аграрной политики и поземельных отношений партия социалистов — революционеров ставит себе целью использовать, в интересах социализма и борьбы против буржуазно — соб- ственнических начал, как общинный, так вообще трудовые воззрения, традиции и формы жизни русского крестьянства, и в особенности взгляд на землю, как на общее достояние всех трудящихся. В этих видах партия будет стоять за социализацию всех частновладельческих земель, т. е. за изъятие их из частной собственности отдельных лиц и переход в общественное владение и в распоряжение демократически организованных общин и территориальных союзов общин на началах уравнительного пользования. В случае, если это главное и основное требование аграрной программы — минимум не будет осуществлено сразу, в качестве революционной меры, партия социалистов — революционеров в дальнейшей аграрной политике будет руководиться соображениями о возможном приближении к осуществлению этого требования во всей его полноте, выступая за возможные переходные к нему меры, как, напр., расширение прав общин и территориальных их союзов по экспроприации частновладельческих земель; конфискация земель монастырских, удельных, кабинетских и т. п., и обращение их, равно как и государственных иму- ществ, на то же дело обеспечения общин достаточным количеством земли, а также на «нужды расселения и переселение; ограничение платы за пользование землею размерами чистого дохода хозяйства (за вычетом из валового дохода издержек производства и нормального вознаграждения за труд); вознаграждение за произведение улучшения земель при переходе пользования ими от одного лица к другому; обращение ренты путем специального налога в доходную статью общин и органов самоуправления.

3. В вопросах финансовой политики партия будет агитировать за введете прогрессивного налога на доходы и наследства, при совершенном освобождении от налога мелких доходов ниже известной нормы; за уничтожение косвенных налогов (исключая обложение предметов роскоши), покровительственных пошлин и всех вообще налогов, падающих на труд.

4. В вопросах муниципального и земского хозяйства партия будет стоять за развитие всякого рода общественных служб (бесплатная врачебная помощь, земско — агрономическая организация, коммунализация водоснабжения, освещения, путей и средств сообщения и т. п.); за предоставление городским и сельским общинам самых широких прав по обложению недвижимых имуществ и по принудительному отчуждению их, особенно в интересах удовлетворения жилищной нужды рабочего населения; за коммунальную, земскую, а равно и государственную политику, благоприятствующую развитию кооперации на строго демократических началах.

5. Что же касается до различных мероприятий, имеющих целью национализацию еще в пределах буржуазного государства тех или иных отраслей народного хозяйства, то партия социалистов — революционеров сможет пойти им навстречу лишь тогда и лишь постольку, поскольку демократизация политического строя и соотношение общественных сил, равно и самый характер соответствующих мероприятий, будут давать достаточно гарантий против увеличения таким путем зависимости рабочего класса от правящей бюрократии. Вообще же партия социалистов — революционеров предостерегает рабочий класс против того «государственного социализма», который является отчасти системой полумер для усыпления рабочего класса, отчасти же — своеобразным государственным капитализмом, сосредоточивая различные отрасли производства и торговли в руках правящей бюрократии, ради ее фискальных и политических целей.

Партия социалистов — революционеров, начиная непосредственную революционную борьбу с самодержавием, агитирует за созыв Земского собора (Учредительного собрания), свободно избранного всем народом без различия пола, сословия, национальности и религии, для ликвидации самодержавного режима и переустройства всех современных порядков. Свою программу этого переустройства она будет как отстаивать в Учредительном собрании, так и стремиться непосредственно проводить в революционных массах.

Определение Святейшего синода от 20–22–го февраля 1901 года, № 557, с посланием верным чадам Православной Грекороссийской Церкви о графе Льве Толстом

Святейший синод, в своем попечении о чадах Православной Церкви, об охранении их от губительного соблазна и спасении заблуждающихся, имев суждение о графе Льве Толстом и его про- тивохристианском и противоцерковном лжеучении, признал благовременным, в предупреждение о нарушении мира церковного обнародовать, через напечатание в «Церковных Ведомостях», нижеследующее послание:

БОЖИЕЮ МИЛОСТЬЮ,

Святейший Всероссийский Синод верным чадам Православной Кафолической Грекороссийской Церкви о Господе радоватися.

«Молим вы, братие, блюдитеся от творящих распри и раздоры, кроме учения, ему же вы научитеся, и уклонитеся от них» (Римл.17,17).

Изначала церковь Христова терпела хулы и нападения от многочисленных еретиков и лжеучителей, которые стремились ниспровергнуть ее и поколебать в существенных ее основаниях, утверждающихся на вере в Христа, Сына Бога Живого. Но все силы ада, по обетованию Господню, не могли одолеть Церкви святой, которая пребудет неодоленную вовеки. И в наши дни, Божиим попущением, явился новый лжеучитель, граф Лев Толстой, изве стный в миру писатель, русский по рождению, православный по крещению и воспитанию своему, граф Толстой, в прельщении гордого ума своего, дерзко восстал на Господа и на Христа Его и на святое Его достояние, явно пред всеми отрекся от вскормившей и воспитавшей его Матери, Церкви Православной, и посвятил свою литературную деятельность и данный ему от Бога талант на распространение в народе учений, противных Христу и Церкви, и на истребление в умах и сердцах людей веры отеческой, веры православной, которая утвердила вселенную, которою жили и спасались наши предки и которою доселе держалась и крепка была Русь святая. В своих сочинениях и письмах, во множестве рассеваемых им и его учениками по всему свету, в особенности же в пределах дорогого Отечества нашего, он проповедует, с ревностью фанатика, ниспровержение всех догматов Православной Церкви и самой сущности веры христианской: отвергает Личного Живого Бога, во Святой Троице славимого, Созидателя и Промыслителя вселенной, отрицает Господа Иисуса Христа — Богочеловека, Искупителя и Спасителя мира, пострадавшего нас ради, человеков и нашего ради спасения и воскресшего из мертвых, отрицает бессемейное зачатие по человечеству Христа Господа и девство до рождества и по рождестве Пречистой Богородицы Приснодевы Марии, не признает загробной жизни и мздовоздаяния, отвергает все Таинства Церкви и благодатное в них действие Святаго Духа и, ругаясь над самыми священными предметами веры православного народа, не содрогнулся подвергнуть глумлению величайшее из Таинств, святую Евхаристию. Все сие проповедует граф Лев Толстой непрерывно, словом и писанием к соблазну и ужасу всего православного мира, и тем не прикровенно, но явно пред всеми сознательно и намеренно отторг себя сам от всякого общения с Церковью Православной. Бывшие же к его вразумлению попытки не увенчались успехом. Посему Церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею. Ныне о сем свидетельствуем перед всею Церковью к утверждению правостоящих и вразумлению заблуждающихся, особливо же к новому вразумлению самого графа Толстого. Многие из ближних его, хранящих веру, со скорбию помышляют о том, что он, на конце дней своих, остается без веры в Бога и Господа Спасителя нашего, отвергшись от благословений и молитв Церкви и от всякого общения с нею.

Посему, свидетельствуя об отпадении его от Церкви, вместе и молимся, да подаст ему Господь покаяние в разуме истины (2 Тим. 2, 25). Молимся, милосердный Господи, не хотяй смерти грешных, услыши и помилуй и обрати его ко святой Твоей Церкви. Аминь.

Подлинное подписали:

Смиренный Антоний, митрополит с. — петербургский и ладожский.

Смиренный Феогност, митрополит киевский и Галицкий.

Смиренный Владимир, митрополит московский и коломенский.

Смиренный Иероним, архиеписком Холмский и варшавский.

Смиренный Иаков, епископ кишиневский и хотинский.

Смиренный Маркел, епископ.

Смиренный Борис, епископ.

Петиция рабочих Санкт — Петербурга для подачи царю Николаю II

Государь!

Мы, рабочие города С. — Петербурга, наши жены, дети и беспомощные старцы — родители пришли к тебе, государь, искать правды и защиты.

Мы обнищали, нас угнетают, обременяют непосильным трудом, над нами надругаются, в нас не признают людей, к нам относятся, как к рабам, которые должны терпеть свою горькую участь и молчать.

Мы и терпели, но нас толкают все дальше и дальше в омут нищеты, бесправия и невежества; нас душат деспотизм и произвол, и мы задыхаемся. Нет больше сил, государь! Настал предел терпению!

Для нас пришел тот страшный момент, когда лучше смерть, чем продолжение невыносимых мук.

И вот мы бросили работу и заявили нашим хозяевам, что не начнем работать, пока они не исполнят наших требований. Мы немногого просили: мы желаем только того, без чего жизнь — не жизнь, а каторга, вечная мука.

Первая наша просьба была, чтобы наши хозяева вместе с нами обсуждали наши нужды, — но и в этом нам отказали; нам отказали в праве говорить о наших нуждах, находя, что такого права за нами не признает закон. Незаконными оказались также наши просьбы: уменьшить число рабочих часов до восьми в день, устанавливать цены на наши работы вместе с нами и с нашего со гласия, рассматривать наши недоразумения с низшей администрацией завода, увеличить чернорабочим и женщинам плату за их труд до одного рубля в день, отменить сверхурочные работы, лечить нас внимательно и без оскорблений, устроить мастерские так, чтобы в них можно было работать, а не находить там смерть от страшных сквозняков, дождя и снега.

Все оказалось, по мнению наших хозяев, противозаконно, всякая наша просьба — преступление, а наше желание улучшить наше положение — дерзость, оскорбительная для наших хозяев.

Государь! Нас здесь больше трехсот тысяч — и все это люди только по виду, только по наружности; в действительности же за нами не признают ни одного человеческого права, ни даже права говорить, думать, собираться, обсуждать наши нужды, принимать меры к улучшению нашего положения.

Всякого из нас, кто осмелится поднять голос в защиту интересов рабочего класса, — бросают в тюрьму, отправляют в ссылку. Карают, как за преступление, за доброе сердце, за отзывчивую душу. Пожалеть рабочего, забитого, бесправного, измученного человека — значит совершить тяжкое преступление!

Государь! Разве это согласно с божескими законами, милостью которых ты царствуешь? И разве можно жить при таких законах? Не лучше ли умереть, — умереть всем нам, трудящимся людям всей России? Пусть живут и наслаждаются капиталисты и чиновники — казнокрады, грабители русского народа.

Вот что стоит пред нами, государь! И это‑то нас и собрало к стенам твоего дворца. Тут мы ищем последнего спасения. Не откажи в помощи твоему народу, выведи его из могилы бесправия, нищеты и невежества, дай ему возможность самому вершить свою судьбу, сбрось с него невыносимый гнет чиновников. Разрушь стену между тобой и твоим народом, и пусть он правит страной вместе с тобой. Ведь ты поставлен на счастье народу, а это счастье чиновники вырывают у нас из рук; к нам оно не доходит, — мы получаем только горе и унижение!

Взгляни без гнева, внимательно на наши просьбы: они направлены не ко злу, а к добру, как для нас, так и для тебя, государь! Не дерзость в нас говорит, а сознание необходимости выхода из невыносимого для всех положения. Россия слишком велика, нужды ее слишком многообразны и многочисленны, чтобы одни чиновники могли управлять ею. Необходимо, чтобы сам народ помогал себе: ведь ему только и известны истинные его нужды. Не отталкивай же его помощи, прими ее! Повели немедленно, сейчас же, призвать представителей земли русской от всех классов, от всех сословий. Пусть тут будет и капиталист, и рабочий, и чиновник, и священник, и доктор, и учитель, — пусть все, кто бы они ни были, изберут своих представителей. Пусть каждый будет равен и свободен в праве избрания, а для этого повели, чтобы выборы в учредительное собрание происходили при условии всеобщей, прямой, тайной и равной подачи голосов. Это самая главная наша просьба; в ней и на ней зиждится все. Это главный и единственный пластырь для наших больных ран, без которого эти раны вечно будут сочиться и быстро двигать нас к смерти.

Но одна мера все же не может излечить всех наших ран. Необходимы еще и другие, и мы прямо и открыто, как отцу, говорим тебе, государь, о них.

Необходимы:

I. Меры против невежества и бесправия русского народа:

1) Свобода и неприкосновенность личности, свобода слова, печати, свобода собраний, свобода совести в деле религии.

Общее и обязательное народное образование на государственный счет.

2) Ответственность министров перед народом и гарантии законности управления.

3) Равенство пред законом всех без исключения.

4) Немедленное возвращение всех пострадавших за убеждения.

II. Меры против нищеты народа:

1) Отмена косвенных налогов и замена их прямым, прогрессивным и подоходным налогом.

Отмена выкупных платежей, дешевый кредит и постепенная передача земли народу.

III. Меры против гнета капитала над трудом:

1) Охрана труда законом.

2) Свобода потребительно — производительных и профессиональных рабочих союзов.

3) 8–часовой рабочий день и нормировка сверхурочных работ.

4) Свобода борьбы труда с капиталом.

5) Участие представителей рабочих в выработке законопроекта о государственном страховании рабочих.

6) Нормальная заработная плата.

Вот, государь, наши главные нужды, с которыми мы пришли к тебе! Повели и поклянись исполнить их, и ты сделаешь Россию счастливой и славной, а имя свое запечатлеешь в сердцах наших и наших потомков на вечные времена. А не повелишь, не отзовешься на нашу мольбу, — мы умрем здесь, на этой площади, пред твоим дворцом. Нам некуда больше итти и незачем! У нас только два пути: — или к свободе и счастью, или в могилу. Укажи, государь, любой из них, мы пойдем по нему беспрекословно, хотя бы это и был путь к смерти. Пусть наша жизнь будет жертвой для исстрадавшейся России! Нам не жалко этой жертвы, мы охотно приносим ее!

Советы восставшим рабочим

(Из инструкции боевой организации при МК РСДРП.)

11 декабря 1905 г., газета «Известия Моск. С. Р. Д». № 5

Товарищ! Началась уличная борьба восставших рабочих с войсками и полицией. В этой борьбе может много погибнуть ваших братьев, борцов за свободу, если не будете держаться некоторых правил. Боевая организация при Московском комитете Российской социал — демократической рабочей партии спешит указать вам эти правила и просит вас строго следовать им.

Главное правило — не действуйте толпой. Действуйте небольшими отрядами человека в три — четыре, не больше. Пусть только этих отрядов будет возможно больше, и пусть каждый из них выучится быстро нападать и быстро исчезать. Полиция старается одной сотней казаков расстреливать тысячные толпы. Вы же против сотни казаков ставьте одного — двух стрелков. Попасть в сотню легче, чем в одного, особенно если этот один неожиданно стреляет и неизвестно куда исчезает. Полиция и войска будут бессильны, если вся Москва покроется этими маленькими неуловимыми отрядами.

Кроме того, товарищи, не занимайте укрепленных мест. Войско их всегда сумеет взять или просто разрушить артиллерией. Пусть нашими крепостями будут проходные дворы и все места, из которых легко стрелять и легко уйти. Если такое место и возьмут, то никого там не найдут, а потеряют много. Всех же их взять нельзя, потому что для этого каждый дом нужно населить казаками.

Поэтому, товарищи, если вас будут звать идти куда большой толпой и занять укрепленное место, считайте того глупцом или провокатором. Если это глупец — не слушайте, если провокатор — убивайте. Всегда и всем говорите, что нам выгодней действовать одиночками, двойками, тройками, что это полиции выгодно расстреливать нас оптом, тысячами.

Избегайте также ходить теперь на большие митинги. Мы увидим их скоро в свободном государстве, а сейчас нужно воевать и только воевать. Правительство это прекрасно понимает и нашими митингами пользуется для того, чтобы избивать и обезоружить нас.

Собирайтесь лучше небольшими кучками для боевых совещаний, каждый в своем участке, и при первом появлении войск рассыпайтесь по дворам. Из дворов стреляйте, бросайте камнями в казаков, потом перелезайте на соседний двор и уходите.

Строго отличайте ваших сознательных врагов от врагов бессознательных, случайных. Первых уничтожайте, вторых щадите. Пехоты, по возможности, не трогайте. Солдаты — дети народа и по своей воле против народа не пойдут. Их натравливают офицеры и высшее начальство. Против этих офицеров и начальства вы и направляйте свои силы. Каждый офицер, ведущий солдат на избиение рабочих, объявляется врагом народа и становится вне закона. Его, безусловно, убивайте.

Казаков не жалейте, на них много народной крови, они всегдашние враги рабочих. Пусть уезжают в свои края, где у них земля и семьи, или пусть сидят безвыходно в своих казармах. Там вы их не трогайте. Но как только они выйдут на улицу — конные или пешие, вооруженные или безоружные, — смотрите на них как на злейших врагов и уничтожайте их без пощады.

На драгун и патрули делайте нападения и уничтожайте.

В борьбе с полицией поступайте так. Всех высших чинов до пристава включительно при всяком удобном случае убивайте. Околоточных обезоруживайте и арестовывайте, тех же, которые известны своей жестокостью и подлостью, тоже убивайте. У городовых только отнимайте оружие и заставляйте служить не полиции, а вам.

Дворникам запрещайте запирать ворота. Это очень важно. Следите за ними, и если кто не послушает, то в первый раз побейте, а во второй — убейте. Заставляйте дворников служить опять‑таки нам, а не полиции. Тогда каждый двор будет нашим убежищем и засадой. Помните, товарищи, что мы хотим не только разрушить старый строй, но и создать новый, в котором каждый гражданин будет свободен от всяческих насилий. Поэтому сейчас же берите на себя защиту всех граждан, охраняйте их, делайте ненужной ту полицию, которая под видом охранительницы общественной тишины и спокойствия насильничает над беднотой, сажает нас в тюрьмы, устраивает черносотенные погромы.

Наша ближайшая задача, товарищи, передать город в руки народа. Мы начинаем с окраин, будем захватывать одну часть за другой. В захваченной части мы сейчас же установим свое, выборное управление, введем свои порядки, восьмичасовой рабочий день, подоходный налог и т. д. Мы докажем, что при нашем управлении общественная жизнь потечет правильнее, жизнь, свобода и права каждого будут ограждены более чем теперь. Поэтому, воюя и разрушая, вы помните о своей будущей роли и учитесь быть управителями.

Боевая организация при Моск. Ком. РСДРП.

Распространяйте этот листок всюду, расклеивайте по улицам, раздавайте прохожим

В. И. Ленин

Уроки московского восстания

Книга: «Москва в декабре 1905 г». (М. 1906) вышла в свет как нельзя более своевременно. Усвоение опыта декабрьского восстания — насущная задача рабочей партии. К сожалению, эта книга — бочка меда с ложкой дегтя: интереснейший, несмотря на его неполноту, материал — и выводы невероятно неряшливые, невероятно пошлые. Об этих выводах мы поговорим особо, а теперь обратимся к современной политической злобе дня, к урокам московского восстания.

Главной формой декабрьского движения в Москве была мирная забастовка и демонстрации. Громадное большинство рабочей массы активно участвовало только в этих формах борьбы. Но именно декабрьское выступление в Москве показало воочию, что всеобщая стачка, как самостоятельная и главная форма борьбы, изжила себя, что движение с стихийной, неудержимой силой вырывается из этих узких рамок и порождает высшую форму борьбы, восстание.

Все революционные партии, все союзы в Москве, объявляя стачку, сознавали и даже чувствовали неизбежность превращения ее в восстание. Было постановлено 6 декабря Советом рабочих депутатов «стремиться перевести стачку в вооруженное восстание». Но на самом деле все организации были не подготовлены к этому, даже коалиционный Совет боевых говорил (9–го декабря!) о восстании, как о чем‑то отдаленном, и уличная борьба, несомненно, шла через его голову и помимо его участия. Организации отстали от роста и размаха движения.

Забастовка вырастала в восстание, прежде всего, под давлением объективных условий, сложившихся после октября. Правительство нельзя уже было застигнуть врасплох всеобщей стачкой, оно уже сорганизовало готовую к военным действиям контрреволюцию. И общий ход русской революции после октября, и последовательность событий в Москве в декабрьские дни поразительно подтвердили одно из глубоких положений Маркса: революция идет вперед тем, что создает сплоченную и крепкую контрреволюцию, т. е. заставляет врага прибегать к все более крайним средствам защиты и вырабатывает таким образом все более могучие средства нападения.

7–е и 8–е декабря: мирная забастовка, мирные демонстрации масс. 8–го вечером: осада Аквариума. 9–го днем: избиение толпы драгунами на Страстной площади. Вечером — разгром дома Фидлера. Настроение поднимается. Уличная, неорганизованная толпа совершенно стихийно и неуверенно строит первые баррикады.

10–е: начало артиллерийской стрельбы по баррикадам и по улицам в толпу. Постройка баррикад становится уверенной и не единичной уже, а безусловно массовой. Все население на улицах; весь город в главных центрах покрывается сетью баррикад. Развертывается в течение нескольких дней упорная партизанская борьба дружинников с войсками, борьба, истомившая войска и заставившая Дубасова молить о подкреплениях. Лишь к 15–му декабря перевес правительственных сил стал полным, и 17–го семеновцы разгромили Пресню, последний оплот восстания.

От стачки и демонстраций к единичным баррикадам. От единичных баррикад к массовой постройке баррикад и к уличной борьбе с войском. Через голову организаций массовая пролетарская борьба перешла от стачки к восстанию. В этом величайшее историческое приобретение русской революции, достигнутое декабрем 1905 года, — приобретение, купленное, как и все предыдущие, ценой величайших жертв. Движение поднято от всеобщей политической стачки на высшую ступень. Оно заставило реакцию дойти до конца в сопротивлении и тем приблизило в гигантской степени тот момент, когда революция тоже дойдет до конца в применении средств наступления. Реакции некуда идти дальше артиллерийского расстрела баррикад, домов и уличной толпы. Революции есть еще куда идти дальше московских дружинников, очень и очень есть куда идти и вширь и вглубь. И революция ушла далеко вперед с декабря. Основа революционного кризиса стала неизмеримо более широкой, — лезвие должно быть отточено теперь острее.

Перемену в объективных условиях борьбы, требовавшую перехода от стачки к восстанию, пролетариат почувствовал раньше, чем его руководители. Практика, как и всегда, шла впереди теории. Мирная стачка и демонстрации сразу перестали удовлетворять рабочих, спрашивавших: что же дальше? — требовавших более активных действий. Директива строить баррикады пришла в районы с громадным опозданием, когда в центре уже строили баррикады. Рабочие массами взялись за дело, но не удовлетворились и им, спрашивали: что же дальше? — требовали активных действий. Мы, руководители с. — д. пролетариата, оказались в декабре похожими на того полководца, который так нелепо расположил свои полки, что большая часть его войска не участвовала активно в сражении. Рабочие массы искали и не находили директив относительно активных массовых действий.

Таким образом, нет ничего более близорукого, как подхваченный всеми оппортунистами взгляд Плеханова, что нечего было начинать несвоевременную стачку, что «не нужно было браться за оружие». Напротив, нужно было более решительно, энергично и наступательно браться за оружие, нужно было разъяснять массам невозможность одной только мирной стачки и необходимость бесстрашной и беспощадной вооруженной борьбы. И теперь мы должны, наконец, открыто и во всеуслышание признать недостаточность политических забастовок, должны агитировать в самых широких массах за вооруженное восстание, не прикрывая этого вопроса никакими «предварительными ступенями», не набрасывая никакого флера. Скрывать от масс необходимость отчаянной, кровавой, истребительной войны, как непосредственной задачи грядущего выступления, значит, обманывать и себя, и народ.

Таков первый урок декабрьских событий. Другой урок касается характера восстания, способа ведения его, условий перехода войск на сторону народа. У нас в правом крыле партии сильно распространен крайне односторонний взгляд на этот переход. Нельзя, дескать, бороться против современного войска, нужно, чтобы войско стало революционно. Разумеется, если революция не станет массовой и не захватит самого войска, тогда не может быть и речи о серьезной борьбе. Разумеется, работа в войске необходима. Но нельзя представлять себе этот переход войска в виде какого‑то простого, единичного акта, являющегося результатом убеждения, с одной стороны, и сознания, с другой. Московское восстание наглядно показывает нам шаблонность и мертвенность такого взгляда. На деле неизбежное, при всяком истинно народном движении, колебание войска приводит при обострении революционной борьбы к настоящей борьбе за войско. Московское восстание показывает нам именно самую отчаянную, самую бешеную борьбу реакции и революции за войско. Дубасов сам заявил, что только 5 тысяч московского войска из 15 надежны. Правительство удерживало колеблющихся самыми разнообразными, самыми отчаянными мерами: их убеждали, им льстили, их подкупали, раздавая часы, деньги и т. п., их спаивали водкой, их обманывали, их запугивали, их запирали в казармы, их обезоруживали, от них выхватывали предательством и насилием солдат, предполагаемых наиболее ненадежными. И надо иметь мужество прямо и открыто признать, что мы оказались в этом отношении позади правительства. Мы не сумели использовать имевшихся у нас сил для такой же активной, смелой, предприимчивой и наступательной борьбы за колеблющееся войско, которую повело и провело правительство. Мы готовили и будем еще упорнее готовить идейную «обработку» войска. Но мы окажемся жалкими педантами, если забудем, что в момент восстания нужна также и физическая борьба за войско.

Московский пролетариат дал нам в декабрьские дни великолепные уроки идейной «обработки» войска, — напр., 8–го декабря на Страстной площади, когда толпа окружила казаков, смешалась с ними, браталась с ними и побудила уехать назад. Или 10- го на Пресне, когда две девушки — работницы, несшие красное знамя в 10 000–ной толпе, бросились навстречу казакам с криками: «убейте нас! живыми мы знамя не отдадим!». И казаки смутились и ускакали при криках толпы: «да здравствуют казаки!». Эти образцы отваги и геройства должны навсегда быть запечатлены в сознании пролетариата.

Но вот примеры нашей отсталости от Дубасова. 9–го декабря по Б. Серпуховской улице идут солдаты с Марсельезой присоединяться к восставшим. Рабочие шлют делегатов к ним. Малахов, сломя голову, скачет сам к ним. Рабочие опоздали, Малахов приехал вовремя. Он сказал горячую речь, он поколебал солдат, он окружил их драгунами, отвел в казармы и запер там. Малахов успел приехать, а мы не успели, хотя в два дня по нашему призыву встало 150 ООО человек, которые могли и должны были организовать патрулирование улиц. Малахов окружил солдат драгунами, а мы не окружили Малаховых бомбистами. Мы могли и должны были сделать это, и с. — д. печать давно уже (старая «Искра») указывала на то, что беспощадное истребление гражданских и военных начальников есть наш долг во время восстания. То, что произошло на Б. Серпуховской улице, повторилось, видимо, в главных чертах и перед Несвижскими казармами, и перед Крутицкими, и при попытках пролетариата «снять» екатери- нославцев, и при посылке делегатов к саперам в Александров, и при возвращении назад отправленной было в Москву ростовской артиллерии, и при обезоружении саперов в Коломне и так далее. В момент восстания мы были не на высоте задачи в борьбе за колеблющееся войско.

Декабрь подтвердил наглядно еще одно глубокое и забытое оппортунистами положение Маркса, писавшего, что восстание есть искусство и что главное правило этого искусства — отчаянно — смелое, бесповоротно — решительное наступление. Мы недостаточно усвоили себе эту истину. Мы недостаточно учились сами и учили массы этому искусству, этому правилу наступления во что бы то ни стало. Мы должны наверстать теперь упущенное нами со всей энергией. Недостаточно группировок по отношению к политическим лозунгам, необходима еще группировка по отношению к вооруженному восстанию. Кто против него, кто не готовится к нему, — того надо беспощадно выкидывать вон из числа сторонников революции, выкидывать к противникам ее, предателям или трусам, ибо близится день, когда сила событий, когда обстановка борьбы заставит нас разделять врагов и друзей по этому признаку. Не пассивность должны проповедовать мы, не простое «ожидание» того, когда «перейдет» войско, — нет, мы должны звонить во все колокола о необходимости смелого наступления и нападения с оружием в руках, о необходимости истребления при этом начальствующих лиц и самой энергичной борьбы за колеблющееся войско.

Третий великий урок, который дала нам Москва, касается тактики и организации сил для восстания. Военная тактика зависит от уровня военной техники, — эту истину разжевал и в рот положил марксистам Энгельс. Военная техника теперь не та, что была в половине XIX в. Против артиллерии действовать толпой и защищать с револьверами баррикады было бы глупостью. И Каутский прав был, когда писал, что пора пересмотреть после Москвы выводы Энгельса, что Москва выдвинула «новую баррикадную тактику».

Эта тактика была тактикой партизанской войны. Организацией, которая обусловлена такой тактикой, были подвижные и чрезвычайно мелкие отряды: десятки, тройки, даже двойки. У нас часто можно встретить теперь социал — демократов, которые хихикают, когда речь заходит о пятках и тройках. Но хихиканье есть только дешевенький способ закрыть глаза на новый вопрос о тактике и организации, вызываемой уличною борьбой при современной военной технике. Вчитайтесь в рассказ о московском восстании, господа, и вы поймете, какую связь имеют «пятки» с вопросом о «новой баррикадной тактике».

Москва выдвинула ее, но далеко не развила, далеко не развернула в сколько‑нибудь широких, действительно массовых размерах. Дружинников было мало, рабочая масса не получила лозунга смелых нападений и не применила его, характер партизанских отрядов был слишком однообразен, их оружие и их приемы недостаточны, их уменье руководить толпой почти не развито. Мы должны наверстать все это и мы наверстаем, учась из опыта Москвы, распространяя этот опыт в массах, вызывая творчество самих масс в деле дальнейшего развития этого опыта. И та партизанская война, тот массовый террор, который идет в России повсюду почти непрерывно после декабря, несомненно помогут научить массы правильной тактике в момент восстания. Социал- демократия должна признать и принять в свою тактику этот массовый террор, разумеется, организуя и контролируя его, подчиняя интересам и условиям рабочего движения и общереволюционной борьбы, устраняя и отсекая беспощадно то «босяческое» извращение этой партизанской войны, с которым так великолепно и так беспощадно расправлялись москвичи в дни восстания и латыши в дни пресловутых латышских республик.

Военная техника в самое последнее время делает еще новые шаги вперед. Японская война выдвинула ручную гранату. Оружейная фабрика выпустила на рынок автоматическое ружье. И та и другое начинают уже с успехом применяться в русской революции, но далеко в недостаточных размерах. Мы можем и должны воспользоваться усовершенствованием техники, научить рабочие отряды готовить массами бомбы, помочь им и нашим боевым дружинам запастись взрывчатыми веществами, запалами и автоматическими ружьями. При участии рабочей массы в городском восстании, при массовом нападении на врага, при решительной умелой борьбе за войско, которое еще более колеблется после Думы, после Свеаборга и Кронштадта, при обеспеченном участии деревни в общей борьбе — победа будет за нами в следующем всероссийском вооруженном восстании!

Будем же шире развертывать нашу работу и смелее ставить свои задачи, усваивая уроки великих дней российской революции. В основе нашей работы лежит верный учет интересов классов и потребностей общенародного развития в данный момент. Вокруг лозунга: свержение царской власти и созыв революционным правительством учредительного собрания мы группируем и будем группировать все большую часть пролетариата, крестьянства и войска. Развитие сознания масс остается, как и всегда, базой и главным содержанием всей нашей работы. Но не забудем, что к этой общей, постоянной и основной задаче моменты, подобные переживаемому Россией, прибавляют особые, специальные задачи. Не будем превращаться в педантов и филистеров, не будем отговариваться от этих особых задач момента, от этих специальных задач данных форм борьбы посредством бессодержательных ссылок на наши всегдашние и неизменные при всех условиях, во все времена, обязанности.

Будем помнить, что близится великая массовая борьба. Это будет вооруженное восстание. Оно должно быть, по возможности, единовременно. Массы должны знать, что они идут на вооруженную, кровавую, отчаянную борьбу. Презрение к смерти должно распространиться в массах и обеспечить победу. Наступление на врага должно быть самое энергичное; нападение, а не защита, должно стать лозунгом масс, беспощадное истребление врага — станет их задачей; организация борьбы сложится подвижная и гибкая; колеблющиеся элементы войска будут втянуты в активную борьбу. Партия сознательного пролетариата должна выполнить свой долг в этой великой борьбе.

«Пролетарий» № 2, 29 августа 1906 г. Печатается по тексту газеты «Пролетарий»

Л. Д. Троцкий.

Евно Азеф

В Париже вышло недавно «Заключение судебно — следственной комиссии по делу Азефа» в виде брошюры в 108 страниц. Судебно — следственная комиссия под председательством А. Баха имела 73 заседания, опросила 31 лицо. Следственный материал занимает более 1300 страниц in folio. Печатное «Заключение» представляет собою краткую сводку наиболее важных данных, добытых расследованием, и основные выводы из них.

С живейшим интересом читал я эту брошюру. С января 1909 г., когда Евно Филиппович Азеф, член боевой организации и центрального комитета партии социалистов — революционеров, был объявлен профессиональным провокатором, вокруг этой фигуры выросла обширная международная литература. Она стояла главным образом под знаком сенсации. И немудрено: слишком уж чудовищно — сенсационен был самый факт, слишком уж он раздразнил воображение. В душе каждого почти человека, особливо же в душе филистера, живет этакая, — как бы выразиться? — романтическая глиста, которая в сутолоке обыденщины замирает, но, раз пробужденная сенсацией, требует новой и новой пищи, все более чрезвычайной. Это и есть то любопытство, от которого сосет под ложечкой. В наше беспощадно — газетное время каждое событие доходит до читателя в бесчисленном количестве отражений, все более и более удаляющихся от источника. Лишенная новой пищи, сенсация питается отражением отражений — второй, третьей… п + первой степени. Наконец, проходит положен ное время, определяемое психо — физиологической природой глисты романтизма, сенсация набивает оскомину, и событие, ее породившее, погребается под холмом газетной бумаги.

Раздраженная сенсацией общественная психика не только требует все более чрезвычайных вариантов, но и с некоторой обидой даже отмечает такие объяснения, которые вводят событие в реалистические пределы. Она вообще не хочет в таких случаях объяснений, она требует загадочного, проблематического. Могущественнейший террорист, состоящий при департаменте полиции; довереннейший агент, организующий убийства министра внутренних дел и великого князя, — разве это не титаническая по своим внутренним противоречиям фигура, далеко выходящая за рамки человеческого и только человеческого? Самые трезво — мыслящие люди с каким‑то психологическим сладострастием разводили руками перед проблематикой «величайшего провокатора». У них к этому чувству даже примешивался некоторый оттенок национальной гордости. «Азефом вполне, можно сказать, утерли нос Европе». В интернациональном обществе европейских кафе многие русские глядели в то время прямо‑таки именинниками.

Были и протестующие, и даже весьма. Один мой приятель, человек от природы желчный и даже не окончивший университета, чрезвычайно злобствовал по поводу культа азефского демонизма. «Азефа не знаю, — говорил он, — доселе и не слыхал о нем никогда, но позволяю себе думать и даже осмеливаюсь эту мысль высказать вслух, что никаких демонических качеств за ним не может числиться, ибо по натуре своей он должен быть совершеннейшим бревном. Чтоб 17 лет вести дьявольскую игру, врать не провираясь, обманывать не попадаясь, нужно быть либо гением семи пядей во лбу, либо, наоборот, человеком с упрощенной до крайности механикой головы и сердца, попросту тупоумцем, который ведет свою игру грубо, прямолинейно, нагло, не приспособляясь к чужой психологии, не растрачиваясь на детали и именно поэтому выходит победителем. Но согласитесь, что несравненно натуральнее предположить в Азефе тупицу, чем гения. Во — первых, потому, что тупицы встречаются в природе несравненно чаще, а, во — вторых, и главное, потому, что гении имеют обыкновение находить для своих сил применение вне стен охранки».

Эта парадоксальная гипотеза, казавшаяся мне очень заманчивой с самого начала, получила в моих глазах высокую степень вероятности по сопоставлении ее с одним поучительным анекдотом, рассказанным г. Струве a propos Азефа. Анекдот относился к той почти дилювиальной эпохе, когда красный радикал Струве редактировал марксистский журнал «Начало» и был еще весьма далек от намерения легонько потрепать жида (разумеется, в высшем асемитическом смысле). Тогда будущий консервативный национал — либерал наш еще сам был лакомым куском для департамента полиции, который и командировал к нему в «сотрудники» Гуровича. Невежественный шпик оказался соиздателем почтенного журнала, не уплатив, кстати сказать, в издательскую кассу ни гроша, хотя причитавшийся с него пай с казны получил, надо думать, полностью, о чем можно бы навести справку у тогдашнего министра финансов г. Витте, ныне занимающегося разоблачениями. В своем промахе г. Струве оправдывался тем, что Гурович очень уж глуп, так что никакому разумному человеку даже и в голову не могло прийти, чтобы департамент полиции мог пользоваться для уловления образованнейших литераторов столь отпетым дураком. Со всей серьезностью неисправимого доктринера г. Струве даже слегка потыкал этой гуровичской глупостью департамент в лицо: «Стыдитесь, мол, — называетесь государственное учреждение, а не сумели умного человека выставить!». Однако, подите же: при всей своей глупости Гурович обошел просвещенных умников, величался их сотоварищем, подписывал своим именем левый журнал, да еще сверх всего положил себе в карман издательский пай, так что и своих работодателей заодно уж накрыл. Значит, дурак‑то для этой миссии вовсе не так плох оказался. И г. Струве, как идеологу консервативной государственности, менее всего полагалось бы недооценивать, а тем более унижать дураков…

«Благослови, Господь, людскую глупость.

Смела она. Ее не устрашишь Словами громкими. Считает горы За бугорки. И так искусно — глупо Песчинку на пути кладет, что умник Вниз кубарем летит…»

Ум и чуткость не всегда преимущество. Если б Азеф стал плести тонкое психологическое кружево в том обществе людей интеллигентных, проницательных и видавших виды, в каком он вращался, он неизбежно стал бы на каждом шагу прорываться и провираться. Из‑под маски идейного человека, стоящего на равной ноге с другими, непременно просовывалась бы, точно грязная онуча из продырявленного лакированного ботинка, таксированная физиономия шпика. Но другое дело, раз Азеф вовсе и не покушался на такую игру, а открыто носил свою харю, физическую и духовную. Он заставил привыкнуть к себе — не силою продуманного и построенного по плану поведения, а единственно автоматическим давлением тупоумной своей неспособности подменить себя. Его сотоварищи на него смотрели и говорили себе (должны были себе говорить): «Ведь вот субъект: хам чистейший, — и однако же дела его свидетельствуют за него». Не все, конечно, решались называть его хамом, хотя бы и про себя только, но все должны были чувствовать приблизительно так. И это спасло его. Он приобрел раз навсегда право диссонировать со своей средой и открыто носить с собой свою азефскую сущность.

В материалах «Заключения» рассыпаны указания на то, что Азеф «выглядел» человеком недалеким, тупым и невежественным. Почти все жалуются на первое впечатление, им производимое. Одно из опрашивавшихся лиц резюмирует это «первое впечатление» так: «Посмотреть на человека, так гроша за него не дашь, а на самом деле вот какие бывают люди». «Еле — еле бормочет», — отзывался об Азефе Гоц, очень его ценивший. Сама «судебно — следственная комиссия», очень добросовестная в подборе материала, но крайне половинчатая во всех своих выводах, считает «крайностью» мнение об Азефе, как об умственном ничтожестве. Она ссылается при этом на показание одного из свидетелей о речи, которую Азеф «взволнованным голосом» произносил в 1901 г. в московском марксистском кружке в защиту идей Михайловского и особенно его «борьбы за индивидуальность». Но мало ли какие речи произносились за и против Михайловского — в 1901 г.! А уж один тот факт, что в интеллектуальный формуляр Азефа оказалось возможным занести после тщательного расследования одну лишь «взволнованную» речь, десять лет тому назад произнесенную, лучше всего показывает, что умственное творчество его не било фонтаном. Да и могло ли быть иначе? Субъект, все привыкший переводить на целковые, и голову Плеве, и голову Гершуни, спекулировавший на браунингах и динамите, точно на прованском масле, был абсолютно неспособен имитировать сколько‑нибудь серьезный интерес к вопросам социализации, кооперации и борьбы за индивидуальность. Он поэтому на всяких партийных совещаниях больше молчал, иногда «еле — еле бормотал» — и не мыслями, и не речами он импонировал своим товарищам. Наоборот, он совершенно не скрывал своего деляческого презрения ко всякого рода умственности, даже бравировал им, всячески выставляя его напоказ. И это ставилось ему идеологами, теоретиками и литераторами партии в своего рода плюс, как знаменующее отношение истинно военного человека к штатским занятиям. А если затем на фоне этого твердо установившегося отношения к нему он обронит какое‑нибудь «теоретическое» соображение, пусть совершенно грошовое, одно из тех, какие можно на улице поднять, — все переглядываются между собою с тем иронически — почтительным видом, с каким Остап думал об отце своем Тарасе: только, мол, прикидывается дураком, а сам в латинской премудрости собаку съел.

Но если «Заключение» без большой уверенности говорит об умственно — теоретических достоинствах Азефа, которые могли бы до некоторой степени объяснить его влияние, то тем энергичнее следственная комиссия настаивает на Азефе, как на гениальном лицемере. Свою роль истинно — партийного человека Азеф играл будто бы «в совершенстве», свой план проводил будто бы с поразительным искусством: не выскакивая, не выдвигаясь и не навязываясь. Однако же данные самой комиссии не вполне подтверждают такую характеристику. Оказывается, что «иногда» Азеф прорывался и выказывал присущие его натуре жесткость и черствость. Так, напр., сообщения об ужасах пыток и тюремных истязаний совершенно не трогали его, что не могло не производить странного впечатления на его друзей. Но, давя на всех своей тупой неподвижностью, он заставлял брать себя таким, каков он есть: «странности его характера» объяснялись, по словам «Заключения», «недостатком душевной чуткости и той твердостью, которая в известных пределах является долгом человека, несущего ответственность за боевую организацию». Значит, все‑таки, жесткость и черствость и другие «странности характера» торчали наружу, смущали и рождали потребность в объяснении? Но где же, в таком случае, «совершенство игры»?

Совершенно не подтверждается также материалами комиссии ее утверждение, будто Азеф не высовывался и не навязывался, соблюдая свой «план». На самом деле Азеф не высовывался только в самый первый период, когда он, как и всякий шпион, робел и терялся. Да и высовываться особенно некуда было, так как партии социалистов — революционеров еще не существовало, и Азефу приходилось иметь дело с отдельными лицами и группами. Но, поскольку начинало пахнуть где‑нибудь жареным, Азеф выскакивал вперед уже в ту пору и притом весьма неуклюже. В Швейцарии он афишировал себя в 1893 г. «крайним террористом». Когда Бурцев, никем не поддерживаемый, поднял в девяностых годах из Лондона агитацию за возобновление террора, Азеф, тогда еще мало кому известный, письмом приветствовал его и предложил свои услуги. Значит, и афишировался и навязывался. Много позже, уже после «дела Плеве», когда Азеф оказался не только во главе боевой организации, но и во главе всей партии, по крайней мере организационно, он начал действовать с такой деспотической наглостью зазнавшегося шпика, что возбудил у некоторых товарищей своих серьезное опасение, не сошел ли великий конспиратор с ума. Значит, и зарывался и терял всякую меру.

Но не попадался! — Вот где загадка всех загадок. С изумлением ссылались на то, — и это изумление обошло буквально все газеты мира, — что Азеф ни разу не выдал себя… даже в бреду своих сновидений. Разве ж это не сверхчеловеческое самообладание, не демоническая сила? Но, во — первых: кто стенографировал азефские сновидения и кто подвергал их затем судебно — следственному анализу? Во — вторых: разве не могут в этом отношении соперничать с дьяволом провокации неверные жены, о которых тоже не установлено, чтоб они во сне занимались доверчивыми признаниями обманутым мужьям?

Но как бы ни обстояло дело с азефскими сновидениями, факт остается фактом: в течение ряда лет своей провокаторской «работы» Азеф не попадался, и это одно уже должно, очевидно, служить лучшим доказательством его из ряду вон выходящей выдержки. Как, однако, понимать это сакраментальное «не попадался»? Значит ли это: не делал промахов, по крайней мере грубых? Или же это надо понимать просто в том смысле, что и самые грубые промахи в тех условиях, какие создались вокруг Азефа, неспособны были погубить его? Вот где корень всего вопроса. И стоит подойти к загадке с этой стороны, чтобы сразу бросилось в глаза одно поистине поразительное обстоятельство: почти во все продолжение карьеры Азефа по пятам за ним шли слухи и прямые обвинения в провокации. Еще в Дармштадте, где Азеф был студентом, один из профессоров отзывался о нем в частном разговоре словами: «dieser Spion» («этот шпион»).

В 1903 г. выдвигает против Азефа обвинение в провокации какой‑то студент. В августе 1903 г. видный социал — революционер получает анонимное письмо (написанное, как теперь известно, Меныциковым — не тем, что служит в «Новом Времени», а тем, что служил в департаменте полиции) с весьма определенными и убедительными указаниями на «инженера Азиева», как провокатора. Азеф, который с письмом был ознакомлен, испугался до истерики: рвал на себе рубаху, икал и плакал. Но убедившись, что шансы его не поколеблены, пришел «в шутливое настроение». В начале 1906 г. получаются партией показания против Азефа со стороны агентов саратовской охранки. Осенью 1906 года — такого же рода показания со стороны охранного чиновника одного южного города. Осенью 1907 г. выступает на сцену так называемое «саратовское письмо» с совершенно определенными, фактического характера указаниями, легко поддававшимися проверке; однако, проверке оно, как и все предшествующие, подвергнуто не было. Наконец, когда уже после всего этого Бурцев начинает в 1908 г. свою разоблачительную кампанию, он встречает отчаянное сопротивление со стороны руководящих сфер партии. Более того: уже когда известно было, что Лопухин целиком подтвердил подозрения Бурцева и этот последний собирался распубликовать Азефа, как провокатора, в печатном листке, член центрального комитета вернул Бурцеву корректурный оттиск его листка с словами: «Азеф и партия — одно и то же… Действуйте, как хотите».

Ввиду всех этих фактов приходится спросить: какое же значение могли иметь те или иные косвенные промахи Азефа в сравнении с этими прямыми обвинениями? Если не верили в высшей степени убедительным охранным донесениям с изложением обстоятельств дела, если так были настроены, что не верили данным Меныцикова, Бакая и Лопухина, могли ли, способны ли были заметить прорехи в поведении самого Азефа, его неловкие жесты и даже его грубые ошибки?

Ясно, что не в дьявольской ловкости крылась тайна азефского успеха и никак не в его личном обаянии: мы уже знаем, что внешность у него отталкивающая, первое впечатление он производит всегда неприятное, иногда отвратительное, он свободен от идейных интересов, еле — еле бормочет. Лишен чуткости, жесток, груб в своих чувствах и в их внешнем выражении, сперва икает от страху, а, успокоившись, впадает в «шутливое настроение»…

Тайна азефщины — вне самого Азефа; она — в том гипнозе, который позволял его сотоварищам по партии вкладывать перст в язвы провокации и — отрицать эти язвы; в том коллективном гипнозе, который не Азефом был создан, а террором, как системой. То значение, какое на верхах партии придавали террору, привело, по словам «Заключения», — «с одной стороны, к построению совершенно обособленной надпартийной боевой организации, ставшей покорным оружием в руках Азефа; с другой — к созданию вокруг лиц, удачно практиковавших террор, именно вокруг Азефа, атмосферы поклонения и безграничного доверия»…

Уже Гершуни окружил свое место полумистическим ореолом в глазах своей партии. Азеф унаследовал от Гершуни свой ореол вместе с постом руководителя боевой организации. Что Азеф, который несколько лет перед тем предлагал Бурцеву свои услуги для террористических поручений, теперь разыскал Гершуни, это немудрено. Но немудрено и то, что Гершуни пошел навстречу Азефу. Прежде всего выбор в те времена был еще крайне мал. Террористическое течение было слабо. Главные революционные силы стояли в противном, марксистском лагере. И человек, который не знал ни принципиальных сомнений, ни политических колебаний, который готов был на все, являлся истинным кладом для романтика терроризма, каким был Гершуни. Как все‑таки идеалист Гершуни мог нравственно довериться такой фигуре, как Азеф? Но это старый вопрос об отношении романтика к плуту. Плут всегда импонирует романтику. Романтик влюбляется в мелочной и пошлый практицизм плута, наделяя его прочими качествами от собственных избытков. Потому он и романтик, что создает для себя обстановку из воображаемых обстоятельств и воображаемых людей — по образу и подобию своему.

Судебно — следственная комиссия обнаруживает явное стремление отвести как можно более широкое поле «субъективному фактору» за счет объективных обстоятельств. В частности она настойчиво повторяет, что изолированность и замкнутость боевой организации явились результатом сознательно — продуманной и искусно — проводившейся политики Азефа. Однако, от той же комиссии мы слышали ранее, что изолированность боевой организации вытекала из самого характера ультраконспиративной и замкнуто — кружковой практики терроризма. И это как нельзя лучше подтверждается следственными материалами. Организационную позицию Азефа не только подготовил, но и целиком создал Гершуни. Создатель боевой организации, в которой он сам, по словам «Заключения», являлся диктатором, Гершуни связывал ее с центральным комитетом чисто — личной связью и тем превращал ее в надпартийное учреждение; а затем всем авторитетом б. о., который он в себе воплощал, Гершуни и в ц. к. приобрел решающее влияние. Когда механизм был создан, Гершуни оказался изъят, — его заместил Азеф, которого сам Гершуни наметил себе в преемники. Заняв позицию, изолированную от партии и высившуюся над партией, Азеф оказался как бы в блиндированной крепости: всем остальным членам партии к нему и приступу не было. В создании этой позиции мы не находим личного «творчества» Азефа: он просто взял то, что ему давала система.

Доверие к Азефу росло, как к «великому практику». А главный, если не единственный практический талант его состоял в том, что он не попадался в руки политической полиции. Это преимущество принадлежало не его личности, а его профессии; но оно ставилось в счет его ловкости, находчивости и выдержке. По отзывам «боевиков», Азеф «не знал даже, что такое боязнь». Отсюда их преклонение пред Азефом, который в их глазах олицетворял идеал «боевика», как в глазах остальной партии — боевую организацию в целом. Затем все шло почти автоматически. Тот, кто совершает при содействии Азефа покушение, гибнет — тоже при содействии Азефа; а отблеск совершенного остается на Азефе, как на неуловимом организаторе и вожде. За границей, в идей- но — руководящих кругах партии, Азеф, по рассказу комиссии, «появлялся, как метеор, появлялся, окруженный ореолом подвигов, в подробности которых были посвящены весьма немногие».

Тех, которые выдвигались против него или работали помимо него, он выдавал; это было естественным, почти рефлекторным жестом самообороны; а в результате — рост азефского авторитета в обоих лагерях. После слишком крупных выдач он — возможно, что с ведома своих ближайших контрагентов справа — давал совершиться таким террористическим актам, которые должны были упрочить его позицию пред лицом его контрагентов слева. Это снова развязывало ему руки для выполнения его полицейских обязательств. Он предавал, а за его спиною работало его начальство, направлявшее все свои усилия на то, чтобы сохранить своего «сотрудника», и замести за ним следы. И шпион поднимался вверх с силой почти фатальной.

Сказанного не нужно понимать в том смысле, что Евно Азеф никакими сторонами своей личности не входил в ту игру безличных политических сил, которая сделала его исторической фигурой. Было, значит, что‑то такое в нем, что выделило его из ряда Иуд, не менее подлых, но еще более ничтожных. Более уверенная в себе тупость, большая хитрость, более высокое общественное звание (дипломированный за границей инженер), все это необходимо было Азефу, чтобы зубцам террористического и полицейского колес было за что зацепиться в этой человеческой фигуре и поднять ее на такую высоту ужаса и позора. Но разгадка этой поразительной судьбы — не в самой фигуре, а в строении зубчатых колес и в их сцеплении. Потрясающее сидит в азефщи- не, не в Азефе. «Величайший провокатор» не имеет в себе ничего демонического, — он был и оставался прохвостом tout court.

«Киевская Мысль» № 126

8 мая 1911 г.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

А. И. Ульянов и дело 1 марта 1881 г. М. — Л., 1927.

АврехАрон. Русский буржуазный либерализм: особенности исторического явления// «Вопросы истории», 1989, № 2.

Антология военной песни / Сост. и автор предисл. В. Калугин. — М.: Эксмо, 2006.

Арнолъди С. С. [Псевдоним П. Лаврова]. Задачи понимания истории. СПб., 1903.

Бакунин М. А. Философия. Социология. Политика. М.: Правда, 1989.

Богучарский В. Я. Активное народничество семидесятых годов. М., 1912.

Брюханов В. А. Трагедия России. Цареубийство 1 марта 1881 г. М.: Товарищество научных изданий КМК, 2007.

Витте. Воспоминания. Берлин: Слово, 1922.

Вольная русская поэзия XVIII‑XIX веков. — Л.: Сов. писатель, 1988.

Воспоминания И. В. Бабушкина (1893–1900 гг.). М., 1955.

Гаврилов Б. И. В борьбе за свободу: Восстание на броненосце «Потемкин». М.: Мысль, 1988.

Герасимов А. В. На лезвии с террористами. М.: Товарищество русских художников, 1991.

Горький М. Л. Красин. Собр. соч., т. 17. М., 1952.

Гурко В. И. Черты и силуэты прошлого. Париж, 1924.

Дегаевщина. Материалы и документы. «Былое», 1906, № 4.

ДейчJI.Г. За полвека. М. — Л., 1926.

Деникин А. И. Путь русского офицера. М., 2002.

Диллон Э. М. Александр III // Голос минувшего. 1917.

Дмитриев С. Н. «Союз союзов» и профессионально — политические союзы в России 1905–1906. М.: Молодая гвардия, 1992.

Документы к Чигиринскому делу. «Былое», 1906, № 12.

Емельянов Ю. В. Троцкий. Мифы и личность. М.: Вече, 2003.

Зайончковский 77. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М., 1970.

Игнатьев А. А. Пятьдесят лет в строю. М.: ГИХЛ, 1959.

Кавторин В. Первый шаг к катастрофе. Л.: Лениздат, 1992.

Кожинов В. Загадочные страницы истории XX века. Черносотенцы и революция. М.: Прима, 1995.

Кропоткин 77. А. Речи бунтовщика. Париж, 1904.

Кропоткин П. А. Этика. Пб. — М.: Голос труда, 1922.

Кропоткин П. А. Записки революционера. М.: Московский рабочий, 1988.

Кропоткин П. А. Хлеб и воля. Современная наука и анархия. М.: Правда, 1990.

Лент В. И. Поли. собр. соч. М., 1967–1972.

Логинов В. Т. Владимир Ленин. Выбор пути: Биография. — М.: Республика, 2005.

Могилевский Б. «Никитич». М., 1963.

Морозов Н. А. Повести моей жизни. М.: Издательство АН СССР, 1962.

Московский сборник. Издание К. П. Победоносцева, пятое, дополненное. М: Синодальная типография, 1901.

Обнинский В. П. Последний самодержец. Очерк жизни и царствования императора России Николая И. М., 1992.

О'Коннор Тимоти. Инженер революции. Л. Б. Красин и большевики. 1870–1926. М., 1993.

Пойда Д. 77. Крестьянское движение на Правобережной Украине в пореформенный период (1866–1900 гг.). Днепропетровск, 1960.

Поляков А. С. Второе 1 марта. М., 1919.

Прайсман Л. Г. Террористы и революционеры, охранники и провокаторы М.: РОССПЭН, 2001.

Прудникова Е. А. Иосиф Джугашвили. М.: Эксмо, Яуза, 2005.

Рутенберг П. М. Убийство Гапона. JL: «Былое», 1925.

Савинков Борис. Записки террориста. Л.: Лениздат, 1990.

Соловьев Ю. Б. Самодержавие и дворянство в конце XIX в. Л., 1973.

Спиридович А. И. Революционное движение в России. Петроград: типография Охранного отделения, 1916.

Спиридович А. И. Записки жандарма. Харьков, Изд — во «Пролетарий», 1928.

Спирин Л. М. Крушение помещичьих и буржуазных партий в России (начало XX в. — 1920 г.). М., 1977.

Сталин И. В. Сочинения. М., 1946–1951.

Старков Б., Измозик В., Павлов Б., Рудник С. Подлинная история РСДРП — РКПб — ВКПб. Краткий курс. Без умолчаний и фальсификаций. СПб.: Питер, 2010.

Степанов С. А. Черная сотня в России (1905–1914 гг.). М., 1992.

Судебные речи известных российских юристов. М.: Госюриз- дат, 1958.

Троицкий Н. А. Россия в XIX веке: Курс лекций. М.: Высш. шк., 1997.

Троцкий Л. Сочинения. М. — Л.: 1925.

Троцкий Л. Д. Моя жизнь. М.: 2001.

Шаховской Д. И. Союз освобождения //Либеральное движение в России. 1902–1905. М.: РОССПЭН, 2001.

Шацилло К. Ф. Новое о «Союзе освобождения» // История СССР — 1975. № 4.

Шишов А. В. Россия и Япония. История военных конфликтов. М.: Вече, 2000.

СОДЕРЖАНИЕ

Вступление

РЕВОЛЮЦИЯ, ВСЯ ТЫ, КАК ЕСТЬ 4

Глава 1

НОВЫЕ ВРЕМЕНА 9

Элита второй свежести 10

Крушение царского поезда 17

Глава 2

«ПЕРЕМЕН ТРЕБУЮТ НАШИ СЕРДЦА» 22

Революционная субкультура 22.

Процесс пошел 27.

Походы в народ и обратно 34.

Глава 3.

ОГОНЬ НА ПОРАЖЕНИЕ 41

«Хватит трепаться, наш козырь — террор!» 41.

Охота на императора 45.

Отступление. Миф о конституции 50.

Заговор жандарма 51.

Продолжение следует 59.

Глава 4.

ПОДМОРОЗКА БЕЗ РАЗМОРОЗКИ 65

«Совиные крыла» Победоносцева 65.

Ставка на паразитов 72.

Глава 5.

ЛЮДИ ИЗ ТЕМНОТЫ 78

Неизвестные 78.

Что такое забастовка 82.

Глава 6.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ МАРКСИЗМА В РОССИИ 89

Кружковщина 90.

«Легальные марксисты» 93.

Тот самый Володя Ульянов 97.

Отступление. Студенты 98.

PR — кампания эсдеков 104.

Приключения продолжаются 109.

Теория «синицы в руке» 110.

Глава 7.

ТРИ КИТА ОХРАНКИ ИЗ

Работать хотим, но не умеем ИЗ

Большие перемены 120.

Секретные сотрудники 126.

Пишите письма! 128

Глава 8.

ЗУБАТОВСКАЯ АЛЬТЕРНАТИВА 132

Полицейский социализм 132.

Полиция против предпринимателей 137.

Первая легальная российская партия 141.

Отступление. Местечковые заморочки 143.

Крах идеи 146.

Сценарий. Массовая забастовкав России начала XX века 148.

Глава 9.

ПАРТИЯ СМЕРТНИКОВ 152

«Художник террора» 152.

Смелые парни. Но убийцы 159.

Отступление. А чего они хотели? 161.

«Черные, как Азеф» 162.

Заговор чиновников 171.

Глава 10.

КАК РОЖДАЕТСЯ ПАРТИЯ 176

«Партия нового типа» 176.

«Нина» 183

Веселые времена 186.

Скандал в эсдековском семействе 188.

Глава 11.

ВОТ ТАКИЕ ДЕЛА: ВОЙНА 192

Идем на Восток! 192.

Отступление. Индустриализация по — японски 194.

Безобразия Безобразова 197.

Эпидемия неудач 200.

Глава 12.

ТАЙНА «КРОВАВОГО ВОСКРЕСЕНЬЯ» 208

За униженных и оскорбленных 210.

Странные игры 212.

Крутой поворот 216.

Тяжкие последствия паники 223.

Глава 13.

ИГРЫ ЛИБЕРАЛОВ 229

Путь от народников 229.

Крамола между строк 232.

Речи о свободе под осетрину 235.

Глава 14.

МЯТЕЖНЫЙ БРОНЕНОСЕЦ 240

Да что ж это было? 240.

Закипевший котел 242.

Он шел на Одессу; а вышел к Констанце 248.

Глава 15.

ПРИЛИВ 252

Развлечения товарища Красина 252.

Самый мощный довод пролетариата 256.

«Царь раздобрился, издал манифест» 263.

Глава 16.

ЛОГИКА РЕВОЛЮЦИИ 267.

Революционеры и аферисты 267.

Баррикады Красной Пресни 272.

Отступление. Гвардейцы, какими они были 277.

На российских просторах 280.

Глава 17.

ЭТА ЖУТКАЯ «ЧЕРНАЯ СОТНЯ» 284

Про погромы без вранья 284.

Красные против черносотенцев 289.

Ультраправая пустышка 291.

Глава 18.

ЗАРЕВО ПЫЛАЮЩИХ УСАДЕБ 303

Вопрос земельный, вопрос головоломный 303.

Взрыв 309.

Глава 19.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ГАПОНА 313

Эмигрантские приключения 313.

Крах 316.

Глава 20.

БЕСПРЕДЕЛ 323

Оппозиция действует 323.

Мама — анархия 332.

Глава 21.

ЭСЕРЫ НЕ ОТСТАЮТ 340

Два побега 340.

Продолжение темных игр 345.

Ответный удар охранки 349.

Заговор против царя 352.

Первым делом самолеты 358.

Война продолжается 363.

Глава 22.

«С ПОСЛЕДУЮЩИМ РАЗОБЛАЧЕНИЕМ» 368

Первые скандалы 368.

Особист партии эсеров 373.

«Он выволок на свет и приволок подколотый, подшитый материал» ..376 Итак, итог 382.

Глава 23.

«СТОЛЫПИНСКИЙ ГАЛСТУК» 387

Ответный ход 388.

Чрезвычайные меры 389.

Вешать и пороть 392

Глава 24.

ДУМА. ПОПЫТКИ ИГРАТЬ В ПОЛИТИКУ 394

Бесправная говорильня 394.

Попытка бунта 398.

Глава 25.

СТОЛЫПИН. ОБРЕЧЕННЫЙ НА ПОРАЖЕНИЕ 403.

Отруба, хутора и все такое прочее 405.

Дебаты и результаты 409.

И снова о рабочих 416.

Зеленый свет террористу 422.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ 429.

ПРИЛОЖЕНИЯ 432 504.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Примечания

1

Термин летчиков. Означает момент, когда поворачивать назад поздно, горючего на обратный путь уже не хватит.

2

Чиновников III‑IV класса согласно Табели о рангах полагалось именовать «ваше превосходительство», чиновников I‑II класса — «ваше высокопревосходительство».

3

Для тех, кто не понял. «Кн.» означает человека княжеского достоинства.

4

Департамент уделов занимался государственными землями.

5

Выделено мною. — Авт.

6

«Тому самому» Наполеону Наполеон III являлся племянником (сыном его брата, Люсьена Бонапарта).

7

Хлоп (польск.) — крепостной крестьянин. Кстати, слово «быдло» пришло в русский язык от польских дворян. Так они называли «хлопов».

8

Термин «коммунист» тогда не означал принадлежности к какой‑то конкретной партии. Впоследствии он вышел из употребления аж до 1918 года.

9

«Сайгон» — кафе на углу Невского и Владимирского проспектов в Ленин- граде. Существовало с 1964 по 1989 год. В нем собирались представители богемы и представители различных молодежных субкультур, выглядевшие порой весьма экзотично.

10

Напомню, что Ульянов — Ленин родился в 1870 году.

11

А. А. Кобылин, студент — медик, один из членов ишутинского кружка.

12

Забавно, но Морозов в наше время более известен как человек, разработавший теории, которые впоследствии развили Фоменко и Носовский. Разработаны эти теории были в Шлиссельбургской тюрьме.

13

Согласно этому закону экземпляр любого издания должен быть предоставлен в Государственную публичную библиотеку. Закон существовал и при СССР, и нынче. Правда, сегодня он не всегда соблюдается.

14

Журнал Петра Лаврова, издававшийся в 1873–1875 годах в Лондоне, позже (1875–1877) одноименная газета, выходившая в Цюрихе. Последняя, в отличие от подавляющего большинства революционных изданий, выходила регулярно, раз в две недели.

15

Ю. Шевчук.

16

Старинов Илья Григорьевич (1900–2000), партизан — диверсант времен Be- ликой Отечественной войны. Известен в том числе и тем, что создавал эффективные взрывные устройства буквально «на коленке» из подручных материалов.

17

Первый этаж занимали всякие служебные помещения и комнаты обслуги.

18

Имеется в виду покушение на Наполеона 24 декабря 1800 года, организованное роялистами.

19

Слово «табель» было женского рода.

20

В те времена еще не существовало разделения ученых на узкие специализации.

21

Здесь и дальше выделено мною. — Авт.

22

Ст. 70 УК РСФСР 1961 года. Антисоветская агитация и пропаганда.

23

Так называлось побережье Азовского и Черного морей. Они были захвачены при Екатерине II, и там происходили своеобразные дела.

24

В те времена рабочие в большинстве не имели часов и жили рядом с завода- ми. Так что заводской гудок выполнял роль будильника. Первый гудок давался за час до смены. Второй — за пятнадцать минут до ее начала. После третьего появление в цехе уже являлось опозданием на работу. Четвертый гудок оповещал о конце смены.

25

Невский завод являлся государственным предприятием. На воротах находился государственный герб.

26

По Шлиссельбургскому тракту (проспект Обуховской Обороны) в те времена вместо трамвая ходил поезд.

27

Кто хочет узнать, что творилось в США в XIX веке, может посмотреть фильм «Бунтарь» с Сильвестром Сталлоне в главной роли. В нем рассказывается о рабочем лидере. В фильме все соответствует реальности.

28

Ретирадами в то время называли уборные.

29

Кстати, подборка употребленных в этой полемике антисемитских высказываний Бакунина украсит любое издание соответствующей направленности. Тем более, писал Бакунин куда лучше, чем нынешние унылые «национал — патриоты».

30

Изабелла I Кастильская (22 апреля 1451–26 ноября 1504). Королева Кастилии. После ее брака с королем Арагона Фердинандом II завершилось объединение Испании в единое государство. Кроме всего прочего, супружеская чета прославилась и массовыми репрессиями против евреев (включая крестившихся). Так что отношение Маркса к этой государыне вполне понятно.

31

Разумеется, Сергей Михалков написал ее в соответствующее время.

32

Реалисты — ученики реальных училищ, возникших в 1861 году. В этих заведениях упор делался на преподавание точных наук за счет греческого и латинского язков. «Реалисты» не имели права поступать в университеты без экзаменов, зато обладали куда более впечатляющими познаниями в физике и математике.

33

Именно с этой целью молодые нацисты устраивали в пивных драки со своими оппонентами.

34

Род ризографа.

35

Среди современных монархистов эта идея доведена до полного абсурда. На одном форуме я прочел, что в 1917 году народ предал Николая II. Дальше уже некуда.

36

Английские профсоюзы. В отличие от других тогдашних европейских рабочих организаций — декларативно аполитичные.

37

Вообще‑то такой аббревиатуры в Российской империи не использовалось, но мы понимаем, о чем речь.

38

Будировать {фр. Bouder) — проявлять недовольство.

39

Именно от тех из них, кто все‑таки доехал до Палестины, пошло движение по созданию коммун — кибуцев.

40

«Революционную Россию» называют то журналом, то газетой. Это издание выходило два раза в месяц и имело формат А5, «тетради», как тогда говорили. То есть половину листа. Так что как хотите — так и называйте.

41

В. Маяковский.

42

Напомню, что в те времена инженер — это был и изобретатель.

43

Аналог служебного удостоверения.

44

«Монополькой» называли винный магазин.

45

По закону человек, имевший среднее образование, имел право пойти в армию вольноопределяющимся. Такие люди имели определенные привилегии. Они могли «стоять на квартире», а не жить в казарме, освобождались от хозяйственных нарядов (то есть мыть сортиры и чистить картошку им не приходилось), а также у них был сокращенный срок службы. Взамен вольноопределяющиеся в конце службы должны были сдать экзамен на офицерский чин, получая звание прапорщика (младшего лейтенанта) запаса. Могли сдать и. раньше — на подпоручика (лейтенанта) и дослуживать уже в офицерском звании.

46

Автор является сторонником мнения, что события с февраля 1917 по январь 1918 года, то есть до разгона Учредительного собрания, — это единый революционный процесс.

47

Катана — самурайский меч.

48

Ганьдзин (японск.) — иностранец. Слово имело враждебно — презрительный смысл. Вроде еврейского «гой».

49

Забавно, но именно эту идею, только в положительном ключе, во время Гражданской войны эксплуатировал известный авантюрист барон Унгерн. Который вообще‑то был немцем.

50

Члены многочисленных китайских бандформирований. Занимались в том числе и грабежом поездов КВЖД. Заодно служили любому, кто хорошо заплатит.

51

та parole (фр.) — на современный русский язык можно перевести как «я отвечаю!»

52

Большой стратегией называют действия в глобальных интересах государ- ства. Они могут быть не только военными, но и дипломатическими и экономическими. Типичный пример российской большой стратегии — стремление получить контроль над черноморскими проливами.

53

Явно народная песня, а не произведение революционных поэтов — интелли- гентов, судя хотя бы по корявой рифмовке. Образованный человек, даже если пишет поэтический текст «под народ», рефлекторно «держит» ритм и рифму. Образование никуда не денешь.

54

Петлюра по взглядам был умеренным социалистом с национальным уклоном.

55

Здесь и дальше выделено мною. — Авт.

' К этому времени в Петербурге существовало 11 отделов «Собрания».

56

Имеется в виду начало нынешнего пр. Обуховской Обороны, возле Шлис- сельбургского моста через Обводный канал.

57

У читателей могут возникнуть вопросы по поводу упоминаемого многочисленного начальства. Тогда система управления отличалась от теперешней. Имелась Санкт — Петербургская губерния, которой управлял генерал — губернатор. Имелся собственно город, им руководил градоначальник, который вроде бы губернатору подчинялся. Но на самом деле кто там за что конкретно отвечал — понять невозможно.

58

Это издание возникло еще в 1815 году. В те времена «инвалидом» назывался любой солдат, отслуживший свой 25–летний срок. В конце XIX века этот термин уже не применялся, но бренд есть бренд.

59

Вообще‑то анафеме лично были приданы только: Григорий Отрепьев, гетман Мазепа, Степан Разин и Емельян Пугачев.

60

Распространенное тогда слово. Имеет тот же смысл, что и «солдафон». Кстати, пошло оно не от интеллигентов, а из среды гвардейских офицеров.

61

Напомню, что призывали тогда в 21 год. А люди начинали работать на заво- дах с 13–14 лет. То есть к моменту призыва они кое‑что уже умели.

62

Тут уж просто напрашивается ассоциация: «неграм и собакам вход воспрещен».

63

Миноносец на более ранней стадии своего развития.

64

Ревизор — офицер, отвечавший за хозяйственные и финансовые дела корабля. Как правило на это муторное дело бросали молодого. Вот и на огромном броненосце ревизором был мичман (то есть лейтенант).

65

Артельщик — это на «современные деньги» — менеджер.

66

В те времена лекарства не выпускались на фабриках, а изготовлялись прямо в аптеке. Так что фармацевты были квалифицированными специалистами, заменить которых очень трудно.

67

Николаевская — железная дорога «Петербург — Москва».

68

Деникин употребляет дату по григорианскому календарю.

69

Тогдашний европейский «доктор» ближе к современному российскому кандидату наук. То есть человек, защитивший диссертацию.

70

Выделено мною. — Авт.

71

Про «ордена по жребию» — это сильно…

72

Большевики говорили, что они борются за власть народа, то есть за истин- ную демократию, противостоящую лживой «буржуазной».

73

Убийство Александра II.

74

Жакерия — крестьянское восстание, вспыхнувшее во Франции в 1358 году и продолжавшееся несколько лет. Причина та, что крестьяне, которые жили тогда очень невесело, были доведены до ручки Столетней войной. Жакерия была действительно беспощадным и бессмысленным бунтом.

75

Рутенберг.

76

«Моторами» называли автомобили. В те времена в России их было еще немного.

77

Городское жандармское управление.

78

Н. Юскевич — Красковский, руководитель петербургского отделения «Союза русского народа».

79

Распространенные и ныне в Финляндии заведения — нечто вроде небольшой загородной гостиницы для любителей лыж.

80

Сейчас, вроде бы, принято решение о его восстановлении.

81

Заметим, что никогда не летавший самолет — это мертворожденный проект. Потому что не факт, что он вообще мог нормально летать. Конструктивные недостатки, в том числе и фатальные, выявляются во время испытаний.

82

Партийная комиссия эсеров, которая в 1911 году пыталась разобраться во всей этой чертовщине.

83

Боевой отряд партии социалистов — революционеров.

' О Выборгском воззвании будет рассказано ниже.

84

Владимир Высоцкий.

85

Кстати, у Достоевского имеется всего один инфернальный герой — черт, который является Дмитрию Карамазову.

86

Имеется в виду «Заключение» судебно — следственной комиссии партии социалистов — революционеров, работавшей в 1911 году.

87

Выделено мною. — Авт.

88

Народные социалисты — правосоциалистическая партия. «Травоядный» вариант эсеров.

89

У Наполеона I тоже имелись представительские органы, но они решительно ничего не значили.

90

Французский генерал, тоже метивший в диктаторы. Наполеон его просто опередил, за что Моро его смертельно возненавидел и всю оставшуюся жизнь сотрудничал с врагами Франции.

91

После назначения на пост генерального секретаря М. С. Горбачева ходил такой анекдот. Приходит Горбачев с работы с опухшей щекой. Его Раиса Максимовна спрашивает:

— Что случилось?

— Так каждый подходит и треплет по щеке: «Какой молоденький».

92

На тот момент тракторы еще не вошли в обиход, но имелись управляемые лошадьми сеялки, косилки и другая сельхозтехника американского производства. Кроме того, существовали локомобили — этакий передвижной паровой движок, который можно было подсоединять, например, к молотилке. В Новороссии, где существовали крупные поместья капиталистического типа, все эти механизмы массово использовались.

93

Номер 2 присвоен Маркову потому, что в Думе был еще один депутат с такой фамилией.

94

Именно так. Знаменитый «столыпинский» вагон первоначально предназна- чался для перевозки переселенцев. Главные его особенности — вместо верхних полок расположены единые нары, а также наличие обширных помещений для багажа. Решеток, разумеется, не было. Лишь потом вагон приспособили для заключенных.

95

Киев не входил даже в тройку крупнейших городов Российской империи. Тройка выглядела так: Санкт — Петербург, Москва, Нижний Новгород.

Content

Щербаков А. 1905 год. Прелюдия катастрофы

Щербаков А

1905 год. Прелюдия катастрофы

Революция, вся ты, как есть

Новые времена

«Перемен требуют наши сердца»

Огонь на поражение

Подморозка без разморозки

Люди из темноты

Приключения марксизма в России

Приключения продолжаются

Три кита охранки

Зубатовская альтернатива

Партия смертников

Как рождается партия

Вот такие дела: война

Тайна «кровавого воскресенья»

Игры либералов

Мятежный броненосец

Прилив

Эта жуткая «черная сотня»

Зарево пылающих усадеб

Возвращение Гапона

Беспредел

Мама — анархия

Эсеры не отстают

«С последующим разоблачением»

«Столыпинский галстук»

Дума. Попытки играть в политику

Столыпин.Обреченный на поражение

Примечания