Айра Левин

Поцелуй перед смертью

Посвящаю своим родителям

Часть первая

ДОРОТИ

Глава 1

Как прекрасно он все продумал, как тщательно распланировал — и вот теперь она собирается разрушить все его планы. Волна ненависти затопила все его существо. Челюсти свело до боли. Но это было не важно — в спальне совсем темно.

А она тихо рыдала в темноте, прижавшись щекой к его обнаженной груди, обжигая ее слезами и дыханием. Ему хотелось оттолкнуть ее.

Наконец судорога, сковавшая его лицо, прошла. Он обнял ее и погладил по спине. Спина была теплая, а вернее, его рука была холодная; он вдруг осознал, что у него похолодело все тело; под мышками выступил холодный пот, а ноги дрожали, как бывало всегда, когда его захватывал врасплох неожиданный, сумасшедший поворот событий. Минуту он лежал неподвижно, пытаясь унять дрожь. Свободной рукой натянул ей на плечи одеяло.

— Слезами делу не поможешь, — мягко произнес он.

Она послушно постаралась сдержать слезы, но из горла у нее все равно вырывались подавленные рыдания. Она вытерла глаза краем одеяла.

— Это оттого, что я так долго не смела тебе признаться. Я узнала давно — много дней тому назад… даже недель. Но ничего не хотела делать, пока не убедилась окончательно.

Его рука на ее спине потеплела.

— И ошибка исключена?

Он сказал это шепотом, хотя в доме, кроме них, никого не было.

— Нет.

— Сколько недель?

— Почти два месяца.

Она подняла голову, он почувствовал в темноте устремленный на него взгляд.

— Что же нам делать? — спросила она.

— Ты ведь не сказала врачу свою настоящую фамилию?

— Нет. Но он знал, что я ему солгала. Это было ужасно…

— Если твой отец узнает…

Она опять положила голову ему на грудь и повторила:

— Что же нам делать?

И молча ждала ответа.

Он слегка пошевелился — отчасти для того, чтобы подчеркнуть важность слов, которые собирался произнести, отчасти надеясь, что это заставит ее убрать голову с его груди, потому что тяжесть ее тела уже начала причинять ему неудобство.

— Послушай, Дорри, — сказал он. — Я знаю, что ты хочешь услышать, — что мы незамедлительно поженимся, прямо завтра. Видит бог, я хочу на тебе жениться, больше всего на свете хочу. — Он помолчал, подбирая наиболее убедительные слова. Она, не шевелясь, лежала на боку, прижавшись к нему, и ожидала, что он скажет. — Но если мы поженимся таким образом, когда твой отец даже со мной не знаком, да еще через семь месяцев появится ребенок… Ты же знаешь, как он себя поведет.

— Он ничего не может сделать, — возразила она. — Мне давно уже исполнилось восемнадцать лет. Больше в этом штате никаких требований не предъявляют. Ну что он сможет сделать?

— Я и не говорю, что он сможет расторгнуть наш брак или сделать что-нибудь в этом роде.

— Тогда что? Что ты имеешь в виду?

— Деньги, — сказал он. — Дорри, ты же знаешь, что он за человек! Ты сама мне про него рассказывала — про его высокоморальные взгляды. Твоя мать оступилась только единожды, он узнал об этом восемь лет спустя и развелся с ней, не заботясь о том, что это значит для тебя и твоих сестер, не заботясь о том, что у твоей матери слабое здоровье. Так как, по-твоему, он обойдется с тобой? Он забудет о твоем существовании. Ты не получишь от него ни цента.

— Ну и пускай. Мне все равно.

— А мне не все равно, Дорри. — Он опять стал нежно гладить ее по спине. — И не потому, что это заденет меня. Отнюдь! Я думаю о тебе. Что нас ждет? Нам обоим придется уйти из университета: тебе — чтобы заботиться о ребенке, мне — чтобы зарабатывать нам на жизнь. А что я умею делать? Таких, как я, окончивших два курса университета, но не получивших диплома, пруд пруди. Кем я могу работать? Продавцом? Или смазчиком на текстильной фабрике?

— Какая разница!

— Очень большая. Ты даже не представляешь себе, что это значит. Тебе только девятнадцать лет, и ты всю жизнь прожила не заботясь о деньгах. Ты не знаешь, что такое не иметь денег. А я знаю. Через год мы будем готовы перегрызть друг другу глотки.

— Нет… нет… ничего подобного!

— Ну хорошо, мы любим друг друга и ссориться не будем. Ну и как мы будем жить? Снимать комнатенку с бумажными занавесками? Есть спагетти семь раз в неделю? Если я увижу, что тебя до этого довел… — Он на мгновение умолк, потом закончил приглушенным голосом: — Я застрахую свою жизнь и брошусь под грузовик.

Она опять разрыдалась.

Он закрыл глаза и заговорил мечтательным голосом, словно рассказывая красивую, наводящую сон сказку:

— А я так хорошо все продумал. Летом я приехал бы в Нью-Йорк, и ты познакомила бы меня с отцом. Я постарался бы ему понравиться. Ты бы меня предупредила, чем он интересуется, что любит, а чего не любит… — Он осекся, затем продолжал: — А после окончания университета мы бы поженились. Или даже этим летом. В сентябре вернулись бы в Стоддард, чтобы закончить последние два курса. Сняли бы небольшую квартирку недалеко от колледжа…

Она подняла голову с его груди:

— К чему это все? Зачем ты это говоришь?

— Я хочу, чтобы ты поняла, как все могло бы быть прекрасно.

— Я понимаю. Неужели ты думаешь, что не понимаю. — Ее голос опять сорвался. — Но я беременна. Уже на втором месяце. — Наступила тишина, словно какие-то невидимые моторы прекратили работать. — Ты что, пытаешься выкрутиться? Сбежать от меня? Ты это задумал?

— Ну что ты, Дорри, вовсе нет! — Он схватил ее за плечи и притянул ее лицо к своему. — У меня и в мыслях этого нет!

— Тогда зачем ты мне все это говоришь? У нас нет выбора. Мы должны пожениться.

— У нас есть выбор, Дорри.

Он почувствовал, что она точно окаменела и испуганно прошептала:

— Нет! — и замотала головой.

— Послушай, Дорри, — умоляюще заговорил он, стискивая ей плечи. — Я не предлагаю тебе операцию. Ничего подобного. — Он взял ее за подбородок, крепко сжал пальцы и заставил держать голову неподвижно. Подождав, пока у нее успокоится дыхание, продолжил: — Послушай! У нас в колледже есть один парень. Его зовут Герми Годсен. Его отец держит в городе аптеку. Герми иногда продает то, что так просто не купишь. Он мог бы достать нам пилюли.

Он отпустил ее подбородок. Она молчала.

— Ну пойми же, детка! Надо попробовать. От этого так много зависит.

— Пилюли… — растерянно повторила она, словно никогда не слышала этого слова.

— Надо попробовать. Тогда мы смогли бы осуществить все наши планы.

Она покачала головой и растерянно прошептала:

— Не знаю… О господи…

Он обнял ее:

— Детка, я так тебя люблю. Я никогда не допущу, чтобы ты причинила себе вред.

Она опять уронила голову ему на плечо:

— Не знаю… Я не знаю…

— Как все было бы замечательно, — сказал он, гладя ей спину. — Наша собственная квартирка… Не надо было бы дожидаться, пока эта чертова домохозяйка уйдет в кино…

Наконец она проговорила:

— Откуда ты знаешь… как ты можешь поручиться, что пилюли подействуют? А если нет?

Он глубоко вздохнул.

— Если они не подействуют… — Он поцеловал ее в лоб, в щеку, в уголок рта. — Если не подействуют, тогда мы немедленно поженимся. И пусть все провалится — и твой отец, и «Кингшип коппер». Я тебе это обещаю, детка.

Он знал, что она любит, когда он называет ее «деткой». Когда он держал ее в объятиях и называл «детка», она практически ни в чем не могла ему отказать. Он пытался понять, почему это так, и решил, что все объясняется ее неприязнью к отцу.

Он нежно целовал ее, шептал теплые слова, и вот она уже успокоилась, напряжение исчезло.

Они закурили сигарету. Дороти сначала поднесла ее к его губам, потом к своим, и розовый огонек, разгоравшийся при каждой затяжке, на секунду освещал ее пушистые пепельные волосы и большие карие глаза.

Она повернула горящий кончик сигареты к себе и стала рисовать ею в темноте оранжевые круги и полосы.

— Так, наверно, можно загипнотизировать человека, — сказала она. И стала медленно помахивать сигаретой у него перед глазами. В слабом свете, отбрасываемом горящим кончиком, ему были видны ее тонкие пальцы и змееподобное движение руки. — Ты мой раб, — шептала она ему на ухо. — Ты мой раб, и ты в моей власти. Ты должен выполнять каждое мое желание.

Он невольно улыбнулся — какая же она милашка!

Когда она докурила сигарету, он посмотрел на светящийся циферблат своих часов. Помахивая рукой у нее перед лицом, он нараспев заговорил:

— Пора одеваться. Пора одеваться. Уже двадцать минут одиннадцатого, а тебе нужно к одиннадцати вернуться в общежитие.

Глава 2

Он родился в Менассете — предместье Фалл-Ривер в штате Массачусетс. Его отец работал смазчиком на одной из текстильных фабрик Фалл-Ривер, а мать, когда с деньгами становилось трудно, подрабатывала портнихой. Он был их единственным сыном. Родители были английского происхождения, но где-то по пути в жилы семьи попала французская кровь. Дом же их стоял в квартале, населенном по преимуществу португальцами. Отца такое соседство не волновало, но мать считала его унизительным. Она была несчастной, исполненной горечи женщиной, которая рано вышла замуж, надеясь, что муж добьется в жизни большего, а не кончит дни простым смазчиком.

Еще в детстве он осознал, что хорош собой. Приходившие по воскресеньям гости восторгались хорошеньким мальчиком — такие прелестные золотистые волосы, такие синие глаза, — но отец, который всегда был рядом, неодобрительно покачивал головой, считая, что это восхищение вредно для ребенка. Родители часто ссорились — в основном из-за того, что мать уделяла слишком много внимания внешности сына и тратила слишком много денег на его одежду.

До школы он мало играл с соседскими детьми — мать это не поощряла, — и первые дни в школе стали для него пыткой. Он совсем потерял уверенность в себе, вдруг оказавшись членом большой группы мальчиков, большинство которых дразнили его за нарядную одежду и его явные старания обходить лужи на школьном дворе. И вот как-то, вконец раздраженный издевками, он подошел к вожаку мальчишек своего класса и плюнул ему на башмаки. Последовала короткая, но яростная драка, к концу которой он повалил вожака на спину, придавил его коленями и стал колотить головой о землю. Их разняла учительница. После этого его больше не задирали. И в конце концов он даже подружился с вожаком.

Он хорошо учился, мать расцветала, увидев очередное «отлично», и даже отец начал его хвалить. Отметки у него стали еще лучше, когда он оказался за одной партой с некрасивой, но очень способной девочкой, которая так была благодарна ему за несколько поспешных поцелуев в раздевалке, что никогда не прикрывала рукой тетрадь во время письменных экзаменов.

Школа была счастливейшим временем в его жизни: девочки любили его за красивую внешность и обаяние, учителя — за вежливость и внимание на уроках, за то, как он кивал, услышав в классе что-нибудь особенно важное, и улыбался их немудрящим шуткам; перед мальчиками же он изображал презрение и к девочкам, и к учителям — без нажима, но достаточно, чтобы они его тоже любили. Дома он был божеством. Отец в конце концов сдался и проникся к нему таким же восхищением, как и мать.

Когда пришла пора ухаживаний, он встречался с девочками из более богатых районов города. Его родители опять принялись спорить о карманных деньгах и расходах на одежду. Но споры эти были недолгими, и его отец, немного посопротивлявшись, уступал. Мать стала предсказывать, что он женится на девушке из богатой семьи. Она говорила это как будто шутя, но довольно часто.

В средней школе его выбрали президентом старшего класса, и он закончил ее третьим по математике и физике. При ежегодной оценке достижений он был назван лучшим танцором, наиболее популярным учеником и наиболее вероятным кандидатом на блестящую карьеру. Его родители устроили праздник по поводу окончания их сыном школы, на который пришли многие его одноклассники, жившие в зажиточной части города.

Через две недели его призвали в армию.

Первые дни в армии он еще плыл на волне эйфории, порожденной оставшимися позади успехами в школе. Но вскоре действительность стерла слой изоляции, и он понял, что безликое подчинение, которого от него требует армия, в тысячу раз унизительнее, чем издевательства товарищей в первом классе школы. И если бы он вздумал плюнуть на башмаки сержанта, то, наверно, провел бы оставшуюся жизнь в тюрьме для штрафников. Он проклинал слепую систему, которая забросила его в пехоту, где его окружали неотесанные идиоты, никогда в жизни не читавшие ничего, кроме комиксов. Вскоре он и сам стал читать комиксы — просто потому, что не был в состоянии сосредоточиться на захваченной из дому «Анне Карениной». Он подружился кое с кем из товарищей по взводу, которым покупал пиво в лагерном буфете и которых развлекал сочиненными им непристойными и безумно смешными биографиями офицеров. Он презирал все, чему его обучали, и все, что его заставляли делать.

Когда его посадили на транспортное судно в Сан-Франциско, его рвало от первого до последнего дня похода через Тихий океан. И он знал, что рвоту у него вызывала не одна качка. Он был уверен, что его убьют на войне.

На острове, частично все еще занятом японцами, он отстал от своей роты и остановился, охваченный ужасом, в гуще безмолвных джунглей. Он пошел в одном направлении, потом в другом, не зная, где искать спасения. Раздался хлопок выстрела, и мимо его уха просвистела пуля. Воздух взорвался резкими криками птиц. Он хлопнулся на землю и закатился под куст, похолодев от сознания, что наступил момент гибели.

Птичьи крики постепенно затихли. В ветвях росшего поблизости дерева он заметил отблеск металла. Значит, это там его подстерегает снайпер. Он стал заползать глубже в кусты, волоча за собой винтовку. Его тело стало липким от холодного пота, его колотила дрожь, и он боялся, что японец услышит, как под ним шуршат листья. Винтовка, казалось, весила тонну.

Наконец он подобрался к дереву метров на семь и разглядел в ветвях скорченную фигуру. Он поднял винтовку, прицелился и выстрелил. Хор птиц взорвался снова. В кроне дерева не произошло никакого движения. Потом с него вдруг свалилась винтовка, и он увидел, как снайпер неуклюже скользит вниз по лиане. Он соскочил на землю и тут же поднял руки. Это был маленький желтый человечек в смехотворном камуфляже из листьев и веток. Изо рта у него рвался перепуганный лепет со странными модуляциями.

Держа японца под прицелом, он встал на ноги. Японец был перепуган не меньше его: желтое лицо дергалось, колени дрожали. Он был перепуган даже больше, потому что на штанах спереди у него расплывалось мокрое пятно.

Он с пренебрежением глядел на жалкую фигуру противника. Теперь он уже твердо стоял на ногах, пот больше не лился у него по спине, а винтовка, нацеленная на эту дрожащую карикатуру на человека, казалась продолжением его рук. В голосе японца была мольба. Желто-коричневые пальцы шевелились, умоляя о пощаде.

Он медленно спустил курок. Даже не ощутив отдачи приклада в плечо, он глядел, как на груди японца расцвело черно-красное пятно. Человечек упал и начал скрести землю руками.

Крики птиц напоминали ему брошенную в воздух пачку разноцветных карточек. Поглядев на поверженного врага минуту-другую, он повернулся и зашагал прочь — такой же легкой и уверенной походкой, какой шел со сцены актового зала после получения свидетельства об окончании школы.

В январе 1947 года он был демобилизован. На груди у него красовались медали «Бронзовая звезда» и «Пурпурное сердце». В его истории болезни было записано, что на правой стороне груди у него остался шрам от ранения осколком снаряда. Вернувшись домой, он узнал, что за время его отсутствия отец погиб в автомобильной катастрофе.

В Менассете ему предложили несколько вакансий, но он все их отверг, как не обещающие быстрого продвижения по службе. Матери хватало на жизнь денег, полученных за отца от страховой компании, к тому же она опять стала брать шитье на дом. Пооколачивавшись в Менассете пару месяцев в ореоле бранной славы и довольствуясь выплачиваемыми ему федеральным правительством двадцатью долларами в неделю, он решил поехать в Нью-Йорк. Мать была против, но он уже достиг совершеннолетия и не был обязан считаться с ее мнением. Некоторые соседи с удивлением спрашивали, почему он не хочет поступить в университет — ведь за обучение будет платить правительство. Но он считал, что университет — ненужная остановка на пути к несомненно ожидавшему его успеху.

В Нью-Йорке он сначала поступил на работу в издательство, где, как его заверил начальник отдела кадров, способному человеку открываются большие возможности. Но он выдержал однообразную работу в отделе пересылок лишь две недели.

Затем он поступил в универмаг — продавцом в отдел мужской одежды. Там он задержался на месяц — и то лишь потому, что имел право покупать себе одежду с двадцатипроцентной скидкой.

К концу августа, пробыв в Нью-Йорке пять месяцев и сменив шесть мест, он опять ощутил внутреннее чувство неуверенности оттого, что им никто не восхищался и он ни в чем не преуспел. Он засел в арендованной им квартире и занялся глубоким самоанализом. И решил, что, если в тех шести местах, где работать он попробовал, ему не подвернулось ничего подходящего, маловероятно, что больше повезет в следующие пять месяцев. Он взял ручку и составил объективный, как ему казалось, список своих качеств, достоинств и талантов.

В сентябре он поступил в театральную школу, которую ему, как участнику войны, тоже оплачивало правительство. Поначалу преподаватели предсказали ему блестящую сценическую карьеру: он был хорош собой, умен и обладал звучным голосом, хотя ему сказали, что он должен будет избавиться от акцента, характерного для жителей Новой Англии. Поначалу он был полон надежд. Потом обнаружил, как много труда требуется для того, чтобы стать актером. Преподаватели предлагали ему упражнения типа: «Посмотрите на эту фотографию и постарайтесь выразить лицом и движениями, какие она у вас вызывает чувства». Ему подобные задания казались идиотизмом, хотя другие студенты как будто воспринимали их всерьез. Единственное, чем он занялся с усердием, так это дикцией: его обескуражило слово «акцент». Он всегда считал, что акцент может быть у других, но никак не у него.

В декабре, когда ему исполнилось двадцать два года, он познакомился с довольно привлекательной вдовушкой. Ей было за сорок, и у нее имелись немалые денежки. Они встретились на углу Пятой авеню и Пятьдесят пятой улицы. Как они потом решили, знакомство это произошло при весьма романтических обстоятельствах. Попятившись к кромке тротуара, чтобы не попасть под автобус, она оступилась и упала в его объятия. Этот инцидент напугал и смутил ее. Он же высказался в юмористическом духе о способностях и внимательности нью-йоркских водителей автобусов, потом они прошли по Пятой авеню до весьма приличного бара, где выпили по две рюмки мартини, за которые он расплатился сам. В последующие недели они ходили смотреть элитное кино в маленьких кинотеатрах и обедали в ресторанах, где полагалось давать на чай трем или четырем служащим. Он оплатил много счетов, но на этот раз не своими деньгами.

Их связь продолжалась несколько месяцев, в течение которых он постепенно забросил театральную школу — это не причинило ему особых терзаний, — и привык сопровождать ее по магазинам, где многое покупалось для него. Поначалу он несколько стеснялся очевидной разницы в их возрасте, но вскоре это прошло. Однако у него были другие основания испытывать неудовлетворенность положением вещей: при красивом лице у нее было тело отнюдь не молодой женщины и, во-вторых (что было гораздо важнее), он узнал от лифтера в ее доме, что она меняла молодых любовников каждые шесть месяцев. Похоже, мрачно думал он, мне опять ничего не светит. По истечении пяти месяцев, когда она перестала спрашивать, с кем он проводит те ночи, когда не видится с ней, он решил опередить ее и сказал, что ему надо вернуться домой, потому что у него тяжело заболела мать.

Он действительно вернулся домой, предварительно срезав с костюмов бирки дорогих магазинов и заложив швейцарские часы. Первую половину июня он слонялся по дому, сетуя на то, что вдова не была моложе, красивее и более склонной к постоянному союзу.

Он начал строить планы и решил, что, пожалуй, все же поступит в университет. Лето он проработал в галантерейном магазине, поскольку, хотя по закону о трудоустройстве вернувшихся с войны солдат ему не придется платить за обучение, ему нужны будут деньги для того, чтобы держаться наравне со своими однокурсниками — а он собирался поступить в первоклассный университет.

В конце концов его выбор остановился на университете Стоддард в городе Блю-Ривер, штат Айова. Этот университет считался чем-то вроде загородного клуба для отпрысков богатых граждан Айовы. Он легко поступил в Стоддард — ведь у него был прекрасный школьный аттестат.

В первый год он подружился с прелестной девушкой со старшего курса, дочерью президента международного концерна сельскохозяйственного оборудования. Они вместе прогуливали лекции, вместе спали. Однако в мае она сказала ему, что дома ее ждет жених и что к их отношениям не стоило относиться всерьез.

На второй год он познакомился с Дороти Кингшип.

Глава 3

Он достал пилюли. Герми Годсен взял с него за две серые капсулы пять долларов.

В восемь часов вечера он встретился с Дороти в обычном месте — на затененной деревьями скамейке в центре широкой поляны между факультетами искусствоведения и фармацевтики. Сойдя со светлеющей цементной дорожки и шагая через лужайку к скамье, он увидел, что Дороти его уже ждет. Она сидела в напряженной позе, держа переплетенные пальцы на коленях. На ней было темное пальто — ночи в апреле прохладные. От фонаря, стоявшего в стороне, ей на лицо падали тени листьев.

Он сел рядом и поцеловал ее в щеку.

Она тихим голосом сказала:

— Добрый вечер.

Из освещенных окон факультета искусствоведения доносились смешанные звуки нескольких фортепиано. Помолчав минуту, он сказал:

— Я достал пилюли.

Через полянку по направлению к ним шла пара, но, увидев, что скамейка занята, вернулась на светлую дорожку. Они услышали голос девушки:

— Господи, ну везде занято!

Он достал из кармана конверт и вложил его в руку Дороти. Она ощупала капсулы через бумагу.

— Нужно принять сразу обе, — сказал он. — Тебе, возможно, станет нехорошо и будет мутить.

Она положила конверт в карман пальто.

— А что в них?

— Хинин и еще что-то, точно не знаю. — Он помолчал. — Это не опасно для здоровья.

Он поглядел на нее и увидел, что ее взгляд устремлен куда-то вдаль, за здание факультета искусствоведения. Он повернул голову и проследил за ее взглядом — там вдали мелькал красный огонек. Это была передаточная башня местной радиостанции, которая стояла на крыше самого высокого здания в Блю-Ривер — здания муниципалитета, где находилось бюро бракосочетаний. «Интересно, почему она туда смотрит, — подумал он, — потому, что там находится это бюро, или просто потому, что это — единственный мерцающий огонек в темном небе?» Он взял ее за руку и почувствовал, какая она холодная.

— Не волнуйся, Дорри, все будет хорошо.

Несколько минут они сидели молча, потом она сказала:

— Давай сходим в кино. В городе идет картина с Джоан Фонтейн.

— Извини, я не могу. Мне нужно сделать гору упражнений по испанскому.

— Тогда пойдем к нам в общежитие. Я тебе помогу с испанским.

— Хочешь совратить меня с пути истинного?

Он проводил ее до приземистого здания женского общежития и поцеловал.

— Завтра увидимся на занятиях, — сказал он.

Она кивнула и сама его поцеловала. Он почувствовал, что она дрожит.

— Не бойся, детка. Не помогут пилюли — поженимся. Ты же знаешь поговорку — у любви нет преград.

Она ждала, что еще он скажет.

— Я ужасно тебя люблю, — сказал он и поцеловал ее.

Подняв голову, он увидел у нее на губах неуверенную улыбку.

— Спокойной ночи, детка, — сказал он.

Он вернулся домой, но испанским заниматься не мог. Вместо этого сидел, подперев руками голову, и думал о капсулах. Господи, только бы они подействовали! Ну не может быть, чтобы не подействовали!

Но Герми Годсен сказал ему, вручая капсулы:

— Гарантии дать не могу. Если твоя подружка в конце второго месяца…

Он старался не думать об этом. Встал, прошел к бюро и выдвинул нижний ящик. Из-под аккуратно сложенных пижам достал две брошюры, чьи обложки отсвечивали медным блеском. Познакомившись с Дороти и узнав от одного из студентов-секретарей в службе учета, что она не просто одна из семьи Кингшипов, владельцев «Кингшип коппер», но дочь президента корпорации, он послал в нью-йоркское отделение корпорации письмо, в котором писал, что собирается вложить в нее свой капитал (что не так уж расходилось с истиной), и попросил прислать ему рекламные проспекты.

Через две недели, когда он читал вслух «Ребекку», притворяясь, будто она ему безумно нравится (это была любимая книга Дороти), а она старательно вязала ему толстые носки «ромбиками» (ее предыдущий дружок обожал такие носки, и они стали для нее символом истинной любви), почтальон просунул большой конверт ему под дверь. Когда Дороти ушла, он торжественно открыл конверт. Проспекты оказались замечательными. Брошюры — «Техническая информация о „Кингшип коппер“» и «„Кингшип коппер“ — пионер в дни войны и мира» — были напичканы фотографиями: шахты и печи, концентраторы и конвертеры, цеха, выпускающие прокат, брус, трубы. Он перечитал проспекты сотни раз и наизусть знал каждую подпись под фотографиями. Время от времени он доставал их и проглядывал с задумчивой улыбкой на лице, какая бывает у женщины, перечитывающей любовные письма.

Но сегодня они не помогали. «Карьерная добыча руды в Лендерсе, штат Мичиган. Одна эта шахта дает в год…»

Больше всего его злило то, что все это случилось по вине самой Дороти. Он собирался привести ее домой лишь один раз — как бы в качестве гарантии выполнения контракта. А дальнейшие визиты происходили по настоянию Дороти, закрывавшей во время акта любви глаза и разжигавшей его своим пассивным огнем изголодавшейся сироты. Он стукнул кулаком по столу. Она сама во всем виновата, черт бы ее побрал!

Он заставил себя перелистать проспекты. Но это не помогло; через минуту он отшвырнул их и опять подпер голову руками. Что, если капсулы не помогут? Уходить из университета? Бежать от Дороти? Это бесполезно — она знает его адрес в Менассете. Даже если она не захочет его разыскивать, это, несомненно, сделает ее отец. Разумеется, в суд на него он подать не сможет (или сможет?), но сумеет ему навредить. Он представил себе богатый и могущественный клан Кингшипов и прямо-таки наяву услышал слова Лео Кингшипа: «Советую остерегаться этого молодого человека. Он законченный подлец. Я считаю своим долгом предупредить вас…» И что ему тогда останется? Отдел доставки?

А если на ней жениться? Родится ребенок, но от Кингшипа они не получат ни цента. Опять остается отдел доставки, только на этот раз у него будут сидеть на шее жена и ребенок. Дьявол!

Нет, капсулы обязательно подействуют. На это одна надежда. Если этого не произойдет, он понятия не имеет, что ему делать.

Перед ней на столе лежала белая спичечная коробка, на которой было вытиснено медью: «Дороти Кингшип». На каждое Рождество корпорация «Кингшип коппер» дарила такие именные спички своим сотрудникам, клиентам и друзьям. Она сумела зажечь спичку только с четвертой попытки и, когда поднесла ее к сигарете, то увидела, что пламя колышется, как на ветру. Она откинулась на спинку стула и попыталась успокоиться, но ее глаза притягивала открытая дверь ванной комнаты, где на краю раковины ее дожидались белый конверт и стакан с водой…

Она закрыла глаза. Если бы только можно было бы обсудить все это с Эллен. Утром она получила от нее письмо: «Погода стоит прекрасная… меня выбрали президентом комитета по устроению бала для первого курса… Ты читала последний роман Маркуонда?..» — одно из тех пустопорожних посланий, которыми они обменивались с Рождества и отдалившей их друг от друга ссоры. Если бы она могла посоветоваться с Эллен, поговорить с ней по душам, как это бывало раньше…

Когда Лео Кингшип развелся с женой, Дороти было пять лет, а Эллен — шесть. Третьей сестре — Марион — было уже десять. Когда девочки лишились матери — сначала в результате развода, а потом последовавшей через год ее смерти, — Марион переживала эту потерю глубже младших сестер. Она отчетливо помнила обвинения и разоблачения, предшествовавшие разводу, и с горечью пересказывала их подраставшим сестрам, несколько преувеличивая жестокость отца. С течением времени она отдалилась и от сестер, и от отца, замкнулась в себе и стала жить собственной жизнью.

А Дороти и Эллен искали любви, которой не находили ни у отца, отвечавшего холодностью на холодность, ни у череды бесцветных и требовательных гувернанток, которых к ним приставил отец, на попечении которого, по решению суда, остались дети. Две младших сестры ходили в одну школу, ездили в те же самые летние лагеря, были членами тех же клубов и ходили на те же танцы (соблюдая требования отца о раннем возвращении домой). Эллен была ведущей, а Дороти — ведомой.

Когда Эллен поступила в университет Колдвелл в штате Висконсин, Дороти решила на следующий год поступать туда же. «Нет! — сказала Эллен. — Дороти должна научиться принимать решения самостоятельно». С ней согласился отец, который больше всего ценил самостоятельность и в себе, и в других. В конце концов отец в какой-то степени пошел навстречу Дороти, и ее отправили учиться в Стоддард, который находился на расстоянии всего лишь ста миль от Колдвелла. Предполагалось, что сестры будут навещать друг друга по субботам и воскресеньям. Они действительно обменялись несколькими визитами, постепенно встречи становились все реже, пока Дороти не заявила, что первый год в университете полностью научил ее самостоятельности. И свидания сестер прекратились. В прошлое Рождество сестры поссорились. Размолвка началась из-за пустяка («Если тебе захотелось надеть мою блузку, надо было, по крайней мере, спросить моего разрешения!») и разрослась до ссоры, потому что Дороти все каникулы находилась в подавленном настроении. И когда сестры вернулись к учебе, переписка между ними свелась к редкому обмену холодными записками…

Правда, можно ей позвонить. Дороти посмотрела на телефон. Через минуту она услышит голос Эллен… Но с какой стати она будет делать первый шаг, да еще нарываться на отповедь? Она затушила сигарету в пепельнице. «И вообще, — подумала она, — о чем мне беспокоиться? Ладно, приму пилюли. Помогут — прекрасно, а если нет, тем лучше — мы поженимся. Как это будет замечательно, даже если отец полезет на стену. Мне не нужны его деньги».

Дороти пошла в прихожую и заперла входную дверь. Ей было и жутко и весело при мысли, что она собирается совершить такой непривычный и несколько мелодраматичный поступок.

В ванной она взяла конверт и высыпала капсулы в ладонь. Они были серовато-белого цвета и поблескивали, как удлиненные жемчужины. Бросив конверт в корзину, она вдруг подумала: «А может, не принимать?»

Тогда они завтра поженятся! И не надо будет ждать до лета или даже до окончания университета — еще больше двух лет!

Нет, так поступать нехорошо. Она обещала попробовать. Однако завтра…

Дороти положила в рот капсулы, взяла стакан с водой и одним глотком его осушила.

Глава 4

Аудитория находилась в одном из новых зданий Стоддарда и имела форму прямоугольника, одна стена которого была сплошь стеклянной с алюминиевыми рамами. Перед кафедрой преподавателя было восемь рядов скамей. В каждом ряду было десять серых металлических сидений, правая ручка которых изгибалась вперед и налево и представляла собой нечто вроде парты.

Он сидел и последнем ряду на втором сиденье от окна. Слева было пустое место — здесь обычно сидела Дороти. Это была первая лекция в тот день — по общественным наукам, — единственный раз, когда они встречались в классе в этом семестре. Бубнящий голос лектора заполнял залитую солнцем комнату.

Хотя бы сегодня постаралась не опаздывать! Неужели она не понимает, что он изнывает от неизвестности? Что его ждет — рай или ад? Безоблачное счастье или жуткая заваруха, о которой он даже не хотел думать. Он поглядел на часы: восемь минут десятого. Черт бы ее побрал!

Он ерзал на своем стуле, нервно перебирая пальцами цепочку от ключей. Его взор был прикован к блузке сидевшей перед ним студентки, и он принялся считать на ней белые горошины.

Боковая дверь аудитории открылась. Его голова невольно дернулась.

Вид у Дороти был совсем больной. На серовато-бледном лице пятна румян выступали, как краска на штукатурке. Под глазами у нее легли темные круги. Она посмотрела на него, как только открыла дверь, и едва заметно покачала головой.

Проклятие! Он опустил глаза на цепочку для ключей, которую держал в руках. Внутри у него все онемело. Он слышал ее шаги, слышал, как она села на сиденье слева от него, как положила учебники на пол между ними. Потом он услышал царапанье пера по бумаге и, наконец, звук вырываемой из блокнота страницы.

Он повернул к ней голову. Она протягивала ему свернутый листок линованной бумаги, с беспокойством глядя на него.

Он взял листок и развернул, держа на коленях:

«Мне было очень плохо и несколько раз вырвало. Но ничего не случилось».

Он на минуту прикрыл глаза, потом открыл их и повернулся к ней. Его лицо ничего не выражало. Она робко улыбнулась. Он попытался ответить ей улыбкой, но не смог. Он опустил глаза на записку. Свернул листок пополам. Потом еще и еще раз, пока он не превратился в тугой комок, который он положил в карман. Потом долго сидел, сцепив руки и глядя на лектора.

Через несколько минут он нашел в себе силы повернуться к Дороти, улыбнуться ей и беззвучно проговорить одними губами:

— Ничего страшного.

Когда в 9.55 прозвучал звонок, они вышли из аудитории вместе с другими студентами. Те смеялись, толкались и жаловались на близость экзаменов, невыполненные курсовые работы и несостоявшиеся свидания. Выйдя наружу, они сошли с дорожки, по которой направились остальные, и остановились в тени факультетского здания.

Щеки Дороти понемногу розовели.

— Все будет хорошо, — поспешно проговорила она. — Я в этом убеждена. Тебе не придется уходить из университета. Тебе ведь увеличат пособие, правда? На содержание жены?

— Целых сто пять долларов в месяц, — с горечью проговорил он.

— Другие же ухитряются прожить на эти деньги… те, которые живут в лагере для автоприцепов. Как-нибудь и мы проживем.

Он положил учебники на траву. Главное — выиграть время, чтобы хорошенько подумать. Ему казалось, что у него начинают дрожать колени. Он взял ее за плечи и ласково ей улыбнулся.

— Ты права. И ни о чем не беспокойся. — Он помедлил и сказал: — В пятницу пойдем в муниципалитет.

— В пятницу?

— Детка, сегодня уже вторник. Ну какая разница — тремя днями позже, тремя днями раньше…

— Я думала, что мы пойдем сегодня.

— Так сразу не получится, Дорри. Подумай сама — нужно столько всего сделать. Кажется, от меня требуется анализ крови. Надо будет узнать. И потом, если мы поженимся в пятницу, в субботу и воскресенье у нас будет что-то вроде медового месяца. Я хочу заказать номер в отеле «Нью-Вашингтон»…

Дороти недоумевающе нахмурилась.

— Это ведь всего три дня, — убеждал ее он.

— Да, пожалуй, — со вздохом сказала она.

— Вот и умница.

Она тронула его за руку:

— Я понимаю, что все получилось не так, как мы хотели, но… ты ведь рад, что мы поженимся, да?

— Конечно, рад. Не так уж важно, сколько у нас будет денег. Просто я хотел, чтобы ты жила не нуждаясь.

Она с любовью смотрела на него.

Он посмотрел на часы:

— У тебя ведь семинар в десять часов?

— Испанский. Можно и прогулять.

— Не надо прогуливать. У нас будут более веские основания прогуливать утренние занятия.

Она сжала ему руку.

— Встретимся в восемь часов, — сказал он. — На нашей скамейке.

Она неохотно повернулась, чтобы идти в аудиторию.

— Да, Дорри…

— Что?

— Ты ничего не говорила сестре?

— Эллен? Нет.

— Лучше не говори. Сообщим ей, когда поженимся.

— А я собиралась написать ей заранее. Когда-то мы были так близки. Мне не хотелось бы выйти замуж, не говоря ей.

— Но ведь она пренебрегала тобой за последнее время.

— Не пренебрегала.

— Ты сама так сказала. Так или иначе, она наверняка сообщит твоему отцу. А он может нам как-нибудь помешать.

— Как он может помешать?

— Не знаю. Но ты сама знаешь, что он так этого не оставит.

— Ну ладно, как скажешь.

— А потом ты ей сразу позвонишь. И мы расскажем всем на факультете.

— Хорошо.

Она улыбнулась ему напоследок и пошла по освещенной солнцем дорожке. Ее волосы отливали золотом. Он провожал ее глазами, пока она не повернула за угол. Потом подобрал свои учебники и направился в противоположную сторону. Где-то вдали раздался резкий скрип тормозов. Он вздрогнул. Похоже на пронзительный крик птицы в джунглях.

Почти бессознательно он решил прогулять остаток учебного дня. Прошел через весь город и спустился к реке, вода в которой была не голубого, а мутно-коричневого цвета. Опершись об окрашенный в черный цвет парапет моста Мортон-стрит, он смотрел на воду и курил. Ну вот, дилемма настигла и поглотила его, как грязная вода подножие мостовых быков. Жениться на ней или бросить? Жена и ребенок при отсутствии денег или преследования и шантаж ее отца? «Вы меня не знаете, сэр. Меня зовут Лео Кингшип. Я хочу поговорить с вами о молодом человеке, которого вы взяли на работу… Молодого человека, который ухаживает за вашей дочерью… Я должен вас предупредить…» И что тогда? Ему останется только вернуться домой. Он подумал о матери. Столько лет она гордилась им, презирала детей соседей, и вот он — продавец в галантерейном магазине, и не на лето, но навсегда. Или рабочий на какой-нибудь фабричке. Его отец не оправдал ее надежд, любовь к нему превратилась в горечь и презрение. Неужели и его ждет то же самое? Неужели люди будут насмешливо перешептываться у него за спиной? Господи! Лучше бы эти проклятые капсулы убили Дороти!

Если бы только можно было уговорить ее на операцию! Но нет, она желает выйти замуж, и, сколько бы он ни убеждал и ни просил, сколько бы ни называл ее «деткой», она по крайней мере посоветуется с Эллен, прежде чем решится на такой серьезный шаг. Да и где взять денег на операцию? И вдруг операция будет неудачной, вдруг она умрет? Виноват будет он, потому что нашел врача и уговорил ее сделать операцию. Все будет обстоять так же, как и сейчас, — ее отец ему этого не простит. Смерть Дороти ему нисколько не поможет.

Если она умрет от аборта.

На черной краске парапета было нацарапано сердце, и по обе стороны пронзавшей его стрелы стояли инициалы. Он разглядывал рисунок, пытаясь подцепить краску ногтем. Нет, надо выкинуть это из головы. Под рисунком вскрылись предыдущие слои краски: черная, оранжевая, черная, оранжевая. Это было похоже на слои породы в учебнике геологии. Памятники мертвых веков.

Мертвых.

Спустя какое-то время он подобрал учебники и медленно пошел от моста. Мимо него по улице проносились автомобили.

Он зашел в паршивенькое кафе на набережной и заказал сандвич с ветчиной и кофе. Он съел сандвич за маленьким столиком в углу и, принявшись пить кофе, достал из кармана записную книжку и ручку.

Первой ему пришла в голову мысль о кольте, который он привез из армии. Достать патроны было совсем не трудно. Но, если думать о деле всерьез, от кольта придется отказаться. Надо, чтобы это походило на несчастный случай или самоубийство. Револьвер слишком осложнит ситуацию.

Яд? Но где его взять? Попросить у Герми Годсена? Нет. Может быть, забраться в аптеку — наверно, это будет не очень сложно. Надо пойти в библиотеку и почитать о ядах…

Это должно быть похоже на несчастный случай или самоубийство, потому что, если заподозрят что-нибудь другое, он первый попадет под подозрение. Столько всего надо предусмотреть — если, конечно, он действительно на это решится. Сегодня вторник; женитьбу нельзя отложить дольше пятницы — не то Дороти начнет нервничать и позвонит Эллен. Нет, пятница — это последний срок. За это время надо все основательно продумать и ничего не упустить.

Он поглядел на запись в блокноте:

«1. Револьвер (не годится).

2. Яд:

а) выбор;

б) как достать;

в) как заставить выпить.

3. Какое создать впечатление:

1) несчастный случай или

2) самоубийство».

Разумеется, все это имеет значение, если он действительно собирается это сделать. Пока что он просто просчитывает варианты. И потом уже станет вникать в детали. Просто умственная гимнастика.

Но, выйдя из кафе, он пошел обратно в город упругой и уверенной походкой.

Глава 5

Он пришел в университет в три часа и тут же отправился в библиотеку. В каталоге нашел шесть книг, в которых могла содержаться нужная ему информация; четыре были общими трактатами по токсикологии, две остальные — справочниками по судебной медицине, в которых имелись главы об отравлениях. Он не стал делать заказ на эти книги, а вместо этого записался у библиотекаря и отправился на поиски нужных книг на полках.

До этого ему никогда не приходилось бывать в книгохранилище. Полки там стояли в три этажа. И до верхних можно было добраться по спиральной лестнице. Одной книги из его списка не было на месте. Остальные пять он без труда нашел на полках третьего этажа. Усевшись за один из столиков, которые были расставлены вдоль стен читальни, он включил лампу, достал блокнот, ручку и начал читать.

Через час у него уже был список пяти токсических веществ, которые с наибольшей вероятностью можно было найти на аптечном складе. Любое из них по времени реакции и предшествующим смерти симптомам подходило для его плана, очертания которого обрисовались у него в уме еще тогда, когда он шел от реки.

Он ушел с территории университета и пошел домой. По дороге он увидел магазин одежды, витрины которого возвещали о распродаже. На одном из плакатов был рисунок песочных часов с подписью: «Последние дни распродажи».

Какое-то время он глядел на песочные часы, потом повернулся и пошел назад к университету.

В университетском книжном магазине, прочитав список книг, приколотый к доске объявлений, он попросил у продавца книгу «Фармацевтическая методика» — лабораторное пособие для студентов старшего курса фармацевтического факультета.

— Что-то поздно она вам понадобилась, — заметил продавец, возвращаясь с книгой в руках. — Обычно ее берут в начале семестра. — Это была толстая книга в зеленой легко узнаваемой обложке. — Потеряли свою?

— Нет, ее украли.

— Да? Еще что-нибудь нужно?

— Дайте, пожалуйста, несколько конвертов.

— Какого размера?

— Обычного. Те, что для писем.

Продавец положил на книгу пачку белых конвертов.

— Доллар пятьдесят центов плюс двадцать пять центов. С налогом получается доллар семьдесят девять центов.

Факультет фармацевтики помещался в одном из старых зданий университета. Это был трехэтажный дом, кирпичные стены которого полностью увил плющ. Широкие ступени вели к главному входу. С обоих концов здания были лестницы, ведущие вниз — в длинный коридор, который шел по всей длине здания и в котором находился склад медикаментов. Дверь склада была заперта. Ключи к двери были у всех сотрудников факультета и студентов старших курсов, которым было разрешено работать с медикаментами без надзора преподавателей. Такая же система была принята на всех факультетах, где был необходим склад. Почти все студенты знали об этом.

Он миновал главный вход и прошел через холл в гостиную. За двумя столиками играли в бридж, на диванах сидели студенты, читая или разговаривая. Некоторые из них подняли на него глаза. Он прошел к стоявшей в углу вешалке, положил на нее учебники, снял вельветовый пиджак и повесил его на один из крючков. Затем вынул из пачки три конверта, сложил их вдвое и убрал в карман джинсов. Оставшиеся конверты положил на стопку учебников, взял пособие для лабораторных работ и ушел из гостиной.

Он спустился в коридор подвального этажа. Справа от лестницы находился мужской туалет. Он вошел в него, посмотрел под дверьми, не занята ли какая-нибудь из кабинок, потом бросил пособие на пол. Потоптался на нем, попинал ногой, как футбольный мяч. Когда он подобрал книгу, она уже не выглядела откровенно новой. Он положил ее на полку над умывальником. Глядя в зеркало, закатал до локтя рукава, расстегнул пуговицу на воротничке и ослабил узел галстука. Затем взял пособие под мышку и вышел в коридор.

Складская дверь находилась посередине между центральной лестницей и концом коридора. Немного дальше на стене висела доска объявлений. Он дошел до нее и сделал вид, что читает объявления. Он стоял, повернувшись спиной к концу коридора, но так, чтобы углом глаза видеть центральную лестницу. Пособие он держал под мышкой левой руки. В правой руке он сжимал связку ключей на цепочке.

Из склада вышла девушка и заперла за собой дверь. Она несла такую же, как у него, зеленую книгу и мензурку с беловатой жидкостью. Он смотрел ей вслед. Девушка прошла по коридору и начала подниматься по лестнице.

В боковую дверь у него за спиной вошли несколько человек и прошли мимо, увлеченные беседой. Они прошли всю длину коридора и вышли с противоположной стороны. Он по-прежнему глядел на доску объявлений.

В пять часов прозвенел звонок, и на некоторое время коридор заполнили студенты. Но все быстро затихло, и он опять остался один. Одно из объявлений на доске представляло собой иллюстрированный проспект о летних курсах в Цюрихском университете. Он принялся его читать.

По лестнице спустился лысый человек. У него не было с собой зеленого пособия, но по направлению его шагов и связке ключей в руке было ясно, что он идет на склад. Но это, наверно, преподаватель… Он повернулся спиной к приближающемуся человеку и перевернул страницу проспекта. Он услышал звук поворачиваемого в замке ключа, затем открываемой и закрываемой двери. Через минуту дверь опять открылась и закрылась и послышался звук удаляющихся, а потом поднимающихся по лестнице шагов.

Он принял прежнее положение и закурил сигарету. Но, сделав лишь одну затяжку, бросил ее на пол и раздавил каблуком — навстречу ему по коридору шла девушка, держа в руке пособие в зеленой обложке. У нее были жидкие прямые волосы и на носу очки в роговой оправе. Она достала из кармана халата связку ключей.

Он ослабил локоть, державший книгу под мышкой, и она упала ему на ладонь так, что ее нельзя было не заметить. Небрежно перевернув последнюю страницу проспекта, он подошел к складской двери, не глядя на приближающуюся девушку, потянул за цепочку, на которой висели ключи, и сделал вид, будто не может их достать, потому что они зацепились за подкладку. Когда он, наконец, извлек ключи из кармана, девушка уже подошла к складской двери. Он перебирал ключи, словно пытаясь найти нужный, до тех пор, пока девушка не сунула в замочную скважину свой ключ и не повернула его. Приоткрыв дверь, она улыбнулась ему.

— Вот спасибо, — сказал он, протягивая руку, чтобы шире открыть дверь, а другой рукой опуская ключи обратно в карман. Он зашел в помещение склада вслед за девушкой и закрыл за собой дверь.

Он оказался в небольшой комнате с многочисленными конторками и полками, на которых стояли бутылочки, коробочки и какие-то странные приборы. Девушка щелкнула выключателем на стене, и под потолком вспыхнули лампы дневного света, казавшиеся неуместными в этой комнате со старомодным обликом. Девушка подошла к одной из конторок у стены и раскрыла свое пособие.

— Вы из группы Аберсона? — спросила она.

Он пошел к противоположной стене и остановился спиной к девушке, разглядывая ряды бутылочек.

— Да, — отозвался он.

В комнате раздался тихий звон стекла.

— Как его рука?

— Да все так же, — сказал он, двигая бутылочки, чтобы отвлечь внимание девушки.

— Надо же такому случиться, — сказала она. — Говорят, что без очков он практически ничего не видит. — Она замолчала.

На каждой бутылочке была наклеена этикетка с названием, написанным черными буквами. На некоторых, кроме того, была добавочная этикетка с яркой красной надписью: «Яд». Он быстро окинул взглядом ряды бутылочек, обращая внимание лишь на те, где была красная надпись. Список ядов лежал у него в кармане, но выписанные им названия маячили у него перед глазами в воздухе, словно напечатанные на прозрачной ткани.

Вот одна! Флакон стоял примерно в полуметре, немного выше уровня глаз. «Белый мышьяк. As_4O_6. Яд» — значилось на этикетке. Флакон был наполовину наполнен белым порошком. Он протянул к нему руку, потом остановился и медленно повернулся, чтобы посмотреть краем глаза, чем занята девушка. Она взвешивала какую-то желтую жидкость в стеклянной колбе. Он опять вернулся к полкам, положил на бюро открытое пособие и стал рассматривать бессмысленные диаграммы и инструкции. Наконец, судя по звукам, девушка убрала весы и задвинула ящик. Видимо, она закончила свое дело. Он ниже склонился над пособием, водя пальцем по строчкам. Шаги направились к двери.

— До свидания, — сказала девушка.

— До свидания.

Дверь отворилась и закрылась. Он остался на складе один. Вынул из кармана носовой платок и заготовленные конверты. Замотав правую руку носовым платком, снял с полки флакон с мышьяком, поставил его на бюро и вынул пробку. Мышьяк был похож на муку. Он высыпал в конверт примерно столовую ложку. Порошок сыпался с тихим шуршанием, вскипая крошечными облачками. Он туго свернул конверт, положил его в другой и сунул в карман. Закупорив флакон и поставив его на место, он двинулся дальше, читая надписи на выдвижных ящичках и коробочках. В руке он держал наготове третий конверт.

Через несколько минут он нашел то, что искал: коробочку с желатиновыми капсулами, поблескивающими как овальные мыльные пузыри. На всякий случай он взял шесть штук. Положив их в третий конверт, он осторожно — чтобы не раздавить капсулы — сунул его в карман. Затем, вернув все на места, взял с бюро свое пособие, выключил свет и вышел в коридор.

Забрав в гостиной учебники и пиджак, он снова покинул университетскую территорию. На душе у него было глубокое удовлетворение: он придумал план действий и выполнил первую его часть. Разумеется, план приблизительный, и он вовсе не обязан выполнять его до конца. Поглядим, как получится с остальным, подумал он. Полиция никогда не поверит, будто Дорри случайно приняла смертельную дозу мышьяка. Надо, чтобы это походило на самоубийство — очевидное и неоспоримое. Надо, чтобы была предсмертная записка или что-нибудь не менее убедительное. Потому что, если они усомнятся, что это самоубийство, и начнут расследование, девушка, которая пустила его на склад, несомненно, его опознает.

Он шел не спеша, ощущая в кармане хрупкие капсулы.

В восемь часов он встретился с Дороти, и они отправились в кино, где все еще шла картина с Джоан Фонтейн.

Предыдущим вечером Дороти не хотела идти в кино: мир казался ей таким же серым, как те капсулы, что он ей дал. Но сегодня — сегодня все расцветилось яркими красками. Перспектива немедленного бракосочетания унесла все ее проблемы, как порыв свежего ветра уносит палые листья. И не только пугающую проблему, которую представляла собой ее беременность, но вообще все проблемы, которые когда-нибудь перед ней стояли, — проблемы одиночества и неуверенности в себе. Единственным грозовым облачком на ее горизонте был тот неизбежный день, когда ее отец, и без того возмущенный поспешным браком, узнает причину спешки. Но сегодня и это не особенно беспокоило Дороти. Она всегда ненавидела жесткую моральность отца, но нарушала его правила только тайком и с чувством вины. А теперь, защищенная объятиями мужа, она сможет бросить отцу открытый вызов. Отец, конечно, устроит безобразную сцену, но Дороти даже в какой-то степени предвкушала возможность сообщить отцу, что она ни в грош не ставит его неудовольствие и его угрозы.

Она с наслаждением думала, как они будут счастливы в лагере домиков-прицепов. И как им станет еще лучше, когда у них родится ребенок. Ей было неинтересно смотреть фильм, отвлекавший ее от действительности, которая была прекраснее любого фильма.

Он же прошлым вечером не хотел идти в кино. Он вообще не любил кино, и особенно кинофильмы преувеличенно эмоциональные. Но сегодня он сидел рядом с Дороти в уютном полумраке кинотеатра, обняв ее и касаясь рукой ее груди, и впервые с того дня, когда она сказала ему про беременность, позволил себе расслабиться.

И он внимательно следил за событиями на экране. Словно повороты фабулы заключали в себе ответ на вечные загадки. Фильм ему очень понравился.

После кино он пошел домой и заготовил капсулы.

Осторожно, через бумажную воронку, насыпал мышьяк в крошечные половинки капсул, затем приладил на них вторые половинки — чуть побольше. Процедура заняла у него почти час. Он испортил две капсулы, раздавив одну и размягчив влагой пальцев другую, но в конце концов изготовил две безупречные капсулы со смертельной начинкой.

Закончив работу, он отнес испорченные капсулы, капсулы, оставшиеся неиспользованными, и остатки порошка в туалет и спустил воду. То же самое он сделал с воронками, через которые сыпал мышьяк, и с конвертами, которые были у него в кармане, предварительно порвав их на мелкие кусочки. Затем положил две «заряженные» капсулы в новый конверт и спрятал их в нижнем ящике своего бюро под пижамами и проспектами «Кингшип коппер», вид которых заставил его мрачно улыбнуться.

В одной из книг, которые он читал в библиотеке, говорилось, что смертельная доза мышьяка — от одной десятой грамма до двух граммов. Он подсчитал, что в двух капсулах помещалось примерно пять граммов мышьяка.

Глава 6

В среду он жил по своему обычному распорядку, не пропустил ни одной лекции, но принимал в окружавшей его жизни не больше участия, чем ныряльщик в батисфере принимает участие в жизни чуждого мира, в который погрузился. Он сосредоточил все свои умственные усилия на проблеме, как выманить у Дороти что-то вроде предсмертной записки. А если это не удастся — как сделать так, чтобы ее смерть походила на самоубийство? Размышляя об этом, он незаметно для себя перестал притворяться, что не уверен, попробует ли он осуществить свой план: да, он собирается убить ее, у него есть яд, и он уже знает, как заставить Дороти его принять. Оставалась лишь одна преграда, и он был полон решимости ее преодолеть. Время от времени, когда громкий голос преподавателя или скрип мела по доске на минуту возвращал его к реальности, он удивленно смотрел на своих одноклассников. При виде того, как они морщат лбы над четверостишием Браунинга или фразой Канта, у него возникало впечатление, что он смотрит, как взрослые люди играют в «классики».

Последним уроком в тот день был испанский язык. Во второй его половине преподаватель предложил им сделать контрольный перевод. Поскольку испанский давался ему с особым трудом, он постарался сосредоточить внимание на страничке цветистого испанского романа, переводом которого они занимались в классе.

Трудно сказать, что подтолкнуло его мысль — сама работа или вызванное ею относительное расслабление после целого дня напряженных раздумий, — но в ходе перевода его вдруг осенило. У него возник законченный план, который полностью гарантировал успех и который не мог вызвать у Дороти подозрений. Он так увлекся обдумыванием этого плана, что к звонку успел закончить лишь половину перевода. То, что он получит неудовлетворительную оценку, ничуть его не беспокоило — зато завтра к десяти часам утра у него будет предсмертная записка Дороти.

Вечером того дня, воспользовавшись отсутствием квартирной хозяйки, которая ушла на собрание религиозного общества, он привел к себе Дороти и был так нежен с ней в течение тех двух часов, что они провели вместе, как она только могла мечтать. В конце концов, она ему вообще-то нравилась. И он сознавал, что это — ее последний случай оказаться в объятиях мужчины.

Дороти же приписала его необычную нежность близости их бракосочетания. Она не была особенно религиозна, но все же считала, что брак освящен благословением свыше.

Потом они пошли в небольшой ресторанчик неподалеку от университета. Это было тихое место, не пользовавшееся особой популярностью у студентов. Пожилой хозяин ресторанчика, хотя он и не поленился украсить окна сине-белой эмблемой и флажками Стоддарда, не одобрял чересчур шумливое и порой даже разрушительное поведение студентов.

Сев в одну из окрашенных в синий цвет кабинок, они заказали чизбургеры и шоколадный напиток. Дорри с энтузиазмом принялась описывать книжный шкаф, который раскрывался в обеденный стол. Он равнодушно кивал, ожидая, когда она остановится перевести дух.

— Между прочим, — сказал он, дождавшись паузы, — у тебя сохранилась та моя фотография?

— Конечно.

— Ты не можешь одолжить мне ее на пару дней? Я сделаю копию и отправлю маме. Это дешевле, чем заказывать в студии новый отпечаток с пленки.

Она вынула зеленый бумажник из кармана пальто, которое, садясь за стол, аккуратно свернула и положила на соседний стул.

— А ты сообщил матери, что женишься?

— Нет еще.

— Почему?

Он подумал минуту.

— Ну, я считал, что, раз ты не можешь сказать своим родным, я тоже не буду говорить матери. Пусть это будет наш секрет. — Он улыбнулся. — Ты ведь никому не рассказывала?

— Никому, — ответила она, перебирая пачку фотографий, которые достала из бумажника.

Он глянул через стол на верхнюю — там была Дороти и еще две девушки, видимо ее сестры. Заметив его взгляд, она протянула ему фотографию:

— В середине Эллен, а с другой стороны Марион.

Девушки стояли возле автомобиля — между прочим, «кадиллака», заметил он — спиной к солнцу, и их лица были в тени. Но все-таки он заметил, что они похожи. У всех трех были широкие глаза и высокие скулы. Волосы Эллен казались немного темнее золотистых волос Дороти, а у Марион они вообще были черные.

— Которая из вас самая хорошенькая? — спросил он. — После тебя.

— Эллен, — ответила Дороти. — Она красивее меня. А Марион тоже могла бы быть хорошенькой. Но она вот так затягивает волосы. — Дороти оттянула волосы со лба назад и нахмурилась. — Она у нас интеллектуалка. Помнишь, я тебе говорила?

— Да, почитательница Пруста.

Дороти протянула ему следующую фотографию:

— Это отец.

— Гр-р-р, — прорычал он, и оба рассмеялись.

Потом она сказала:

— А это мой жених, — и протянула ему его собственную фотографию.

Он задумчиво поглядел на нее, упиваясь симметрией черт.

— Не знаю, — проговорил он, потирая подбородок. — Что-то в нем есть беспутное.

— Зато какой красивый парень! — сказала Дороти.

Он улыбнулся и с удовлетворенным видом положил фотографию в карман.

— Только не потеряй, — предостерегла его Дороти.

— Не бойся, не потеряю.

Он оглядел зал блестящими глазами. У соседней стены стоял музыкальный автомат.

— Музыка! — объявил он, достал пятицентовик и бросил его в щель автомата. Потом стал, водя пальцем по ряду кнопок, искать подходящую песню. Палец остановился возле кнопки «Чарующий вечер». Это была одна из любимых песен Дороти. Потом ему на глаза попалась кнопка «Забравшись на высокую гору», он минуту подумал и, решив выбрать ее, нажал кнопку. Автомат загудел и засверкал огнями, окрасив лицо Дороти в нежно-розовый цвет.

Она посмотрела на часы, потом откинулась на спинку стула и блаженно закрыла глаза.

— Подумать только… — улыбаясь, проговорила она. — На следующей неделе мне уже не надо будет спешить в общежитие! — Из автомата зазвучали первые аккорды гитары. — Может быть, нам подать заявление на домик-прицеп?

— Я там был сегодня днем, — сказал он. — Сказали, что смогут предоставить нам такой домик только недели через две. А пока будем жить у меня. Я поговорю с хозяйкой. — Он взял бумажную салфетку, сложил ее несколько раз и стал вырывать кусочки по краю.

Женский голос запел:

Дремлет старый Смоуки,

Венец снегов храня.

Я миловалась с милым,

Покинул он меня.

— Да ну, — сказала Дороти, зажигая сигарету, — эти народные песни.

Пламя отразилось от спичечной коробки с медного цвета буквами «Д. К.».

— Твоя беда в том, что ты — жертва аристократического воспитания, — сказал он.

Да, миловаться сладко,

Разлуки ж нож остер.

Возлюбленный коварный

Разит больней, чем вор.

— Ты сделал анализ крови?

— Да. Тоже сегодня днем.

— А мне он не понадобится?

— Нет.

— В справочнике говорится: «В штате Айова для заключения брака требуется анализ крови». Разве это не значит, что нужен анализ нас обоих?

— Я спросил. Твой не нужен.

Его пальцы продолжали рвать салфетку.

Вор, он тебя ограбит,

Все у тебя возьмет.

Возлюбленный коварный

Во гроб тебя сведет.

— Уже поздно…

— Давай дослушаем пластинку. Мне нравится эта песенка.

Он развернул салфетку. Симметрично расположенные дырочки там, где он вырвал кусочки, образовали сложный орнамент. Он положил салфетку на стол и посмотрел на нее с удовольствием.

Во гробе ты истлеешь

И превратишься в прах.

Мужчины нас прельщают

Лишь с ложью на устах.

— Видишь, что приходится терпеть нам, женщинам?

— Сочувствую. Сердце обливается слезами.

Вернувшись домой, он взял фотографию и поджег ее, держа над пепельницей. Это была хорошая фотография — из тех, что заказывали для альбома студентов его курса, и ему было жаль ее жечь. Но на обратной стороне было написано: «Моей любимой Дорри».

Глава 7

Как всегда, она опоздала на лекцию, которая начиналась в девять часов. Сидя в заднем ряду, он глядел, как студенты постепенно заполняют аудиторию. За окном шел дождь, и по стеклянной стене текли водяные ручьи. Сиденье слева от него оставалось свободным, когда лектор взошел на кафедру и начал говорить о городском самоуправлении.

У него все было наготове. Он держал ручку над раскрытой тетрадью, а на коленях у него лежал раскрытый испанский роман «La Casa de las Flores Negras». Вдруг у него ухнуло сердце — что, если она именно сегодня решит прогулять занятия? Завтра уже пятница. Единственная возможность получить записку — сегодня. Надо, чтобы к вечеру она у него была. Что делать, если Дороти не придет?

Но в десять минут десятого она появилась. Она тяжело дышала — видимо, бежала всю дорогу. В одной руке держала учебники, через другую был переброшен плащ, а на ее лице, как только она, стараясь быть незаметной, вошла в дверь, расцвела улыбка, предназначенная ему одному. Она на цыпочках поднялась к верхнему ряду, повесила плащ на спинку стула и села. Разбирая учебники, она продолжала улыбаться. В конце концов она оставила перед собой только тетрадь и блокнот для домашних заданий, а учебники положила стопкой на полу между их сиденьями.

Тут она увидела книгу, которая лежала раскрытой у него на коленях, и вопросительно подняла брови. Он закрыл книгу, заложив нужное место пальцем, и показал Дороти ее заглавие. Потом опять открыл книгу и с сокрушенным видом показал ручкой на открытые страницы и свою тетрадь — вот, дескать, сколько мне нужно еще перевести. Дороти сочувственно покачала головой. Он показал на лектора и на ее тетрадь: записывай лекцию, а я у тебя потом спишу.

Минут через пятнадцать, в течение которых он то вглядывался в текст, то вписывал в тетрадь перевод, он осторожно глянул на Дороти и увидел, что она старательно записывает лекцию. Он оторвал от тетрадного листа кусочек бумаги размером примерно в шесть на шесть сантиметров. На одной стороне она была исписана зачеркнутыми словами и рассеянными зигзагами и спиралями. Он положил ее этой стороной вниз и, ткнув пальцем в текст романа, начал трясти головой и притопывать ногой, изображая недоумение.

Дороти заметила эти его телодвижения и повернулась к нему. Он поглядел на нее и сокрушенно вздохнул. Потом поднял палец, как бы прося ее внимания. И начал писать, втискивая в маленький листок текст якобы из лежащего у него на коленях романа. Затем протянул ей листок, написав сверху: «Traducción, por favor» — «Пожалуйста, переведи».

«Querido,

Espero que me perdonares por la infelicidad que causare. No hay ninguna otra cosa que puedo hacer».

Дороти посмотрела на него с удивлением — что, дескать, в этом трудного? Он выжидающе глядел на нее. Она взяла ручку и перевернула листок, который он ей дал, но там не было места. Тогда она вырвала страничку из своего блокнота и на ней стала писать перевод.

Она подала ему страничку. Он прочитал и кивнул. «Muchas gracias», — шепнул он и начал писать у себя в тетради. Дороти скомкала бумажку, на которой он написал испанский текст, и бросила ее на пол. Он краем глаза наблюдал, куда она упадет. Рядом с ней лежали еще бумажка и окурки. В конце дня уборщица все это сметет и сожжет.

Он опять посмотрел на листок, на котором Дороти написала своим мелким почерком:

«Дорогая,

надеюсь, ты простишь меня за то горе, что я тебе причиняю. Мне не остается ничего другого».

Он положил листок за обложку тетради и закрыл ее. Потом закрыл роман и положил его поверх тетради. Дороти повернулась, посмотрела на книги, а потом вопросительно на него: все сделал?

Он кивнул и улыбнулся.

На этот вечер у них не было назначено встречи. Дороти хотела вымыть голову и причесаться, а также собрать вещи в чемоданчик, с которым она проведет свой двухдневный медовый месяц в отеле «Нью-Вашингтон-Хаус». Но в половине девятого раздался телефонный звонок:

— Послушай, Дорри. Возник один серьезный вопрос.

— Какой?

— Мне надо тебя немедленно увидеть.

— Я не могу выйти из дому. Я только что вымыла голову.

— Дорри, но это очень важно!

— А ты по телефону мне сказать не можешь?

— Нет. Мне надо с тобой увидеться. Через полчаса буду ждать тебя на нашей скамейке.

— Но на улице дождь! Неужели ты не можешь прийти в нашу гостиную?

— Нет. Послушай, ты помнишь кафе, в котором мы вчера ели чизбургеры? Приходи туда в девять часов.

— Не понимаю, почему ты не можешь прийти в гостиную…

— Детка, ну пожалуйста…

— Это… это имеет отношение к завтрашнему дню?

— Я тебе все объясню в кафе.

— Так имеет или нет?

— И да и нет. Послушай, все будет хорошо. Я тебе все объясню. Только приходи в кафе в девять часов.

— Ну ладно.

Без десяти минут девять он выдвинул нижний ящик и вынул из-под пижамы два конверта. Один был запечатан, и на нем был написан адрес:

«Мисс Эллен Кингшип

Северное общежитие

Университет Колдвелл

Колдвелл, Висконсин».

Он напечатал адрес днем в гостиной Студенческого союза, где стояло несколько пишущих машинок, которыми могли пользоваться все студенты. В конверте была записка, которую Дороти утром написала на занятиях. В другом конверте были две капсулы.

Он положил по конверту в каждый из внутренних карманов пиджака, запомнив, какой конверт где лежит. Затем надел плащ, затянул пояс и, бросив на прощание взгляд в зеркало, вышел. Открыв парадную дверь дома, он старательно шагнул правой ногой вперед, улыбаясь собственному суеверию.

Глава 8

Когда он пришел в кафе, там почти не было посетителей. Заняты были только две кабинки: в одной двое пожилых мужчин сидели неподвижно, уставившись на шахматную доску; в другой — у противоположной стены — сидела Дороти, обхватив рукой чашку с кофе и глядя на нее, словно это был магический кристалл. Голова у нее была повязана белым шарфом, на лбу лежали плоские потемневшие от воды колечки, каждое из которых было закреплено заколкой. Она заметила его, только когда он вошел в кабинку и стал снимать плащ. Тогда она подняла глаза и обеспокоенно посмотрела на него.

Бледность ненакрашенного лица и приглаженные волосы делали ее моложе. Он повесил плащ на крючок рядом с ее плащом и сел на стул, стоявший напротив.

— Что случилось? — встревоженно спросила она.

К их столику подошел хозяин кафе — худой старик по имени Гидеон.

— Что будете заказывать?

— Кофе.

— Один кофе?

— Да.

Гидеон отошел, шаркая ногами в домашних тапочках. Дороти перегнулась через стол:

— Что случилось?

Он тихо сказал:

— Вернувшись домой, я нашел в передней записку хозяйки, в которой говорилось, что мне звонил Герми Годсен.

Ее пальцы стиснулись вокруг чашки.

— Герми Годсен…

— Я ему перезвонил. — Он на минуту замолчал и царапнул ногтем поверхность стола. — Оказывается, он дал мне не те пилюли. Его дядя… — Он резко оборвал себя, увидев подходящего к столу Гидеона с чашкой кофе в руках. Они сидели неподвижно, впившись друг в друга взглядами, пока старик не отошел. — Дядя, оказывается, поменял лекарства местами. И это были совсем не те пилюли.

— А что это были за пилюли? — испуганно спросила она.

— Что-то рвотное. Ты же говорила, что тебя вырвало. — Он поднял чашку. Положил на блюдце бумажную салфетку, чтобы в нее впитался выплеснувшийся из дрожащей руки Гидеона кофе, и поставил чашку поверх салфетки.

Дороти облегченно вздохнула:

— Ну ладно, это все в прошлом. Они мне не причинили особого вреда. А ты так разговаривал по телефону, что я совсем перепугалась.

— Дело не в этом, детка. — Он отложил намокшую салфетку. — Перед тем как тебе позвонить, я виделся с Герми. И он дал мне те пилюли, которые нужно, — которые тебе тогда надо было принять.

Ее лицо сразу осунулось.

— Нет, я не хочу…

— Но, милая, тут нет ничего трагического. Мы на том же месте, что были в понедельник, — вот и все. Просто нам предоставляется еще один шанс. Если пилюли подействуют, все прекрасно. Если нет — завтра поженимся. — Он медленно мешал ложечкой кофе. — Я принес капсулы. Примешь их сегодня вечером…

— Но…

— Что «но»?

— Я не хочу, чтобы мне предоставлялся еще один шанс. Я не хочу принимать никаких капсул… — Она наклонилась вперед. Ее сцепленные руки побелели. — Я все время думала, какой завтра нас ждет счастливый день… — Она закрыла глаза, и из-под век выкатилось несколько слезинок.

Последние слова она произнесла, повысив голос, и он глянул в сторону стариков, играющих в шахматы, и наблюдающего за игрой Гидеона. Вытащив из кармана пятицентовик, он сунул его в щель музыкального автомата и нажал кнопку. Затем взял ее сцепленные руки, силой расцепил их и нежно сказал, держа ее руки в своих:

— Детка моя, неужели тебе нужно повторять все снова? Я же о тебе думаю, а не о себе.

— Нет! — Она открыла глаза и устремила на него негодующий взгляд. — Если бы ты думал обо мне, тебе хотелось бы того же, что и мне.

Из автомата грянула оглушительная джазовая музыка.

— А что ты хочешь, детка? Жить в нищете? Это ведь не кино, это — действительность.

— Да не будем мы жить в нищете! Ты сгущаешь краски. Ты найдешь хорошую работу, даже не получив диплома. Ты умный, ты…

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — мрачно сказал он. — Ты ничего не знаешь о жизни, ты просто избалованная девчонка, привыкшая к богатству.

Ее руки, которые он держал в своих, невольно стиснулись.

— Ну почему меня все корят богатством? Почему ты вечно твердишь про мое богатство? Неужели это так важно?

— Это важно, Дорри, и от этого никуда не денешься. Посмотри на себя — туфли в тон каждого наряда, сумочка для каждой пары туфель. Тебя так воспитали. Ты не сможешь…

— Но это для меня ничего не значит! Мне на это плевать! — Ее кулаки разжались, и она заговорила уже не сердитым, а просительным тоном: — Я знаю, что иногда вызываю у тебя улыбку — тем, какие фильмы мне нравятся… тем, что я романтична… Может быть, это потому, что ты меня на пять лет старше, или потому, что ты служил в армии, или потому, что ты мужчина, — я не знаю. Но я глубоко убеждена, что, если двое любят друг друга… так, как я люблю тебя… так, как ты, по твоим словам, любишь меня, все остальное — деньги и все прочее — совершенно не важно. Я в это верю… я верю в это всей душой… — Она выдернула руки и закрыла ими лицо.

Он достал из нагрудного кармана носовой платок и дотронулся до тыльной стороны ее руки. Она взяла носовой платок и прижала к глазам.

— Детка, я тоже в это верю, — ласково сказал он. — Знаешь, что я сегодня сделал? Две вещи. Я купил для тебя обручальное кольцо и дал объявление в «Кларион». Объявление о том, что ищу работу — работу по ночам. — Дороти вытерла глаза. — Может быть, я и вправду сгущаю краски. Конечно, наши дела будут не так уж плохи. И мы будем счастливы. Но нельзя совсем забывать о реальности, Дорри. Мы будем еще счастливее, если поженимся летом с разрешения твоего отца. Ты же не можешь этого отрицать. И от тебя всего-то и требуется, что воспользоваться открывающимся для нас шансом. Ну пожалуйста, прими эти пилюли. — Он сунул руку в карман и достал конверт, на ощупь убедившись, что в нем капсулы. — У тебя нет серьезных оснований отказываться.

Она свернула носовой платок и опустила на него глаза.

— Я мечтала о завтрашнем дне со вторника. Весь мир расцветился новыми красками. — Она протянула ему платок. — Всю свою жизнь я делала так, как велел отец.

— Я понимаю, что тебе не хочется, Дорри. Но подумай же о будущем. — Он протянул ей конверт. Она даже не попыталась его взять. — Я согласен устроиться на ночную работу, уйти из университета в конце этого семестра. А тебя прошу лишь проглотить пару пилюль.

Ее сцепленные руки неподвижно лежали на столе. Ее взор был устремлен на стерильно-белый конверт.

Он сказал решительным голосом:

— Дороти, если ты откажешься их принять, это будет означать, что ты упряма, далека от жизни и несправедлива по отношению ко мне. И еще больше несправедлива по отношению к себе.

Пластинка кончилась, автомат перестал мигать разноцветными огнями. В кафе наступила тишина.

Они сидели за столиком, а между ними лежал конверт. С другого конца комнаты раздался звук переставляемой фигуры и голос одного из стариков:

— Шах.

Ее руки разжались, и он увидел, что ее ладони вспотели. И почувствовал, что его руки вспотели тоже. Она подняла глаза с конверта на него.

— Ну пожалуйста, детка…

Она опять опустила глаза. На лице как бы застыла скорбная маска.

Она взяла конверт и сунула его в сумочку, лежавшую на диванчике рядом с ней. Затем опять положила сцепленные руки на стол и вперилась в них взглядом.

Он погладил тыльную сторону ее руки, а другой пододвинул к ней свою невыпитую чашку кофе. Она взяла чашку и поднесла ко рту. Он нашел в кармане еще один пятицентовик, бросил его в щель автомата и нажал кнопку, под которой было написано: «Чарующий вечер».

Они молча шли по влажным цементным дорожкам, разделенные стеной тайных мыслей, но по привычке держась за руки. Дождь перестал, но воздух наполняла влага, которая щипала лицо и создавала мутный ореол вокруг каждого фонаря.

Напротив общежития они поцеловались. Ее губы были сжаты и прохладны. Когда он попытался раздвинуть их, она покачала головой. Он несколько минут держал ее в объятиях, нашептывая утешительные слова, потом они попрощались. Он глядел ей вслед. Она пересекла улицу и вошла в ярко освещенный вестибюль общежития.

Он пошел в ближайший бар, где выпил два бокала пива и сделал из бумажной салфетки тончайший очаровательный орнамент. Когда прошло полчаса, он зашел в телефонную будку, позвонил в общежитие и попросил телефонистку соединить его с комнатой Дороти.

Она ответила после двух звонков:

— Алло!

— Привет, Дороти. — Молчание. — Дорри, ты приняла капсулы?

Пауза.

— Да.

— Когда?

— Несколько минут тому назад.

Он облегченно вздохнул:

— Детка, а телефонистка не подслушивает разговоры?

— Нет, они уволили за это ту, что была до нее.

— Ну так слушай. Я не хотел тебе говорить, но тебе может стать плохо… — Она молчала. — Герми сказал, что тебя, наверно, вырвет. В горле появится жжение, и ты почувствуешь боль в желудке. Но не пугайся. Это просто значит, что капсулы возымели действие. И не зови никого на помощь. — Он сделал паузу, ожидая, что она что-нибудь скажет, но она молчала. — Извини, что я не сказал тебе сразу, но не бойся — это будет не так уж больно. И быстро пройдет. — Пауза. — Ты сердишься на меня, Дорри?

— Нет.

— Увидишь, что так будет лучше.

— Я знаю. Извини, что я упрямилась.

— Ничего, детка. Не извиняйся.

— Увидимся завтра.

— Конечно.

Она помолчала, потом сказала:

— Ну что же, до свидания.

— До свидания, Дороти, — произнес он в ответ.

Глава 9

Утром в пятницу, придя в университет, он словно плыл в эйфории, ощущая себе высоким красавцем и светлой головой. День выдался замечательный: в окна лился солнечный свет и, отражаясь от металлических сидений, расцвечивал зайчиками стены и потолок. Сев на свое место в последнем ряду, он вытянул ноги, скрестил руки на груди и благосклонно смотрел, как аудитория заполняется студентами. Все они как бы отражали сияние солнечного утра: завтра должен был состояться первый матч университетского чемпионата по бейсболу, а вечером состоится традиционный Весенний вечер танцев. Кругом звучали возбужденные голоса и смех.

Две девушки стояли в сторонке и о чем-то возбужденно перешептывались. Может быть, они из общежития и говорят о Дороти? Нет, ее еще, наверно, не нашли. Какая надобность у студенток заходить к ней в комнату? Они просто подумают, что она решила хорошенько выспаться. Он рассчитывал, что ее не найдут еще несколько часов. Однако сидел насторожившись, пока девушки вдруг не рассмеялись.

Нет, вряд ли ее найдут раньше чем в час-два дня. Кто-нибудь скажет: «Дороти Кингшип не была за завтраком и на обед тоже не пришла». Они начнут стучать ей в дверь и ответа не получат. Скорее всего, они пойдут за дежурной по общежитию или за кем-нибудь, у кого есть ключи. Да даже и днем этого может не случиться. Девушки из общежития часто просыпали завтрак, а обедали где-нибудь в городе. У Дорри не было близких друзей, которые сразу бы ее хватились. Нет, если ему повезет, ее могут так и не найти, пока из Колдвелла не позвонит Эллен.

Прошлым вечером, попрощавшись с Дороти по телефону, он вернулся к общежитию. На углу он бросил в почтовый ящик конверт, адресованный Эллен Кингшип. В конверте была «предсмертная записка» Дороти. Почту из ящика в первый раз вынимают в шесть часов утра. До Колдвелла всего сто миль, и письмо доставят Эллен во второй половине дня. Если Дороти найдут утром, то, наверно, сразу известят отца, а тот сообщит Эллен. Тогда она может уехать в Блю-Ривер до получения письма. В результате полиция начнет дознание, потому что Эллен получит письмо Дороти, только когда вернется в Колдвелл. Это представляло собой некоторый риск, но он был невелик и неизбежен: не мог же он пробраться в общежитие и подложить записку на стол Дороти, и было бы еще опаснее незаметно положить ее в карман ее пальто или в какой-нибудь из учебников. Риск тут был гораздо больше: Дороти могла бы найти записку до того, как примет капсулы, и выбросить ее или — того хуже — догадаться о его плане.

Он решил, что опасный срок — это до полудня. Если Дороти найдут до двенадцати часов, администрация успеет связаться с Лео Кингшипом, а тот — известить Эллен до того, как та получит письмо. Но если ему действительно повезет, Дороти найдут только часов в пять, когда из Колдвелла позвонит перепуганная Эллен. Тогда все устроится наилучшим образом.

Разумеется, Дороти подвергнут вскрытию и обнаружат большую дозу мышьяка в ее организме. А также двухмесячного эмбриона — это и сочтут причиной самоубийства. Этот факт и записка должны убедить полицию. Само собой, они обойдут местные аптеки, но это им ничего не даст. Может быть, они даже догадаются осмотреть университетский склад химикалий. Они будут показывать студентам ее фотографию и спрашивать, не видели ли они эту девушку на складе или вообще в здании факультета фармацевтики. Но никто не сообщит им ничего полезного. Это останется загадкой, но не особенно важной: даже если они не смогут узнать, где Дороти достала мышьяк, они все равно не усомнятся, что она покончила жизнь самоубийством.

Станут ли они искать отца ребенка? Он считал это маловероятным. Откуда им знать, была ли Дороти порядочной девушкой или спала с каждым встречным? Это их не касается. А как поведет себя Лео Кингшип? Полный благородного возмущения, не наймет ли он частного детектива? «Найдите человека, который погубил мою дочь!» Однако из того, что ему рассказала об отце Дороти, вытекало, что он, скорее всего, подумает: «Этого следовало ожидать. Яблоко от яблони недалеко падает…» Однако надо быть готовым к дознанию.

Он, конечно, окажется втянутым в дознание. Их видели вместе, хотя и не очень часто. Поначалу, когда не был уверен, что сможет добиться любви Дороти, он старался не водить ее в места, где собираются студенты. В прошлом году у него был роман с одной богатой девушкой, теперь с другой… Если с Дороти ничего не выйдет, он будет искать третью и четвертую, и ему вовсе не хотелось заработать репутацию охотника за богатыми наследницами. Когда же Дороти в него влюбилась, он стал водить ее в кино, в кафе Гидеона или к себе домой. Они гораздо чаще встречались на скамье в парке, чем в гостиной общежития.

Его, конечно, будут допрашивать, но Дороти никому не говорила, что они собираются пожениться, так что будут допрашивать и других студентов. Например, того рыжего, которого он застал за оживленным разговором с Дороти в тот день, когда впервые заметил медный вензель на ее спичечной коробке, потом того, для которого она связала носки, да и вообще каждого, с кем она хоть раз была в кафе или кино. И догадаться, кто из этой толпы «погубил» ее, будет нелегко, потому что все будут это отрицать. Какое дотошное расследование ни организовал бы Кингшип, он никогда не будет уверен, что настоящий виновник не избежал его сети. Подозревать будут всех, но улик не найдется ни против кого.

Все обойдется. Не надо будет уходить из университета, не надо будет искать работу какого-нибудь клерка, не надо будет обременять себя женой и ребенком и не надо будет бояться мести Кингшипа. Одно только его немного тревожило: вдруг студенты укажут на него, как на человека, с которым дружила Дороти. И вдруг девушка, которая открыла ему дверь на складе, повстречает его, узнает, кто он такой, а еще узнает, что он не имеет ни малейшего отношения к фармацевтическому факультету… Однако это маловероятно. В университете двенадцать тысяч студентов… Но допустим, произойдет худшее. Допустим, что девушка его увидит, узнает и пойдет в полицию. Все равно никаких улик против него не будет. Ну да, он заходил на склад. Он придумает какую-нибудь отговорку, и им придется ему поверить, потому что все равно остается предсмертная записка Дороти, написанная ее собственной рукой. Какое объяснение они смогут этому найти?

Тут боковая дверь аудитории открылась, и сквознячок пошевелил страницы его тетради. Он повернул голову и увидел Дороти.

Его словно окатил поток раскаленной лавы. Он привстал, к лицу прилила кровь, в груди все заледенело. Поливший из всех пор пот пополз по коже, как миллионы насекомых. Он знал, что на его лице написан шок — в расширенных глазах, в пылающих щеках, — что она не может этого не видеть. Но ничего не мог с собой поделать. Закрывая за собой дверь, она с изумлением смотрела на него. Все как всегда: под мышкой стопка книг, зеленый свитер, клетчатая юбка. Вот она подходит все ближе, испуганная выражением его лица.

Его тетрадь свалилась на пол. Он нагнулся за ней, радуясь, что на секунду может спрятаться от испытующих глаз Дороти. Он задержал голову внизу, пытаясь наладить дыхание. Что случилось? А, понятно! Она не стала принимать капсулы! Ну конечно! Она солгала! Ах, стерва! Ах, проклятая лгунья! А письмо уже едет к Эллен. Проклятие! Что делать?

Он услышал, как она села на свое место. Услышал ее испуганный шепот:

— Что с тобой? Что случилось?!

Он подобрал тетрадь и выпрямился, чувствуя, что кровь отлила от лица, что все его тело похолодело и по нему льется пот.

— Ради бога, что случилось?

Он посмотрел на нее. Такая же, как всегда. В волосах зеленая лента. Он попытался заговорить, но ему показалось, что внутри у него пустота и говорить ему нечем.

— Что с тобой?

К ним стали поворачиваться головы. Наконец он прохрипел:

— Пустяки. Сейчас пройдет….

— Ты болен! У тебя лицо как у мертвеца!..

— Все в порядке. Это… это шрам… — Он потрогал место, где у него, как она знала, остался шрам от ранения. — Иногда прихватывает…

— Господи, а я уже подумала, что у тебя инфаркт или что-то в этом роде, — прошептала она.

— Нет, все уже проходит.

Он не сводил с нее глаз, стиснув руки между колен и пытаясь сделать нормальный вдох. Боже, что же делать? Сука! Она все сделала по-своему — ей, видишь ли, надо выйти замуж!

Он увидел, что выражение обеспокоенности уходит с ее лица и на нем появляется напряженность. Дороти вырвала страничку из блокнота, нацарапала на ней строчку и передала ему:

«Пилюли не подействовали».

Лгунья! Проклятая обманщица! Он скомкал записку и стиснул ее в кулаке так, что ногти впились в ладонь. «Думай! Думай!» — приказывал он себе. Над ним нависла такая страшная опасность, что он даже не мог объять ее сознанием. Эллен получит записку — когда? Часа в три? В четыре? И позвонит Дороти. «Что это значит? Почему ты написала такое?» — «Такое что?» И тогда Эллен прочтет Дороти записку… и она вспомнит, откуда она взялась… Придет ли она к нему за объяснением? Что можно придумать? Или она сразу поймет, что это значит, — расскажет Эллен про капсулы и вызовет отца. Если она не выбросила капсулы, они будут свидетельством о попытке убийства. Хватит ли у нее ума отнести их в аптеку и отдать на анализ? Кто ее знает. Он понятия не имеет, как она себя поведет. Раньше он думал, что может предсказать каждую жалкую мыслишку в ее проклятом мозгу, а теперь…

Он чувствовал, что она смотрит на него, ждет какой-то реакции на свою записку. Он вырвал листок из тетради и снял с ручки колпачок. Он писал, загородившись рукой, чтобы она не видела, как у него дрожат пальцы. Он едва мог писать, и ему пришлось рисовать печатные буквы, так сильно нажимая на перо, что оно прорывало бумагу. Надо написать что-нибудь успокаивающее:

«Ну и пусть. Попытка не пытка. А теперь, как и собирались, поженимся».

Он подал Дороти записку. Она прочла, и ее лицо засияло счастьем. Он попытался улыбнуться. Только бы она не заметила, какого усилия ему стоит эта улыбка!

Но еще не поздно! Многие писали предсмертные записки, а потом тянули время. Он посмотрел на часы: 9.20. Эллен получит письмо самое раннее… в три часа. У него есть еще пять часов и сорок минут. Теперь уже нечего рассчитывать на то, что в определенное время она совершит определенное действие. Никакого яда. Как еще люди кончают с собой? Через пять часов и сорок минут она должна быть мертва.

Глава 10

В десять часов они вместе вышли на прозрачный свежий воздух, в котором звенел разговор и смех вырвавшихся на перемену студентов. Мимо них прошли три девушки в форме капитанов болельщиков: одна из них била деревянной ложкой по оловянной миске, две другие несли огромный плакат, возвещавший о сборе болельщиков университетской бейсбольной команды.

— У тебя все еще болит бок? — спросила Дороти, заметив мрачное выражение его лица.

— Немного, — ответил он.

— И часто случаются подобные приступы?

— Нет. — Он посмотрел на часы. — Не беспокойся — ты выходишь замуж не за инвалида.

Они сошли с дорожки на траву.

— Когда мы туда пойдем? — спросила она, сжимая его руку.

— Сегодня. Часа в четыре.

— А почему не раньше?

— Зачем?

— Но ведь процедура занимает какое-то время, а часов в пять они, наверно, уже закрываются.

— Это совсем недолго. Мы заполняем форму лицензии, и потом кто-то на этом же этаже совершает церемонию брака.

— Надо, наверно, принести какое-то доказательство, что мне уже исполнилось восемнадцать лет.

— Да.

Она вдруг повернулась к нему с виноватым выражением лица. «И соврать-то толком не умеет», — подумал он.

— Ты очень огорчен, что пилюли не подействовали? — озабоченно спросила она.

— Да нет, не очень.

— Ты ведь, правда, преувеличивал ожидающие нас трудности?

— Немного. Все будет хорошо. Я просто хотел, чтобы ты приняла эти пилюли для своего же блага.

Она еще гуще покраснела. Он отвернулся — ему было противно: ну до чего же бесхитростна! Когда он опять к ней повернулся, она уже забыла про свои угрызения совести и светилась счастьем. Обхватив себя руками и широко улыбаясь, она сказала:

— Не пойду я на следующую лекцию. Прогуляю сегодняшний день.

— Я тоже. Проведем день вместе.

— Как?

— До того, как пора будет идти в муниципалитет, давай побудем у меня.

— Не получится, милый. Во всяком случае, не весь день. Надо вернуться в общежитие, собрать чемодан, одеться… А тебе разве не надо собираться?

— Я оставил чемодан в отеле, когда заказывал номер.

— Но одеться-то сообразно случаю тебе ведь нужно. Я надеюсь увидеть тебя в синем костюме.

Он улыбнулся:

— Слушаюсь, мадам. Но какое-то время ты можешь мне уделить? До обеда.

— А что мы будем делать?

Они не спеша шли по полянке.

— Не знаю, — сказал он. — Может быть, погуляем вдоль реки.

— В этих туфлях? — Она подняла ногу, на которой были мягкие кожаные туфли. — У меня заболит подъем. В них особенно не нагуляешься.

— Ну ладно, — сказал он. — На реку не пойдем.

— Слушай, мне пришла идея. Пойдем в клуб, послушаем пластинки.

— Не знаю, в такой прекрасный день не хочется…

Он замолчал, увидев погасшую на ее лице улыбку.

Она смотрела на видневшуюся вдали телевизионную башню над зданием муниципалитета.

— В последний раз я была в здании муниципалитета, когда ходила к доктору по поводу беременности, — серьезно проговорила она.

— На этот раз все будет иначе, — сказал он. И вдруг остановился.

— Что такое?

— Дорри, ты права. Зачем нам ждать пяти часов? Пошли туда сейчас!

— Прямо сейчас пойти и пожениться?

— Ну, после того, как ты оденешься и соберешь чемодан. Иди в общежитие и собирайся. Что ты на это скажешь?

— С удовольствием! Мне так хотелось пойти туда с утра!

— Я тебе немного погодя позвоню и скажу, где буду тебя ждать.

— Конечно, давай так и сделаем!

Дороти приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку.

— Я тебя так люблю, — прошептала она.

Он широко ей улыбнулся.

И она поспешила в общежитие, напоследок оглянувшись со счастливой улыбкой.

Он смотрел ей вслед. Затем опять повернулся и посмотрел на телевизионную башню, которая возвышалась на крыше муниципалитета города Блю-Ривер. Это было самое высокое здание в городе — четырнадцать этажей, — а у подножия каменные плиты тротуара.

Глава 11

Он зашел в вестибюль факультета искусствоведения, где под главной лестницей пряталась телефонная будка. Позвонив в справочную, узнал телефон бюро бракосочетаний.

— Бюро брачных лицензий.

— Доброе утро. Я хочу узнать, в какие часы вы сегодня работаете?

— До двенадцати и после часу до пяти тридцати.

— А между двенадцатью и часом у вас перерыв?

— Да.

— Спасибо. — Он повесил трубку, вынул из кармана еще одну монету и позвонил Дорри в общежитие. Однако ему никто не ответил. Он повесил трубку на место, недоумевая, где она могла задержаться? Она так быстро пошла к общежитию, что уже должна была бы быть у себя.

У него больше не было мелочи, и он пошел в кафе на территории университета, где разменял доллар, и свирепо уставился на девушку, засевшую в телефонной будке. Когда она наконец освободила место, он вошел в пахнувшую духами будку и закрыл за собой дверь. На этот раз Дороти взяла трубку.

— Да?

— Привет. Почему ты так долго шла домой? Я звонил минут пять назад.

— Я зашла в магазин купить перчатки, — ответила она немного запыхавшись, но счастливым голосом.

— A-а. Слушай, сейчас двадцать пять минут одиннадцатого. Ты будешь готова к двенадцати?

— Не знаю. Я хотела принять душ…

— Ну к четверти первого?

— Ладно.

— Надеюсь, ты не собираешься записывать в журнале, что тебя не будет весь уик-энд?

— Я должна. Ты же знаешь правила.

— Если ты запишешь, то тебе ведь надо будет написать, где ты будешь. Разве не так?

— Так.

— Ну и что ты напишешь?

— Я напишу «гостиница „Нью-Вашингтон“». Если дежурная спросит, я объясню ей, что выхожу замуж.

— Послушай, лучше сделай это позже. Нам все равно придется возвратиться в общежитие. Узнать про домик-прицеп. Надо будет за этим вернуться.

— Да? А почему?

— Они сказали, что не могут принять заявление, пока я не покажу им свидетельство о браке.

— Ну, если мы сюда все равно вернемся, я оставлю здесь чемодан.

— Нет, чемодан возьми с собой. Сразу после бракосочетания мы поедем в гостиницу, вселимся в наш номер и пойдем в ресторан обедать. Она всего в двух шагах от здания муниципалитета.

— Тогда почему не сделать запись в журнале сейчас? Какая разница?

— Послушай, Дороти, мне кажется, что в университете не очень-то одобряют, чтобы студентки из общежития поспешно выходили замуж. Воспитательница обязательно придумает какие-нибудь препятствия. Спросит, например, известила ли ты отца. Станет тебя убеждать подождать до конца семестра. Для этого они и существуют.

— Ладно, я выпишусь потом.

— Вот и умница. Я буду ждать тебя около входа в общежитие в четверть первого. На Университетской авеню.

— Университетской?

— Но ты же все равно выйдешь через боковую дверь — а то как ты объяснишь дежурной, что уходишь с чемоданом, но не оставляешь записи в журнале?

— Да, верно, я об этом не подумала. Вот смех: все равно что сбежать с женихом в Гретна-Грин.

— Как в кино.

Раздался теплый смех.

— Значит, в четверть первого.

— Да. К половине первого мы будем на месте.

— До свидания, жених.

— До свидания, невеста.

Он надел свой лучший синий костюм, черные ботинки с черными носками, белую рубашку и светло-голубой итальянский галстук плотного шелка с черно-серебристыми ирисами. Однако, посмотрев на себя в зеркало, решил, что галстук чересчур уж хорош и заметен, и поменял его на гладкий жемчужно-серого цвета. Застегивая пиджак, он опять поглядел на себя в зеркало и пожалел, что не может точно так же поменять лицо на менее заметное. Оказывается, иметь такое красивое лицо иногда неудобно. Чтобы придать своей внешности хоть немного банальности, он неохотно надел мягкую серую шляпу, осторожно надвинув ее на лоб, чтобы не испортить прически.

В пять минут первого он уже был на Университетской авеню и поджидал Дороти, стоя на другой стороне улицы напротив двери общежития. Солнце стояло почти над головой и слепило яркими лучами. В жарком воздухе ленивое чириканье птиц, звуки шагов и звон трамваев, казалось, доносились из-за стеклянной стены. Он стоял спиной к общежитию, глядя на витрину хозяйственного магазина. В четверть первого он увидел, как открылась отраженная в стекле дверь общежития и на улицу вышла Дороти в зеленом костюме. Раз в жизни она не опоздала. Он обернулся. Она смотрела по сторонам, совершенно его не замечая. В одной руке, на которой была белая перчатка, она держала сумочку, в другой — небольшой чемоданчик из тех, что берут в аэропорт — коричневый с широкими красными полосами. Он поднял руку, и она тут же его заметила. С радостной улыбкой на лице она сошла с тротуара, переждала поток транспорта и подошла к нему.

Какая она красивая в этом темно-зеленом костюме с белым жабо! Ее туфли и сумочка были из коричневой крокодиловой кожи. А над золотистыми волосами раздувалась зеленая вуалетка. Когда она подошла к нему, он улыбнулся и взял у нее чемодан.

— Все невесты красивы, — сказал он, — но ты особенно.

— Gracias, señor.

Казалось, ей хотелось его поцеловать.

Мимо медленно проехало свободное такси. Дороти вопросительно посмотрела на него, но он покачал головой:

— Если мы собираемся жить по средствам, нам нужно учиться экономить деньги.

Он посмотрел вдаль. Там показался искрившийся от солнца трамвай.

Дороти вдыхала воздух жадными глотками, словно несколько месяцев не выходила на улицу. Небо было ярко-синего цвета. Территория университета простиралась на несколько кварталов вдоль Университетской авеню. В университетском парке отбрасывали тень покрытые молодой листвой деревья. По дорожкам кое-где шли студенты, другие лежали на траве.

— Ты только подумай, — изумленно сказала она, — когда мы сюда вернемся, мы уже будем мужем и женой.

Трамвай остановился напротив них, и они поднялись в вагон.

Они сели на задние сиденья и сидели молча. Каждый был погружен в свои мысли. Незнакомый человек даже не смог бы с уверенностью сказать, вместе они едут или каждый сам по себе.

Нижние восемь этажей муниципалитета были заняты учреждениями администрации города и графства Роквелл, к которому принадлежал Блю-Ривер. Остальные шесть этажей сдавались частным лицам, среди которых были врачи, юристы и дантисты. Здание представляло собой помесь функционального стиля тридцатых годов и упорного консерватизма, характерного для Айовы. Профессора, которые читали лекции по архитектуре на первом курсе факультета искусствоведения, называли это здание жертвой архитектурного аборта, вызывая смущенный смех у первокурсников.

В плане же это здание представляло собой полый квадрат, через центр которого проходила вентиляционная башня. Глядя со стороны, наблюдатель видел как бы три уменьшающихся на восьмом и двенадцатом этажах куба, поставленные один на другой. Очертания здания не отличались изяществом, окна были окружены греческим скульптурным орнаментом. А три входные двери из обрамленного бронзой стекла помещались между гигантскими колоннами, заканчивающимися сверху подобием колосьев пшеницы. Здание было чудовищно безобразно. Но, сойдя с трамвая, Дороти подняла на него глаза, любуясь им так, словно это был собор Нотр-Дам в Шартре.

Они прошли через центральную дверь в половине первого. Огромный вестибюль с мраморным полом был заполнен сотрудниками, уходящими на обед или возвращающимися с обеда, спешащими на деловые встречи или просто чего-то дожидающимися людьми.

Он немного отстал от Дороти. Она подошла к списку помещавшихся в здании учреждений.

— Где искать отдел регистрации браков, — спросила она его, разглядывая список, — под буквой «Р» — графство Роквелл или под буквой «Б» — бюро регистрации браков?

Он смотрел на доску, делая вид, что не имеет никакого отношения к Дороти.

— А, вот оно! — с торжеством сказала она. — Бюро регистрации браков — 604-й кабинет.

Он пошел в сторону лифтов, которые находились напротив вращающихся дверей. Дороти поспешила за ним. Она хотела взять его за руку, но в ней был чемодан. Он словно бы не заметил ее жеста и не стал перекладывать чемодан в другую руку.

Дверь одного из четырех лифтов была открыта. Там уже дожидались несколько пассажиров. Подойдя к двери, он немного отступил и дал Дороти первой пройти в кабину. Затем подошла пожилая женщина — он и ее пропустил вперед. Женщина улыбнулась ему, приятно удивленная его галантностью, которую меньше всего можно ожидать от молодого человека в гудящем, как шмель, административном здании. Когда он не снял в ответ шляпу, у нее сделался несколько разочарованный вид. Дороти улыбнулась ему через голову женщины, которая каким-то образом оказалась между ними. В ответ он тоже едва заметно улыбнулся.

Они вышли из лифта на шестом этаже вместе с двумя мужчинами с портфелями, которые быстро пошли направо по коридору.

— Эй, подожди меня! — со смехом проговорила Дороти.

За ней только что с клацаньем закрылась дверь лифта. Она вышла из кабины последней, а он первым. Он повернул налево и пошел по коридору с таким видом, будто был один. Потом обернулся к ней, притворяясь, что его забывчивость — результат волнения. Она подошла к нему и взяла под руку. Через ее голову он следил за двумя мужчинами с портфелями. Они дошли до конца коридора, свернули направо и исчезли из виду.

— Куда ты так торопишься? — поддразнила его Дороти.

— Извини, — с улыбкой сказал он. — Нервничаю, как все женихи.

Они пошли дальше рука об руку и повернули вслед за коридором налево. Проходя мимо дверей, Дороти вслух читала номера:

— …Шестьсот двадцать… шестьсот восемнадцать… шестьсот шестнадцать…

Только после того, как коридор еще раз повернул налево, они дошли до 604-й комнаты. Он нажал ручку двери. Дверь была заперта. На матированном стекле висела табличка, указывающая часы работы. Дороти разочарованно застонала.

— Черт! — сказал он. — Надо мне было позвонить и узнать, когда у них перерыв на обед. — Он поставил чемодан на пол и посмотрел на часы: — Без двадцати пяти час.

— Целых двадцать пять минут, — сказала Дороти. — Может, спуститься в вестибюль?

— Там такая толпа, — пробормотал он. Потом — после паузы — добавил: — Слушай, мне пришла в голову мысль.

— Какая?

— Давай поднимемся на крышу. Сегодня такой прекрасный день, и оттуда нам наверняка откроется замечательный вид.

— А это разрешается?

— Если нас никто не остановит, значит, разрешается. — Он поднял чемодан. — Пошли, в последний раз взглянешь на мир как незамужняя женщина.

Дороти улыбнулась, и они пошли назад к лифту. Вскоре над одной из кабинок загорелась стрелка, показывавшая наверх.

Когда они вышли на четырнадцатом этаже, опять получилось так, что их разъединили другие выходящие пассажиры. Они подождали в коридоре, пока те не исчезли за углом. Потом Дороти заговорщицки прошептала: «Пошли». Для нее это было приключением.

Опять им пришлось обойти половину здания, пока рядом с комнатой 1402 они не нашли дверь с надписью: «Лестница». Он толкнул ее, и они ступили на лестничную площадку. Дверь сама закрылась за ними. Вверх и вниз вели металлические ступени. Через запыленное окошко сверху проникал мутный свет. Они пошли наверх: восемь ступенек, поворот, еще восемь ступенек. Перед ними оказалась дверь из тяжелого рыжеватого металла. Он попробовал повернуть ручку.

— Заперто?

— Вряд ли.

Он толкнул дверь плечом.

— Ты испачкаешь костюм.

Дверь опиралась снизу на металлическую ступеньку, нечто вроде гигантского порога, так что ее нижняя часть была на добрый фут выше уровня площадки. Ступенька выдавалась вперед, так что ему было трудно распределить вес. Он поставил чемодан на пол и опять с силой надавил на дверь плечом.

— Пошли подождем внизу, — сказала Дороти. — Эту дверь, наверно, не открывали сто лет…

Он стиснул зубы. Упершись ногой в основание ступеньки, откинулся назад и потом изо всех сил ударил дверь плечом. Дверь со скрипом поддалась. Раздался звон цепи противовеса. Перед глазами у них появилось синее небо, которое после полумрака лестничной клетки заставило их зажмуриться. Послышался шум крыльев взлетевших с крыши голубей.

Он взял чемодан, переступил порог и поставил чемодан так, чтобы его не задевала, раскрываясь, дверь. Затем спиной толкнул дверь, чтобы растворить ее пошире, и протянул руку Дороти. Другой рукой он сделал жест в сторону крыши подобно тому, как метрдотель предлагает посетителям самый лучший столик. С насмешливым поклоном и радужной улыбкой он проговорил:

— Прошу, мадемуазель.

Держась за его руку, она грациозно переступила порог и вышла на залитую асфальтом крышу.

Глава 12

Он не ощущал ни малейшего волнения. Когда дверь не открылась, его на секунду охватила паника, но она прошла, как только дверь поддалась напору его плеча. Теперь он был спокоен и уверен в себе. Все получится. Ошибки не будет, никто ему не помешает. Он в этом не сомневался. У него не было столь легко на душе с… черт возьми, с той поры, как он учился в школе и был всеобщим кумиром.

Он прикрыл дверь, оставив небольшую щель, чтобы она случайно не захлопнулась. Ему надо будет спешить. Он наклонился и подвинул чемодан так, чтобы можно было подхватить его одной рукой, второй открывая дверь. Выпрямляясь, он почувствовал, что шляпа шевельнулась у него на голове. Он снял ее, оглядел и положил на чемодан. «Какой же я предусмотрительный!» — удовлетворенно подумал он. Казалось, небольшое дело — шляпа, но кто-нибудь другой мог бы на ней попасться. Порыв ветра или резкое движение — и она могла бы вылететь за парапет и оказаться рядом с трупом Дороти. После этого не оставалось бы ничего иного, кроме как броситься за ней следом. Но ему это не грозит: он все предусмотрел. Вмешательство свыше, дурацкое совпадение обстоятельств, которые так часто срывают идеально разработанные планы, — он предусмотрел все. «Какой же я молодец!» Он провел рукой по волосам и пожалел, что перед ним нет зеркала.

— Погляди-ка сюда! — раздался голос Дороти.

Он повернулся. Дороти стояла в нескольких шагах от него, повернувшись к нему спиной и держа под мышкой крокодиловую сумочку. Она положила руки на доходивший ей до пояса метровый парапет, идущий вдоль края крыши. Он подошел и встал позади нее.

— Правда, чудный вид? — спросила она.

Они оказались на задней стороне здания муниципалитета. Под ними простирался город, четко обрисованные в ярком солнечном свете дома и улицы.

— Погляди… — Дороти показала на зеленое пятно, видневшееся вдали. — Это, наверно, территория университета.

Он положил руки ей на плечи. Она прижалась к его руке щекой.

Он собирался сделать это без проволочек, как только они поднимутся на крышу, но теперь понял, что ему не хочется торопиться, что он будет тянуть с завершающим актом до последней минуты — пока это не станет опасным. Он имеет право доставить себе удовольствие после того, как целую неделю его изводили страх и неизвестность. Да не неделю — годы! С тех пор, как он окончил школу, его ни на минуту не оставляли сомнения, опасения, неверие в собственные силы.

А сейчас ему незачем спешить. Он поглядел на зеленую вуалетку, лежавшую поверх ее золотистых кудрей, подул на нее, и Дороти повернула голову, улыбнулась ему.

Когда она опять перевела взгляд на открывавшуюся перед ними панораму, он встал рядом с ней и одной рукой обнял ее за плечи. Потом перегнулся через парапет и посмотрел вниз. Ниже, на расстоянии двух пролетов, широкий балкон, пол которого был облицован красной плиткой, шел по периметру всего здания. Это был потолок двенадцатого этажа, завершавшего средний куб. Плохо: падение с высоты двух этажей — совсем не то, что ему нужно. Он повернулся и окинул крышу взглядом.

Она была окружена кирпичным парапетом, верх которого был выложен плоскими белыми плитами шириной сантиметров в тридцать. Такой же парапет окаймлял вентиляционную шахту, выход из которой находился посередине крыши. Слева на крыше стояла на сваях большая цистерна с водой. Справа вдали вздымалась телевизионная башня — переплетение железных балок, напоминавшее уменьшенную Эйфелеву башню. Перед ним был вход на лестницу — нечто вроде сарая с покатой крышей. Позади вентиляционной шахты виднелось какое-то большое прямоугольное строение, — видимо, там помещался подъемник лифта. По всей территории крыши торчали трубы каминов и вентиляторов, похожие на сваи, выступавшие над асфальтовым морем.

Он отошел от Дороти и заглянул за парапет, отгораживавший вентиляционную шахту. Квадратный колодец устремлялся вниз сквозь все четырнадцать этажей к маленькой площадке, в углах которой были нагромождены урны с мусором и деревянные ящики. Секунду он смотрел вниз, потом оторвал от липкой поверхности крыши выцветшую от дождей спичечную коробку. Протянув руку с ней на середину шахты, он выпустил коробку из пальцев и наблюдал, как она падала все ниже и ниже — пока не стала невидимой. Он посмотрел на стены шахты. В трех были окна. Четвертая стена, напротив него, видимо, шла вдоль шахт лифта, и окон в ней не было. Как раз то, что нужно! Южная сторона вентиляционной шахты. Совсем рядом с лестницей. Он хлопнул ладонью по поверхности парапета и задумчиво сжал губы. Парапет был выше, чем он предполагал.

Дороти подошла к нему и взяла за руку.

— Как здесь тихо, — сказала она.

Он прислушался. Сначала ему показалась, что на крыше царит абсолютная тишина. Потом до его слуха дошли звуки крыши: жужжание лифтовых моторов, тихий звон кабелей телевизионной башни под напором ветра, скрип медленно вращавшейся крышки вентилятора.

Они медленно пошли вокруг шахты и мимо подъемника лифта. Она стряхнула у него с плеча пыльный след, оставшийся от двери. Выйдя на северную сторону крыши, они увидели реку. Она отражала синее небо и сама была иссиня-синей — такой, какой реки рисуют на картах.

— У тебя есть сигареты? — спросила она.

Он полез в карман и нащупал рукой пачку «Честерфилда». Но не стал ее доставать.

— Нет. А у тебя разве нет?

— Они где-то в сумке — не могу докопаться.

Она стала рыться в сумочке, вытащила золотую пудреницу, потом бирюзовый носовой платок и, наконец, достала помятую пачку «Герберта Тарейтона». Они взяли по сигарете. Он щелкнул зажигалкой, а она сунула пачку обратно в сумочку.

— Дорри, я хотел тебе кое-что сказать… — она выдохнула облачко дыма, глядя в небо и почти его не слушая, — про эти капсулы.

Она рывком повернулась к нему. Ее лицо побелело.

— Что? — с трудом сглотнув, спросила она.

— Я рад, что они не подействовали, — с улыбкой сказал он. — Очень рад.

Она устремила на него непонимающий взгляд:

— Ты рад?

— Да. Когда я позвонил тебе вчера вечером, хотел сказать, чтобы ты их не принимала, но ты уже приняла.

«Ну же, — думал он, — давай признавайся. Облегчи себе душу раскаянием».

— Почему? — дрогнувшим голосом спросила она. — Ты так настаивал… Что тебя заставило передумать?

— Не знаю. Просто я понял, что тоже хочу, чтобы мы быстрей поженились. — Он вынул изо рта сигарету и внимательно посмотрел на горящий кончик. — Кроме того, это ведь грех.

Когда он поднял глаза от сигареты, ее щеки пылали, а в глазах блестели слезы.

— Ты действительно так думаешь? — спросила она прерывающимся голосом. — Ты правда рад?

— Ну конечно. Зачем бы иначе я это говорил?

— Слава богу!

— В чем дело, Дорри?

— Пожалуйста… не сердись: я не стала принимать эти пилюли.

Он постарался изобразить удивление. И тут ее как прорвало:

— Ты сказал, что найдешь ночную работу, и я знала, что нам хватит на жизнь, что все образуется, и мне так хотелось, чтобы мы поженились. Я была уверена, что все будет хорошо. — Она помолчала. — Ты ведь не сердишься? — умоляющим голосом сказала она. — Ты меня понимаешь?

— Конечно, детка. Я не сержусь. Я же тебе сказал, что рад.

Она облегченно, хотя и неуверенно улыбнулась:

— Я чувствовала себя преступницей — я ведь солгала тебе. Думала, что никогда не посмею признаться… Мне просто не верится!

Он вынул из нагрудного кармана аккуратно сложенный платок и вытер ей глаза.

— А что ты сделала с капсулами, Дорри?

— Я их выкинула, — сказала она со смущенной улыбкой.

— Куда? — небрежным тоном спросил он, кладя платок в карман.

— Спустила в унитаз.

Это он и хотел от нее услышать. Теперь никто не станет спрашивать, почему она решила покончить с собой таким страшным способом, когда у нее были капсулы с ядом. Он бросил на пол сигарету и наступил на нее.

Дороти еще раз затянулась и сделала со своей сигаретой то же самое.

— Как здорово! — воскликнула она. — Теперь все замечательно.

Он обнял ее за плечи и нежно поцеловал в губы.

— Замечательно, — повторил он.

Он поглядел на два окурка. На ее окурке были следы помады. На его ничего не было. Он подобрал свой окурок, распорол его в длину ногтем большого пальца, пустил табак по ветру, а бумажку скатал в шарик и бросил за парапет.

— Так мы делали в армии, — сказал он.

Дороти посмотрела на часы:

— Уже без десяти час.

— Твои часы спешат, — сказал он. — У нас еще пятнадцать минут. — Он взял ее за руку, и они не спеша пошли поперек крыши.

— Ты поговорил с домохозяйкой?

— Что? Да, я обо всем договорился. — Они прошли мимо подъемника лифта. — В понедельник перевезем твои вещи из общежития.

— Вот девчонки обалдеют! — широко улыбаясь, сказала Дороти. — Как ты думаешь, она даст нам добавочную кладовку?

— По-моему, да.

— Кое-что из зимних вещей можно будет оставить на чердаке общежития. Так что я привезу не так уж много барахла.

Они дошли до южной стороны вентиляционной шахты. Он стал спиной к парапету, подтянулся и сел на верхнюю плиту, болтая ногами и постукивая каблуками по стенке парапета.

— Не надо там сидеть, — опасливо сказала Дороти.

— Почему? — спросил он, глядя на парапетную плиту из белого камня. — Смотри, какая она широкая. Когда ты садишься на скамейку такой ширины, ты ведь с нее не падаешь. — Он похлопал рукой рядом с собой: — Залезай сюда.

— Нет, — сказала она.

— Трусишка!

Она потрогала свою юбку.

— Испачкаю костюм…

Он вынул платок, развернул его и постелил на плиту рядом с собой.

— Точь-в-точь сэр Уолтер Рэли, — сказал он.

Дороти секунду помедлила, потом отдала ему сумочку. Повернувшись спиной к парапету, она ухватилась руками за плиту по обе стороны платка, подтянулась и села рядом с ним. Он помог ей.

— Вот и умница, — сказал он, обняв ее за плечи.

Она повернула голову и глянула вниз через плечо.

— Не смотри вниз, — предупредил он, — а то закружится голова.

Он положил сумочку на плиту справа от себя, и они минуту сидели молча. Она все еще держалась руками за плиту парапета. Из-за сарая над лестницей вышли два голубя и пошли вперед, настороженно на них поглядывая. Их коготки внятно цокали по асфальту.

— Как ты собираешься сообщить своей матери? По телефону или пошлешь письмо? — спросила Дороти.

— Не знаю.

— Я думаю, что напишу Эллен и отцу. Это очень трудно сказать по телефону.

Крышка над вентилятором скрипнула. Он снял руку с ее талии и накрыл ею ее руку, которой она все еще крепко держалась за каменную плиту. Упершись другой рукой о плиту, он спрыгнул с парапета. Не дав ей времени сделать то же самое, он круто развернулся и встал перед ней. Ее колени упирались ему в живот. Он улыбнулся, и она улыбнулась в ответ. Его взгляд опустился на ее живот.

— Мамуля, — сказал он, и Дороти тихонько засмеялась.

Он положил руки ей на колени, лаская пальцами ее ноги под краем юбки.

— Наверно, пора идти, милый?

— Сейчас пойдем, детка. У нас еще есть время.

Он вонзился взглядом ей в глаза, а его руки поползли вниз, зашли с другой стороны и обхватили ее икры. Краем глаза он видел, что ее руки в белых перчатках все еще крепко держатся за край парапета.

— Какая у тебя красивая блузка, — сказал он, глядя на пышное белое жабо у ее горла. — Новая?

— Новая? Да она у меня уже сто лет!

Он критически посмотрел на жабо:

— Бант немного сполз в сторону.

Одна ее рука оторвалась от парапета и потрогала жабо.

— Нет, — сказал он, — так стало еще хуже.

Другая ее рука тоже оторвалась от парапета.

Он опустил руки к ее икрам — так низко, как только мог достать, не наклонясь. Отставил назад правую ногу и уперся в пол, приготовившись к броску.

Она поправила жабо обеими руками.

— Ну, так луч…

С быстротой нападающей кобры он наклонился, ухватил ее за пятки, отступил на шаг и выпрямился, высоко подняв ее ноги. В какую-то секунду, когда его руки переместились с задников на подошвы ее туфель, их глаза встретились. У нее они были вытаращены в безумном ужасе. В следующую секунду он изо всех сил толкнул вперед ее застывшие от страха ноги.

Ее отчаянный вопль понесся вниз, как зажженный запал. Он закрыл глаза. Тишина. Потом жуткий оглушительный удар. Он вздрогнул, вспомнив нагроможденные на дне колодца мусорные урны и ящики.

Открыв глаза, он увидел, как порыв ветра оторвал его платок от шершавой поверхности парапета. Он торопливо его схватил и кинулся к двери на лестницу. Схватил свою шляпу и чемодан в одну руку, другой толкнул дверь и вытер ручку носовым платком. Переступив порог, он закрыл за собой дверь и вытер ручку с внутренней стороны. Потом повернулся и пустился бежать вниз по ступенькам.

Он пробегал один марш за другим, грохоча ботинками по железным ступеням. Чемодан бил его по ногам. Правую руку жгли перила. У него бешено колотилось сердце, и стены лестничной клетки кружились в глазах. Остановился он только на площадке седьмого этажа.

Он минуту постоял, держась за балясину перил и тяжело дыша. В голове у него возникла фраза: физический сброс напряжения. Вот почему он так отчаянно бежал, — это был физический сброс напряжения, а вовсе не паника. Ни в коем случае не паника. Он перевел дух. Поставив на пол чемодан, расправил шляпу, которую все это время сжимал в кулаке, и надел ее слегка дрожащими руками. Посмотрел на свои руки. Ладони были запачканы землей от подошв… Он вытер руки и сунул носовой платок обратно в карман. Одернул пиджак, подобрал чемодан, открыл дверь и вышел в коридор.

Все двери были открыты. Люди бежали из комнат, находившихся вдоль внешней стены здания, к тем окнам, которые выходили на вентиляционную шахту. Мужчины в строгих костюмах, стенографистки с бумажными манжетами, прикрепленными к рукавам блузок, мужчины без пиджаков с зелеными козырьками над глазами — у всех были стиснуты челюсти, широко открыты глаза, белые лица. Он не спеша пошел к лифтам, замедляя шаг, когда кто-то пробегал мимо. Проходя мимо открытых дверей, он заглядывал внутрь и видел спины людей, столпившихся у окон, слышал взбудораженные голоса.

Вскоре после того, как он подошел к лифтам, открылась дверь кабинки, направлявшейся вниз. Он втиснулся в нее и встал спиной ко всем, уставившись на дверь. Позади пассажиры возбужденно гадали о том, что произошло, забыв под влиянием страшного события про обычное в лифте каменное безразличие к окружающим.

В вестибюле все было как обычно. Большинство только что вошедших с улицы людей не подозревали о происшедшем. Помахивая чемоданчиком, он пересек мраморный простор вестибюля и вышел на залитую солнцем шумную улицу. Трусцой спускаясь по ступенькам, повстречал двух полицейских. Он обернулся и посмотрел вслед двум синим фигурам, вошедшим в распашные двери. Спустившись до основания ступеней, он остановился и еще раз осмотрел руки. Они нисколько не дрожали. Он улыбнулся. Может быть, вернуться в здание, смешаться с толпой и посмотреть на нее… И решил, что не стоит рисковать.

Мимо проехал трамвай. Он побежал за ним к повороту, где трамвай остановился перед светофором, вскочил на ступеньку, бросил в кассу двухцентовик, прошел в конец вагона и стал смотреть в заднее стекло. Когда трамвай проехал около четырех кварталов, мимо него, завывая сиреной, промчалась белая «скорая помощь». Он следил, как она постепенно уменьшалась вдали, резко развернулась, пересекла поток движущегося транспорта и остановилась перед зданием муниципалитета. Потом трамвай свернул на Университетскую авеню, и здание муниципалитета исчезло из виду.

Глава 13

Праздник в поддержку университетской бейсбольной команды начался в девять часов вечера. Толпа студентов собралась на поляне возле бейсбольного стадиона, но настроение у них было не совсем праздничное: они только что узнали о самоубийстве своей однокашницы (это никак не могло быть несчастным случаем, потому что в «Кларион» было ясно сказано, что шахта обнесена метровым парапетом). В отбрасываемых костром оранжевых бликах студенты, особенно девушки, кучками сидели на постеленных на траве одеялах и тихо переговаривались. Управляющий бейсбольной командой и капитаны отрядов болельщиков напрасно старались привести собравшихся в состояние веселья и раскованности. Они призывали студентов наваливать на костер все больше ящиков и картонных коробок, пока не возникла опасность, что весь этот огненный столб свалится на окружающих, — но ничто не помогало. Радостные приветствия затихли раньше, чем успели перечислить половину университетской команды.

Раньше он не ходил на подобные сборища, но на этот раз сделал исключение. Он прошел по темным улицам медленной торжественной походкой, неся в руках большую картонную коробку.

Перед этим он вынул из чемодана вещи Дороти и спрятал ее одежду у себя под матрасом. Потом, хотя день был жаркий, надел плащ и, набив карманы бутылочками и баночками с косметикой, которые она рассовала между одеждой, вышел из дому с чемоданом, от которого оторвал ярлык, где значились нью-йоркский и местный адреса Дороти. Он отнес чемодан на загородную автобусную станцию и запер в одной из ячеек камеры храпения. Оттуда он прошел на мост Мортон-стрит и бросил в воду сначала ключ от ячейки, а потом, одну за другой, бутылочки и баночки с ее косметикой, предварительно их открыв, чтобы они не всплыли. По воде поплыли розовые струи, которые быстро растаяли и исчезли. По дороге домой он зашел в продуктовый магазин и купил там рифленую картонную коробку из-под банок ананасового сока.

Он принес коробку на поляну и пробрался сквозь массу сидевших и лежавших на траве фигур, слабо озаренных отблесками костра. Осторожно ступая между расстеленными на траве одеялами и ногами в синих джинсах, он, наконец, добрался до пылающего посреди поляны костра. Жара вокруг ревущего семиметрового огненного столба стояла ужасающая. Какое-то время он постоял неподвижно, глядя на огонь. Вдруг с другой стороны поляны к нему подбежали управляющий бейсбольной командой и капитан болельщиков и с криками «Вот и молодец — вали в огонь!» выхватили коробку у него из рук.

— Да она вовсе не пустая! — крикнул управляющий, почувствовав тяжесть.

— Там старые книги и тетради.

— Внимание! Начинаем сожжение книг!

Некоторые из переговаривающихся подняли головы. Управляющий и капитан болельщиков подхватили коробку и принялись ее раскачивать.

— Давай забросим на самый верх! — крикнул управляющий.

— Эй, погодите!

— Не беспокойся, дружок, мы еще ни разу не промазали! Мы специалисты по сожжению книг: раз… два… три!

Коробка пролетела параллельно конусу костра, взвилась над ним и упала на самую верхушку. Вокруг взвились фонтаны искр. Коробка немного покачалась, потом осела. Зрители приветствовали меткий бросок жидкими аплодисментами.

— А вон Эл тащит еще одну коробку! — крикнул капитан болельщиков и бросился к другой стороне костра. Управляющий побежал за ним.

Он стоял и смотрел, как коробка почернела, как языки пламени лизали ее бока. Вдруг основание костра пошатнулось, опять посыпались снопы искр. Горящая ветка ударила его по ноге. Он отскочил назад. На его брюках тлели искры. Он нервно начал их сбивать медно-красными в свете огня руками.

Затушив искры, он посмотрел наверх — держится ли еще коробка? Коробка держалась. Пламя уже пронизало ее насквозь. Ее содержимое, подумал он, наверно, уже сгорело дотла.

Там лежало пособие по фармакологии, брошюры, которые ему прислали из «Кингшип коппер», бирки от чемодана и кое-какая одежда, которую Дороти приготовила для своего короткого медового месяца: вечернее платье из серой тафты, черные замшевые туфельки, чулки, нижняя шелковая юбка, бюстгальтер, трусики, два носовых платка, розовые домашние тапочки, розовое неглиже и ночная рубашка из белого шелка, отделанная тонкими кружевами и издающая нежный аромат духов…

Глава 14

«Кларион леджер», Блю-Ривер,

пятница, 28 апреля 1950 года

«САМОУБИЙСТВО СТУДЕНТКИ СТОДДАРДА

Трагедия в здании муниципалитета

Дочь магната бросилась в вентиляционную шахту

Дороти Кингшип, девятнадцатилетняя студентка второго курса университета Стоддард, погибла сегодня, упав или бросившись с крыши четырнадцатиэтажного здания муниципалитета города Блю-Ривер. Ее отец, Лео Кингшип, президент „Кингшип коппер инкорпорейтед“, живет в Нью-Йорке.

В 12.58 служащие муниципалитета услышали громкий крик и удар, донесшийся из вентиляционной шахты, которая пронизывает здание снизу доверху. Бросившись к окнам, они увидели на дне шахты скорченное тело молодой женщины. Доктор Харви С. Хесс, который в это время находился в вестибюле муниципалитета, через несколько минут спустился на дно шахты и установил факт смерти.

Прибывшая вскоре полиция нашла на парапете, отгораживающем шахту на крыше, сумочку. В ней было свидетельство о рождении и студенческий билет Стоддарда, которые и помогли установить личность погибшей. Полиция также обнаружила на крыше свежий окурок со следами помады, которой были накрашены губы мисс Кингшип. Из этого они сделали вывод, что она находилась на крыше некоторое время, прежде чем совершила смертельный прыжок…

Лифтер Рекс Каргилл рассказал полиции, что мисс Кингшип высадилась из его кабины на шестом или седьмом этаже за полчаса до трагедии. Другой лифтер, Эндрю Веччи, полагает, что около половины первого он подвез женщину, одетую как мисс Кингшип, до четырнадцатого этажа. Но он не помнит, на каком этаже она вошла в лифт.

Декан университета Стоддард Кларк Д. Велч рассказал полиции, что мисс Кингшип хорошо училась по всем предметам. Потрясенные соседки мисс Кингшип по общежитию не смогли высказать никаких предположений, почему она покончила жизнь самоубийством. Они рассказали, что та держалась особняком. „У нее не было близких друзей“, — сказала одна девушка».

«Кларион леджер», Блю-Ривер,

суббота, 29 апреля 1950 года

СМЕРТЬ СТУДЕНТКИ БЫЛА САМОУБИЙСТВОМ

Сестре погибшей пришло по почте письмо

Смерть Дороти Кингшип, студентки Стоддарда, которая вчера днем упала с крыши муниципалитета, была самоубийством. Об этом начальник городской полиции Элдон Чессер сказал репортерам вчера вечером. Сестра покойной Эллен Кингшип, студентка университета Колдвелл в Висконсине, получила по почте записку без подписи, но явно написанную почерком Дороти Кингшип. Хотя репортерам не сообщили точный текст записки, по словам Элдона Чессера, «она не оставляет сомнений в намерении покончить с собой». Письмо было отправлено из Блю-Ривер, согласно почтовому штампу в 6.30 вечера предыдущего дня.

Получив записку, Эллен Кингшип попыталась дозвониться сестре по телефону. Ее звонок был переключен на декана Стоддарда Кларка Д. Велча, который и известил мисс Кингшип о смерти ее девятнадцатилетней сестры. Мисс Кингшип немедленно выехала в Блю-Ривер и прибыла сюда вчера вечером. Ее отца Лео Кингшипа, президента «Кингшип коппер ипкорпорейтед», ожидают в Блю-Ривер сегодня в течение дня. Из-за плохой погоды его самолет был вынужден сделать посадку в Чикаго.

Последний человек, видевший Дороти Кингшип живой, говорит, что она была в нервном, напряженном состоянии

«Она все время улыбалась и даже смеялась, пока была у меня в комнате, и мне тогда показалось, что она в прекрасном настроении. Но теперь я понимаю, что это были симптомы страшного нервного напряжения. Ее смех был не беззаботным, а каким-то конвульсивным. Мне следовало бы это сразу понять — я ведь специализируюсь в психологии». — Это сказала Анабелла Кох, студентка второго курса Стоддарда, которая видела Дороти Кингшип за два часа до самоубийства.

Мисс Кох — прелестная миниатюрная брюнетка родом из Бостона. Вчера ей пришлось провести день не выходя из своей комнаты — у нее была сильная простуда. «Около четверти двенадцатого Дороти постучала ко мне в дверь, — рассказала мисс Кох. — Я лежала в постели. Она вошла. Ее приход удивил меня — мы были едва знакомы. Она все время улыбалась и безостановочно ходила по комнате. На ней был банный халат. Она спросила меня, не одолжу ли я ей на день пояс от моего зеленого костюма. Дело в том, что у нас были одинаковые костюмы. Я купила свой в Бостоне, а она свой — в Нью-Йорке. Но они совершенно не отличаются друг от друга. Мы обе надели их в субботу к обеду и чувствовали себя в связи с этим очень неловко. Так или иначе, она спросила меня, не могу ли я одолжить ей кожаный пояс, потому что у ее пояса сломалась пряжка. Минуту поколебавшись — это мой новый весенний костюм, — я поддалась на ее настойчивые просьбы и сказала, в каком из ящиков комода он лежит. Она меня поблагодарила, забрала пояс и ушла. — Тут мисс Кох помедлила и сняла очки. — Но вот что самое странное. Когда позднее пришла полиция и стала искать у нее в комнате предсмертную записку, они нашли на столе мой пояс! Я узнала его по пятнышку на пряжке, где стерлась позолота. Это меня в свое время расстроило, потому что костюм был дорогой. Полиция забрала пояс как вещественное доказательство.

Меня это очень удивило. Дороти говорила, что ей нужен мой пояс, но даже его не надела. Когда… когда это случилось, на ней был ее собственный зеленый костюм. И пряжка на нем, как убедилась полиция, вовсе не была сломана. Это меня озадачило.

Потом я поняла, что пояс был просто предлогом, — Дороти хотела со мной поговорить. Достав костюм, она, наверно, вспомнила, что у меня такой же. Так как все знали, что я больна и лежу в постели, она решила навестить меня под тем предлогом, что ей нужен пояс. Наверно, ей отчаянно хотелось кому-нибудь излить душу. Если бы только я это поняла! Меня не покидает чувство, что, если бы я сумела заставить ее рассказать мне о своих бедах, она осталась бы жива».

…Когда мы собрались уходить, Анабелла Кох добавила: «Даже если полиция вернет мне пояс, я никогда больше не смогу надеть этот зеленый костюм».

Глава 15

Последние недели учебного года показались ему неожиданно пресными. Он ожидал, что возбуждение, вызванное смертью Дороти, будет витать над университетом, как свет унесшейся наверх ракеты; вместо этого оно угасло через несколько дней. Он предполагал, что про самоубийство будут долго говорить между собой студенты и писать газеты — порождая у него блаженное чувство превосходства всеведущего, — но ничего этого не произошло. Уже через три дня после смерти Дороти главной темой разговоров в университете стали десяток сигарет из марихуаны, которые нашли в одной из небольших комнат общежития. Что касается газет, они ограничились коротким сообщением о приезде в Блю-Ривер Лео Кингшипа. После этого имя Кингшипов ни разу не упоминалось на страницах «Кларион леджер». Ничего не сообщили о результатах вскрытия, о беременности Дороти, хотя, когда незамужняя женщина добровольно уходит из жизни, первым делом выясняют, не беременна ли она. Наверно, Кингшип не пожалел средств, чтобы заткнуть журналистам рот.

«Чего же я не радуюсь?» — спрашивал он сам себя. Если бы начали какое-нибудь дознание, его наверняка вызвали бы на допрос. Но допроса не последовало, и, видимо, на него не упало никаких подозрений. Все само собой затихло. Вот только пояс продолжал вызывать сомнения. Он и сам не мог понять, зачем Дороти понадобилось брать у Анабеллы Кох этот пояс, если она не собиралась его надевать. Может быть, ей действительно хотелось поговорить с кем-нибудь по душам о предстоящей свадьбе, но потом она передумала. И слава богу! А может быть, пряжка ее пояса действительно сломалась, но потом она сумела ее починить? Так или иначе, все это имело очень мало значения. То, как мисс Кох истолковала визит Дороти, только подкрепляло версию самоубийства — не говоря о том, что он безукоризненно выполнил свой план. Ему бы следовало ликовать, улыбаться всем и каждому, втайне поднимать бокалы шампанского за свою изобретательность. Вместо этого его одолевали разочарование и скука. Как это странно!

В июне, вернувшись домой в Менассет, он вообще впал в депрессию. Вот он опять здесь — точно в том же положении, как и в прошлом году, когда дочь владельца концерна сельскохозяйственного оборудования сообщила ему, что дома ее ждет жених, и как в позапрошлом, когда он расстался со вдовой. Смерть Дороти только избавила его от опасности, — все его остроумные планы ни на шаг не приблизили его к заветной цели.

Он стал резок с матерью. Из университета он редко ей писал — коротенькую открытку раз в неделю, и все, — и теперь она расспрашивала его о том, как он там жил, просила показать фотографии девушек, за которыми ухаживал, предполагая, что это, конечно, были самые красивые и самые популярные в университете девушки. «Ты член этого клуба или того клуба?» — приставала она к нему, предполагая, что он президент и того и другого. «Какие у тебя отметки по философии, английскому, испанскому?» — разумеется, он первый в группе по всем предметам. Наконец наступил день, когда он не выдержал. «Пора тебе понять, что я не принц королевской крови!» — воскликнул он и выскочил из комнаты.

Он нашел на лето работу — отчасти потому, что нуждался в деньгах, а отчасти потому, что ему было невыносимо весь день сидеть дома с матерью. Работа его совсем не интересовала и не отвлекала от унылых мыслей: он был продавцом в галантерейном магазине, отделанном в современном угловатом стиле. По краю прилавков шла отделка из меди.

К середине июля он начал выходить из депрессии. В маленьком сейфе, который он держал в запертом виде в стенном шкафу своей комнаты, он все еще хранил вырезки из газет, сообщавшие о смерти Дороти. Он начал их время от времени доставать из сейфа и перечитывать, ухмыляясь помпезной уверенности начальника полиции Блю-Ривер и дурацким толкованиям поведения Дороти, которые выдавала Анабелла Кох. Он откопал свой старый библиотечный билет, обновил его и начал брать в библиотеке исследования на тему убийств: «Анализ психологии убийцы» Пирсона, «Убийство с целью наживы» Болито и тома из серии «Убийства в штате Айова». Он прочитал о Ландру, Смите, Причарде, Криппене — в отличие от него, разоблаченных в своих преступлениях. Разумеется, книги писали только о тех убийцах, которые были разоблачены, — а сколько осталось неразоблаченными, бог его знает. Однако ему было приятно сознавать, что так много убийц совершили роковые ошибки.

До сих пор он мысленно называл то, что произошло в здании муниципалитета, «смерть Дорри». Теперь в его сознании возникали другие слова: «убийство Дорри».

Иногда, когда он, лежа в постели, читал описания различных убийств, он сам был ошеломлен своей феноменальной дерзостью. Он вставал, смотрел на себя в зеркало и думал: «Мне сошло с рук убийство!» Один раз он даже произнес эти слова вслух.

Пусть он все еще не разбогател! В конце концов, ему всего двадцать четыре года!

Часть вторая

ЭЛЛЕН

Глава 1

Письмо Анабеллы Кох Лео Кингшипу

«Женское общежитие университета Стоддард

Блю-Ривер, Айова

5 марта 1951 года

Уважаемый мистер Кингшип!

Вас, наверно, удивит письмо от незнакомой женщины, если только мое имя не запомнилось Вам из газет. Я та девушка, которая дала Дороти пояс в апреле прошлого года. Я последняя видела ее в живых. Я не стала бы возвращать Вас к тяжелым воспоминаниям, если бы у меня не было для этого веской причины.

Как Вы, возможно, помните, у нас с Дороти были одинаковые костюмы. Она пришла ко мне в комнату и попросила на один день пояс от моего костюма. Я дала ей пояс, и позднее полиция нашла его (так я, по крайней мере, тогда считала) в ее комнате. Так что мне в прошлом году больше не пришлось надевать этот костюм. Сейчас опять приближается весна, и вчера вечером я стала примерять весенние платья. Надела и зеленый костюм — он безукоризненно на мне сидит. Но когда я хотела застегнуть пояс, я, к своему удивлению, обнаружила, что это все-таки пояс Дороти. Дело в том, что заметка на поясе, куда Дороти продевала пряжку, на две дырочки дальше, чем нужно мне. У Дороти была тонкая талия, но у меня еще тоньше. По правде говоря, я чересчур худа. Я знаю, что с прошлого года не похудела, потому что, как я уже сказала, костюм сидит на мне идеально. Значит, это — пояс Дороти. Когда полицейские мне его показали, я подумала, что это мой, потому что на шпеньке пряжки стерлась позолота. Я не догадалась, что, поскольку оба костюма были сшиты на одной фабрике, пряжки у них будут тоже одинакового качества.

Получается, что Дороти почему-то не могла надеть собственный пояс, хотя пряжка и не была сломана, и попросила взаймы мой. Это мне непонятно. Все это время я думала, что она только притворялась, что ей был нужен мой пояс, а на самом деле хотела со мной поговорить.

Теперь, когда я знаю, что пояс принадлежал Дороти, мне делается не по себе при мысли о том, чтобы его надеть. Я не суеверна, но ведь это — не мой пояс, он принадлежал бедной Дороти. Я хотела его выбросить. Но это тоже как-то нехорошо. Поэтому я посылаю его Вам бандеролью, а вы уж поступайте с ним как считаете нужным.

Я опять могу носить костюм, поскольку в этом году вошли в моду широкие кожаные пояса.

С уважением,

Анабелла Кох».

Письмо Лео Кингшипа Эллен Кингшип

8 марта 1951 года

«Дорогая Эллен!

Я уже несколько дней назад получил твое письмо и прошу меня извинить за то, что не ответил раньше. Могу привести в порядке оправдания только крайнюю занятость делами корпорации.

Вчера у меня обедала Марион — она всегда навещает меня по средам. У нее был утомленный вид. Я показал ей письмо, которое получил утром, и она посоветовала переслать его тебе. Оно вложено в конверт. Сделай одолжение, прочитай его сейчас же, а уже потом вернись к моему письму.

Теперь, когда ты прочитала письмо мисс Кох, я тебе объясню, почему переслал его тебе.

Марион сказала, что со времени смерти Дороти ты постоянно казнишь себя за бесчувственное, как тебе кажется, отношение к ней. Показания мисс Кох, в которых она говорит об „отчаянном желании Дороти с кем-нибудь поделиться“, по словам Марион, заставили тебя задуматься, что этим „кем-нибудь“ должна была быть ты, что ты напрасно предоставила Дороти самой себе. Ты считаешь (по крайней мере, Марион вынесла такое впечатление из твоих писем), что, если бы ты иначе отнеслась к Дороти, того, что случилось, могло бы не быть.

Я склонен согласиться с выводами Марион, поскольку они объясняют твое упрямое нежелание верить, что Дороти покончила жизнь самоубийством, хотя об этом неопровержимо свидетельствует письмо, которое ты сама от нее получила. Ты считала, что если Дороти покончила с собой, то в этом есть твоя вина. И должно было пройти несколько недель, прежде чем ты признала факт ее самоубийства и приняла на себя тяжесть придуманной тобою вины.

Из письма мисс Кох совершенно очевидно, что Дороти действительно зашла к ней потому, что — в силу тех или иных причин — ей был нужен ее пояс, а вовсе не потому, что у нее было „отчаянное желание с кем-нибудь поделиться“. Она уже приняла решение покончить с собой. И у тебя нет никаких оснований думать, что, если бы у вас на Рождество не произошла та размолвка, она пришла бы посоветоваться с тобой. (Не забывай к тому же, что в дурном настроении была она, а не ты и что инициатором ссоры тоже была она.) Что касается ее обиды на тебя, не забывай, что я был полностью согласен с тобой и тоже считал, что ей надо учиться в Стоддарде, а не в Колдвелле, где у нее еще больше укрепилась бы привычка во всем полагаться на тебя. Правда, если бы она училась в Колдвелле, этой трагедии не произошло бы, но слово „если“ чересчур объемно. Наказание, постигшее Дороти, может быть, было слишком суровым, но она сама его выбрала. Никто из нас — ни я, ни ты — не повинен в случившемся, только сама Дороти.

Теперь, когда ты знаешь, что мисс Кох неправильно истолковала визит Дороти, я надеюсь, что ты освободишься от всякого чувства вины.

Твой любящий отец.

P. S. Извини, пожалуйста, что письмо написано от руки. Я знаю, что у меня неразборчивый почерк, но считаю, что такое письмо не следует диктовать мисс Ричардсон».

Письмо Эллен Кингшип Берту Корлиссу

12 марта 1951 года

8.35

«Дорогой Берт!

Я пишу тебе, сидя в кресле вагона первого класса с бутылкой кока-колы на столе (в такое-то время — кошмар!), передо мной лист бумаги, в руках у меня ручка. Я постараюсь писать четко, несмотря на раскачивание вагона, и дать тебе „если не блестящее, так хотя бы вразумительное“ — как сказал бы профессор Милхолланд — объяснение, почему я решила поехать в Блю-Ривер.

Извини, что не смогу пойти с тобой на бейсбол, но я уверена, что Конни или Джейн с удовольствием пойдут вместо меня, а ты можешь думать обо мне в перерыве.

Итак, во-первых, я решилась на эту поездку не под влиянием минуты — я взвешивала „за“ и „против“ всю вчерашнюю ночь. Можно подумать, что я решила сбежать в Египет! Во-вторых, я не отстану в занятиях, потому что ты запишешь для меня все, что говорилось на лекциях и семинарах. Кроме того, я не собираюсь отсутствовать больше недели. Да и вообще, кто слышал, чтобы студента третьего курса выгнали за несколько пропущенных лекций? В-третьих, я не потрачу время зря, потому что знаю, что, пока не попытаюсь во всем разобраться, у меня не будет ни минуты покоя.

Ну вот, я покончила с возражениями и теперь могу тебе объяснить, почему я еду в Блю-Ривер. Но сначала надо вернуться немного назад.

Из письма, которое я в субботу получила от отца, ты знаешь, что Дороти первоначально хотела учиться в Колдвелле, но я этому воспротивилась. Я действовала для ее же блага — по крайней мере, тогда я была в этом убеждена. После ее смерти я стала задумываться, не руководствовалась ли я эгоистическими соображениями. Жизнь в Нью-Йорке накладывала на меня слишком много ограничений — во-первых, в силу запретов моего отца и, во-вторых, в силу того, что Дороти полностью полагалась на меня и не могла принять ни одного самостоятельного решения. Правда, тогда я этого не сознавала. И вот, приехав в Колдвелл, я принялась наслаждаться вновь обретенной свободой. Я стала горлопанкой-болельщицей, все время была на виду, таскалась на вечеринки, околачивалась с местными знаменитостями и тому подобное. Ты бы меня не узнал. Так что не знаю, почему я воспротивилась поступлению Дороти в Колдвелл: для того ли, чтобы помочь ей обрести независимость, или для того, чтобы сохранить свою собственную независимость. Ведь в Колдвелле все знают все про всех.

Отец — с помощью Марион — абсолютно правильно истолковал мою реакцию на смерть Дороти. Я не хотела признать, что это было самоубийство, потому что в таком случае в нем была и доля моей вины. Однако я считала, что мои сомнения зиждутся не только на эмоциях. Например, у меня вызывала сомнения присланная мне ею записка. Она написана почерком Дороти — этого я отрицать не могу, — но она как-то не похожа на нее. Весь ее стиль какой-то чужой. Например, Дороти никогда не обращалась ко мне „Дорогая“. Ее письма всегда начинались: „Моя дорогая Эллен“. Я сказала об этом полиции, но они ответили, что она, несомненно, писала эту записку в состоянии крайнего возбуждения и, естественно, не была похожа сама на себя. Должна признаться, что это объяснение показалось мне вполне логичным. Мне также было непонятно, почему она взяла с собой свидетельство о рождении, но полицейские и это объяснили. Самоубийцы часто принимают меры, чтобы облегчить их опознание. Тот факт, что у нее в сумочке были и другие предметы, по которым ее можно было бы опознать (например, студенческий билет), их нисколько не смутил. А когда я им сказала, что никогда не замечала у Дороти склонности к самоубийству, они мне даже не потрудились ответить. Короче говоря, они отмели все мои возражения.

Так что мне не оставалось ничего иного, как в конце концов признать, что Дороти покончила с собой и что в этом была часть и моей вины. История, рассказанная Анабеллой Кох, оказалась решающим доводом. Причина самоубийства Дороти усугубляла мою вину, потому что в наше время здравомыслящие девушки не совершают самоубийства в случае беременности, если только в них не вселили привычку во всем полагаться на кого-то другого, а этого другого рядом нет. Но беременность Дороти означала, что ее бросил на произвол судьбы еще один человек — мужчина. Отец ребенка. Мне доподлинно известно, что Дороти не позволяла себе легкомысленного отношения к сексу. У нее не было склонности к мимолетным связям. Если она забеременела, значит, была влюблена в кого-то и собиралась за него замуж.

В начале декабря Дороти написала мне про студента, с которым познакомилась на семинарах по английскому. Она с ним встречается уже некоторое время, и поняла, что это — Тот Человек, Который Составит Ее Счастье. Она обещала все мне рассказать во время рождественских каникул. Но во время каникул мы с ней повздорили, и после этого она вообще перестала со мной разговаривать. А когда мы вернулись на учебу, то стали обмениваться не столько письмами, сколько формальными отписками. Так что я даже не узнала, как его зовут. Мне было про него известно только то, что она познакомилась с ним осенью на занятиях английским языком, что он очень красив и напоминает Лена Вернона — это муж нашей кузины. Это значит, что молодой человек Дороти — высокий, голубоглазый блондин.

Я рассказала отцу про этого человека: надо найти его и как-то покарать. Отец отказался, сказав, что мы не сможем доказать его отцовство и мало что сможем сделать, если даже докажем. Дороти сама покарала себя за свои грехи. Он считает, что не стоит ворошить былое.

Так обстояли дела до прошлой субботы, когда я получила от отца письмо, в которое было вложено письмо от Анабеллы Кох. Тут-то и начинается самое главное.

Письма оказали на меня совсем другое действие, чем то, на которое рассчитывал отец. Во всяком случае, поначалу они не произвели на меня особого впечатления, потому что, как я уже писала, источником моих угрызений совести были не только показания Анабеллы Кох. Но потом ко мне в душу закрались сомнения: если пояс Дороти не был сломан, зачем ей вздумалось лгать и просить пояс у Анабеллы? Почему она не могла надеть свой собственный? Отец не хотел в это вникать и просто сказал, что у нее, наверно, была „какая-нибудь полоумная причина“. Но я хотела узнать, что это была за причина, потому что в день своей смерти Дороти совершила несколько внешне пустяковых, но необъяснимых поступков. Вот они:

1. В 10.15 утра она купила в магазине, который находится на другой стороне улицы от ее общежития, пару дешевых белых перчаток (хозяин магазина сообщил об этом в полицию, когда увидел ее портрет в газетах). Сначала она попросила пару чулок, но поскольку на следующий день был назначен Весенний вечер танцев, все студентки кинулись покупать чулки, и в магазине остались только не подходящие ей размеры. Тогда она попросила перчатки и купила пару за полтора доллара. Они и были на ней в момент смерти, но у нее в комоде лежала ненадетая пара прекрасных перчаток ручного производства, которые Марион подарила ей на Рождество. Почему же она не надела эти перчатки?

2. Дороти всегда старательно обдумывала свой туалет. В момент смерти на ней был зеленый костюм. А под него она надела дешевую белую блузку с большим старомодным бантом, который шел вразрез со строгими линиями костюма. Однако в шкафу у нее висела чистая белая блузка, сшитая специально для этого костюма. Почему она не надела эту блузку?

3. К зеленому костюму она надела коричневые туфли и взяла коричневую сумочку. Однако платок в сумочке был вызывающе яркого бирюзового цвета. У нее в комоде лежало по крайней мере полдюжины носовых платков, которые идеально подошли бы к ее наряду. Почему она не взяла ни один из них?

Обо всем этом я говорила полиции. Они отмахнулись от этих моих возражений, как и от всех прочих. Дороти была вне себя. Смешно и ожидать, чтобы, готовясь умереть, она оделась со своим обычным тщанием. Я сказала им, что инцидент с перчатками отнюдь не говорит об умственном расстройстве: она специально пошла в магазин, чтобы их купить.

Если один из эпизодов свидетельствует о тщательно обдуманном намерении, почему не вывести из этого, что и остальные три имели под собой разумную почву? В ответ мне сказали: „От самоубийц никогда не знаешь, чего ждать“.

Письмо Анабеллы Кох добавило еще один необъяснимый момент, очень похожий на три вышеперечисленных. Пояс Дороти был в порядке, однако она надела пояс Анабеллы. В каждом из четырех случаев она отвергла нечто соответствующее общему стилю ее наряда и заменила на нечто несоответствующее. Почему?

Всю субботу и последующую ночь я билась над этой загадкой. Не спрашивай меня, что я хотела доказать. Я была уверена, что за всем этим лежит какое-то разумное объяснение, и мне хотелось понять, что происходило в душе Дороти в последний день ее жизни. Это было похоже на то, как человек без конца трогает языком больной зуб.

Я могла бы бесконечно описывать тебе, как я ломала голову в поисках чего-то объединяющего эти четыре предмета, которым она предпочла другие. Цена, место изготовления и тысячи других признаков, но у меня не получалось ничего осмысленного. Тогда я попробовала найти общее в тех неподходящих вещах, которые она на самом деле надела. Я даже взяла листы бумаги и надписала их: „Перчатки“, „Платок“, „Блузка“, „Пояс“. Под каждым наименованием я перечислила все, что мне было о них известно: размер, период носки, принадлежность, цену, цвет, качество, место покупки — ни одна из этих основных характеристик не повторялась во всех четырех листках. Я порвала свои записи и легла спать. От самоубийцы никогда не знаешь, чего ждать.

И вдруг через час меня осенило, и я подскочила в постели. Внутри у меня все похолодело. Только что купленные перчатки. Пояс Анабеллы Кох. Старая блузка. Бирюзовый платок… „Что-то поновей, что-то чужое, что-то постарей, что-то голубое“.

Может быть, это просто совпадение, твердила я себе. Но в глубине души я не верю в подобные совпадения.

Дороти пошла в здание муниципалитета не потому, что это самое высокое здание в городе Блю-Ривер, а потому, что там совершают регистрацию браков. На ней было что-то поновей и что-то чужое, что-то постарей и что-то голубое — бедная Дороти с ее романтическими иллюзиями! — и она взяла с собой свидетельство о рождении в подтверждение того, что ей уже исполнилось восемнадцать лет. И для регистрации брака необходимы два человека. Дороти могла пойти в муниципалитет лишь с одним человеком — тем, от которого была беременна, с тем, с которым у нее давно уже был роман, с тем, в кого она была влюблена — с высоким, голубоглазым блондином, с которым она познакомилась осенью на семинарах по английскому языку. Каким-то образом он заманил ее на крышу. Я почти на сто процентов убеждена, что все произошло именно так.

А как же записка? Но что в ней сказано? „Надеюсь, что ты простишь меня за то горе, что я тебе причиняю. Мне не остается ничего другого“. Разве в ней упоминается самоубийство? Она имела в виду свой брак! Она знала, что отец не одобрит подобную поспешность, но ей не оставалось ничего иного, потому что она была беременна. Полицейские правильно истолковали странный стиль записки как результат душевного смятения, но это было смятение невесты, собирающейся тайком выйти замуж, а вовсе не смятение человека, который намерен покончить с собой.

Как только я додумалась до этого объяснения („что-то поновей, что-то чужое…“), мне все стало ясно, но у меня не было надежды, что это объяснение заставит полицию изменить мнение и включить происшедшее в категорию нераскрытых убийств. Тем более, что они и так уже предубеждены против меня: „Эта полоумная, что не давала нам покоя в прошлом году“. Ты сам понимаешь, что это так. Поэтому я решила сама заняться поисками этого человека; для начала начну осторожно наводить справки. Как только я обнаружу какое-то подтверждение своих подозрений, что-то способное убедить полицию, я тебе обещаю, что тут же пойду к ним. Я видела слишком много фильмов, где героиня предъявляет убийце обвинение в его звуконепроницаемой квартире, и он ей говорит: „Ты права, но тебе не суждено кому-нибудь об этом рассказать“. Так что не беспокойся обо мне, постарайся набраться терпения и ничего не пиши отцу — его это взбесит. Может быть, я поступаю опрометчиво, может быть, заслуживаю быть названной „полоумной“, но я не могу сидеть и ждать, когда знаю, что надо делать, и когда никто другой за меня этого не сделает.

Мы приближаемся к Блю-Ривер. Из окна мне видно здание муниципалитета.

Я закончу письмо попозже, когда смогу тебе сказать, где остановилась и что мне удалось узнать. Хотя Стоддард в десять раз больше Колдвелла, я хорошо себе представляю, с чего надо начинать. Пожелай мне удачи…»

Глава 2

Декан Велч был толстеньким человеком с круглыми серыми глазами, которые напоминали пуговицы, вдавленные в розовый пластилин. Он носил однобортные костюмы черного сукна, которые оставляли открытым висящий у него на груди ключ общества «Фи-бета-каппа». Его кабинет со стенами темного дерева и темными шторами напоминал часовню. Посредине его стоял поддерживаемый в безукоризненном порядке письменный стол.

Отпустив кнопку переговорника с секретаршей, декан встал и повернулся к двери, сменив свою обычную слюнявую улыбку на соответствующее оказии скорбно-серьезное выражение — ведь ему предстояло принять девушку, сестра которой покончила с собой, находясь номинально на его попечении. Полуденный перезвон колоколов приглушенно доносился издалека, с трудом проникая через плотно занавешенные шторы. Дверь открылась, и в кабинет вошла Эллен Кингшип.

За те минуты, в продолжение которых она закрыла за собой дверь и прошла несколько шагов, отделявших ее от стола, декан уже составил о ней мнение с безмятежной уверенностью человека, который много лет имел дело с молодыми людьми. Она была аккуратно одета — это ему понравилось. И у нее было красивое личико. Рыжевато-русые волнистые волосы, карие глаза, сдержанная улыбка, напоминавшая о случившемся с ее сестрой несчастье… Выражение лица решительное. Может быть, не отличается особыми способностями, но добивается своего усердием. Средняя ученица. На ней было синее пальто и примерно такого же цвета платье — глаз отдыхает на этой спокойной гамме после кричащих нарядов большинства студентов. Она как будто нервничает, но они всегда нервничают, приходя в кабинет декана.

— Мисс Кингшип, — негромко сказал он и кивнул в сторону предназначенного для посетителей стула.

Они сели. Декан сцепил розовые пальцы:

— Надеюсь, ваш отец здоров?

— Благодарю вас, вполне, — с придыханием проговорила она.

— Мне посчастливилось познакомиться с ним… в прошлом году. — Декан помолчал. — Если вам нужна от меня какая-нибудь помощь…

Она поерзала на жестком стуле с прямой спинкой.

— Мы — мы с отцом — пытаемся найти одного вашего студента. — Брови декана удивленно-вежливо приподнялись. — Незадолго до смерти Дороти он дал ей взаймы крупную сумму. Она мне об этом писала. На прошлой неделе мне попалась в руки ее чековая книжка. Она не снимала крупной суммы, чтобы вернуть долг. И мы подумали, что ему, наверно, неловко требовать эти деньги с нас.

Декан кивнул.

— К сожалению, я не помню его имени. Но Дороти писала, что осенью он был в одном с ней семинаре по английскому языку. Еще она упомянула, что он блондин. Нам подумалось, что с вашей помощью нам, может быть, удастся узнать его имя. Речь идет о значительной сумме. — Эллен выжидательно замолчала.

— Понятно, — сказал декан. Он сжал ладони, словно пытаясь выяснить, одного ли они размера. Его губы улыбались. — Ничего нет проще, — с военной четкостью отчеканил он. Он на секунду задержался в этой позе, потом ткнул пальцем в кнопку переговорника. — Зайдите ко мне, пожалуйста, мисс Платт.

Он поудобнее уселся в кресле, словно его ждала длительная операция.

Дверь отворилась, и вошла бледная женщина, явно хорошо знавшая свое дело. Декан кивнул ей и откинулся в кресле, устремив взгляд куда-то за голову Эллен: он разрабатывал стратегию операции. Прошло несколько мгновений. Наконец он заговорил:

— Найдите расписание занятий потока, в который в прошлом году входила Дороти Кингшип. Посмотрите, пожалуйста, в каком семинаре она была по английскому языку, и принесите мне список слушателей этого семинара. Принесите также дела всех студентов-мужчии, состоявших в этом семинаре. — Он внимательно посмотрел на секретаршу: — Понятно, что от вас требуется?

— Да, сэр.

Однако он заставил ее повторить свои распоряжения.

— Отлично, — сказал он. Секретарша вышла. — И побыстрее, — сказал он вслед закрывающейся двери. Потом повернулся к Эллен и самодовольно улыбнулся. Она улыбнулась ему в ответ.

Постепенно с декана слетело выражение военной четкости, и ему на смену пришло выражение отеческой заботы. Он наклонился вперед, упершись пальцами в стол.

— Неужели вы приехали в Блю-Ривер только за этим? — спросил он.

— Меня пригласили в гости друзья.

— А-а-а.

Эллен открыла сумочку.

— Можно я закурю?

— Разумеется. — Он пододвинул к ней хрустальную пепельницу. — Я и сам курю, — снисходительно признался он.

Эллен предложила ему сигарету, но он отказался. Она зажгла свою сигарету спичкой, которую вынула из белой коробочки, на которой медными буквами было напечатано: «Эллен Кингшип».

Декан с сомнением посмотрел на коробочку.

— Ваша порядочность в финансовых вопросах весьма похвальна, — с улыбкой сказал он. — Если бы она встречалась почаще. — Он взял в руки бронзовый нож для открывания писем. — Мы начали сооружение нового спортивного зала. Несколько человек обещали взнос в это предприятие, но в последнюю минуту отказались.

Эллен сочувственно покачала головой.

— Может быть, ваш отец захочет помочь нам в память о вашей сестре…

— Я его спрошу.

— Я буду вам очень признателен. — Он положил нож на стол. — Такие пожертвования исключаются из суммы, облагаемой подоходным налогом, — добавил он.

Через несколько минут вошла секретарша с кипой папок в руках и положила их на стол перед деканом.

— Пятьдесят первый год, — сказала она. — Шестой поток. Семнадцать студентов-мужчин.

— Отлично, — сказал декан.

Секретарша вышла. Он выпрямился в кресле и потер руки. Перед Эллен опять был военный человек. Он открыл папку, лежавшую сверху, и стал перелистывать страницы, пока не дошел до заявления, к углу которого была прикреплена фотография.

— Брюнет, — сказал он и отложил папку налево.

Просмотрев все папки, он разложил их на две неравные стопки.

— Двенадцать с темными волосами и пятеро со светлыми, — сказал он.

— Эллен писала, что он хорош собой…

Декан подтянул к себе стопку из пяти папок и открыл первую.

— Джордж Спейзер, — сказал он. — Красивым его, пожалуй, не назовешь.

Он вынул из папки заявление и протянул его Эллен. С фотографии смотрело лицо подростка с почти отсутствующим подбородком и глазами-буравчиками. Эллен покачала головой.

Вторым оказался тощий юноша в очках с толстыми стеклами.

Третьему было пятьдесят три года, и волосы его были не светлыми, а седыми.

Ладони Эллен, которыми она сжимала сумочку, вспотели.

Декан открыл четвертую папку.

— Гордон Гант, — прочел он. — Не узнаете это имя? — Он протянул Эллен заявление.

На фотографии был изображен несомненно красивый молодой человек: светлые глаза, густые брови, твердый подбородок, небрежная усмешка.

— Похоже, это он, — сказал Эллен. — Очень возможно…

— А может быть, Дуайт Пауэлл? — спросил декан, протягивая ей другой рукой пятое заявление.

На фотографии был изображен серьезный молодой человек с раздвоенным подбородком и светлыми глазами.

— Какое имя кажется знакомым? — спросил декан.

Эллен растерянно переводила взгляд с одной фотографии на другую.

Оба были блондинами, оба — голубоглазыми, оба были хороши собой.

Эллен вышла из административного здания и остановилась на крыльце, глядя на серую под затянутым тучами небом территорию университета. В одной руке она держала сумку, в другой — листок, который декан вырвал из блокнота.

Двое… Это затруднит дело, но не так уж сильно. Она легко узнает, который из них ухаживал за Дороти… и тогда станет следить за ним, может быть, даже познакомится, но не под именем Эллен Кингшип. Будет подстерегать метнувшийся в сторону взгляд, уклончивый ответ. Не может быть, чтобы убийство не наложило на него свой след. (А Дороти убили — в этом она была почти уверена.)

Но не надо забегать вперед. Она посмотрела на листок бумаги, который держала в руке:

«Гордон Д. Гант

Западная Двадцать шестая улица,

дом номер 1312.

Дуайт Пауэлл

Западная Тридцать пятая улица,

дом номер 1520».

Глава 3

Эллен пообедала в ресторанчике на другой стороне улицы, отделявшей территорию университета. Она съела поданное, не ощущая вкуса. С чего начать? — ломала она голову. Поспрашивать друзей этих двух студентов? Но как узнать, кто их друзья, как с ними познакомиться, как выявить тех, кто знали Ганта и Пауэлла в прошлом году? Для этого нужно время… А если она слишком надолго задержится в Блю-Ривер, Берт может позвонить отцу. Она нетерпеливо барабанила пальцами по столу. Ну неужели нет такого человека, который все знает о Гордоне Ганте и Дуайте Пауэлле? Их родные? Если же они приехали из другого города, у них должна быть домохозяйка или товарищи по квартире. Конечно, неразумно сразу отправляться к людям, близким этим студентам. Но она не может себе позволить зря убивать время… Элен прикусила губу, продолжая барабанить пальцами по столу.

Минуту спустя она поставила на блюдце недопитую чашку кофе, встала из-за стола и пошла к телефонной будке. И принялась перелистывать тонкий справочник по абонентам Блю-Ривер. Ганта она в справочнике не нашла. И Пауэлла, который жил бы на Западной Тридцать пятой улице, тоже не было. Значит, у них или нет телефонов, что маловероятно, или они снимают жилье у людей под другими фамилиями.

Она позвонила в справочное бюро, и ей дали номер телефона дома номер 1312 по Западной Двадцать шестой улице: 2–2014. В трубке раздался сухой голос явно немолодой женщины:

— Алло!

— Здравствуйте, — с трудом выговорила Эллен. — Будьте добры, позовите Гордона Ганта.

Пауза. Затем вопрос:

— А кто его спрашивает?

— Это его знакомая. А он дома?

— Нет!

— С кем я говорю?

— Это его квартирная хозяйка.

— Вы не знаете, скоро он вернется?

— Поздно ночью, — раздраженно бросила женщина, и раздался щелчок — она положила трубку.

Эллен посмотрела на замолкшую трубку и повесила ее на место. Когда она вернулась к своему столику, кофе уже остыл.

Его не будет весь день… Может быть, поехать туда и поговорить с хозяйкой квартиры? Вдруг ей повезет и она узнает, встречался ли Гант с Дороти. Или наоборот — станет ясно, что с Дороти встречался Пауэлл. Надо поговорить с этой женщиной, но под каким предлогом?

Да под каким угодно! Можно наплести ей любую небылицу — лишь бы она поверила. Вероятно, Гант сразу поймет, что дело нечисто. Если он не замешан в этом деле — пусть ломает голову, что это за неведомая ему родственница или приятельница допрашивала его домохозяйку. Если же это он встречался с Дороти, но: а) не убивал Дороти — и пусть ломает голову, что было нужно мнимой родственнице; б) убил Дороти, и тогда его должен напугать визит неведомой девушки, явившейся с расспросами о нем. Но это ничуть не помешает дальнейшим расследованиям Эллен, потому что, если ей удастся с ним познакомиться, у него не будет оснований подозревать, что именно она расспрашивала его домохозяйку. Это даже лучше, если ему будет не по себе — он скорее себя выдаст. А может, даже решит не дразнить судьбу и уедет из Блю-Ривер. Тогда ей удастся убедить полицию, что есть серьезные основания для подозрений. Они возобновят расследование, найдут доказательства…

Так что ей лучше взять быка за рога. Это — самый разумный путь.

Эллен посмотрела на часы. Пять минут второго. Не следует ехать к квартирной хозяйке сразу после звонка — не то она углядит с ним связь и у нее возникнут подозрения. Эллен заставила себя откинуться на стуле, кивнула официантке и заказала еще чашку кофе.

В четверть второго она оказалась в квартале 1300 на Западной Двадцать шестой улице. Улица была тихая и какая-то усталая. Бледные двухэтажные домики стояли позади еще не оттаявших после зимы рыжих газонов. Вдоль тротуара было припарковано несколько старых «фордов» и «шевроле». Некоторые из них старились откровенно, другие молодились при помощи неумелой покраски. Эллен нарочито медленно пошла по улице, рассеянно поглядывая по сторонам. Стук ее каблучков был единственным звуком, нарушавшим тишину.

Дом номер 1312, в котором жил Гордон, третий от угла, был выкрашен в горчичный цвет с мутно-шоколадной отделкой. Эллен постояла перед ним минуту-другую, потом прошла по покрытой трещинами бетонной дорожке, пересекавшей газон, и поднялась на крыльцо. На одном из столбов, поддерживающих крыльцо, была прибита дощечка: «Миссис Минна Арквет». Эллен подошла к двери. В центре двери находился старомодный звонок со стальной веерообразной ручкой. Эллен глубоко вдохнула и крутанула ручку. За дверью раздался дребезжащий звон.

Через некоторое время послышались шаги, и дверь отворила высокая тощая женщина с лошадиным лицом и мелко завитыми седыми волосами. У нее были красные слезящиеся глаза. Халат из набивного ситца висел на ее худых плечах, как на вешалке. Она окинула Эллен взглядом с головы до ног и спросила: «Что вам угодно?» тем же сухим тоном, который та слышала по телефону.

— Вы, видимо, миссис Арквет, — уверенно сказала Эллен.

— Да. — Женщина вдруг криво улыбнулась, обнажив ненатурально ровные и белые зубы.

Эллен тоже улыбнулась:

— Я двоюродная сестра Гордона.

Миссис Арквет приподняла брови:

— Двоюродная сестра?

— Разве он не сказал, что ждет меня сегодня?

— Нет, не сказал. Я вообще не знала, что у него есть двоюродная сестра.

— Странно. Я писала ему, что буду у вас в городе проездом. Я еду в Чикаго и специально сошла на вашей станции, чтобы повидаться с ним. Видно, он забыл…

— А когда вы ему писали?

Поколебавшись, Эллен сказала:

— Позавчера. В субботу.

— Тогда понятно. — Хозяйка снова улыбнулась. — Гордон уходит рано утром — до того, как доставляют десятичасовую почту. Ваше письмо, наверно, лежит у него в комнате на столе.

— Вот как?

— Сейчас его нет…

— А можно мне на минутку зайти к вам? — перебила ее Эллен. — Я села на вокзальной площади не на тот трамвай, и мне пришлось пройти несколько кварталов пешком.

Миссис Арквет отступила в глубь прихожей.

— Конечно, заходите.

— Большое спасибо.

Эллен прошла в прихожую, в которой пахло затхлым и, когда за ней закрылась дверь, оказалось полутемно. С правой стороны была лестница на второй этаж. С левой арка вела в гостиную, у которой был застывший вид редко употребляемой комнаты.

— Миссис Арквет! — раздался голос откуда-то с задней стороны дома.

— Иду! — отозвалась она. — Вы не против подождать на кухне? — спросила она Эллен.

Миссис Арквет опять блеснула зубами, и Эллен пошла за ней по коридору. Интересно, думала она, почему эта женщина, которая ведет себя сейчас так приветливо, с таким раздражением говорила по телефону?

Кухня была выкрашена в тот же горчичный цвет, что и стены дома снаружи. Посредине стоял стол с белым пластиковым покрытием, на котором были выложены несколько анаграмм. За столом сидел лысый человек в очках с толстыми линзами и наливал в банку из-под плавленого сыра остатки содовой воды из бутылки.

— Это мистер Фишбек, мой сосед, — сказала миссис Арквет. — Мы с ним играем в анаграммы.

— По пять центов за слово, — добавил мистер Фишбек, подняв на лоб очки, чтобы взглянуть на Эллен.

— А это мисс…

— Гант, — сказала Эллен.

— Мисс Гант, двоюродная сестра Гордона.

— Рад познакомиться, — сказал мистер Фишбек. — Гордон — очень славный парень. — Он опустил очки на нос, и его глаза стали огромными. — Ваш ход, — сказал он миссис Арквет.

Она села за стол напротив него.

— Присаживайтесь, — сказала она Эллен, показывая на свободные стулья. — Хотите содовой?

— Нет, спасибо, — ответила Эллен, сняла пальто, повесила его на спинку стула и села.

Миссис Арквет поглядела на открытые буквы посреди круга из перевернутых пустой стороной кверху квадратиков.

— А вы откуда приехали? — спросила она Эллен.

— Из Калифорнии.

— Я и не знала, что у Гордона есть родственники на Западе.

— Нет, я там просто гостила. Сама-то я из восточных штатов.

— А-а… — Миссис Арквет посмотрела на мистера Фишбека. — Передаю вам ход. Что я могу сделать без единой гласной?

— Ага, не додумались! — радостно проурчал он. — П-Р-Ы-Т-Ь. — Он смешал буквы и добавил слово «прыть» к списку, который лежал перед ним.

— Это нечестно, — возразила миссис Арквет. — У вас было время подумать, пока я открывала дверь.

— Ничего тут нет нечестного, — сказал мистер Фишбек.

Он перевернул еще две буквы и положил их в центр круга.

— Ну ладно, начинайте, — пробурчала миссис Арквет, откидываясь на стуле.

— А как идут дела у Гордона? — спросила Эллен.

— У него все хорошо. Занят с утра до вечера: занятия да еще эта программа.

— Какая программа?

— Как, вы не знаете о его программе?

— Он давно мне не писал…

— Он ею занимается уже почти три месяца! — Миссис Арквет с достоинством выпрямилась. — Он ведет музыкальную программу со своим комментарием. Она называется «Дискобол». Ее передают по КБРИ с восьми до десяти вечера каждый день, кроме воскресенья.

— Но это же замечательно! — воскликнула Эллен.

— Ну да, он стал знаменитостью, — продолжала миссис Арквет и перевернула одну букву. — Две недели назад наша газета опубликовала интервью с ним. К нам приходил корреспондент и все такое. Теперь ему обрывают телефон незнакомые девушки. Студентки из Стоддарда. Они нашли его телефон в «Справочнике студентов Стоддарда» и звонят просто для того, чтобы услышать его голос. Он не хочет иметь с ними дела, и на звонки отвечаю я. Как мне надоели эти девчонки! — Миссис Арквет долго смотрела на анаграмму, потом сказала: — Ходите вы, мистер Фишбек.

Эллен спросила, вцепившись пальцами в край стола:

— А он все еще встречается с девушкой, про которую писал мне в прошлом году?

— Это кто же?

— Блондиночка. Небольшого роста. Очень хорошенькая. Гордон упоминал о ней в письмах, начиная с октября или ноября и вплоть до апреля. Мне казалось, что у него к ней серьезное чувство. Но после апреля он перестал о ней писать.

— Знаете что, — сказала миссис Арквет, — я ни разу не видела девушек, с которыми встречается Гордон. До того, как он начал вести свою программу, он уходил по вечерам три-четыре раза в неделю. Но сюда он девушек не приводил. Собственно говоря, кто я такая — его квартирная хозяйка. И ничего мне о них не рассказывал. У меня раньше были другие студенты-квартиранты — так те обожали рассказывать мне о своих девушках. Но они были моложе. Сейчас большинство студентов — ветераны вьетнамской войны. А люди постарше не склонны болтать языком. По крайней мере, Гордон не склонен. Я вовсе не хочу вмешиваться в чужие дела, но мне было бы любопытно что-нибудь о нем узнать. — Она перевернула букву. — А как ее звали? Тогда я вам, может быть, смогу сказать, встречается ли он с ней. Он обычно говорит по телефону на лестничной площадке, и из моей комнаты мне слышно, как он их называет.

— Я не помню ее имя, — сказала Эллен, — но он встречался с ней в прошлом году, и, может быть, вы помните имена некоторых девушек. Если вы их назовете, я, наверно, узнаю.

— Сейчас подумаю, — сказала миссис Арквет, механически передвигая открытые буквы. — Помню, была Луэлла. Я запомнила это имя, потому что так зовут мою невестку. А еще была… как ее… — миссис Арквет от напряжения мысли даже закрыла свои водянистые глаза, — а, Барбара. Нет, это было раньше, когда он был на первом курсе. Так кто же: Луэлла… — Миссис Арквет покачала головой. — Были и другие, но убей не помню, как их звали.

В течение минуты игроки ломали голову над анаграммой, а Эллен молчала. Потом она сказала:

— Мне кажется, что ее звали Дороти.

Миссис Арквет махнула рукой мистеру Фишбеку — дескать, ваш ход.

— Дороти… — Она прищурилась. — Нет, если девушку зовут Дороти, то, по-моему, сейчас он с ней не встречается. Я давно уже не слышала имя Дороти, — в этом я уверена. Конечно, иногда он звонит из автомата на углу — когда ему надо с кем-нибудь поговорить конфиденциально или позвонить в другой город.

— Но в прошлом году у него была Дороти?

Миссис Арквет воззрилась на потолок.

— Не знаю… Не помню, чтобы он звал кого-нибудь Дороти, но не могу с уверенностью сказать, что этого не было.

— А Дорри?

Миссис Арквет секунду подумала, потом пожала плечами.

— Ваш ход, — недовольно сказал мистер Фишбек.

Миссис Арквет принялась двигать деревянные квадратики.

— Наверно, он порвал с этой Дороти в апреле, — сказала Эллен, — потому и перестал о ней писать. Вы не помните, какое у него было настроение в конце апреля? Он не казался нервным, раздражительным?

— Ничего подобного. Он был весной в прекрасном настроении. Все время что-то напевал. Я даже его поддразнивала по этому поводу.

Мистер Фишбек сердито заерзал на стуле.

— Да ладно, ваш ход, — сказала ему миссис Арквет.

Мистер Фишбек отхлебнул содовой, закашлялся и поспешно перевернул букву.

— Опять вы прозевали! — воскликнул он. — Р-А-К-У-Р-С. Ракурс!

— Какой еще «ракурс»? Такого слова нет! Вы когда-нибудь слышали слово «ракурс»? — спросила миссис Арквет Эллен.

— Ну что вы со мной вечно спорите! — визгливо вскричал мистер Фишбек. — Я не знаю, что это значит, но такое слово есть. Я его видел! — Он повернулся к Эллен. — Я прочитываю три книги каждую неделю — как часы.

— Ракурс! — фыркнула миссис Арквет.

— Посмотрите в словаре!

— В том карманном, где ничего не найдешь? Каждый раз, когда я не нахожу в нем вашего слова, вы говорите, что у меня никуда не годный словарь!

Эллен посмотрела на двух ощетинившихся партнеров.

— Наверняка у Гордона есть словарь, — сказала она, вставая. — Давайте я его принесу — скажите только, где комната Гордона.

— Вот и правильно, — согласилась миссис Арквет. — У него и впрямь есть словарь. — Она встала. — А вы сидите, милочка. Я знаю, где он лежит.

— Можно я пойду с вами? Мне хочется взглянуть на комнату Гордона. Он говорил, что она очень уютная.

— Ну, пошли, — сказала миссис Арквет и решительным шагом покинула кухню.

Эллен поспешила за ней.

— Вот и убедитесь! — прокричал им вслед мистер Фишбек. — Я знаю больше слов, чем вы узнаете, хоть доживите до ста лет!

Они стали торопливо подниматься по лестнице. Миссис Арквет возмущенно что-то бормотала. Эллен прошла вслед за ней в дверь, выходившую на верхнюю площадку.

Комната была оклеена веселенькими обоями. На кровати лежало зеленое покрывало. У стены стоял комод, посреди комнаты — кресло и столик… Миссис Арквет схватила книгу, лежавшую на комоде, и стала перелистывать страницы, стоя у окна. Эллен подошла к комоду и проглядела корешки книг, выставленных вдоль стены. Может, тут окажется что-то вроде дневника или блокнота. «Избранные рассказы 1950 года», «Очерки по истории», «Указатель произношения для дикторов радио», «История американского джаза», «Элементы психологии», «Три знаменитых детективных романа» и «Сборник американского юмора».

— Тьфу, дьявол, — пробурчала миссис Арквет, прижав палец к открытой странице словаря. — «Ракурс, — прочитала она, — изображение фигуры или предмета…» — Она захлопнула книгу. — И откуда он выкапывает такие слова?

Эллен незаметно подошла к столу, на котором лежали три письма. Миссис Арквет заметила это и сказала, ставя словарь на место:

— То, которое без обратного адреса, наверно, ваше?

— Да, — ответила Эллен.

Два письма с обратным адресом были из журнала «Ньюсуик» и Американской радиовещательной компании.

Миссис Арквет была уже у двери.

— Ну, идемте?

— Да.

Они медленно спустились по лестнице и вошли в кухню, где их ждал мистер Фишбек. Как только он увидел подавленное выражение лица миссис Арквет, он радостно закудахтал. Та бросила на него взгляд, полный ненависти.

— Ракурс! — сказала она, садясь на свой стул.

Он опять хихикнул.

— Ладно, заткнитесь и давайте играть дальше, — прорычала миссис Арквет.

Мистер Фишбек перевернул два квадратика.

Эллен взяла сумочку со стула, на котором висело ее пальто.

— Ну, я, наверно, пойду, — уныло сказала она.

— Уже уходите? — удивленно спросила миссис Арквет.

Эллен кивнула.

— Вы же собирались дожидаться Гордона!

У Эллен внутри все похолодело. Миссис Арквет глянула на будильник, стоявший на холодильнике.

— Сейчас десять минут третьего, — сказала она. — Последняя лекция закончилась в два часа. Он вот-вот придет.

Эллен стало почти дурно. Лицо миссис Арквет расплылось у нее перед глазами.

— Вы сказали, что его сегодня вообще не будет, — наконец выговорила она.

— Да когда же я вам это сказала? — обиженно спросила миссис Арквет. — Чего ж вы тогда тут сидели и ждали его?

— По телефону…

Челюсть миссис Арквет отвисла.

— Так это вы звонили около часу?

Эллен беспомощно кивнула.

— Что ж вы мне не сказали? Я думала, это кто-нибудь из его поклонниц. Когда какая-нибудь девчонка не называет имени, я говорю ей, что его не будет до ночи. Или что он вообще не придет. Даже если он дома. Он так мне велел.

С лица миссис Арквет исчезло выражение дружеского расположения. В мутных глазах появилось подозрение, тонкие губы поджались.

— Значит, вы думали, что его сегодня не будет? — медленно проговорила она. — Тогда зачем же вы пришли?

— Я… я хотела с вами познакомиться. Гордон так много писал…

— И чего вы у меня допытывались про его девушек?

Миссис Арквет поднялась со стула.

Эллен потянулась за пальто. И вдруг миссис Арквет ухватила ее за руки, крепко впившись в нее костистыми пальцами.

— Отпустите!.. Пожалуйста…

— Что вы выглядывали у него в комнате? — Лошадиное лицо приблизилось к лицу Эллен, глаза гневно блестели. Кожа покраснела. — Что вам там было нужно? Вы что-нибудь украли?

За спиной у Эллен скрипнул стул мистера Фишбека, и он пискнул испуганным голосом:

— Зачем ей что-нибудь красть у собственного двоюродного брата?

— А кто сказал, что она ему двоюродная сестра?

Эллен безуспешно пыталась вырвать руки из цепкой хватки.

— Отпустите, пожалуйста, мне больно!

Бледные глаза сузились.

— И она вовсе не из тех глупых девчонок, которым нужен сувенир. Зачем она задавала все эти вопросы?

— Я его двоюродная сестра! — проговорила Эллен, стараясь придать голосу твердость. — Мне надо идти. Вы не имеете права меня задерживать. Я с ним повидаюсь позже.

— Нет уж, повидаетесь с ним сейчас, — сказала миссис Арквет. — Я вас не отпущу, пока не придет Гордон. — Она глянула через плечо Эллен. — Мистер Фишбек, встаньте у задней двери.

Она дождалась, пока мистер Фишбек медленно прошел к двери черного хода, потом отпустила Эллен, но сама быстро подошла к двери в кухню и встала перед ней, скрестив руки на груди.

— Нет уж, я докопаюсь до сути дела, — сказала она.

Эллен потерла руки, на которых от пальцев миссис Арквет остались красные пятна. Потом посмотрела на людей, загораживающих оба выхода из кухни. Мистер Фишбек нервно мигал близорукими глазами, миссис Арквет стояла как скала.

— Вы не имеете права.

Эллен подняла с пола сумочку и сняла со спинки стула пальто.

— Выпустите меня, — твердо сказала она.

Ее сторожа не пошевельнулись.

Тут они услышали, как хлопнула парадная дверь и на лестнице послышались шаги.

— Гордон! — крикнула миссис Арквет. — Гордон!

Шаги остановились.

— В чем дело, миссис Арквет?

Квартирная хозяйка выбежала из кухни. Эллен умоляюще попросила мистера Фишбека:

— Пожалуйста, выпустите меня. Я не хотела сделать ничего плохого.

Он медленно покачал головой.

Эллен стояла неподвижно, слыша за дверью визгливый голос миссис Арквет. Шаги опять стали приближаться. Ей уже отчетливо были слышны слова квартирной хозяйки:

— Она задала мне кучу вопросов про девушек, с которыми вы встречались в прошлом году. И даже обманом проникла в вашу комнату. Разглядывала ваши книги и письма на вашем столе… — Голос миссис Арквет заполнил всю кухню: — Вот она!

Эллен повернулась. Миссис Арквет встала слева от стола и показывала на нее пальцем. Гант стоял в дверях, прислонившись к косяку. Это был высокий, крепкий блондин в синем пальто. В руках у него были учебники. Он на минуту задержал взгляд на Эллен, потом улыбнулся, приподняв бровь. Не сводя с нее глаз, он шагнул вперед и положил книги на холодильник.

— Кузина Эстер, — удивленным голосом проговорил он, оглядывая Эллен с головы до ног. — Ты очень похорошела за эти три года.

Он обошел вокруг стола, положил руки на плечи Эллен и нежно поцеловал ее в щеку.

Глава 4

— Так она что… и в самом деле ваша двоюродная сестра? — ошарашенно спросила миссис Арквет.

— Арквет, душечка, — сказал Гант. — У нас с ней в одно время прорезались зубы. — Гант похлопал Эллен по плечу. — Правда, Эстер?

Она смотрела на него, выпучив глаза. Ее лицо горело, рот полуоткрылся. Потом она перевела взгляд на миссис Арквет, стоявшую слева от стола, на прихожую, на свое пальто и сумочку в руках. Она обежала стол справа, вылетела из кухни и бросилась к входной двери. Позади раздался крик миссис Арквет: «Удирает!» — и голос погнавшегося за ней Ганта: «Она у нас малость тронутая!» Эллен рванула парадную дверь и припустилась по дорожке к калитке. Выбежав на улицу, она повернула направо и быстро пошла по тротуару, на ходу надевая пальто. Боже, как она вляпалась! Она стиснула зубы, чувствуя, как из глаз рвутся слезы. Тут ее догнал Гант и зашагал рядом. Она сверкнула глазами на его улыбающееся лицо и затем устремила взгляд вперед, задыхаясь от злости, направленной на себя и почему-то на него.

— А как же пароль? — спросил он. — Разве вам не положено сунуть мне в руку записку и прошептать «Южный берег» или что-нибудь в этом роде? Или за вами весь день ходил человек в темном костюме и вы, наконец, в поисках убежища зашли в первый попавшийся дом? Мне оба варианта нравятся, так что выбирайте любой…

Эллен шагала, демонстративно его игнорируя.

— Вы когда-нибудь читали истории про детектива по имени Святой? Я их массу перечитал. Так вот, он все время нарывался на женщин, которые вели себя очень странно. Одна из них в середине ночи приплыла к нему на яхту. Сказала, что взялась пересечь Ла-Манш, но потерялась. Оказалось, что это агент из страхового общества. — Он взял Эллен за руку. — Кузина Эстер, я умираю от любопытства…

Эллен выдернула руку. Они подошли к перекрестку, с другой стороны которого медленно ехало, поджидая седока, такси. Она помахала ему рукой, и таксист начал разворачиваться.

— Это была шутка, — сквозь зубы проговорила она. — Извините. Я сделала это на пари.

— То же самое девушка на яхте сказала Святому. — Лицо Ганта посерьезнело. — Шутки шутками, но с чего вам вздумалось допрашивать миссис Арквет о моем порочном прошлом?

Таксист остановился рядом с ними. Эллен попыталась открыть дверцу, но Гант уперся в нее рукой:

— Послушайте, кузина, не очень-то доверяйте моему дурашливому тону — это у меня от радио. Я вовсе не шучу…

— Пожалуйста, — утомленно простонала Эллен, дергая за ручку дверцы машины.

Таксист перегнулся на их сторону, пытаясь разобраться в ситуации.

— Эй, приятель… — угрожающе прорычал он.

Вздохнув, Гант отпустил дверцу. Эллен нырнула в салон, захлопнула за собой дверцу и облегченно опустилась на сиденье. Гант смотрел на нее, наклонившись к окну, словно пытаясь запомнить каждую черточку ее лица. Она отвернулась.

Только когда таксист отъехал от Ганта, она сказала ему адрес.

За десять минут они доехали до гостиницы «Нью-Вашингтон-Хаус», где она сняла номер, прежде чем идти к декану. Все эти десять минут Эллен кусала себе губы и курила одну сигарету за другой, стараясь сбросить напряжение, накопившееся до прихода Ганта и так и не разрешившееся в результате их дурацкой перепалки. Кузина Эстер! Как же она влипла! Она сыграла на одну из своих двух карт и потеряла половину фишек, ничего не получив взамен. Она так и не знает, ухаживал ли Гант за Дороти, и теперь ей уже не удастся что-нибудь выведать у него или его квартирной хозяйки. Если она обнаружит, что Пауэлл к гибели Дороти непричастен, — из чего будет вытекать, что причастен все же Гант, — ей не останется ничего иного, как махнуть на все рукой и вернуться в Колдвелл. Если — а это «если» было весьма существенным — Гант убил Дороти, он теперь будет настороже, тем более что он знает Эллен в лицо и знает, о чем она расспрашивала миссис Арквет. Убийца, опасающийся за свою безопасность, вполне может убить снова. Нет, она не будет рисковать — тем более что он знает ее в лицо. Лучше жить в сомнении, чем умереть уверенной в своей правоте. Конечно, можно опять пойти в полицию, но у нее нет никаких новых улик кроме «что-то поновей». Они выслушают ее и выпроводят из полицейского участка.

Да, начало многообещающее!

Комната в гостинице была оклеена бежевыми обоями и обставлена неуклюжей коричневой мебелью. В ней царила безликая чистота, которую символизировал нераспечатанный миниатюрный кусочек мыла в ванной. Единственным свидетельством того, что здесь кто-то живет, был стоявший около постели чемодан с бирками Колдвелла.

Эллен повесила пальто в шкаф и села за письменный стол, стоявший у окна. Она достала из сумочки ручку и незапечатанный конверт с неоконченным письмом Берту. Глядя на адрес, она задумалась: стоит ли рассказать ему о встрече с деканом Велчем и о катастрофе, которая постигла ее в доме Ганта. Пожалуй, не стоит. Если убийцей окажется Пауэлл, вся история с Гантом не будет стоить и ломаного гроша. Наверно, это все-таки Пауэлл. Очень уж легкомысленно-болтливый Гант не был похож на убийцу. Однако что он ей сказал? «Не очень-то доверяйте моему дурашливому тону… Я вовсе не шучу…» В дверь постучали. Эллен вскочила на ноги.

— Кто там?

— Полотенца, — ответил женский голос.

Эллен подошла к двери и схватилась за ручку.

— Я не одета. Вы не можете оставить их за дверью?

— Ладно, — отозвался голос.

Эллен постояла около двери минуты две, прислушиваясь к проходящим шагам и шуму лифта. Ручка у нее в руке повлажнела от пота. Наконец она сказала себе, что смешно так нервничать, и представила, как перед сном заглядывает под кровать, чтобы убедиться, что ее девственности ничто не угрожает. Она открыла дверь.

Перед ней в небрежной позе стоял Гант.

— Привет, кузина Эстер, — сказал он. — Я, кажется, говорил вам, что неутолимо любопытен.

Эллен попыталась закрыть дверь, но он подставил ногу.

— Очень было забавно, — с улыбкой сказал он. — «Поезжайте следом за тем такси!» — Его правая рука изобразила зигзаг. — Прямо как в кино. Таксист до того увлекся, что чуть не отказался от чаевых. Я сказал ему, что вы — моя беглая жена.

— Убирайтесь! — свирепо прошептала Эллен. — А то я позову администратора.

— Слушайте, Эстер, — уже без улыбки сказал он. — Я сам могу позвонить в полицию и пожаловаться, что вы незаконно проникли ко мне в дом, изображая двоюродную сестру. Так, может, побеседуем? Пустите меня в номер. Если вас беспокоит, что подумают коридорные, давайте оставим дверь открытой.

Он слегка приналег на дверь, и Эллен отступила на шаг.

— Ну вот и умница, — улыбнулся он, протискиваясь в щель. С разочарованием оглядел ее с головы до ног и укоризненно сказал: — А говорит, что не одета. Видно, вы привыкли врать на каждом шагу. — Он подошел к кровати и сел на край. — Да что вы дрожите, черт побери? Я не собираюсь вас съесть.

— Что… что вам нужно?

— Объяснение.

Эллен широко распахнула дверь и осталась стоять в дверях, словно это была комната Ганта, а она лишь на минуту в нее зашла.

— Все очень просто. Я обожаю вашу программу.

Гант посмотрел на чемодан.

— В Висконсине?

— Дотуда всего сто миль. У нас прекрасно ловится КБРИ. Честное слово.

— Ну-ну.

— Я вас всегда слушаю. Мне очень нравится… И раз уж оказалась в Блю-Ривер, я решила попробовать с вами познакомиться.

— А когда вы со мной познакомились, тут же пустились наутек.

— А что бы вы сделали на моем месте? Я вовсе не предполагала, что все так получится. Я сказала, что ваша двоюродная сестра, потому что… хотела побольше о вас узнать — какие вам нравятся девушки и все такое…

Он с сомнением потер подбородок.

— А откуда вы узнали мой телефон?

— Из телефонного справочника Стоддарда.

Он подошел к чемодану и потрогал его.

— Если вы учитесь в Колдвелле, откуда вы взяли справочник Стоддарда?

— Мне дала его одна девушка.

— Кто?

— Анабелла Кох. Это моя подруга.

— Анабелла… — Имя было ему знакомо. Он недоверчиво посмотрел на Эллен. — Послушайте, а это не враки?

— Нет. — Она посмотрела себе на руки. — Конечно, я поступила глупо, но мне так нравится ваша программа…

Когда она подняла глаза, он стоял у окна спиной к ней.

— Экая чушь…

И вдруг он замолчал, повернул голову и уставился куда-то в коридор позади Эллен. В глазах у него было недоумение. Она обернулась. Позади нее никого не было. Она опять поглядела на Ганта. Он смотрел в окно.

— Что ж, Эстер, — сказал он. — Вы мне польстили. — Он повернулся и вынул руку из кармана куртки. — Я надолго запомню ваши слова. — Он пошел к приоткрытой двери в ванную комнату. — Вы мне разрешите воспользоваться вашим туалетом? — Прежде чем Эллен успела опомниться, он нырнул в туалет, закрыл за собой дверь и щелкнул задвижкой.

Эллен тупо смотрела на дверь — поверил он ей или нет? У нее дрожали колени. Чтобы прийти в себя, она прошла к письменному столу и вынула из сумочки сигареты. Сломав две спички, она наконец закурила, потом стала смотреть в окно, нервно катая ручку по поверхности стола, на котором не было ничего, кроме сумочки. Как же так? Где же письмо? Письмо, которое она написала Берту! Гант стоял возле стола и обманом заставил ее обернуться в коридор. А потом он вынул руку из кармана!

Эллен забарабанила в дверь ванной комнаты:

— Отдайте письмо! Сейчас же отдайте письмо!

Прошло несколько секунд, потом она услышала серьезный голос Ганта:

— Мое любопытство становится особенно ненасытным, когда его пичкают историями о несуществующих кузинах и маловероятными признаниями в любви к моей программе.

Эллен стояла возле двери в коридор, держась одной рукой за косяк и растерянно улыбаясь проходившим мимо постояльцам. Один из коридорных спросил, не надо ли ей чего. Она покачала головой.

Гант, наконец, вышел из туалета. Он свернул письмо и аккуратно сунул его в конверт. Потом положил конверт на письменный стол.

— Так, — проговорил он, глядя на приготовившуюся бежать Эллен. — Так-так. — Он криво улыбнулся. — Как сказала моя бабушка, когда кто-то попросил к телефону Лану Тернер: «Молодой человек, вы таки ошиблись номером».

Эллен не двигалась.

— Послушайте, — сказал Гант. — Я даже не был с нею знаком. Раз или два поздоровался, и все. У нас в группе были и другие блондины. Я не знал, как ее зовут, пока не увидел ее портрет в газетах. Преподаватель никогда не делал перекличку присутствовавших. Я даже не знал, как ее фамилия.

Эллен не шевелилась.

— Какого черта! Если вы собираетесь бежать стометровку, пальто вам только помешает.

Эллен не шевелилась.

Он шагнул к тумбочке, схватил Библию и поднял правую руку.

— Клянусь, что никогда не встречался с вашей сестрой, не разговаривал с ней… и вообще ее не знал… — Он положил Библию. — Ну, теперь вы мне верите?

— Если Дороти убили, — сказала Эллен, — убийца поклянется хоть на дюжине Библий. А если она считала, что он ее любит, то, значит, он умел хорошо притворяться.

Гант закатил глаза и протянул вперед руки, словно бы для того, чтобы на них надели наручники.

— Хорошо, — сказал он. — Я не стану оказывать сопротивления.

— Я очень рада, что вы можете шутить по этому поводу.

Он опустил руки.

— Извините, — серьезно сказал он. — Но как мне вас убедить?

— Никак, — ответила Эллен. — Лучше уходите.

— Но в нашей группе были и другие блондины, — настаивал он. Потом щелкнул пальцами. — А с одним из них она всегда сидела рядом. Подбородок как у Кэри Гранта, высокого роста…

— Дуайт Пауэлл?

— Правильно. — Гант осекся. — Он числится у вас в списке?

Помедлив минуту, Эллен кивнула.

— Ну так это он!

Эллен бросила на Ганта подозрительный взгляд.

Он вскинул руки:

— Сдаюсь. Вы сами убедитесь, что это был Пауэлл. — Он двинулся к двери. Эллен попятилась в коридор. — Я ухожу, как вы и предлагали.

Гант вышел в коридор.

— Если вы не хотите, чтобы я называл вас Эстер, скажите, как вас зовут на самом деле.

— Эллен.

Ганту как будто не хотелось уходить.

— И что вы теперь будете делать?

Помолчав, Эллен ответила:

— Не знаю.

— Если вы так же ворветесь в квартиру Пауэлла, смотрите не попадайтесь, как сегодня. С ним, наверно, шутки плохи.

Эллен кивнула.

Гант окинул ее взглядом.

— Девушка, вставшая на тропу войны, — задумчиво сказал он. — Вот уж не думал, что увижу такое. — Он сделал шаг от двери, потом вернулся. — А вам не нужен Ватсон?

— Спасибо, нет. Извините, но…

Он пожал плечами и улыбнулся:

— Я так и думал, что не внушаю вам доверия. Ну что ж, желаю успеха. — Он повернулся и пошел по коридору.

Эллен вернулась в номер и медленно закрыла за собой дверь.

«…Сейчас 19.30, Берт, я только что пообедала и собираюсь принять ванну у себя в номере в гостинице „Нью-Вашингтон-Хаус“ и лечь спать — день выдался нелегкий.

Я провела несколько часов в приемной декана, наплела ему про долг, который Дороти якобы не вернула высокому блондину из ее семинара по английскому языку. Порывшись в делах студентов и сравнив фамилии кандидатов с фотографиями на заявлениях о приеме, мы решили, что наш человек — Дуайт Пауэлл, на которого с завтрашнего дня откроется сезон охоты.

Правда, у меня все вышло не так уж плохо? Зря ты недооцениваешь возможности женщин.

Твоя Эллен».

В восемь часов она начала раздеваться, но остановилась на полдороге и, бросив монетку в радиоприемник, стоявший рядом с постелью на тумбочке, нажала кнопку КБРИ. Раздалось гудение, потом комнату наполнил звучный голос Ганта.

«Опять с вами Дискобол, или, как выражается наш оператор, „этот трепач Гордон Гант“. Вот что значит получить чисто техническое образование — никакого уважения к искусству. Значит, на сегодня у нас запланирован диск-ветеран, о котором нас просила мисс Эстер Холмс из Висконсина…»

Раздалось оркестровое вступление в прыгающем ритме прошлых лет, потом запел нежный, почти детский голос:

Застегни свое пальто —

Дует ветер сильный,

Береги свое здоровье —

Ты мне нужен, милый…

Эллен, улыбаясь, пошла в ванную. От стен ванной комнаты отражался звук льющейся воды. Она сбросила домашние туфли и повесила халат на крючок рядом с дверью. Потом выключила воду. Во внезапно наступившей тишине прозвучал шелковистый голос:

Не садись на осиное гнездо, о-о-о,

Не садись на гвозди, о-о-о,

Не садись на рельсы, о-о-о…

Глава 5

— Слушаю, — сказал женский голос.

— Здравствуйте, — сказала Эллен. — Позовите, пожалуйста, Дуайта Пауэлла.

— Его нет дома.

— А когда он будет, вы не знаете?

— Точно не знаю. Я знаю, что в перерыве между лекциями и после занятий он работает у Фольгера, но когда он заканчивает работу, сказать не могу.

— А вы разве не его квартирная хозяйка?

— Нет, я ее невестка. Я пришла убираться. Миссис Хониг сейчас в Айове. Она поехала туда лечить ногу, которую распорола на прошлой неделе. Рана нагноилась, и мой муж отвез ее в Айову.

— Очень жаль…

— Если вы хотите что-нибудь передать Дуайту, я могу оставить ему записку.

— Нет, спасибо. У нас с ним через два часа лекция, я его там увижу. Ничего особенно важного я ему не хотела сказать.

— Ну ладно. До свидания.

— До свидания.

Эллен повесила трубку. Дожидаться возвращения хозяйки Пауэлла она не собиралась. Она была уже почти уверена, что возлюбленным Дороти был Пауэлл. Просто хотела в этом убедиться, поговорив с его квартирной хозяйкой, но точно так же она могла получить подтверждение у друзей Пауэлла. Или у самого Пауэлла…

Где он, интересно, работает? Фольгер. Это где-нибудь близко от университета, а то он не успевал бы добираться туда между лекциями. Наверно, это какой-нибудь магазин, и он там служит продавцом…

Она взяла телефонный справочник, открыла букву «Ф» и быстро нашла: аптека Фольгера. Университетская авеню, 2–3800. Дом номер 2 располагался между Двадцать восьмой и Двадцать девятой улицами, напротив университета. Это было приземистое кирпичное здание с зеленой вывеской: «Аптека Фольгера». Под ней была еще одна надпись, маленькими буквами: «Прохладительные напитки и коктейли». Эллен остановилась за стеклянной дверью и пригладила волосы. Потом выпрямилась, словно собираясь ступить на театральные подмостки, толкнула дверь и вошла.

Прохладительные напитки продавали слева. Мраморный прилавок, зеркала, хромированные поверхности, красные высокие табуреты. Еще не было двенадцати, и за ближним концом прилавка сидели лишь несколько человек.

За прилавком стоял Дуайт Пауэлл. На нем была аккуратная белая куртка и белая шапочка, похожая на перевернувшуюся лодку, из-под которой выглядывали русые кудри. У него было худое лицо с квадратной нижней челюстью и узенькая полоска аккуратно подстриженных, почти невидимых усиков на верхней губе, которые становятся заметны, лишь когда на них падает солнечный свет. Видимо, он отрастил их уже после того, как сфотографировался для заявления, которое ей показал декан. Пауэлл нажимал рычаг баллона, из которого поливал сбитыми сливками клубничное мороженое. Лицо у него было недовольное — видимо, ему не нравилась эта работа.

Эллен прошла к дальнему концу прилавка. Проходя мимо Пауэлла, который ставил перед клиентом вазочку с мороженым, она почувствовала на себе его взгляд. Она прошла дальше, глядя вперед, пока не оказалась около пустой части прилавка. Сняла пальто и положила его вместе с сумочкой на пустой табурет. Потом села рядом и, положив руки на прилавок, стала разглядывать свое отражение в зеркале.

С той стороны прилавка к ней подошел Пауэлл, поставил перед ней стакан с водой и положил бумажную салфетку. У него были глаза густого синего цвета и серые тени под ними.

— Что хотите, мисс? — спросил он тихим голосом. Их взгляды встретились, и он тут же опустил глаза.

Эллен смотрела на отражение стены в зеркале, на прикрепленные к ней картинки с сандвичами. Напротив нее стоял рашпер.

— Чизбургер, — сказала она, взглянув на Пауэлла. Он опять смотрел на нее. — И чашку кофе.

— Чизбургер и кофе, — повторил он и улыбнулся.

Улыбка была не очень веселой и почти тут же исчезла, словно мускулы его лица были непривычны к такому упражнению. Он повернулся, открыл шкафчик под рашпером и достал оттуда кусок мясного фарша, лежащий на восковой бумаге. Закрыв ногой дверцу шкафчика, он положил фарш на рашпер и содрал с обратной стороны восковую бумагу. Мясо тут же начало шипеть. Пауэлл взял булочку из корзинки, стоявшей рядом с рашпером, и разрезал ее длинным ножом вдоль. Эллен следила в зеркале за выражением его лица. Он поднял глаза и опять улыбнулся. Она ответила мимолетной улыбкой: дескать, ты мне не очень интересен, но и не совсем неинтересен.

Он положил две половинки булочки на рашпер рядом с гамбургером и повернулся к Эллен:

— Кофе подавать сейчас или попозже?

— Если можно, сейчас.

Он достал из-под прилавка бежевую чашку с блюдцем и чайную ложку. Поставил их перед Эллен и пошел к другому концу прилавка за кофейником. Медленно наполнив горячей жидкостью чашку, он спросил:

— Вы учитесь в Стоддарде?

— Нет.

Он поставил кофейник на прилавок и достал из-под прилавка кувшинчик со сливками.

— А вы? — спросила Эллен.

С другой стороны прилавка послышался звон ложки о стекло. Пауэлл пошел на зов. Его лицо опять приняло хмурое выражение.

Через минуту он вернулся, взял лопаточку и перевернул гамбургер. Потом опять открыл шкафчик, достал ломтик сыра и положил его поверх мяса. Они смотрели друг на друга в зеркале. Пауэлл положил булочку на тарелку и добавил несколько долек маринованного чеснока.

— Вы, кажется, раньше сюда не заходили?

— Нет. Я приехала в Блю-Ривер два дня тому назад.

— Да? Собираетесь здесь задержаться или поедете дальше?

— Собираюсь задержаться. Если найду работу.

— Какую работу?

— Секретарши.

Он оглянулся, держа в одной руке лопаточку, а в другой тарелку.

— Такую работу найти нетрудно.

— Ха!

Они помолчали.

— Вы откуда приехали?

— Из Де-Мойна.

— Но там, наверно, легче найти работу, чем здесь.

Она покачала головой:

— Все девушки, которым нужна работа, приезжают в Де-Мойн.

Повернувшись к рашперу, он снял лопаткой с огня чизбургер и положил его на булочку. Потом поставил перед Эллен тарелку и достал бутылку кетчупа.

— У вас здесь родные?

Она покачала головой:

— Не знаю в городе ни души. Кроме женщины в агентстве по найму.

С другой стороны прилавка опять раздалось позвякивание ложечкой о стакан.

— Черт бы их побрал, — пробурчал Пауэлл. — Хотите мою работу?

Он ушел, но через несколько минут вернулся и принялся скрести рашпер лопаткой.

— Ну, как чизбургер?

— Очень вкусно.

— Хотите чего-нибудь еще? Еще чашку кофе, например?

— Нет, спасибо.

Рашпер был абсолютно чист, но он продолжал его скрести, глядя на Эллен в зеркале. Она вытерла бумажной салфеткой губы.

— Будьте добры, счет.

Он повернулся, достал карандаш и блокнот.

— Послушайте, — сказал он, не поднимая глаз с блокнота. — В «Парамаунте» сегодня идет очень хороший старый фильм — «Потерянный горизонт». Может, сходим?

— Да как-то…

— Вы говорили, что у вас нет ни одной знакомой души в городе.

Минуту поколебавшись, она сказала:

— Хорошо.

— Вот и отлично. Где встречаемся?

— В вестибюле «Нью-Вашингтон-Хаус».

— В восемь, согласны? — Он оторвал от блокнота страничку. — Меня зовут Дуайт. Как Эйзенхауэра. Дуайт Пауэлл. — Он выжидающе глядел на нее.

— А меня Эвелин Киттеридж.

— Будем знакомы, — улыбаясь, сказал он.

Она широко улыбнулась в ответ. В глазах Дуайта мелькнуло какое-то удивление. Или воспоминание?

— В чем дело? — спросила Эллен. — Вы как-то странно на меня смотрите.

— Вы улыбаетесь точно так же, как одна моя знакомая девушка…

Наступило молчание, потом Эллен решительно сказала:

— Джоан Бэкон или Бэском… за эти два дня мне уже дважды говорили, что я похожа на эту Джоан…

— Нет, — сказал Пауэлл. — Ту девушку звали Дороти. Считайте, что я угостил вас завтраком. — Он помахал рукой кассиру около двери, показал ему чек. Потом ткнул пальцем в Эллен и себе в грудь. Потом сунул чек в карман. — Вот и все дела.

Эллен стала надевать пальто.

— В восемь часов в вестибюле «Нью-Вашингтон», — повторил Пауэлл. — Вы там остановились?

— Да. — Эллен заставила себя улыбнуться. Она легко представляла себе ход его мыслей: легко пошла на знакомство, в городе никого не знает, остановилась в гостинице. — Спасибо за завтрак.

— Пустяки.

Она взяла сумочку.

— До вечера, Эвелин.

— До восьми часов.

Она повернулась и пошла к выходу, стараясь не спешить и чувствуя у себя на спине его взгляд. У двери она обернулась. Он помахал ей рукой и улыбнулся. Она тоже помахала ему в ответ.

Выйдя на улицу, она почувствовала, что у нее дрожат ноги.

Глава 6

Эллен спустилась в вестибюль в половине восьмого — чтобы Пауэллу не вздумалось попросить администратора позвонить в номер мисс Киттеридж. Дуайт прибыл без пяти восемь. Тонкая полоска усиков поблескивала над его нервной улыбкой (легко пошла на знакомство… никого не знает в городе…). Он уже позвонил в кинотеатр и узнал, что «Потерянный горизонт» начинается в 20.06, и они взяли такси, хотя до кинотеатра было всего несколько кварталов. Где-то на середине картины Дуайт обнял Эллен за плечи. Краем глаза она поглядывала на руку, которая ласкала Дороти, которая столкнула ее в колодец… может быть, столкнула…

Здание муниципалитета было в трех кварталах от кинотеатра и в двух от ее гостиницы. Они прошли мимо него по дороге назад. На верхних этажах было освещено несколько окон.

— Это самое высокое здание в городе? — спросила Эллен.

— Да, — ответил Дуайт. Его взгляд был устремлен вперед на тротуар.

— Сколько в нем этажей?

— Четырнадцать. — Направление его взгляда не изменилось.

Эллен подумала: «Когда человека спрашиваешь о высоте здания, рядом с которым он находится, его взгляд невольно обращается к зданию, даже если он знает ответ. Разве что у него есть особая причина не смотреть на него?»

Они устроились в кабинке бара, отделанного темным деревом, и заказали по порции виски с лимонным соком. Разговор не очень клеился. Эллен приходилось как бы толкать его в гору. Пауэлл говорил медленно, словно обдумывая каждое слово. Жизнерадостный подъем, с которым он начал вечер, исчез, когда они проходили мимо здания муниципалитета, потом, когда они зашли в гостиницу, он снова повеселел, но теперь медленно мрачнел.

Они разговаривали о том, какая у кого работа. Пауэллу не нравилось обслуживать посетителей в баре. Он уже проработал там два месяца и собирался уйти, как только найдет что-нибудь получше. Он копил деньги на то, чтобы поехать летом учиться в Европу.

Учиться чему? Его главный предмет — английский язык. Он что, собирается его преподавать? В этом он не уверен. Может быть, попробует свои силы в рекламе или издательском деле. Было видно, что он весьма смутно представлял свое будущее.

Потом они заговорили о девушках.

— Как мне надоели эти студентки, — сказал он. — Рассуждают по-детски… все принимают всерьез.

Эллен подумала, что за этим последует обычное: «Нельзя придавать сексу слишком большое значение. Раз мы нравимся друг другу, почему бы нам не переспать?»

Но Дуайт ничего подобного не сказал. Казалось, у него на душе висит какой-то камень. Он тщательно взвешивал каждое слово, вертя в руках бокал с их третьим коктейлем.

— Повиснет тебе на шею, и никак ее не стряхнешь. — Его синие глаза помутнели. Он внимательно смотрел на руку с бокалом. — Во всяком случае, без скандала не стряхнешь.

Эллен закрыла глаза. У нее взмокли ладони.

— Конечно, таких людей жалко, — продолжал Дуайт, — но все же думать надо в первую очередь о себе.

— Каких людей? — спросила Эллен, не открывая глаз.

— Тех, которые вешаются тебе на шею…

Эллен услышала, как он громко хлопнул ладонью по столу, и открыла глаза. Дуайт доставал из пачки сигарету.

— Видно, я перестарался с коктейлями, — с улыбкой сказал он. Пламя спички подрагивало у него в руке. — Давай поговорим о тебе.

Она с ходу придумала историю о школе стенографии и машинописи, которую закончила в Де-Мойне. Занятия в ней якобы вела пожилая француженка, которая бросалась в студенток катышками из жеваной бумаги, когда думала, что они этого не видят.

Потом Пауэлл сказал:

— Слушай, давай уйдем отсюда.

— Куда, в другое место?

— Если хочешь, — вяло отозвался он.

Эллен сняла со спинки стула пальто.

— Честно говоря, я охотнее пошла бы спать. Утром мне пришлось очень рано встать.

— Ладно, — сказал Пауэлл. — Я провожу тебя до двери твоего номера.

На лице у него возникла все та же нервная улыбка.

Она стояла спиной к своей двери, держа в руках ключ с латунной биркой.

— Большое спасибо, я отлично провела вечер.

Рукой, на которой висели оба их пальто, он обнял ее за талию. Она отклонила голову, и поцелуй пришелся в щеку.

— Не прикидывайся скромницей, — сухо сказал Дуайт, взял ее рукой за подбородок и крепко поцеловал в губы. — Давай зайдем… — сказал он. — Выкурим по последней сигарете.

Она покачала головой.

— Эви… — Он положил руку ей на плечо.

Она опять покачала головой:

— Я не вру, я действительно зверски устала.

Она отказывала ему. Но в голосе у нее звучало обещание, что в другой раз все может быть иначе.

Он еще раз поцеловал ее, и его рука опустилась ей на грудь. Она оттолкнула ее:

— Пожалуйста, не надо… нас кто-нибудь…

Все еще держа ее в объятиях, он откинулся назад и улыбнулся ей. Она улыбнулась в ответ, стараясь, чтобы улыбка получилась такой же веселой, как и та, которой она наградила его в баре.

Это помогло. Его словно бы дернуло, как от электрического удара. По лицу пробежала тень.

Он притянул ее к себе и положил подбородок ей на плечо, словно для того, чтобы не видеть ее лица.

— Я опять напомнила тебе о той девушке? — спросила она. И добавила: — Небось ты и с ней встретился только один раз.

— Нет, — сказал он. — Мы с ней встречались много раз. — Он отстранился. — И кто сказал, что я с тобой больше не собираюсь встречаться? Что ты делаешь завтра вечером?

— Да ничего особенного.

— Тогда давай встретимся в том же месте и в то же время.

— Как скажешь.

Он поцеловал ее в щеку и прижал к себе.

— Что случилось? — спросила она.

— В каком смысле? — Его голос прозвучал у ее виска.

— С той девушкой. Почему ты перестал с ней встречаться? — Эллен постаралась задать вопрос небрежным тоном, как бы между прочим. — Может быть, ее опыт мне пригодится.

— А…

Он умолк. Эллен смотрела на лацкан его пиджака, ей были отчетливо видны переплетающиеся серо-сизые нити.

— Все получилось как я тебе рассказал внизу. Наши отношения осложнились. Пришлось все прекратить. — Он глубоко вздохнул. — Она плохо знала жизнь.

Эллен попыталась высвободиться из его объятий.

— Пора идти.

Он прильнул к ее губам в долгом поцелуе. Она закрыла глаза — ее почти тошнило.

Она выскользнула у него из рук, повернулась к двери и, не глядя на него, вставила в скважину ключ.

— Завтра в восемь, — сказал он.

Ей пришлось обернуться, чтобы взять у него пальто. Их глаза встретились.

— Спокойной ночи, Эви.

Эллен открыла дверь спиной и задом переступила порог, заставив себя улыбнуться.

— Спокойной ночи. — И закрыла дверь.

Она неподвижно сидела на постели, все еще держа в руках пальто, когда зазвонил телефон. Это был Гант.

— Я вижу, ты ведешь веселый образ жизни.

Она вздохнула:

— Знаешь, мне даже приятно слышать твой голос.

— Да-а? — протянул он. — Подумать только. Значит, ты убедилась в моей невиновности.

— Да. Пауэлл с ней встречался. И я была права, настаивая на том, что это не было самоубийство. Он без конца толкует о девушках, которые вешаются мужчинам на шею, все принимают всерьез и тому подобное.

Ей больше не надо было следить за каждым своим словом, и она с облегчением рассказывала все Ганту.

— Ну и ну — ты прямо Шерлок Холмс. Кто тебе все это рассказал?

— Он сам.

— Сам?!

— Я с ним познакомилась в баре, где он работает. Меня зовут Эвелин Киттеридж, я приехала из Де-Мойна и ищу работу секретарши. Мы провели сегодня вечер, и я совершенно вымотана — все время приходилось быть начеку.

Гант долго молчал.

— Ну и что дальше? — наконец устало спросил он. — Надеешься выбить из него письменное признание?

Эллен рассказала Ганту, как Пауэлл вдруг потемнел лицом, когда они проходили мимо здания муниципалитета, и повторила все те слова, которые он произнес под влиянием уныния и виски с лимоном.

— Послушай, Эллен, — серьезно сказал Гант. — Это ведь опасное дело.

— Почему? Пока он считает, что я — Эвелин Киттеридж…

— А откуда тебе известно, что он тебе поверил? Что, если Дороти показывала ему твою фотографию?

— У нее была только одна фотография, и там наши лица в тени и трудно что-нибудь разглядеть. Если он и видел эту фотографию, с тех пор прошел год. Он никак не мог бы меня узнать. Кроме того, если бы он подозревал, что я имею отношение к Дороти, не говорил бы со мной так откровенно.

— Да, пожалуй, ты права, — неохотно признал Гант. — И что ты теперь собираешься делать?

— Сегодня днем я была в библиотеке и прочитала все газетные сообщения о смерти Дороти. Некоторые подробности там вовсе не упоминались — например, цвет ее шляпки, тот факт, что на ней были перчатки. Завтра вечером я снова встречаюсь с Пауэллом. Попробую завести разговор о ее «самоубийстве» — может быть, он проговорится, скажет что-нибудь, чего нигде не мог узнать, если не был с нею на крыше.

— Это не убедит присяжных. Он может сказать, что был в то время в муниципалитете и видел ее после…

— А я и не ищу доказательств, которые убедили бы присяжных. Мне просто надо доказать полиции, что я вовсе не полоумная со слишком живым воображением. Если я сумею их убедить, что он был возле нее, они будут обязаны возобновить расследование.

— Мне непонятно, как ты собираешься выведать у него такие подробности, не вызвав у него подозрений. Не идиот же он!

— Все равно надо попробовать, — упорствовала Эллен. — Больше ничего не остается.

— У меня есть хороший молоток. Можно было бы стукнуть его по голове, оттащить к месту преступления и заставить признаться.

— Ну вот, — серьезно сказала Эллен. — Ты сам видишь, что ничего другого не остается. — Она умолкла.

— Алло!

— Я здесь.

— Что случилось? Я думал, что нас разъединили.

— Мне пришла в голову одна мысль.

— Да? Послушай, будь осторожна. И, если сможешь, позвони мне завтра вечером, чтобы я знал, что с тобой все в порядке. Расскажешь, что у тебя получилось.

— Зачем мне тебе звонить?

— На всякий случай.

— Он считает, что я Эвелин Киттеридж.

— Все-таки позвони. От тебя не убудет, а я склонен седеть от любой неприятности.

— Хорошо, позвоню.

— Доброй ночи, Эллен.

— Доброй ночи, Гордон.

Эллен положила трубку на место и осталась сидеть на постели, покусывая нижнюю губу и барабаня пальцами по столику, как она всегда делала, обдумывая новую мысль.

Глава 7

Застегнув сумочку, Эллен подняла взгляд и улыбнулась приближающемуся Пауэллу. На нем был темно-синий костюм, поверх него серое пальто, и на лице — та же нервная улыбка, что и вчера.

— Привет! — сказал он, опускаясь рядом с ней на кожаный диван. — А ты пунктуальна.

— Не всегда.

Он широко улыбнулся:

— Ну как, нашла работу?

— Кажется, да. Меня берет секретаршей юрист.

— Отлично. Значит, ты останешься в Блю-Ривер?

— Похоже на то.

— А-а-атлично, — ласково протянул он. Затем посмотрел на часы: — Нам пора в путь. Я по дороге проезжал мимо танцзала «Гил-Рей», и перед ним стояла длиннющая очередь.

— Да-а? — огорченно сказала Эллен.

— А в чем дело?

Она виновато посмотрела на него:

— Мне сначала надо выполнить одно поручение юриста — принести ему письмо… рекомендацию. — Она показала на сумочку.

— Вот уж не знал, что секретарше нужна рекомендация. Я думал, они просто проверяют, как ты знаешь стенографию и машинопись.

— Так оно и есть, но я упомянула в разговоре, что у меня есть рекомендательное письмо от человека, у которого я работала, и он попросил его принести. Он будет у себя в конторе до половины девятого. — Она вздохнула. — Извини, пожалуйста.

— Пустяки.

Эллен дотронулась до его руки.

— Да мне и не очень хочется танцевать, — призналась она. — Пойдем куда-нибудь в кафе, выпьем немножко…

— Ладно, — повеселев, сказал Пауэлл.

Они встали.

— А где контора этого юриста? — спросил Пауэлл, подавая Эллен пальто.

— Недалеко отсюда, — ответила Эллен. — В здании муниципалитета.

На крыльце муниципалитета Пауэлл остановился. Эллен, которая собиралась толкнуть вращающуюся дверь, посмотрела на него. Его лицо посерело, а возможно, это было отражение ламп дневного света в вестибюле.

— Я тебя здесь подожду, Эви, — с трудом проговорил Пауэлл, у которого словно бы сковало судорогой челюсти.

— А я думала, что ты пойдешь со мной, — удивилась Эллен. — Я могла бы отнести ему письмо и раньше, до восьми часов, и мне показалось странным, что он велел мне прийти вечером. Какой-то он скользкий тип. — Она улыбнулась. — А ты будешь моим телохранителем.

— Ладно, — отозвался Пауэлл.

Эллен толкнула дверь, и Пауэлл, помешкав минуту, пошел вслед за ней. Она обернулась и посмотрела на него, когда он вышел из повернувшейся двери. Он тяжело дышал. Его лицо ничего не выражало.

Большой вестибюль с мраморным полом был пуст и тих. Сквозь решетчатую дверь были видны три или четыре лифта. В четвертом лифте стены были деревянные, цвета меда. Они пошли к нему. Звук их шагов отражался от сводчатого потолка.

В кабине лифта стоял негр-лифтер и читал журнал «Люк». Он сунул журнал под мышку, нажал ногой кнопку на полу, которая закрывала металлическую дверь, и задвинул решетку.

— На какой этаж?

— На четырнадцатый, — ответила Эллен.

Они молча смотрели, как над дверью лифта сменялись указатели этажей: 7… 8… 9… Пауэлл потер усы указательным пальцем.

Когда цифра этажа сменилась с 13 на 14, лифт плавно остановился. Лифтер отодвинул решетку и открыл наружную металлическую дверь.

Эллен вышла в пустой коридор. Пауэлл последовал за ней. Позади них звякнула закрывавшаяся дверь лифта. Они услышали, как лифт с тихим гудением пошел вниз.

— Нам направо, — сказала Эллен. — Комната 1405.

Они дошли до поворота в коридоре и повернули направо. По всей длине коридора светились только две двери из матированного стекла. Единственным звуком были их шаги по плиткам пола. Эллен неуверенно сказала:

— Это недолго. Мне надо только отдать ему письмо.

— Как ты думаешь, он возьмет тебя на работу?

— По-моему, да. У меня хорошие рекомендации.

Они дошли до конца коридора и опять повернули направо. В левой стене светилась одна дверь, и Пауэлл пошел к ней.

— Нет, это не то, — сказала Эллен.

Она подошла к темной двери справа. На ней была пластинка: «Фредерик X. Клаузен, юрисконсульт». Пауэлл подошел к Эллен, которая понапрасну подергала ручку двери и посмотрела на часы.

— Еще только четверть девятого, а он сказал, что будет до половины.

(Секретарша, когда она позвонила ей днем, сказала, что контора закрывается в пять часов.)

— Ну и что теперь? — спросил Пауэлл.

— Наверно, суну письмо под дверь, — сказала Эллен, открывая сумочку.

Она вынула оттуда большой белый конверт и авторучку. Сняв с ручки колпачок, положила конверт на сумочку и стала на нем писать.

— Жаль, что мы не попали на танцы, — заметила она.

— Не важно, мне тоже не очень хотелось танцевать, — ответил Пауэлл. Теперь он дышал уже легче, напоминая неопытного воздушного гимнаста, который уже прошел половину пути по канату и чувствует себя более уверенно.

— Между прочим, — сказала Эллен, — если я сейчас оставлю конверт под дверью, мне все равно придется приходить за ним завтра. Так что можно с тем же успехом принести его утром.

Она надела колпачок на ручку и убрала ее в сумочку. Подняв конверт под углом к свету и увидев, что чернила еще не просохли, она принялась помахивать им, словно веером. Ее глаза как бы случайно повернулись в сторону двери, на которой было написано: «Лестница», и в них вспыхнул интерес.

— Знаешь, что бы мне хотелось сделать? — спросила она.

— Что?

— До того, как мы пойдем в кафе…

— Так что же? — с улыбкой спросил он.

Она улыбнулась в ответ, помахивая конвертом:

— Давай поднимемся на крышу.

Воздушный гимнаст посмотрел вниз и увидел, что из-под него убирают сетку.

— Зачем тебе это? — проговорил он.

— Ты разве не видел, какая на небе луна? И звезды? Такая ночь! Сверху, наверно, открывается роскошный вид.

— Мне кажется, что мы могли бы еще успеть на танцы.

— Но ведь ни тебе, ни мне особенно этого не хочется. — Она сунула конверт в сумочку и защелкнула замок. — Пойдем скорее, — весело позвала она, направляясь по коридору к лестнице. — Куда девались все твои романтические поползновения, которые ты продемонстрировал вчера вечером в вестибюле?

Он хотел схватить ее за руку, но она была уже далеко.

Эллен толкнула дверь, ведущую на лестницу, и, остановившись, оглянулась — идет ли он?

— Эви, я… У меня от высоты кружится голова. — Пауэлл с трудом улыбнулся.

— А ты не смотри вниз, — весело сказала она. — Можешь даже к парапету не подходить.

— Дверь, наверно, заперта…

— Вряд ли дверь, ведущую на крышу, станут запирать. Это запрещено противопожарными правилами. — Она посмотрела на него с притворным презрением. — Да пошли же! Можно подумать, что я предлагаю тебе спуститься в бочке по Ниагарскому водопаду или что-нибудь в этом роде!

Она вышла на лестничную площадку, придерживая дверь и приглашающе ему улыбаясь.

Он медленно и беспомощно, как в трансе, пошел к двери, словно движимый какой-то силой, которая, несмотря на сопротивление, тянула его вслед за Эллен. Когда он вышел на площадку, она отпустила дверь, и та захлопнулась с пневматическим шипением, закрыв свет, доходивший из коридора, и предоставив им подниматься по лестнице, освещенной только десятисвечевой лампочкой.

Они одолели восемь ступенек, здесь лестница сделала поворот, и они поднялись еще на восемь. Перед ними оказалась темная металлическая дверь, на которой крупными буквами было написано: «Выход на крышу строго воспрещен, за исключением чрезвычайных обстоятельств». Пауэлл прочел надпись вслух, сделав упор на словах «строго воспрещен».

— Да кто обращает внимание на запреты, — пренебрежительно фыркнула Эллен и взялась за ручку двери.

— Дверь наверняка заперта, — сказал Пауэлл.

— Если бы она была заперта, они не повесили бы на ней это объявление. Ну-ка толкни ее.

Он нажал на ручку и толкнул дверь.

— Значит, ее заело.

— Да брось! Толкни посильнее.

— Ладно! — сказал он и с отвагой отчаяния отступил на шаг и ударил в дверь плечом.

Она резко распахнулась, потянув его за собой. Пауэлл споткнулся о высокий порог и оказался на залитой асфальтом крыше.

— Ну ладно, Эви, — мрачно сказал он, выпрямляясь и придерживая дверь, — иди смотри на свою роскошную луну.

— Зануда, — сказала Эллен безмятежным тоном — с чего, дескать, ты впал в такой мрак?

Она переступила порог, прошла мимо Пауэлла и вышла из тени лестничной коробки на простор крыши, чувствуя себя как конькобежец, внутри которого все дрожит, но он старается не думать, как тонок под ним лед. Она услышала, как позади закрылась дверь, и затем к ней слева подошел Пауэлл.

— Извини, — сказал он. — Просто я чуть не разбил плечо о проклятую дверь. — Он через силу улыбнулся.

Они смотрели в сторону телевизионной башни, которая черным скелетом возвышалась на фоне усеянного звездами неба. На ее вершине медленно мигал красный огонек, периодически освещая крышу розоватым светом. Когда он затухал, по ней разливалось мягкое сияние луны.

Эллен поглядела на профиль Пауэлла: он смотрел вверх, и у него были напряжены скулы. Лицо его то смутно белело, то вспыхивало розовым светом, то опять белело. Позади была стена, которая отгораживала вентиляционную шахту. Белые плиты верхнего ряда хорошо просматривались в полумраке. Она вспомнила чертеж, который был напечатан в одной из газет. Крест, которым было отмечено место, откуда упала Дороти, находился с южной стороны шахты — той, которая была ближе к ним. У нее вдруг возникло сумасшедшее желание пойти к шахте, заглянуть через парапет вниз — туда, куда упала Дороти… Ей стало нехорошо. Она опять взглянула на профиль Пауэлла — и невольно отступила в сторону.

«Бояться нечего, — сказала себе Эллен. — Я здесь в большей безопасности, чем когда расспрашивала его в баре. Со мной все в порядке. Я — Эвелин Киттеридж…»

Он почувствовал на себе ее взгляд.

— Ты же вроде собиралась любоваться небом, — сказал он, не опуская головы.

Она поглядела на небо и вдруг почувствовала головокружение. Звезды качнулись…

Эллен порывисто шагнула направо и пошла к краю крыши. До боли в пальцах вцепившись в шершавые камни парапета, она глотала холодный ночной воздух… «Здесь он ее убил. Он обязательно себя выдаст, и мне будет с чем пойти в полицию. Бояться нечего…» Наконец головокружение прошло. Она поглядела на открывающуюся внизу панораму. В темноте светились мириады огоньков.

— Дуайт, посмотри.

Он пошел к парапету, но остановился в двух шагах от него.

— Правда, красиво? — сказала Эллен, не оглядываясь на него.

— Да.

Он бросил вниз взгляд, потом медленно повернулся лицом к вентиляционной шахте. Ветер посвистывал в канатах башни. Он пристально смотрел на парапет шахты. Затем пошел вперед. Ноги шагали уверенно, как у бросившего пить алкоголика, который собирается заглянуть в бар и выпить там всего лишь крошечную рюмочку. Они довели его до парапета шахты, и его руки, словно сами собой, поднялись и легли на прохладные камни. Он перегнулся через парапет и посмотрел вниз.

Почувствовав, что его нет рядом, Эллен обернулась и стала вглядываться в полумрак ночи. Затем вспыхнул огонек на башне, и в его красном свете она увидела, что Пауэлл стоит у парапета шахты. У нее сдавило горло. Красный огонек потух, но, зная, где он находится, она могла различить его силуэт в бледном лунном свете. Она пошла к нему неслышными на асфальте шагами.

Он смотрел вниз. Лучи света из освещенных окон в шахте переплетались в ее глубине. Одно окошко, на самом дне шахты, освещало серый цементный квадрат пола.

— А ты говорил, что от высоты у тебя кружится голова.

Он резко обернулся. На лбу и над усами у него выступили капли пота. Его рот кривился в нервной улыбке.

— Так оно и есть, но все равно тянет посмотреть. Добровольная пытка… — Его улыбка потухла. — Я на этом специализируюсь. — Он перевел дух. — Ну что, пойдем вниз?

— Да мы только что пришли, — запротестовала Эллен.

Она повернулась и пошла к восточному краю крыши, пробираясь между торчавшими повсюду вентиляционными трубами. Пауэлл неохотно последовал за ней. Дойдя до края крыши, Эллен встала спиной к парапету и подняла глаза на вздымавшуюся перед ними башню, увенчанную красным прожектором.

— Ты когда-нибудь бывал здесь ночью? — спросила она.

— Нет, я здесь вообще никогда не был.

Она повернулась к парапету и перегнулась через него, глядя на балкон, выступавший двумя этажами ниже, и задумчиво нахмурилась, словно что-то припоминая.

— Я слышала, что в прошлом году отсюда упала какая-то девушка…

Раздался скрип крышки на вентиляционной трубе.

— Да, — сухо подтвердил Пауэлл. — Это был не несчастный случай, а самоубийство.

— Да? — сказала Эллен, глядя на выступ. — Только непонятно, отчего она умерла. Здесь всего два этажа.

Он показал большим пальцем себе за спину:

— Это произошло там… в шахте.

— Да, верно, — сказала Эллен. — Я вспомнила. Газеты Де-Мойна много об этом писали. — Она положила сумочку на парапет и взялась за него обеими руками, словно проверяя прочность. — Она ведь в Стоддарде училась?

— Да, — ответил Пауэлл. Он показал вдаль, на горизонт. — Видишь круглое здание с освещенными окнами? Это стоддардская обсерватория. Мне как-то довелось там побывать в связи с заданием по физике. У них там…

— А ты ее знал?

Его лицо осветил красный прожектор.

— А что?

— Да ничего, просто мне подумалось, что ты ее, наверно, знал, раз вы оба учились в Стоддарде…

— Да, — резко бросил он, — я ее знал, и она была очень славная девушка. А теперь давай поговорим о чем-нибудь другом.

— Единственное, чем мне запомнилась эта история, — сказала Эллен, — это шляпой.

Пауэлл раздраженно вздохнул и устало спросил:

— Какой еще шляпой?

— На ней была красная шляпа с бантом, а я в тот самый день купила себе красную шляпу с бантом.

— Кто сказал, что на ней была красная шляпа? — спросил Пауэлл.

— А разве нет? Так писали наши газеты…

«Ну скажи мне, что они ошиблись, — с мольбой думала она, — скажи, что на ней была зеленая шляпа».

Секунду царило молчание.

— «Кларион» ничего не писала о красной шляпе, — сказал он. — Я внимательно прочитал все, что о ней говорилось. Я ведь знал ее…

— Даже если газеты в Блю-Ривер об этом не писали, это не значит, что на ней не было красной шляпы, — сказала Эллен.

Пауэлл ничего не ответил. Взглянув на него, она увидела, что он смотрит на часы.

— Послушай, — резко сказал он, — уже без двадцати пяти девять. Я насмотрелся на эту прекрасную панораму. — Он резко повернулся и направился к лестнице.

Эллен поспешила за ним.

— Нам еще рано уходить, — просительно сказала она, хватая его за рукав почти возле двери.

— Почему это?

Она мучительно пыталась придумать причину:

— Мне… мне хочется покурить.

— Господи…

Его рука дернулась к карману, но остановилась на полпути.

— У меня кончились сигареты. Пошли купим внизу.

— У меня есть, — быстро сказала Эллен, открывая сумочку.

Она немного попятилась, видя мысленным взором позади себя вентиляционную шахту так же ясно, как если бы она смотрела на чертеж в газете, где крестиком было отмечено роковое место. Она пошла к шахте, открывая на ходу сумочку.

— Будет очень мило выкурить тут по сигаретке, — нелепо объяснила она, улыбаясь Пауэллу.

Вот она уперлась бедром в парапет и стала искать в сумке сигареты.

— Тебе дать?

Он подошел к ней с обреченным видом. Его губы были гневно сжаты. Она трясла смятую пачку сигарет, пока оттуда не высунулся беленький цилиндрик. И все это время думала: «Надо, чтобы это было сегодня, — Пауэлл никогда больше не назначит свидания Эвелин Киттеридж».

— На!

Он мрачно взял сигарету.

Эллен стала нащупывать пальцами в пачке еще одну сигарету и, словно бы впервые осознав, что они стоят у вентиляционной шахты, спросила:

— Так это тут случилось?..

Он смотрел на нее прищуренными глазами, стиснутые челюсти говорили о том, что у него почти иссякло терпение.

— Послушай, Эвелин, — сказал он. — Я же просил тебя об этом не говорить. Сделай мне, пожалуйста, это одолжение. Сделаешь?

Он сунул в рот сигарету.

Она неотрывно смотрела ему в лицо. Достав из пачки еще одну сигарету, она спокойно сунула ее в рот и бросила пачку обратно с сумочку.

— Извини, — холодно сказала она, засовывая сумочку под мышку левой руки. — Не пойму, почему ты так реагируешь.

— Ну неужели непонятно? Я же был с ней знаком!

Она чиркнула спичкой и дала ему прикурить. Желтый огонек осветил его лицо. Она увидела напряженный до предела взгляд голубых глаз, желваки на щеках… Еще раз… еще один тычок в больное место. Она держала спичку у него перед лицом.

— Они ведь, кажется, так и не узнали, почему она это сделала. — Она прищурила глаза. — Наверняка она была беременна.

Его лицо стало из оранжевого красным — спичка догорела, но к нему повернулся красный прожектор на башне. Желваки на щеках словно лопнули, синие глаза широко раскрылись — дамбу прорвало… «Готов!» — торжествующе подумала Эллен. Теперь узнать бы что-нибудь существенное, получить неопровержимую улику!

— Хорошо! — взорвался Пауэлл. — Я скажу! Знаешь, почему я не хочу об этом разговаривать? Почему я не хотел подниматься на крышу? Почему я не хотел даже заходить в это проклятое здание? — Он отшвырнул сигарету. — Потому что девушка, которая здесь покончила с собой, была та самая, о которой я говорил тебе вчера. Та, у которой была похожая на твою улыбка. — Он отвел глаза от ее лица. — Это была та самая девушка, которую я…

Он оборвал себя с внезапностью падающего ножа гильотины. Эллен увидела, что его опущенные глаза расширились от шока, а затем красный огонь угас, и он превратился в темный силуэт. Вдруг он схватил ее левую кисть и сжал с такой силой, что рука онемела. Эллен закричала, выронив изо рта сигарету. Он разгибал пальцы на ее парализованной от боли руке. Сумочка выскользнула у нее из-под мышки и упала к ногам. Она бесполезно колотила его по голове правой рукой. Вот он разогнул ее пальцы… Потом отпустил ее руку, шагнул назад и опять превратился в смутный силуэт.

— Что ты сделал? — закричала она. — Что ты у меня отобрал?

Она автоматически нагнулась за сумочкой. Потом подвигала пальцами левой руки, пытаясь припомнить, что она в ней держала.

Тут опять вспыхнул красный свет, и она увидела у него на ладони спичечную коробку. Спичечную коробку с четкой надписью: «Эллен Кингшип».

Ее охватило холодом. Она в отчаянии закрыла глаза. В желудке, словно воздушный шар, поднималась дурнота. Она качнулась и ударилась спиной о твердый край парапета шахты.

Глава 8

— Ее сестра… — изумленно проговорил он, — ее сестра…

Эллен открыла глаза. Пауэлл смотрел на спичечную коробку остекленевшими глазами. Потом поднял глаза на нее.

— Что это? — непонимающе спросил он. И вдруг швырнул спичечную коробку к ее ногам и крикнул: — Что тебе от меня надо?

— Ничего, — поспешно ответила она, — ничего.

Ее глаза растерянно метались. Он стоял между ней и входом на лестницу. Если бы можно было его обойти… Она начала, прижавшись спиной к парапету, медленно продвигаться налево.

Он потер лоб.

— Ты… ты заводишь со мной знакомство… задаешь мне про нее вопросы… затаскиваешь меня сюда. Что ты от меня хочешь? — В его голосе появилась просительная интонация.

— Ничего… ничего, — твердила она, опасливо отодвигаясь налево.

— Тогда зачем ты все это сделала?

Он подался к ней.

— Стой! — крикнула она.

Поднятая нога опустилась.

— Если со мной что-нибудь случится, — она заставляла себя говорить медленно и размеренно, — есть еще один человек, который все о тебе знает. Он знает, что я сегодня встречаюсь с тобой, он знает о тебе все, и если со мной хоть что-нибудь случится…

— Что-нибудь случится? — наморщив лоб, повторил он. — Ты о чем?

— Ты отлично знаешь, о чем. Если я упаду в шахту…

— С какой стати? — Он выпучил глаза, словно не веря своей догадке. — Ты думаешь, что я… — И он медленно поднял руку, указывая на парапет. — Господи! — прошептал он. — Ты что, с ума сошла?

Между ними было добрых пять метров. Она стала отодвигаться от парапета, собираясь метнуться к двери на лестницу, которая была позади и немного правее его. Он повернулся, прослеживая взглядом ее путь.

— И кто это «все про меня знает»? Знает что?

— Все, — сказала Эллен. — Все. И он ждет меня внизу. Если я не спущусь через пять минут, он вызовет полицию.

Пауэлл хлопнул себя по лбу.

— Нет, это чересчур! — простонал он. — Ты хочешь спуститься вниз? Так спускайся! — Он повернулся и отступил к парапету, открыв ей путь к лестнице. Он стоял к парапету спиной, опершись о него локтями. — Ну, ступай! Иди!

Эллен медленно и подозрительно двинулась к лестничной двери, зная, что он все еще может ее догнать и отрезать ей путь. Но он не шевелился.

— Значит, меня собираются арестовать? — сказал он. — Хотелось бы только знать, за что. Или ты не снизойдешь до ответа?

Эллен молчала, пока не открыла дверь, а потом сказала:

— Я так и думала, что ты хороший актер. Надо было быть актером, чтобы убедить Дороти, что ты собираешься на ней жениться.

— Что? — воскликнул он с изумлением и какой-то болью. — Послушай, я никогда не говорил ей, что собираюсь на ней жениться. Это она все сама придумала.

— Лжешь! — с ненавистью в голосе отрезала Эллен. — Гнусный лжец!

Она метнулась за дверь, переступив высокий порог.

— Подожди!

Чувствуя, что любое движение ее напугает и заставит убежать, он попятился вдоль парапета, а затем последовал по пути, которым убежала Эллен. Оказавшись напротив двери примерно в шести метрах от нее, он остановился. Эллен повернулась к нему лицом, держа руку на ручке двери, готовая в любую минуту ее захлопнуть.

— Послушай, — умоляюще сказал Пауэлл. — Ну пожалуйста, скажи же, о чем идет речь.

— Ты думаешь, что я блефую? Что мы на самом деле ничего точно не знаем?

— Черт! — прорычал он.

— Хорошо! — сказала она, вперив в него негодующий взгляд. — Я тебе перечислю все по пунктам. Во-первых, она была беременна. Во-вторых, если ты не хотел…

— Беременна! — Он пошатнулся, словно его ударили камнем в живот. — Дороти была беременна? Так она поэтому так поступила? Поэтому покончила с собой?

— Она не кончала с собой! — воскликнула Эллен. — Ты ее убил!

Она захлопнула дверь и бросилась бежать по лестнице.

Она бежала, стуча каблуками по металлическим ступенькам, держась рукой за перила и резко поворачивая на площадках. Но не успела она одолеть и пяти маршей, как услышала позади себя грохот его каблуков и крики: «Эви! Эллен! Подожди!» Эллен поняла, что к лифту бежать уже не имеет смысла, — пока она до него добежит, пока лифт придет и отвезет ее вниз, Пауэлл уже будет ее там ждать. Ей оставалось только пробежать вниз по лестнице все четырнадцать этажей, то есть одолеть двадцать восемь маршей, спиралью уходящих по темному цилиндру с двадцатью семью площадками, на которых приходилось делать крутой поворот, выкручивающих плечевой сустав, бежать с бешено колотящимся сердцем и на подгибающихся ногах. Но вот уже коридор и простор огромного, как собор, вестибюля, на мраморном полу которого скользили ее каблуки и где из лифта высунулась удивленная физиономия негра-лифтера. Из последних сил Эллен толкнула тяжелую вращающуюся дверь, сбежала по мраморным ступенькам на тротуар, где чуть не сбила с ног проходящую женщину. Затем она побежала налево к Вашингтон-авеню по почти безлюдной ночной улице, замедлила бег, чтобы оглянуться, перед тем как завернуть за угол, и увидела, как Пауэлл сбегает по мраморным ступеням, машет ей рукой и кричит: «Подожди! Подожди!» Она завернула за угол и опять побежала, игнорируя мужчину с женщиной, которые остановились и воззрились ей вслед, игнорируя парней, крикнувших ей из машины: «Эй, хочешь прокатиться?» Вот уже видны огни гостиницы, до которых все ближе — но ведь и он ее догоняет, — нет, она не будет оглядываться, надо просто бежать. Наконец она добежала до красивых стеклянных дверей, и какой-то человек, с улыбкой глядя на нее, открыл их перед ней. «Спасибо, спасибо!» — и вот она уже в вестибюле, в теплом безопасном вестибюле, где стоят коридорные, прогуливаются пары, в креслах сидят мужчины, поглощенные газетами… Как ей хотелось плюхнуться в одно из кресел, но она устремилась к телефонным будкам в углу: если Гант, человек известный в городе, пойдет вместе с ней в полицию, там скорее прислушаются к ее словам, поверят ей, предпримут дополнительное расследование. Тяжело дыша, она схватила телефонную книгу, открыла ее на букву «К»: он наверняка сейчас в студии. Она лихорадочно перелистывала страницы. Ага, вот — КБРИ — 5–1000. Она открыла сумочку и стала искать монеты, повторяя в уме: «Пять — тысяча, пять — тысяча». И тут подняла голову.

Перед ней стоял Пауэлл. Он тяжело дышал, светлые волосы растрепались. Но она не испугалась — кругом был яркий свет и множество людей. От ненависти ее прерывистое дыхание успокоилось.

— Тебе надо было бежать в противоположном направлении. Это тебе не поможет, но советую делать ноги.

У него был несчастный, умоляющий взгляд, казалось, он чуть не плачет. Так просто невозможно притворяться. Он тихо, с болью в голосе проговорил:

— Эллен, я любил ее.

— Мне нужно позвонить по телефону, — сказала она. — Оставь меня в покое.

— Пожалуйста, мне надо с тобой поговорить, — настаивал он. — Это правда — она действительно была беременна?

— Мне нужно позвонить.

— Так была или не была?

— Ты отлично знаешь, что была!

— В газетах об этом ничего не писали! Ничего… — Вдруг он наморщил лоб и спросил тихим напряженным голосом: — На каком она была месяце?

— Отвяжешься ты от меня или нет?

— На каком она была месяце? — требовательно повторил он.

— Господи боже мой! На втором.

Он испустил огромный вздох облегчения — у него словно свалился камень с души.

— Ну теперь ты, наконец, оставишь меня в покое?

— Только после того, как ты объяснишь, что происходит. С какой стати тебе вздумалось выдавать себя за какую-то Эвелин Киттеридж?

Она смотрела на него ледяным взглядом.

— Ты что, действительно думаешь, будто я ее убил? — смятенно спросил он.

Эллен смотрела на него все тем же прищуренным кинжальным взглядом.

— Я в это время был в Нью-Йорке! Я могу это доказать. Я провел в Нью-Йорке всю весну.

На секунду ее уверенность пошатнулась. Потом она сказала:

— Без сомнения, если бы ты захотел, то смог бы доказать, что был в Египте.

— Чушь! — раздраженно прошипел он. — Ты можешь выслушать меня хотя бы в течение пяти минут? Пяти минут?

Он оглянулся и увидел, как один из мужчин в креслах быстро спрятал лицо за газетой.

— Нас слушают, — сказал Пауэлл. — Пойдем на пять минут в бар. С тобой там ничего не может случиться. Чего ты боишься?

— Зачем это нужно? — возразила она. — Если ты был в Нью-Йорке и не убивал ее, тогда почему отвернулся от здания муниципалитета, когда мы вчера проходили мимо? Почему сегодня не хотел подниматься на крышу? И почему с таким видом смотрел в шахту?

Он растерянно поглядел на нее.

— Я могу это объяснить, только не знаю, поймешь ли ты. Дело в том, что я считал… — он помедлил, подыскивая слова, — я считал себя виноватым в ее самоубийстве.

Большинство кабинок в черно-белом баре были свободны. Слышался звон бокалов и тихая фортепианная музыка на темы Гершвина. Они заняли тот же столик, что и предыдущим вечером. Эллен сидела напряженно выпрямившись, всем своим видом демонстрируя враждебность. Когда к ним подошел официант, они заказали по рюмке виски с лимоном, и, только когда рюмки оказались на столе и Пауэлл сделал первый глоток, он осознал, что Эллен хранит выжидающее молчание, и заговорил, смущенно вымучивая слова:

— Я познакомился с ней примерно через две недели после начала занятий. Я хочу сказать, в прошлом учебном году. В конце сентября. Я заметил ее раньше — она на первом курсе была со мной в одном семинаре. Но до того дня я никогда с ней не разговаривал, потому что обычно сидел в первом или втором ряду, а Дороти всегда сидела позади, в углу. Так вот, за день до того дня, когда я с ней заговорил, мы болтали с ребятами, и один парень сказал, что тихонькие девушки обычно проявляют… — он помолчал, держа в руках рюмку и глядя на нее, — что тихонькие девушки проявляют особую пылкость в постели. И вот, когда я увидел ее на следующий день — она сидела, как всегда, в углу на заднем ряду, — я вспомнил слова того парня и заговорил с ней, когда мы выходили из аудитории. Сказал ей, что забыл записать домашнее задание. «Дай мне его списать», — попросил я, и она согласилась. Наверно, она знала, что домашнее задание было только предлогом, чтобы завязать разговор, но все-таки она… изъявила такую радостную готовность, что я даже удивился. Обычно хорошенькая девушка не принимает такие авансы всерьез, небрежно отшучивается — сама знаешь… Но Дороти была такой… неискушенной, что мне стало немного стыдно. Так или иначе, в следующую субботу мы пошли с ней в кино, а потом на танцы и действительно прекрасно провели время. Я не имею в виду постель или что-нибудь этакое — просто нам было хорошо вместе. В следующую субботу у нас опять было свидание, на следующей неделе два, а потом три — и дальше мы встречались почти каждый день. Она оказалась восхитительной девушкой — совсем не такой, какой выглядела на лекциях. И всегда была весела. Мне она очень нравилась. В начале ноября я смог убедиться, что тот парень был прав относительно тихоньких девушек, по крайней мере относительно Дороти. — Пауэлл поднял глаза и прямо встретил взгляд Эллен. — Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Да, — бесстрастно, как судья, ответила она.

— Очень трудно говорить о таком с сестрой твоей девушки.

— Продолжай.

— Она была порядочной девушкой, — сказал Пауэлл, все еще глядя в глаза Эллен. — Просто ей всю жизнь не хватало любви. Не секса — любви. — Он опустил глаза. — Она рассказала мне про вашу семью, про то, что случилось с ее матерью — вашей матерью, про то, как ей хотелось учиться с тобой в одном университете…

По телу Эллен пробежала дрожь; она сказала себе, что это просто вибрация от того, что кто-то сел в соседнюю кабинку у нее за спиной.

— Ну, так все и шло, — продолжал Пауэлл; теперь, когда он признался в постыдном, ему стало легче говорить об их отношениях с Дороти. — Она в меня влюбилась, все время держала меня под руку и непрерывно мне улыбалась. Как-то я мельком сказал, что мне нравятся носки узорной вязки, — так она связала мне три пары таких носков. — Он поцарапал ногтем по столу. — Я ее тоже любил, но не так. Я скорее ей сочувствовал. Мне было ее жаль. Добрая душа, правда? В середине декабря она заговорила о браке. Не прямо — намеками. Это было перед самыми рождественскими каникулами, и я собирался их провести здесь, в Блю-Ривер. У меня нет отца, матери или братьев и сестер — только пара кузенов в Чикаго и несколько друзей по службе на флоте. А она хотела, чтобы я поехал с ней в Нью-Йорк и познакомился с ее родными. Я отказался, но она настаивала, и в конце концов у нас произошло решающее объяснение. Я сказал ей, что не готов связать себя брачными узами, а она сказала, что многие молодые люди идут на помолвку и даже женятся в двадцать два года и что если меня заботит будущее, то ее отец подыщет мне прекрасную работу. Но это меня не устраивало, хотя мне, конечно, хотелось сделать карьеру. Я собирался заняться рекламой и надеялся произвести в ней революцию. Тогда она сказала, что мы оба можем пойти работать после окончания университета, а я сказал, что такая жизнь не по ней — она с детства привыкла к богатству. Она сказала, что я не люблю ее так сильно, как она любит меня, и я признался, что, видимо, так оно и есть. Это, наверно, и была главная причина моего отказа. Она устроила ужасную сцену. Плакала, говорила, что я еще пожалею и все такое, что обычно говорят девушки. Потом изменила тактику — давай, дескать, подождем и будем продолжать наши отношения по-прежнему. Но мне последнее время было стыдно — будто я ее обманываю, — и я решил, что, раз уж мы почти договорились до разрыва, надо довести дело до конца, и сейчас как раз подходящее время: лучше всего это сделать перед началом каникул. Я сказал ей, что между нами все кончено, и она опять принялась плакать и говорить, что я об этом пожалею. На этом все и кончилось. Через два дня она уехала в Нью-Йорк.

— Она была в ужасном настроении во время каникул, все время дулась… завязывала перебранки…

Пауэлл печатал дном бокала мокрые круги на столе.

— После каникул, — продолжал он, — все было очень плохо. Мы все еще занимались в одной группе по двум предметам. Я садился в первый ряд и не смел оглядываться. Мы часто сталкивались на территории университета. И я решил, что больше не могу учиться в Стоддарде, и попросил о переводе в Нью-Йоркский университет.

Он увидел мрачное выражение лица Эллен и спросил:

— В чем дело? Ты мне не веришь? Я могу все это доказать. У меня есть зачетка Нью-Йоркского университета, и, по-моему, у меня сохранилась записка, которую мне написала Дороти, возвращая подаренный мной браслет.

— Нет, — подавленно сказала Эллен, — беда в том, что я тебе верю.

Он непонимающе посмотрел на нее, затем продолжал:

— Перед самым моим отъездом, где-то в конце января, она стала встречаться с другим парнем. Я их видел…

— С другим? — спросила, подаваясь вперед, Эллен.

— Я их два раза видел вместе и решил, что не так уж она переживает наш разрыв. Так что я уехал с чистой совестью. Даже думал, что поступил вроде как благородно.

— Кто это был? — спросила Эллен.

— Кто?

— Этот другой парень.

— Я не знаю. Просто мужчина. Мне кажется, что я видел его на занятиях. Дай мне закончить. Я прочел про ее самоубийство 1 мая в нью-йоркской газете — там была напечатана лишь небольшая заметка. Я помчался на Таймс-сквер и купил «Кларион леджер» в киоске, где продают газеты других городов. В ту неделю я покупал «Кларион» каждый день — мне хотелось узнать, что она написала в той предсмертной записке, которую послала тебе. Но они так и не опубликовали записку. Я так и не узнал, почему она это сделала… Можешь себе представить, что я чувствовал? Я не думал, что она покончила с собой из-за меня, но думал, что у нее было… какое-то общее уныние. А причиной этого уныния был я. Я стал отставать в университете. Наверно, считал, что должен получать плохие оценки в наказание за то, что с ней сделал. Перед каждым экзаменом я обливался холодным потом и сдавал из рук вон плохо. Я говорил себе, что причина этого — мой перевод из Стоддарда. В Нью-Йорке мне пришлось сдавать экзамены по предметам, которых в Стоддарде не было. Так что я решил в сентябре вернуться в Стоддард, надеясь поправить дело. — Он криво усмехнулся. — И возможно, надеясь убедить себя, что я ни в чем не виноват. Однако это было ошибкой. Каждый раз, когда я видел место, где мы с ней бывали, или здание муниципалитета… — Он нахмурился. — Я твердил себе, что она сама виновата, что любая другая девушка плюнула бы и забыла, но это мне не помогало. Я дошел до того, что нарочно проходил мимо муниципалитета, чтобы взвинтить себе нервы, — вроде как я сегодня заглядывал в вентиляционную шахту, воображая, как она…

— Знаю, — перебила его Эллен, желая, чтобы он поскорей закончил свою исповедь. — Мне тоже хотелось туда заглянуть. Наверно, это — естественная реакция.

— Нет, — сказал Пауэлл, — ты не знаешь, что такое чувствовать себя виноватым… — Он умолк, увидев на лице Эллен печальную усмешку. — Чему ты улыбаешься?

— Ничему.

— Ну ладно, в общем, это все, что я хотел тебе сказать. Теперь ты говоришь, что она была беременна… на втором месяце. Это, конечно, ужасно, но у меня с души как камень свалился. Наверно, она была бы жива, если бы я ее не бросил, но откуда мне было знать, чем все обернется. Нельзя же винить себя во всем. Если заглянуть в прошлое, найдется еще немало виноватых. — Он допил виски. — Я рад, что ты не побежала в полицию. Не понимаю, откуда ты взяла, что я ее убил.

— Кто-то же ее убил, — сказала Эллен.

Пауэлл молча воззрился на нее. Пианист в этот момент сделал паузу, и в наступившей тишине Эллен были слышны слабые шорохи из соседней кабинки.

Наклонившись вперед, Эллен начала рассказывать Пауэллу про подозрительную записку, про свидетельство о рождении, про «что-то поновей и что-то чужое, что-то постарей и что-то голубое».

Он молчал, пока она не кончила говорить. Потом сказал:

— Святый боже… Это не может быть случайным совпадением.

Ему, так же как и Эллен, хотелось отмести теорию самоубийства.

— Ты уверен, что не знаешь того человека, с которым ты ее видел? — спросила Эллен.

— По-моему, в тот семестр мы были с ним в одной группе на каком-то семинаре. Но вместе я их видел в конце семестра, когда уже начались экзамены и семинаров больше не было. Так что я не смог узнать его имя. А вскоре после этого я уехал в Нью-Йорк.

— А в этом учебном году ты его не видел?

— Не знаю. Не уверен. В Стоддарде много народу.

— И ты уверен, что не знаешь, как его зовут?

— Сейчас не знаю, — ответил Пауэлл, — но могу через час узнать. — Он улыбнулся. — Дело в том, что у меня есть его адрес.

Глава 9

— Я тебе говорил, что пару раз видел их вместе. Второй раз это было в кафе напротив университета. Я и не думал, что могу встретить там Дороти, — студенты не часто туда захаживают. Поэтому-то я туда и пришел. Я не сразу их заметил — только когда сел за стойку. Вставать и уходить не было смысла — она уже увидела меня в зеркале. Я сидел в конце стойки, дальше сидели две девушки, а за ними Дороти с этим парнем. Они пили молочный коктейль. Как только она меня увидела, стала оживленно разговаривать со своим спутником, поминутно трогая его за руку. В общем, хотела мне показать, что нашла нового парня. Мне было стыдно за нее. А когда они собрались уходить, она кивнула тем двум девушкам, что сидели между нами, повернулась к нему и сказала нарочито громким голосом: «Пошли, учебники можно будет оставить у тебя дома». Видно, для того, чтобы я знал, что он не случайный знакомый. Как только они ушли, одна из девушек сказала другой: «Какой красивый парень!» Ее подруга согласилась и сказала что-то вроде «Он в прошлом году встречался с такой-то. Видно, его интересуют только те, у кого есть деньги». Я подумал, что, если Дороти сама идет в руки, поскольку ищет мне замену, надо постараться, чтобы она не досталась какому-то охотнику за приданым. Я вышел из кафе и пошел вслед за ними. Они подошли к дому, который стоял в нескольких кварталах от университетской территории. Он позвонил раз-другой, потом вынул из кармана ключи, отпер дверь, и они вошли в дом. Я прошел по другой стороне улицы и записал адрес на одной из своих тетрадей. Я собирался наведаться туда позже, когда там будет хозяйка, и узнать его имя. Мне подумалось, что стоит порасспросить о нем знакомых студенток. Но я так этого и не сделал. Когда я отправился обратно в университет, до меня вдруг дошло, что я слишком много беру на себя. Ну с чего я буду расспрашивать знакомых об этом парне? Только на основании слов девушки, которая, возможно, просто завидует Дороти. Уж наверняка он не обойдется с Дороти хуже, чем я. И почему я думаю, что она ищет в нем замену мне? Может быть, они отлично подходят друг другу.

— Но адрес-то у тебя сохранился? — с беспокойством спросила Эллен.

— По-моему, да. Все старые тетради лежат у меня в чемодане. Можно хоть сейчас туда пойти и поискать.

— Давай, — поспешно согласилась Дороти. — Тогда останется только позвонить в дверь и узнать, кто он.

— Но может быть, он не имеет отношения к убийству, — сказал Пауэлл, доставая из кармана бумажник.

— Нет, это наверняка тот, кто нам нужен. Вряд ли она могла успеть в оставшееся время завести еще один роман. — Эллен встала. — И я так и не позвонила по телефону.

— Своему помощнику? Который ждал тебя внизу и должен был вызвать полицию, если ты не вернешься через пять минут?

— Именно, — с улыбкой призналась она. — Он не ждал меня внизу, но помощник у меня есть.

Эллен прошла в конец слабо освещенного зала, где стояла телефонная будка, покрашенная под цвет стен в черное и похожая на поставленный торчком гроб. Она набрала номер 5–1000.

— КБРИ, добрый вечер, — чирикнул женский голос.

— Добрый вечер. Будьте добры, позовите Гордона Ганта.

— Извините, но мистер Гант сейчас занят в передаче. Если вы позвоните в десять часов, вам, возможно, удастся перехватить его перед уходом.

— А во время программы с ним поговорить нельзя?

— Извините, но нам запрещено соединять кого-нибудь со студией, из которой транслируется программа.

— Тогда не будете ли вы так любезны передать ему несколько слов?

Женщина прочирикала, что она, конечно, передаст все, что нужно, и Эллен сказала ей, что мисс Кингшип просила передать, что Пауэлл — в порядке, но у него есть мысль относительно некоего лица, который, возможно, не в порядке, и что мисс Кингшип идет к Пауэллу домой и просит мистера Ганта позвонить ей туда в десять часов.

— По какому телефону?

— Черт, — сказала Эллен, открывая сумочку. — Я не знаю его телефона, но знаю адрес. — Она сумела найти и развернуть бумажку, не уронив сумочки. — Западная Тридцать пятая улица, дом 1520.

Женщина прочла записанное послание.

— Все правильно, — сказала Эллен. — Можно надеяться, что он это получит?

— Ну конечно, я передам, — холодно ответила женщина.

— Большое спасибо.

Когда Эллен вернулась к столику, Пауэлл сыпал монеты в ладонь завороженно взирающего на него официанта. Затем официант улыбнулся и исчез, пробормотав «спасибо».

— Обо всем договорилась, — сказала Эллен. Она взяла пальто, которое лежало рядом на диванчике. — Кстати, а как он выглядит, этот парень? Не считая того, что красив до умопомрачения?

— Высокий блондин… — сказал Пауэлл, пряча в карман бумажник.

— Еще один блондин, — вздохнула Эллен.

— Дороти нравились мужчины скандинавского типа.

Эллен улыбнулась, надевая пальто:

— Наш отец — блондин, вернее, был им когда-то. Мы трое…

Рукав пальто Эллен хлопнул по стенке соседней кабинки, когда она пыталась просунуть в него руку.

— Извините, — сказала она, заглядывая за перегородку. И увидела, что кабинка пуста. На столике стоял бокал и лежала долларовая бумажка. А также салфетка, превращенная в изящное кружево.

Пауэлл помог ей всунуть руку в упрямый рукав.

— Готова? — спросил он, надевая собственное пальто.

— Готова.

Такси подвезло их к дому Пауэлла в 9.50. Западная Тридцать пятая улица была пустынна. Свет фонарей с трудом пробивался сквозь листву деревьев. Дома с освещенными окнами строем стояли друг против друга по обе стороны улицы, как две армии, не смеющие перейти через ничейную полосу и лишь выставившие на обозрение противнику знамена.

Такси уехало, и Эллен с Пауэллом поднялись на темное скрипучее крыльцо. Пауэлл не сразу попал ключом в скважину, но наконец отпер дверь и толкнул ее внутрь. Он пропустил Эллен вперед, одной рукой захлопнул дверь, другой повернул выключатель. Они оказались в приятной гостиной, заполненной пухлой мебелью, обитой вощеным ситцем.

— Оставайся здесь, — сказал Пауэлл, направляясь к лестнице, ведущей наверх из левого угла комнаты. — У меня там ужасный беспорядок. Хозяйка в больнице, а я не ожидал гостей. — Он задержался на нижней ступеньке. — Мне, наверно, понадобится несколько минут, чтобы найти эту тетрадь. На кухне есть растворимый кофе. Хочешь?

— Пожалуй, — сказала Эллен, снимая пальто.

Пауэлл поднялся по лестнице на площадку.

Дверь в его комнату была сбоку от лестницы. Он вошел, включил свет и снял пальто. Справа от окна стояла незаправленная постель, на которой валялись пижама, брюки и рубашки. Он бросил пальто поверх этой кучи и опустился на корточки, собираясь вытащить из-под кровати чемодан. И вдруг, щелкнув пальцами, выпрямился и подошел к секретеру, который с трудом помещался между креслом и дверью стенного шкафа. Он открыл верхний ящик и стал шарить среди бумаг, коробочек, шарфов и сломанных зажигалок. Нужную бумагу он нашел на дне ящика. С торжеством взмахнув ею, он вышел на площадку, наклонился над перилами и крикнул:

— Эллен!

Та в это время ставила на газ кастрюльку с водой.

— Иду! — отозвалась она и через столовую прошла в гостиную. — Уже нашел? — спросила она, подходя к лестнице и поднимая голову. Она увидела над лестничным пролетом голову и плечи Пауэлла.

— Нет еще, — сказал он. — Но мне кажется, что тебе будет интересно взглянуть на это. — Он выпустил из рук листок бумаги, и тот, порхая, опустился у ног Эллен. — На случай, если у тебя еще затаились в душе какие-то сомнения.

Эллен подняла бумажку и увидела, что это — фотокопия его нью-йоркской зачетки.

— Если бы у меня были сомнения, — сказала она, — я бы сюда не пришла.

Эллен еще раз посмотрела на бумагу и увидела, что отметки Пауэлла были действительно неважными. Она положила бумагу на стол и вернулась на кухню. Это была довольно унылая комната со старомодной плитой и полками; стены кухни были выкрашены в кремовый цвет, который сильно потемнел в углах и за плитой. Однако откуда-то дул приятный сквознячок.

Она нашла на полках чашки с блюдцами и банку «Нескафе». Когда же стала сыпать порошок в чашку, заметила небольшой радиоприемник, стоявший на рабочем столе рядом с плитой. Она включила его и, когда лампы нагрелись, стала крутить ручку, пока не нашла КБРИ. Она едва не прошла мимо нужной ей программы, потому что маленький приемник сильно искажал голос Ганта.

— …Ну хватит о политике, — говорил он каким-то тонким голосом, — давайте вернемся к музыке. У нас как раз осталось время, чтобы послушать еще одну пластинку — покойный Бадди Кларк поет «Если это не любовь».

Сбросив Эллен копию зачетки, Пауэлл вернулся к себе в комнату и сел на корточки перед кроватью. Протянув руку, он больно ударился пальцами о чемодан, который был выдвинут вперед со своего обычного места у стены. Он отдернул руку, пошевелил пальцами и подул на них, проклиная невестку домохозяйки, которая, видимо, не удовлетворилась тем, что спрятала его ботинки под секретер.

Потом он, более осторожно манипулируя рукой под кроватью, вытащил тяжеленный чемодан на середину комнаты. Достал из кармана связку ключей, нашел нужный и открыл замки. Потом положил ключи в карман и поднял крышку. Сверху лежали учебники, теннисные ракетки, ботинки для гольфа… Пауэлл вытащил более крупные предметы и положил их на пол, чтобы ему было легче добраться до лежавших внизу тетрадей.

Всего их было девять — зеленые тетради, скрепленные спиралью. Он собрал их в стопку, встал и стал просматривать одну за другой, разглядывая обе обложки и одну за другой бросая тетради на дно чемодана.

Вот он — на обложке седьмой тетради. Записанный карандашом адрес был полустерт, но все еще различим. Пауэлл бросил в чемодан оставшиеся две тетради и повернулся, собираясь испустить торжествующий призыв к Эллен. Но призыва не получилось. Торжествующее выражение еще на секунду задержалось у него на лице, словно застывший кадр кино, а затем треснуло и сползло с лица, как трещит и сползает с крыши подтаявший снег.

Дверь стенного шкафа была открыта, и в ней стоял человек в плаще. Он был высок и светловолос, и в руке его, на которой была перчатка, поблескивал большой револьвер.

Глава 10

Он был мокрый от пота. Но не холодного пота — это был здоровый горячий пот, который выступил от долгого стояния в душном шкафу кладовки в водонепроницаемом плаще. Да еще на руках у него были перчатки из коричневой кожи с мягкой подкладкой и манжетами, которые тем более задерживали жар внутри; его руки вспотели так сильно, что мягкая прокладка промокла насквозь.

Автоматический револьвер, который он таскал с собой весь вечер, ощущая его тяжесть в кармане, сейчас, когда он целился им в Пауэлла, казалось, не весил ничего.

Он представлял себе неизбежную траекторию пули, словно она была отмечена в воздухе прерывистой чертой, как на чертеже. Пункт А: дуло револьвера, сжимаемого твердой рукой. Пункт Б: сердце под отворотом этого модного, возможно купленного в Айове костюма. Он посмотрел на свой кольт 45-го калибра, словно для того, чтобы убедиться в его наличии — настолько тот казался легким, — затем шагнул вперед, на полметра сократив прерывистую линию от А до Б.

«Скажи же что-нибудь, — подумал он, наслаждаясь тем, как медленно, нелепо расползается лицо Дуайта Пауэлла. — Начинай говорить. Начинай умолять. Наверно, не может. Наверно, выговорился дочиста во время своего, как это, словоизвержения в баре».

— Наверняка не знаешь, что такое словоизвержение, — сказал он, ощущая свою силу, силу своего револьвера.

Пауэлл смотрел на револьвер.

— Так это ты… это ты убил Дороти? — пробормотал он.

— Ты точно страдаешь словоизвержением. Словесным поносом. Я думал, что у меня уши отвалятся, пока я слушал тебя там, в баре. — Он усмехнулся, увидев, как у Пауэлла расширились глаза. — «Я чувствовал себя виноватым в смерти Дороти», — передразнил он. — Как жаль. Как мне тебя жаль. — Он сделал шаг вперед. — Давай сюда тетрадь, — сказал он, протягивая левую руку. — И не вздумай чего-нибудь выкинуть.

Снизу доносилось тихое пение:

Если это не любовь,

Тогда зима — это лето.

Он взял тетрадь, которую ему протянул Пауэлл, отошел на шаг и прижал ее к боку, согнув пополам по длине. Зеленая обложка треснула. И все это время он не сводил глаз с Пауэлла и не опускал прицеленный в того револьвер.

— Очень жаль, что ты это нашел. Я стоял за дверью, надеясь, что не найдешь.

Он сунул согнутую тетрадь в карман плаща.

— Так ты действительно убил ее… — сказал Пауэлл.

— Говори потише. — Он предостерегающе повел револьвером. — Не стоит тревожить мисс ищейку.

Его раздражало отсутствующее выражение лица Дуайта Пауэлла. Неужели он такой дурак, что не понимает…

— Может быть, до тебя не доходит, что это настоящий револьвер и что он заряжен?

Пауэлл ничего не ответил. Он просто продолжал смотреть на револьвер — без особого страха, просто с некоторой неприязнью и интересом, словно на первую божью коровку, появившуюся весной.

— Послушай, ты! Я собираюсь тебя убить.

Пауэлл ничего не сказал.

— Ты такой мастер анализировать свои ощущения — так расскажи же, что ты чувствуешь сейчас. Небось коленки дрожат, а? Весь покрыт холодным потом?

— Она думала, что вы там поженитесь… — произнес Пауэлл.

— Забудь ты про нее! Подумай лучше о себе.

Почему он не дрожит? Воображения не хватает?

Пауэлл, наконец, поднял глаза от револьвера.

— Если ты не хотел на ней жениться, мог бы просто уйти от нее. Это было бы лучше, чем убивать.

— Хватит о ней! Ты что, ничего не соображаешь? Ты думаешь, я блефую? Думаешь…

Пауэлл бросился на него. Он не покрыл двадцати сантиметров разделяющего их пространства, как прогремел выстрел; прерывистая линия между А и Б была материализована безжалостным свинцом.

Эллен стояла на кухне, глядя на улицу через закрытое окно и прислушиваясь к затухающей музыке программы Ганта. И вдруг удивилась: окно ведь закрыто — откуда же тогда дует этот приятный сквознячок?

В заднем углу кухни был темный альков. Она пошла туда и увидела дверь. Стекло возле дверной ручки было разбито, и его осколки валялись на полу. «А Дуайт знает об этом? — подумала она. — Почему же он не подмел…»

И тут она услышала выстрел. Он прогремел на весь дом, а когда его отголоски затихли, лампочка, висящая под потолком, мигнула, будто наверху упало что-то тяжелое. Потом наступила тишина.

Радио сказало:

«Бой часов раздастся в десять часов вечера по центральному стандартному времени».

Раздался удар часов.

— Дуайт? — позвала Эллен.

Ответа не было.

Она пошла в гостиную и крикнула погромче:

— Дуайт!

Поколебавшись, она подошла к лестнице. Сверху не раздавалось ни звука. Она в третий раз позвала Дуайта осипшим от тревоги голосом.

Через несколько мгновений она услышала:

— Все в порядке, Эллен. Поднимайся наверх.

Она с колотящимся сердцем побежала вверх по лестнице.

— Сюда, — раздался голос справа.

Она бросилась к освещенной двери.

Первое, что она увидела, был лежащий посреди комнаты Пауэлл. Его ноги и руки были раскинуты в разные стороны. Пиджак был распахнут на груди, и на белой рубашке расцветал кровавый цветок от выливавшейся из его сердца крови.

Она ухватилась за косяк двери. Потом подняла глаза на человека, стоявшего позади Пауэлла, человека, державшего в руке револьвер.

Ее глаза расширились, на лице застыло вопросительное выражение, которое ее онемевшие губы не могли выразить словами.

Он как бы взвесил револьвер на ладони.

— Я был в шкафу, — сказал он, глядя ей прямо в глаза и отвечая на невысказанные вопросы. — Он открыл чемодан и вынул из него этот револьвер. Он собирался тебя убить. Я прыгнул на него сзади, и револьвер выстрелил.

— Не может быть… Господи!.. — Она непонимающе потерла лоб. — Но как ты… как ты здесь оказался?

Он положил пистолет в карман пальто.

— Я был в баре. Сидел в соседней кабинке. И слышал, как он уговорил тебя поехать к нему домой. Я ушел, когда ты пошла звонить по телефону.

— Но он сказал мне…

— Я слышал, что он тебе сказал. Он умел убедительно врать.

— Боже мой, я ему поверила… я ему поверила…

— Это — твоя главная беда, — сказал он со снисходительной улыбкой, — ты всем веришь.

— Боже мой… — Она содрогнулась.

Он подошел к ней, ступив между раскинутых ног Пауэлла.

— Я все равно не понимаю… — сказала она. — Почему ты оказался в баре?

— Я дожидался тебя в вестибюле. Я опоздал и не видел, когда ты с ним ушла. Как я себя проклинал! Но решил попробовать тебя дождаться. Что еще мне оставалась делать?

— Но как… почему?..

Он стоял перед ней раскрыв объятия, как вернувшийся с войны солдат.

— Послушай, героине не полагается задавать вопросы своему спасителю. Радуйся, что дала мне его адрес. Может, я и думал, что это все глупости, но не смел рисковать — ты могла попасть в руки опасного человека.

Она бросилась ему в объятия, рыдая от облегчения и запоздалого страха. Твердые руки в кожаных перчатках гладили ее по спине.

— Не плачь, Эллен, — говорил он. — Все страшное позади.

Она прижалась щекой к его плечу.

— О Берт, — рыдала она, — какое счастье, что ты есть. Спасибо Господу Богу за тебя, Берт!

Глава 11

Внизу зазвонил телефон.

— Не отвечай, — сказал он, когда она отстранилась от него.

— Я знаю, кто это звонит, — проговорила она безжизненным голосом.

— Все равно не отвечай. Послушай, — он положил ей на плечи руки; в них была большая сила убеждения, — кто-то наверняка слышал выстрел. Через несколько минут здесь появится полиция. И репортеры. — Он дал ей минуту осознать его слова. — Ты же не хочешь, чтобы о тебе писали во всех газетах. Опять вытащат историю с Дороти, ваши фотографии…

— А как это предотвратишь?

— Есть способ. Внизу у меня автомобиль. Я отвезу тебя в гостиницу и вернусь сюда. Если полиции еще не будет, я им позвоню. Тогда на тебя не набросятся репортеры, а я откажусь что-нибудь говорить, пока не останусь наедине со следователем. Тебя они позже тоже допросят, но газеты ничего об этом не узнают. — Он повел ее в прихожую. — К этому времени ты позвонишь отцу, и у него достаточно влияния, чтобы не позволить полиции сообщить газетчикам о том, что в этом замешаны ты и Дороти. Пусть скажут, что Пауэлл был пьян и затеял со мной драку или что-нибудь в этом роде.

Телефон перестал звонить.

— Как-то нехорошо оставлять его… — сказала Эллен, когда они начали спускаться по лестнице.

— Почему? Это ведь я сделал, а не ты. И я не собираюсь отрицать, что ты здесь была, — ты мне нужна, чтобы подтвердить мои слова. Я хочу одного — чтобы по этому поводу не резвились газеты. — Они уже были в гостиной. Он повернулся к ней: — Доверься мне, Эллен, — сказал он, взяв ее за руку.

Она глубоко вздохнула, с облегчением чувствуя, как ее отпускает напряжение, и с готовностью перекладывая ответственность на другие плечи.

— Хорошо, — сказала она. — Но тебе незачем везти меня в гостиницу. Я возьму такси.

— В такой поздний час такси можно заказать только по телефону. А трамваи, по-моему, перестают ходить в десять часов.

Он подал ей пальто.

— Где ты взял машину? — тупо спросила она.

— Мне дал ее на время приятель. — Он подал ей сумочку и, выключив свет, открыл входную дверь. — Пошли, у нас мало времени.

Его машина — черный «бьюик» — была припаркована на другой стороне улицы, метрах в пятидесяти от дома, где жил Пауэлл. Он открыл дверцу для Эллен, обошел машину и сел за руль. Воткнул ключ в замок зажигания. Эллен сидела молча, уронив руки на колени.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Ничего, — ответила она тихим, усталым голосом. — Только я никак не могу поверить, что… он собирался меня убить… — Она вздохнула. — Но по крайней мере, я не ошиблась насчет Дороти. Я знала, что она не совершала самоубийства. — Эллен укоризненно улыбнулась: — А ты пытался отговорить меня от этой поездки…

Машина наконец завелась.

— Да, — сказал он. — Ты была права.

Эллен помолчала минуту.

— Что ж, нет худа без добра, — сказала она.

— В каком смысле?

Он выжал сцепление, и машина двинулась вперед.

— Ты спас мне жизнь. Ты действительно спас мою жизнь. Это должно подействовать на отца, когда я тебя с ним познакомлю и мы скажем ему о наших планах.

Прошло несколько минут. Они ехали по Вашингтон-авеню. Эллен придвинулась к Берту и взяла его под руку, надеясь, что это не помешает ему вести машину. Она почувствовала, что в бок ей уперлось что-то твердое, и поняла, что это — револьвер у него в кармане. Но ей не хотелось отодвигаться.

— Послушай, Эллен, — сказал он, — дела-то наши неважнецкие.

— В каком смысле?

— Во-первых, меня будут судить за непреднамеренное убийство.

— Но ты же не хотел его убивать! Ты пытался отнять у него револьвер.

— Верно, но меня все равно арестуют… и вся эта судебная волокита… — Он мельком глянул на поникшую Эллен и затем опять устремил взор на дорогу. — Эллен… когда мы приедем в гостиницу, ты могла бы просто забрать вещи и расплатиться. Через два часа мы уже были бы в Колдвелле.

— Берт! — воскликнула она с удивлением и упреком. — Разве так можно поступать?

— А почему бы и нет? Он ведь убил твою сестру. Так что получил по заслугам. Зачем нам ввязываться в это дело?

— Так нельзя, — возразила она. — Кроме того, что это просто… непорядочно, вдруг они узнают, что это ты… убил его. Тогда они уже не поверят, что все было как ты говоришь, — что ж, скажут, ты тогда убежал?

— Как они узнают, что убил я? — возразил он. — На мне перчатки, так что отпечатков пальцев я не оставил. И меня там никто не видел, кроме тебя и него.

— Ну а что, если все-таки дознаются? Или обвинят в убийстве невинного человека? Каково тебе тогда будет? — Он молчал. — Как только я приеду в гостиницу, я позвоню отцу. Узнав правду, он наверняка сумеет найти адвокатов и все уладить. Конечно, дело очень неприятное. Но убежать…

— Да, наверно, я сглупил, — ответил он. — Я, собственно, и не надеялся, что ты согласишься.

— Но ты ведь на самом деле не собирался так поступить, а, Берт?

— Я только предложил этот вариант на крайний случай, — ответил он. И вдруг резко свернул с ярко освещенной Вашингтон-авеню на темное шоссе, идущее на север.

— Разве нам не по Вашингтон-авеню надо ехать? — спросила Эллен.

— Так быстрее.

— Чего я не понимаю, — сказала она, стряхивая пепел с сигареты в пепельницу перед собой, — то это, почему он не попытался меня убить, когда мы были на крыше, — сказала Эллен.

Она удобно уселась лицом к Берту, поджав под себя левую ногу и попыхивая сигаретой, которая подействовала на нее успокаивающе.

— Наверно, многие видели, как вы отправились наверх. Ночью там не так много народу. Он, видимо, боялся, что его запомнил лифтер или еще кто-нибудь.

— Наверно, так. Но ведь везти меня к себе домой и… убить там было куда более рискованно.

— А может, он и не собирался убивать тебя там. Может, он собирался затолкать тебя в машину и увезти куда-нибудь за город.

— У него нет машины.

— Мог украсть. Украсть автомобиль вовсе не трудно.

Уличный фонарь на секунду осветил белым светом его лицо; потом опять стало темно, и его красивый профиль освещался только огоньками на панели управления.

— Сколько же он мне налгал! «Я любил ее. Я был в Нью-Йорке. Я чувствовал себя виноватым». — Она затушила сигарету в пепельнице и горько покачала головой. И вдруг ахнула: — Как же так?

— Что такое?

— Он же показал мне зачетку… Нью-Йоркского университета, — сказала она опять потускневшим голосом. — Он действительно был в Нью-Йорке.

— Наверно, подделка. Он, видимо, знал кого-то в деканате. Они могли выписать ему фальшивый экзаменационный лист.

— А что, если он говорил правду?

— Он достал из чемодана револьвер и собирался идти с ним к тебе. Разве это не доказывает, что он лгал?

— Ты в этом уверен, Берт? Ты уверен, что он не вынул из чемодана револьвер просто для того, чтобы достать что-то со дна? Он же искал какую-то тетрадь.

— Он шел с револьвером в руках к двери.

— А вдруг он вовсе не убивал Дороти… Ладно, полиция до всего докопается, — убежденно сказала она. — Они докажут, что он был здесь, в Блю-Ривер. Докажут, что он убил Дороти.

— Правильно, — отозвался Берт.

— Но даже если он ее не убивал, даже если все это — страшная ошибка, ты ни в чем не виноват. Ты не знал, ты увидел его с револьвером в руках. Тебя им винить не в чем.

— Верно, — сказал он.

У Эллен затекла левая нога, и она вытащила ее из-под себя. Потом посмотрела на часы, которые светились на панели.

— Уже половина одиннадцатого. Почему мы так долго едем?

Он не ответил.

Она выглянула в окно. Там уже не было улиц и не было фонарей. В кромешной тьме простирались черные поля.

— Берт, но ведь эта дорога не ведет в город!

Он не ответил.

Впереди, за пределами света фар, темнота уходила в бесконечность.

— Берт, ты едешь не туда!

Глава 12

— От меня-то вы чего хотите? — невозмутимо спросил начальник городской полиции Элдон Чессер. Он лежал на обитом глянцевым ситцем диване, положив ноги на подлокотник, скрестив руки поверх красной фланелевой рубашки и вперив задумчивый взгляд больших карих глаз в потолок.

— Я хочу, чтобы вы послали погоню за этой машиной, — ответил Гант, который стоял посередине комнаты и яростно сверкал глазами на Чессера.

— Ха! — сказал Чессер. — Ха-ха! Все, что видел сосед — это темную машину. После того как, услышав выстрел, он позвонил в полицию, он заметил, как из дома вышли мужчина и женщина, прошли дальше по улице и сели в темную машину. Сколько на улицах темных машин, в которых сидят мужчина и женщина? Пока вы не ворвались ко мне в дом, у нас даже не было описания девушки. А к этому времени они могли быть уже на полпути к Седар-Рапидс. Или поставить машину прямо у нас под носом в какой-нибудь гараж.

Гант нервно ходил по комнате.

— Ну и что же нам делать?

— Ждать — больше ничего. Я же известил дорожную полицию. Глядишь, нам и повезет. А вы лучше присядьте.

— Ну конечно, я должен присесть. А ее, того и гляди, убьют!

Чессер молчал.

— В прошлом году убили ее сестру, теперь — ее.

— Опять вы за свое, — сказал Чессер, утомленно прикрыв глаза. — Ее сестра покончила с собой, — четко выговорил он. — Я сам видел ее предсмертную записку. И эксперт по почеркам… — Гант пренебрежительно фыркнул. — Так кто же ее убил? Вы сказали, что она подозревала Пауэлла, но теперь получается, что это был не он, — она ведь оставила для вас сообщение, что он в порядке. Кроме того, вы нашли эту бумагу из Нью-Йорка, из которой видно, что прошлой весной его даже не было в городе. Если убил не единственный подозреваемый, то кто же? И ответ на это — никто.

Раздраженным голосом — сколько можно повторять одно и то же! — Гант сказал:

— В ее сообщении говорится, что у Пауэлла появилась идея, кто это мог быть. Убийца, наверно, знал, что Пауэлл…

— До сегодняшнего вечера не было никакого убийцы, — отрезал Чессер. — Ее сестра покончила с собой. — Он открыл глаза и опять воззрился на потолок.

Гант бросил на него ненавидящий взгляд и снова принялся ходить по комнате.

Через несколько минут Чессер сказал:

— Кажется, я догадываюсь, как все произошло.

— Да? — ядовито сказал Гант.

— Да. Вы же не думаете, что я лежу на диване от лени. Так мне лучше думается. Когда ноги выше головы, к мозгу приливает кровь. — Он откашлялся. — Взломщик проникает в дом примерно без четверти десять. Сосед слышал, как разбилось стекло, но не придал этому значения. В других комнатах, похоже, ничего не искали. Так что, по-видимому, он сразу пошел в комнату Пауэлла. Через несколько минут в дом входят Пауэлл и девушка. Наш взломщик отрезан наверху. Он прячется в стенном шкафу Пауэлла — все вещи в нем сдвинуты в сторону. Пауэлл и девушка идут на кухню. Она начинает варить кофе, включает радио. Пауэлл идет наверх, чтобы повесить в шкаф пальто, а может, он услышал какой-нибудь шум. Взломщик выходит из засады. Он уже пытался открыть чемодан — на нем остались следы перчаток. Он заставляет Пауэлла отпереть чемодан и обыскивает его. Содержимое чемодана разбросано по полу. Может быть, он что-нибудь там находит, деньги например. Так или иначе, Пауэлл бросается на него. Взломщик стреляет в Пауэлла. Возможно, он не собирался этого делать и теперь сам напуган — они никогда не собираются стрелять и носят револьвер только затем, чтобы припугнуть. И всегда кончают тем, что стреляют. Сорокапятимиллиметровая гильза. Скорее всего, армейский кольт. Их тут пруд пруди — многие оставили себе револьверы после войны. И тут наверх прибегает девушка — те же отпечатки пальцев на косяке, что и на чашках. Парень испуган, думать ему некогда… И он заставляет ее уйти вместе с ним.

— Зачем? Почему он не расправился с ней, как и с Пауэллом?

— А я откуда знаю? Может, не осмелился. А может, что-нибудь задумал. Иногда, когда у них в руке револьвер и перед ними красивая девушка, им приходят в голову разные мысли.

— Спасибо, — сказал Гант. — Теперь я знаю, что волноваться нечего. Большое спасибо.

Чессер вздохнул:

— Сели бы вы все же. Все равно нам нечего делать — только ждать.

Гант сел и стал тереть лоб ладонью.

Чессер наконец отвел взгляд от потолка и поглядел на него.

— Кто она вам? — спросил он. — Ваша девушка?

— Нет, — ответил Гант. Он вспомнил письмо, которое прочитал в комнате Эллен. — Нет, у нее есть парень в Висконсине.

Глава 13

Машина неслась за устремленным вперед островком света фар, ритмично постукивая на заасфальтированных швах в бетонном шоссе. Светящаяся стрелка спидометра держалась на пятидесяти милях. Его нога на акселераторе была тверда, как нога статуи.

Он управлял машиной левой рукой, иногда чуть-чуть поворачивая руль вправо или влево — чтобы разбить усыпляющий ритм шоссе. Эллен забилась подальше от него к дверце со своей стороны. Ее тело было словно скручено в тугой жгут, глаза потерянно смотрели на упавшие на колени руки, в которых она теребила носовой платок. На сиденье между ними лежала его правая рука в перчатке. Револьвер, который он держал в ней, был нацелен в бедро Эллен.

Она долго плакала, издавая полузадушенные стоны раненого животного: слез почти не было — были стоны и конвульсивная дрожь.

Он ей все рассказал ожесточенным голосом, поглядывая на ее позеленевшее от зеленых огоньков на панели лицо. Время от времени он как бы в нерешительности умолкал, точно солдат-отпускник, рассказывающий, как он заработал свои медали, прежде чем описать своим слушателям, как его штык распорол живот врага. Но потом он все равно об этом рассказывает, — они ведь хотят знать! — рассказывает с раздражением и некоторым презрением к изнеженным городским жителям, которым никогда не приходилось вспарывать чей-либо живот. И он рассказал Эллен о капсулах, и о том, что произошло на крыше, и о том, почему ему было необходимо убить Дороти и почему потом сама логика подсказала, что ему надо перевестись в Колдвелл и начать ухаживать за ней, Эллен, о вкусах и пристрастиях которой он знал из рассказов Дороти. Он знал, как изобразить из себя человека, которого она ждала всю жизнь. Завоевание девушки, над которой он имел такое преимущество, не только отвечало требованиям логики, но и доставляло ему какое-то злорадное удовлетворение, как бы компенсируя неудачу с ее сестрой. Какое это было самовосхваление, какое пренебрежение к законам, как одобрительно он похлопывал самого себя по плечу, как презирал эту девушку, в ужасе закрывающую рукой рот. Жизнь преподносила все на серебряном блюдечке; она не знала, каково жить на раскачивающихся мостках, под которыми зияло поражение в жизни, что значило дюйм за дюймом пробираться к твердой почве успеха, до которого было еще так далеко.

Она слушала, ощущая боком дуло его револьвера. Это давление было болезненным только поначалу, а потом вся левая сторона у нее онемела, словно уже умерла, словно смерть от револьвера приходила не быстрой пулей, а онемением, медленно распространяющимся от того места, куда упиралось дуло. Она слушала и плакала; ей было противно и страшно, и она никак иначе не могла выразить эти чувства. Ей сжимало горло, она стонала, как раненое животное: слез почти не было — были стоны и конвульсивная дрожь.

А затем она замолчала и только с отчаянием глядела на свои руки, теребившие носовой платок.

— Я же тебе говорил, что не надо туда ехать, — с какой-то обидой говорил он. — Я умолял тебя остаться в Колдвелле. Разве не так? — Он поглядел на нее, словно ожидая, что она подтвердит его слова. — Так нет же! Тебе надо было разыгрывать из себя ищейку. Теперь ты поняла, что ожидает доморощенных ищеек. — Он посмотрел вперед на шоссе. — Если бы ты только знала, что я пережил начиная с понедельника.

Он заскрипел зубами, вспомнив, как после звонка Эллен утром в понедельник под ним словно разверзлась пропасть. «Дороти не могла покончить с собой. Я еду в Блю-Ривер!» Он вспомнил, как помчался на вокзал, как едва застал ее перед отправкой поезда, как отчаянно и бесполезно умолял никуда не ездить. Но нет, она села в поезд. «Я тебе напишу и все объясню». И он остался стоять на платформе, глядя, как уходит поезд. На лбу у него выступил пот. Его одолевал страх. Ему делалось тошно при одном воспоминании об этом.

Эллен что-то тихо проговорила.

— Что?

— Тебя поймают…

Помолчав, он сказал:

— А ты знаешь, сколько преступлений остаются нераскрытыми? Больше пятидесяти процентов! А может, и еще больше. — Помолчав еще несколько мгновений, он продолжал: — Как меня поймают? Отпечатков пальцев я не оставил. Свидетелей не было. Мотив — они о нем не подозревают. Обо мне даже не вспомнят. Револьвер? По пути в Колдвелл я буду пересекать Миссисипи и брошу туда револьвер. Автомобиль? Часа в два или три ночи я припаркую его недалеко от того места, где взял. Полиция решит, что его украли подростки, которым вздумалось покататься. — Он улыбнулся. — Я и вчера вечером сделал то же самое. Я сидел в кино позади тебя и Пауэлла и был за углом, когда он поцеловал тебя на ночь. — Он глянул на нее — как она на это отреагирует? Но Эллен не отреагировала никак. Он опять стал смотреть на дорогу и опять нахмурился. — Твое письмо… Сколько я пережил, пока получил его. Начав его читать, я подумал, что мне ничто не грозит: ты искала какого-то парня, с которым она осенью в одной группе занималась английским. Я же познакомился с ней только в январе — на семинаре по философии. Но потом я понял, кого ты подозреваешь, — того парня, которому она вязала носки, моего предшественника. Мы были с ним в одном семинаре по математике, и он видел меня с Дорри. Я подумал, что ему, наверно, известно мое имя. Я знал, что, если он тебя убедит в своей непричастности… если он упомянет мое имя…

Он вдруг резко нажал ногой на педаль тормоза, и машина со скрином остановилась. Изогнувшись, он левой рукой включил задний ход, затем снова нажал на акселератор, и машина медленно покатилась назад. Справа появились темные очертания приземистого дома позади большой пустой парковки. Фары машины выхватили из темноты вывеску на краю шоссе: «Лилли и Доун — потрясающие бифштексы». Внизу висела вывеска поменьше: «Открывается 15 апреля».

Он включил первую скорость, крутанул руль вправо и нажал на газ. Проехав поперек парковки, он остановился сбоку от приземистого здания, но мотор не выключил. Нажал сигнал — громкий звук прокатился в ночи. Подождал минуту, потом опять нажал сигнал. Ничего не произошло. Нигде не открыли окно, не включили свет.

— Похоже, никого нет дома, — сказал он и выключил фары.

— Пожалуйста… — сказала она, — пожалуйста…

Он в темноте проехал вперед, завернул налево, где асфальт парковки сливался с другой, меньшей площадкой. Широко развернувшись, он почти съехал с асфальта на землю поля, которое простиралось перед ними. Он завершил разворот, пока машина не оказалась повернутой в том направлении, откуда они приехали.

Не выключив мотора, он поставил машину на ручной тормоз.

— Пожалуйста… — прошептала Эллен.

Он посмотрел на нее:

— Думаешь, мне хочется это делать? Думаешь, мне это нравится? Мы ведь практически были помолвлены. — Он открыл левую дверцу. — Но тебе понадобилось умничать… — Он вышел на асфальт, по-прежнему держа под прицелом ее сжавшуюся фигурку. — Выходи, — сказал он. — Выходи с этой стороны.

— Пожалуйста…

— А что мне с тобой делать, Эллен? Не могу же я тебя отпустить. Я ведь просил тебя поехать со мной в Колдвелл, не вызывая полицию. — Он раздраженно дернул револьвером: — Выходи.

Она проползла по сиденью налево, сжимая в руках сумочку. Потом вышла на асфальт. Он показал ей револьвером, куда идти. Она оказалась спиной к полю, а между ней и машиной был револьвер.

— Пожалуйста… — сказала она, беспомощно прикрываясь сумочкой, — пожалуйста…

Глава 14

«Кларион леджер», Блю-Ривер,

четверг, 15 марта 1951 года

«ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО В НАШЕМ ГОРОДЕ

ПОЛИЦИЯ ИЩЕТ ТАИНСТВЕННОГО УБИЙЦУ

В течение двух часов неизвестный человек, вооруженный револьвером, совершил два зверских убийства. Его жертвами стали Эллен Кингшип, возраст — двадцать один год, место проживания — Нью-Йорк, и Дуайт Пауэлл, двадцати трех лет, студент Стоддардского университета. Пауэлла убили в 23.10 в доме миссис Элизабет Хёниг, 1520, Западная Тридцать пятая улица, где Пауэлл снимал комнату. Согласно предположениям полиции, Пауэлл вошел в дом в 21.50 в сопровождении мисс Кингшип, поднялся на второй этаж и наткнулся там на вооруженного грабителя, который ранее пробрался в дом, взломав заднюю дверь…

…Судебный эксперт установил, что мисс Кингшип умерла около полуночи. Но ее тело нашли лишь в 7.20 утра, когда Уиллард Херн, одиннадцати лет, живущий в деревне Рандалия, проходил через поле, лежащее позади ресторана. От мистера Гордона Ганта, диктора КБРИ и друга мисс Кингшип, полиция узнала, что последняя — сестра Дороти Кингшип, которая в апреле прошлого года совершила самоубийство, бросившись с крыши здания муниципалитета.

Отец убитой девушки, Лео Кингшип, президент корпорации „Кингшип коппер“, должен прибыть в Блю-Ривер сегодня днем в обществе дочери Марион Кингшип».

«Кларион леджер», Блю-Ривер,

четверг, 19 апреля 1951 года

«УВОЛЬНЕНИЕ ГОРДОНА ГАНТА

Дирекция КБРИ приняла решение уволить Гордона Ганта (смотри репортаж на 5-й стр.) за то, что, несмотря на многочисленные предупреждения, он упорно использовал микрофоны КБРИ для злопыхательских выпадов, порой клеветнического свойства, в адрес полицейского управления. Речь идет об убийстве два месяца тому назад Эллен Кингшип и Дуайта Пауэлла. Его критика полиции по радио была по меньшей мере опрометчива. Но, учитывая, что до сих пор нет намека на решение этого дела, приходится признать справедливость критики мистера Ганта, если и не формы, в которой она выражалась».

Глава 15

В конце учебного года он вернулся в Менассет и большей частью сидел дома, погруженный в глубокую депрессию. Мать сначала пыталась бороться с его дурным настроением, потом сама им заразилась. Между ними начались ссоры, доходившие до яростных перепалок. Чтобы не сидеть дома и немного отвлечься от своих проблем, он опять пошел на работу в галантерейный магазин. С девяти до половины шестого обслуживал посетителей, стараясь не смотреть на красноватый отблеск медной отделки прилавка.

Однажды в июле он вынул из кладовки свой небольшой сейф, поставил его на стол, отпер и вынул газетные вырезки, касавшиеся убийства Дороти. Он порвал их на мелкие клочки и спустил в уборную. То же самое он сделал с вырезками об Эллен и Пауэлле. Потом вынул рекламные проспекты «Кингшип коппер»: он опять обратился туда с просьбой прислать ему проспекты после того, как начал ухаживать за Эллен. Он уже собрался порвать и проспекты и вдруг горестно улыбнулся: Дороти, Эллен…

И вдруг у него в сознании возникли слова: «Вера, надежда…» Это перечисление обычно кончается словом «любовь». Дороти, Эллен… Марион.

Он усмехнулся сам над собой и опять взялся за проспекты.

Но ему не удалось порвать плотную бумагу. Тогда он медленно положил проспекты на стол и стал машинально разглаживать складки, которые образовались от его усилий.

Он подвинул сейф и проспекты на край стола. Сел, взял лист бумаги, написал сверху «Марион» и вертикальной чертой разделил лист на две половины. Одну колонку озаглавил «за», другую — «против».

Для колонки «за» у него было много материала, который он почерпнул из разговоров с Дороти и Эллен. И та и другая часто упоминали Марион: что она любит, чего не любит, каковы ее мнения по тому или иному вопросу, как сложилась ее жизнь. Он чувствовал, что знает о ней все, хотя ни разу с ней не встречался: одинока, исполнена горечи, живет одна… Лучше и не придумаешь.

Сторона «за» вызывала в нем положительные эмоции. Еще один шанс. Если все удастся, о двух прошлых неудачах можно будет забыть. Три — счастливое число… Во всех детских сказках удача сопутствует третьей попытке, третьему желанию, третьему жениху…

В графе «против» он не смог написать ничего.

В ту ночь он порвал листок с колонками «за» и «против» и начал новый список: качеств, мнений, симпатий и антипатий Марион Кингшип. Он записал несколько пунктов и в дальнейшем регулярно дополнял этот список. В свободные минуты он заставлял себя вспоминать разговоры с Дороти и Эллен, разговоры в кафетериях, на переменах, на прогулках, на танцах, извлекая из омута памяти все новые и новые обрывки фраз.

Иногда он проводил целый вечер, лежа на диване и вспоминая. Он как бы сделал из одной части мозга орудие для раскапывания другой, подсознательной его части, используя его как счетчик Гейгера, который начинал тикать при упоминании Марион.

Список разрастался, его настроение улучшалось. Иногда он вынимал из сейфа бумаги, даже когда ему нечего было добавить в список, — просто чтобы еще раз насладиться своей целеустремленностью, изобретательностью, логическим мышлением. Это было почти так же приятно, как читать вырезки о смерти Дороти и Эллен.

— Ты чокнутый, — сказал он себе однажды вслух, глядя на свой список, и ласково добавил: — Полоумный.

На самом деле он так не думал: он считал себя отважным, дерзким, талантливым и неустрашимым.

— Я не хочу возвращаться в университет, — сказал он матери в августе.

— Что? — Она застыла в дверях его комнаты, маленькая, худенькая. Рука, приглаживающая клочковатые седые волосы, замерла на полпути.

— Я на несколько недель поеду в Нью-Йорк.

— Но надо же окончить университет, — жалобно сказала она. Он молчал. — Что тебе делать в Нью-Йорке — там тебе работу обещают или что?

— Не обещают, но я найду работу. У меня есть одна идея. Нечто вроде проекта.

— Но ты должен окончить университет, Берт, — неуверенно сказала она.

— Никому я ничего не должен! — окрысился он.

Они помолчали.

— Если из этой идеи ничего не выйдет, — а я думаю, что выйдет, — я смогу закончить университет в следующем году.

Она нервно вытерла руки о халат.

— Но тебе уже двадцать пять лет. Ты должен… Надо закончить университет и начинать карьеру. Нельзя же…

— Слушай, может, ты позволишь мне самому решать, как мне жить?

Она тоскливо посмотрела на него.

— Твой папочка говорил то же самое, — тихо сказала она и ушла.

Несколько мгновений он стоял возле письменного стола, слушая, как мать сердито гремит посудой в раковине. Потом взял журнал и стал его листать, притворяясь, будто ему все равно.

Через несколько минут он пошел на кухню.

— Мам, — просительно сказал он, — ты же знаешь, что я не меньше тебя хочу добиться в жизни успеха. — Она мыла посуду, стоя к нему спиной. — Ты знаешь, что я не бросил бы университет, если бы эта идея не была такой важной. — Он прошел на кухню и сел за стол, глядя ей в спину. — Если ничего не получится, я закончу университет в следующем году. Обещаю, мама.

Она неохотно повернулась.

— А что это за идея? — медленно произнесла она. — Что-то вроде изобретения?

— Нет. Я не могу тебе сказать, — с сожалением ответил он. — Я еще не продумал ее до конца. Извини…

Она вздохнула и вытерла руки о полотенце.

— А до следующего года она не подождет? Пока ты не окончишь университет?

— В следующем году будет уже поздно, мама.

Она повесила полотенце.

— Жаль, что ты не можешь мне сказать.

— Извини, мама, мне тоже жаль. Но тут очень трудно объяснить.

Она зашла ему за спину и положила руки на плечи. Постояла минуту, глядя на озабоченное лицо, которое он повернул к ней.

— Что ж, — сказала она, нажимая ему на плечи. — Будем надеяться, что это хорошая идея.

Он с признательностью улыбнулся.

Часть третья

МАРИОН

Глава 1

Когда Марион Кингшип закончила Колумбийский университет (учебное заведение, предъявляющее к студентам строгие требования, в отличие от делающего упор на развлечениях Колдвелла, который выбрала Эллен), отец мимоходом сказал про это главе агентства, которое рекламировало продукцию «Кингшип коппер», и тот предложил ей должность составителя рекламных текстов. Однако Марион отказалась, хотя ей очень хотелось заниматься именно этим. В конце концов она нашла работу секретарши в небольшом агентстве, где имя Кингшипов значилось на фурнитуре для ванны и туалета и где ей обещали, что в не очень отдаленном будущем ей позволят сочинять тексты для мелких заказчиков, если только эта дополнительная нагрузка не будет мешать ей выполнять обязанности секретарши.

Когда через год Дороти, как и следовало ожидать, последовала по стопам Эллен, соблазнившись веселой студенческой жизнью и поцелуями на скамейках, Марион оказалась наедине с отцом в восьмикомнатной квартире. Они напоминали собой два металлических шарика с противоположным зарядом, которые никогда не соприкасаются друг с другом. И тогда, невзирая на очевидное, хотя и не выраженное на словах неодобрение отца, Марион решила поселиться отдельно от него.

Марион сняла двухкомнатную квартиру на верхнем этаже особняка, перестроенного в доходный дом, и тщательно продумала обстановку нового жилища. Поскольку новые две комнаты были меньше тех, что она занимала в доме отца, она не смогла забрать с собой все вещи и выбрала те, что сочла наиболее достойными. Она говорила себе, что выбирает вещи, которые ей больше нравятся, которые представляют для нее наибольшую ценность, — и это было правдой. Но, развешивая картины и расставляя по полкам книги, она как бы смотрела на квартиру не только своими глазами, но и глазами гостя, который когда-нибудь там появится, гостя, о котором ей пока не было известно ничего, кроме его пола. Каждая вещь что-то значила, как-то характеризовала ее самое: и мебель, и лампы, и пепельницы (современные, но не сверхмодерновые), и репродукция ее любимой картины («Мой Египет» Чарльза Демута — не вполне реалистичное полотно с акцентированными и обогащенными глазами художника планами), пластинки (немного джаза, а также Стравинского и Бартока, но в основном задумчивые мелодии Грига, Брамса и Рахманинова) и книги, особенно книги, по которым лучше всего можно судить о личности хозяина квартиры (романы, пьесы, биографии и путешествия, стихи, тщательно подобранные, чтобы дать представление о ее вкусах). Все это, по сути дела, было чем-то вроде ужатого до минимума объявления в газете «Ищу прислугу». Эгоцентризм, которым оно было проникнуто, был не того типа, который встречается у забалованных детей, а, наоборот, у детей, лишенных ласки и любви. Если бы она была художницей, она написала бы автопортрет; вместо этого она обставила две комнаты предметами, которые какой-то неведомый гость когда-нибудь узнает и поймет. И, поняв, оценит все ее способности и желания, которые она в себе сознавала, но не могла выразить словами.

На неделе у Марион случалось два события: по средам она обедала с отцом, а по субботам устраивала дома генеральную уборку. В первом случае она руководствовалась чувством долга, во втором — природной склонностью. Она натирала воском деревянные части мебели, полировала хрусталь, протирала тряпкой безделушки и ставила их на раз и навсегда закрепленное за ними место.

У нее бывали гости. Приезжая в Нью-Йорк на каникулы, Дороти и Эллен приходили к сестре, неубедительно изображая зависть к ее самостоятельной жизни. Заходил отец, тяжело дыша после подъема на третий этаж, с сомнением глядя на маленькую комнату, совмещавшую гостиную и спальню, и еще более маленькую кухню и покачивая головой. Приходили ее подруги с работы, и они играли в канасту с таким азартом, словно на карте стояли их жизнь и честь. Однажды пришел мужчина — молодой и способный сотрудник фирмы, — очень милый и очень интеллигентный. Его интерес к убранству квартиры выражался главным образом во взглядах, которые он мельком кидал на диван.

Когда Дороти покончила с собой, Марион на две недели вернулась к отцу. А когда была убита Эллен, она прожила с ним месяц. Они по-прежнему походили на заряженные металлические шарики, которые не могли приблизиться друг к другу. В конце месяца с непривычной для него робостью отец предложил ей вернуться к нему в дом насовсем. На это она согласиться не могла — не могла отказаться от квартиры, в которую вложила слишком много собственной личности. Но после этого она стала обедать с отцом три раза в неделю вместо одного.

По субботам она делала уборку, а раз в месяц открывала все книги, чтобы их обложки не заскорузли в одном положении.

Однажды субботним сентябрьским утром у Марион зазвонил телефон. Марион, стоявшая на коленях и полировавшая нижнюю сторону кофейного столика, сделанного из толстого стекла, замерла. Она поглядела на тряпку через голубоватое стекло, надеясь, что это ошибка, что кто-то неправильно набрал номер и потом, поняв это, повесит трубку. Но звонок раздался вновь. Марион неохотно встала, все еще держа в руках тряпку, и подошла к журнальному столику.

— Алло, — бесцветным голосом произнесла она.

— Алло, — раздался незнакомый мужской голос. — С кем я говорю — мисс Марион Кингшип?

— Да.

— Вы меня не знаете. Я был… я был другом Эллен. — Марион стало не по себе — наверняка какой-нибудь красавец и трепач… Но за душой у таких людей ничего нет, и Марион они не по вкусу. Чувство неловкости прошло. — Меня зовут Бертон Корлисс… Берт Корлисс.

— Ах да. Эллен мне про вас говорила… («Я его так люблю, — а он любит меня». И хотя Марион была рада за сестру, почему-то пребывала в дурном настроении весь оставшийся вечер.)

— Мне бы хотелось с вами встретиться, — сказал он. — У меня осталась ее книга — она дала мне ее почитать перед тем… как уехала в Блю-Ривер, и я подумал, что вам, может быть, захочется ее иметь.

«Наверно, какой-нибудь бестселлер», — подумала Марион, потом решила, что нельзя так пренебрежительно относиться к умершей сестре, и сказала:

— Да, мне очень хотелось бы ее иметь, очень.

Минуту трубка молчала.

— Если хотите, я ее вам сейчас занесу, — сказал он. — Я тут неподалеку.

— Нет, — торопливо сказала Марион, — я скоро ухожу.

— Тогда завтра…

— Завтра меня тоже не будет дома. — Она поежилась, стыдясь своей лжи, стыдясь нежелания пустить его к себе в квартиру. Может быть, он вполне симпатичный человек. И он любил Эллен, и Эллен умерла, и он не поленился позвонить ей насчет этой книги и предложить ее принести. — Можно где-нибудь встретиться во второй половине дня, — предложила Марион.

— Вот и отлично, — сказал он.

— Я буду в районе Пятой авеню.

— Тогда давайте встретимся, скажем, напротив Рокфеллер-центра — у статуи Атланта, поддерживающего на своих руках мир.

— Хорошо.

— В три часа?

— Хорошо, в три часа. Большое спасибо за звонок. Это очень любезно с вашей стороны.

— Не стоит благодарности, — сказал он. — До свидания, Марион. — Он добавил после паузы: — Мне как-то неловко называть вас мисс Кингшип. Эллен столько мне о вас рассказывала.

— Пожалуйста, называйте как хотите… — Ей опять стало неловко. — До свидания… — сказала она, не зная, как ей называть его — Берт или мистер Корлисс.

— До свидания, — повторил он.

Марион положила трубку и несколько мгновений стояла, глядя на телефон. Потом пошла к кофейному столику, встала на колени и опять взялась за работу. Но движения тряпки были как-то чересчур порывисты, — этот звонок нарушил заведенный ею порядок вещей.

Глава 2

Он стоял в тени огромной статуи спиной к пьедесталу, держа под мышкой бумажный пакет. На нем был отличный серый летний костюм. Перед ним в обе стороны протекали потоки людей, и их движение казалось замедленным на фоне рычавших автобусов и нетерпеливых такси. Он внимательно вглядывался в лица. Обычная для Пятой авеню публика — мужчины в пиджаках без подплечников и узких галстуках; женщины в элегантных строгих костюмах с завязанными на горле шарфиками, высоко держащие головы с безупречными прическами — можно подумать, что впереди их поджидают фотографы. И, как пролетные воробьи, которых снисходительно терпят в вольере для экзотических птиц, среди толпы так же выделялись провинциалы с загорелыми лицами, таращившиеся на статую и на освещенные солнцем шпили собора Святого Патрика на другой стороне улицы. Он вглядывался в лица, мучительно пытаясь припомнить фотографию, которую ему так давно показывала Дороти. «Марион была бы хорошенькой, если бы не стягивала волосы на затылке вот так». Он улыбнулся, вспомнив, как Дороти свирепо нахмурилась, стянув на затылке собственные волосы.

Она появилась с северной стороны, и он узнал ее издалека. Высокая и худая — пожалуй, слишком худая, — она была одета примерно так же, как и остальные женщины на улице — строгий коричневый костюм, завязанный на горле золотистый шарфик, маленькая шляпка, которая словно перекочевала ей на голову из журнала «Вог», и сумочка через плечо. Казалось, что эта одежда ей неудобна и сковывает движения, словно ее шили для кого-то другого. Темно-русые волосы были стянуты на затылке. Большие, как у Дороти, карие глаза на худом лице казались чересчур огромными, и высокие скулы, которые так украшали ее сестру, у нее выглядели слишком острыми. Подойдя ближе, она увидела его и подошла с неуверенной вопросительной улыбкой. Его внимательный взгляд, казалось, смутил ее. Он заметил, что на губах ее была едва заметная светло-розовая помада, которая у него ассоциировалась с девочками-подростками, только начинающими робко экспериментировать с макияжем.

— Марион?

— Да. — Она с колебанием протянула ему руку. — Здравствуйте, — быстро проговорила она, улыбаясь какой-то точке пониже его глаз.

Кисть ее руки была длинной и холодной.

— Добрый день, — сказал он. — Я очень рад познакомиться с вами.

Они пошли за угол в коктейль-бар в раннем американском стиле. Марион, поколебавшись, заказала «Дайкири».

— Боюсь, что у меня мало времени, — сказала она, напряженно сидя на краешке стула. Ее пальцы судорожно сжимали бокал.

— И куда это красивые женщины всегда торопятся? — с улыбкой спросил он и тут же увидел, что так с ней разговаривать нельзя: она натужно улыбнулась, и ей, по-видимому, стало еще более не по себе. Он вопросительно глядел на нее, давая время стихнуть эху этих слов. Потом начал снова: — Вы, кажется, работаете в рекламном агентстве?

— Да, у Камдена и Галбрайта, — ответила она. — А вы все еще учитесь в Колдвелле?

— Нет.

— Я думала, что вы только на втором курсе.

— Я был на втором курсе, но мне пришлось уйти из университета. У меня умер отец, и мне не хотелось, чтобы мать пошла работать.

— Извините…

— Может быть, я закончу курс в следующем году. А может быть, перейду на вечернее отделение. Вы какой университет закончили?

— Колумбийский. Вы родом не из Нью-Йорка?

— Нет, из Массачусетса.

Каждый раз, когда он пытался перевести разговор на нее, Марион говорила о нем. Или о погоде. Или замечала, что их официант похож на Клода Рейнса.

Наконец она спросила:

— Это — та самая книга?

— Да. «Обед у Антуана». Эллен хотела, чтобы я ее прочитал. На полях есть ее замечания, и я подумал, что вам захочется ее иметь.

Он протянул ей пакет.

— Лично меня, — сказал он, — привлекают более содержательные книги.

Марион встала.

— Мне пора идти, — извиняющимся тоном произнесла она.

— Но вы даже коктейль не допили!

— Извините, — торопливо сказала она, глядя на пакет с книгой. — У меня деловая встреча. Мне нельзя опаздывать.

Он встал.

— Но…

— Извините.

Марион смущенно на него посмотрела.

Он положил на стол деньги.

Они пошли к Пятой авеню. На углу Марион протянула ему руку. Она все еще была холодной.

— Рада была с вами познакомиться, мистер Корлисс. Спасибо за коктейль. И за книгу. Я вам очень благодарна… вы были очень любезны.

Она повернулась и растворилась в потоке людей.

Он стоял на углу с чувством пустоты в душе. Потом стиснул губы и пошел вслед за Марион. Ему издалека было видно ее коричневую шляпку и золотистый шарфик. Он держался от нее примерно в пятнадцати шагах.

Она прошла до Пятьдесят четвертой улицы, потом перешла на другую сторону и пошла по направлению к Мэдисон-сквер. Он знал, куда она идет. Он помнил ее адрес, приведенный в телефонном справочнике. Она пересекла Мэдисон-парк. Он остановился на углу и смотрел, как она поднимается на крыльцо старого особняка.

— Деловая встреча, — пробурчал он.

Немного подождал, сам не зная, чего ждет, потом повернулся и медленно пошел назад к Пятой авеню.

Глава 3

В воскресенье Марион пошла в Музей современного искусства. Первый этаж все еще занимала выставка автомобилей, которую она осмотрела раньше и сочла неинтересной; на втором этаже было чересчур многолюдно, и она поднялась по лестнице на третий этаж, где можно было спокойно бродить среди знакомых и милых сердцу картин и скульптур, наслаждаясь молочно-белой кожей в картине «Девушка, моющая волосы» и идеальной копьеобразной формой «Птицы в пространстве».

В зале Лембрука было двое мужчин, но они скоро ушли, оставив Марион одну в прохладном сером кубе зала с всего двумя скульптурами — мужчины и женщины. Он стоял у одной стены, а она простерлась на полу у противоположной. У них были худощаво-прекрасные, слегка удлиненные тела. Это удлинение придавало скульптурам неземной, почти религиозный характер, так что Марион могла смотреть на них без того смущения, которое она обычно испытывала, глядя на обнаженную натуру. Она медленно обходила скульптуру, изображавшую молодого человека.

— Привет! — раздался позади нее знакомый и несколько удивленный голос.

«Это, наверно, мне, — подумала она, — больше здесь никого нет» — и обернулась.

В дверях стоял улыбающийся Берт Корлисс.

— Привет, — смущенно отозвалась Марион.

— Как же тесен мир, — сказал он, подходя к ней. — Я поднимался по лестнице позади вас, только не был уверен, что это вы. Как у вас дела?

— Прекрасно, благодарю вас. — Они неловко помолчали. — А у вас? — добавила она.

— Тоже хорошо.

Они повернулись к статуе. Почему она кажется себе такой неуклюжей? Потому что он так красив? Потому что он входил в круг друзей Эллен — ходил на футбол и целовался с ней на скамейках, любил ее?..

— Вы часто сюда приходите? — спросил он.

— Да.

— И я тоже.

Теперь она испытывала смущение, глядя на статую, потому что рядом с ней стоял Берт Корлисс. Марион повернулась и пошла к статуе стоявшей на коленях женщины. Он пошел следом за ней.

— Вы не опоздали на свое свидание?

— Нет, — ответила она. Что он здесь делает? Ему больше подошло бы гулять по Центральному парку под руку с какой-нибудь красивой и самоуверенной Эллен…

Они смотрели на статую. Минуту помедлив, он сказал:

— Я и вправду решил, что это не вы, когда увидел вас внизу.

— Почему?

— Эллен никогда не ходила в музеи…

— Сестры необязательно в точности похожи.

— Видимо, нет.

Он обошел молящуюся фигуру.

— При факультете изобразительных искусств в Колдвелле есть небольшой музей, — сказал он. — В основном репродукции и копии. Раза два я затащил туда Эллен. Хотел привить ей любовь к искусству. — Он покачал головой. — Ничего из этого не вышло.

— Ее не интересовало искусство.

— Нет, не интересовало. А нам всегда хочется навязать любимым людям собственные вкусы.

Марион посмотрела на него — они стояли по разные стороны статуи.

— Я как-то привела сюда Эллен и Дороти — Дороти была нашей младшей сестрой…

— Я знаю…

— Я привела их сюда, когда они были еще подростками. Им было ужасно скучно. Наверно, я привела их слишком рано.

— Не знаю, — ответил Берт, обойдя статую и приблизившись к Марион. — Если бы в городе, где я жил, был музей… Послушайте, а вы приходили сюда, когда вам было тринадцать лет?

— Да.

— Видите? — сказал он.

Его улыбка давала понять, что оба они были из той категории людей, к которой никогда не принадлежали Дороти или Эллен.

В комнату ворвались двое детей, следом за ними шли родители.

— Пойдемте дальше, — предложил Берт.

— Я…

— Сегодня воскресенье, — сказал он, — у вас не может быть срочных деловых свиданий. — Он улыбнулся приятной умиротворяющей улыбкой. — Я один, вы тоже одна. — Он мягко тронул ее локоть. — Пошли.

Обмениваясь мнениями, они обошли третий этаж и половину второго, потом спустились на первый этаж, прошли мимо сверкающих металлом и стеклом автомобилей, столь неуместных внутри помещения, и через стеклянные двери вышли в сад позади музея. Там они бродили от статуи к статуе, задерживаясь около каждой. Подошли к пышнотелой, вызывающе яркой женщине Майоля.

— В глаза бьет, — сказал Берт.

Марион улыбнулась.

— Знаете, — сказала она, — мне всегда делается немного неловко, когда смотрю на подобные статуи.

— Эта и меня немного смущает, — с улыбкой отозвался он. — Она не обнаженная натура, а голая женщина.

Оба засмеялись.

Осмотрев все статуи, они сели на скамейку у задней стены сада и закурили.

— У вас с Эллен ведь был серьезный роман?

— Да как сказать…

— А я думала…

— Мы не были официально помолвлены. И потом в университете роман воспринимают не так серьезно, как за его стенами.

Марион молча курила.

— У нас было очень много общего. Но в основном в чисто внешнем плане — одни и те же занятия, одни и те же знакомые… в общем, все, что касалось университетской жизни. Но я не думаю, что, закончив университет… мы бы поженились. — Он устремил взгляд на сигарету, которую держал в руке. — Я был привязан к Эллен. Мне она нравилась больше всех девушек, которых я когда-либо знал. Я очень горевал, когда она умерла. Но… не знаю… в ней, пожалуй, не было глубины. — Он помолчал и добавил: — Надеюсь, вы не обижены за нее.

Марион покачала головой, глядя на него.

— Все было как-то похоже на отношение к музеям. Я думал, что смогу ее заинтересовать хотя бы менее сложными художниками, такими, как Хоппер или Вуд. Но у меня ничего не вышло. Ее это совсем не интересовало. Точно так же она относилась к книгам или политике — ко всем серьезным вещам. Ей всегда хотелось активных развлечений.

— Дома ее ограничивали в развлечениях. Неудивительно, что она хотела возместить упущенное.

— Да. Кроме того, она была на четыре года моложе меня. — Он загасил сигарету. — Но она была прелестной девушкой.

Они помолчали.

— Неужели они так ничего и не узнали о том, кто ее убил? — с удивлением спросил он.

— Ничего. Это ужасно.

Они посидели минуту молча. Потом заговорили опять — о том, как много интересного есть в Нью-Йорке, какое очаровательное место этот музей и что здесь скоро будет выставка Матисса.

— Знаете, какой художник мне особенно нравится? — спросил он.

— Какой?

— Не знаю, знакомы ли вам его работы. Это Чарльз Демут.

Глава 4

Лео Кингшип сидел, опершись локтями о стол, и держал в руках бокал с холодным молоком, разглядывая его так пристально, словно это было вино необыкновенно красивого цвета.

— Ты с ним, кажется, часто встречаешься, — сказал он нарочито небрежным тоном.

Марион аккуратно поставила кофейную чашку в предназначенное для нее углубление на сине-золотом блюдце тонкого фарфора, затем посмотрела на отца поверх стола, накрытого узорчатой скатертью, поверх хрустальных бокалов и серебряных приборов. На его полном лице ничего нельзя было прочитать. Очки, отражавшие свет ламп, скрывали выражение его глаз.

— С Бертом? — спросила она, отлично зная, что он имеет в виду Берта.

Кингшип кивнул.

— Да, — прямо ответила Марион. — Я с ним часто встречаюсь. — Она помолчала. — Он и сегодня за мной заедет минут через пятнадцать. — Она выжидающе смотрела на безразличное лицо отца, надеясь, что он не станет возражать, потому что это испортит ей сегодняшний вечер, и одновременно надеясь, что станет, потому что это будет проверкой ее чувств к Берту.

— А какие у него перспективы на этой его работе? — спросил Кингшип.

Помедлив, Марион сказала:

— Его готовят на менеджера. Он закончит курс через несколько месяцев. Но почему столько вопросов? — и улыбнулась одними губами.

Кингшип снял очки, и его голубые глаза с какой-то неловкостью встретились с невозмутимым взглядом Марион.

— Ты его приводила сюда обедать, Марион, — сказал он. — Раньше ты никого в дом не приводила. Разве это не дает мне право задать пару вопросов?

— Он снимает комнату в пансионе, — сказала Марион. — Когда мы не идем в кафе или ресторан, он обедает в одиночку. Вот я и привела его к обеду.

— А ты, когда не обедаешь здесь, обедаешь с ним?

— Да, чаще всего. Зачем нам обоим обедать в одиночку? Мы живем всего в нескольких кварталах друг от друга. — Она сама не понимала, почему отвечает так уклончиво, ведь ничего плохого она не сделала. — Мы обедаем вместе, потому что нам хорошо вместе, — твердо сказала она. — Мы нравимся друг другу.

— Тогда у меня тем более есть право задать несколько вопросов, — тихо произнес Кингшип.

— Это — мой друг, а не соискатель места у тебя в корпорации.

— Марион…

Она взяла сигарету из серебряной папиросницы и прикурила от серебряной настольной зажигалки.

— Тебе-то он не нравится, верно?

— Этого я не говорил.

— Потому что он беден, — сказала она.

— Это неправда, Марион, и ты это отлично знаешь.

Они опять помолчали.

— Само собой, он беден, — кивнул Кингшип. — За обедом он упомянул это три раза. Да еще ни к селу ни к городу рассказал историю про женщину, на которую шила его мать.

— А что плохого в том, что его мать шьет на заказ?

— Ничего, Марион, абсолютно ничего. Просто он ввернул это как-то вскользь. Ну совсем уж между прочим. Знаешь, кого он мне напоминает? У нас в клубе есть человек, который слегка хромает. Так вот, каждый раз, когда мы играем в гольф, он говорит: «Идите вперед, ребята. Я уж как-нибудь докостыляю». Так что все ходят нарочито медленно, и, обыграв его, чувствуешь себя свиньей.

— Не вижу сходства, — сказала Марион, встала из-за стола и пошла в гостиную, оставив Кингшипа досадливо потирать рукой едва прикрытую сивыми волосами макушку.

Большое окно в гостиной открывало вид на Ист-Ривер. Марион встала перед ним, держась рукой за плотную штору. Она услышала, что у нее за спиной в гостиную вошел отец.

— Марион, поверь, мне только хочется, чтобы ты была счастлива, — проговорил он. — Знаю, что я не всегда достаточно заботился о дочерях… по, по-моему… я исправляюсь…

— Верно, — неохотно признала она, потирая пальцами ткань шторы. — Но мне уже почти двадцать пять лет, я взрослая женщина, и не надо со мной обращаться как с…

— Я просто не хочу, чтобы ты очертя голову кинулась замуж, Марион.

— Я и не кидаюсь.

— Больше мне ничего не нужно.

Марион смотрела в окно.

— Почему он тебе не нравится?

— Он не то что мне не нравится. Он… как бы это сказать… я…

— Может быть, ты боишься, что я уйду из твоей жизни, — медленно проговорила она, сама как будто удивляясь этой идее.

— Ты и так уже ушла от меня — в свою квартиру.

Она повернулась и посмотрела на отца:

— Между прочим, тебе бы следовало быть благодарным Берту. Знаешь что? Я не хотела приглашать его на обед. Как только пригласила, тут же об этом пожалела. Но он настоял. «Подумай об отце, — сказал он. — Ему же обидно». Берт очень серьезно относится к родственным связям. Гораздо серьезнее меня. Так что тебе следовало бы благодарить его, а не настраивать себя против него. Может быть, он поможет нам сблизиться.

— Ну ладно, — махнул рукой Кингшип. — Возможно, он золотой парень. Я просто не хочу, чтобы ты наделала ошибок.

— В каком смысле?

Она опять повернулась от окна и настороженно застыла в ожидании ответа.

— Я не хочу, чтобы ты сделала ошибочный выбор, вот и все, — неуверенным голосом сказал Кингшип.

— Ты и других расспрашиваешь о нем? — сурово спросила Марион. — Своих знакомых? Поручил кому-нибудь узнать о нем всю подноготную?

— Нет!

— Как ты сделал с Эллен?

— Эллен было только семнадцать лет. И ты не можешь отрицать, что я был прав. Это был беспутный парень.

— Ну мне-то двадцать пять лет, и я достаточно разбираюсь в людях. Если ты поручил кому-нибудь копаться в прошлом Берта…

— Мне и в голову не приходило!

Марион смерила его колючим взглядом.

— Мне нравится Берт, — медленно выговорила она. — Он мне очень нравится. Ты понимаешь, что это значит — наконец найти человека, который тебе нравится?

— Марион, я…

— Так что если ты хоть как-нибудь — как-нибудь! — дашь ему понять, что ты его не жалуешь, что он меня не достоин… я тебя никогда не прощу. Клянусь, я не буду с тобой разговаривать до конца своих дней.

Она опять отвернулась к окну.

— Марион, мне и в голову не приходило. Клянусь…

Он беспомощно поглядел на ее жестко выпрямленную спину и с усталым вздохом опустился в кресло.

Через несколько минут в наружную дверь позвонили. Марион отошла от окна и пошла к двойной двери, которая вела в прихожую.

— Марион, — сказал Кингшип, вставая.

Она остановилась и поглядела на него. Из прихожей донесся звук отворяемой двери, приглушенные голоса.

— Пригласи его зайти сюда… выпить со мной по рюмочке.

Прошла минута.

— Хорошо, — сказала Марион. Она на секунду задержалась в дверях. — Прости, что я так с тобой разговаривала.

Она вышла.

Кингшип смотрел ей вслед. Потом повернулся к камину, сделал шаг назад и посмотрел на себя в зеркало, висевшее над каминной полкой. Он увидел упитанного человека в костюме, который стоил триста сорок долларов, стоявшего в комнате, за которую он платил семьсот долларов в месяц.

Затем он выпрямился, изобразил на лице улыбку, пошел к двери и протянул правую руку.

— Добрый вечер, Берт, — сказал он.

Глава 5

В субботу в начале ноября у Марион был день рождения. Утром она торопливо убрала квартиру и в час дня пришла на тихую улочку, отходящую от Парк-авеню, и подошла к небольшому зданию, где серебряная табличка около белой двери доверительно сообщала, что здесь находится не приемная психотерапевта и не контора дизайнера, а ресторан. За белой дверью ее ждал Лео Кингшип, присев на обитый штофом диван в стиле Людовика XV и перелистывая журнал «Гурман», предлагаемый дирекцией ресторана вниманию ожидающих. Он положил журнал, встал, поцеловал Марион в щеку и поздравил ее с днем рождения. Метрдотель с озабоченно трепещущими пальцами и светящимися неоновым светом зубами отвел их к столику, снял табличку «Заказано» и усадил их с экспансивной французской галантностью. На столе в вазе стоял букет роз, а рядом с прибором Марион лежала коробочка, завернутая в белую бумагу и перевязанная золотой лентой с пышным бантом. Кингшип притворился, что не видит ее. Пока он разглядывал карту вин и выслушивал предложения метрдотеля, Марион освободила коробочку от золотых уз. Ее щеки порозовели, глаза засияли. На бархатной подушечке лежал золотой диск, усеянный крошечными жемчужинами. Марион ахнула от восторга, а когда метрдотель удалился, со счастливой улыбкой поблагодарила отца, пожав ему руку, которая словно случайно оказалась рядом с ее рукой.

Сама она, может быть, и не выбрала бы эту брошь — у нее был более строгий вкус, — но она была искренне счастлива, обрадованная если не самим подарком, то тем, что отец захотел доставить ей удовольствие. В прошлом Лео Кингшип отзывался на дни рождения дочерей конвертом с сертификатом на покупку подарка стоимостью в сто долларов, который был обязателен к приему в универмаге на Пятой авеню. Подготовить такой конверт входило в обязанности секретаря.

Расставшись с отцом, Марион зашла в парикмахерскую, а потом вернулась домой. Ближе к вечеру прожужжал сигнал домофона. Она нажала кнопку, которая открывала дверь внизу. Через несколько минут явился посыльный, так тяжело дыша, словно он принес не коробку из цветочного магазина, а тяжелый сундук. Его дыхание сразу успокоилось по получении двадцати пяти центов.

В коробке под зеленой вощеной бумагой лежала белая орхидея. На вложенной в коробочку карточке была краткая подпись — «Берт». Встав перед зеркалом, Марион стала прикидывать, куда лучше приколоть орхидею — к волосам, плечу или на запястье. Потом пошла на кухню, положила цветок обратно в коробку, а коробку сунула в холодильник, предварительно побрызгав водой толстые тропические лепестки.

Он прибыл точно в шесть часов. Дважды нажал на кнопку звонка у дощечки с именем Марион и остался ждать в душной прихожей. Сняв перчатку, он удалил ниточку с отворота своего синего костюма. Скоро на лестнице послышались шаги. Дверь с убогими шторами отворилась, и вошла Марион. Ее глаза сияли, орхидея белела на черном пальто. Они крепко пожали друг другу руки. Он поздравил ее с днем рождения и поцеловал в щеку, чтобы не смазать губную помаду, которая, как он заметил, на этот раз была более броской, чем та, что он видел у нее в их первую встречу.

Они пошли в ресторан на Пятьдесят второй улице. Цены в меню, хотя они были значительно ниже, чем там, где она обедала с отцом, показались Марион непомерно высокими — она смотрела на них глазами Берта. Она предложила ему сделать заказ для них обоих. Они начали с черного лукового супа, потом официант принес бифштексы, которым предшествовал коктейль с шампанским: «За тебя, Марион». Расплачиваясь, Берт положил на поднос официанта восемнадцать долларов и заметил, что Марион слегка нахмурилась.

— Но ведь сегодня твой день рождения, в конце концов, — улыбнулся он.

Из ресторана они поехали на такси в театр, где показывали «Святую Иоанну». Они сидели в центре шестого ряда партера. Во время антракта Марион была непривычно говорлива. С сияющими глазами она обсуждала Шоу, пьесу и знаменитость, которая сидела в пятом ряду. Во время спектакля они с Бертом держались за руки.

После театра, считая, что Берт и так уже достаточно на нее потратился, она пригласила его к себе.

— Я чувствую себя как пилигрим, которого наконец-то допустили в храм, — сказал он, поворачивая ключ и одновременно нажимая на дверную ручку.

— Не ожидай увидеть ничего особенного, — быстро проговорила Марион. — Хотя это и называется квартирой из двух комнат, на самом деле комната одна — да еще малюсенькая кухня.

Он вынул из замка ключ и отдал его Марион. Она шагнула в квартиру и потянулась рукой к выключателю. Комната наполнилась рассеянным светом. Он ступил за ней и закрыл за собой дверь. Марион, повернувшись, наблюдала за его лицом. Он обводил глазами темно-серые стены, гардины с голубыми и белыми полосками, дубовую мебель.

— Квартирка очень маленькая, — сказала Марион.

— Но очень милая, — отозвался он. — Очаровательная.

— Спасибо.

Марион отвернулась, откалывая от пальто орхидею. Ей вдруг стало неловко — как при их первой встрече. Она положила цветок на буфет и стала снимать пальто. Берт помог ей.

— Прелестная мебель, — сказал он ей поверх плеча.

Она повесила их пальто в стенной шкаф и повернулась к зеркалу, висевшему над буфетом. Трясущимися пальцами, глядя в зеркало на Берта, она приколола орхидею к своему светло-коричневому платью. Берт прошел на середину комнаты и, остановившись у кофейного столика, поднял квадратную медную тарелочку. Его лицо оставалось бесстрастным, так что было трудно понять, нравится ему эта вещица или нет. Марион не могла двинуться с места.

— М-м-м, — наконец произнес он. — Наверно, подарок отца?

— Нет, мне ее подарила Эллен, — сказала Марион, по-прежнему глядя в зеркало.

— Да?

Он секунду разглядывал тарелочку, потом поставил обратно на столик.

Теребя пальцами воротник платья, Марион отвернулась от зеркала и посмотрела на Берта, который тремя размашистыми шагами пересек комнату, подошел к низкому книжному шкафу и поднял глаза на висевшую над ним картину. Марион пристально глядела на него.

— А, наш старый друг Демут, — сказал он, с улыбкой поворачиваясь к ней.

Она улыбнулась ему в ответ. Он опять посмотрел на картину. Марион шагнула к нему.

— Я так и не понимаю, почему он назвал изображение элеватора «Мой Египет».

— Это разве элеватор? А я и не знала.

— Все равно картина прекрасная. — Он повернулся к Марион. — В чем дело? У меня испачкан нос?

— Что?

— Ты так смотришь…

— А-а-а… Нет-нет. Хочешь выпить?

— М-м-м… не отказался бы.

— У меня есть только красное вино.

— Ну и превосходно.

Марион повернулась к двери в кухню.

— Подожди. — Он вынул из кармана завернутую в бумагу маленькую коробочку. — С днем рождения.

— О Берт! Зачем ты так потратился?

— Да, наверно, не надо было, — поддразнил он ее. — Но разве ты не рада?

В коробочке были серебряные серьги — простые отполированные треугольнички.

— Спасибо, Берт! — воскликнула Марион. — Они прелестны. — Она поцеловала его.

Потом направилась к зеркалу, чтобы вдеть серьги в уши.

Он подошел и встал у нее за спиной, глядя на нее в зеркало. Когда она вставила обе сережки, он повернул ее к себе лицом.

— Действительно прелестно, — сказал он.

Когда их поцелуй закончился, он сказал:

— Кто-то вроде предлагал вина.

Марион вышла из кухни с подносом, на котором стояли бутылка бардолино в плетеном чехле и два бокала. Берт, сняв пиджак, сидел, скрестив ноги, на полу перед книжным шкафом. На коленях у него лежала раскрытая книга.

— Я не знал, что тебе нравится Пруст, — сказал он.

— Очень!

Она поставила поднос на кофейный столик.

— Поставь лучше сюда, — сказал Берт, указывая на книжный шкаф.

Марион перенесла поднос на шкаф, налила вино в бокалы и подала один из них Берту. Держа в руках другой, она скинула туфли и опустилась на пол рядом с ним. Он перелистывал страницы книги.

— Я хочу показать тебе место, которое приводит меня в восторг, — сказал он.

Он нажал на кнопку. Тонарм медленно описал полукруг и опустился своей змеиной головкой на край вращающейся пластинки. Закрыв крышку проигрывателя, он прошел через комнату и сел рядом с Марион на кушетку, накрытую синим покрывалом. Раздались первые аккорды Второго концерта для фортепиано Рахманинова.

— Хороший выбор, — сказала Марион.

Откинувшись на толстый валик, лежавший на кушетке вдоль стены, Берт оглядел комнату, мягко освещенную одной лампой.

— У тебя не квартира, а само совершенство! — сказал он. — Почему ты никогда не приглашала меня сюда раньше?

Она сняла зацепившуюся за пуговицу платья ниточку.

— Не знаю… Боялась, что тебе здесь не понравится.

— Как мне могло здесь не понравиться?

Его пальцы проворно расстегивали пуговицы на ее платье. Она положила теплые ладони поверх его рук, задержав их между грудями.

— Берт, я никогда раньше… не была с мужчиной.

— Знаю, милая. Ты могла бы мне этого и не говорить.

— Я никогда раньше не любила.

— Я тоже. Я никого до тебя по-настоящему не любил.

— Правда? Правда?

— Только тебя.

— И Эллен не любил?

— Клянусь — только тебя.

Он опять ее поцеловал.

Она освободила его руки и погладила его по щеке.

Глава 6

«Нью-Йорк таймс»,

понедельник, 24 декабря 1951 года

МАРИОН КИНГШИП В СУББОТУ ВЫХОДИТ ЗАМУЖ

Мисс Марион Дж. Кингшип, дочь мистера Лео Кингшипа и покойной Филлис Хатчер, в субботу 29 декабря в доме своего отца будет обвенчана с мистером Бертоном Корлиссом, сыном миссис Джозеф Корлисс, живущей в городе Менассет, штат Массачусетс.

Мисс Кингшип окончила школу Спенса в Нью-Йорке и затем Колумбийский университет. До прошлой недели она работала в рекламном агентстве «Камден и Галбрайт».

Ее жених сражался в рядах американской армии во время Второй мировой войны и затем учился в университете Колдвелл. Недавно он был принят на работу в отдел внутренних продаж «Кингшип коппер инкорпорейтед».

Глава 7

Сидя за своим столом, мисс Ричардсон изящным, как ей казалось, жестом протянула вперед руку и полюбовалась золотым браслетом, сжимавшим ее полную кисть. «Нет, для мамы он не подходит, скорее для женщины помоложе, — решила она. — Подберу маме что-нибудь другое, а этот браслет оставлю себе».

Вдруг перед ее столом возник мужчина в синем костюме с белыми полосками. Она подняла глаза и приготовилась улыбнуться, но раздумала, когда увидела, что это все тот же назойливый тип.

— Привет, — жизнерадостно сказал он.

Мисс Ричардсон выдвинула ящик стола и с озабоченным видом стала шуршать там бумагой.

— Мистер Кингшип все еще не пришел с обеда, — ледяным тоном сказала она.

— Дорогая, в двенадцать часов он уже ушел на обед. Сейчас три часа. Сколько можно питаться? Не носорог же он!

— Если хотите, я запишу вас к нему на прием в середине недели.

— Я хотел бы поговорить с его сиятельством сегодня.

Мисс Ричардсон с суровым видом задвинула ящик.

— Завтра Рождество, — сказала она. — Мистер Кингшип пришел сегодня ненадолго несмотря на то, что мы четыре дня не будем работать. Он бы не пришел, если бы не неотложные дела. Он дал мне строгое распоряжение его не беспокоить. Ни по какому поводу.

— Значит, он не на обеде?

— Он дал мне строгое распоряжение…

«Тип» вздохнул. Перебросив свернутое пальто на левую руку, он взял со стола мисс Ричардсон листок бумаги из пачки, лежавшей рядом с телефоном. Положив его на большую синюю книгу, которую держал на согнутой левой руке, он вынул ручку мисс Ричардсон из ониксовой подставки и начал писать.

— Нет, вы только поглядите! — воскликнула мисс Ричардсон. — Каково!

Человек кончил писать, вернул ручку на место и подул на написанное. Потом свернул листок вчетверо и подал его мисс Ричардсон.

— Отдайте ему это, — сказал он. — Если вам нельзя входить, подсуньте под дверь.

Мисс Ричардсон глядела на него с негодованием. Потом спокойно развернула бумажку и прочитала ее содержимое.

— Дороти и Эллен?.. — смятенно спросила она.

Посетитель смотрел на нее безо всякого выражения.

Она поднялась со стула.

— Он распорядился не беспокоить его ни по какому поводу, — повторила она, как заклинание. — Как вас зовут?

— Отдайте ему записку, и все, дорогуша.

— Послушайте…

Он смотрел на нее серьезным взглядом, который совсем не вязался с его шутливым тоном. Мисс Ричардсон нахмурилась, еще раз взглянула на содержимое записки и, свернув листок, пошла к дубовой двери.

— Хорошо, — угрожающе сказала она, — но у вас все равно ничего не выйдет. Он распорядился…

Она осторожно постучала в дверь. Потом открыла ее и проскользнула в кабинет, держа перед собой записку как бы в качестве оправдания.

Через минуту она вышла из кабинета. На лице ее было разочарование.

— Заходите, — сказала она, придерживая дверь.

Посетитель бесцеремонно прошел мимо нее, закинув пальто на плечо и держа книгу под мышкой.

— Не вешайте нос, — прошептал он мисс Ричардсон.

Услышав тихий звук закрываемой двери, Лео Кингшип поднял глаза от листка бумаги, который держал перед собой. Он стоял за столом в одной рубашке — пиджак висел на спинке кресла позади него. Очки были сдвинуты на розовый лоб. Пробиваясь через жалюзи, солнце полосками освещало его плотную фигуру. Он с беспокойством вглядывался в человека, который шел по ковру к его столу.

— Ах, это вы, — сказал он, когда человек подошел к освещенному месту и Лео Кингшип смог его узнать. Он посмотрел на записку и скомкал ее. Тревога на его лице сменилась облегчением, а затем раздражением.

— Здравствуйте, мистер Кингшип, — сказал посетитель, протягивая руку.

Кингшип вяло пожал ее.

— Неудивительно, что вы не захотели назваться мисс Ричардсон.

Человек, улыбаясь, плюхнулся в кресло для посетителей, положив пальто и книгу на колени.

— Боюсь, что я забыл, как вас зовут, — сказал Кингшип. — Грант?

— Гант. — Посетитель непринужденно скрестил длинные ноги.

Кингшип остался стоять.

— Я очень занят, мистер Гант, — твердо сказал он, указывая на загроможденный бумагами стол. — Так что если эта «информация» о Дороти и Эллен, — он поднял скомканную бумажку, — состоит из тех же теорий, что вы развивали в Блю-Ривер…

— Частично так, — сказал Гант.

— Тогда, извините, я не хочу вас слушать.

— Я и так знаю, что не состою в списке наиболее уважаемых вами персон.

— Вы хотите сказать, что вы мне не нравитесь? Это не так. Вовсе нет. Я понимаю, что вы руководствуетесь наилучшими побуждениями, что вы прониклись симпатией к Эллен. В общем, вы приняли в этом деле юношески пылкое участие… Но это участие было направлено не в ту сторону и в результате причинило мне большую боль. Ну на что это похоже — вы врываетесь ко мне в номер гостиницы непосредственно после смерти Эллен… начинаете в такой момент ворошить прошлое… — Он просительно посмотрел на Ганта. — Неужели мне не хотелось бы верить, что Дороти не покончила жизнь самоубийством?

— Она и не покончила.

— А как же предсмертная записка? — устало спросил Кингшип. — Как объяснить записку?

— Несколько невнятных предложений, которые допускают несколько толкований. Или ее вынудили это написать обманом. — Гант наклонился вперед. — Дороти пошла в муниципалитет регистрировать брак. Эллен дала совершенно правильное толкование обстоятельствам дела; то, что ее убили, доказывает ее правоту.

— Ничего подобного, — отрезал Кингшип. — Между двумя убийствами нет никакой связи. Вы же слышали мнение полиции…

— Что в доме скрывался взломщик!

— А почему бы и нет? Почему не взломщик?

— Потому что я не верю в совпадения. Во всяком случае, совпадения такого рода.

— Это признак незрелости ума, мистер Гант.

Гант помолчал, потом твердо сказал:

— В обоих случаях это был один и тот же человек.

Кингшип устало оперся руками о стол, глядя на лежащие на нем бумаги.

— Зачем вам надо все это вытаскивать из забвения? — вздохнул он. — Зачем вы вмешиваетесь в дела посторонних людей? Что, по-вашему, я при этом чувствую?

Он спустил очки обратно на нос и стал перелистывать страницы гроссбуха.

— Прошу вас, уйдите.

Гант и не подумал вставать с кресла.

— Я приехал домой на каникулы. Мой дом в Уйат-Плейнс. Я не для того трясся час в поезде, чтобы повторять то, что уже сказал в марте.

— А для чего же? — опасливо спросил Кингшип.

— Я прочел статью в отделе светских новостей в сегодняшней «Нью-Йорк таймс»…

— Про мою дочь?

Гант кивнул. Потом вынул из нагрудного кармана пачку сигарет.

— Что вы знаете о Берте Корлиссе?

Кингшип смотрел на него молча.

— Что я о нем знаю? — медленно сказал он. — Он будет моим зятем. В каком смысле «знаю»?

— Вы знаете, что он ухаживал за Эллен?

— Разумеется. — Кингшип выпрямился. — Что вы имеете в виду?

— Это длинная история, — сказал Гант. Голубые глаза смотрели прямо и уверенно. Он указал на кресло Кингшипа. — И боюсь, что мое повествование не станет более убедительным, если вы будете стоять надо мной столбом.

Кингшип сел, но держался руками за край стола, словно готовый вскочить в любую минуту.

Гант зажег сигарету. Он молча посидел минуту, задумчиво глядя на сигарету и покусывая зубами нижнюю губу. Казалось, он ждал какого-то сигнала. Затем начал говорить — непринужденно и гладко, как привычный к большой аудитории диктор:

— Когда Эллен уехала из Колдвелла, она написала письмо Берту Корлиссу. Мне довелось прочитать это письмо, когда Эллен приехала в Блю-Ривер. Оно произвело на меня впечатление. В нем она описывала внешность человека, подозреваемого ею в убийстве, с которым я и сам, к сожалению, сходился приметами. — Он улыбнулся. — Я прочитал это письмо дважды, и, сами понимаете, весьма внимательно. В ту ночь, когда Эллен убили, Элдон Чессер, этот любитель неопровержимых улик, спросил меня, не роман ли у меня с Эллен. Это был, наверно, единственный конструктивный вопрос, который он задал в течение всей своей карьеры, потому что он навел меня на мысль о Корлиссе. Отчасти потому, что Эллен оказалась бог знает где в обществе вооруженного убийцы, отчасти потому, что она мне нравилась и мне было интересно, с кем у нее роман. Я думал об этом письме, которое хорошо помнил и которое было единственным источником информации о моем «сопернике» Корлиссе.

Гант помолчал минуту, затем продолжал:

— Поначалу мне показалось, что из этого письма я узнал только его имя — Берт — и адрес на конверте: Бертон Корлисс, улица Рузвельта, Колдвелл, штат Висконсин. Но, подумав, я вспомнил некоторые дополнительные сведения, содержавшиеся в письме Эллен, и, соединив их воедино, узнал про Берта Корлисса еще более важную вещь. В то время я не придал ей особого значения. Это был чисто внешний факт, а не имел отношения к характеристике его личности, хотя именно последней я и доискивался. Но я запомнил этот факт, и сегодня он приобрел особое значение.

— Продолжайте, — сказал Кингшип, когда Гант остановился, чтобы затянуться сигаретой.

Гант откинулся на спинку кресла:

— Во-первых, Эллен писала Берту, что она не отстанет в занятиях, пока будет отсутствовать в университете, потому что сможет использовать его записи. Так вот, Эллен была на третьем курсе и имела право посещать специальные лекции, на которые не допускают студентов первого и второго курсов. Если Берт был с ней в одной группе на всех семинарах — а они, наверно, постарались так составить свое расписание, — это означало, что он с малой долей вероятности учился на втором курсе, но, скорее всего, на третьем или четвертом. Во-вторых, Эллен описывала в письме свое поведение на младших курсах Колдвелла, которое, видимо, сильно отличалось от ее поведения после смерти Дороти. Она писала, что была «горлопанкой-болельщицей», и добавляла: «Ты бы меня не узнал». Это со всей очевидностью означало, что Берт не знал ее на младших курсах. Так могло быть, если бы они учились в большом университете типа Стоддарда, но тут возникает «в-третьих».

В-третьих, Колдвелл — небольшой университет, раз в десять меньше Стоддарда. Я проверил сегодня утром по альманаху: в Стоддарде учится более двенадцати тысяч студентов, а в Колдвелле — всего восемьсот. Далее Эллен писала, что она не хотела, чтобы Дороти поступала в Колдвелл именно потому, что там все знают всех и знают, кто как себя ведет. Итак, давайте сложим эти три пункта: Берт Корлисс, который является студентом по крайней мере третьего курса, не был знаком с Эллен, когда она была на четвертом, хотя оба они учились в очень небольшом университете, где, как мне известно, студенты общаются отнюдь не только на занятиях. Всему этому может быть только одно объяснение, которое в прошлом марте казалось маловажным, но которое, по сути дела, является главным выводом из письма Эллен. Берт Корлисс перешел в Колдвелл из другого университета в сентябре 1950 года — в начале четвертого года пребывания Эллен в Колдвелле и уже после смерти Дороти.

Кингшип нахмурился:

— Я не вижу, какое это имеет отношение…

— Вернемся в настоящее — 24 декабря 1951 года, — сказал Гант, сминая сигарету в пепельнице, — когда моя мать, благослови ее Бог, приносит блудному сыну в постель вместе с завтраком газету «Нью-Йорк таймс»! И он видит на странице светских новостей извещение о том, что мисс Марион Кингшип выходит замуж за мистера Бертона Корлисса. Представьте себе мое удивление. Мой ум, отличающийся крайним любопытством, а также способностью к анализу фактов, к тому же еще очень подозрителен. Сдается мне, говорю я себе, что новый сотрудник отдела внутренних продаж «Кингшип коппер» полон решимости получить доступ к дележке доходов этого предприятия.

— Послушайте, мистер Гант…

— Смахивает на то, — продолжал Гант, — что после смерти младшей сестры он обратил свое внимание на следующую. Возлюбленный двух дочерей Кингшипа. Двух из трех. Ничего себе пропорция! А потом аналитическая и подозрительная стороны моего ума соединились заодно: три из трех будет еще лучшей пропорцией для мистера Бертона Корлисса, который перевелся в университет Колдвелл в сентябре 1950 года.

Кингшип встал и воззрился на Ганта.

— Случайная мысль, — продолжал Гант. — Крайне маловероятная. Но ее справедливость очень легко проверить. Для этого нужно только вылезти из постели и достать с полки альманах Стоддарда за 1950 год. Он показал Кингшипу большую книгу в синем дерматиновом переплете. — В секции второго курса нахожу несколько интересных фотографий. Одна из них — Дороти Кингшип. Одна Дуайта Пауэлла — оба они сегодня покойники. Фотографии Гордона Ганта нет — у него не оказалось пяти лишних долларов, чтобы запечатлеть свою физиономию на память потомкам. Но зато я нашел фотографии многих других второкурсников…

Он открыл книгу на заложенной обрывком газеты странице, повернул книгу к Кингшипу и поставил на стол, указывая пальцем на одну из фотографий. Потом по памяти прочел подпись под ней: «Корлисс, Бертон (Берт). Менассет, Массачусетс. Филологический факультет».

Кингшип опять сел. Он глядел на фотографию размером немного больше почтовой марки. Потом поднял глаза на Ганта. Гант наклонился вперед, перевернул несколько страниц и указал на другую фотографию. Это была Дороти. Кингшип посмотрел на ее фотографию. Потом опять поднял глаза.

— Мне это показалось очень странным, — сказал Гант. — И я решил вам об этом сообщить.

— Зачем? — непреклонно спросил Кингшип. — Что это доказывает?

— Прежде чем ответить на этот вопрос, можно мне самому вас кое о чем спросить?

— Пожалуйста.

— Он ведь никому из вас не говорил, что учился в Стоддарде. Так?

— Так. Но я никогда и не обсуждал с ним его биографию, — поспешно объяснил он. — Марион он наверняка сказал. Она, конечно, об этом знает.

— Вряд ли.

— Почему вы так думаете?

— Марион ведь сама дала сведения для заметки в «Нью-Йорк таймс» — обычно информацию дает невеста.

— Ну и что?

— То, что там не упоминается Стоддард. А обычно в объявлениях о помолвках и свадьбах перечисляются все учебные заведения, в которых учились жених или невеста.

— Может быть, она не сочла нужным им говорить.

— Может быть. А может быть, она сама об этом не знает. Может быть, и Эллен не знала.

— Ну хорошо, и какой вы делаете из этого вывод, мистер?

— Не надо сердиться на меня, мистер Кингшип. Факты говорят сами за себя. Я их не придумал.

Гант закрыл альманах и положил его на колени.

— Существуют две возможности, — сказал он. — Или Корлисс сказал Марион, что учился в Стоддарде, — тогда это, возможно, просто совпадение: он учился в Стоддарде и перевелся в Колдвелл: он, возможно, не знал Дороти, так же как он не знал меня. — Гант сделал паузу. — Или он не сказал Марион, что учился в Стоддарде.

— И что из этого вытекает?

— Из этого вытекает, что он каким-то образом был связан с Дороти. Иначе с чего бы ему это скрывать? — Гант посмотрел на книгу, лежавшую у него на коленях. — В Стоддарде был человек, который хотел избавиться от Дороти, потому что она забеременела…

Кингшип широко раскрыл глаза:

— Вы опять за свое! Кто-то убил Дороти, потом убил Эллен… Вас заклинило на этой теории из дешевого кинофильма, и вы не хотите признать… — Гант молчал. — Берт? — недоверчиво сказал Кингшип и сел в кресло. Он покачал головой и улыбнулся улыбкой сожаления. — Ну послушайте, это же все абсолютный бред. — Он продолжал качать головой. — Что, по-вашему, этот парень — маньяк? — Он улыбнулся. — Вам мерещится черт знает что…

— Хорошо, — сказал Гант, — черт знает что. Пока что. Но он не сказал Марион, что учился в Стоддарде, а это значит, что он как-то был связан с Дороти. А если он был связан с Дороти, а потом с Эллен, а теперь с Марион, тогда, значит, он решил во что бы то ни стало жениться на одной из ваших дочерей! Любой!

С лица Кингшипа сползла улыбка, и оно как бы потеряло выражение. Руки лежали на краю стола без движения.

— И в этом нет ничего бредового.

Кингшип снял очки, мигнул раза два и выпрямился.

— Мне надо поговорить с Марион, — сказал он.

Гант посмотрел на телефон.

— Не по телефону, — глухо сказал Кингшип. — Она отъединила телефон, потому что уезжает из этой квартиры. Проживет там лишь несколько дней, оставшихся до свадьбы. — Он помялся секунду: — После медового месяца они поселятся в квартире, которую я для них обставил… на Саттон-Террас. Марион сначала не хотела принять ее у меня… но он ее уговорил. Он очень хорошо с ней обращается… и у нас с ней тоже улучшились отношения…

Они некоторое время молча смотрели друг на друга. Глаза Ганта смотрели на него с вызовом и в упор, в глазах Кингшипа читалось сомнение.

Кингшип встал.

— Вы знаете, где она? — спросил Гант.

— У себя дома… укладывается. — Кингшип надел пиджак. — Он наверняка говорил ей про Стоддард…

Когда они вместе вышли из кабинета, мисс Ричардсон подняла голову от журнала.

— На этом кончим, мисс Ричардсон. Только расчистите мой стол.

Она нахмурилась, скрывая любопытство.

— Хорошо, мистер Кингшип. Веселого Рождества.

— Веселого Рождества и вам, мисс Ричардсон.

Они пошли по длинному коридору, на стенах которого висели черно-белые фотографии под стеклом, которое поддерживалось медными скобами. Это были фотографии подземных и открытых шахт, плавильных печей, аффинажных заводов и прокатных станов, а также переплетений из труб и медной проволоки.

Дожидаясь лифта, Кингшип повторил:

— Я уверен, что он ей сказал.

Глава 8

— Гордон Гант? — спросила Марион, с улыбкой пожимая ему руку. — Кажется, я слышала это имя.

Одной рукой она взяла отца за руку и повлекла его за собой в комнату, другой потрогала усеянную жемчужинами брошь, которой был заколот ворот ее блузки.

— Блю-Ривер, — деревянным голосом сказал Кингшип, избегая глазами взгляда дочери. — По-моему, я тебе о нем говорил.

— Да-да. Вы были знакомы с Эллен, правильно.

— Правильно, — сказал Гант.

Он передвинул руку вдоль корешка альманаха, туда, где дерматин не был влажным. И пожалел о том, что с такой готовностью согласился пойти с Кингшипом к Марион; фотография Марион в «Нью-Йорк таймс» не передавала лучистого сияния ее глаз, радостного оживления на ее лице, которое так и говорило: «В субботу я выхожу замуж!»

Она развела руками, окидывая взглядом комнату.

— К сожалению, мне вас даже некуда усадить.

Она подошла к креслу, на котором лежало несколько коробок.

— Не беспокойся, — сказал Кингшип, — мы всего на минуту. Меня в конторе ждет куча работы.

— Ты не забыл, что мы придем к тебе в семь часов? — спросила Марион. — Она приезжает в пять. Но наверно, сначала захочет устроиться в гостинице. — Марион повернулась к Ганту. — Моя будущая свекровь, — со значением произнесла она.

«Господи! — подумал Гант. — Наверно, мне полагается ее спросить: „Вы выходите замуж?“ — „Да, в субботу“. — „Поздравляю и желаю счастья“». Он вяло улыбнулся и ничего не сказал. Никто ничего не сказал.

— Чему я обязана вашим визитом? — любезно спросила Марион.

Гант посмотрел на Кингшипа — дескать, говорите вы.

Марион перевела взгляд с одного на другого:

— Что-нибудь важное?

Немного помедлив, Гант сказал:

— Я знал и Дороти. Вернее, был с ней знаком.

— Да? — сказала Марион и посмотрела на свои руки.

— Мы с ней были в одной группе. Я учусь в Стоддарде. — Он сделал паузу. — А вот с Бертом мы не сталкивались ни на одном семинаре.

Она подняла голову.

— С Бертом?

— Бертом Корлиссом. Вашим будущим…

Она с улыбкой покачала головой:

— Нет, Берт в Стоддарде не учился.

— Учился, мисс Кингшип.

— Нет, — все еще улыбаясь, сказала она. — Он учился в Колдвелле.

— Он сначала учился в Стоддарде, а потом перевелся в Колдвелл.

Марион вопросительно посмотрела на отца, словно ожидая, что он объяснит, зачем он привел к ней этого человека, упрямо настаивающего на явной нелепости.

— Он учился в Стоддарде, Марион, — проговорил Кингшип. — Покажите ей альманах.

Гант открыл книгу и передал ее Марион, указав на портрет Корлисса.

— Подумать только, — сказала она. — А я и не знала. Пожалуйста, извините. — Она посмотрела на обложку альманаха. — 1950 год.

— Он есть и в альманахе за 1949 год, — сказал Гант. — Он учился в Стоддарде два года, а потом перевелся в Колдвелл.

— Надо же, даже смешно, — сказала Марион. — Может быть, он знал Дороти. — Она словно была довольна, что между ней и ее женихом обнаружилось еще что-то общее. Она опять посмотрела на фотографию.

— Он вам об этом ничего не говорил? — спросил Гант, несмотря на то, что Кингшип предупреждающе затряс головой.

— Да нет, ни слова…

Она медленно подняла взор с альманаха, впервые почувствовав напряженность и неловкость обоих мужчин.

— В чем дело? — серьезно спросила она.

— Ни в чем, — сказал Кингшип. И посмотрел на Ганта, требуя от него подтверждения своих слов.

— Тогда чего вы тут стоите, как… — Она еще раз взглянула на альманах, потом на отца. Глаза у нее сузились. — Вы для того и пришли, чтобы мне это сказать?

— Мы просто хотели узнать… знаешь ты про это или нет — вот и все.

— Ну и что?

— Просто хотели узнать.

Она впилась взглядом в Ганта.

— Зачем?

— К чему бы Берту это скрывать, если он не… — сказал Гант.

— Гант! — одернул его Кингшип.

— Скрывать? — спросила Марион. — Что это еще за слово? Он ничего не скрывал; мы просто очень редко говорили с ним об учебе — из-за Эллен. Об этом не заходила речь.

— Но почему его невеста не знает, что он два года учился в Стоддарде, — повторил Гант ту же мысль другими словами, — если он не был замешан в истории с Дороти.

— Замешан? В истории с Дороти? — Марион смотрела на него изумленно расширенными глазами. Потом повернулась к Кингшипу: — Что это такое?

Лицо Кингшипа нервно подергивалось.

— Сколько ты ему заплатил? — холодно спросила Марион.

— Заплатил?

— За то, что он это отрыл! — крикнула Марион. — За то, что накопал на него грязь. Изобрел грязь.

— Он сам ко мне пришел, Марион!

— Так-таки случайно свалился на голову?

— Я увидел сообщение в «Нью-Йорк таймс», — сказал Гант.

Марион свирепо глядела на отца.

— Ты обещал этого не делать, — с горечью сказала она. — Ты поклялся, что не будешь этого делать. Ну конечно, тебе и в голову не могло прийти задавать о нем вопросы, копаться в его делах, обращаться с ним как с преступником. Ни в коем случае!

— Я не задавал никаких вопросов, — возразил Кингшип.

Марион повернулась к нему спиной.

— Я думала, что ты изменился, — сказала она. — Поверила в это. Я думала, что тебе нравится Берт. Но ты не можешь…

— Марион…

— Нет, я не хочу иметь с тобой дела. Квартира, работа… и все это время ты рыл под него яму этим…

— Ничего я не рыл, Марион. Клянусь тебе…

— Ничего? Хочешь, я точно тебе скажу, что ты делал? — Она опять повернулась к нему лицом. — Думаешь, я тебя не знаю? Он был «замешан» в деле Дороти — уж не от него ли она забеременела? И он был «замешан» в деле Эллен. А теперь он «добрался» до меня — и все из-за денег, твоих драгоценных денег. Вот что ты делал, вот о чем ты думал. — Она сунула отцу в руки альманах.

— Все было не так, мисс Кингшип, — сказал Гант. — Все это думал я, а вовсе не ваш отец.

— Видишь? — сказал Кингшип. — Он сам ко мне пришел.

Марион впилась взглядом в Ганта.

— А кто вы такой? Какое вам до всего этого дело?

— Я знал Эллен.

— Это мне известно. А Берта вы знали?

— Не имел удовольствия.

— Тогда объясните, что вы тут делаете, зачем вы наговариваете на него за его спиной?

— Это долгая история.

— Гант, достаточно, — перебил его Кингшип.

— Вы ревнуете к Берту? — спросила Марион. — Потому что Эллен предпочла его вам?

— Вы правы, — сухо ответил Гант. — Меня сжигает ревность.

— А вы слышали, какое суды определяют наказание за клевету?

Кингшип стал двигаться к двери, призывая Ганта взглядом последовать его примеру.

— Да, — сказала Марион, — вам лучше уйти.

— Подождите, — сказала она, когда Гант открыл дверь. — Можно надеяться, что это когда-нибудь кончится?

— Да ничего и нет, Марион, — сказал Кингшип.

— Кто бы вас ни натравил, — она посмотрела на Ганта, — этому надо положить конец. Мы никогда с Бертом не разговаривали об университете. Учитывая то, что случилось с Эллен, это вполне естественно. Разговор на эту тему просто не заходил.

— Хорошо, Марион, — сказал Кингшип, — хорошо.

Он последовал за Гантом в прихожую и обернулся, чтобы закрыть за собой дверь.

— Это должно прекратиться, — сказала Марион.

— Хорошо.

Он помедлил, потом тихим голосом спросил:

— Но вы ведь придете сегодня, Марион?

Она поджала губы. Подумала минуту, потом сказала:

— Только потому, что я не хочу огорчать мать Берта.

Кингшип закрыл дверь.

Они зашли в закусочную на Лексингтон-авеню. Гант заказал кофе и пирог с вишнями, а Кингшип — стакан молока.

— Ну ладно, начало положено, — сказал Гант.

Кингшип, который сидел уставившись на бумажную салфетку, спросил:

— В каком смысле?

— По крайней мере, мы знаем, что он не сказал ей про Стоддард. Из этого вытекает, что…

— Вы слышали, что сказала Марион? Они не говорили об университете из-за Эллен.

Гант приподнял брови.

— Бросьте, — сказал он. — Это объяснение, может, и удовлетворяет ее — она же в него влюблена. Но чтобы человек не сказал невесте, где он учился…

— Но он же не солгал ей, — возразил Кингшип.

— Нет, — сардонически отозвался Гант, — они просто никогда не говорили о том, кто где учился.

— Учитывая обстоятельства, я считаю это вполне возможным.

— Разумеется. Учитывая, что одним из обстоятельств была Дороти.

— У вас нет права безапелляционно это утверждать.

Гант медленно помешивал кофе, потом отхлебнул глоток. Добавил сливок и опять помешал.

— Похоже, вы ее боитесь, — сказал он.

— Марион? Какой вздор! — Кингшип твердо поставил на стол стакан с молоком. — Пока вина не доказана, человек считается невиновным.

— Значит, нам надо найти доказательства.

— Видите! Вы считаете его охотником за приданым, еще не найдя этому никаких доказательств.

— Я считаю, что он больше чем охотник за приданым, — сказал Гант, поднимая ко рту на вилке кусочек пирога. Проглотив его, он спросил: — Что вы собираетесь делать?

Кингшип опять смотрел на салфетку.

— Ничего.

— Вы позволите им пожениться?

— Я не смог бы их остановить, даже если бы хотел. Они оба совершеннолетние.

— Вы могли бы нанять детективов. У вас есть еще четыре дня. Может быть, они что-нибудь откопают.

— Может быть, — сказал Кингшип. — Если там что-нибудь есть. Или Берт об этом догадается и скажет Марион.

— Кажется, вы сказали, что я несу вздор, когда я заподозрил, что вы боитесь Марион?

Кингшип вздохнул:

— Послушайте. У меня были жена и три дочери. Двух дочерей не стало. Жену я прогнал сам. Может быть, я и дочерей оттолкнул сам. Теперь у меня осталась лишь одна дочь. Мне пятьдесят семь лет, и у меня нет никого, кроме одной дочери и приятелей, с которыми я играю в гольф и разговариваю о делах. И это все.

Кингшип повернулся к Ганту. Его лицо было жестко.

— А вы? — спросил он. — Почему вы проявляете такой интерес к этой истории? Может быть, вам просто нравится трепаться о своем аналитическом складе мышления и демонстрировать людям, какой вы умный? Когда мы разговаривали у меня в конторе, вам было вовсе не обязательно распространяться о письме Эллен. Достаточно было положить мне на стол альманах и сказать: «Берт Корлисс учился в Стоддарде». Может быть, вам нравится разыгрывать спектакли?

— Может быть, — легкомысленным тоном ответил Гант. — А может быть, я считаю, что он убил ваших дочерей, и, как Дон Кихот, стремлюсь наказать виновных.

Кингшип допил молоко.

— На мой взгляд, вам лучше отправиться домой в Йонкерс и отдыхать от занятий.

— Уайт-Плейнс. — Гант соскреб вилкой сладкие остатки пирога. — У вас что, язва желудка? — спросил он, посмотрев на пустой стакан из-под молока.

Кингшип кивнул.

Гант откинулся на спинку стула и вгляделся в сидевшего перед ним человека.

— И лишнего веса у вас примерно фунтов тридцать. — Он облизал вилку с красными остатками пирога. — Берт наверняка подсчитал, что вы протянете максимум лет десять. Но возможно, через три-четыре года ему надоест ждать, и он решит вас поторопить.

Кингшип встал со стула, вытащил из бумажника долларовую бумажку и положил ее на стол.

— До свидания, мистер Гант, — сказал он и ушел.

Официант подошел, взял доллар и спросил:

— Еще чего-нибудь хотите?

Гант покачал головой.

В 17.19 он сел на поезд, идущий в Уайт-Плейнс.

Глава 9

В своих письмах матери Берт делал лишь туманные намеки на состояние Кингшипов. Раз или два он упомянул «Кингшип коппер», но не разъяснял, что это за корпорация, и был уверен, что, имея лишь представление о богатстве, которое свойственно бедному человеку, — столь же смутное, как представление подростка об оргиях, — мать и не представляла себе, в какой роскошной обстановке живет президент этой корпорации. Поэтому он с нетерпением ждал той минуты, когда сможет представить ее Марион и Лео и показать ей двухэтажные апартаменты Кингшипа, будучи уверен, что в свете предстоящего брака ее расширенные от изумления глаза будут видеть в каждом инкрустированном столике и сверкающей люстре свидетельство его, а не Кингшипа талантов.

Но он был разочарован.

Нельзя сказать, чтобы дом Кингшипа не произвел впечатления на его мать: с приоткрытым ртом и прикушенной губой она дышала с каким-то присвистом, словно тихо ахая при виде каждого нового чуда: лакея во фраке — дворецкого! — бархатно-пушистых ковров, обоев, которые были не бумагой, а тонко выделанной тканью, переплетенных в кожу книг, золотых часов на стене, бокалов с шампанским, — шампанским! — которые дворецкий разносил на золотом подносе… Но вслух она выражала свое восхищение лишь словами «Прелестно! Очаровательно!», при этом слегка кивая завитой и отлакированной в салоне седой головой и словно бы давая понять, что вся эта роскошь ей вовсе не внове. Но когда подняли тост за жениха и невесту, ее глаза встретились с взглядом Берта, и в них мелькнула такая гордость им, словно она бросила ему жаркий поцелуй, в то время как ее огрубевшая от работы рука исподтишка гладила обивку софы, на которой она сидела.

Нет, реакция его матери вполне соответствовала его ожиданиям. Плохо было другое — что между Марион и Лео явно пробежала черная кошка: Марион обращалась к отцу, только когда это диктовалось правилами хорошего тона. Более того, их ссора, видимо, касалась его, Берта, поскольку Лео говорил с ним с каким-то колебанием и не глядя в глаза, а Марион была вызывающе и демонстративно ласкова, все время прижимаясь к нему и называя его не иначе как «дорогой» и «любимый», чего раньше никогда не делала в присутствии посторонних. У него возникло беспокойное чувство — подобно тому, которое вызывает камешек, попавший в ботинок.

Обед и вовсе прошел в атмосфере уныния. Лео и Марион сидели на дальних концах стола, а Берт и его мать — напротив друг друга с его длинных сторон: разговор шел только по периферии стола. Отец с дочерью не сказали друг другу ни слова; матери с сыном тоже было неудобно разговаривать друг с другом, поскольку они могли обсуждать лишь личные темы, не касавшиеся двоих других обедающих, которые были, в конце концов, чужими для них людьми. Так что Марион называла его «милый» и рассказывала его матери о квартире, которую они сняли на Саттон-Террас; его мать разговаривала с Лео о «детях», а Лео просил его передать хлеб, избегая встречаться с ним взглядом.

Сам Берт в основном молчал, медленно выбирая нужную вилку или нож, чтобы его мать могла последовать его примеру: это был сговор любящих людей, для которого не понадобилось ни слов, ни сигналов, который подчеркивал тесную связь между ними и представлял собой единственный приятный для них момент обеда, не считая улыбок, которыми они обменивались через стол, когда Марион и Лео опускали глаза в тарелку. Это были улыбки, исполненные гордости и любви, и они доставляли ему тем большее удовольствие, что о них не подозревали хозяева дома.

В конце обеда, хотя на столе лежала серебряная зажигалка, он дал закурить Марион и закурил сам от спички из своей собственной коробки, которой он затем принялся рассеянно постукивать по столу, пока его мать не заметила белый фон коробки, на которой медью было выгравировано: «Берт Корлисс».

Но камешек в ботинке продолжал его беспокоить.

Поскольку был канун Рождества, после обеда они пошли в церковь, а после службы предполагалось, что Берт отвезет мать в гостиницу, а Марион вернется в дом Лео. Но Марион с несвойственным ей кокетством стала настаивать на том, чтобы проводить мать Берта до гостиницы, так что Лео уехал один, а Берт посадил обеих женщин в такси. Он сидел между ними и называл матери известные здания, мимо которых они проезжали. По его указанию таксист отклонился от кратчайшего пути, чтобы Берт мог показать матери ночной Таймс-сквер.

Он оставил ее в вестибюле гостиницы возле лифтов.

— Очень устала? — спросил он ее, и, когда она призналась, что очень, на лице его мелькнуло разочарование.

— Не ложись сразу спать, — сказал он. — Я тебе еще позвоню.

Они поцеловались, и, все еще держа Берта за руку, миссис Корлисс нежно поцеловала Марион в щеку.

На обратном пути Марион сидела в такси молча.

— В чем дело, дорогая?

— Ни в чем, — не очень убедительным тоном ответила она. — А почему ты спрашиваешь?

Берт пожал плечами.

Он собирался проститься с ней у порога ее дома, но камешек в ботинке беспокоил его все больше, и он вошел в квартиру вслед за ней. Кингшип уже ушел спать. Они прошли в гостиную, где Берт закурил, а Марион включила радио. Они сели на софу.

Марион сказала, что ей очень понравилась его мать. Берт ответил, что он этому очень рад и убежден, что Марион тоже понравилась его матери. Они заговорили о своем будущем, и он почувствовал, что ее напряженно-небрежный тон таит какую-то подспудную мысль. Он откинулся на спинку, прикрыв глаза и обняв ее одной рукой за плечи, вслушиваясь в ее слова, как никогда не вслушивался раньше, со страхом взвешивая каждую паузу и интонацию: к чему она клонит? Он понятия не имел, что это могло быть. Ну, конечно, ничего важного. Может быть, он ненароком ее обидел, забыл выполнить какое-нибудь обещание? Что еще?.. Словно шахматист, взвешивающий ход, он медлил с ответом на каждый ее вопрос, пытаясь предугадать, какое действие на нее произведут его слова.

Марион заговорила о том, сколько у них будет детей.

— Я хочу двоих, — сказала она.

Берт ущипнул левой рукой складку брюк.

— Или троих, — улыбаясь, сказал он. — Или четверых.

— Двоих, — повторила она. — Один поступит в Колумбийский университет, а другой в Колдвелл.

Колдвелл. Что-то касающееся Колдвелла. Эллен?

— Скорее всего, оба очутятся в Мичиганском, — сказал он.

— А если у нас будет только один ребенок, — продолжала Марион, — он может сначала поступить в Колумбийский, а потом перевестись в Колдвелл. Или наоборот.

Марион наклонилась и загасила сигарету в пепельнице. И сделала это гораздо более тщательно, чем делала обычно, заметил он. Перевестись в Колдвелл. Перевестись в Колдвелл… Он молча ждал.

— Нет, — сказала она, — на самом деле мне этого не хочется. — Марион никогда раньше так не упорствовала, развивая случайную тему. — Он потеряет зачеты. Перевод ведь сложное дело.

Они помолчали.

— Да нет, — сказал он, — ничего сложного.

— Разве? — спросила Марион.

— Я не потерял никаких зачетов.

— А разве ты переходил из одного университета в другой? — удивленно спросила она.

— Да. Я же тебе говорил.

— Нет. Ты мне ничего подобного не говорил…

— Говорил, милая, ты просто забыла. Я сначала учился в Стоддарде, а потом перешел в Колдвелл.

— Но в Стоддарде училась Дороти!

— Знаю. Эллен мне говорила.

— И ты был с ней знаком?

— Нет. Эллен показала мне ее фотографию, и я вспомнил, что видел ее на лекциях. По-моему, я тебе говорил об этом, когда мы встретились в музее.

— Нет, не говорил. Я бы запомнила.

— Так или иначе, я учился в Стоддарде два года. Неужели ты не…

Он не договорил, потому что Марион закрыла ему рот поцелуем. Это был очень пылкий поцелуй — она словно искупляла свой грех сомнения.

Через несколько минут Берт посмотрел на часы.

— Наверно, надо идти, — сказал он. — Я хочу за эту неделю хорошенько отоспаться. Боюсь, что на следующей такой возможности не будет.

Видимо, Лео как-то узнал, что он учился в Стоддарде. Так что ничего серьезного не грозит. Ничего! Может быть, небольшая неприятность, может быть, не дай бог, застопорится свадьба, но опасности никакой нет, ему никто не может предъявить серьезных обвинений. Разве есть закон, запрещающий ухаживать за богатой девушкой?

Но почему это всплыло так поздно? Если Лео хотел его проверить, почему он этого не сделал раньше? Почему сегодня?.. Объявление о свадьбе в «Нью-Йорк таймс»… ну конечно! Его увидел кто-то, кто учился в Стоддарде. Сын кого-нибудь из друзей Лео. «Мой сын учился в Стоддарде в то же время, что и ваш будущий зять». И Лео прикинул: Дороти, Эллен, Марион — охотник за богатыми невестами. Он сказал про это Марион. На этой почве они и поссорились.

Черт, если бы он упомянул Стоддард в самом начале! Но это было бы безумие — у Лео сразу возникли бы подозрения, а тогда Марион прислушалась бы к его словам. И надо же было этому всплыть сейчас!

Но одни подозрения не дадут Лео оснований действовать. А у него наверняка один подозрения; старик не мог быть уверенным, что Берт знал Дороти, да и Марион не пришла бы в такой восторг, когда он сказал, что не был с ней знаком. А может быть, Лео не все сказал Марион? Нет, он бы попытался ее убедить, он бы использовал все имеющиеся у него доводы. Значит, Лео не уверен. Может он как-нибудь проверить свои подозрения? Как? Студенты Стоддарда, которые знали Берта, все уже на четвертом курсе. Вспомнят ли они, с кем дружила Дороти? Могут и вспомнить. Но сейчас Рождество. Все разъехались на каникулы. До свадьбы осталось лишь четыре дня. Лео не удастся уговорить Марион отложить свадьбу.

Надо просто сидеть, не рыпаться и надеяться на лучшее. Вторник, среда, четверг, пятница… суббота. В худшем случае станет очевидно, что он гоняется за богатыми наследницами — ничего другого Лео доказать не удастся. Он не может доказать, что Дороти не совершала самоубийства. Он не сможет найти револьвер на дне Миссисипи — на него уже, наверно, нанесло метров пять ила.

А в лучшем случае свадьба состоится в срок. Что тогда сможет Лео, даже если студенты Стоддарда что-нибудь припомнят? Развод? Признание брака недействительным? И для того и для другого у него недостаточно оснований, даже если ему удастся уговорить Марион потребовать развода, а это маловероятно. Что еще? Может, Лео попробует от него откупиться…

Не такая уж плохая идея… Сколько согласится заплатить Лео за освобождение дочери от авантюриста? Наверно, порядочно.

Но конечно, не столько, сколько Берту с течением времени принесет Марион.

Хлеб сейчас или пирожное завтра?

Добравшись до дому, он позвонил матери:

— Надеюсь, я тебя не разбудил? Я шел от Марион домой пешком.

— Нет-нет, милый. О Берт, она чудная девушка! Сплошное очарование! Я так за тебя рада!

— Спасибо, мама.

— И какой прекрасный человек мистер Кингшип! Ты обратил внимание на его руки?

— А что в них особенного?

— Они такие чистые! — Он засмеялся. — Берт, — она понизила голос, — они, наверно, ужасно богаты…

— Наверно.

— Эта квартира… как в кино. С ума сойти…

Он рассказал ей о квартире на Саттон-Террас, где они собирались жить с Марион («Погоди, вот увидишь ее…»), и о намеченном визите на медеплавильную фабрику.

— Он меня повезет туда в четверг. Хочет, чтобы я знал что и как.

К концу разговора она сказала:

— Берт, но что стало с твоей задумкой?

— Какой задумкой?

— Из-за которой ты ушел из университета.

— А, этой… Из нее ничего не вышло.

— Да? — разочарованно сказала она.

— Знаешь крем для бритья? — спросил он. — Нажимаешь кнопку — и вылетает струя, как сбитые сливки.

— Ну?

— Ну вот, я хотел это запатентовать. Но меня опередили.

Она сочувственно вздохнула:

— Какая жалость… Ты об этом никому не рассказывал?

— Нет. Просто они это придумали раньше меня.

— Что ж, — сказала она, — такое случается. Но как жалко. Такая прекрасная мысль…

Когда они кончили разговор, он пошел в свою комнату и лег на кровать. У него было отличное настроение. Плевать он хотел на Лео и его подозрения! Все будет хорошо.

Да, не забыть бы — надо, чтобы в брачном контракте предусмотрели пенсион для матери.

Глава 10

Проехав Стамфорд, Бриджпорт, Нью-Хейвен и Нью-Лондон, поезд ехал на восток по южной границе Коннектикута между плоской заснеженной гладью слева и плоской водной гладью справа; он был похож на составленную из отдельных сегментов змею, изнутри которой пассажиры бездумно таращились в окна. Проходы между сиденьями и площадки были переполнены — все куда-то ехали на Рождество. Гордон Гант стоял на площадке и, глядя в запыленное окно, развлекался, считая щиты с рекламой рыбных котлет. «Придумал же я себе развлечение — как раз для Рождества!»

В шесть вечера поезд прибыл в Провиденс.

Выйдя на вокзал, Гордон пошел к справочному столу и задал скучающему дежурному несколько вопросов. Потом, посмотрев на часы, он ушел с вокзала. Уже темнело. Он перешел широкую и покрытую снежной кашицей улицу, вошел в заведение, которое именовало себя «Курортом», и быстро разделался с сандвичем, мясным пирожком и чашкой кофе. Вот тебе и рождественский обед! Выйдя из «Курорта», он зашел в хозяйственный магазин и купил рулон клейкой ленты. Потом вернулся на вокзал, сел на жесткую скамейку в зале ожидания и принялся читать бостонский иллюстрированный журнал. Без десяти семь он опять ушел с вокзала и пошел к автобусной станции, где стояли три автобуса. Он сел на тот, где было написано: «Менассет — Сомерсет — Фолл-Ривер». В двадцать минут восьмого автобус остановился посередине Мейн-стрит Менассета, и из него вышло несколько пассажиров. Один из них был Гант. Оглядевшись по сторонам, он зашел в аптеку, которая казалась реликтом 1910 года, поглядел в тонкий справочник и выписал оттуда адрес и телефон. Он позвонил по телефону, выждал десять гудков и, убедившись, что в доме никого нет, повесил трубку.

Дом оказался серой одноэтажной коробкой. Подоконники темных окон были припушены снегом. Гант прошел мимо, внимательно вглядываясь в дом, стоявший всего в нескольких метрах от тротуара: снег между порогом и тротуаром был девственно-чист. Гант прошел до конца пустынного квартала и вернулся назад. Он опять прошел мимо серого дома и на этот раз более пристально пригляделся к домам, стоявшим по соседству с ним. В окне одного висел самодельный рождественский венок. За стеклом виднелась семья — видимо, мексиканская, — сидевшая за праздничным столом в атмосфере домашнего уюта, который можно найти на обложках иллюстрированных журналов. В окне дома, стоящего с другой стороны, он увидел одинокого мужчину, державшего на коленях глобус и вглядывавшегося в него: в какую страну он ткнул наобум пальцем? Гант прошел мимо, еще раз проделал путь до конца квартала. Повернулся и опять оказался напротив серого дома. На этот раз он резко свернул с улицы, прошел между ним и домом мексиканцев и оказался у небольшого крылечка, которое вело к задней двери.

Позади дома был огороженный высоким дощатым забором дворик, поперек которого были протянуты обледеневшие бельевые веревки. Гант поднялся на крыльцо. Перед ним была дверь, сбоку окно, а на полу стоял мусорный ящик и корзина с прищепками для белья. Он толкнул дверь — она была заперта. Окно тоже было закрыто на задвижку. На подоконнике стоял квадратный плакат компании по производству льда, по трем сторонам которого были цифры 5, 10 и 25, а на верхней стороне — буква «X». Гант достал из кармана рулон скотча, оторвал ленту длиной сантиметров тридцать и приложил ее наискосок к одному из двенадцати секторов оконного стекла — тому, которое было под задвижкой. Он приладил концы ленты к раме и оторвал еще кусок скотча.

Через несколько минут этот сектор был скреплен перекрещенными кусками ленты. Тогда он ударил по стеклу рукой, одетой в перчатку. Стекло разбилось, обломки его повисли на ленте, но не упали на пол. Гант начал сдирать концы ленты с рамы. Закончив это дело, он вынул из окна прямоугольный кусок битого стекла вместе со скотчем и бесшумно опустил его на дно ящика для мусора. Потом сунул в отверстие руку, отодвинул шпингалет и поднял нижнюю оконную раму. Плакат компании по производству льда упал в темноту.

Гант вынул из кармана электрический фонарик в форме карандаша и перегнулся через подоконник. Под окном стоял стул, на котором была кипа свернутых газет. Он отодвинул стул, забрался внутрь и закрыл окно.

Тусклый круг света от фонарика быстро скользнул по небольшой убогой кухне. Гант прошел вперед, тихо ступая по обшарпанному линолеуму.

Он вошел в гостиную. Кресла были обиты бархатом, потертым на подлокотниках, окна задернуты кремовыми тюлевыми гардинами со шторами из цветастого ситца по бокам. В глаза бросились многочисленные фотографии Берта: Берт в коротких штанишках, Берт на торжественном собрании по поводу окончания школы, Берт в форме пехотинца, улыбающийся Берт в темном костюме. В рамы больших портретов были воткнуты маленькие снимки, окружая большие улыбающиеся лица окантовкой из маленьких улыбающихся лиц.

Из гостиной Гант прошел в прихожую. Дверь справа вела в спальню: бутылочка с лосьоном на комоде, пустая коробка из-под платья и на постели — бумага, в которую оно было завернуто, фотография молодых Корлиссов в день свадьбы и фотография Берта на ночном столике. Следующая дверь вела в ванную комнату; свет фонарика выхватил из темноты переводные картинки лебедей на обесцвеченных влагой стенах.

Третьей была комната Берта. Она походила на номер в дешевой гостинице. Если не считать диплома об окончании школы, приколотого над кроватью, в комнате не было ни следа индивидуальности жившего в ней человека. Гант вошел внутрь.

Он прочитал заглавия книг на полке — в основном это были университетские учебники и изложения нескольких классических фильмов. Ни одной записной книжки. Он сел за письменный стол и внимательно осмотрел все ящики. Там была лишь бумага, чистые блокноты, старые номера журналов «Лайф» и «Нью-Йоркер», зачетные листы из университета и дорожные карты Новой Англии. Ни писем, ни календарей с записанными на них встречами, ни книжки с адресами. Он встал из-за стола и подошел к комоду. Половина ящиков была пуста. В остальных лежали летние рубашки, плавки, две пары вязаных носков, нижнее белье, потускневшие запонки, целлулоидные воротнички и галстуки-бабочки со сломанными скрепками. В углах не было ни бумаг, ни забытых фотографий.

На всякий случай Гант открыл кладовку. В углу на полу стоял небольшой серый сейф.

Гант вынес его в комнату и поставил на стол. Сейф был заперт. Он поднял и потряс его — похоже, что внутри бумаги. Он попробовал открыть замок при помощи лезвия маленького ножа, который носил вместе с ключами. Ничего не вышло. Тогда он отнес сейф на кухню, нашел там штопор и попытался открыть замок штопором. Под конец завернул сейф в газету с надеждой, что в нем не содержатся все сбережения миссис Корлисс.

Он распахнул окно, поднял с пола плакат компании и вылез на крыльцо. Закрыв и заперев окно, он обрезал плакат и вставил его вместо выбитого стекла белой стороной наружу. Держа сейф под мышкой, он тихо прошел между домами на улицу.

Глава 11

В среду Лео Кингшип вернулся домой в десять вечера. Он задержался, стараясь возместить рабочие часы, утерянные за время рождественских праздников.

— Марион дома? — спросил он дворецкого, передавая ему пальто.

— Они куда-то отправились с мистером Корлиссом. Но она сказала, что вернется рано. В гостиной вас ждет мистер Деттвейлер.

— Деттвейлер?

— Он сказал, что его прислала мисс Ричардсон по поводу некоторых ценных бумаг. С ним небольшой сейф.

— Деттвейлер? — нахмурясь, переспросил Кингшип.

Он прошел в гостиную. С удобного кресла, стоящего возле камина, поднялся Гордон Гант.

— Добрый вечер, — поздоровался он.

Кингшип минуту смотрел на него молча.

— Разве мисс Ричардсон не объяснила вам, что я не хочу… — Его руки непроизвольно сжались в кулаки. — Убирайтесь! Если придет Марион…

— Вещественное доказательство номер один в деле против Берта Корлисса, — сказал Гант, протягивая Кингшипу по брошюре в каждой руке.

— Я не хочу ничего… — не окончив фразы, Кингшип с тревогой на лице подошел к Ганту и взял из его рук брошюры. — Наши проспекты…

— Обнаружены в сейфе Берта Корлисса, — сказал Гант. — Он держал их в сейфе, который до вчерашнего дня находился в кладовке у него дома в Менассете. — Он слегка пнул ногой стоявший на полу рядом с ним сейф. Крышка сейфа была погнута. Внутри лежали четыре продолговатых конверта. — Я его украл.

— Украли?

Гант улыбнулся:

— Клин клином. Я не знаю, где он живет в Нью-Йорке, и решил съездить в Менассет.

— Вы совсем сошли с ума… — сказал Кингшип и, тяжело опустившись на софу, стал разглядывать брошюры. — О господи!

Гант сел обратно в кресло:

— Обратите внимание на состояние вещественного доказательства номер один. Края потрепаны, на обложке масса отпечатков пальцев, средние страницы оторвались. Полагаю, что этот проспект у него давно. И он много раз перелистывал его, роняя слюни.

— Ах он… сукин сын… — четко проговорил Кингшип — казалось, ему было внове использовать это ругательство.

Гант толкнул ногой сейф:

— Внутри сейфа история Берта Корлисса, драма в четырех конвертах. Конверт первый: вырезки из газет о героических деяниях нашего героя в школе: президент класса, председатель комитета по праздничным мероприятиям, «самый многообещающий выпускник» и так далее и тому подобное. Конверт второй: почетная демобилизация из армии, награды «Бронзовая звезда» и «Пурпурное сердце», несколько интересных, но непристойных фотографий и билет из ломбарда, по которому, как я узнал, если у вас есть лишних двести долларов, можно получить часы. Конверт третий: университетские годы, характеристики из Стоддарда и Колдвелла. Конверт четвертый: две зачитанные брошюры о могучей корпорации «Кингшип коппер» и вот это… — Он вынул из кармана сложенный вчетверо листок линованной бумаги и передал его Кингшипу.

Кингшип развернул листок, прочел до половины и спросил:

— Что это такое?

— Я и сам хотел бы вам задать этот же вопрос.

Кингшип покачал головой.

— Какое-то отношение к делу эта бумажка должна иметь, — сказал Гант. — Она лежала вместе с проспектами.

Кингшип вновь покачал головой и отдал страничку Ганту, который положил ее к себе в карман. Взгляд Кингшипа опустился на проспекты. Толстая бумага затрещала под нажимом его пальцев.

— Как я скажу про это Марион? — спросил он. — Она его любит. — Он уныло посмотрел на Ганта. Потом его лицо прояснилось. Он взглянул на проспекты, потом опять на Ганта. — Как вы докажете, что они были в сейфе? Может быть, вы сами туда их положили?

У Ганта отпала челюсть:

— Да вы что!

Кингшип прошел в другой конец комнаты, где на инкрустированном столике стоял телефон. Он набрал номер.

— Вы сами в это не верите, — укоризненно сказал Гант.

В тишине комнаты ему были слышны звонки на другом конце провода, потом там сняли трубку.

— Алло, мисс Ричардсон. Это мистер Кингшип. Я хочу попросить вас об одном одолжении. Большом одолжении. Об этом вы никому не должны говорить ни слова. — Из телефона раздался невнятный щебет. — Сходите, пожалуйста, вниз — да, прямо сейчас. Я не стал бы вас беспокоить, если бы это не было чрезвычайно важно, и я… — Опять раздался щебет. — Пойдите в отдел по общественным связям. Просмотрите картотеку и выясните, посылали ли мы когда-нибудь наши рекламные издания… Берту Корлиссу.

— Бертону Корлиссу, — поправил его Гант.

— Или Бертону Корлиссу. Я сейчас дома. Позвоните мне, как только все выясните. Спасибо, мисс Ричардсон. Я вам чрезвычайно благодарен… — Кингшип повесил трубку.

Гант с иронией покачал головой:

— Хватаетесь за соломинку, мистер Кингшип?

— Я должен быть уверен. В таком деле надо быть уверенным в вещественных доказательствах.

Он прошел обратно через комнату и остановился позади софы.

— Вы и так уверены, — сказал Гант.

Кингшип оперся руками о спинку софы, разглядывая проспекты, которые лежали в ямке на софе — там, где он сидел.

— Абсолютно уверены, — повторил Гант.

Кингшип тяжело вздохнул. Он обошел софу, взял в руки проспекты и сел.

— Как я скажу про это Марион? — спросил он и потер колено. — Сукин сын… гнусная скотина…

Гант подался вперед, опершись локтями о колени.

— Вы видите, что в этом я был прав. Вы согласны признать, что я, может быть, прав и в остальных своих обвинениях.

— Каких «остальных»?

— Касательно Дороти и Эллен. — Кингшип открыл рот. — Он не сказал Марион, что учился в Стоддарде, — поспешно сказал Гант. — Он наверняка имел связь с Дороти. Она наверняка забеременела от него. Он убил ее, а Пауэлл и Эллен как-то об этом догадались, и он убил их обоих.

— А как же записка?..

— Он заставил Дороти написать ее обманом. Такие случаи бывали. В газетах в прошлом месяце писали о человеке, который тоже убил беременную подружку.

Кингшип покачал головой:

— Я готов в это поверить — после того, что он сделал с Марион, я во все, что угодно, поверю. Но у вашей теории есть большой недостаток.

— Какой?

— Ему нужны деньги — так? — Гант кивнул. — И вы уверены, что Дороти была убита, потому что надела «что-то поновей и что-то чужое, что-то постарей и что-то голубое». — Гант опять кивнул. — Так вот, если она была беременна от него и хотела в тот день выйти за него замуж, зачем ему было ее убивать? Он мог спокойно на ней жениться и таким образом заполучить деньги.

Гант смотрел на него, не говоря ни слова.

— Насчет этого вы были правы, — сказал Кингшип, показывая на проспекты, — но насчет Дороти вы ошибаетесь. Безнадежно ошибаетесь.

Гант встал и пошел к окну. Посмотрел в него тупым взглядом и пожевал нижнюю губу.

— Выпрыгнуть, что ли? — сказал он.

Когда в дверь позвонили, Гант поглядел на Кингшипа, который стоял перед камином, уставившись на аккуратно сложенные там поленья. Потом неохотно повернулся к двери, держа в опущенной руке скатанные в трубку проспекты и отвернувшись от пристального взгляда Ганта. Они услышали, как отворилась входная дверь, потом раздались голоса:

— Зайдешь ненадолго?

— Пожалуй, нет, Марион. Завтра надо рано вставать. — Последовало долгое молчание. — В полвосьмого я буду ждать перед домом.

— Надень что-нибудь темное. Медеплавильная фабрика, наверно, место грязное.

Опять последовала тишина.

— Доброй ночи, Берт…

— Доброй ночи, Марион.

Дверь закрылась.

Кингшип скрутил брошюры в тугой цилиндр.

— Марион! — позвал он тихим голосом. Потом погромче: — Марион!

— Иду, — отозвался веселый голос.

Мужчины ждали. В тишине было слышно тиканье часов.

Она появилась в дверях, поправляя воротник накрахмаленной белой блузки с широкими рукавами. Лицо ее разрумянилось от холода.

— Привет, — сказала она. — Мы так прекрасно…

И тут она увидела Ганта. Ее руки упали.

— Марион, мы…

Она круто развернулась и вышла из гостиной.

— Марион! — Кингшип поспешил за ней в прихожую. — Марион!

Она почти бежала вверх по расходящейся двумя крыльями белой лестнице.

— Марион! — крикнул Кингшип суровым приказным тоном.

Она остановилась.

— Ну что?

— Спускайся вниз, — сказал он. — Мне надо с тобой поговорить. Это очень важно. Спускайся!

— Хорошо. — Она повернулась и с царственной холодностью пошла вниз. — Так и быть, поговори. А потом я соберу вещи и покину твой дом.

Кингшип вернулся в гостиную. Гант с неловким видом стоял посередине комнаты, держась рукой за спинку софы. Кингшип, горестно покачав головой, встал рядом с ним.

Марион вошла в комнату. Они молча следили за ней. Она пошла к креслу, стоявшему с другой стороны камина, ближе к двери. Села. Закинула ногу за ногу. Разгладила красную шерстяную юбку. Положила руки на подлокотники кресла. Потом посмотрела на отца и Ганта, стоявших позади софы.

— Так что же? — спросила она.

Кингшип поежился под ее взглядом.

— Мистер Гант ездил… Вчера он…

— Ну!

Кингшип беспомощно повернулся к Ганту.

Гант сказал:

— Вчера, втайне от вашего отца, я ездил в Менассет. Я забрался в дом вашего жениха…

— Что?!

— …и изъял из него небольшой сейф, который он хранил в кладовке…

Марион вжалась в кресло, костяшки ее рук, вцепившихся в подлокотники, побелели, рот превратился в узкую линию, она зажмурила глаза:

— Я привез сейф домой и взломал замок…

Она открыла глаза.

— Ну и что вы нашли? Чертежи атомной бомбы?

Мужчины молчали.

— Что вы нашли? — повторила она с тревогой в голосе.

Кингшип шагнул к креслу, неловко развернул цилиндр из проспектов и вручил их ей. Она медленно взяла их.

— Это старые проспекты, — сказал Гант. — Они у него давно.

Кингшип добавил:

— Он не ездил в Менассет с тех пор, как у вас завязался роман. Он приобрел их до знакомства с тобой.

Марион осторожно разгладила проспекты на коленях, отвернула завернутые углы.

— Их, наверно, дала ему Эллен, — сказала она.

— У Эллен никогда не было наших рекламных изданий, Марион. Ты сама это знаешь. Ее так же мало интересовало мое дело, как и тебя.

Она перевернула брошюры задней обложкой наверх.

— Ты присутствовал при вскрытии сейфа? Ты уверен, что они были там?

— Это я сейчас проверяю. Но с какой стати мистер Гант станет…

Небрежно перелистывая брошюру, словно это был иллюстрированный журнал, который проглядывают в приемной врача, она сказала:

— Ну хорошо. Может быть, его поначалу и в самом деле привлекли деньги. — Она напряженно улыбнулась. — В таком случае я впервые в жизни благодарна судьбе за то, что богата. — Она перевернула страницу. — Как говорится, в богатую девушку влюбиться не труднее, чем в бедную. — Она перевернула еще одну страницу. — Его за это особенно и нельзя упрекать — он вырос в такой бедности. Влияние окружения…

Она встала и бросила проспекты на софу.

— Что еще вы хотите?

Ее руки слегка дрожали.

— Что еще? — воззрился на нее Кингшип. — Неужели этого недостаточно?

— Достаточно? — спросила она. — Достаточно для чего? Чтобы отменить свадьбу? Нет. — Она покачала головой. — Нет, недостаточно.

— И ты по-прежнему собираешься…

— Он меня любит, — сказала она. — Может быть, поначалу его и привлекли деньги, но… представим себе, что я очень красивая девушка; стала бы я отменять свадьбу, если бы узнала, что поначалу его привлекла моя красота?

— Поначалу? — повторил Кингшип. — Его и сейчас привлекают деньги.

— Ты не имеешь права так говорить!

— Марион, тебе нельзя выходить за него замуж…

— Нельзя? Приходи в муниципалитет в субботу утром — тогда увидишь.

— Он проходимец…

— Ну конечно! Ты всегда знаешь, кто хороший, а кто плохой! Мама была плохая, и ты от нее избавился. И Дороти была плохая и поэтому и покончила с собой. Ты воспитал нас согласно своим понятиям добра и зла, того, что правильно, а что нет! Может быть, ты натворил уже достаточно зла своими принципами?

— Я не допущу, чтобы ты вышла замуж за человека, которому нужны только твои деньги!

— Он меня любит! Неужели ты не понимаешь? Он меня любит, а я люблю его. Мне не важно, что его привело ко мне. У нас одинаковые взгляды, одинаковые вкусы. Нам нравятся одни и те же книги, одни и те же пьесы, одна и та же…

— Еда? — перебил ее Гант. — Может, вам обоим нравится итальянская и армянская кухня?

Она повернулась к нему, открыв от удивления рот. Он развертывал листок линованной бумаги, который достал из кармана.

— Что касается книг, — сказал он, глядя на листок, — в их число, случайно, не входят труды Пруста, Томаса Вулфа, Карсон Маккаллерс?

У нее расширились глаза.

— Откуда вам это?.. Что это?

Он подошел к ней и сказал:

— Сядьте.

— Что вы пытаетесь…

Марион шагнула назад, и край софы уперся ей под колени.

— Пожалуйста, сядьте, — повторил Гант.

Она села.

— Что это за бумажка?

— Она была в сейфе вместе с проспектами. В том же конверте. Вы узнаете его почерк? — Он подал ей пожелтевший листок. — Мне очень жаль.

Она растерянно посмотрела на него. Потом на листок у себя в руках.

«Пруст, Т. Вулф, Маккаллерс, „Мадам Бовари“, „Алиса в Стране чудес“. Элизабет Б. Браунинг — ПРОЧИТАТЬ!

Живопись (в основном современная) — Хопли или Хоппер, Демут (написание?), ПОЧИТАТЬ книги по современному искусству.

Ревнует к Э.?

Ренуар, Ван Гог.

Итальянская и армянская кухня — узнать про рестораны в Нью-Йорке.

Театр: Шоу, Т. Уильямс — серьезные пьесы».

У Марион побелело лицо; едва прочитав четверть странички, она сложила листок трясущимися руками.

— Что ж, — сказала она, не глядя на листок у себя в руках. — Какая же я была… доверчивая дура… — Она с безумной улыбкой глянула на отца, который осторожно обошел софу и беспомощно остановился перед дочерью. — Как же я не догадалась? — Ее лицо вспыхнуло, глаза налились слезами, а пальцы вдруг стали ожесточенно комкать страничку. — Слишком все это было прекрасно, — улыбнулась она. По щекам у нее катились слезы, пальцы рвали страничку. — Надо было догадаться… — Она выпустила клочки пожелтевшей бумаги, подняла руки к лицу и зарыдала.

Кингшип сел рядом с ней и обнял ее сгорбившиеся плечи:

— Марион… Марион… Радуйся хотя бы, что ты не узнала слишком поздно…

Ее спина тряслась у него под рукой.

— Ты не понимаешь, — проговорила она сквозь рыдания, — ты не можешь понять…

Когда у Марион иссякли слезы, она словно бы окаменела, вцепившись пальцами в носовой платок, который ей дал отец, и уставившись на клочки желтоватой бумаги на полу.

— Хочешь, я провожу тебя наверх? — спросил Кингшип.

— Нет, не надо… дай мне… посидеть здесь…

Кингшип встал и подошел к стоявшему у окна Ганту. Некоторое время они молчали, глядя на огни, видневшиеся за рекой. Наконец Кингшип сказал:

— Нет, я ему этого не спущу. Видит бог, я с ним разделаюсь.

Прошла минута, другая, и Гант сказал:

— Она говорила, что у вас все разделялось на «добро» и «зло». Вы воспитывали дочерей в строгости?

Кингшип подумал:

— Да нет.

— А из ее слов можно понять, что да.

— Это она со зла.

Гант смотрел через реку на неоновую рекламу пепси-колы.

— В тот день в закусочной, когда мы ушли от Марион, вы сказали, что, может быть, оттолкнули одну из дочерей. Что вы имели в виду?

— Дороти. Может быть, если бы я не…

— Был так строг, — подсказал Гант.

— Нет, я был не очень строг. Я учил их, как надо поступать и как не надо. Может быть, я… чрезмерно подчеркивал это — из-за их матери… — Он вздохнул. — Иначе Дороти не решила бы, что единственный выход — самоубийство.

Гант достал пачку сигарет, вынул одну и стал вертеть в пальцах.

— Мистер Кингшип, что бы вы сделали, если бы Дороти вышла замуж, не посоветовавшись с вами, а потом бы родила… слишком скоро?

Подумав, Кингшип ответил:

— Я не знаю.

— Он бы выгнал ее из дому, — тихо сказала Марион.

Мужчины повернулись к ней. Она по-прежнему неподвижно сидела на софе. В зеркале, висевшем над камином, им было видно ее лицо. Она все еще смотрела на клочки бумаги на полу.

— Это так? — спросил Гант Кингшипа.

— Не думаю, что я бы выгнал ее из дому.

— Выгнал бы, — безучастно проговорила Марион.

Кингшип отвернулся к окну.

— Что ж, разве молодая пара, избравшая такой путь, не должна взять на себя обязанности брака, а не только… — оборвал он сам себя.

— Видите, — сказал Гант, закуривая. — Поэтому он ее и убил. Она, наверно, рассказывала ему про вас. Он знал, что не понюхает ее денег, даже если женится на ней, а если не женится, вы сумеете испортить ему жизнь. Вот он и… Потом он решает попробовать с Эллен, но та начинает расследовать смерть Дороти и почти добирается до истины. И ему приходится убить ее и Пауэлла. И тогда он предпринимает третью попытку.

— Берт? — спросила Марион. Она произнесла это имя без всякого выражения. На отражении ее лица в зеркале мелькнула лишь тень удивления, словно ее жениха обвинили в том, что он не умеет вести себя за столом.

Кингшип смотрел в окно, прищурив глаза.

— Я бы в это поверил, — твердо сказал он, — я бы в это поверил… — Но, когда он повернулся к Ганту, у него в глазах уже не было уверенности. — Вы основываете все эти выводы лишь на том, что он не сказал Марион про университет Стоддард. Мы даже не уверены, что он был знаком с Дороти, не говоря уж о том, что они… встречались. Мы должны быть уверены.

— Надо спросить девушек в общежитии — кто-то из них наверняка знал, с кем она встречалась, — сказал Гант.

Кингшип кивнул:

— Можно нанять детектива, чтобы он поехал в Стоддард и разузнал там…

Гант подумал, потом покачал головой:

— Ничего не выйдет. Сейчас каникулы, а пока вы найдете нужную вам девушку, будет уже слишком поздно.

— Поздно?

— Когда он узнает, что свадьбу отменили, — он посмотрел на Марион; она молчала, — он не станет выяснять причину и слиняет.

— Мы его найдем, — сказал Кингшип.

— Может быть, найдем, а может быть, и нет. Люди часто исчезают бесследно.

Он задумчиво попыхивал сигаретой.

— А Дороти не вела дневника?

Раздался телефонный звонок. Кингшип взял трубку.

— Алло? — сказал он.

Последовала долгая пауза. Гант посмотрел на Марион: она наклонилась и подбирала с пола обрывки бумаги.

— Когда? — спросил Кингшип.

Марион собрала бумажки в кулак и явно не знала, что с ними делать дальше. Она положила их на проспекты рядом с собой.

— Спасибо, — сказал Кингшип. — Большое спасибо. — Он положил трубку и больше ничего не сказал.

Гант повернулся и посмотрел на него.

Кингшип стоял возле столика с застывшим лицом.

— Это была мисс Ричардсон, — сказал он. — Рекламные проспекты выслали Бертону Корлиссу в Колдвелл 16 октября 1950 года.

— Это когда он начал ухаживать за Эллен, — сказал Гант.

Кингшип кивнул.

— Но это был уже второй раз, — медленно проговорил он. — Рекламную литературу Бертону Корлиссу также высылали в Блю-Ривер 6 февраля 1950 года.

— Дороти… — сказал Гант.

Марион издала стон.

Гант остался в гостиной, когда Марион ушла наверх к себе.

— Мы ушли не дальше Эллен, — сказал он. — У полиции есть «предсмертная» записка Дороти, а у нас одни подозрения и куча косвенных улик.

Кингшип взял один из проспектов:

— Я найду способ обнаружить доказательства.

— Неужели они не нашли ничего в доме Пауэлла? Ни отпечатков пальцев, ни ниточки от пиджака?

— Ничего, — сказал Кингшип. — Ничего в доме Пауэлла, ничего в ресторане, где Эллен…

Гант вздохнул:

— Даже если вы убедите полицию арестовать его, любой юрист-первокурсник в пять минут добьется его освобождения.

— Как-нибудь я его прижму, — сказал Кингшип. — Он от меня не уйдет.

— Нам надо или узнать, как он заставил Дороти написать эту записку, или найти пистолет, из которого он застрелил Пауэлла и Эллен.

Кингшип посмотрел на фотографию на обложке брошюры.

— Медеплавильная фабрика… Мы собирались лететь туда завтра, — грустно сказал он. — Я хотел показать ему производство. И Марион тоже. Раньше оно ее никогда не интересовало.

— Как бы она не сказала ему раньше времени, что никакой свадьбы не будет.

Кингшип расправлял проспект на коленях.

— Что? — спросил он.

— Он не должен узнать от Марион, что свадьбы не будет.

— А-а… — Взгляд Кингшипа вернулся к проспекту. — Он не знал, с кем связывается, — тихо сказал он, глядя на фотографию медеплавильной печи. — Не на того нарвался.

Глава 12

Какой денек! Лучше не придумаешь. Он с улыбкой смотрел на самолет; казалось, что тот был исполнен такого же нетерпения, как он сам. Самолет стоял на взлетной полосе, словно подавшись вперед. Его компактный корпус блистал белизной, слово «Кингшип» и торговая марка корпорации сверкали медной ярью в лучах утреннего солнца. Он с улыбкой смотрел на дальний конец поля, где стояли коммерческие самолеты и где за проволочной загородкой, как овцы, толпились ожидающие отлета пассажиры. Что ж, не у всех в распоряжении есть частный самолет! Он улыбнулся синеве неба, потом потянулся и радостно побарабанил себя кулаками по груди, глядя, как пар из его рта поднимается вертикально вверх. Нет, лучше дня у него в жизни не было. Неужели никогда? Ну… почти никогда. Он повернулся и пошел к ангару, напевая арию из оперетты Гилберта и Салливана.

Марион и Лео стояли в тени и о чем-то, как всегда, спорили.

— Нет, поеду! — заявила Марион.

— О чем спор? — улыбаясь, спросил он, подходя к невесте и ее отцу.

— Да ни о чем. Я не очень хорошо себя чувствую, и отец не хочет, чтобы я летела с вами.

Ее взгляд был устремлен за спину Берта — на самолет.

— Предсвадебный озноб?

— Нет, просто я не очень хорошо себя чувствую.

— А-а… — понимающе протянул он.

С минуту они постояли молча, глядя, как два механика заправляют самолет горючим. Потом Берт подошел к Лео. Это так похоже на Марион — прокиснуть в такой день. Впрочем, может, это и к лучшему. По крайней мере, не будет, как всегда, непрерывно болтать.

— Все готово? — спросил он Кингшипа.

— Скоро полетим. Только дождемся мистера Деттвейлера.

— Кого?

— Мистера Деттвейлера. Сына одного из наших директоров.

Через несколько минут со стороны коммерческих ангаров появился человек со светлыми волосами, тяжелой челюстью и густыми бровями. Он кивнул Марион и подошел к Лео.

— Доброе утро, мистер Кингшип.

— Доброе утро, мистер Деттвейлер. — Они пожали друг другу руки. — Познакомьтесь с моим будущим зятем Бертом Корлиссом. Берт, это — Гордон Деттвейлер.

— Очень приятно.

— Я давно хотел познакомиться с вами, — сказал Деттвейлер, до боли стискивая ему руку. — Очень давно.

«Странный тип, — подумал Берт. — Или он хочет втереться в доверие к Лео?»

— Вы готовы, сэр? — крикнул пилот изнутри самолета.

— Готовы, — отозвался Лео.

Марион двинулась к самолету.

— Марион, я тебя очень прошу…

Но она прошла мимо Лео, поднялась по лестнице и вошла в самолет. Лео пожал плечами и покачал головой. Деттвейлер последовал за Марион.

— Забирайтесь, Берт, — сказал Лео.

Берт взбежал по трем ступенькам небольшой лестницы и вошел в самолет. Он был рассчитан на шесть человек. Берт сел на заднее кресло справа за крылом. Марион расположилась слева от него, через проход. Лео занял первое сиденье, Деттвейлер тоже — с другой стороны.

Мотор кашлянул и взревел. Берт застегнул пристяжной ремень. Подумать только — и здесь медная пряжка! Он, улыбаясь, покачал головой. Потом посмотрел в окно на людей, дожидающихся за загородкой: интересно, им видно его?

Самолет стронулся с места. Поехали! Разве Лео повез бы его на фабрику, если бы у него оставались какие-нибудь подозрения? Никогда! Никогда? Да, никогда! Он перегнулся налево, тронул Марион за локоть и улыбнулся ей. Она улыбнулась в ответ — черт возьми, у нее и вправду больной вид! — и повернулась к окну. Лео и Деттвейлер тихо переговаривались через проход.

— Сколько туда лету? — весело спросил Берт.

— Три часа, — ответил, обернувшись, Лео. — А при попутном ветре даже меньше. — И опять повернулся к Деттвейлеру.

Собственно, Берту тоже не хотелось ни с кем разговаривать. Он стал глядеть в окно на пробегающую мимо землю.

Достигнув конца поля, самолет медленно развернулся. Мотор завыл на более высокой ноте, набирая мощь.

Он смотрел в окно, поводя пальцами по медной пряжке. Едем на фабрику… Фабрику! К чаше Грааля! К источнику богатства!

И почему его мать боится летать? Как бы ему хотелось, чтобы она тоже поехала с ними!

Самолет рванулся вперед.

Он увидел фабрику первым: впереди внизу темнела небольшая стайка геометрически правильных зданий на белой простыне снега. Эта стайка походила на ветку на конце изгибающегося ствола железнодорожной линии.

— Вон она, — услышал он слова Лео и краем сознания зафиксировал, что Марион перешла на его сторону и села перед ним. Его дыхание затуманило окно; он вытер пар рукой.

И вот уже фабрика выплыла из-под крыла и оказалась прямо под ними. Он увидел полдюжины прямоугольных коричневых крыш, изрыгающих черные клубы дыма. Они стояли тесно и в лучах стоявшего над головой солнца не отбрасывали тени. Рядом поблескивала забитая машинами парковочная площадка. Железнодорожные пути обвивались вокруг зданий и в конце концов сливались в единый ствол со многими путями, по которому ползал грузовой поезд. Небольшое облачко его дыма терялось на фоне черных султанов над зданиями. Вагоны отливали оранжево-розовым цветом.

Глаза Берта были прикованы к медеплавильне, которая сдвигалась к хвосту самолета. Дальше были заснеженные поля. Появились разрозненные дома. Медеплавильни уже не было видно. Домов стало больше. Потом сделались различимы дороги, разделявшие их на кварталы. Еще дома — уже ближе, магазины, вывески, медленно ползущие автомобили и крошечные фигурки людей, парк, жилой квартал в кубистском стиле.

Самолет накренился на одно крыло, описал круг. Земля опрокинулась, потом выровнялась, приблизилась к ним и, наконец, помчалась совсем близко под крылом самолета. Толчок — пряжка впилась Берту в живот. Самолет плавно покатился по асфальту. Берт расстегнул медную пряжку привязного ремня.

Их ждал лимузин — сделанный на заказ «паккард», блестящий черным лаком. Берт сел рядом с Деттвейлером и нагнулся, чтобы посмотреть через плечо шофера. Перед ним была перспектива центральной улицы, которая уходила вдаль и упиралась в белый холм, едва виднеющийся на горизонте. С другой стороны холма в небо поднимались черные колонны дыма, скрюченные, словно пальцы-облака джинна.

Главная улица постепенно перешла в шоссе из двух полос, которое пересекало заснеженные поля. Шоссе перешло в асфальтированную дорогу, огибавшую холм. А затем они оказались на дороге из гравия, и машина запрыгала, пересекая ребристые ряды рельсов. Повернув налево, они поднялись по холму параллельно железнодорожной колее, обогнав один медленно ползущий товарный поезд, потом еще один. Из нагруженных рудой полувагонов посверкивали искры скрытого металла.

Впереди возникла фабрика. Коричневые строения образовывали нечто вроде пирамиды, в центре которой было самое крупное здание, окруженное изрыгающими дым трубами. Когда они подъехали ближе, им стало видно, что отвесные стены вздымавшихся над ними строений из коричневого металла были кое-где опоясаны поддерживающими конструкциями и там и сям мутно поблескивали почерневшими от сажи стеклянными заплатами. Строения были жестко геометрической формы и соединялись крытыми настилами с узкими мостками. Строения слились в сплошную массу и почти совсем загородили небо. Они сгрудились, словно подпирая друг друга, устремляясь вверх и напоминая огромный индустриальный собор, завершавшийся дымным шпилем. Эта махина нависла над ними — и вдруг отползла в сторону: лимузин сделал крутой поворот.

Машина остановилась перед низким кирпичным зданием, у двери которого их поджидал худой седовласый человек в темно-сером костюме и с елейной улыбкой на лице.

Берт не заметил, что им подали на завтрак, — ему было не до еды. Он с трудом отвел глаза от окна в противоположной стене, за которым виднелись здания, где серо-коричневая руда превращалась в отливавшую золотом медь, и посмотрел на тарелку. Куриное суфле. Он принялся быстро поедать свою порцию, надеясь, что и другие последуют его примеру.

Седовласый человек — мистер Отто, как представил его Лео, — оказался управляющим медеплавильной фабрики. Он провел их в комнату для заседаний и принялся извиняться. Он извинился за то, что скатерть не доставала до другого конца стола («Вы же понимаете, что мы не в нью-йоркском офисе»), и за то, что им подали остывшую еду и теплое вино («Боюсь, что у нас нет условий, предоставляемых нашим коллегам в Нью-Йорке»), Было совершенно очевидно, что мистер Отто мечтает о переводе в нью-йоркский офис. За супом он говорил о том, что в Соединенных Штатах производится недостаточно меди, и с неодобрением высказался о намерениях Национального управления еще больше сократить ее производство. Иногда он называл медь «красным металлом».

— Мистер Корлисс! — Берт поднял голову. Деттвейлер улыбался ему через стол. — Поосторожней с этим суфле — мне попалась кость.

Берт посмотрел на свою почти очищенную тарелку и улыбнулся:

— Мне не терпится посмотреть, как плавят медь.

— Нам всем не терпится, — улыбаясь, заметил Деттвейлер.

— Вы нашли в суфле кость? — спросил мистер Отто. — Ох уж эта повариха. Я же велел ей тщательно извлечь все кости. Эти люди даже курицу правильно разрезать не умеют.

Они наконец ушли из кирпичного здания и направлялись через заасфальтированный двор к фабрике. Берт перестал торопиться и шел медленно. Остальные, оставив пальто в конторе, поспешили вперед, но он не спеша шагал за ними, наслаждаясь этим решающим моментом в своей жизни. Он смотрел, как груженный рудой поезд скрылся за стальными воротами слева от зданий. Справа поезд стоял под загрузкой; крапы проносили по воздуху медные слитки и опускали их на платформы. Каждая из этих огромных квадратных пластин, похожих на окаменевшее пламя, весила килограммов сто пятьдесят — двести. Сердце, думал Берт, глядя на чудовищно коричневую махину медеплавильной фабрики, которая постепенно заслоняла небо — гигантское сердце американской промышленности, затягивающее в себя черную кровь и выталкивающее красную. Стоя рядом с фабрикой и намереваясь в нее войти, нельзя было не ощущать ее исполинскую мощь.

Остальные уже исчезли в двери у основания глыбы. Мистер Отто улыбался, придерживая двери и знаками призывая Берта поторопиться. Тот ускорил шаг — как любовник, спешащий к долгожданному свиданию. Все его старания вознаграждены! Судьба выполнила все свои обещания! Должны бы протрубить фанфары, подумал он. Странно, что нет фанфар.

Раздался пронзительный свисток.

Спасибо. Muchas gracias.

Он вошел в темноту. Дверь закрылась за ним.

Опять пронзительно, словно голос птицы в джунглях, прозвучал свисток.

Глава 13

Он стоял на огороженных цепями мостках и зачарованно глядел вниз на армию огромных цилиндрических печей, похожую на уходящие в перспективу ровные ряды гигантских секвой. У их основания методично двигались люди, подкручивая непонятные колесики управляющих процессом приборов. Воздух был горячим и пах серой.

— В каждой печи шесть топок одна над другой, — объяснял мистер Отто. — Руду загружают сверху. Она медленно спускается вниз под действием вращающихся лопастей, прикрепленных к центральному стержню. Огонь выжигает из руды излишки серы.

Берт внимательно слушал и время от времени кивал. Он повернулся было к остальным, чтобы поделиться впечатлениями, но около него стояла только Марион, и у нее было все то же застывшее лицо, как и с утра. Лео и Деттвейлер куда-то исчезли.

— Где твой отец и Деттвейлер? — спросил он.

— Не знаю. Отец хотел ему что-то показать.

— А-а… — Берт опять повернулся к печам. Что это Лео вздумал показывать Деттвейлеру? Странно… — Сколько их всего?

— Чего, печей? — спросил мистер Отто, стирая платком пот с лица. — Пятьдесят четыре.

Пятьдесят четыре? Святые угодники!

— И сколько руды перерабатывает каждая за день?

Потрясающе! Ему никогда в жизни не было так интересно! Он задавал бесконечные вопросы, и мистер Отто, видимо заразившись его энтузиазмом, подробно на них отвечал. Говорили только они двое — Марион молча тащилась сзади.

В следующем здании они увидели другие печи. Эти были плоские, обложены кирпичом, и каждая около тридцати метров длиной.

— Это — отражательные печи, — сказал мистер Отто. — Руда, поступающая из обжига, содержит примерно десять процентов меди. Здесь ее расплавляют. Более легкие вещества уходят со шлаком. Остается железо и медь — мы зовем эту массу «штейн». В ней сорок процентов меди.

— А какое у вас топливо?

— Измельченный уголь. Остаточный жар используется для производства пара, на котором работают генераторы электричества.

Берт покачал головой и присвистнул.

— Что, впечатляет? — улыбнулся мистер Отто.

— Поразительно, — сказал Берт. Он поглядел вниз на бесконечный ряд печей. — Глядя на все это, сознаешь, какая у нас великая страна.

— А это, — сказал мистер Отто, повысив голос, чтобы перекричать нарастающий шум, — наверно, самая поразительная стадия процесса выплавки.

— Что это?

— Конвертеры.

Здание представляло собой огромный стальной корпус, содрогающийся от грохота машин. Зеленоватый туман скрывал его дальний конец, клубясь вокруг зеленовато-желтых солнечных лучей, падающих из прорезанных в остроконечной крыше окон и пробивающихся сквозь переплетение рельсов для кранов и проложенных на высоте мостков. В ближней части цеха в два ряда лежали торцами друг к другу массивные темные сосуды цилиндрической формы. Они были похожи на положенные на бок огромные стальные бочки, и копошащиеся на поднятых между ними платформах рабочие казались лилипутами. В верхней стороне каждого сосуда было отверстие, откуда вырывались желтые, оранжевые, красные и голубые языки пламени. Их с ревом засасывали воронкообразные колпаки, помещенные над гигантскими ртами.

Один из конвертеров был повернут на бок зубчатыми катками, на которые он опирался, и из его ощеренного, обметанного застывшим металлом рта лился живой огонь, стекавший в стоявший на полу огромный тигель. Тяжелая дымящаяся масса заполнила стальной контейнер. Конвертер со стоном откатился на спину. Из его рта капала расплавленная медь. Коромысло тигеля зацепил огромный тупой крюк, блок которого держал добрый десяток канатов, уходивших наверх выше конвертеров, выше мостков — к брюху черной от сажи кабинки, которая ходила в полумраке по однорельсовому пути почти под самой крышей. Канаты напряглись, тигель начал подниматься, пока не завис выше конвертеров, метрах в восьми над полом; затем кабинка, канаты и тигель поползли в сторону северной части здания — туда, где клубился зеленоватый дым.

Так вот где происходит главное! Вот где сердце сердца! Берт завороженно следил за мерцающей колонной раскаленного воздуха над отъезжающим тиглем.

— Шлак, — сказал мистер Отто.

Они стояли на островке приподнятой огороженной платформы у южной стены напротив прохода между двумя рядами конвертеров. Мистер Отто носовым платком вытер лоб.

— Раскаленный штейн из отражательных печей выливают в эти конвертеры. Добавляют кремнезем и продувают сжатым воздухом через вон те трубы. Примеси оксидируются, образуется шлак, и его сливают, как вы это только что видели. Добавляют еще штейн, образуется новая пенка шлака, и так далее. Медь становится все более концентрированной, пока через пять часов не достигает девяностодевятипроцентного содержания. Тогда ее выливают тем же способом, что и шлак.

— А медь скоро будут выливать?

Мистер Отто кивнул:

— Конвертеры работают по шахматному принципу, и слив меди происходит практически непрерывно.

— Хотелось бы посмотреть, как сливают медь, — сказал Берт. Он наблюдал, как из одного из конвертеров справа сливают шлак. — Почему языки пламени разного цвета?

— Цвет изменяется по мере продвижения процесса к завершению. По нему операторы узнают, что происходит внутри.

Позади них закрылась дверь. Берт оглянулся. Рядом с Марион стоял Лео, а Деттвейлер прислонился к лестнице рядом с дверью, которая шла вверх по стене.

— Ну как, нравится? — спросил Лео, перекрикивая грохот.

— Это изумительно, Лео! Сногсшибательно!

— Сейчас вон там будут сливать медь, — громко сказал мистер Отто.

Крап опустил рядом с одним из конвертеров стальной чан размером еще больше тигля, в который выливали шлак. Его стенки из мутно-серого металла были толщиной сантиметров десять и высотой с рост человека. Диаметр чана был два с лишним метра.

Гигантский цилиндр конвертера начал с грозным рычанием поворачиваться на бок. Голубое пламя метнулось над его забитым перегоревшим шлаком ртом. Конвертер наклонился круче, изнутри сверкнуло ослепительное пламя, поднялись клубы белого дыма, и затем из отверстия вырвался раскаленный добела поток. Он лился в огромную чашу, распространяя вокруг сияние. Поток казался неподвижным, словно плотный сверкающий мостик перекинулся между конвертером и глубиной чана. Конвертер повернулся еще на несколько градусов. К потоку добавились новые рукава. И потом он опять застыл в видимой неподвижности. Поверхность расплавленной меди в чане понемногу поднималась кверху. Над ней крутились завитки дыма. От запаха раскаленной меди горчил воздух. Поток-мостик утончился и изогнулся, когда конвертер начал откатываться на место. Вот тонкая струя оборвалась, последние капли протекли по бокам цилиндра и упали на цементный пол.

Дым над чаном стал рассеиваться. Поверхность расплавленной меди, не доходившей до кромки края чана всего сантиметров на десять-пятнадцать, поблескивала, как зеленоватая морская волна.

— Она зеленая, — с удивлением сказал Берт.

— Когда остынет, примет привычный цвет, — ответил мистер Отто.

Берт неотрывно смотрел на зеленый диск, на поверхности которого вздувались пузыри и лопались с вязким хлопком.

— В чем дело, Марион? — услышал он вопрос Лео.

Разогретый воздух над чаном трепетал, словно там трясли целлофановые простыни.

— В чем дело? — переспросила Марион.

— Ты очень бледна.

Берт повернулся. Марион показалась ему не бледней обычного.

— Со мной все в порядке, — ответила она.

— Нет, ты вся побелела, — настаивал Лео.

Деттвейлер кивнул, подтверждая его слова.

— Это, наверно, от жары, — сказала Марион.

— Скорее от газов, — предположил Лео. — Некоторые не выносят этих газов. Мистер Отто, может быть, вы отведете мою дочь в административное здание? Мы тоже скоро придем.

— Ну что ты, папа, — устало сказала Марион. — Я отлично себя…

— Хватит спорить, — отрезал Лео. — Мы к тебе присоединимся через несколько минут.

— Но… — Марион осеклась, потом пожала плечами и повернула к выходу.

Деттвейлер открыл перед ней дверь.

Мистер Отто последовал за Марион. Он остановился в дверях и обернулся к Лео.

— Надеюсь, вы покажете мистеру Корлиссу, как мы формируем аноды. Весьма впечатляющее зрелище, — сказал он.

С этим он вышел. Деттвейлер закрыл за ним дверь.

— Аноды? — спросил Берт.

— Плиты, которые они грузили на поезд, — как-то машинально объяснил Лео, словно думал о чем-то другом. — Их отправляют на завод в Нью-Джерси, где медь очищают электролитическим способом.

— Мой бог, — сказал Берт, — какое множество этапов.

Он повернулся к конвертерам. Кран уже подцепил чан с медью. Канаты натянулись, завибрировали, затем застыли в напряжении. Чан приподнялся с пола.

Позади него Лео спросил:

— Мистер Отто водил вас наверх — туда, где вдоль стены проложены мостки?

— Нет, — ответил Берт.

— Оттуда все гораздо лучше видно, — сказал Лео. — Хотите, поднимемся?

— А время у нас есть? — спросил Берт, оборачиваясь к Лео.

— Да, — подтвердил тот.

Деттвейлер, стоявший спиной к лестнице, отступил от нее.

— После вас, — с улыбкой сказал он.

Берт подошел к лестнице, ухватился за металлическую ступеньку и посмотрел наверх. Ступеньки представляли собой большие скобы, уходившие наверх по коричневой стене и заканчивающиеся под люком на мостках, которые шли вдоль стен примерно в двадцати метрах над полом.

— Того и гляди, застрянешь, — проговорил Деттвейлер, стоявший рядом с ним.

Берт начал карабкаться по лестнице. Ступеньки были теплые и гладкие. Он поднимал одну ногу за другой не спеша, глядя на уходившую вниз стену. Слышал, как позади него поднимаются Лео и Деттвейлер. Он пытался представить себе, каким откроется ему цех с высоты. Увидеть под собой это индустриальное могущество!

Он ступил на пол мостков из гофрированного металла. Отсюда грохот машин слышался глуше, но здесь было жарче и сильнее пахло медью. Узкие мостки были огорожены толстыми цепями, прикрепленными к железным стойкам. Они шли вдоль задней стены цеха и оканчивались где-то посередине, упираясь в стальную разделительную полосу, которая свисала от потолка до пола и была метра на три шире мостков. Над головой у них параллельно мосткам шли рельсы для крана. Они проходили стороной разделительную стальную полосу, которой заканчивались мостки, и шли дальше в северную часть здания.

Берт посмотрел вниз через перила мостков, держась руками за стойку, доходившую ему до пояса. Он увидел шесть конвертеров и суетящихся вокруг них людей…

Он поднял глаза. Справа, примерно в семи метрах под ним и в десяти от стены, вдоль которой шли мостки, медленно двигался к дальнему концу здания чан с медью. Призрачные дымки поднимались над зеленой блестящей поверхностью. Берт пошел следом не спеша и держась рукой за кольца цепи. До чана было довольно далеко, и он едва чувствовал исходящий от него жар. Позади слышались шаги Лео и Деттвейлера. Он проследил глазами за поддерживающими чан канатами — по шесть с каждой стороны. Они уходили в кабинку крановщика, которая двигалась метрах в четырех над ним. Ему были видны его плечи. Потом его глаза опять обратились к чану с медью. Сколько ее там помещается? Сколько тонн и сколько они стоят? Тысячу долларов? Две тысячи? Три? Четыре? Пять?

Берт приближался к стальной перегородке, и ему стало видно, что мостки там не оканчиваются, а огибают перегородку, образуя нечто в форме буквы «Т». Чан с медью исчез за перегородкой. Он свернул на левое крыло буквы «Т». Впереди мостки заканчивались повешенной поперек их цепью. Он положил левую руку на угловую стойку, а правую — на край стальной перегородки. Она была теплой. Потом наклонился вперед и заглянул за перегородку, чтобы увидеть удаляющийся чан.

— А куда он теперь направляется? — крикнул он.

— К аффинажным печам, — сказал Лео из-за его спины. — А потом медь выльют в формы.

Берт обернулся. Лео и Деттвейлер стояли перед ним плечом к плечу, загораживая выход на прямую часть буквы «Т». На лицах у них было непонятное выражение непреклонности. Он похлопал перегородку слева от себя.

— А что за ней?

— Аффинажные печи, — ответил Лео. — Еще вопросы есть?

Берт покачал головой, не понимая, почему эти двое смотрят на него так сурово.

— Тогда у меня есть к тебе вопрос, — сказал Лео. За очками его глаза жестко синели. — Как ты заставил Дороти написать ту записку?

Глава 14

Все ухнуло: мостки, печи, весь мир. Все исчезло, как песочные замки на пляже, смытые прибоем. И он остался в пустоте перед жестким синим взглядом и вопросом Лео, который гремел и раскатывался, словно они были внутри чугунного колокола.

Затем он опять увидел перед собой Лео и Деттвейлера, опять услышал заводской грохот, опять почувствовал стальную перегородку под левой рукой, утолщенный верх стойки под взмокшей правой, металлические мостки под ногами… но пол он ощущал не полностью, он волнообразно колыхался у него под ногами, потому что его ноги — о боже! — подкашивались под ним и тряслись, как студень.

— О чем вы… — начал он, но не смог докончить фразу. Он глотнул воздух. — О чем вы… говорите…

— О Дороти, — сказал Деттвейлер. Потом добавил, отчетливо выговаривая слова: — Ты хотел на ней жениться — из-за денег. Но она забеременела. Ты знал, что теперь денег не получишь. И ты ее убил.

Берт ошарашенно потряс головой. Мелькнула мысль: надо все отрицать.

— Нет! Она покончила с собой! Она послала Эллен записку. Вы же знаете это, Лео!

— Вы заставили ее написать эту записку хитростью, — сказал Лео.

— Как? Как я мог это сделать, Лео? Как, черт побери?

— Вот про это ты нам сейчас и расскажешь, — сказал Деттвейлер.

— Я с ней почти не был знаком!

— Ты же сказал Марион, что ты с ней вовсе не был знаком, — сказал Лео.

— Так и есть! Я с ней вовсе не был знаком!

— Тогда почему же ты только что сказал, что почти не был знаком?

— Я с ней вовсе не был знаком!

Лео стиснул кулаки.

— В феврале 1950 года ты послал запрос на наши рекламные проспекты.

Берт выпучил глаза. Его рука крепко вцепилась в перегородку.

— Какие проспекты? — шепотом спросил он. И повторил громче: — Какие проспекты?

— Те, что я нашел у тебя в сейфе в Менассете, — сказал Деттвейлер.

Мостки ушли у него из-под ног. В сейфе! Святый боже! Проспекты и что еще? Вырезки из газет? Слава богу, он их выбросил. Проспекты… и список пристрастий Марион. Святые угодники!

— Кто ты? — заорал он. — Откуда ты взялся и какого черта вмешиваешься в чужие…

— Не двигайся с места! — угрожающе сказал Деттвейлер.

Берт шагнул назад и опять ухватился за стойку.

— Кто ты? — крикнул он.

— Гордон Гант, — ответил Деттвейлер.

Гант! Тот ведущий на радио, который все время приставал к полиции. Каким образом он…

— Я знал Эллен, — сказал Гант. — Я с ней познакомился за несколько дней до того, как ты ее убил.

— Я… — Он почувствовал, что у него по лбу катится пот. — Ты с ума сошел! — заорал он. — Спятил! Кого еще я убил? И вы его слушаете? — обратился он к Лео. — Тогда вы тоже спятили. Я никого не убивал!

— Ты убил Дороти, и Эллен, и Дуайта Пауэлла.

— И почти убил Марион, — сказал Лео. — Когда она увидела тот список…

Она видела список! Дьявол!

— Я никого не убивал! Дорри покончила с собой, а Эллен и Пауэлл были убиты взломщиком!

— Дорри?! — рявкнул Гант.

— Но… ее все звали Дорри. Я… я никого не убивал! Только одного японца, и то было в армии!

— Тогда чего же у тебя трясутся ноги? — спросил Гант. — Почему у тебя с лица капает пот?

Берт смахнул пот со щеки. Спокойно! Сохраняй самообладание! Он сделал глубокий вдох. Не спеши, не спеши… Они ничего не смогут доказать — ничего! Они знают про список, про Марион, про проспекты — ну и пусть. Но ничего не смогут доказать про… Он еще раз сделал глубокий вдох…

— Вы ничего не сможете доказать, — сказал он. — Вам и нечего доказывать. Вы оба сошли с ума. — Он вытер ладони о брюки. — Ну ладно, — сказал он. — Я знал Дорри. Но ее знали и еще десяток парней. Хорошо, я хотел жениться на богатой. Разве есть закон, запрещающий это? Свадьба в субботу отменяется. Ну и пусть! — Непослушными пальцами он одернул полы пиджака. — Лучше уж быть бедным, чем заполучить такую скотину, как вы, в качестве тестя. Уйдите с дороги и дайте мне пройти. Мне не нравится разговаривать с полоумными.

Они не пошевелились. Стояли плечом к плечу в двух метрах от него.

— С дороги! — сказал он.

— Потрогай цепь позади себя, — сказал Лео.

— Убирайтесь с дороги!

— Потрогай цепь позади себя!

Он глянул на каменное лицо Лео, затем медленно повернулся.

Ему не надо было трогать цепь. Ему достаточно было на нее взглянуть: металлическое ушко на стойке было разогнуто и похоже на букву «С». Цепь едва держалась за него первым звеном.

— Мы поднялись сюда, когда Отто показывал тебе завод, — сказал Лео. — Потрогай ее.

Берт протянул руку и потрогал цепь. Она упала с разогнутого ушка. Свободный конец цепи лязгнул, ударившись об пол, соскочил с края мостков и повис, качаясь и стукаясь о перегородку.

В двадцати метрах под ним колыхался пол цеха.

— Не так далеко падать, как Дороти, но достаточно, — сказал Гант.

Берт повернулся к ним лицом. Он стоял, вцепившись в стойку, стараясь не думать о пустоте, зияющей у него под ногами.

— Вы… не посмеете… — прохрипел он.

— У меня что, мало оснований? — спросил Лео. — Ты убил моих дочерей!

— Лео, клянусь Богом, я этого не делал…

— Поэтому ты вспотел и затрясся, как только я заговорил о Дороти? Именно поэтому ты не принял это за шутку дурного вкуса, как это сделал бы невинный человек?

— Лео, клянусь душой покойного отца…

Лео холодно смотрел на него.

Берт передвинул руку на стойке — под ней было влажно.

— Ничего вы не сделаете… вам это не сойдет с рук…

— Не сойдет? — повторил Лео. — Думаешь, ты один можешь точно спланировать убийство? — Он показал на стойку. — Мы обернули плоскогубцы тряпкой, так что на ушке нет ничьих отпечатков пальцев. Просто несчастный случай — ужасный несчастный случай: под воздействием жара старое железо размягчилось и разогнулось, когда о цепь споткнулся высокий тяжелый человек. Ужасный несчастный случай. И как ты можешь его предотвратить? Закричишь? Никто тебя в таком шуме не услышит. Начнешь размахивать руками? У рабочих хватает своих дел. И даже если они поднимут на тебя глаза, что они увидят на таком расстоянии, да еще в дымке? Набросишься на нас? Один толчок — и с тобой все кончено. — Он помолчал. — Так почему мне это не сойдет с рук? Почему? — Помолчав минуту, он продолжал: — Конечно, мне не хочется этого делать. Я с большим удовольствием передал бы тебя в руки полиции. — Он посмотрел на часы. — Так что даю тебе три минуты. Мне нужен довод, который убедил бы присяжных. Ведь они не смогут застать тебя врасплох и увидеть, как весь твой вид выдает вину.

— Скажи, куда ты дел револьвер, — потребовал Гант.

Они стояли плечом к плечу. Лео поднял левую руку, а правой отвернул манжет, чтобы видеть часы.

— Как ты заставил Дороти написать записку? — спросил Гант.

Руки Берта, которыми он держался за перегородку и стойку, затекли.

— Вы не посмеете, — тихо проговорил он. Они наклонились вперед, чтобы лучше его слышать. — Вы хотите напугать меня и заставить признаться в том, чего я не совершал.

Лео медленно покачал головой и посмотрел на часы:

— Осталось две с половиной минуты.

Берт резко развернулся к людям, работающим у конвертеров.

— Помогите! Помогите! — изо всех сил кричал он, размахивая правой рукой, а левой держась за стойку. — Помогите!

Рабочие были так далеко внизу, что казались нарисованными фигурками. Все их внимание было сосредоточено на конвертере, из которого выливали медь.

Он повернулся обратно к Лео и Ганту.

— Видишь, — сказал Лео.

— Вы хотите убить невинного человека!

— Где револьвер? — повторил Гант.

— Нет никакого револьвера! У меня никогда не было револьвера!

— Две минуты, — сказал Лео.

Да блефуют они! Конечно, блефуют. Берт в отчаянии посмотрел по сторонам: мостки, крыша, рельсы крана. Окна… Рельсы крана!

Украдкой, чтобы они не разгадали его замысел, он опять посмотрел направо. Конвертер откатился на место. Стоявший рядом с ним чан был полон меди и курился дымом. Канаты, идущие к кабине, еще не натянулись. Сейчас начнут поднимать чан. Кабина, до которой сейчас добрых шестьдесят метров, понесет чан вперед, двигаясь по рельсам, которые проходят почти прямо над ним. А крановщик будет всего в четырех метрах над ним. Он наверняка услышит! И увидит!

Как бы протянуть время? Протянуть до тех пор, пока не приблизится кабина!

Чан приподнялся над полом.

— Полторы минуты, — сказал Лео.

Берт глянул на своих врагов. На секунду он встретился с ними глазами. Потом опять рискнул посмотреть направо — осторожно, чтобы они не разгадали его план. (Да, план! Даже сейчас у него есть план!) Чан висел довольно далеко между полом и мостками. Канаты туго натянулись и, казалось, вибрировали в раскаленном воздухе. Кабина оставалась неподвижной, потом начала двигаться вперед, неся чан и постепенно увеличиваясь в размерах. Слишком медленно! Быстрее! Ради всего святого, быстрее!

Он обернулся к Лео и Ганту.

— Это не блеф, Берт, — сказал Лео. — Одна минута.

Он опять посмотрел на кабину. Она приближалась. До нее оставалось метров пятьдесят. Или сорок. Он уже различал бледную тень в черном окошке кабины.

— Тридцать секунд.

Как несется время!

— Послушайте, — отчаянно воззвал он. — Я хочу вам что-то сказать — о Дорри. Она… — Он отчаянно пытался придумать что-нибудь правдоподобное и вдруг заметил в полумраке на противоположном конце буквы «Т» какое-то движение. Кто-то идет! Он спасен!

— Помогите! — закричал он, размахивая одной рукой. — Эй, вы! Идите сюда! Помогите!

Движение ускорилось. Фигура приближалась.

Лео и Гант в растерянности обернулись.

Господи, благодарю Тебя!

И тут он разглядел, что это — женщина.

Марион.

— Что ты здесь?.. — закричал Лео. — Уходи! Ради бога, Марион, спускайся вниз!

Она его как будто не слышала. Подошла и встала у них за спиной. Через их плечи Берту было видно ее пылающее лицо и расширенные глаза.

Она вгляделась ему в лицо, потом ее взгляд опустился ниже. У него опять задрожали ноги… Если бы у него был револьвер…

— Марион, — взмолился он, — останови их! Они сошли с ума! Они хотят меня убить! Останови их! Они тебя послушают! Я все объясню про этот список. Все! Клянусь, что не обманывал тебя…

Она не отводила от него глаз. Потом сказала:

— Так же не лгал, объясняя, почему не сказал мне про Стоддард?

— Я тебя люблю! Клянусь, я тебя люблю. Верно, поначалу я думал о деньгах. По потом полюбил тебя! Ты же знаешь, что это правда!

— Откуда мне это знать?

— Я тебе клянусь!

— Ты так много раз клялся… — Ее пальцы появились на плечах мужчин — длинные белые пальцы с розовым маникюром. Казалось, она подталкивала мужчин вперед.

— Марион, неужели ты на это способна? Когда мы с тобой… после того, как мы с тобой….

Ее пальцы вдавились в плечи мужчин, толкая их вперед…

— Марион! — тщетно воззвал он.

И вдруг ощутил, что к грохоту цеха прибавилось еще какое-то рокотание. С правой стороны до него дошла волна жара. Кабина! Он резко повернулся, держась за стойку обеими рукам. Вот она — до нее осталось не больше пяти метров. Она, скрежеща, ехала по рельсам, а из брюха у нее тянулись канаты. Через окошко впереди кабинки ему была видна голова в серой шапке с козырьком. Крановщик смотрел вниз.

— Эй, ты! — заорал он, напрягая голосовые связки до предела. — Эй, ты, в кабине! Помоги! Эй! — Жар от приближающегося чана давил ему на грудь. — Помоги! Эй, ты, в кабине! — Голова в серой шапке даже не поднялась. Глухой он, что ли? Оглох, идиот? — Помоги! Помоги! — орал он до боли в горле, но крановщик не обращал на него внимания.

Берт отвернулся от волны жара, чуть не плача от отчаяния. Лео сказал:

— Самое шумное место в цехе — это в кабине под потолком.

И он сделал шаг вперед. Гант шагнул вместе с ним. За ними последовала Марион.

— Послушайте, — умоляюще сказал Берт, опять хватаясь левой рукой за перегородку. — Пожалуйста…

Их лица были похожи на маски возмездия. Они шагнули еще ближе.

Стальные мостки качнулись, как вытряхиваемое одеяло. Ему пекло уже не только правый бок, но и спину. Они и вправду убьют его! Это не пустая угроза! Смерть глядела на него из их глаз. Он обливался потом с головы до ног.

— Ладно! — крикнул он. — Ладно! Она думала, что переводит с испанского. Я дал ей перевести текст.

И вдруг он умолк.

Что это с ними? Лица уже не похожи на бесстрастные маски — на них появилось смущение и презрение, и они смотрят на…

Он посмотрел вниз. На брюках спереди расплывалось мокрое пятно, и вдоль правой брючины тянулся ряд пятен поменьше. Какой ужас! Он вспомнил японца… японца, которого убил, — эту дрожавшую, что-то лепетавшую, обмочившую штаны карикатуру на человека! Неужели это он? Неужели он такой?

Ответ был написан на их лицах.

— Нет! — закричал он и закрыл глаза руками, но и с закрытыми глазами он видел их лица. — Нет! Я не такой!

Он круто развернулся, его нога проехалась по образовавшейся под ним луже и подвернулась. Он замахал руками. В лицо ему пыхнуло жаром. Падая, он увидел огромный диск поблескивающей зелени, который подплывал под него, источая газы…

Его руки за что-то зацепились. Канаты! Его тело раскачивалось, выдергивая своей тяжестью руки из суставов. Ему было видно, как разлохматившиеся концы проволоки в канате, точно иглы, впиваются ему в ладони. Вокруг был хаос звуков: пронзительный свисток, женский крик, голоса сверху, голоса снизу… Он еще раз посмотрел на ладони — по кистям стекали капли крови. Снизу пек жар, поднималась удушающая вонь меди, у него кружилась голова. Он чувствовал, что его хватка ослабевает, — и не потому, что он задыхается от вони и жара, и не потому, что иглы впиваются ему в ладони, — он ослаблял хватку потому, что хотел упасть. Поэтому он и спрыгнул с мостков. Но инстинкт заставил его ухватиться за канаты. Теперь же он перебарывал инстинкт: левая рука разжалась, и он остался висеть на одной правой, медленно поворачиваясь в испепеляющей жаре. На кисти было нефтяное пятно — наверно, он зацепился за стойку или за цепь. Да они никогда бы его не столкнули — разве каждый способен убить? — он прыгнул сам и сейчас разожмет руку, потому что этого хочет. Вот и все. Все в порядке, его ноги больше не трясутся, — да не так уж они и тряслись! — потому что он опять владеет собой. Он не заметил, как разжалась правая рука, — видно, это произошло непроизвольно. Он падал в жар. Канаты дернулись кверху. Кто-то кричал, как кричала Дорри, когда он столкнул ее в шахту, и как кричала Эллен, которую он не сумел убить первой пулей; кто-то душераздирающе кричал, и он вдруг понял, что кричит сам и не может остановиться! Почему он кричит? Почему? Почему это должно случиться с ним?..

Крик, разорвавший вдруг наступившую в цехе тишину, закончился жирным всплеском. Из чана выплеснулась густая зелень, изогнулась в воздухе и упала на пол, где разбилась на миллион капель и лужиц. Они шипели на полу, постепенно превращаясь из зелени в медь.

Глава 15

Кингшип остался на заводе, а Гант проводил Марион обратно в Нью-Йорк. В самолете они сидели по разные стороны прохода, не шевелились и молчали.

Потом Марион вынула носовой платок и прижала его к глазам. Гант повернулся к ней. Его лицо было бледно.

— Мы только хотели принудить к признанию, — сказал он, чувствуя необходимость оправдаться. — Мы вовсе не собирались это делать. И он таки признался. С чего ему вздумалось так резко повернуться?

Его слова не сразу достигли сознания Марион. Потом она еле слышно сказала:

— Не надо…

Он посмотрел на ее опущенное лицо.

— Вы плачете, — мягко сказал он.

Она посмотрела на носовой платок и увидела на нем мокрые места. Тогда она сложила его, повернулась к окну и тихо сказала:

— Я плачу не о нем.

Они отправились на квартиру Кингшипов. Забирая у Марион пальто — Гант не стал снимать свое, — дворецкий сказал:

— В гостиной дожидается миссис Корлисс.

— О боже! — воскликнула Марион.

Они вошли в гостиную. Освещенная закатным солнцем, миссис Корлисс стояла перед шкафчиком с безделушками и разглядывала нижнюю часть фарфоровой статуэтки. Поставив ее на место, она обернулась к ним и улыбнулась:

— Уже вернулись? Ну как, понравилось вам?..

Прищурившись против солнечного света, она посмотрела на Ганта:

— А я думала, что это…

Она подошла к двери и посмотрела в пустую прихожую. Ее взгляд обратился к Марион. Она подняла брови и с улыбкой спросила:

— А где же Берт?

Знакомые все лица

Как известно, новое — это хорошо забытое старое. С истиной не поспоришь, и лучше всех это понимают акулы от шоу-бизнеса. Что объединяет такие картины, как «В джазе только девушки» американца Билли Уайлдера и «Фанфары любви» француза Ришара Потье? «Звездные войны» Джорджа Лукаса и «Троих негодяев в скрытой крепости» японца Акиры Куросавы? «Точку возврата» Джона Бедема и «Никиту» Люка Бессона? В каждой из приведенных пар первый фильм снят по сюжетной схеме второго. Человек, который первым додумался повторить оригинальный сюжет снятой ранее ленты, был мастером гениальных ходов… В 1944 году на экраны вышел триллер Джорджа Кьюкора «Газовый свет», который интересен не только блистательной игрой Ингрид Бергман и двумя «Оскарами», не считая семи (!) номинаций, но и тем, что поставлен по мотивам одноименной картины британца Торолда Дикинсона. Это сегодня ремейком никого не удивишь — шестьдесят лет назад такие вещи были в новинку и вызывали огромный интерес. Но время идет: новое поколение вынуждено делать все, чтобы этот интерес постоянно подогревать. И вот уже знаменитый голландец Гас Ван Сент интригует публику заявлением, будто его покадровый ремейк легендарного «Психо» — новое слово в киноиндустрии. Увы, зрители ему не очень поверили — во всяком случае, секрет Хичкока так и остался неразгаданным. Однако слава короля саспенса по-прежнему не дает спокойно спать молодым режиссерам: иначе как объяснить задумку Джеймса Диардена снять современную версию старого остросюжетного фильма, да еще по всем канонам, некогда заложенным великим Хичкоком? Невероятно, но попытка оказалась удачной.

«Поцелуй перед смертью» вышел на экраны в 1991 году. Фильм, выпущенный компанией «Initial Entertainment Group»/«Universal Pictures», ставший одним из лидеров сезонного проката и собравший 15 миллионов 429 тысяч долларов, критики по сей день называют последним классическим голливудским триллером.

Роман Айры Левина, по которому поставлен фильм, кажется настолько идеальным для экранизации, что невольно задаешься вопросом — почему только два режиссера, причем далеко не самые именитые, решились перенести эту историю на большой экран? Предшественник Джеймса Диардена… «Поцелуй перед смертью» (1956) и еще довольно едкие воспоминания о Марлен Дитрих — вот, пожалуй, и все, что осталось в веках от Герда Освальда (1919–1989), начинавшего как помощник прославленного Билли Уайлдера. А вот главным звездам, занятым в его картине, повезло не в пример больше.

Роберт Вагнер, родившийся 10 апреля 1930 года, в большом кино с двадцати лет. Ему посчастливилось сниматься со многими легендарными красавицами своего времени — в молодости актер встречался на съемочной площадке с Мерилин Монро («Давай это узаконим») и Клаудиа Кардинале (киноэпопея о «Розовой пантере»), а когда постарел, оказался в окружении новых звезд: Элизабет Херли («Остии Пауэрс»), Лолита Давидович («Бей в кость»), Мелани Гриффит («Женщина без правил»).

Роль незадачливой невесты преступника досталась Джоэнн Вудворд. Одна из самых известных характерных актрис Голливуда всего на семнадцать дней моложе Роберта Вагнера. Вот уже сорок пять лет она — любимая жена Пола Ньюмена; на счету прославленной четы одиннадцать совместных работ. Эту прелестную блондинку с невероятными русалочьими глазами любят киноакадемики — в 1957 году она получает «Оскар» за лучшую женскую роль в картине «Три лица Евы» (позже последуют номинации за фильмы «Рейчел, Рейчел», «Летние пожелания, зимние мечты», «Мистер и миссис Бридж»), в 1969 году удостаивается «Золотого глобуса» за «Рейчел, Рейчел», а в 1991 — «Золотой пальмовый ветви» Каннского кинофестиваля за «Влияние гамма-лучей на лунные маргаритки».

«Поцелуй перед смертью» номер один стоит посмотреть не только из-за игры молодых Вудворд и Вагнера — музыку к ленте написал Лайонел Ньюмен. Киноманам нет нужды объяснять, кто он, — достаточно сказать, что именно этот композитор получил «Оскар» за песню к фильму «Хэлло, Долли». (Фильм, снятый по мюзиклу, несмотря на Барбру Стрейзанд, забыт — если его и вспоминают, то лишь благодаря музыке, ведь хрипловатый баритон Луи Армстронга до сих пор можно частенько услышать.)

Больше, пожалуй, о первой экранизации романа Айры Левина сказать нечего. И вот спустя тридцать четыре года молодой режиссер — а Джеймс Диарден на тот момент зарекомендовал себя только работой над сценарием «Рокового влечения» — снимает ремейк картины. Впрочем, назвать его фильм копией язык не поворачивается. Сведущий человек сразу заметит многочисленные отсылки к обожаемому режиссером Хичкоку, и особенно характерны цитаты из «Головокружения». Если у Освальда дочерей медного магната играли разные актрисы (Джоэнн Вудворд и Вирджиния Лейт), то в ленте 1991 года обе роли достались Шон Янг, героини которой различаются только цветом волос. Постоянно размышляющая над нелепым самоубийством сестры Эллен неожиданно перекрашивается в блондинку (то есть становится копией Дороти), и этот сам по себе невинный поступок приведет к довольно неожиданным последствиям. Вспомним «Головокружение»: Ким Новак тоже предстает в облике двух женщин — изысканной аристократки Мэдлин и вульгарной Джуди. И только заставив Джуди осветлить волосы, отставной детектив Джон Фергюссон понимает: его прекрасной Мэдлин никогда не существовало, всегда была только Джуди! Здесь режиссер не только играет в «Головокружение», но и намекает на маниакальную страсть-ненависть Хичкока к этому типу женщин (как изощренно, почти любовно он убивает этих небожительниц в своих картинах, словно давая выход эмоциям!). А ведь у него снимались и Марлен Дитрих, и Грейс Келли, и Джоан Фонтейн, и Ингрид Бергман, и Типпи Хедрен — словом, все главные блондинки Голливуда. Впрочем, тем, кто не понял, Диарден даст еще одну подсказку: в одном из эпизодов Эллен смотрит по телевизору… «Головокружение». Мало того, показывают именно ту сцену, когда Ким Новак летит с колокольни. Как тут не вспомнить падение Дороти с крыши, которым, собственно, «Поцелуй перед смертью» и начинается?

И еще. Хотя действие происходит в 1987 году, одежда, типажи, прически и стиль съемки отсылают нас к классическому хичкоковскому триллеру. Кстати, художником по костюмам выступила Марит Аллен. Эта уроженка Норвегии создавала костюмы к таким фильмам, как «Мертвец», «Миссис Даутфайер», «Русалки», «Магазинчик ужасов» и «Отпетые мошенники»; она неоднократно получала подтверждения своего таланта: номинировалась на премию Гильдии художников кино за работу над фильмом «С широко закрытыми глазами», на премию Британской академии кино за «Белое зло», на «Эмми» за костюмы к сериалу «Скарлетт», получила премию за телефильм «Сталин». Во многом благодаря ей Шон Янг так достоверна в роли Дороти — Эллен, хотя по натуре эта актриса, казалось бы, менее всего подходит на роль жертвы — ведь недаром ее прозвали «Мисс неприятности»!

20 ноября 1959 года у известной беллетристки Ли Гатри — ее перу принадлежат биографии Вуди Аллена, Жаклин Кеннеди, Кэри Гранта — родилась дочь, которой суждено было стать одной из самых ярких звезд начала 90-х и… головной болью режиссеров и журналистов. Закончив Академию искусств в Мичигане и балетную школу в Нью-Йорке, юная Шон Янг какое-то время вынуждена подрабатывать моделью. В двадцать лет, пройдя суровый отбор у самого Джеймса Айвори, она дебютирует в изысканнейшей «Джен Остин на Манхэттене». Однако успех приходит к ней только три года спустя — с ролью андроида Рэйчел в фантастическом триллере Ридли Скотта «Бегущий по лезвию бритвы». Любопытно, что уже здесь актриса выступает в двух ипостасях: холодная, надменная красавица и нежная, беззащитная женщина. Как и в картине Диардена, особое значение отводится волосам: стоит Рэйчел разрушить искусную, причудливую прическу, в девушке сразу появляется человечность. В известном смысле «Бегущего по лезвию бритвы» можно считать репетицией «Поцелуя перед смертью».

На экране Шон Янг чаще всего предстает в ролях либо жертв, либо роковых красавиц. Какова она в реальности, не знает никто; сама Шон Янг говорит: «Только лгун может уверять, что я стремлюсь всех терроризировать. Люди не уважают тебя, пока ты твердо не заявишь: „Стойте там, где я проведу черту“. Если не сделать этого, тебя наверняка съедят заживо». Однако при этом актриса чаще всего именуется «холодной язвительной стервой». Прозрачную брюнетку (так ее окрестил один из критиков) сопровождают скандалы. Чего стоит одно судебное разбирательство с партнером по съемочной площадке «Допинга» Джеймсом Вудсом — актер и его невеста обвинили Шон в… «вудуизме», заявив, будто она подбросила на их порог проколотую куколку. Позже Вудс сознался, что сознательно оговорил коллегу, чтобы сбить с нее спесь. Увы, к тому моменту репутация Шон Янг была такова, что ей всерьез приходилось доказывать: все ее неприятности не подстроены! Да, на съемках фильма «Бэтмен» она случайно упала с лошади и серьезно повредила ногу, и только поэтому ее заменили Ким Бейсингер! Широкую огласку получили и громкие ссоры Шон с Уорреном Битти, Оливером Стоуном и Чарли Шином. Но парадоксальным образом неприятная шумиха способствовала популярности Мисс Неприятности — кто знает, попало бы иначе ее лицо на обложки глянцевых журналов? А вот в кино все не так радужно. Ее имя и сейчас на слуху, однако Шон Янг давно не получала ролей, достойных ее таланта. Приходится признать, что режиссер Дэвид Грин, предрекавший актрисе славу главной звезды 90-х, ошибся — ее время еще не пришло.

А вот карьера Мэтта Диллона, сыгравшего в «Поцелуе перед смертью» главную мужскую роль, с самого начала складывалась на редкость удачно. Родился он 18 апреля 1964 года в Нью-Йорке, еще тинейджером дебютировал в кино — в фильме Джонатана Каплана «За гранью». В ту пору его уделом были в основном роли трудных подростков — зато играл он в таких фильмах, как «Мой телохранитель» с Эдамом Болдуином и Рут Гордон и «Бойцовая рыбка» Френсиса Форда Копполы с Микки Рурком. Но настоящий успех приходит к двадцатипятилетнему актеру после выхода на экраны «Аптечного ковбоя» Гаса Ван Сента, культового молодежного фильма из жизни наркоманов, эпизодическую роль в котором сыграл сам Уильям Бэрроуз. После выхода «Аптечного ковбоя» на экран Диллон удостаивается престижной премии «Independent Spirit Award» и славы одного из самых талантливых и перспективных молодых актеров. Ему наконец удается отойти от привычного «криминального» амплуа и попробовать себя практически во всех жанрах. На счету Диллона работы в драме «Фрэнки „Звездный свет“» (1995), комедиях «Вход и выход» (1997) и «Все без ума от Мэри» (1998), где его партнершей уже второй раз стала актриса и модель Кэмерон Диас (они познакомились на съемках картины «Красивые девушки», где у них завязался красивый роман, продлившийся несколько лет). А на съемочной площадке «Диких штучек» Диллон встретился с… Робертом Вагнером, сыгравшим роль мужа-убийцы в первой экранизации «Поцелуя перед смертью». Актерская судьба любит преподносить сюрпризы!

Безусловно, одним из таких сюрпризов для молодых Шон Янг и Мэтта Диллона стало участие в картине живой легенды кинематографа — великого Макса фон Сюдова.

Один из самых высокообразованных актеров своего времени, Макс фон Сюдов родился 10 апреля 1929 года в семье профессора-этнолога. В 1948 году, отслужив в армии, фон Сюдов поступает в актерскую школу Королевского драматического театра и уже в следующем году дебютирует в кинематографе (первым режиссером, которому посчастливилось его снимать, стал Альф Сьеберг). Через несколько лет фон Сюдов становится одним из ведущих скандинавских актеров. Вскоре судьба сводит его с Ингмаром Бергманом, и сегодня для поклонников кино эти имена не звучат друг без друга. «Седьмая печать», «Девичий источник», «Лицо», «Стыд», «Земляничная поляна» — непревзойденные шедевры шведского гения выводят его любимого актера в звезды первой величины. Фон Сюдов сыграл в лучших фильмах Бергмана, стал его «альтер эго» — и неудивительно, что потом актеру было не просто работать с другими режиссерами. При этом он всегда был востребован в Голливуде, и широкая аудитория хорошо знает его по таким картинам, как «Куда приводят мечты» Винсента Уорда и «Друиды» Жака Дорфманна, «Изгоняющий дьявола» Уильяма Фридкина и «Дюна» Дэвида Линча, «Судья Дрэдд» Дэнни Кеннона и «Необходимые вещи» (по сюжету Стивена Кинга), «Никогда не говори „никогда“» и «Конан-варвар», «Пробуждение» Пенни Маршалла и «Три дня Кондора» Сидни Поллака. Макс фон Сюдов не ограничивается работой в фантастических и приключенческих лентах (хотя знатоки сходятся во мнении, что актер в них удивительно колоритен), он по-прежнему радует сторонников интеллектуального кино — можно вспомнить его работу у Ларса фон Триера («Европа»), Вуди Аллена («Ханна и ее сестры»), Кшиштофа Занусси («Прикосновение руки»), Яна Троэлла («Гамсун»), Биллс Аугуста («Благие намерения», «Пелле-Завоеватель»). Меняются типажи, режиссеры, страны и жанры, но Макс фон Сюдов всегда остается Максом фон Сюдовым, где бы он ни был задействован — в коммерческом проекте или в кино «не для всех». Можно лишь в очередной раз восхититься великолепной игрой никогда не тускнеющей звезды, и «Поцелуй перед смертью» Джеймса Диардена — еще одно тому подтверждение.

В России фильм выпущен на видеокассетах компанией «Премьер Видео Фильм».

Мария Белявская

Content

Айра Левин
Поцелуй перед смертью

Часть первая ДОРОТИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть вторая ЭЛЛЕН

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть третья МАРИОН

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Знакомые все лица