Срибный Игорь

Казацкие байки

Казацкие байки

Казацкому роду - нет переводу!

Тайна Средней Головы

Есть на острове Хортица на высоком берегу Днепра скальный массив, названный казаками Средняя Голова. Внизу горы, там, где из-под земли бьют холодные ручьи, в стародавние времена была пещера, вход в которую напоминал арку. Арка эта вела в огромный подземный  зал с массивными сводчатыми потолками, как во дворце, и множеством колонн, украшенных старинным оружием.

По преданию, в пещере внутри горы спят лыцари-казаки, когда-то убитые на войне, лежа на земле и каменных плитах; при одних лежат доспехи, другие держат в руках сабли или сидят на лошадях, склонившись на их гривы. Вода ключа, который выходит из недр горы, ручейками течет между оседланными лошадьми. Эти лыцари — спящее войско Запорожской Сечи, которое должно проснуться в тот день, когда настанут наиболее трудные для Сечи времена, и в славный кош Запорожский вторгнутся захватчики, чьи силы будут намного превосходить силы запорожского  войска. Тогда войско лыцарей очнется от смертного сна и придет, чтобы созвать своих воинов.

Но сначала высохнут верхушки деревьев, растущих на горе. После этого старый сухой дуб, стоящий на земле Хортицы уже более восьмисот лет,  – святилище запорожцев пустит свежие молодые побеги. Родник переполнит горный ключ и побежит ручьем вниз, — тогда раскроется арка, и из неё выйдут все славные лыцари-казаки, чтобы в решающем бою сразить врагов Отечества.

Битва у Средней головы будет такой долгой и жестокой, что воды Днепра окрасятся в ярко-алый цвет от крови павших воинов. Только после того, как немало слез будет пролито и не один кровавый поединок состоится между двумя войсками, настанет на казацкой земле золотой век: все будут жить в мире и согласии друг с другом, не будет ни убийств, ни воровства, ни предательства.

Говорят, будто каждый год в день Ивана Купалы Средняя Голова открывает свои недра, и казаки идут к ключу поить своих коней. И поутру у ключа можно увидеть на влажной земле следы лошадиных копыт…

Сказывают, что проходил однажды мимо горы кузнец из Протовчи, как вдруг его окликнул казак, одетый во все черное. Он позвал кузнеца в подземную пещеру и попросил его подковать всех стоявших там лошадей. Кузнец убоялся грозного вида казака и решил не противиться ему. Он сделал все так, как его попросили, а когда уже собирался уходить, лыцари сказали, что в качестве вознаграждения за свой труд он может взять немного… конского навоза.

Кузнец был сильно разгневан таким обхождением, но ослушаться грозных лыцарей не осмелился.  Взял кузнец свой старый холщовый мешок с инструмнтами, положил туда навоз и ушел восвояси. Оказавшись снаружи, он тут же выкинул из мешка зловонное вознаграждение.

Когда кузнец пришел домой, к нему подбежали все члены семьи, рыдая и взволнованно спрашивая, где это он пропадал так долго.

— Долго? — изумился в свою очередь кузнец. — Почему долго? Я провел всего лишь одну ночь, подковывая лошадей для лыцарей из Средней Головы!

— Одну ночь?! — вскричали его домочадцы. — Господи, да тебя не было целый год!

Тогда кузнец рассказал о своем приключении от начала до конца и показал свой мешок из-под навоза. Однако, как только он вынул из мешка инструменты и начал трясти им перед изумленными глазами членов своей семьи, оттуда неожиданно высыпалось несколько золотых монет. Тут-то кузнец и догадался об удивительных свойствах навоза из пещеры и побежал искать то место, где выкинул навоз… Но там уже ничего не было – запорожские казаки-лыцари умели хранить свои тайны....

Распятие

В стародавние времена в нескольких верстах от Черкасс находится старый монастырь для казаков, кои закончив военную службу, уходили к Богу, чтобы замолить грехи. При входе в залу монастыря  висело большое распятие, о котором ходило много легенд. А всё потому, что выражение нечеловеческого страдания на лице распятого Христа было вырезано  настолько правдоподобно, что при взгляде на него многих охватывал суеверный ужас…

Сказывают, что  распятие попало в монастырь так…

В маленьком, обветшавшем от старости домике неподалеку от монастыря жил молодой парубок. Родители его давно умерли, и он был одержим работой, и мечтал вырезывать из дерева такие вещи, чтобы все останавливались перед ними в изумлении. Однако мало кто в округе знал о способном юноше, поэтому заказы ему выпадали весьма редко, а если и выпадали, то он старался сделать все по-своему, не считаясь с мнением заказчика.  От этого большинство выполненных им работ отвергались, а переговоры  заканчивались перебранкой.

И вот как-то раз в дом к молодому резчику пришел казак-монах из монастыря и сказал: «Мы слышали, что ты хорошо работаешь с деревом, и хотим сделать тебе заказ. Ведомо тебе, что наш монастырь беден, ибо казаки приходят к нам без гроша, без скарба какого-никакого, оставляя все мирское в Сечи. Слыхали мы, что ты хороший резчик. Было у нас распятие резное, да только когда мы его переносили, оно рассыпалося в прах, изъеденное жуками-точильщиками. Если ты сделаешь такое же, поручим тебе резать алтарь, да и вся другая работа по украшению нашей церкви — твоя!» Монах ушел, оставив парубку несколько талеров для того, чтобы тот прикупил все необходимые ему материалы.

Резчик принялся за порученную ему работу, ведь от этого заказа зависела его дальнейшая судьба! Купив дерево и глину для создания распятия, он принялся искать подходящего натурщика. Однако это оказалось делом не из легких: долго ходил резчик по городу в поисках человека, соответствующего его образу, пока не вспомнил об одном нищем, который сидел всегда на пыльном шляху у въезда в Черкассы. Изможденный, с неизгладимыми следами голода и нищеты на лице, заросший до глаз нечесаной бородой, с длинными, до плеч волосами - этот человек как нельзя лучше подходил в качестве натурщика.

Начиная с того дня резчик ежедневно приводил беднягу к себе домой и приступал к работе: привязывал руки нищего к бревну и тщательно ловил каждую деталь больного, измученного и исхудалого тела. Работа продвигалась хорошо до тех пор, пока резчик не начал работать над ликом. Нищий был счастлив своей подработке, благодаря которой он теперь каждый день ел горячую еду, поэтому постепенно выражение его лица приобретало весьма и весьма довольный вид, совсем не соответствующий образу распятого Христа. И у резчика работа не заладилась, ведь ему нужно было измученное выражение лица умирающего человека, живьем распятого на кресте. Как ни просил и ни уговаривал резчик бедняка сделать нужное выражение лица, последнему никак это не удавалось. Наконец, резчик разозлился. Он понимал, что может упустить свою последнюю возможность заработать и может вновь впасть в нищету. Охваченный яростью и отчаянием, резчик ударил нищего под ребро стамеской, которой резал дерево! И тут же увидел на его лице то выражение, которое было так необходимо ему…

С великим азартом принялся он за работу, пуская стружку за стружкой, которые ровными кольцами закручивались у его ног. Но  когда молодой резчик закончил работу, он увидел, что нищий, безвольно повисший на веревках, мертв… Охваченный творческой лихорадкой, парубок не загрустил об этом прискорбном происшествии и, закопав тело нищего в конце заросшего бурьяном огорода, продолжил работу. Теперь работа спорилась, и вскоре, тщательно пропитав распятие горячим воском и отполировав его выделанной кожей, резчик отнес готовый крест в монастырь.

Настоятель монастыря и монахи застыли в изумлении и ужасе перед распятием — настолько правдиво был изображен лик Христа. Они похвалили резчика за работу, хорошо ему заплатили и сделали новый заказ.

.                    Однако, несмотря на то, что резчик так долго ждал новую работу, теперь дерево в его доме лежало нетронутым. Несколько раз приходили к нему монахи узнать о том, как идут дела. Резчик не отвечал и сидел прямо, глядя в одну точку.... Он не выходил на улицу, и это обеспокоило соседей. Начали распространяться слухи, что он сошел с ума.

А вскоре его нашли в доме повесившимся на той самой балке, к которой он привязывал нищего, когда работал над распятием…

Так и унес он с собой в могилу, вырытую за оградой городского кладбища, тайну о том, как удалось ему столь правдоподобно вырезать муку на лице распятого…

Пурпурные розы...

В глуши острова Хортица, среди волнующихся на лёгком ветру с Днепра плавневых зарослей, за которыми буйно зеленеют перелески, у Осокорового озера притаилась небольшая лужайка, окружённая древними дубами, словно лыцарями-казаками, охраняющими её от чужого глаза.

Тому, кто случайно наткнётся на неё в плавнях, откроется дивная картина: по окружности лужайки, подступая прямо к дубам-лыцарям, разрослись низкие кусты пышных пурпурных роз. С первого взгляда видно, что розы эти - особенные, необыкновенные. Нигде в округе, да и в других местах не найдете вы таких. Растут они только в этом месте и нигде больше… Пробовали их пересаживать – не принялись. Хотели их истребить, выкорчевать лихие люди – в том же году они зазеленели снова. Буйно раскинули они в разные стороны свои огромные бутоны, которые тянутся к солнцу, раскрываясь во всей своей невиданной красе, словно сердце на ладони.

Это укромное место, освященное скорбью наших благочестивых предков – казаков запорожских, не обозначено на картах острова и только старожилы знают к нему дорогу.

Здесь, на этой поляне более трёхсот  лет тому назад, когда стояла ещё Запорожская Сечь, случилось событие страшное, мало кому из нынешних жителей Хортицы и Запорожья известное…

После того, как в 1709 году кошевой атаман запорожцев Кость Гордиенко и гетман Мазепа подписали с Карлом XII союзнический договор, царь Пётр I отдал приказание князю Меншикову двинуть из Киева в Запорожскую Сечь три полка русских войск под командованием полковника Яковлева с тем, чтобы «истребить всё гнездо бунтовщиков до основания». Подошедший к Сечи полковник Яковлев, чтобы избежать кровопролития, пытался договориться с запорожцами «добрым способом», но зная, что на помощь осаждённым из Крыма уже двинул своё войско кошевой атаман Сорочинский с татарами, начал штурм Сечи. Первый штурм запорожцы сумели отбить, при этом Яковлев потерял до трёхсот солдат и офицеров. Запорожцам даже удалось захватить какое-то количество пленных, которых они «срамно и тирански» убили.

11 мая 1709 года, в результате предательства реестрового казацкого полковника Игната Галагана, который знал систему оборонительных укреплений Сечи, стрельцам удалось смять оборону запорожских казаков. Крепость была взята, сожжена и полностью разрушена.

Оставшиеся в живых казаки, числом около пятидесяти ушли в плавни, где и укрылись от стрельцов. Собравшись у святого места, где прежде стояла вырубленная из дерева статуя Перуна – святого покровителя острова Хортица, порешили казаки уходить на чужбину – в края Турецкие.

Но, прежде чем покинуть отчизну, уговорились они, что совершат общее богослужение (открыто молиться старым русским богам они уже не смели) и простятся с родными краями. Для этой встречи и избрали они лужайку в лесу.

Избегая опасности, уходя от стрелецких постов, сошлись они темною ночью. И средь безмолвных дремучих дубовых лесов, под звездным сводом, в последний раз на родной земле обратились казаки к Перуну, моля дать прибежище в чужой земле и лелея тайно надежду, что даст им Перун возможность когда-то воротиться в родные края.

А потом простились с отчизной. Многие из них взяли на память горсть родной земли, многие целовали ее, орошая слезами горючими.

Но выдал тайное место запорожцев подлый предатель Галаган, и окружили поляну стрельцы плотным кольцом, из которого и заяц не выскочил бы. И обнялись на прощание казаки и встали в круг, оборотившись к лесу лицом…

Долго рубились они с ворогом, но слишком неравны были силы… И вот один за другим пали казаки от пуль свинцовых да от штыков стрелецких…

И выросли вскоре из земли, щедро политой казацкой кровушкой, алые розы – свидетельство преданности казаков друг другу и любви к родине.

Шли годы, и люди постепенно забыли о битве смельчаков с царскими стрельцами, в которой сложили они буйные головы, но место, где прощались они с родною страной, долго уважали и чтили жители Хортицы.

В старые времена были Хортицкие леса  темнее и гуще. Теперь на месте дремучих лесов зеленеют лишь перелески и широкие поля. Местные селяне пытались распахать и засеять и лужайку с розами, ибо повсюду вокруг уже простирались возделанные нивы. Но словно само провидение хранило то место. Случилось тут подобное тому, что всегда бывает, когда кто-то пытается вторгнуться в место святое... Лишь только примется кто-то пахать лужайку – либо плуг поломается, либо конь падет…

Сказывают, посеял всё-таки как-то селянин на лужайке лён. Вырос лён, созрел, выдергали его, вымочили, высушили и уже начали трепать, и тут вспыхнул лён алым пламенем. От того пламени загорелась сушильня, а за ней – вся обширная усадьба того хозяина, что засеял лужайку льном, и в том пожаре погибла его молодая дочь.

С той поры никто не отваживался пахать святое место, и розы росли в приволье, становясь всё краше и краше...

Вряд ли сейчас кто-нибудь сможет отыскать ту лужайку в бескрайних плавнях, разве случайно наткнувшись... Лишь несколько казаков знают дорогу к нему, но место святое хранят они в тайне…

Блуждающие огни...

Древнее предание

- А что, кум Митрий, - Захар потянулся всем своим сухим жилистым телом. – Мож, заночуем тута? До постоялого двора нам еще ехать и ехать…

Мужики поили коней у небольшой степной речушки и сошли с телег, чтобы размять ноги. Митрий хмуро посмотрел на солнце, которое краем кроваво-красного диска уже коснулось далеких степных ковылей, и, заломив на затылок шапку, сказал:

- Неладное это место, кум! Помнишь, издеся наши чумаки[1] порезаны были разбойниками лет, почитай, уж пять-семь тому? Тогда и брат мой Кузьма тута головушку сложил ни за что, ни про что. Давай ишо протянем сколь сможем до темна.

- Э-э, кум, дык ты что, привидов боисси?

- А ты, Захар, будто не слыхал про заложных покойников? – Митрий был хмур челом и задумчиво морщил лоб.

- Чегой-то слышал от бабки. Не упомню уж… Скажи, коль знаешь!

- Ну, эт, кум, покойники, кои не своёю смертью погибли: кто руки на себя наложил, либо по пьянке там, либо убитые разбойным делом, как брат мой Кузька… Все, значит, покойники, оставшиеся неотпетыми, земле не преданные... Ить разбойники што с ими делали - в овраги сбрасывали, в канавы придорожные. Хорошо, ежели  хворостом каким закидывали…

- А всё одно, кум, лучшего места для ночёвки не сыскать нам! – сказал Захар. – Не боись, костерок распалим, никакой привид[2] к нам не сунется!

- Да, не боюсь я! Только худое енто место! Как есть – худое!

- Ладно, кум! Делать неча, придётся тута ночевать: и вода есть, и лесок рядом с дровишками… Давай уж здеся!

Митрий ничего не сказав, начал молча распрягать лошадь.

Скоро в котле закипел кулеш, приправленный салом, и Захар выудил из-под соломы, которой был притрушен воз, кварту чистой, как слеза самогонки.

- Слыш-ко, Митрий, - черпая деревянной ложкой горячий кулеш, спросил Захар. – А иде ж брата твово схоронили?

- Да тута где-то добрые люди и прикопали их всех, разбойниками убиенных. Нам-то обсказали про енто чумаки, кои через день после нашего обоза ехали, да крови много на шляху увидали. Пошли по следам и нашли всех возниц зарезанными. Восемь мужиков нашенских было – всех порешили! А лошадей с телегами увели. Те чумаки нам обсказали, иде прикопали наших, значит, да только мы енто место не нашли… Сколь не искали…

- И что, души их? Неприкаянны с тех пор?

- Тут ить как, кум? Ежели жалостливые люди хотя бы бросали горсть земли, чтобы заложные покойники не мстили живым, то вроде как успокаивали их души. А в седьмой четверг после Светлого Христова Воскресения, по заложным устраивали поминки, которые были не печальны, а, наоборот, веселы, с припевками и свистом. Ежели удавалось найти могилу этих горемык, на холмик бросали яйца и деньги медные, чтобы покойники не мстили живым, не губили посевы и скот. А только и после похорон и отпевания душа заложного покойника всё одно не может попасть на тот свет и будет скитаться до Страшного суда.

- Ладно, кум, понарассказывал ты мне страхов на ночь, как теперя усну?

- Дык, сам просил! Давай укладываться. Поздно ужо!

Мужики долго ворочались на своих возах, пока сон не сморил обоих…

Митрий спал чутко и сразу проснулся, услышав, как испуганно заржала его лошадь. Он вскинулся на возу и обмер – невдалеке, у кромки леса пляшут-мятутся синие огоньки. Будто толпа людей мельтешит туда-сюда, и у каждого в руке синяя свечечка. Смекнул тут Митрий, что видит он перед собой души убиенных селян. Рука потянулась — осенить себя крестным знамением, да вдруг услышал он  чей-то голос:

— А погодь-ка, Митрий...

Голос тихий, звучит издалека, а вот чудо - будто ему в самое ухо кто-то шепчет. И холодным дыханием овеяло затылок — ну, словно сзади кто-то стоит и дышит в спину. Дернулся он  обернуться, да тот, неведомый, опять шепчет:

— Нет, брат, не оглядывайся...

— Кто тута? — ни жив, ни мертв прохрипел задушливо Митрий, и едва не рухнул с воза, когда услышал:

— Я это - брат твой Кузьма... Христом-богом прошу тебя, Митрий, упокой мою душеньку. И всех селян наших, невинно убиенных разбойниками. Поставь святой крест над нами, тогда обретем мы покой. Слышишь? Заради твоей бессмертной души…

И шепот утих — только чуть слышный шелест за спиной послышался. А синие огоньки сей же миг погасли.

Тут Митрия такой страх взял, что завыл он в голос.

Испуганно подскочил на своём возу Захар. Насилу кума успокоил, но глаз уж до утра не сомкнули — просидели под телегами, тесно друг к дружке прижавшись, зубами дробь выбивая и непрестанно крестясь.

Лишь рассвело, впрягли лошадей и погнали что есть мочи. В своем селе явились сразу в церковь, к батюшке.

— Да, — сказал священник, выслушав мужиков, — слыхивал я, будто есть там, иде вы указали, жальник[3] придорожный. Давно думал там часовенку поставить, чтоб упокоить блудящие души. Ну, вот и времечко приспело.

На другой же день с утра пораньше собрались мужики местные, инструмент какой-никакой в возы побросали и отправились на место, Митрием указанное. За день сладили малую часовенку возле того места. Закидали земляной провал землицей, курган невысокий насыпав, травой уложили. Иконку повесил батюшка, кадилом помахал да заупокойную молитву прочёл, чтобы обрели покой несчастные.

Назад уж на закате дня двинулись, положив себе непременно служить в часовенке молебны в Семик — седьмой четверг после Пасхи.

Митрий, все ещё не пришедший в себя после пережитой ночи, молча правил лошадью, хмуря густые брови. «Вот и Кузьме есть теперь божедомка[4]. Упокоится теперича душа его с миром, ибо Бог, в конце концов прощает всех» - подумал Митрий и вдруг увидел, что лошадь его стала косить глазом взадки… Заржала испуганно… Ушами прядает, гриву ерошит, а Митрию  страсть как захотелось обернуться!

Но шепот услышал позади себя, на шелест сухой листвы похожий:

— Спасибо тебе, братка. Храни тебя Господь! Ты только не оглядывайся...

Упырь...

Случилося то весною, в травне, когда бурсаков Одесской бурсы отпустили по домивкам на лето.

Левко собрал быстренько свою котомку и отправился на Привоз, где договорился с чумаками, что собирались ехать в Бахмут за солью, что возьмут его с собою в обоз.

Когда в знойном мареве степи показалась украина Дикого поля, всколыхнувшаяся серебристо-голубыми метелками ковылей, Левко спрыгнул с телеги, поклонился в пояс чумакам и зашагал прямо по ковылям к речке Нижняя Крынка, на берегу которой раскинулся его родной курень. До речки было еще верст сто, но что это расстояние для молодых ног, устремившихся к родному порогу!

Бодро шагал Левко до сумерек, лишь единожды остановившись у ручья в сумрачном овраге и съев припасенный в дорогу шмат сала с сочной луковицей. Однако, проплутав в скальном массиве, коих немало раскидано по степи, понял вдруг, что заблудился. Дорога, по которой он шел в полном одиночестве, привела его в скальник и затерялась в каменных россыпях. Он стал искать кого-нибудь, кто мог бы указать ему нужное направление, но вокруг были лишь скалы и малые поляны меж ними, поросшие чахлыми, высушенными степным солнцем акациями... Обессилев в бесполезных блуканиях, Левко опустился на большой камень и задумался над тем, как ему придется провести надвигающуюся ночь. Глядя на долину, расстилавшуюся перед ним в последних лучах заходящего солнца, он вдруг заметил на холме маленькую хатенку, сложенную из плоских камней, которые иногда встречаются степи и служат одновременно и жилищем, и молельней решившим удалиться от мира отшельникам.

Издали хатка казалася полуразрушенной и необитаемой, но когда Левко

подошел к ее замшелым стенам, навстречу ему из отверстия, бывшего когда-то дверью, вышел очень древний старец с грязными седыми волосами, клочьями свисавшими с его затылка, в лохмотьях, издававших ужасное зловоние...

Будучи почти уже состоявшимся священником, Левко, разумеется,  имел дело с самыми разными людьми и попадал во всякие ситуации, порою весьма рискованные. Поэтому брезгливость была не в его натуре. Да и перспектива провести ночь на холодной земле казалась для него гораздо менее привлекательной, чем иметь хотя бы такую крышу над головой.

Вот почему, приблизившись к старику, он поклонился и сказал:

- Здравствуй, святой отец. Да ниспошлет тебе Господь беспечальные лета. Не окажешь ли ты мне любезность и не доставишь ли радость, позволив разделить с тобой на эту ночь твой кров?

Старец вдруг вытянул вперед руку с длинными, отвратительными, хищно загнутыми ногтями и пророкотал неожиданно мощным утробным голосом:

- Прочь отсюда. бурсак! Плевал я на все обычаи гостеприимства! Здесь не какой-нибудь постоялый двор, чтобы терпеть всякий праздношатающийся сброд!

Ответить на это было нечего, и Левко повернулся и побрел прочь. Но едва

он сделал несколько шагов, низкий голос уже мягче произнес:

- Ступай в долину. Там, на краю, ты найдешь хутор, и если тебе повезет, ты получишь все необходимое.

Левко оглянулся, но старика не увидел. Тот словно растворился в воздухе.

Бурсак направил свой путь в указанном направлении и действительно очень скоро увидел маленький хуторок, который, как он мог разглядеть в сгустившихся сумерках, состоял не более чем из дюжины домов.

На краю хутора он встретил какого-то парубка, который проводил его к старосте. Тот тепло приветствовал Левка, ввел его в свою хату и предложил отдохнуть. В большой горнице Левко увидел человек двадцать селян, но не успел как следует все разглядеть, поскольку староста его сразу же провел в маленькую отдельную комнатку, и девушки принесли еду и постель. Немного поев, бурсак почувствовал, как сильно он устал, и, несмотря на довольно ранний час, лег спать и сразу же уснул...

Его разбудил громкий плач и причитания, доносившиеся из горницы. Он приподнял голову с подушки и прислушался... В этот момент дверь отворилась, и появился хозяин с зажженной свечой.

Он поклонился и сказал тихим голосом:

- Добродию, я староста этого хутора, как вы знаете. Но стал я им лишь несколько часов назад вследствие печального события. Ибо еще вчера я был только старший сын. А сегодня, незадолго до вашего прихода, мой отец умер. Вы выглядели таким уставшим, что я, не решился обременять вас своими заботами, прежде чем дам вам отдых и пищу. Те люди, которых вы видели, - все родня, жители хутора. Они собрались здесь, чтобы почтить память умершего, но теперь они уйдут в соседнюю деревню, которая находится примерно в полутора верстах отсюда. Я должен уведомить вас, что по нашему обычаю, никто не может оставаться в хуторе на ночь, ежели днем кто-то умер. Мы приносим умершему поминальную еду, читаем молитвы, а затем оставляем тело в одиночестве. Дело в том, что в доме, где находится покойник, ночью всегда происходят какие-то странные вещи, поэтому мы думаем, что для вас, будет лучше уйти вместе с нами. В соседней деревне мы найдем достойное место для ночлега, -  сказав это, староста замялся, переминаясь с ноги на ногу. И вдруг продолжил:

- Но все же, поскольку вы особа духовного сана, то, вам, пожалуй, не страшны демоны и злые духи. Если это так, и вы не боитесь остаться один на один с покойным, то, пожалуйста, располагайте этим домом до нашего возвращения утром. Все же, я хочу повторить, что никто из нас не осмелится задержаться здесь на ночь.

Левко ответил:

- Я чрезвычайно благодарен вам за приглашение на ночлег и за вашу

искреннюю заботу. И мне очень жаль, что вы не сообщили о смерти отца сразу, когда я только постучался к вам вечером. Правда, я действительно устал, но поверьте, не настолько, чтобы это могло помешать мне выполнить свой долг священника. Скажи вы мне об этом заранее, я бы успел совершить обряды до вашего ухода. Но раз так уж случилось, я прочитаю молитвы после того, как вы все покинете хутор, и я останусь возле покойного до утра. Я не знаю, что вы имели в виду, говоря о странных вещах, которые происходят здесь по ночам, но смею вас уверить, что я не боюсь ни демонов, ни злых духов, ни чего бы то ни было еще, поэтому прошу вас не беспокоиться за меня.

После этих заверений молодой хозяин, похоже, успокоился и горячо поблагодарил священника за обряды, которые ему предстояло совершить над телом усопшего. Подошли и другие родственники. Все еще раз поблагодарили Левка за его добрые намерения.

Наконец, хозяин сказал:

- Что ж, мы уходим. А вы, добрый человек, пожалуйста, будьте осторожны. И

если  все же станется чего-либо необычайное за время нашего отсутствия, мы просим вас обо всем нам потом рассказать.

И вот на хуторе не осталось никого, кроме священника, да хуторских собак и другой какой животины селянской.

Стоя в дверях, Левко долго смотрел в ночь, во тьме которой, цепочкой растянувшись, мерцали факелы уходящих селян. Скоро они скрылись из виду, и Левко вернулся в горницу, где лежало тело умершего. Здесь была зажжена маленькая керосиновая лампа, в красноватом колеблющемся свете которой можно было различить неприхотливую поминальную пищу в простой глиняной посуде и корзинках из ивового прута. Бурсак шепотом прочел молитвы, затем исполнил все полагающиеся церемонии, после чего погрузился в раздумья.

Так, в размышлениях, он провел несколько спокойных часов…

Когда же тишина ночи, казалось, достигла полной глубины, в комнате вдруг резко запахло серой, и из плотного, задушного воздуха горницы беззвучно образовался Упырь. Он был громадной величины и неопределенной, постоянно меняющейся формы. В тот же момент Левко почувствовал, что у него нет сил ни пошевелиться, ни заговорить, ни даже закрыть глаза...

И вот он с содроганием увидел, как это Нечто подняло в воздух мертвое

тело чудовищными лапами с длинными когтями и пожрало его с хрустом, быстрее, чем кот проглатывает мышь. Начав с головы, оно жрало все подряд: волосы, кости и даже саван, которым было накрыто тело. Покончив с усопшим, Упырь набросился на поминальную еду и в мгновение ока съел все, вместе с посудой и корзинками…

После этой богомерзкой трапезы он вдруг исчез, так же бесшумно и таинственно, как и появился…

Наутро, когда селяне сочли, что можно больше ничего не опасаться, и

вернулись на хутор, их приветствовал бурсак, стоявший на пороге дома старосты.

Селяне, с ужасом глядя на его изможденное лицо и совершенно поседевшие за ночь голову и усы, по одному проходили в горницу, где вчера они оставили покойника. Однако никто из пришедших не выразил ни малейшего удивления тому, что тело и поминальная пища исчезли. Хозяин дома вошел последним и обратился к Левку:

- Достопочтенный господин, мы все очень беспокоились за вас. И мы рады

видеть вас живым и невредимым, хотя, как я полагаю, вам этой ночью довелось увидеть то, что разумный человек не в силах был бы перенесть. Поверьте, ежели бы это было возможно, мы были бы рады остаться с вами. Но обычай наших предков далеких, как я уже говорил вам прошлым вечером, обязывает нас покидать наши дома после того, как к кому-либо из хуторян приходит смерть. Если бы этот обычай был нарушен, некое огромное несчастье должно было бы обрушиться на всех нас. Возвращаясь утром, мы находим, что покойник и поминальная пища исчезают за время нашего отсутствия. Так было всегда. Но теперь вы, пожалуй, знаете, отчего так происходит, и не откажетесь поведать нам об этом…

Левко, который все еще был в глубоком потрясении от виденного этой ночью, рассказал селянам, как бесшумно появился Упырь неясных очертаний и огромных размеров и как он пожрал труп и поминальную пищу.

И никто не показался бурсаку удивленным его рассказом. Сам же хозяин

дома заметил:

- То, что вы нам сообщили, добродию, в точности согласуется с тем, о чем рассказывали нам деды наши. И так ведется с древних времен…

Тогда Левко спросил  с недоумением:

- Но разве святой отшельник, живущий вон на том холме, не совершает

похоронных обрядов над вашими умершими?

- Какой отшельник? - спросил удивленно староста.

- Тот древний старец, который вчера вечером и направил меня в вашу

сторону. Я попросился на ночлег в его святую обитель, но он прогнал меня, сказав,

чтобы я шел сюда.

Селяне посмотрели друг на друга с нескрываемым недоумением…

После долгого молчания староста сказал:

- Достопочтенный господин, мы всего лишь темные, бедные селяне и

просим нас извинить, но на том холме нет ни скита, ни отшельника. Более того, вот уже на протяжении многих поколений в окрестностях нет никого, кто мог бы совершать священные обряды.

На это Левко пожал плечами и возражать не стал. Он понял, что его

вчерашняя встреча с отшельником - проделка злого демона, который воспользовался моментом, когда его добрый Ангел - хранитель по какой-то причине ненадолго потерял его из виду.

Но после того, как он распрощался с гостеприимными жителями хутора,

расспросив их подробно о своем дальнейшем пути, Левко все-таки решил еще раз взглянуть на тот самый холм.

Как это ни странно, он обнаружил скит отшельника на том же самом месте, что и вчера. Однако на этот раз престарелый обитатель сам пригласил бурсака в

свое жилище. Когда Левко вошел, согнувшись в три погибели, отшельник униженно склонился перед ним, восклицая:

- Прости меня, Христа ради Божий человек!

- Вам не следует стыдиться того, что  отказали мне в ночлеге, Старче. Вы ведь направили меня на хутор, где мне оказали радушный прием, и я благодарен вам за это.

- Мне не за то стыдно, - сказал отшельник, - я все равно не вправе давать приют смертным. Стыд сжигает меня из-за того, что вы видели меня в моем подлинном обличьи. Ведь тем Упырем, который на ваших глазах пожрал тело усопшего прошлой ночью,  был я. Сжальтесь надо мной, Божий человек, и позвольте мне поведать вам мой тайный грех, за который я и был ввергнут в этот страшный образ.

Давным-давно, так давно, что я уж и не помню когда, я был священником в

этом малонаселенном краю. На много верст вокруг здесь не было никого, кроме меня, кто мог бы совершать церковные обряды. Поэтому жители Дикого поля вынуждены были приносить своих умерших сюда, зачастую находясь в пути по нескольку дней. Сперва я ревностно служил Богу и справно исполнял возложенные на меня церковные обязанности. Но со временем меня обуяли гордыня и корысть... Поскольку, я был один священник в этих местах, я понял, что могу извлекать прибыль из своего положения... Я пренебрег своим священным долгом. Грубо отказывая родным покойного, я вымогал у них подношения в виде еды, одежды, злата и серебра. За эти гнусные деяния Господь покарал меня, обратив после смерти в Упыря.

И с тех самых пор я вынужден питаться телами людей, умерших в этом краю.

Я пожирал каждого, и вчера вы видели меня за этим занятием…

Теперь же, Святой отец, я умоляю вас не отвергать моей просьбы:

прочтите молитву и помогите этим избавиться мне от того ужаса, в коем я пребываю бесконечно долго.

Высказавшись и облегчив душу, старец покорно опустился наземь пред Левком.

Пораженный до глубины души, бурсак, встав на колени, глубоко склонился в поклоне и зашептал «Отче наш». Трижды прочел он молитву, уйдя душою к Господу и отрешившись от земного, а когда поднял голову, увидел, что отшельник исчез. Исчезла и его обитель…

А себя Левко обнаружил  стоящим на коленях в высокой траве возле древнего, вросшего в землю и покрытого мхом каменного креста, истертого временем и непогодой. На шероховатой, побитой ветрами поверхности каменного изваяния, еще можно было прочесть чудом сохранившиеся буквы, складывающиеся в слова «раб божий»…

Как Чуб и Калина невест искали

Жили как-то на Хортице два казака-побратима – Чуб и Калина. В славные походы ходили, добре воевали и ляха, и турка, и татарина крымского. Так в походах да битвах годы проходили. Однажды сели два казака на берегу Днепра и загоревали, щёки подперев.

- Ты чего зажурился, Чуб?

- А ты чего носа повесил, Калина?

- Да думаю я, брат Чуб, не пора ли в «гнездюки» податься? Ведь годы да раны возвышают душу казацкую, да вот тело не жалеют… Не дай Бог, помру от ран, кто мой род казацкий продолжит?

- Э-э, да ты, брат Калина, никак мои думки читаешь? Я ить о том же задумался! И что мы делать будем с тобою? Где жинок искать?

- Я знаю, где. На косе Долгой, что в Азов-море длинным языком уходит. Только там растёт тамариск, и только там девчата пахнут полынью приморской, кермеком и латуком. Давай, брат Чуб, туда поплывём!

На том и порешили. Пошли казаки к атаману, кинули шапки оземь и объявили о своём решении уйти из Сечи Запорожской.

Зажурился атаман, что такие добрые казаки уходят, только что ж, каждому казаку надо семя своё на земле оставить, чтобы во века грядущие не было переводу казацкому роду.

Два дня и три ночи плыли казаки на «чайке» до косы Долгой. Наконец, ранним утром третьего дня бросили якорь в бухте тихой да ласковой. Смотрят, сети кругом на кольях развешаны для просушки, рыбы на солнышке вялятся…

Тут встреч им старец вышел с бородою седой до пояса.

Поклонилися казаки старцу, и, чтобы не толочь воду в ступе, молвил Чуб:

- А что, батьку, слыхали мы промеж казаков в Сечи балачки такие, что здеся, на косе Долгой самые красивые девчата живут. Так ли это?

- Так и не так! – ответствовал старец. – Есть у меня две дочери – одна красавица писанная, а другая – как все. Не сказать, что дурнушка, но и не красавица.  Пойдёмте в курень, там и поговорим, там и на девчат посмотрите!

Только увидали казаки девчат, тут же Калина и говорит своему другу:

— Всё, я нашёл своё счастье, остаюсь здесь и женюсь на дочери рыбака.

— Да, старшая дочь красавица, каких поискать, - зажевав ус, промолвил Чуб. - Ты сделал правильный выбор — женись. Только мне другая дочь не приглянулась!

— Так на ней-то я и женюсь! – сказал Калина.

— Да ты с глузду что ли спятил? Она же такая,… ну, как все!

— Я решил, братик! Остаюсь!

А  надо тут сказать, панове, что у рыбаков на косе Долгой было принято давать за невесту выкуп. Хорошая невеста-красавица стоила десять золотых дукатов…

- Да я на невольничьем рынке в Кафе за десять золотых дукатов куплю себе двадцать красавиц! - узнав о выкупе, молвил Чуб.

Он долго не думал - поплыл дальше в поисках своего счастья, а жених пошёл свататься.

— Что ж, старче, я хочу взять замуж твою дочь и даю за неё десять дукатов!

— Одобряю твой выбор, - ответил старец. - Моя старшая дочь красавица, умница, и она стоит десяти дукатов. Я согласен.

— Нет, старче, я хочу жениться на твоей младшей дочери.

— Ты что, шутишь? – удивился старец. - Не видишь, она же такая… не очень.

— Но я хочу жениться именно на ней!

— Хорошо, казак, пусть будет по-твоему! Но как честный человек я не могу взять десять дукатов выкупа, она того не стоит. Я возьму за неё три серебряных талера.

— Э-э, нет, старче, она стоит десять золотых дукатов, и даже больше, и я хочу заплатить именно эту сумму выкупа.

- Воля твоя, козаче!

Скоро и свадьбу сыграли. И увёз Калина свою супругу на Хортицу, где в зимовнике построили ему казаки хатку ладную с банькой, с яслями для птицы да с загоном для скота.

Прошло несколько лет, и воротился на Хортицу друг Чуб, так и не нашедший себе супругу. Решил навестить он старого  товарища и узнать, как у него жизнь сложилась с дочерью рыбака. Идёт он улице, со знакомыми казаками раскланивается, а навстречу ему вдруг! женщина неземной красоты. Он чуть было дар речи не потерял, завидев красоту такую! Он её спросил, как найти его друга Калину. Она показала. Приходит и видит: сидит его друг, корзину плетёт, а вокруг детишки бегают.

— Как живёшь, брат Калина?! – воскликнул Чуб.

— Хорошо живу, брат, Чуб! - ответил Калина, обнимая побратима. - Сыт, одет, обут, женою да детишками обласкан!

Тут входит та самая красавица, от вида которой у Чуба давеча едва ноги не подкосились… Да на подносе угощенье несёт казакам.

— Вот, познакомься, брат Чуб! Это моя жена Наталка.

— Как? Ты что женился ещё раз?

— Нет, это всё та же женщина, что ты видел на косе Долгой.

— Что за колдовство? Как же это произошло, что она так изменилась?

— А ты спроси у неё сам.

Поклонился Чуб женщине в пояс и спрашивает:

— Прости уж казака за бестактность, красавица, но я помню, какая ты была. Что же должно было случиться, что ты стала столь прекрасной?

— Просто, когда мой супруг сватал меня, я поняла, что стою десяти золотых дукатов... И даже больше...

Три старухи

- Расскажу-ка я вам, шановнии добродии, одну старую гишторию – немало поучительную и на сей день.

В одном зимовнике, я уж и не вспомню в каком, жила себе женщина, и был у нее единственный сын. Жили они в хатенке-завалюшке и терпели большую нужду. Часто случалось так, что не было у них даже куска хлеба.

Вот казачку исполнилось двенадцать лет, и отдала его мать в услужение на господский двор далеко-далеко от дома. Стал мальчик пасти коров и овец. Прошел год, и получил мальчик за работу один серебряный талер, столько же он получил

за второй год работы, да и за третий вышло не больше. Взял он тогда весь свой заработок за три года, попрощался под Рождество с хозяевами и отправился домой…

Вдруг, откуда ни возьмись, идет ему навстречу старуха. Остановила она казачка, да и говорит:

- Хлопчик, помоги старушке, не дай умереть с голоду!  Подай мне одну монетку!

- Возьмите, бабушка, дай вам Бог жизни долгой! - ответил мальчик и протянул ей один талер.

Поблагодарила его старуха и пропала. Осталось теперь у казачка только два талера.

Шел он, шел, да вдруг опять старуха ему навстречу. Еще более древняя, да годами немалыми согбенная.

- Эх, хлопчик, - сказала старуха. – Вижу, радостный идешь домой, матери подарок к Рождеству несешь. А я вот уж третий день во рту маковой росинки не держала.  Дай мне одну монетку!

- Что ж, вам она, пожалуй, нужней! – сказал мальчик и протянул ей один талер. – Пусть хранит вас Господь, бабушка!

Поблагодарила его старуха и пропала. Теперь осталась у казачка только одна монетка. Но он все равно не унывал, думая, что и одного талера им с матерью хватит, чтоб прокормиться какое-то время.

Шел он, шел, да вдруг опять навстречу ему старуха. Да такая древняя, что уже еле идет, на клюку опираясь.

Остановила она казачка, да и говорит:

- А не подашь ли ты мне, хлопчик, одну монетку! Ибо так я хочу есть, что уж ноги не держат!

- Отчего ж не подать? - ответил казачок и протянул ей свой последний талер. – Идите с Богом, бабушка!

Поблагодарила его старуха и пропала.

Понял казачок, что ни одной монетки у него не осталось, сел на

камень и горько заплакал. Вспомнил он, как тяжко работал три долгих года, как часто рвал одежду, когда пас скот в лесу да в горах. А теперь вот даже ниток не на что ему купить, чтобы дырки на штанах да на кожушке стареньком залатать. Но только и старушкам не мог он отказать, видя их старость почтенную, да нужду великую…

- Ох, и попадет же мне от матушки, - промолвил мальчик, утирая горькие слезы. - Хорошую трепку она мне задаст...

И вдруг чей-то голос спрашивает:

- Почему ты так горько плачешь, казаче?

Поднял он голову и увидел маленькую, сгорбленную старушку.

- Как же мне не плакать, - ответил хлопчик. - Три года пас я скот и получил за работу всего три талера. Но встретились мне на пути три старушки, которые в великой нужде пребывали, и отдал я им все свои сбережения. И домой к матери я явлюся на Рождество с пустыми руками.

- Не плачь, хлопчик, - сказала старушка. - Это ведь мне ты отдал свои монетки и в первый, и во второй, и в третий раз.

Не поверил казачок и сказал:

- Этого не может быть! Я же видел, что отдаю монетки трем разным старушкам!

- Это так и было, Тарасик, - заверила его старушка. - И за каждую твою монетку я исполню одно твое желание. Ну, чего бы тебе хотелось?

- Вот спасибо, так спасибо, - засмеялся мальчик. - Если вы, бабушка, даже имя мое знаете, значит, говорите правду, и я больше не буду плакать. Так, чего же мне пожелать? Хочу я, бабушка, получить такой гаманок, в котором никогда бы не переводились деньги. Потом, хочется мне иметь такую скрипку, чтоб, как только я заиграю на ней, все бы в пляс пускались. Ну, и хочу я получить ружье, которое всегда бьет в цель.

- Ну что ж, это ты неплохо придумал, - сказала старушка. - И раз ты

отдал мне все, что заработал за три года, я исполню твои желания!

И в тот же миг в кармане у мальчика очутился кошелек, через плечо

висело ружье, а в руках он держал скрипку.

- Большое спасибо, - сказал Тарасик и низко поклонился старухе. - Теперь-то уж матушка меня ругать не станет!

Попрощался он со старушкой и быстро зашагал по дороге. А старушка

посмотрела ему вслед и исчезла, словно растаяла.

Пришел мальчик домой, рассказал матери обо всем, что с ним

приключилось, и показал старушкины подарки.

- От ружья и скрипки какая польза? - сказала мать. - А вот кошелек,

может, на что и сгодится! Дай-ка я посмотрю, нет ли в нем монетки? Сходила бы я тогда в город Орехов да купила бы каравай хлеба и кувшинчик молока на ужин.

- Каравай хлеба да кувшинчик молока?!- засмеялся Тарас. - Маловато

что-то! Лучше купи меру муки да два пуда сала, вот тогда будет нам, чем подкрепиться.

- Ох, ты и простофиля, Тарасик! - покачала головой мать. - Хорошо, если на каравай хлеба да кувшин молока хватит. Ну-ка, давай гаманок!

- Подставляй передник, матушка! – весело закричал Тарас, развязывая тесемку гаманка.

Тарас тряхнул гаманок, и в передник так и посыпались серебряные

талеры.

- Остановись! - закричала мать, когда передник наполнился доверху. - Оставь немного на другой раз!

- Иди, матушка, в город и купи все то, что сочтешь нужным, - сказал Тарас. - Да домой возвращайся в повозке с влошадью.

Завязала матушка передник и пустилась в путь. Купила она меру муки да два пуда сала, а денег вроде бы и не убавилось. Пошла она тогда по лавкам бродить да на разный товар глядеть, а как понравится ей что, запустит руку в передник, горсть серебряных монет вытащит и покупает.

Ну, люди, само собой, приметили это, стали глазеть на нее да

перешептываться.

- Что это случилось с Марией? Неужто ж эти деньги достались ей

честным путем?

Посоветовались да пошли в атаманское правление. Атаман, конечно, сразу решил, что Мария кого-то ограбила. Ибо, где ей взять столь великие деньги?! Надел он саблю, шапку баранью, натянул блестящие чоботы, кликнул стражу и отправился на рынок.

А Мария все по лавкам ходит, товар разглядывает.

- Ну-ка, Мария, шагай за мной! – грозно закричал атаман.

Запричитала женщина, говорит, что ничего плохого не сделала, мол,

сын дал ей деньги. Да все напрасно.

- Не плети мне здеся небылицы, - сказал атаман. - Лучше признайся! А то посажу тебя в холодную на хлеб и воду!

Как ни плакала Мария, как ни уверяла, что она невиновна, ничего не помогло. Схватила ее стража и потащила к атаманскому правлению. Посадили ее там в

маленькую каморку, и атаман самолично запер дверь на засов. И велел он всем жителям города явиться на дознание.

Скоро двор правления  был набит битком. Кому во дворе места не хватило, столпились на улице. Вот атаман и говорит:

- Пусть выйдет вперед тот, кого сегодня обокрали. Мы вернем ему деньги, а вора накажем.

А только никто вперед не выходит. Лицо у атамана все красное стало, люди друг на друга поглядывают. Да только оказалось, что ни у кого ничего не пропало, так что и обвинять Марию в краже было некому. Вот только откуда она взяла столько денег, никто понять не мог.

А Тарас тем временем все мать поджидает. Он уж проголодаться

успел, а ее все нет и нет. Взял он тогда скрипку да сам в город отправился. Приходит и видит - что такое? - на улицах народу никого, только из атаманского правления шум доносится. Пошел Тарас туда, смело в дом вошел.

Видит он - мать его на деревянной скамье сидит, а перед ней атаман

стоит, на ухо чуб свой закручивает.

- Разве моя матушка сделала что-нибудь плохое, батьку-атаман? - спросил мальчик. - Почему ты держишь ее здесь?

- У нее так много новых серебряных монет, - ответил атаман. - Но я

ничего не понимаю - оказывается, ни у кого ничего не пропало!

- Ты, может, думаешь, что моя мать украла эти деньги? Сейчас я тебе докажу, что ты ошибаешься. Ну-ка, подставляй шапку!

Протянул атаман шапку, и Тарасик тряхнул гаманком. А из него

серебряные монеты так и посыпались, доверху наполнив атаманскую шапку.

- Вот так диво! - сказал атаман. - А не дозволишь ли ты, Тарасик, эти деньги промеж бедных семей разделить, чтоб всем поровну досталось, и большим и маленьким?! А твою матушку я отпускаю с миром.

- То твое право, батьку-атаман! – сказал Тарас, оборотясь к народу, что во дворе толпился. - Ну, а раз уж вас здесь так много собралось, может, потанцевать хотите?

- А ты умеешь играть? - закричали парни и девушки.

- Умею, умею, - ответил Тарас. Взмахнул он смычком и такого веселого гопака выдал, что не только люди, а и столы, и стулья, и все, что было в комнате, пустилось в пляс.

Час выплясывали, два, пока падать на снег не стали один за другим. Решил Тарас, что с них довольно, и перестал играть.

- А теперь отдайте моей матушке все, что она купила, - сказал мальчик. - На сегодня с вас хватит.

Ну, а атаману, понятно, да и всем остальным, только бы побыстрее от Тараса и его матери отделаться, кинулись помогать. Кто покупки Марьины разыскивает, кто за лошадью пошел, кто повозку прикатил. Вернулись мать с сыном на своей повозке:

а мешок муки и два пуда сала при них - плохо ли?

Однажды рано утром отправился Тарас в лес. Гуляет он себе по лесу и вдруг видит - на верхушке сосны тетерев сидит. «Вот и испытаю я мое ружье», - подумал мальчик. – «Поглядим, не обманула ли меня старушка» .

Вскинул он ружье, в другую сторону направил и нажал курок. Раздался выстрел, и тетерев камнем упал с сосны прямо в кусты терновника. А как раз в это время ехал через лес верхом на коне ксендз, в костел направлялся.

- Ах ты, проклятый вор! Ты почему без спросу тут охотишься? - закричал ксендз. - И в кого это ты стрелял?

- Да в тетерева, - ответил Тарас.- Он сидел на сосне и дразнил меня. А теперь он там, в кустах терновника. Хочешь, возьми, пан ксендз... Мне тетерев ни к чему. Только вот разговаривать ты мог бы и повежливей.

- Да ты еще и дерзить мне смеешь! - рассердился ксендз. - Ну, болтаться тебе в петле! Погоди только - сперва я тетерева достану, а то улетит, пожалуй.

Очень любил ксендз жаркое из тетерева, да еще и на дармовщинку! У него даже слюнки потекли при мысли о таком обеде. Слез ксендз с коня, привязал его к березе, а сам к кустам подобрался. Протянул руку и схватил тетерева за крыло.

Но в этот миг взмахнул Тарас смычком и заиграл. И начал ксендз прыгать да скакать по кустам, а тетерева не выпускает. Полетели перья, ряса у ксендза

в клочки разорвалась, а сам он от страха дурным голосом кричит. Лошадь у дерева тоже пляшет. Порвала она, наконец, узду и ускакала.

- Видишь, как невинных людей ворами обзывать, - сказал Тарас и еще усерднее заиграл.

- Остановись, остановись! Я больше не буду! – взмолился ксендз. - Никогда в жизни!

- Ну вот, теперь ты говоришь так, как тебе и подобает, святой отец! - ответил Тарас. - А еще пообещай, что не будешь мне мстить за свою пляску.

- Обещаю, обещаю! - пропыхтел ксендз, вовсе и не думая исполнять свое обещание. - Я буду любить тебя, как родного сына, только перестань играть!

Опустил Тарас смычок, а ксендз как припустил бежать - только его и

видели. Но хоть и торопился, а про тетерева не забыл.

Отлежался ксендз после плясок да и пошел жаловаться к князю Мазовецкому. Ведь не дело святому отцу с такими делами разбираться.

Наплел ксендз, что казак в княжеском лесу охотился, тетеревов стрелял.

Разгневался князь, велел схватить Тараса и повесить. Привели его на княжеский двор, а там народу уже полным-полно. Князь с княгиней на широкой лавке восседают, а между ними княжна. Лишь она была очень печальна - только ей одной было жаль Тарасика.

Ксендз рядом с лавкой стоял, руки от удовольствия потирал. Наконец-то он будет отомщен.

Князь дал знак начинать, и повели казачка на виселицу. Вдруг

повернулся он к княжеской чете и вежливо поклонился.

- Всесильный князьь! - сказал Тарасик. - Знаю я, что существует обычай исполнять последнее желание тех, кому скоро на шею веревку накинут. У меня тоже есть одно маленькое желание. Если вы исполните его, я умру спокойно.

- Будь по-твоему, - ответил князь Мазовецкий. - Обещаю исполнить твое желание.

- Многие держат речь перед народом, прежде чем повиснуть в петле, - сказал Тарас. - Я не умею говорить, ведь я живу на свете только шестнадцатый год. И потому мне хотелось бы в последний раз сыграть на моей скрипке. Была она мне верным другом и много радостных минут доставила. Позволь мне, князь, с ней попрощаться.

- Не позволяйте! – заорал ксендз, хватая князя за рукав. - Не позволяйте ему играть! Не исполняйте его желания!

Князь вырвал рукав из цепких пальцев ксендза и, нахмурившись,

строго посмотрел на священника.

- Я не спорил, когда ты захотел наказать казачка, - сказал он. - Так оно и будет, как я решил. Но нужно во всем знать меру. Не хватало еще, чтобы ему отказали в таком пустяковом предсмертном желании. Это было бы несправедливо и бесчеловечно!

Затрясся ксендз от страха и сказал:

- Тогда, о, светлейший, велите привязать меня вон к той сосне.

Довольно уж я наслушался его скрипки!

- С удовольствием, - кивнул князь и дал знак придворным.

Привязали ксендза к сосне крепкими веревками, а Тарасику дали в руки его скрипку. Он взмахнул смычком и заиграл  краковяк.

И тут же все пустились в пляс. Завертелись князь с княгиней, закружилась прекрасная княжна, прыгали придворные, плясал весь народ.

А ксендзу хуже всех пришлось. Елозил он вверх и вниз по сосне, как сухая бычья шкура.

- Если ты сию же минуту не перестанешь, - закричал князь, выделывая ногами замысловатые кренделя, - я велю тебя тотчас повесить?

- Меня и так повесят, - ответил Тарасик, - но сперва я со своей

скрипкой попрощаюсь.

- Я тебя помилую, только опусти смычок!

- Вот это уже другое дело, - сказал Тарас. - Да только этого мне мало! Я, пожалуй, еще немного поиграю. А потом вешайте меня на здоровье, если сумеете!

- Скажи, чего ты еще хочешь? - пропыхтел князь, прыгая с пятки на

носок. - Ты получишь все, что пожелаешь!

- Большое спасибо, - сказал Тарасик и поклонился. - Тогда прошу я

княжну в жены!

- Она уже обещана принцу! - закричал князь и сделал несколько пируэтов. - Если я нарушу слово, король на меня войной пойдет. Что тогда делать?

- Об этом не беспокойтесь, - ответил Тарас. - С ним-то мы уж

как-нибудь поладим, клянусь моей скрипкой!

- Делай, как знаешь, - проговорил князь. - Я на все согласен, только перестань играть.

И  Тарас пошел во дворец и там обручился с принцессой. И надо сказать вам, панове, что от ее печали и следа не осталось.

Узнал обо всем этом круль Речи Посполитой, собрал большое войско да двинулся в поход. Да больно умен был круль… Вышел навстречу войску один казачок со скрипкой, и король сразу сообразил, что все его войско сей же час пустится в пляс, пока все жолнеры и гусары не упадут бездыханными. И повернул войско назад…

Тут сразу и свадьбу сыграли. Умный зять князю достался, а княжне

хороший, заботливый  муж, и была поэтому в княжестве большая радость.

Мария тоже на свадьбе веселилась и за сына радовалась. А только жить во дворце отказалась.

- Никогда не покину я свою печку да старую кровать! – сказала она сыну.

Не стал Тарас перечить матери - ведь он был хорошим сыном. Да только на следующее утро проснувшись, обнаружила Мария печку и кровать на прежнем месте, а вокруг них новые стены и новый пол, да и крыша медью сверкала….

- Вот, значит, шановное панство, как оно бывает, когда последним делишься, а пускай даже, и с человеком, совсем тебе незнакомым. Уж так оно в жизни устроено, что кто много отдает, тому много и дадено бывает…

Сыны Голопупенка и Леший

Зимняя сказка

Приближалось Рождество, а в бедной хате Голопупенков не было ни краюхи хлеба, ни шматка сала. А надо вам сказать, панове, что старый казак Голопупенко, как говорят среди людей, в точности исполнил присказку «седина в голову, а бес в ребро», и на старости лет женился на такой красавице, что ни в сказке сказать, ни мне вам рассказать, шановное панство. И начала его жинка Наталка каждый год рожать ему то казачка, то казачку. Детей у их образовалось так много, что на всех не хватало сала и каши. Поэтому старшим двум казачатам – Петьке и Ваське часто приходилось бродить из куреня в курень: где огород вскопать, где дровишек нарубить, где старым да немощным хозяевам воды натаскать, чтобы заработать кусок хлеба да пару луковиц..

Так, странствуя с мешком за плечами, узнали казачата все окрестные дорожки и лесные тропинки.

Долго думали браты, как же им накормить семейство на Рождество, ибо старый их батько совсем уж слаб был здоровьем и выходил из хаты только люльку[5] выкурить да с соседом дедом Бойкой покалякать о жизни казацкой, в которой оба славные заслуги имели….

Долго ломали они головы и, наконец, решили идти в Хортицкий лес, ибо где, как не в лесу случаются самые сказочные дела. Особливо, под Рождество.

Зимний день недолог. Протоптанная тропинка была чуть видна, и скоро мальчики её совсем потеряли, ступая по снегу привязанными к чоботкам снегоступами, сплетенными из ивовых прутьев, которые не давали ходокам проваливаться в снег.

Они искали охотничий сруб да все никак не могли отыскать его в зимнем лесу. Пока они бродили, стало темнеть. Мальчики были одни в дремучей чаще леса. А тьма кругом сгущалась всё больше и больше.

Наступила ночь.

Казачата были бойкие хлопцы, на Голопупенковой крови замешанные! Подумали-подумали они и решили, что до рассвета им отсюда никак не выбраться. Они набрали целую кучу хворосту и шишек и развели костёр. Потом маленькими топориками, выкованными для них кузнецом Данилой, нарубили еловых ветвей и смастерили из них шалаш. Постель они устроили себе из еловых лап и мягкого мха, благо и того и другого в лесу было предостаточно.

После этого они улеглись поближе друг к дружке, чтобы было потеплей, запахнули кожушки и сразу же уснули, потому что порядком устали за день. Неизвестно, сколько они проспали, час или два, но вдруг разом проснулись, словно их кто разбудил. Высокие сосны над их головами гнулись и шумели, как во время бури. А над вершинами сосен что-то тяжело пыхтело, сопело, фыркало...

Мальчики так и замерли.

В это время где-то промеж соснами раздался треск, и голос скрипучий, как сырое дерево, сказал:

- Человеком пахнет!

Тут уж и  земля задрожала под чьими-то шагами.

Шаги были столь тяжёлые, что от них раскалывались камни, а сосны дрожали от верхушки до самого корня.

- Никак, Леший вышел на прогулку! – тихо сказал старший Петька.

- Ох, боюсь!.. Что же нам делать? – младший едва не пустил слезу от страха.

- Стань здесь под сосной,- сказал Петька,- и чуть Леший подойдет сюда, хватай наши мешки и удирай, что есть духу. А я возьму топор и останусь здесь. Может, и не пропадём.

Только успел он это сказать, как старые деревья возле них раздвинулись, словно мелкий кустарник, и появились Леший.

Он был огромен - вровень самых высоких сосен, а ручищи его, перевитые корягами, словно жилами, касались колен. Косматая голова со страшным скрипом крутилась на широченных плечах, кося единственным глазом.

- Беги! - шепнул старший брат младшему. - Но не слишком далеко. Спрячься вон там, в буреломе, и посмотри, как я с ним разделаюсь. Он глядит поверху, да ещё одним глазом. Где ему разглядеть, что делается у него под ногами?!...

Младший бросился бежать, но Леший услышал скрип снега под его ногами и, тяжело развернувшись, двинулся за ним.

Тут, шановное панство, Петька выскочил из-за дерева и, размахнувшись изо всех сил, ударил своим топориком Лешего по пятке. Тот прямо-таки взревел от боли. Да таким страшным голосом, что вековые сосны согнулись едва не до земли…

И  Петька хватил его топориком по второй пятке! Тут уж Леший взревел так, что его единственный драгоценный глаз выкатился из впадины и упал к ногам Петьки.

Мальчик ловко подхватил его и был таков.

Глаз был величиной с глиняный горшок и светлый, как месяц в полнолунье. Мальчик посмотрел сквозь него и увидел всё вокруг ясно-ясно: каждый куст, каждую сосновую шишку, каждый камешек на земле. Как будто сейчас была не чёрная-чёрная ночь, а белый день.

А Леший стоял, боясь пошевельнуться, испуганный, слепой, и не мог понять, что с ним случилось…

Он стал рычать, браниться, шарить среди сосен и елей своими длинными узловатыми пальцами-корнями, но так и не смог найти свой глаз... И он понял, что глаз кто-то взял.

- Эй, Леший! – крикнул Петька, расхрабрившись. - Я не боюсь тебя! У меня теперь три глаза, а у тебя - ни одного. И у меня есть ещё топор. Раньше, чем ты поймаешь меня, я изрублю тебя на куски своим острым топором!

- Берегись, мальчишка! - закричал Леший.- Отдавай мой глаз, а не то я превращу тебя в камень или пень.

- Что ж,- сказал мальчик,- это твое бесовское дело. Но ты всё равно уже никогда не получишь своей глаз.

Леший долго думал и, наконец, понял - этого казачка ему не запугать никакими угрозами, и решил поладить с ним добром. Он обещал ему и золота, и серебра, и всего, чего он только ни пожелает, если он вернёт глаз. Мальчику это понравилось.

- Вот это славно! - сказал он.- Сходи к себе в берлогу и принеси сюда столько золота и серебра, чтобы мы с братом смогли унести. Еще прихвати для нас по хорошему охотничьему луку. Тогда я отдам твой глаз!

Леший даже заскрипел от злости, как трухлявый пень.

- Негодный мальчишка! – заорал он.- Как же я доберусь до дому без глаза?

- А это уж твоё дело. Ты же умеешь колдовать!

Тогда Леший принялся звать свою хозяйку леса.

И вот издалека, из-за леса, отозвался чей-то голос, похожий на вой осеннего ветра.

Это лесная хозяйка, старая Кикимора, откликнулась на зов.

Леший сложил сложил свои огромные  руки-доски трубой и крикнул чтоб она поскорей принесла в лес два охотничьих  лука и два полных ведра серебра и золота.

Прошло немного времени, и земля загудела, зашумели, затрещали деревья. Это Кикимора прибежала на зов Лешего с луками и вёдрами, полными золота и серебра.

Но, узнав в чем дело, она так разъярилась, понове,  что, не поверите, -  выдернула с корнями большую сосну и переломила её о колено, словно это была не столетняя сосна, а сухой прутик. Потом она вырвала у себя из головы длинный зелёный волос и стала им, как верёвкой, ловить мальчика. Но Леший, которому хотелось поскорей получить назад своё сокровище, стал уговаривать её не трогать этого мальчишку. Он жалит, как оса, а хитёр так, что, чего доброго, выдумает какую-нибудь новую уловку и отнимет глаз и у неё.

Кикимора зарычала, как разъяренная медведица, но не стала спорить. Она швырнула на землю два лука и оба ведра - с золотом и серебром - и побежала обратно - в  свою берлогу, перепрыгивая на бегу через ели и сосны.

А Леший стоял перед казачком и протягивали к нему свои узловатые руки.

- Ну, отдавай же ! Отдай!...- уговаривал он Петьку.

- Ладно, бери! - сказал мальчик и бросил глаз в подставленные ладони Лешего.

Леший присел, как будто гора выросла перед Петькой, и внимательно посмотрел на него.

- А, случаем, не казака ли Голопупенки ты сынок? – спросил Леший настороженно. – Чтой-то больно ликом схож…

- Ну, да! – гордо сказал Петька. – Я и есть Петька Голопупенко! А то – брат мой Васька.

- Послушай, Петька! – голос Лешего почему-то дрожал. – Я уже как-то давно, когда у меня ещё было два глаза, давал обещание твоему батьке не ходить в этот лес. Ты уж сделай милость:  не говори старому Голопупенке, что встретил меня здесь. А все, что ты просил я бы тебе и так дал, назовись ты Голопупенкой.

- Ладно, не скажу батьке! – сказал Петька, изрядно удивленный, что и нечистая сила побаивается его отца.

- Слово казака?! – спросил Леший.

- Слово Петьки Голопупенка! – ответил гордо Петька.

Леший вдруг засмеялся, сотрясая деревья,  и, ломая сосны, пошел вслед за лесной хозяйкой. Когда Леший скрылся за увалом, из-за гор выплыло солнце.

Казачата набили мешки золотом и серебром, сколько могли унести, а остальное, что было не под силу, зарыли под сосной. Присев на дорожку, вскинули за плечи новенькие тугие  луки и мешки с золотом и серебром и весело зашагали домой.

Сказывают, панове, с тех пор никто никогда не слыхал, чтобы Леший, либо, там Кикимора, бродили в Хортицком лесу и людям шкодили...

Голопупенко и жадный купец

Жил в стародавние времена в Пологах богатый купец по прозвищу[6] Багнюк. Только чем больше грошей он откладывал в сундук, тем скупей становился. Целыми днями только о том и думал, как бы нажиться и бросить в сундук еще горсть монеток.

Однажды купил купец гурт овец и продал его валашскому господарю с большим барышом. Веселый, с тугим гаманком в кармане, возвращался Багнюк домой с базара, развалившись в двуколке и лениво потряхивая вожжами. Да и как было ему не веселиться, когда в гаманке позванивали пятьдесят серебряных талеров?

"На эти гроши я опять куплю овец и продам их за сотню талеров. Куплю новых и опять продам вдвое дороже..." — думал Багнюк, закопылив губу, и так размечтался, что выронил где-то гаманок из кармана широченных штанов червонного сукна.

Только в курене он обнаружил пропажу, и вместе с тугим гаманком,  едва не потерял рассудок. Всю ночь он не спал, вздыхал и охал, а утром отправился к атаману Полог и, низко кланяясь, стал просить его:

— О батьку-атаман, заступник несчастных! Сделай доброе дело, прикажи объявить указ: если кто-нибудь найдет гаманок,  в коем будет пятьдесят серебряных монет, то нехай принесет к тебе и получит в награду десятую часть.

Пожалел атаман купца и сей же день велел объявить на майдане о потере и об обещанной щедрой награде. А через три дня к атаману пришла бедная казачка и вручила ему гаманок с пятью десятками талеров.

.

— Что ж, Мария! – промолвил атаман. - Твоя честность достойна награды.

И приказал позвать купца Багнюка.

Увидев на атаманском столе свой гаманок, купец высыпал деньги и с жадностью принялся пересчитывать талеры. Их было ровно пятьдесят…

Но как же теперь Багнюку не захотелось расставаться с десятой долей денег!

— Мария! — заорал Багнюк.—  Как же тебе не стыдно людей дурить?! Здесь не все деньги! Кроме этих вот пятидесяти я положил в гаманок еще четыре золотых дуката!

Женщина спокойно ответила:

— Слухай же, Багнюк, если бы я хотела присвоить себе твои деньги, я взяла бы весь гаманок и утаила.  И не принесла бы его нашему атаману...

На крики Багнюка сбежались казаки, и все поняли, что Мария говорит правду, но купец стоял на своем и продолжал кричать и бранить бедную казачку.

Тут и атамана взяли сомнения, и никак не мог он решить, на чьей стороне правда…

Стоящий в толпе Голопупенко враз смекнул,  что жадный купец попросту не хочет платить обещанной награды, и сказал ему:

— А подай-ка мине, будь любезен, пан купец отой гаманок!

Купец растерялся и передал гаманок Голопупенке.

— Так ты, пан Багнюк,  утверждаешь, что в твоем кошельке были еще четыре золотых дуката?

— Да, утверджаю! – заорал Багнюк, не чувствуя подвоха.

— Почему же ты не сказал об этом атаману раньше? Или ты хочешь присвоить чужое?

И, возвысив голос, сказал:

— Шановное панство! Казаки! Этот гаманок не принадлежит купцу. Я тоже на днях потерял такой же, и в нем было как раз столько же талеров, но не было ни одного золотого дуката. Значит, этот гаманок мой! Згода, казаки?!

- Згода! Згода! – закричали собравшиеся и кинули к небу шапки, выражая одобрение Голопупенке

.

Затем, обратившись к атаману, Голопупенко спросил:

- Згода, батьку-атаман?!

Атаман, довольный тем, как Голопупенко разрешил спор, важно кивнул головой.

— Почтенная Мария, - Голопупенко поклонился в пояс казачке. - Дарит не тот, кто богат, а тот, кто добр,— так говорят у нас промеж казаков. Возьми же этот гаманок себе в награду за доброту твою и честность.

И отдал женщине кошелек со всеми талерами.

А жадный купец заскрипел зубами от злости, а только что ж, - против панства не попрешь… Так и ушел Багнюк ни с чем, став надолго посмешищем для всего казацтва Полог.

Почему люди разные?

Аманде Глумской

Древняя мудрость

- Дед, а дед, а почему люди такие разные? Вот колдун Грак, что на краю села живет - злющий, презлющий. Никому добра не делает, только пакостит. А ты, диду - добрый. Ко всякому гостю с открытой душой. Кто ни попросит тебя о чем, все отдашь. Почему так?

- А в каждом казаке, в душе его, Богом данной, внучек, два волка живут, - ответил дед. - Сызмальства живут. Один волк - смелый и бесстрашный, за добро бьется, зло побеждая. Стережет он душу казака от напастей, кои людей губят: от жадности, от кривды, от злобы на людей. То - добрый волк. Он Богом для защиты души казацкой дан.

А другой волк - злобен и дик. Нет ничего, что остановило бы его от злых дел. Рвет он душу казацкую, на дела злые толкая. На пьянство, на разбой, на воровство, на прелюбодейство. Ну, про то, тебе еще рано знать.

Вот так и живут они, друг на дружку зубами щелкая, не давая покоя душе казацкой.

- И что же, диду, какой же волк победит? Какой из них верх над душою казацкой возьмет - злой или добрый?

- А тот, внучек, волк победит, коего ты кормить лучше будешь...

- Тогда пусть злой волк в моей душе с голоду помрет! - воскликнул внук и топнул ножкой...

Как Василько жениться ходил...

А расскажу-ка я вам, добродии мои, одну гишторию, весьма поучительную, на мой взгляд. Да вы, могло быть, и сами ее слышали, да только значенья не придали…

Ну, так вот, панове,  в давние времена жила в Пологах одна вдова. Был у неё сын, по имени Василько. И был Василько не то, чтобы глуп, но приучен матерью в точности исполнять все, о чем она просила его… Словом, воспитан был в почтении и повиновении.  Однажды Василько, а был он в то время уже парубок, лет, пожалуй, осьмнадцати заметил на окраине куреня очень красивую дивчину. Василько прибежал домой и сказал матери:

- Матушка, на окраине куреня я увидел очень красивую дивчину. Позволь мне жениться на ней.

- Тю! – сказала мать. - Та и женись, коли она пойдёт за тебя!

- А как мне узнать, согласна ли она стать моей женой?

- Так поднеси девице букет цветов полевых. Ежели она не отвергнет его, - значит, ты ей нравишься. Ежель отвергнет и всучит тебе в ответ гарбуза - ищи себе другую невесту, а про эту - забудь.

Утром Василько отправился в степь и насобирал там огромный букет маков. Увидев букет, мать сказала:

- Как придешь в дом к батькам девицы, оказывай им всяческое уважение. Не ленись, делай то, что будет делать отец ее. Предупреждай все его желания.

- Все сделаю, как ты сказала, матушка, - пообещал сын, воспитанный в почтении и повиновении.

- Ну, коль идешь женихаться, - молвила мать, - вот тебе новая шапка. Ибо не принято у нас с непокрытою головою к дивчине подходить.

И так вот Василько пришёл в хату, где жила красавица Олеся. Василько, как водится, поднёс ей букет, а был он парубок видный, и дивчина приняла его. Хлопец, конечное дело, вне себя от радости, и думает: "Теперь надо выполнить второй совет матушки, - не лениться, делать всё то, что будет делать отец Олеси, предупреждать все его желания".

И надо ж такому было случится, почтенные, что отец дивчины взял топор и вышел из хаты. Василько, словно пчелою ужаленный, вскочил с места, схватил второй топор и поспешил за стариком. Тот дошёл до леса и остановился возле засохшей ольхи. Как только он взмахнул топором, Василько схватил его за руку и воскликнул:

- Позвольте, батьку, мне самому срубить эту ольху!

- Руби! - сказал довольный старик и подошёл к другому дереву.

Поплевав на руки, старик взялся за топорище, но тут опять рядом случился Василько:

- Позвольте, батьку, мне самому срубить это дерево!

- Ну, ежели тебе не под силу срубить ольху,  руби вяз, - сказал старик и направился опять к ольхе.

Не успел он взмахнуть топором, как Вавсилько вновь оказался перед ним.

- Нет, батьку, - сказал хлопец, - я знаю свой долг. Сейчас я срублю эту ольху.

"Ээ-э, да он, сдается мне, безумный!" - подумал в тревоге старик, а вслух сказал:

- Хорошо же, ты руби ольху, а я свалю этот вяз.

И он направился к вязу. Но, едва он прикоснулся к топору, как Василько ухватил его крепко за руку и проговорил:

- Не утруждайте себя, батьку! Я сам срублю это дерево.

"Ну, точно! Как есть, безумный!" - подумал перепуганный старик и бросился домой.

"Делай всё, что будет делать отец Олеськин", - припомнил Василько слова матери и побежал за стариком.

Старик,  увидев, что парубок гонится за ним, со страху великого наткнулся на куст, и шапка его осталась висеть на ветке кустарника. Как только Василько поравнялся с этим кустом и увидел на ветке стариковскую шапку, он тут же сорвал со своей головы новую шапку и нацепил её рядом.

Старику тяжело было бежать с топором, и он отшвырнул его в траву. Тогда и Василько швырнул свой топор в траву. Наконец, еле живой от страха, старик домчался до куреня, вскочил в свою хату и заорал:

- Василько умом тронулся! Он бежит за мной с топором, видать, убить хочет! Он и вас убьет! Прячьтесь от безумца!

Услыхав такие слова, дивчина и мать ее забились в тёмный угол. Старик же полез прятаться в мешке из-под муки. В это время в хатыну вбежал Василько. Увидал он, что отец Олеси лезет в мешок, и тоже полез в этот мешок. Тогда уж и жена старика, и дочь закричали в ужасе:

- Спасите! Помогите! Убивают!

И старик тоже завопил:

- Спасите! Помогите! Убивают!

Ну, а Василько что ж? Вспомнил напутственные слова матери и начал вместе со всеми орать, что есть мочи:

- Спасите! Помогите! Убивают!

Ну, конечное дело, на эти вопли сбежался  увесь курень. Вытащили люди перепуганного старика из мешка. Васильку под горячую руку тумаков надавали. А старик-то весь в муке перепачканный, ровно мельник в базарный день. Едва отряхнул подол сорочки от муки и сказал сердито парубку:

- Вон убирайся из моей хаты! И чтоб ноги твоей боле и близко к моему подворью не ступало!

Пошёл Василько домой, словно пес побитый. Всю дорогу он шишки от тумаков на непокрытой голове щупал и думал о том, почему же его прогнали, и никак в толк взять не мог. Ведь делал он все то же, что и батько Олеськи… Шел он шел, да так ни до чего и не додумался. Говорят, панове,  что и до сей поры Василько не оженился: всё думку думает, чем же он не угодил отцу невесты…

Вот так и бывает в жизни, почтенные, что не всегда нужно в точности наказы всяки исполнять, ибо которые-то из них в разных обстоятельствах могут быть с пользою приняты, а которые и нет… А говоря языком нам, добродии, современным, можно сказать так: инициатива наказуема!

Как Голопупенко на свадьбу забыли пригласить

Одного разу, добродии, в старые достопочтенные годы, собрался полковник Черевиченко свою дочь Олеську замуж отдавать. Долго думал полковник, как бы кого из старшины казацкой приглашением не обойти. Долго думал да на папирец всех приглашенных записывал. А только так случилося, панове, что наш старый знакомец Голопупенко в тот папирец-то и не попал, ибо стар уже был, в походы не ходил, сидел себе в курене своем гречкосеем да в праздники церковные народ веселил шутками-прибаутками.

Но вот дело-то в том, шановнии, что полковник Черевиченко – он ведь не родился полковником! А пришел в Сечь хлопчиком-молодиком, и у того самого Голопупенки джурой был, пока годами не возмужал да ремесло воинское не постиг. И тот же Голопупенко его уму-разуму и наставлял, и от пуль и стрел татарских берег в набегах…

Словом, посмурнел лицом Голопупенко, прознав, что нет его прозвища в числе приглашенных на свадьбу к полковнику, и решил он напомнить ему о себе. В день, предшествующий свадьбе, разобрал Голопупенко свой сундук старый с добычею, в городе Трабзоне добытой лет уж с десяток тому… Принарядился старый казак в парчовые одежды турецкия, вывел со двора свово козла единственного да и отправился на шлях Чумацкий, по коему полковник из Сечи в свой хутор завсегда скакал.

Вот так идет он, не спеша, люльку глиняну покуривает, колечки из табачку турецкого закручивает да в небо синее пускает. А козел, словно пес дворовый, важно так рядом вышагивает…

Вскоре догнал его полковник Черевиченко  верхом на коне. Увидал он казака, годами битого, в одежды  роскошные наряженного, да не признал в нем свого наставника Голопупенку, ибо давно уж не видал того, и решил, что это кто-то из старшины, коего запамятовал в лицо уже.

-  Приветствую вас, почтенный,– говорит полковник, путнику кланяясь. – А не позволите ли узнать, куда же вы путь держите?

–  Да ведь к вам на свадьбу и направляюсь, шановный пан полковник, – ответствует  Голопупенко. – Аль не признали?

А полковнику стыдно признаться, что не помнит он приглашенного. И ну, выкруживаться…

– На свадьбу? – кричит обрадованно. – Так, значится, нам по пути, вдвоем веселее в дороге будет. Но скажите-ка, почтенный, как же вы доберетесь пешком, ежели еще и козла вести приходится? Ведь ко мне на хутор верхом, и то полдня скакать надо!

А Голопупенко лицо хитрое сделал и важно так отвечает:

– Ну, об этом можно не беспокоиться, досточтимый пан полковник.  Вот как бы не попасть на свадьбу слишком рано! Не хочу от вас, почтенный, скрывать: козел-то у меня волшебный – мчится, обгоняя ветер. А вот вам, добродию, надо поторапливаться, иначе вы на своей лошади можете и не поспеть.

Смотрит полковник на казака и диву дается: в своем ли уме этот человек в богатом платье?  Уж больно странные речи ведет... Да где ж это видано, чтобы на козлах верхом ездили!

– Что-то не пойму я, почтенный, как это верхом на козлах ездят? Вот уж невидаль! Коли у вас козел волшебный, может, наперегонки поскачем?

–  Отчего ж не поскакать? – говорит Голопупенко. - Так вы, значит, не верите мне, шановный? Ну что ж, вам придется поверить: к вечеру мы встретимся на веселом пиру!

– Спор так спор, почтенный! Если я проиграю, то моя лошадь станет вашей, а если уж вы проиграете, то придется вам козла отдать мне. Ну как?

– Э-э, – тянет Голопупенко. - Конь-то у вас слабенький, куда ему тягаться с моим козлом?!

– Ну, держитесь же! – воскликнул полковник. - Только папирец подпишем об условиях спора нашего, что все честь по чести было!

И порешили путники, что победителем станет тот, кто первым прибудет на свадьбу. Подписали бумагу и на том расстались…

Полковник вскочил в седло и поскакал во весь опор, нагайкой бока коня охаживая. И только он скрылся из виду, Голопупенко ухватил козла в охапку и помчал знакомыми тропками, благо степь за время долгих походов познал, как свои пять пальцев, напрямик, через яры и овраги.. Долго ли, коротко ли бежал Голопупенко, но успел хитрец к хутору добраться, когда полковник и полпути не одолел. Привязал он своего козла к тыну, зашел на подворье и уселся преспокойно на лавку под вишнею. Бабы хуторские ему узвару подали, сала шмат с цыбулею да горилочки штоф поднесли. Вот так сидит Голопупенко, горилочку попивает, узваром грушевым запивает да от сала шкорки на травку-муравку сплевывает.  Словом, пока полковник, сломя голову по степу мчался, Голопупенко уж и отдохнуть успел и пообедать…

Лишь  ввечеру появился полковник Черевиченко. Конь под ним шатался от усталости, да и сам он от пота взмок и еле ноги передвигал, когда спешился. Отряхнул он дорожную пыль и на подворье шагнул, уверенный, что приехал раньше и спор, конечно, выиграл. Каково же было изумление полковника, когда, ступив за ворота, услышал он приветливый голос Голопупенка:

– А-а, вот и вы, шановный пан полковник! Что-то в пути вы порядком подзадержались, я уж беспокоиться начал. Вон сколько сала от скуки изжевал! – Голопупенко на кучку шкорок кивнул.

Глядит полковник, глазам не верит. От досады головой трясет. Но ничего не попишешь… Уговор – дороже денег! И попросил он Голопупенку продать ему волшебного козла.

– Да козлу моему цены нет! –  вскричал хитрец.– И чего ради мне его продавать? Да если и продать, так у вас, почтенный, пожалуй, и денег не хватит…

Но полковник горячится, на своем стоит. Вынес из хаты десять гривен серебром, и давай снова казака уговаривать. Долго упорствовал Голопупенко, а потом все ж поддался на уговоры полковника и продал ему козла. Сам сел на коня и ускакал…

Довольный покупкой полковник остался пировать. А вы знаете, панове, что чем больше вина и, там, горилочки сладенькой, тем больше слов. Вот и стал полковник во всеуслышание похваляться своим бесценным козлом. Не терпелось ему перед своими гостями покрасоваться да верхом на чудесном козле  промчаться. Вышел Черевиченко нетвердой походкой на середину двора, только собрался оседлать своего козла, а тот возьми, да и шарахнись в сторону, и шлепнулся незадачливый хозяин оземь. Вокруг народ стоит, хохочет. «Да, никак Голопупенко тут гостевал!» - кричит кто-то. Поднялся тут полковник и понял, что за одеждами красивыми лица казака-то он и не рассмотрел…Стыдно стало ему перед гостями, а боле того, пред Голопупенкой, который ему в Сечи отцом, и братом старшим, и матерью был когда-то.  Закрыл он лицо руками и поплелся прочь…

Месть казака

Возвращался как-то с войны казак. Много дней пробыл он в пути, много стран прошел. Коня сгубил, две пары сапог стоптал. Вот уже несколько дней во рту у него и маковой росинки не бывало...

Попалось ему на пути село богатое. Решил казак в крайнюю избу зайти да хлеба краюху попросить у хозяев.

Изможденный, усталый путник вошел в дом богатого селянина и попросил  накормить его. Хозяйка дома, мать нескольких детишек, ответила, что у нее ничего нет.

Казак не поверил и повторил свою просьбу. Тогда женщина, показав на детей, сказала:

– Мне нечем накормить даже их!

Казак ушел. А хозяйка дома, напуганная рассказами о злопамятстве казаков,  стала ожидать неминуемой мести.

И действительно, через несколько дней казак воротился. Еще более худой и  изможденный, чем был. В руках он держал холстину, в коей был завернут добрый шмат сала. Казак положил сало к ногам женщины и молвил:

– На, возьми, накорми малышей.

Голопупенко и волшебный посох

Сказывают, шановные доброди, будто встарь, в пору года, бабьим летом именуемую, казацкие старшины частенько сгоняли людей из зимовников на охоту. Много бед приносила простому люду эта охота. Приходилось долго блуждать по далеким лесам, а добытого зверя отдавать старшинам, чтобы, значить, запасы для Сичи на всю долгую зиму исделать. Так уж было заведено, панове, и никто не смел нарушить этот обычай.

Только Голопупенко, который уже по старости лет не мог ходить в походы и проживал бобылем в зимовнике, мог решиться подшутить над старшиной. И вот в ночь перед охотой отнес Голопупенко к месту, где охотники обычно останавливаются на привал, котомку с вареной картошкой, добрый шмат сала, да и спрятал их в кустах. Потом неподалеку от того места, где старшина отбирал у казаков добычу, укрыл пойманного им оленя. А опосля пошел казак в церквушку местну, да и сховал у алтаря посох, из ствола акации степной выструганный.

Едва занялся день, в зимовнике раздались призывные крики старшины. И все - кто с копьем, кто с луком, а кто и с рушницей казацкой - собралися на майдане. Один старый казак Голопупенко продолжал спать, свернувшись клубком под одеялом. Заметил старшина, что среди охотников нет Голопупенка, осерчал крепко, да и поскакал к его дому. Вбежал старшина в дом, толкает в бок казака, а тот и не думает вставать, спросонок бормочет, чтобы оставили его в покое. Растормошил его все-таки старшина, а Голопупенко, знай свое твердит:

- Как же я, почтенный, на охоту пойду, коли у меня ничего не приготовлено - и картопля не сварена, и копье не припасено?

Не пожелал старшина внять мольбам Голопупенка, выволок его из хаты и погнал на охоту.

Идет Голопупенко, понурившись, жалобно что-то бормочет, на все вопросы лишь одно отвечает:

- Заснул я, хлопцы, забыл обо всем, не успел даже картопли в дорогу сварить, не успел копье и лук со стрелами у соседей попросить. Видать, не избежать мне наказания сурового. Надо бы Господу вознести молитву…

А дорога, панове, как раз проходила мимо церквушки казацкой, что на окраине зимовника стояла. Голопупенко выскочил из толпы охотников и юркнул прямо во врата церквушки. Решил тут старшина, что хитрец вознамерился улизнуть, кинулся за ним вдогонку, вбежал в церквушку и видит: Голопупенко склонился пред иконой Миколы - Угодника и что-то шепочет.

- Эй, Голопупенко, ты не сбежать ли удумал? - грозно крикнул старшина.

- Вы, шановный старшино, добра мне не пожелали, не оставили дома, чтобы я картопли в дорогу сварил, копье или лук приготовил. Вот и пришел я пожаловаться Господу. Только теперя я вас не боюся! Бог ниспослал мне волшебный посох! - И Голопупенко высоко поднял свою палку, вскинул ее на плечо и, ухмыляясь во весь рот, зашагал из церквушки.

От таких слов дерзких старшина еще больше распалился, приказал охотникам, чтобы Голопупенке харчей не давали, ни в чем ему не помогали на охоте.

«Поглядим, хитрец, как тебя выручит твоя палка! - со злорадством думает старшина.- Погоди у меня, скоро с тобой расквитаюсь...»

Пришли охотники на место, где обычно привал устраивают, чтобы подкрепиться. Жалеют односельчане Голопупенка, каждый готов с ним салом да шматком хлеба поделиться, да не разрешает старшина, зорко следит за всеми, чтобы никто к казаку и близко подойти не смел.

А только Голопупенке все нипочем - сидит себе, песни распевает.

Разозлился старшина, подбежал к казаку, ногами топает и велит ему тотчас же, хоть из-под земли, харчи себе раздобыть, а коли не выполнит он приказа, то шкуру ему спустит. Испугались зимовчане за свого любимца, весельчака Голопупенку, а тот улыбается в вислые казацкие усы и говорит:

- Я еще не успел проголодаться, шановный старшино. Но как только ести захочу, волшебный посох мне тут же все доставит.

- Вот и изволь немедленно сюда картошки вареной да сала шмат подать! - закричал старшина и схватился за ружье. - Не то я тебя застрелю!

Ничуть не испугался Голопупенко, встал спокойно, поднял свой посох и произнес такое заклинание:

- О волшебный посох! Пошли мне картопли, пошли мне сала! – И, что было сил метнул палку в кусты.

Выждал хитрец минуту, кинулся в самую чащу, где посох его скрылся, а потом выходит из кустов, неся котомку с картошкой да салом. Увидели такое чудо односельчане, от радости захлопали в ладоши, закричали. Только старшина смолчал, глаза его кровью налилися от злости, того и гляди, лопнут.

Со всеми поделился Голопупенко картоплею да салом. Поели охотники, отдохнули и стали к охоте готовиться. Лишь один Голопупенко ни о чем не думает, никакого беспокойства не выказывает. Устроился поудобней под деревом, развел костерок и греется.

Старшина на этот раз смолчал, но про себя подумал: «Ладно, сиди, грейся! Только придет время сдавать добычу, и если ты мне не сдашь - пеняй на себя!..»

Когда уж завечерело, стали охотники собираться, каждый свою добычу несет - кто лисицу, кто зайца, кто косулю... Один Голопупенко ничего нести не собирается.

- Эй, Голопупенко, - кричит старшина,- ты что, старый хитрован, бунтовать вздумал?..

- Вы же знаете, почтенный,- смиренно отвечает хитрец,- что нет у меня ни копья, ни лука. И сами приказали, чтобы никто мне не помогал на охоте. Неужели голыми руками зверя изловишь? Вот мне и нечем порадовать вас.

- А что же твой волшебный посох? - спрашивает старшина.

- Вот спасибо, щановный! Красненько дякую. Ведь я про посох совсем забыл,- радостно откликнулся хитрец.- Сейчас я какой угодно дичины добуду!

Поднял Голопупенко свой посох, громким голосом произнес заклинание:

- О волшебный посох! Пошли-ка ты  мне жирного оленя! - И метнул палку в кусты.

Тута все услышали жалобный крик оленя, кинулись в кусты, а там - связанный олень лежит! От радости закричали охотники, обступили Голопупенку, поздравляют. Один старшина стоит, ничего сказать не может, рота раззявил, глаза выпучил. То на оленя глядит, то на посох Голопупенки. И задумал тут старшина волшебным посохом завладеть. Не годится, чтобы эдакое чудо казаку - простолюдину принадлежало.

- Послушай,- вкрадчивым голосом обратился он к Голопупенке, - очень тебе повезло. Но зачем тебе посох? Что ты с им делать будешь? Уступи-ка его мне, а я за него вот это ружье отдам.

Понял Голопупенко, что попался старшина на его хитрость, головой мотает, ни за что не соглашается. Выждал хитрец, пока старшина не заставил всех зимовчан упрашивать его, только тогда с великой неохотой дал согласие:

- Так и быть, почтенный, из уважения уступлю я вам свой посох. Но извольте выполнить два моих условия: верните охотникам половину добычи, ибо им тожить надобно семьи свои кормить, да  поклянитесь не держать на меня зла, если вдруг посох не захочет вам повиноваться.

- Пусть все будут свидетелями, я принимаю оба твои условия! – старшина ответствует.

Голопупенко взял у старшины ружье, а ему передал посох из акации. Получил старшина волшебный посох и возгордился.

- Я возвращаю вам, люди, половину того, что вы принесли! - воскликнул он.- Больше не нужны мне ваши жалкие подношения. Отныне я владею волшебным посохом, и моей добычей станут самые крупные звери и птицы. Для начала я желаю получить медведя! Смотрите же,  люди!

Старшина, подражая Голопупенке, поднял посох и громовым голосом произнес заклинание:

- О волшебный посох! Пошли мне, старшине Часныку, большого медведя! - И кинул палку в кусты.

Палка прошуршала в кустах, но в ответ не раздалося медвежьего рыка. Поглядел на кусты старшина, подъехал к ним на своей лошади, раздвинул ветки, — а никого! Только шустрые белки бросились врассыпную!

Поняли тут зимовчане, как одурачил Голопупенко старшину, и окрестные деревья задрожали, осыпая жухлый лист, от дружного хохота. Долго смеялися люди над жадиной старшиной, а у того от бешенства руки тряслись и лицо стало, ровно буряк, багровым.

Заорал тута старшина, требуя вернуть ему ружье и охотничью добычу, двинул на людей коня. Но охотники не испугались, выставили копья, подняли луки, и все хохотали прямо в лицо чванливцу. Струсил старшина и поскакал прочь, не смея даже повернуть головы...

Как Голопупенко у цыгана коня купил

Пошел одного разу Голопупенко на ярмарок коня покупать.

Ибо завелося у его с десяток талеров. А куды ж казаку прибыток тратить, как не на коня? Его-то конь – Забияка погиб в бою с крымчаками, а казак без коня – кругом сирота…

Идеть, значить, Голопупенко, а навстречь ему цыган коняку ведеть. Глянул казак, а конь-то боевой. И, видать, совсем недавно в сраженьи побывал, бо хром на две ноги, да и спина вся шаблюками порубанная. Словом, панове, не гож боле конь для битвы.

А только стало вдруг Голопупенке столь жалко того коня, что говорит он цыгану:

- И куды же, добрый человек, ты такого доходягу ведешь?

- Знамо куды, - цыган ответствует, - на мясо дитям.

- А скольки же талеров ты за его отдал, шановный?

- Да нисколько, - цыган плечами пожимает.- Сменял я двух коней гарных на двух похужей, да с доплатою. А этого мне в придачу дали, бо грошей у покупателей не було боле. Тех двух я тож продал, а этого кто же купит? Вот и веду на мясо в табор свой.

- А што, добродию, ежели я тебе за этого бедолагу дам талера?

- Да на што мине твой талер, ежели я сегодня десять выручил? А дети вить есть просят мясцо-то, их талерами не накормишь.

Однако же Голопупенко такой казак был, панове, что никогда не сдавался. Коли уж решил коня заполучить, то все действия предприметь, но свово добьется.

«Э-э, - думает казак, - ежели на деньгах тебя на взял, то на спор возьму. Ибо никогда цыган не признаеть, что казак его в споре победил».

- А што, - молвит, - готов я с тобою об заклад побиться, што вот, скажем, пойдем мы с тобой на речку и обратно воротимся, но коня сего ты так и не напоишь.

- Это как же? – цыган вопрошаеть. – Ты мне помешаешь, чтоль?

- И я тебе мешать не буду, и никто не будеть, а только не выйдеть у тебя коня напоить.

- А спорим, я так понимаю, пан казак, на мово коня? Ежели я не напою его, стало быть, он тебе переходить. Тута все мине понятно. Но вот, ежели напою я коня, и мы сюды же возвернемся, что ты-то мне дашь?

Тут достаеть Голопупенко из-за пояса гаманец невеличкий, да шнурок на ем развязываеть. Ссыпал на ладошку десять талеров срибных, да и показываеть цыгану. Вот, мол, все свои талеры и отдам…

Загорелись глаза у цыгана огнем алчущим. « А давай!» - говорит, и шапкой об землю бьеть.

Пошли они на речку Крынку, что неподалеку протекала. А Голопупенко все цыгану побасенки казацки рассказываеть, думать думки не даеть.

Вскорости дошли они до речки, и цыган едва уже коня в воду чисту да прохладну не завел.

- А постой-ка, брат цыган, - говорит вдруг Голопупенко. – Что же мы без свидетелев-то пошли? Ведь ты, хитрая шельма, скажешь потом, што напоил коня, а я скажу – не напоил. Да так и будем с тобою до скончания века спорить!

- Верно говоришь, пан казак! – встрепенулся цыган. – Верно. Бо и в тебя глаза-то шельмоватые. Ты ведь тож не прочь цыгана бедного обмануть. Пошли за свидетелями!

Воротилися они на шлях, а Голопупенко узду из руки цыгана забираеть и молвит:

- Што жа, брат ты мой, забираю я коня, ибо проспорил ты.

- Это как же так? – глаза цыганьи черные едва из глазниц не выпали. – Это как же я проспорил?

- Ну посуди сам, - терпеливо Голопупенко объясняет. – На речке мы были?

- Были, - говорит цыган.

- А сюды – на шлях воротилися?

- Воротилися…

- А коня ты напоил? – Голопупенко уж и узду на свою руку намотал.

- Нет… - цыган вдруг понимаеть, что обманул его казак самым, что ни есть подлым образом.

- Так мы же… Ты же… - цыган от волнениев жутких уж и дар речи растерял… Ведь не бывало никогда, чтобы казак цыгана вокруг пальца обвел. Скорей, наоборот бывало часто и густо…

- Дак што жа? – казак ответствует, - "мы же, ты же…" Скажи уж честно, что проспорил, да разойдемся каждый по своим делам. Только я с конем пойду, а ты, уж не обессудь, без коня.

Голопупенко развернулся, цыгана так и оставив на шляху с открытым ртом, да и повел коня к реке.

Искупал бедолаху в водах речных, раны его обмыл да чистою холстинкою обтер. А конь вдруг голову свою казаку на плечо положил и так посмотрел… Ну чисто человек глянул…

Да и повел Голопупенко коня в курень свой. А тама уж склянку с жиром медвежьим вынес из хаты, что раны самые тяжелые заживляеть, да раны-то у коня и замазал им. Сенца свежего закинул в ясли, водицы колодезной в корыто залил, соломки подстелил в денник, чтобы, значить, коню помякше было, и пошел спать.

А вот рано-поутру чудо-то и приключилось. Выходит Голопупенко на двор, чтоб по малому делу за угол забежать, да только видит – в деннике вместо клячи полудохлой конь-красавец стоит. Копытом в нетерпении бьеть, да глазом лиловым косит, мол, давай-ка, хозяин в степь пробежимся.

Тут, конешное дело, не удержался казак. Заседлал коня, вскочил в седло, как был, в одних штанах необъятных, да и гикнул по-молодецки…

Матинко ридна!... Да в жизни своей, богатой на стычки и сражения, Голопупенко, потерявший под собою четверых коней, такого аллюру не бачив. Бо конь его не скакал по степу широкому, а летел, земли не касаясь. А когда воротилися на баз, конь вдруг говорит человечьим голосом:

- Гляди же, хозяин. Чую я, что этой ночью нападут враги на курень силою несметною. Ты не бойся. Лишь только зачнут казачки гнуться пред силой тою, скачи смело в самую гущу татар, да срази их хана. Потом порази самых лучших воинов. В третий раз разметай отряд их передовой. А боле судьбу не искушай, бо либо ты погибнешь, либо я паду… Обещай же мне, что не боле трех разов ты в битву пойдешь…

Однако же, так и случилося, как конь сказал. Большая битва произошла ночью… И хоть приготовилися казаки, Голопупенкой предупрежденные: и ловушек нарыли и ежей железных под копыта конски набросали, и тучею стрел татар встретили, а только было их столько, что дрогнули казаки, тесниться к отходу стали.

Вскочил тогда Голопупенко на своего коня, да и врубился в гущу врагов, дорогу себе к шатру ханскому прорубая. И ведь сразил наповал Бидай-хана. И назад к своим прорвался.

И вновь дрогнули казаки под напором татарского войска. И вновь помчался Голопупенко в самую свалку ворога. Да пятерых батыров и свали в драке.

И в третий раз дрогнули казаки. Помчался Голопупенко сам-один на передовой отряд татарский, да и разметал его по степи.

Да только в горячке битвы позабыл казак совсем о том, что коню свому обещал, и в четвертый раз ринулся в битву. И стрела татарская с наконечником каленым пробила бок конский, и свалился конь замертво…

Похоронил казак коня на кургане высоком и горько оплакивал гибель его. Как вдруг буря ударила страшная. Дождь лупанул такой, что градины с неба посыпались с голубиное яйцо величиною. Но не ушел казак с кургана, лишь попоною конской от града покрылся. И продолжал слезы лить горючие по коню, которого погубил из-за удальства да бесшабашности своей.

Вдруг слышит Голопупенко глас из-под земли:

- Не лей ты боле слезы, хозяин. Такова доля, знать, моя была – в битве погибнуть. А только такой смерти и желал я, ибо позорна мне смерть была в животах детишек цыганских, аки мясо безродное свинячье… Но ты иди к своему куреню, казак. А как спустишься с кургана, подарок найдешь от меня…

Спустился казак с холма, в грязи подметками скользя, смотрит – конь стоит, воронова крыла чернее. Да такой конь, что никогда казак такого в жизни не видывал…

Увидал конь казака, заржал радостно, копытами забил, ошметки грязи далеко-далеко раскидывая… А как подошел Голопупенко к ему, конь на передни ноги присел, чтобы, значить, казаку, горем прибитому, сесть полекше было…

Голопупенко, панове, прозвал коня того Вороном за масть его вороную.

Долго, однако, конь казаку служил. Не раз и не два Ворон  жизнь ему в битвах спасал. Однажды князь Мазовецкий давал Голопупенке за его двенадцать жеребцов и двенадцать кобылиц – богатство для казака неслыханное! Да не спокусился Голопупенко, не отдал свово друга и побратима боевого, заради богатства…

Вот, значить, добродии, как конь-то, Голопупенкой обласканный да детворой цыганской не съеденный посему, казака отблагодарил-то…

Как Голопупенко Лукьяна спасал...

А было это, панове, в те времена, когда ляхи всюду на украинах своих стали Унию польску насаждать, да церквы християнски гнобить. Да священников, какие по християнскому обряду служили, в колодки сажать, да умертвлять всяко. Ох, скажу я вам, и тяжкое то было времечко…

Так ото ж, жил в своем домике один ксендз. А до того ледащий был, что ничего по дому не делал.  Дом ветшал себе помаленьку да однажды совсем и развалился. Тогда приказал ксендз верующим, приносящим жертвы в костел, позвать к нему бедного казака  по имени Лукьян. Бо знатно тот казак плотничать умел.

Когда казак Лукьян прибыл к нему, ксендз сказал:

- Ежели ты хочешь, чтобы Бог твой был к тебе милосердный, и благосклонный к твоей жене и к твоим детям, построй мне дом из камня и крепкого дерева дубового.

Лукьян ответил:

- Я бы, святой отец, построил тебе дом, но ведь я всего лишь бедный казак, окромя топора да рубанка нет у меня ничего. Откудова же возьму я волов, чтоб привезли они груды крепкого камня? Откуда достану я дубовое дерево, коли и на горсть пшена для своих детей мне с трудом удается заработать? Вели сначала завезти к тебе камень и дерево, какие для постройки нужны, тогда я и за работу возьмусь.

- Не мое это дело заниматься земными делами, а твое, - отвечает ему ксендз. - Дом мне нужен

только для того, мой сын, чтобы служить в нем Господу и присматривать за костелом.

- Отче! В суседнем маетке есть один богатый плотник, звать его – пан Владек. Он тебе без всякого труда построит такой дом, всего у него найдется в избытке. А меня соизволь уж освободить, ежели не желаешь моей жене и детям голодной смерти.

- Э-э, сын мой, знаю я того пана Владека. – Ксендз отвечает. – Да ведь он, пожалуй, три шкуры с меня слупит за работу свою. Строй сей же час! – говорит. Да еще и ногою притоптываеть…

Но Лукьян лишь руками развел да пошел себе восвояси.

С этих пор и затаил ксендз злость великую на бедного казака.

Отправился он к князю Вишневецкому, что казаками правил по приказу круля польского, и говорит:

- Пришел я к тебе, мой государь, чтобы рассказать о письме, которое я, помолившись усердно, получил от покойного твоего батюшки, достойного всяческого уважения. - "Хочу я на небе построить храм, - пишет отец твой, - в котором я мог бы достойно предаваться своим молитвам и божественным размышлениям. Но тут нет хорошего плотника. Пришли мне, мой сын, плотника из нашего маетка - казака по имени Лукьян. А как он сможет ко мне попасть – про то тебе наш ксендз поведает".

Задумался князь над отцовским наказом и велел позвать к себе Лукьяна.

- Мой отец, величайший владыка на земле и на небе, - сказал он казаку, - написал мне, чтобы я послал тебя к нему. Ты ему нужен. Ты должен построить на небе храм.

- О светлейший князь! – ответствует Лукьян .- Но как же я могу туда, на небо, попасть, ведь я только человек!

- Наш святой отец научит нас, что надо сделать, чтобы для моего отца на небесах возведен был божественный храм.

- О, это очень просто, - сказал ксендз.- Твой достопочтенный отец, государь мой, пишет, что стоит лишь закрыть плотника в его сарае, а потом сарай поджечь, тогда он вместе с дымом вознесется к небесам.

- Завтра же отправлю тебя к моему отцу, - изрек князь. - Да не забудь захватить с собой топор и рубанок. А сегодня я велю своим жолнерам встать на страже у твоего сарая!

Возвращается бедный казак к себе домой, да со стражниками. И говорит жинке:

- Жена, злой ксендз собрался меня погубить. Решил отомстить мне за то, что я не хотел ему строить дом.

И он рассказал, что произошло во дворце князя.

- Да ты не огорчайся, - говорит ему жена. - Как-нибудь мы перехитрим ксендза.

Целую ночь Лукьян с жинкой да с дитями малыми копали подземный переход из дома в сарай. Да так тихо копали, что стражники даже шороха не услышали…

На следующий день, едва солнышко взошло, к дому казака подъехал князь со своей свитой.

Жолнеры сразу заперли Лукьяна в сарай, а подлый ксендз, вознеся к небу свой взор, разжег огонь. Как только пламя начало лизать стены сарая, а клубы дыма взвились вверх, Лукьян по подземному переходу перебрался из сарая в свой дом.

А в это время все подняли головы кверху. Смотрит князь, смотрит его свита, смотрят жолнеры и жители деревеньки. Каждому первому хотелось бы увидеть, как казак  вознесется прямо на небо на скакуне из дыма.

- О, я уже вижу его! Вижу его! - вдруг закричал хитрый ксендз. - Это он, он, наш плотник Лукьян! Вот уже коснулся края небес!

Обрадовался тут князь, что так легко ему удалось исполнить отцовское желание. Он щедро одарил ксендза, а жене Лукьяна велел привезти целый воз провиянту всякого, чтоб нужды без мужа не имела.

Долго хоронился Лукьян от чужих глаз в своем доме. Но месяц или там два спустя спустя, как есть стало уж нечего дитям, говорит он жинке:

- А иди-ка ты, жинка, пожалуй, к Голопупенке. Бо взавтра нам дитям на стол нечего будеть поставить Надо мне как-то выходить на люди, да гроши в хату зарабатывать. Бо помрем же смертию голодною…

Побежала Лукьянова жинка до Голопупенка, да все ему как есть и обсказала.

А Голопупенке, добродии мои любезные, таку задачку разрешить-то, раз плюнуть было. Долго он что-то писал на папирце , языка от усердия высунувши, да пером гусячим себе потылицу почесывая… Потом разобъяснил женщине, что делать надобно Лукьяну, да она и побегла до хаты…

А утречком рано   Лукьян накинул одежды из холстины выбеленной, как Голопупенко ему присоветовал, да и отправился к княжескому дворцу.

- Кто ты такой, - задержали его слуги князя, - что без зова решаешься явиться перед лицом самого нашего князя?

- Меня прислал отец нашего князя с важным письмом к своему сыну, - ответствует казак.

После таких слов слуги немедленно отвели его к самому князю.

- Да, будешь благословен ты в веках! - поклонился Лукьян князю до самой земли.

- Что это? Уж не обманывают ли меня мои собственные глаза? - спросил удивленный князь при виде бледного существа в белых одеждах. - Уж не казак ли это Лукьян – знатный плотник возвернулся с неба?

- О да, светлейший! Это я, казак Лукьян, своею собственной особой. Выстроил я дворец, и твой отец, будь он благословен во веки веков, велел мне сойтить на землю. Есть у меня важное письмо до тебя. Вот оно, - сказал он и вручил князю письмо.

"Казак  Лукьян,- прочитал в этом письме князь,- построил мне прекрасный огромный храм. Вознагради же его щедро, мой сын, когда он вернется на землю. А теперь пришли мне ксендза, так как нет равного ему в умении вести церковную службу, нет никого, кто бы так хорошо знал все обряды и правила священнослужения. Да прибудет он той же самой дорогой, какой прибыл плотник!"

Князь одарил казака  сотнею талеров и многими другими ценными подарками. А потом велел позвать к себе ксендза.

Ноги у ксендза задрожали, когда только увидел плотника. Он протер глаза и снова взглянул: "Что же это такое? Тот самый Лукьян, который сгорел в сарае! Лукьян, от которого осталась лишь кучка пепла?"

- Выпала тебе счастливая и почетная судьба, - сказал князь ксендзу. - Отец мой, да вечно живет в наших сердцах память о нем! - прислал мне письмо с плотником Лукьяном. Храм уже готов, ждет лишь своего служителя. И ты будешь им. Завтра же на коне из дыма и пламени ты отправишься на небо!

Мать Пресвята Богородица! Что тут исделалося с коварным ксендзом! Ведь едва не хватил его кондратий от страха великого, как услышал он энти слова…

На следующий же день прибыл князь со своей свитой, чтобы посмотреть, как набожный ксендз вознесется в небо.

Костер уже был приготовлен, огонь зажжен, да только ксендза не было видно, он точно сквозь землю провалился. Нигде и следа его не было. Удрал он из маетка и до сей поры еще улепетывает. Да так, добродии мои, что лишь пятки сверкають…

Голопупенко и Ходжа - Насреддин

Выбрали как-то казаки Голопупенку в посольство к хану крымскому. Бо дуже крепко язык у Голопупенки подвешен был. Никто из казаков, либо ляхов заезжих, либо, скажем, послов от царя Рассейскаго, не мог Голопупенку переспорить. На каждое слово чужое у его было десяток своих припасено…

На што уж, панове, Шлемка-жид поговорить отнюдь не дурак будет – любому захожему в корчму и горилочки продасть, и бубликов связку в придачу обязательно всунеть, какие захожему и не нужны вовсе. А и тот, как только завидит Голопупенку, так враз мовчки кухоль горилки наливаеть да закусочку добру выкладываеть. Бо помнит Шлемка, как однажды заспорил с казаком, да едва без штанов не остался. Но только ту гишторию, панове, я вам как-нибудь другим разом поведаю…

Ну так вот… Приехали, значить, казаки с посольством в Бахчисарай, до хана Саип-Гирея. Начали про мир толковать, да чтоб Саипка-то полон русский возвернул. Бо дуже много он полонянников с земель Рассейских увел, да на рынок невольничий в Кафу-город отправил.

Да Саипка-то, не дурак будь, и говорит:

- А что если, казаки, мы с вами вот как поступим? Я свово отгадчика посажу супротив вашего. Да и зачну загадки загадывать. Коли мой отгадчик победит – восвояси уйдете и больше ко мне ни ногой. Не будет мне с вами миру, а людям русским покою. Пожгу городов ваших, сколь смогу. А только ведомо вам, что и до Москвы я доходил и жег Москву-то…  Ну, а коли ваш отгадчик все мои вопросы разрешит, так и быть – заберете полон свой, да воротитесь в земли ваши без всякого произволу с моей стороны!

- Да вот только одно условие у мине будеть, - продолжаеть Саипка, ухмыляяся коварно. - Ответить надо верно на три вопроса подряд. Кто первым ответит правильно трижды, тот и победил…

А только что ж делать казакам? Саип-Гирей бо лютый был крымчак. Войска несметное число имел. Кажный татар вооружен был до зубов. Лошадей заводных по три-четыре имел, потому скакать могли татары сутками, все засидки княжески опережая.

Пригорюнилися казаки. И вдруг Голопупенко говорит:

- Да ништо, браты! Нехай ставит супротив нас свово отгадчика. Еще поглядим, кто из нас на язык хутчей окажется. А только не может татарин разумом казака победить, я так мыслю!

А Саип-Гирей таку каверзу казакам приготовил, что они себе и представить не могли… Послал он гонцов в далекий Самарканд, да привезли гонцы оттудова не кого-либо, а самого Насреддина – Ходжу – вельми известного в краях восточных мудростью своею да умом гострым. Согласился Насреддин-то умом с казаком потягаться, да и удовольствие поиметь от того не малое.

На другой день сели наспротив друга дружки Насреддин – Ходжа и Голопупенко. Ходжа глаз левый щурит, казака разглядывая, силясь понять, откудова у энтого руса, на вид шельмоватого, ума поболе евойного наберется. А Голопупенке все нипочем: сидить себе на подушке мяконькой, да мух на потолке сосчитать пытается. Чтобы, значить, ум размять.

Стукнул тута визирь ханский в медный тазик палкою. Звон тугой, тягучий тазик издал, тута Саипка и молвит:

- А вот скажите мине, мудрецы, что тяжельче будет – пуд железа или, скажем пуд ваты хлопковой?

Обрадовался тут Насреддин – Ходжа да и говорит:

- Да энтот вопрос легкий. Одинаково весит, что пуд ваты, что пуд железа.

- Э-э, нет, - говорит Голопупенко. – Пуд железа тяжельче будет.

- Да как же? – изумился Ходжа. – Ить и то, и это весит ровно пуд!

- Раньше я тожить так думал. Пока с жинкой не поскандалил. И вот мине моя жинка враз доказала, что кочережка железна зело тяжела. А того ж весу пучок ваты, ну, не в пример полекше будеть! Ежели схочешь, поедем в мой курень, она и тебе докажеть!

Посовещалися тут хан с визирем, да хан рукою в сторону Голопупенки и указал – мол, за казаком первый вопрос…

Хлопнул визирь снова по тазику, звон тягучий издав, и Саипка вопрошаеть:

- Вот вам другой вопрос, мудрецы: что исделаете вы, коли прийдеть к вам товарищ ваш, да попросит на короткий срок денег взаймы?

Ответствует Ходжа:

- Я денег дам, ежели на короткий срок. Но только не в тот день, а на следующий.

- Почему так? – спрашиваеть хан.

- А чтобы должник прочувствовал цену денег, какие ему даю.

Хан головою одобрительно кивнул, да к Гололопупенке обратил взор свой.

- Что ж, - говорит казак. – А только я так отвечу товарищу свому: денег тебе, любый друже, я дать, пожалуй, не смогу. Но срок могу дать тебе любой, какой схочешь!

Тута хан едва в ладоши не захлопал – так ему казацкий ответ понравился…

В третий раз прозвучал тазик звоном своим тягучим, и снова вопрошает хан:

- Ну, теперя вам третий вопрос. Что будет делать кажный из вас, коли зять поколотит дочь вашу, и та в слезах прибежит к отцу?

Задумался Насреддин – Ходжа и молвит:

- Я, пожалуй, пойду да отлуплю зятя, чтоб руки на мою дочь не поднимал боле!

Хан внимательно на Голопупенку смотрит.

- Я, пожалуй, поколочу в ответ дочь свою, - говорит.

- Да как же это? – у Саипки дажить челюсть отвисла от изумления, а Ходжа довольный уж и руки потираеть.

- Да так вот, - говорит Голопупенко. – Я дочке скажу, вишь ты, зять-то мой поколотил мою дочь. Ну, а я вот на его жене отыгрался… Так, мол, и передай ему…

Не удержался тута хан, в ладошки свои пухлы захлопал, бороденкой затряс в хохоте неудержном, да и двумя руками на Голопупенку указываеть – выиграл, мол, спор.

Ну, а казаки, те уж покатом лежали – как же, одержал верх Голопупенко над мудрецом восточным. Да и кличють Ходжу отпраздновать сию викторию в шинке греческом, где вино подавали.

Да так отпраздновали, что Ходжа говорит Голопупенке:

- А вот, гляди, казак, ты-то уже пьяный, а у мине, мол, ни в одном глазу. Вот видишь кошку, что в шинок заходить? Так вот – у ей почему-то четыре глаза и два хвоста… Видишь ты это?

Захохотал тут Голопупенко:

- И что ж ты мне рассказываешь, Насреддин, что я пьян? Вот ты, мудрец, точно пьян! Не видишь даже, что кошка в шинок не входить, а выходить из него!...

На том и рассталися великий мудрец восточный Насреддин – Ходжа да казак Голопупенко… А гиштория та, паны добрые, доселе по запорогам живеть…

Как Голопупенко спор разрешил...

А было то, добродии, так…

Одного разу собралися казаки в садочке около хаты Миколы Шпака повечерять. Кто хлебну краюху прихватил с собою, кто пяток огиркив малосоленых, кто пару цибулин, кто шматок сала из необъятных штанов выудил. Ну, а Микола, втихаря от бабы своей, из погреба штоф горилки прихватил.

Как водится, выпили за Сичь, за атамана кошевого выпили, братов, кто в боях несчисленных голову сложил, помянули. Ну, а дальше пили уже за все, что глаз бачил, да ухо слышало…

И, как положено, по казацкому звычаю, дедами запорожскими заведенному, что  пошли дале в дело побасенки казацки. А тема возникла, панове, такая, что поведать надобно было о выдающихся размерах существа там какого, либо растения, а хоть бы и фортеции какой, что видали казаки в походах.

Вот Самойленко и молвит:

— Однажды, шановнии, прогуливался я по берегу речки Дунай. Вдруг вижу, мать честна! — огромный буйвол, величиной с гору, стоит на одном берегу реки, а сам вытянул шею, достал до другого берега и, представьте панове, враз слизнул языком полосу ячменя с барского поля!

Тута Котенко заулыбался и говорит:

— Ну, это что, браты! Вот я видывал такой камыш, не то на Буге, не то на Днистру, что просто чудеса, да и только. Ствол у его длинный был, как горы Карпатския...

На что Самойленко с усмешкой ехидною заметил:

— А что, кум Котенко, по толщине отот камыш, мабуть, с твою хату был?

— Вот именно,— невозмутимо ответствовал Котенко.— А иначе из чего прикажете, кум, исделать веревку, чтобы продеть тому буйволу в ноздри, как не с того камыша?!

Тут уж не выдержал Перебейнос да и  вмешался в разговор:

— И вам, добродии, эдакие пустяки кажутся чудесами? Вот я, скажу вам, видел как-то раз столь высокое дерево, что макушкой в небо упирается, а ствол его так был огромен, что за месяц не обойдешь.

— Быть того не может! — разом заговорили казаки.

— Не верите? — обиделся Перебейнос.— Тогда скажите, к какому же столбу привязывать вашего буйвола, шановнии?

Тута уж дед Чернега вмешался:

— Вы все, панове, говорите чистейшую правду... Бросьте ссориться. Но скажу вам честно, это еще не чудеса. Вот я видел огромнейший барабан казацкий! Такой барабан, от грохота которого сотрясалися целые страны!

Удивилися казаки и давай приставать к деду Чернеге с расспросами:

— Какой же величины, диду, отот барабан, коль его грохот сотрясает целые страны?

— Посудите сами, шановнии: чтобы обтянуть тот барабан, едва хватило шкуры того самого буйвола с реки Дуная, а корпус его исделан из дерева, которое макушкой небо достаеть, ну, а камыш, ствол которого длиною с Карпаты, пошел на обруч…

Поняли туточки казаки, что Чернега умнее их оказался, но только и признаваться в этом не спешат…

— А скажите, диду,— ехидно вопрошают,— на что же, скажем, вешают ваш барабан, коли сбираются в его ударить?

— А вот про то ваш покорный слуга Голопупенко знает, позвольте мне вам ответить, шановнии.

Обернули казаки головы, глядь, около тына Голопупенко стоить. Да так уважно слушаеть их разговор…  Казаки милостиво в знак согласия головами закивали. А Голопупенко молвит:

— Барабан тот, паны добрые, висить на мосту, по которому я часто с отцом своим покойным хаживал. Как-то раз остановилися мы, глянули с моста вниз, а мост столь высокий, что тот буйвол, про которого вы изволили рассказывать, показался нам совсем крошечным, не более блохи. Ствол камыша, равный горам Карпатским, был не длиннее волоска, а дерево, макушка которого в небо упиралася, казалось, панове, не выше гриба. Тут отец мой загляделся, голова у его закружилася, да и полетел он вниз. Три года оплакивал я отца. Когда же снял траур, пошел опять на тот мост, помянуть батька, смотрю — а он, бедолаха, все еще вниз летит.

Услыхали это казаки, аж рты поразевали, языками ворочають, а сказать ничего не могут…

Как Голопупенко лося из лесу тащил...

Одного разу, панове, пошел Голопупенко в лес - зайца там какого заполевать[7], бо в хате уже ничего съестного не оставалося.

Зарядил рушницу, пороху да свинца в карманы засыпал, да и отправился на охоту.

Долго ли, коротко ли ходил – а нет дичины. Тут уже и смеркаться стало. Что ж делать казаку?  Надо до хаты возвертаться. А только слышит вдруг – кто-то скрозь кусты продирается терновы. Да так ломится, что только треск стоит.

«Ну, - думает Голопупенко, - мабуть медведь. Бо кто ж еще сможет такой шум учинить?» Быстро вытряхнул он из ствола рушницы дробленый свинец, что на зайца был им приготовлен, и, ну, швыдче в ствол пулю забивать! Только забил, да шомполом прибил заряд, как, глядь, выбредает из кустов лось… Да такой здоровенный, что рогами снег с верхушек сосенок сбиваеть…

«Э-э, - обрадовался казак, - да тута мясца, почитай, на увесь курень хватить». И приготовился стрелять. Да только не подумал казак, как он сможет всю энтую тушу, пудов эдак на пару десятков, из лесу в курень-то доставить… «Да ништо, - решил, - ужо доставлю как-нибудь». Подождал – подождал как лось на поляну чисту выйдеть, да и пальнул пулею. Враз лось свалился, как подкошенный, бо казак прямо в лоба ему зацелил-то. Только-только Голопупенко к добыче своей шагнул, а уж из лесу выходять сокольничий княжий, да с ним два егеря.

- А што, казак, - сокольничий молвит, - А имеется ли у тебя, скажем, папирец, охоту в княжеском лесу дозволяющий? Мы ж, - говорит, - по твоим следам от самого куреня твово идем, чтоб тебя на горячем-то  впоймать.

Лап-лап казак по карманам и штанов своих широченных, на какие двенадцать аршин сукна ушло,  и кожушок свой задрипанный облапил, и дажить в шапку казацку заглянул на всяк случай.

- А нетути, - ответствует Голопупенко, - при себе папирца-то. Забув, мабуть, в хате. Бо шибко быстро сбирался, - говорит.

- Што  жа, - говорит сокольничий, - ведем тогда мы тебя с добычею твоею к князю. А уж как он решит с тобою поступить, то одному ему ведомо. А только мыслю я так, што за лося-то из лесу княжьего получишь ты батогов. Эдак с полсотни…

А князю подарок на стол рождественский - лось-то.

Эх, кой-как они вчетвером лося-то до куреня дотащили. Паром изошли все. Да около хаты Голопупенка и остановилися передохнуть. Бо уже никаких сил не было дальше тушу лосину-то переть.

- Эй, добри люди, - вдруг Голопупенко себя по макушке хлопаеть. – Да вот же папирец-то, охоту дозволяющий! Мне его тиун-то княжий ишо в прошлом годе дал! Мы же с им други великие! Хочь его самого поспрошайте, друга мово сердешнаго! Вишь ты, заложил за подклад шапки-то, да и позабыл про это! И бумажку сокольничему протягивает.

Прочитал сокольничий дозвол-то княжий на охоту, так лицо у его сделалося, ровно буряк лиловое. Едва кондратий его не хватил от злости-то!

- А, штоб тебя! - проскрипел горлом простуженным да пересохшим. – Пошли отседова! – рукою егерям махнул…

Вот так, панове, Голопупенко лося-то до куреня и доставил. А как разделили того лося промеж семьями казацкими, так кажинной семье по десять фунтов лосятины-то и досталося. А Голопупенке, как охотнику удачливому, цельну задню ногу-то и определили…

Ну, а хохоту да надсмешков над сокольничим княжим с егерями, которые лося-то до самой хаты Голопупенковой дотащили, так до самого Рождества хватило…

Как Голопупенко тиуна княжеского гавкать научил

Э-э, добрые паны, да кто ж в Сичи не слыхал о казаке Голопупенко, да об его проделках! Да, мабуть, и не только в Сичи... О казаке Голопупенко рассказывают даже в Пологах, а может, ещё подальше — да, хоть бы и в самом Киеве!

За что ж такая слава казаку, спросите? Ведь Голопупенко тот ни богат был, ни знатен. Всего-то и было у его имущества, что весёлая шутка да едкое словцо. Весёлые шутки он раздаривал казакам да беднякам каким, чтобы им полегче жилося. Ну, а острые словечки да едкие насмешки приберегал на другой случай.

Вот однажды шёл Голопупенко мимо княжеского поля.

Смотрит — десять служек княжьих надрываются вокруг огромного камня. Пыхтят, а сдвинуть не могут.

Чуть в стороне стоит толстый тиун, управитель княжий, в тёмно-красном кунтуше из тонкой шерсти. Стоит себе, да знай, покрикиваеть на служек:

— Шевелитесь, лентяи! Вправо берите! Влево толкайте!

Служки те уже еле на ногах держатся, а камень — ни туды, ни сюды.

Тут Голопупенко и подумал: «Э, да тута, бачу — у толстого тиуна для меня хорошая еда приготовлена! Вовремя я поспел».

Подошёл он к тиуну и спрашивает:

— Куды ж этот камень собрался переезжать? Неужто у князя камней мало, что энтот на новое место назначили?

Тута тиун на себя важный вид напустил, губу оттопырил и ответствует:

— Ума в тебе не больше, чем в этом камне. Не видишь разве, что глыба лежит на ячменном поле? Вот я и велел унести её подальше. И, подумай, до чего измучился— битый час ужо здеся простоял, взмок увесь от напруги, а эти бездельники и на муравьиный шаг камень не сдвинули.

— А я бы этот камешек один на спине унёс, - молвит Голопупенко

— Так унеси!— тиун говорит.

— Э, нет! — ответил Голопупенко. — Сперва схожу додому, да пообедаю. Я завсегда стараюся перед работой поесть, а то после работы брюхо такой платы требует, что моему карману расплатиться не под силу.

«Нельзя же казака отпускать, — подумал тиун. —Уйдёть — не вернётся».

— Зачем тебе домой ходить? – говорит. - У нас  на кухне столько еды - и на тебя хватит.

А только Голопупенку и не пришлося долго уговаривать.

Привёл его тиун на княжеску кухню, где стояли медные котлы с кипящей водой, и усадил рядом с собой на скамейку. Да и приказал служкам приготовить угощение. Один служка отломил большой кусок кулебяки с капустою, другой тем временем кинул в котел пшено промытое, да туда же - соль и масло. Забулькало в котле, да так смачно от его запахло, что у Голопупенки слюнки потекли. А третий служка принёс шкварки, с цибулею на сковородке поджаренные, да и закинул тож в котел. Матинко ридна! У Голопупенки, до того уж как два дни маковой росинки во рту не державшего, едва обморок не приключился от того запаха, что с котла вышел… Зачерпнул тута служка с котла кулешу да и подал с поклоном тиуну и его гостю.

Тут, конешное дело,  Голопупенко достал свою ложку из-за голенища чобота, да и принялся за еду. Ох, и знатно же ел Голопупенко! За вчерашний день ел, ибо вчера не довелося пообедать. За сегодняшний ел — это уж как полагается. И за завтрашний день поел — на всяк случай.

А пообедамши, отправилися оба на поле. Голопупенко подошёл к камню и говорит тиуну:

— Ну-ка, взвали ты мне его на спину - мне самому не с руки.

Тиун попробовал приподнять камень, да куды там — камень раз в пять больше его самого. А Голопупенко покрикивает:

— Пошевеливайся! Вправо бери! Влево толкай!

Весь взопрел тиун с натуги, да только камень ни с места.

— Эх, ты, слабосильный! — говорит Голопупенко. — И ведь прошу тебя об сущем пустяке — всего только взвалить камень мне на спину. А уж унести его с поля — моя забота. Ну, раз не можешь, что ж - ничего не поделаешь. Сам виноват.

С этими словами Голопупенко и ушёл. Узнали о его проделке в Сичи, и в соседних маетках княжьих узнали. Целую неделю все смеялися. Все, кроме тиуна.

— Шелудивая собака! Сын паршивой собаки! — кричал он, смекнув, как провёл его Голопупенко.

— Ах, вот как! — сказал Голопупенко, прослышав об этом. — Собаку по лаю узнают. А только я пока ещё не лаял, а вот толстяк-тиун у меня залает.

И Голопупенко зашагал в усадьбу княжеску.

Едва тиун завидел его, как уже весь покраснел от злости. Такого ж колеру стал, как и его кунтуш. Но Голопупенко протянул вперёд обе руки в знак приветствия и заговорил:

— Мудрый сперва выслушает, потом решит. Глупый сначала исделает, потом начнёт раздумывать. А ты, тиун, по всей округе запорожской прославился мудростью.

Тута возгордился тиун, нос к небу задрал, складки кунтуша на толстом брюхе расправил, да и кивает милостиво головой, говори, мол.

А Голопупенко продолжал:

— Не даёт мне покоя, пан тиун, что угощение я у тебя съел, а отработать — не отработал. Есть у меня знатный подарок для тебя. Молви одно слово — мигом доставлю.

— А какой подарок?— спросил тиун, который больше всего на свете любил получать подарки на дармовщину-то.

— Собака, — ответствует Голопупенко. — Да какая собака! Можешь всех своих  стражников послать княжески поля пахать, потому как она одна всех их заменит. Как почует чужого, так и загавчит: ку-ку, ку-ку.

— Эх, ты, поросячий хвост! — говорит тиун. — Какая же собака лает: ку-ку, ку-ку! Хорошая собака лает: гав, гав, гав-гав!

— Что ж,— воскликнул Голопупенко,— придётся пойти спросить у людей, кто правильней гавчит — я или ты. А уж кто правильно гавчит, тот и есть собака.

Спохватился тут тиун, да поздно. Уж весь княжий двор от смеху животы надрывает…

С тех пор он даже имени Голопупенки боялся…

Твой крест

(Древняя мудрость)

Одному казаку жилося очень тяжело. И пошёл он однажды к Господу, рассказал о своих несчастьях, да и спрашивает:

— А не позволишь ли ты мне, Господи,  выбрать себе иной крест?

Посмотрел Бог на казака с улыбкой благожелательною, завёл его в хранилище, где были кресты, и говорит:

— Что ж. Выбирай.

Зашёл казак в хранилище, посмотрел и удивился немало: «Каких только здеся нет крестов — и маленькие, и большие, и средние, и тяжёлые, и лёгкие. А вот, гляди, из злата с каменьями самоцветными, а этот вот - из дощечки кипарисовой»... Долго ходил казак по хранилищу, выискивая самый малый и лёгкий крест, и, наконец, нашёл - маленький-маленький, лёгонький-лёгонький крестик, подошёл к Богу и говорит:

— Господи, можно мне взять этот?

— Можно, — ответил Бог. — Это твой собственный и есть…

Масленица

От же широко гуляли масленицу в прежние благословенные годы! Чи помните вы то, панове, чи нет, а только хочу я вам поведать гишторию, немало поучительную и для нынешнего времени.

Как вы помните, панове, на масленицу люд съезжался со всех украин. Ярмарок завсегда богатейший бывал. Чего только не везли селяне да казаки на ярмарок – то ни в сказке сказать, ни пером ни один письменник не опишеть.

А каки были выдумки да потехи! Тут тебе и канат перетягивали курень на курень. Тут тебе и кулАчки - стенка на стенку. Тут тебе и скачки конные. Словом, панове, всего и не вспомнить…

А только хочу я вам поведать о забаве для казачат… Да вы,  должно быть в мальстве и сами так развлекалися. Помните же – на центральном круге ярмарка вкапывали шест высоченный. До гладко ошкуренный, от того и склизкий. А казачата по ему влезть должны были до самого верху и тама на крюке подарунок взять. А в тот раз, добродии, подарунок был особливый – весьма для ребячьего сословия замечательный. Ковзанки…[8] Да каки ковзанки! Кузнецом Самохваленкой кованые. Блискучие. Да с выкрутасами… Носки закручены, словно усик у гороха, площадочки под чоботы сдвижные, что дажить на валенок одеть можно. Ремешочки, кожи сыромятной, чтоб на чоботах крепить ковзаночки-то.

Ну, ясное дело, навкруги шеста народу собралося видимо-невидимо. Батьки за казачат хвилюются, криками подбадривають… А хохот стоить…

Бо никто ж не можеть влезти до самого верху. Лез-лез… да и поехал взадки. Ну, уже никто из зрителей и не верил, что ктой-то из казачат сможет до верху добраться. Слышны были уж и таки крики: “Да, это, пожалуй, слишком сложно! Они никогда не заберутся на вершину! Немае шансов ни у кого! Шестина слишком высокая!” Маленькие казачата начали падать - один за другим, один за другим. Но некоторые хлопцы упорны были, они влезали все выше и выше. А толпа не уймется, все одно кричала: “Слишком тяжело! Ни один не сможет это сделать!”.

Казачата все падали и падали, но только один из них вдруг стал подыматься все выше и выше. Он единственный не поддался! В конце концов, все перестали бороться, а энтот, приложив все усилия, все-таки взобрался на вершину! Да и снял ковзанки, панове!

Тогда же все казачата обступили победителя и захотели узнать, как ему удалось найти в себе силы?

И что бы вы подумали, добрые паны? Ни в жисть не вгадаете! Да вот, так оказалось, что победитель был глухой. Он просто не слыхал тех криков, что ни у кого из казачат не получится на шестину влезть, а знай себе, лез да лез. И ведь вылез же!

Вот и вам, добродии, хочу сказать. Никогда не слушайте людей, которые пытаются передать вам свой характер дурной да дурное настроение. Ибо они отнимають у вас самые заветные ваши мечты и пожелания. Не забывайте тако же и о силе слов. Все, что вы слышите или, скажем, читаете, коли грамоте разумеете, все то на вас какое-ни то действие имееть. Потому, панове, всегда нужно быть на добро настроенным…

И, самое важное, что хотел бы сказать вам, шановнии: нужно быть глухим, когда люди говорят вам, что ваши мечты несбыточны…

Пещера закоханных

Жила как-то в одном зимовнике на острове Хортица дивчина по имени Наталка. Все любили да поважали  ее за веселый нрав, за готовность помочь всем и каждому. Однако же, панове,  случилося однажды так, что стала она печальной и задумчивой. И все из-за того, что полюбила она молодого казака Панаса, который приплывал на остров, чтобы порыбачить да поохотиться в лесах дремучих.

А только не замечал молодой казак красавицы Наталки, равнодушно проходил мимо нее. Горькие слезы проливала дивчина и, чтобы развеять тоску, все пела и пела нежным голоском своим, похожим на звон колокольца серебряного, о своей несчастной любви.

Каждый день на свитанку поднималася смуглянка на высокий утес, и ждала, и высматривала на берегу равнодушного парубка. Пела и плакала, пока не садился он в човен свой да и не уплывал на другой берег Днипра.

И так горячи были слезы бедной Наталки, что прожигали они утес насквозь, а в пещере под сводом каменным эхо без конца повторяло ее песни…

Как-то раз, добрые паны,  Панас утомился от долгой охоты, зашел в пещеру, тенисту да прохладну, отдохнуть… Прилег на камушки мелкие, свитку на них бросив, да и уснул. А Наталка, как всегда, оплакивала на утесе свою безответную любовь. Прожгли ее слезы камень и упали на сомкнутые веки парубка.

.

Вздрогнул тут Панас, да и проснулся. Песню сладку услыхал он о любви безответной, да горькой от того… Смятение великое вдруг почувствовал… Схватил он лук  и стрелы, бросился к своему човнику, да и уплыл  поскорее...

Да только с тех пор стало тянуть его в ту пещеру неудержимо, и каждый день он приходил туда, чтобы послушать чарующие песни…

Вот однажды вошел он в пещеру, и захотелося ему пить. Припал Панас к ключу, что сбился сквозь камень, и напился. Тогда и случилось чудо. Волшебный источник наполнил сердце молодого казака любовью великой. Поднялся он на утес и увидел Наталку, что песню свою выводила, плача слезами горькими. Поднял он дивчину на руки, да и понес ее к батькам благословения испрашивать…

Много подвигов совершил Панас в своей жизни казацкой. Да только никогда с той поры не расставалися закоханные, всегда казак ворочался в свой курень, где ждала его любовь великая. А когда подошла к концу их жизнь, умерли они в один и тот же час.

Люди говорят, панове, что тот, кто испробует водицы из ключа в той пещере, тот обязательно полюбит юную островитянку и, куда бы он ни уехал, все равно вернется сюда за своей возлюбленной.

А еще говорят, что откроются ему самые прекрасные тайны любви…

Как звери лесные охотника к жизни вернули

Жил как-то на Хортице, добродии, один молодой казак - охотник.

Удачлив был на охоте – никогда без добычи не приходил в курень. А коли казаки не на войне, должен я вам сказать, панове, весьма не дурны они были горилочки попьянствовать, да под закусочку добрую. А кака же закусочка может с дичиною сравниться?! Вот то-то же! А казак-то наш, Миколою его звали, – дичиною стол казацкий и поправлял исправно…

А вот только  никогда, скажем, Микола не стрелял в оленя, если видел, что тот переплывает реку. Не трогал лань, иль косулю там каку, ежель та с детенышем. Не нападал на зверя, уставшего от погони. Зверю и птице апосля охоты он всегда оставлял кусочки оленьего мяса. “Эй, - кричал, - звери да птицы лесные! Это вам!” - скажет…

И медведю непременно оставит медку, а ворону - кукурузных початков с поля. Потроха убитой дичи охотник бросал завсегда в озеро иль в ручей, какой на пути попадется - для рыб и раков.

А взимку приносил Микола в лес охапки сена духмяного, да и раскидывал везде, чтоб олени да лани с голоду в холода не околели. Да головы соляны подкладывал в яслица, им же самим срубленные, чтоб зверь лесной посолонцевать мог…

Да как-то раз случилась с Миколою  беда. Отстал он от своих товарищей, что стаю волчью загоняли.  И тут напали на него степняки-татары, числом не мене десятка, что ночью темною через Днипро переплыли, поразбойничать в лесах Хортицких… Троих-то Микола успел к праотцам отправить, да только с другими не смог сладить. Убили они Миколу, саблями гострыми порубав, да голову-то казацку от тела и отняли. Словом, расправилися с ним.

Когда же враги ушли, первым из зверей почуял человеческую кровь волк. Он подошел, сразу же узнал доброго охотника и громко завыл, чтобы подозвать других зверей, а сам принялся его раны зализывать. Вскорсти все звери собрались вокруг и стали оплакивать погибшего друга.

Бережно ощупал лапами тело охотника медведь и молвил:

- В грудях еще сохранилося тепло!

Тута подоспели и птицы, и рыбы озерныя головы свои из воды повысунули… Пока медведь лапами согревал человека, все стали держать совет: как оживить доброго охотника? Только один голос раздался против - голос падальщика - стервятника:

- Давайте лучше подождем, пока он дозреет, да съедим его!

Но не согласились на то звери, памятуя добро, что для них Микола делал, да и решили приготовить чудесное снадобье. Тут же птицы улетели травы целебны собирать, звери – жир живуючий топить, рыбы – соль озерну со дна добывать. Все волку старому снесли и, ну, старый над снадобьем чаклувать…  Получилась на редкость крепкая смесь, да только было ее столь мало, что вся она поместилась в скорлупке ореховой, сверкая на солнце, словно капля воды хрустальной…

И тут мудрая сова сказала:

- Живому человеку без головы никак... Кто же пойдет за головой охотника?

Завязался тут жаркий спор. Оказалось, не всякий зверь, аль птица там кака-ни то, годится на это. Думали, думали и, наконец, решили, что тут нужна ловкая и умная птица. Говорят, сначала хотели выбрать орла. Казаки, панове, считают его очень благородной птицей, ведь, говорят, он носит на спине чашу с росой и в дни засушливые проливает ее на землю туманом. Да отвергли звери орла, мол, велик очень. Не пролетит незамеченным в орду татарскую…

Потом выбрали, было горобца - за то, что он быстро летает и почти невидим. Но и его отвергли… Ибо слаб Горобец – не унести ему головы казацкой будет.

В конце концов решили выбрать Великого Ворона – Карга Карповича.

Ворон полетел в орду татарску и вскорости увидел голову охотника. Она была насажена на длинное копье, в землю вбитое около шатра мурзы татарского.

Ворон камнем свалился вниз да и ухватил голову за чуб казацкий. Бусурмене заметили его, и ну, из луков стрелы пускать во множестве. Да только Ворон столь высоко взмыл в небеса, что стрелы не причинили ему вреда.

Ворон принес голову казака на совет зверей, и все решили, что голова слишком высохла - человек не сможет носить ее. Тогда орел пролил на нее несколько капелек росы. Кожа на голове стала мягкой, и прочно приросла  голова к плечам охотника.

Тут ему влили в уста целебно снадобье, и враз Микола почувствовал, что к нему возвращается жизнь. Он лежал с закрытыми очами и, вдруг почувствовал, что понимает язык птиц и зверей. Ему слышалась чудесная песня, и, казалося, он тут же запоминает ее слово в слово. Звери просили охотника, чтобы он напевал эту песню всякий раз, как ему понадобится помощь.

А как только Микола полностью в себя пришел, да почувствовал, что мьязы его крепнут и силой наливаются, спросил он, как приготовлять снадобье, и звери ответили, что когда-нибудь откроют ему эту важную тайну.

И вот медведь поставил охотника на ноги, встряхнуши крепко. Но когда тот открыл глаза, вокруг никого не было: видно было только много-много разных следов – звериных да птичьих...

Подивился тому немало Микола, да и отправился в путь. А как воротился в курень, да и рассказал казакам о том, что случилося с ним, так никто ему и не поверил…

Тогда снял Микола свитку да сорочку-вышиванку, и увидели казаки рубец навкруги шеи, только-только кожицей розовой прикрытый…

Как Гнат Красу Ненаглядную любви научил

Давно то было… Столь давно, панове, что ни  один хан, либо царь, либо круль какой, на землю запорожцев без запрошенья не ступал. Сильна была в те времена Сичь да могущественна…

Вот в те годы благословенные и народилася у атамана одного куреня – уж и не вспомнить какого, не то  Базавлуцкого, не то  Чертомлыцкого, дочка. Да така ж гарнесенька да пригожая, что глаз никак не возможно было от ее отвесть. Издалека приходили люди посмотреть на дитятко. Личико у дивчинки было светло, как летний день, румяно, как утренняя роза,  а очи подобно звёздам сверкали. Батьки, окрестивши дивчину, нарекли ее по Святцам Анастасией.

С годами превратилась Настасья в прекрасную девушку. Да только, зная красу свою да пригожесть, стала Настасья холодной да надменной. И чем пригожее становилась,  тем речи её делались всё холоднее, а взгляд – надменнее. Тогда уж и стали люди звать её не иначе, как  Красой Ненаглядной.  Старый батько – атаман лишь качал головой, однако дочери новое имя шибко нравилось.

Слава о красоте девичьей летела по куреням и зимовникам, и многие храбрые да славные казаки приносили дары к батькивскому куреню, в надежде просватать Настасью да породниться с атаманом. Настасья - Краса меха иль украшения там каки, разглядывать разглядывала, но будто не замечала тех, кто принес их.

- В чей же курень ты хочешь войти? - спросил её однажды, не вытерпев холодности да чопорности дочки, старый батько. – Скажи ты мине, Христа ради! Ведь многие казаки ждут твово решения.

- А нет достойного серед них! - отвечала Краса Ненаглядная. - Не может же стать моим мужем, вот скажем, Горбатенко с рыбьими глазами! Иль вот Сердюк, у которого нос, как отот клюв у совы! - И дивчина звонко расхохоталась, словно колокольцы серебряны рассыпала. - А этот, вон посмотри, Гнат Баштовенко, - продолжала она. - В его голове седины столько, будто он совершил все подвиги на свете! Почему же сейчас он боится даже пальцем шевельнуть? Может, замёрз, как река зимой?

Ни один мьяз не дрогнул на лице казака, Настасьей осмеянного. Но только  подошёл он к старому атаману и тихо сказал:

- Я уезжаю.

- Тебя обидели насмешки моей дочери? - спросил атаман, убоявшись не на шутку.

А только тут надо вам, добрые паны, сказать, что не прост был казак Гнат Баштовенко. Ох, не прост! Силой обладал он чрезвычайною, ибо с мальства был воспитан сичевым дидом Довгим – знатным в свое время характерником и чаклуном. От дида Довгого набрался Гнат мудрости и силы, да такой, что свово наставника превзошел. Сказывали казаки, многое умел Гнат. Довольно вам сказать, панове, что столь учен был казак в ремесле воинском, что пулю свинцову рукой ловил. А сабли там каки, аль стрелы и дроты ногайски – навкруги своей сотни направлял. Так что, ни одна казаков не чипляла…

Вот потому и испугался старый батько Настасьин, что немало наслышан был о Гнатовом умении…

А Гнат тихо так ему отвечает:

- Она ещё пожалеет об этом. Прощай же!

Вскочил казак на коня, не коснувшись стремени, и умчался, снежну пыль подняв за собою…

На другое утро, едва только багряный край солнца саблею вострой полоснул по водам Днипра, вызолотив искорками середку речки, не сковану льдами крепкими, Гнат вышел из своей хаты и принялся что-то лепить из снега. Он трудился долго, и когда кончил, посеред двора недвижно стояла фигура казака, одетого как подобает молодому воину. Гнат долго и пристально глядел в лицо снежного истукана, нашептывая что-то потихоньку, потом медленно произнес:

- Слухай же меня и помни! Ты славный казак из Кальмиусской паланки. Твоё имя - Тарас. Но народился ты далеко-далеко на севере, в Нова-Городе, где лёд и снег долго не тають. Сердце у тебя изо льда, оно не знает любви и жалости.

- Да, я понял, батьку, - произнес оживший Тарас и широко распахнул встречь солнцу очи, цвета полевого василька - цветка.

- Я отвезу тебя в курень, где живёт дивчина, имя которой – Краса Ненаглядная. Ты возьмешь её в жёны.

- Я сделаю все, как ты велел, батьку! - отозвался человек из снега.

И оба тут же пустилися в путь-дорогу. К вечеру они спрыгнули с коней около база атаманского.

- Ступай, Тарасику, - тихо приказал Гнат.

- Я исполню твою волю, - поклонился отцу Тарас.

Едва он вошёл в горницу, все взоры тут же обратилися к нему.

- Вот же он! - шепнула Настасья отцу. - Его я согласна назвать своим мужем!

От же ж пышное весилья закатил дочери старый атаман! Три дня и три ночи гуляли казаки! Стадо баранов съели, пять бочек вина выпили да пару возов горилки осушили. Гости понаехали со всех куреней сичевых, со всех украин войска Запорожского! Когда же весилья кончилось, Тарас объявил, что должен немедленно отправиться с молодою супругою к своим батькам в Нова-Город.

- Мы поедем завтра же на свитанку, - сказал Тарас.

Погоревал-погоревал старый атаман, а только что ж поделать. Нужно зятю жинку молоду батькам показать…

- Пусть будет по-твоему, - молвил. – То дело святое, пожалуй.

Много дней ехали молодые через  леса, пересекали равнины, перебирались через реки. Притомилася Краса, ножки белы сбила, ручки бархатны о поводья стерла до мозолей кровавых. А только не подает виду. Супругу не жалится…

Скоро и лошади их пали, дорогою дальней измотанные. И много дней шли Тарас с Настасьей пешком…

- Скоро ли дойдем, муж мой любый? - не раз спрашивала Настасья.

- Нет, не скоро, - качал головой Тарас…

Но вот однажды южный ветер разогнал облака и проглянуло солнце. Снег подтаял и стало трудно идти. Вдруг Настасья испуганно вскрикнула: Тарас застыл на месте, покачнулся и рухнул, словно дерево. Гордая красавица бросилась к нему, и тут – Мать Пресвята Богородица! увидела, что тело Тараса обратилося в груду снежных комьев...

Немало раз всходило и заходило солнце, прежде чем Настасья воротилась в отцовску хату. Старый атаман попервах и не признал дочку свою - исхудавшую, дорогой дальней измученную, да горем страшным придавленную. Горькими слезами обливаясь, рассказала Настасья о том, как супруга свово лишилась. А так сталося, что и не человек он был вовсе, а куча снега…  С горечью и болью душевной выслушал старый казак её рассказ. Долго молчал, разумея, что то Гнат Баштовенко так с его дочкой за обиду свою посчитался… Потом и то уразумел атаман, что лишь благодаря этому чаклунству Гнатову донька его Настасья и любовь великую, и горе горькое изведала, душой к людям возвернувшись, и проговорил:

- Утешься, солнышко мое! Ты прознала горе, но ты видела и любовь великую… Ты плачешь, доченька, и слезы елеем целебным душу твою врачуют. А это значит, что лёд твоего сердца растаял…

Как казак Стецько Бабу-Ягу замуж выдал

А было это, скажу я вам, панове, в тот год, когда казаки в поход пошли – хана Буджацкого Аюка воевать.

А только хитер был Аюк, да славен набегами своими на ляхов, на татар крымских, на господарей волошских. Не просто было с ханом Аюком сладить-то…

Да только и полковник Сидор Червонящий не лаптем щи хлебал. Славен был победами полковник, и на войне удачлив. Как ни поход за зипунами, так с доброй добычей запорожцы возверталися в куреня свои…

Сошлися сперва казаки с буджаками в степи понад Бугом. Долго билися, да только ни те, ни другие верха не одержали.

А потом заманили буджаки[9] казацкое войско в балку, густо лещиною да тереном поросшую, да стали наскоками вырубать казачков по одному - по два. А казакам не развернуться – шипы терновые не дають коням маневра… А тут и запасы стали к концу подходить…

Видит полковник – плохо дело. Буджаки балку обложили – мыша полева не выскочит, бо несметны числом были. По обрезам балки кружат, юзжат по-дикому, ровно вепри лесные. Стрелами да найзами[10] кидаются.  Позвал полковник Стецька. А надо вам сказать, панове, что казак сей, хочь и невеличкого росту был, но справный в битве и в делах сакмагонских[11].

- А что, Стыцю, - Червонящий молвил, - не слабо ли тебе будет до залоги[12] нашей, что на Матвеевом кургане стоить, добежать, скрозь буждаков просочившись?

- Отчего ж не добежать? - говорит Стецько. – Добегу, пожалуй.

- Добеги, Стыцю, бо припасы кончаются, взавтра уже нечем воевать будет. Да передай полковнику Швыдкому, чтоб казаков прислал облогу[13] буджаков смять, хочь со свово боку балки. Мы тогда враз в прореху вдарим и вырвемся из объятий смертельных…

А Стецьку в дорогу собраться – только подпоясаться! Развернул коня, да и был таков…

А дорога-то не близкая была… Почитай, сто верст казаку скакать до залоги казацкой. Вот и решил Стыць срезать верст эдак тридцать, скрозь Черный лес проехавши. А лес тот, панове, весьма дурную славу имел в казацтве. Сказывали, всяка нечисть там водится, да путников в свои тенета забирает. Словом, ни один путник, что в лес тот попадал, к людям боле не возвертался…

Да только, что Стецьку делать? Скоро надо до своих добраться, да весточку сурову передать, что в беду попали казачки…

Вот так и поскакал казак через Черный лес… Тута уж и смеркаться стало, как в лес въехал. Посмурнело небо, да тучами начало быстро затягиваться свинцово-серыми, дождем да градом набухшими, ровно вымя у коровенки недоенной. Думает казак, что ночлег сыскать бы надобно, ибо если град лупанет, не спрячешься ведь под ветками.

Тут уж и совсем черно стало в лесу. Лишь молнии небо рвуть, да сполохами своими светють. Вот в один из сполохов и увидал Стыць избу – не избу, терем – не терем, хату – не хату. Незнамо что…

Подъехал Стыць ближе – мать честна! А ни окон, ни дверей у избы немае, с какого боку не заедь. «Что за напасть – думает казак, - это кто ж таку невидаль состроил?»

А избенка вдруг закряхтела по-старушечьи, застонала, да и стала потихоньку подыматься на курьих-то лапах. Подрагивая, да листву поза-поза – прошлогоднюю со стрехи осыпая…

А в стенке глухой вдруг дверь скрипучая отворилась. Крыльцо появилось откуда-то, из воздуха задушного образовавшись. А на крыльце старуха стоит, столь древняя, что Стецько на вид ей лет пятьсот определил, не мене. А на плече у ей ворон сидит, нахохлившись. Да такой здоровенный, что не мене пуда потянеть!

- И-и-и, - кричит с порога старуха, - это кто ж к нам пожаловал? Да никак, казак Стецько собтвенным персоном? Заходь – заходь, голубок! Гостечком дорогим будешь!

А у Стыця дар речи запропал совсем. Слова молвить не может. Да и конь евойный присмирнел, дажить уха прижал к голове, как тебе собака какая дворовая…

- Дак что жа, - старуха кричит, - так и будешь стоймя стоять?! Гляди-ко, дождь сей же минут сыпанеть, да с градом убойным…

Кой-как Стецько совладал с собою… Коня под навес, жердями крытый поставил, да торбу с овсом на морду навесил. А сам на ногах дрожащих в избу направился, знамением крестным лоба осенивши трижды…

А в избушке-то уж и свечи горять во множестве, и половичок чистый да цветастый узорами иноземными глаз завлекаеть, и старушка, вдруг нарядная, да вся из себя благостная, улыбается ртом, ровно в коре дубовой узким ножом прорезанным…

И-эх, - говорит, - и угощу же я тебя зараз, казачок!

И скатерку, чисто выбеленную на стол кидаеть…

Тут уж совсем у казака ум за разум забегать стал… На скатерке-то, откуда ни возьмись, и тебе каравай житний, да с корочкою хрусткою, паром хлебным парит – ровно только из печи. Тут тебе и поросенок молочный - пятак кверху задрал прожаренный. Тута тебе и стерлядка востроносая, листами петрушечки да мелиссы обложена - так соком духмяным и исходить… Туточки тебе и сала шмат – да в пять пальцев толщиной, да с прожилками мясными, числом не мене пяти же, боками снежно-белыми лоснится! Тут же тебе и кварта горилки запотевшая, да с наледями на пузатом стекле…

А старуха суетится, чарочки серебряны на стол ставит, вилочки-ложечки всяки выкладываеть, рушничком чистеньким штаны казацки застилает…

- Ну-у, - молвит, управившись, - угощайся, Стыцю. Ешь, пей, гостечек мой любезный.

«Э-э, - думает Стецько, - чегой-то недоброе старуха удумала»...

И решил казак в меру есть-пить, чтоб разум не терять. Да и выведать у старушки задумы ее коварные.

А на дворе, знай себе, непогода гуляет.  Ветер в трубе воймя воет - завывает. Дождь по стрехе стучит, ровно молотки по наковальне. Гром громыхает так, что избушка содрогается на ножках своих курячьих тоненьких…

А старуха-то глазами зыркает, словно буравчиками, вот-вот дырки просверлит в Стыцевой сорочке. Да все, знай, подливает горилочки сладенькой. А Стыць, не дурак будь, все боле пьяненьким прикидается, да уж и уснуть за столом норовит, уевшись да упившись.

Тута старуха и решила брать быка-то за рога.

- А что, - молвит, - Стыцю, не нужна ли тебе хозяйка в хату?

- Не-е, - казак отвечает, - казаку бабу не положено иметь. Поки казакую, не нужна мине хозяйка.

Давай тута старуха сундуки свои отворять, да добром хвалиться своим.

У Стыця и дыхание сперлось от виденного… Чего только не было в тех сундуках! Злато – серебро: и в талерах, и в дукатах, и в монистах, и в слитках, фунтов эдак по десять!  Каменья драгоценные - чуть казака зрения не лишили блеском своим да переливами. Кафтаны да зипуны, кунтуши и черкески, сукна да отрезы парчовые, меха блескучие…  Однако же, главный сундук старуха, аки главный козырь приберегла…

- Ну что, - говорит, - Стыцю, как тебе приданное?

- Да ништо, - Стыць ответствует, губу закопылив., - не нужно мине барахло энто! А что надо, я себе на войне завоюю! Да, пожалуй, в моих сундуках добра и не меньше, а мож, и поболе твово будя!

- Хи-хи-хи! – старушка засмеялася дробненько, - чего врать-то, соколик? Да ты столько добра и в глаза не видывал и слыхом не слыхивал! А покажу-ка я тебе свой главный сундук, какой твоим станет, коли женишься на мне!

Тут хитрая старуха выволакивает из самого темного угла сундук красного дерева, да полосами медными окованный. А как раскрыла его – ох, не приведи Господь, чего с казаком исделалося! Едва рассудка не лишился Стыць, побачив сокровища, что в сундуке были свалены. А была тама амуниция военна – сабли в пихвах[14], златом обложенных, да с рукоятями из кости мамонта; шашки кавказски в злате да серебре, в пихвах оксамитовых; пистоли турецкие да гишпанския; шеломы кованные да сусальным золотом луженные, кольчужки да латы воронены, эх…

Знала, старая карга, чем казака привадить, ох, знала… А ить за малым не согласился Стецько супружником чертовкиным стать… Но, знать, кто-то в ухо ему шепнул, окстись, мол. Не губи душу християнску-то…

Замотал Стецько головой, предложение старухино отрицая. Потемнела та лицом, посмурнела. Клюкою своею в пол ударила так, что стол, подпрыгнув, набок завалился…

- А только не уйдешь ты отселева, Стыцю, иначе, как супругом моим заделавшись! Вот тебе слово мое последнее!

Заговорил тут вдруг ворон, доселе молча на плече старухином сидевший.

- А что, казак, ежели мы с тобою заспорим? Вот разгадаешь мои три загадки – домой пойдешь. А коли не сможешь – взавтра же свадьбу гуляем!

- А давай! – Стецько от отчаянности даже шапкой об пол ударил, чуба свово опростав. – А тольки, по-честному давай! Отгадаю – отпускаете меня!

Ворон крякнул и, с плеча старухиного соскочив, одним махом крыла стол на место поставил. Другим крылом махнул - вся снедь, что старухой со стола сброшена была, вмиг с полу исчезла.

«Э-э, - думает казак, - да и ты не прост, серый. Как бы этот птах меня в западню не заманил»…

- Ну, теперя, Стыцю, скажи: высоко ли небо от земли?;

- Да не столь высоко, - Стецько отвечает, - там стукнет, а здеся слышно.;

- А широка ли земля?;

- Вона там солнце всходит, а тама заходит — столь широка!;

- А глубока ли земля?;— ворон уж злиться стал…

- Да был у меня дед, умер тому с девяносто лет, зарыли в землю, с тех пор и домой не бывал: верно, глубока!

Ох, и забрало ворона! Кочетом на Стыця налетел, да так клюваком своим железным звезданул, что у казака шишак здоровенный на лобе враз вспух. Потерялся тут Стыць… Понял, что не выйти ему из избушки энтой, разве как не сделаться супружником бабкиным. А только никак не можно казаку с нечистью женихаться! И решил Стецько в хитрость сыграть.

- Ладно, - говорит, - ваша взяла… Согласный я… Тольки ить надо ж сватовство обмыть по казацкому звычаю. Да так, чтоб небесам жарко стало!

Эх, как проняло старушку! Да как запляшет по горнице, заскачет! Вмиг скатерка самобранная снова на столе оказалась, да закусок на ей пуще прежнего поприбавилось. А уж горилки выставила….

Уселись все за стол и ну, бражничать!

Вскорости ворон так упился, что клювом своим поросенку пареному в брюхо влез, яблочки райски выклевывая, да так и заснул, бедолаха.

А бабка ничего – крепка оказалась! Уж у Стецька в голове замутилося, ноги в заплет пошли, а бабулька все, знай, выплясывает да выкаблучивает! Не береть ее горилка, хочь тресни… Тута схитрил опять Стецько – на двор попросился под ливень, да все съеденное – выпитое и выпростал из себя, два пальца в рот сунув. Сразу просветлело в голове…

Долго ли, коротко ли, а только упилася и бабка. Однако же, так за локоток казака держит, что не вырваться.

Толкнул тута казак ворона и спрашивает:

- Тебя как кличут-то, тетеря глухо-пьяная?

Ворон гордо башку свою из чрева поросенка выдернул, на Стыця одним глазом соловелым глянул:

- А ну! – каркает, - не сметь обзывать мине кличками куриными! Ибо я почтенный птах, четыреста пятьдесят лет проживший! А звать мине –  Аминхотеп Васисуальевич! – и вновь клюваком в поросенка влез…

- А скажи-ка ты мине, будь любезен, Мудиностепь Висискубальевич, люба ли тебе хозяйка наша?

- Люба! – ворон аж вскинулся весь, со стула свово едва не свалившись. – Ох, и люба мине Ягуся! Да так люба, что я за ею в огонь и в полымя!

- Так вставай же, Аидитывстепь Даподальшевич! Зараз я вас и повенчаю тута с красотой твоею разлюбезною!

Свалился ворон со стула да к старухе и припорхнул, прижавшися тесно. А та не чует, кто к ней жмется-то, облапила ворона да словечки ласковы шепочет ему в клюв раззявленный...

Тут Стецько ухватил со стола рушник, весь петухами расшитый, да и ну, старуху с вороном пеленать им, приговаривая:

- Венчаю вас по звычаю казацкому! Рушником крепко увязываю, чтоб муж и жена, как одно целое, вовек в ладу да в достатке проживали и добра наживали. Живите, - говорит, - долго и счастливо…

Так укутал парочку, что аж упыхался казак. Смотрит, а ворон с Ягой  уж так осчастливились содеянным, что сомлели дажить…

А Стецько, что ж, накидал в мешок здоровенный провиянту всяческого со стола, да, подумавши, скатерку-то самобранную с собою и прихватил. Из сундука бабкиного сабельку себе золочену выбрал, да пистоль гишпанских мастеров ружейных, в каменьях увесь самоцветных. Да жменю талеров золотых в карманы штанов необъятных кинул…

Да и был таков…

А заутра был Стецько уже на залоге Матвеевой, да казачков на выручку свово полка-то и повел. И надо вам, панове, сказать, что весьма вовремя Стыць подмогу-то привел. Нечем уж было биться казакам, ослабли они от голода да от жажды…

А как закончилося все, вышли казаки из балки, буджаками обложенной, так кинул Стецько скатерку свою на поляну макову, да как выдала скатерка все, что умела…

Ох, и закатили же казаки пир горой!

А о том, как Стецько Бабу - Ягу замуж отдал, то казаки не скоро от его узнали…

Про казака Фрола и Чертову Балку

Жил когда-то в незапамятные времена на Хортице казак по имени Фрол, да и по прозвищу Фролко. Добрый казачура был. Постатью кремезный. Чуба долгого имел, что два раза за ухо заворачивал. А уса пышные у Фрола на плечах лежали, в колечки крученные…

А только не тем, славен был Фрол, что красив был казак да в бою могуч. Славен был Фрол тем, что однажды перед походом на турок отдал в казну кошевую цельный жбан[15] с червонцами золотыми, чтоб свинца да пороху прикупить пред походом дальним. А откуда тот жбан Фролу достался – то отдельный сказ будет.

Умел Фрол готовить хлеб, пышный да смачный, какой никто в куренях не умел испечь. Да горилку крепкую да чистую, как дитяти слеза, гнать умел, какой ни у кого не было. А на закуску варил Фрол кулеш пшенный да на шкварках заправленный…

Однажды по осени, в конце вересня[16], когда леса хортицкие начали надевать наряды золото-багряные, а изумрудно-зеленая вода в Днипре стала такой чисто-хрустальной, что было видно, как колышут лениво хвостами в заводях карпы толстенные, чешуей, в блюдце величиной поблескивая,  решил Фрол отправиться на охоту. Да кабанчика дикого заполевать. Бо жирный кабанчик по осени-то, сладко мясо имеет.

День - деньской проходил Фрол в лесах, да только не заполевал кабанчика. Так и пришел он в Чертову Балку – место глухое да мрачное. А тут уж и смеркаться стало. Решил он заночевать в лесу. Развел вогнище[17] на поляне и заварил в походном казане добрый кулеш. Поев кулеша, задремал Фрол, завернувшись в свитку походную суконную да волчьим мехом подбитую...

Странные звуки услышал Фрол сквозь сон. Приоткрыл глаза казак и увидел, что погасло вогнище, угольки лишь оставив, а вокруг него тени неясные мельтешат да пришептывают. Не понял Фрол: то ли снится ему, иль насправду видит он привидов... Как вдруг кто-то бросил в вогнище охапку сухих веток и изо всех сил дунул в огонь. Вспыхнуло полымя и осветило поляну. И увидел Фрол, что вокруг костра собрались бесы. Все они на него глядели, и очи их угольками вспыхивали во мраке лесном. Не трус был Фрол, не-ет, никогда казак труса не праздновал, однако же, не по себе ему стало, и рука сама потянулась крестное знамение сотворить. В этот момент один из бесов, старшой, видать, изо всей шайки,  сказал:

-  А не трудись, казаче, креститься. Так ты крепко спал, что сняли мы креста с шеи твоей, да в полымя и бросили... А вот у нас до тебя дело есть! Надоело нам горелым мясом грешников питаться, и хочим мы, чтоб научил ты нас еду хорошую готовить.

Фрол открыл, было, рот, чтоб возразить, да только бес копыто свое предостерегающе поднял и продолжил:

- Знаем мы, что умеешь ты знатно кулеш варить, что хлеб твой - лучший на Хортице. Знаем и то, что горилка у тебя такая славная, что все курени запорожские у тебя ее покупают к святам. То ты, казаче, должен так научить моих чертенят делать все это , чтоб смачнее было, чем у  тебя самого!

- Так ведь для того, чтобы все получилось получше моего, нужно многое, чего у вас нет!

-А ты скажи, казак, что нужно добыть, и мы в один миг все сделаем!- воскликнул бес.

Задумался Фрол. А только деваться некуда, не отпустят его бесы, коли не выполнит задание их…

- Ладно, - сказал Фрол, – Ваша взяла. Так и быть, научу вас всему, что сам умею. Но вначале надо построить мельницу, винокурню и печь для выпечки хлеба.

- Где будем строить? – Бес даже хвостом закрутил от удовольствия, что дело сладилось.

- Да здесь же и стройте. Место  удобное:  тут тебе и река быстрая да широкая, в самый раз, чтоб мельницу поставить. Тут тебе и лес с дровьями для винокурни. Тут тебе и глина для печи.

Ох, и закрутились черти! Да так, что только пыль столбом поднялась… А к утру всё было готово. И печь для хлеба, и винокурня с котлами да ухватами и прочей хозяйской утварью. А уж у печи и зерно стояло для помола, и дрожжи пахучие,  и сало лоснилось боками толстыми, и пшено, горкой на доску чистую насыпанное, золотыми искорками поблескивало.

Тут и мельница закрутилась, днипровскими водами вращаема.  Да так споро, что черти, белые от копыт до рогов, едва успевали оттаскивать мешки с мукой.  Тут и кулеш закипел, да сало на сковородке зашкварчало. Тут тебе и горилка в жбаны закапала, хлебный дух испуская… А к полудню появился первый каравай хлеба и первые бутыли с водкой.

Старшой бес осушил кружку водки, вкусил свежего хлеба, доброй жменей кулеша заел, да и говорит:

- Ну, молодец, казак!  Как только научишь моих бесенят готовить так же, так и пойдешь домой. А  сейчас, ешьте – пейте, детишки да гости дорогие!

Что тут началось! Вокруг винокурни во множестве  запылали – задымили вогнища,  и стали к ним стекаться  бесы со всей округи. Фрол только успевал им горилку да кулеш подносить. А, увидев, что хмелеют бесы потихоньку, стал казак подсыпать в горилку тютюн[18] крепкий. А пьяненькие бесы и не заметили, что цвет и запах у горилки изменились. С жадностью выхлестывали до дна каждую новую кварту…

Только дурная горилка, тютюном заправленная. Ох, и дурная! И вот уже между двумя бесами вышел спор, да не поделивши кружку, биться стали. А вскоре уж и вся бесовская порода промеж собой билась. Черти и каменьями бросались, и дровами, для печи приготовленными, а потом уж и вовсе тем, что в лапы попадется. Вскоре были разбиты и мельница, и винокурня, и печь… А  черти все бились и бились, и побоищу не видно было конца…

Не стал Фрол дожидаться конца чертенячьей битвы. Собрал свой мешок да и дернул лесом домой…

Ох, и плохо спалось казаку той ночью! Все битва чертенячья виделась в снах кошмарных. А заутра  кто-то постучал в оконце Фролкино. А как вышел казак, то увидел фигуру, в свитку закутанную с  ног до головы. Подошел ближе казак да с ужасом увидел, что перед ним вовсе не человек, а бес старшой стоит.

- Ну, чего тебе надо, поганый? Оставь меня в покое! – вне себя от ярости закричал Фрол.

- Оставлю, казаче, оставлю! Спаси только!! Вот уж не думал, что могут быть муки страшнее,  чем в аду! Я, казаче, ни ходить, ни лежать, не могу, в глазах - все круги да сполохи. Голова, будто свинцом налитая, прям раскалывается от боли! Ноги не слушаются – совсем в другую сторону идут, да все споткнуться норовят… Слышал я, есть у людей  средство верное от такой напасти!

Поглядел Фрол на беса и ему стало вдруг жалко его. Весь он сморщенный, сгорбленный, глаза потухшие, красные. Хвост из-под свитки выпал да весь в пылюке вывалялся… Перегаром сивушным смердит за версту…

- То-то же, будешь знать, как других мучить. Обещаешь оставить меня в покое?

- Клянусь Сатаной! – прохрипел бес, качаясь, как осина на ветру.

Фрол скрылся в доме и вышел вскоре с полным ковшом крепкого рассола огуречного, с погреба ледяного.  Подал его бесу.

Черт двумя лапами ухватил ковш и одним махом опорожнил его. Постоял – постоял, качаясь … и вдруг повеселел.

- Еще! - выдохнул...

Фрол мигом смотался в курень и притащил еще ковш рассола.

Этот ковш черт опорожнял медленно, смакуя...

- Ну, казак, вовек тебя не забуду. Отблагодарю я тебя за доброту твою!

- Исчезни лучше с глаз долой! А благодарности твоей мне  не надо вовсе!

Черт исчез, как в воздухе растаял...

На следующий год женился Фрол на дочери атамана Нетишинского куреня Наталке. Вот Наталка, огород копая, да на горшок с золотом и наткнулась. Долго казаки дивились да завидовали Фролкам. А Фрол лишь ухмылялся в усы: «Видать здорово полегчало черту,  раз слово сдержал!»

А жбан с золотом отнес Фрол кошевому да в общий котел и отдал на Сичь…

Последнее испытание

Василько встал до рассвета. Ему нужно было собраться в поход, пока не проснулся Дед. И вся его детская душа радовалась, что, как и хотел с вечера, он встал раньше Деда и успеет собраться, удивив и обрадовав сурового старика.

Он вышел во двор, стараясь не скрипеть половицами, и налил в рукомойник холодной, как лед, воды. Долго плескался, обливаясь до пояса. Затем воротился в свой куток, стянул через голову холщовую свитку и неспешно облачился в широкие казацкие шаровары темно-синего сукна, белую сорочку-вышиванку, и перетянул себя широким ярко-алым поясом - крайкой. Обернув ноги онучами, натянул сладко пахнущие дегтем мягкие сапоги и вышел на двор… Где его уже ожидал Дед, сидя верхом на Орлике…

Не дав внуку придти в себя от  изумления, Дед протянул ему  руку и, Василько ловко взобрался на круп коня, усевшись позади Деда.

Старик тронул поводья, и Орлик легким наметом поскакал в степь…

Василько знал, что ему предстоит…

Сегодня ему исполнялось двенадцать лет. Сегодня ему предстояло пройти последнее, решающее испытание. И если ему удастся пройти его, он примет новое имя – тайное, которое не должны будут знать даже отец с матерью. Имя его Духа, которым наречет его Атаман…

Шесть долгих лет Дед готовил его к этому дню. С шестилетнего возраста Василька вместе с другими казачатами обучали военным играм, владению саблей и луком, скачке на лошадях. Дед научил его письму, вычислениям, способности находить дорогу по звездам, по мху на деревьях, по солнцу. Особое место в учении Деда занимала Вера. Он втолковывал внуку, что казаки, воспитывая характерников в своем товариществе, следуют заповедям Божьим. И хотя ляхи и их униатские священники – ксьондзы считают их чаклунами, галтовниками, казаки – характерники бьются за Волю и Веру своего народа. А само это слово происходит из древне-славянских слов ХА – добро и РА – свет, Свет Добра, или Сила для Добра. Вот, что такое – характерство.

Василько уже прошел четыре обряда посвящения: «огненную реку», когда нужно было неспешным шагом босыми ногами пройтись по раскаленным углям. «Ясновидение» - когда казачок с завязанными глазами должен дойти до родового дуба. «Головоломку» - когда старшие задают казачку каверзные вопросы с подвохом, на которые он должен дать верные ответы. И решающий обряд – венец науки – когда казачок должен был уйти от погони, скрыться в степи и, преодолев засидки и сторожи, добраться до родового дуба, прикоснувшись к его листве.

Но Дед приготовил для него еще и это – сегодняшнее испытание.

Они ехали долго. Не останавливаясь. Солнце уже клонилось к закату, когда Дед, наконец, остановил коня у края глубокого оврага, густо поросшего терновниками. Из мрачного зева оврага тянуло сыростью и тленом.

- Тут и заночуем, - сказал Дед. – Это вот и есть Волчий Лог…

Василько спрыгнул с коня и потянулся всем телом до хруста в костях, разминая затекшие члены. Ему было немного страшновато около оврага с таким жутким названием, но он старался перебороть в себе страх.

- Диду, а вогнище запалим? – спросил мальчик Деда.

- Не будем мы палить. Я дажить люльку с собою не брал. Волк чует посторонний запах здалеку. Он не придет, коли запах вогнища почует… Все, сынку, лягай спать. Тебе нелегкая ночь предстоит… А я покараулю, доки не заснешь…

Василько улегся на прогретую летним солнцем землю, подложив под щеку сложенные вместе ладошки, и мгновенно уснул, измученный дальней дорогой…

Проснулся Василько от леденящего душу звука. Звук проник ему прямо в мозг, возвестив приближение чего-то доселе неведомого, пугающего, рвущего ужасом каждую жилу…

Мальчик резко привстал… Ни Деда ни Орлика рядом не было. Правая рука Василька уперлась в какой-то сверток из холстины. Он лихорадочно развернул его и обнаружил в свертке нож в мягких кожаных пихвах и кремень с кресалом. «Как же так?! – подумал Василько, - «Дед бросил меня здесь одного и даже не предупредил?!»

И вновь раздался этот душераздирающий звук. К нему присоединился еще один, еще, еще… Звук доносился с противоположной стороны оврага, но вскоре стал приближаться к Васильку. И вдруг мальчик понял, что это волчий вой, изрыгаемый из десятка голодных волчьих глоток.

Василько окаменел, не в силах пошевелиться. Ужас сковал его члены, лишив разума и воли. Он сидел, уперев руки в землю, бросив нож и кресало, ибо знал, что не помогут они ему в борьбе с волчьей стаей. И эта обреченность, это немыслимое состояние, когда ты оставлен один на один со смертельной опасностью, и тебе не поможет никто, заставили его обратить свой взор в небеса, чтобы исполнить последнюю молитву.

«Господи, Иисусе Христе! Сыне Божий! Помилуй и спаси меня грешного!»

И вдруг он увидел, как над Чумацким шляхом[19] поднялся звездный ветер, расшвыривая звезды как песчинки и закручивая их в хоровод. Из земли, в которую крепко упирались его руки, вдруг стала вливаться в тело неимоверная сила, наполняя все естество мальчика спокойной и твердой уверенностью. Он почувствовал, как звездное небо и степь сливаются воедино в его теле, и эта связь длилась долго, очень долго. Пока не проснулся Волк…

Из-за пологого ската оврага вышли волки. Они шли медленно и осторожно, как будто сами боялись мальчика. И Василько понял причину этого дикого, жуткого воя. Волки предчувствовали появление в степи Волка и шли изъявить покорность ему, изливая свой страх в песне смерти…

Василько встал во весь рост, ожидая приближения стаи. И когда волки окружили его полукругом, вдруг высоко поднял голову в небо и… завыл. Это был победный вой. Это был гимн Господу, Степи и Небу, Разуму и Воле, Добру и Свету… Он понесся далеко по степи, всколыхнув ковыли! И их серебристо-голубые метелки, как сотни тысяч, миллионы казацких судеб волнами помчались к морю… И только восход солнца оборвал эту торжественную песнь Волка.

Трое суток шел Василько домой. И стая неотступно следовала за ним по пятам. Дважды волки приносили ему дичь – сперва зайца, потом дрофу. Мальчик высекал кресалом огонь и запекал дичь, и эта пища поддерживала его силы в пути.

К исходу третьего дня вдали показались крытые соломой крыши родного куреня, и Василько остановился…

Волки выжидательно смотрели на него, сверкая лютыми очами из - под крепких лбов.

Василько поднял голову и завыл. И волки, вторя ему, вдруг взвыли, торжествующе взлаивая, и оповещая степь о своей силе и могуществе во главе с Волком…

Услышав торжествующий вой стаи, Дед лихо, несмотря на свои 80 лет, вскочил на коня и помчался в степь. Он уже понял, что - свершилось! Что внук его пришел домой новым воем – характерником. Что Степь приобрела нового защитника, который пронесет казацкую славу через века!

Спустя день, Василько вошел в воду Нижней Крынки на перекате у водопада.

Вслед за ним шагнул Атаман и, взяв мальчика за плечи, с головой окунул его в быстрые воды.

- Смывается с тебя, отрок, детское имя, даденное отцом с матерью. Нарекаю тебя именем воя – Кондратом. Имя сие в глубокой тайне храни. Ибо дается тебе Сила для Добра с новым именем. Крестись, Кондратие, и иди с Богом. Служи народу нашему казацкому…

Стоящий поодаль суровый Дед, отвернулся и украдкой смахнул слезу из края глаза…

Примечания

1

Чумаки - возничие, отправлявшиеся за солью обозами.

2

Привид – привидение

3

Жальник (от слова "жалеть») - место захоронения заложных покойников.

4

Божедомка - божий дом, - то же, что и жальник.

5

Люлька (южно-русск.) - курительная трубка из обожженной глины или дерева

6

Прозвище (призвыще) – фамилия

7

Полевать – охотиться

8

Ковзанки (южно-русск.) – коньки. Модель, о которой идет речь, просуществовала до 60-х годов прошлого века и носила название «Снегурки». Помните?

9

Буджаки – ветвь ногайской орды, кочевавшая в междуречье Буга и Днестра.

10

Найза – короткое метательное копье. Казаки называли его «дрот», «дротик»(хворостина).

11

Сакмагон – сакма – путь, дорога. Гон – след. Буквально – следопыт, разведчик.

12

Залога – застава.

13

Облога – осада, окружение.

14

Пихвы (южно-русск.) - ножны

15

Жбан – кувшин

16

Месяц вересень – сентябрь

17

Вогнище – костер

18

Тютюн - табак

19

Чумацкий шлях (южно-русск.) - Млечный путь (созвездие)

Content

Срибный Игорь Казацкие байки

Казацкие байки

Тайна Средней Головы

Распятие

Пурпурные розы...

Блуждающие огни...

Упырь...

Как Чуб и Калина невест искали

Три старухи

Сыны Голопупенка и Леший

Голопупенко и жадный купец

Почему люди разные?

Как Василько жениться ходил...

Как Голопупенко на свадьбу забыли пригласить

Месть казака

Голопупенко и волшебный посох

Как Голопупенко у цыгана коня купил

Как Голопупенко Лукьяна спасал...

Голопупенко и Ходжа - Насреддин

Как Голопупенко спор разрешил...

Как Голопупенко лося из лесу тащил...

Как Голопупенко тиуна княжеского гавкать научил

Твой крест

Масленица

Пещера закоханных

Как звери лесные охотника к жизни вернули

Как Гнат Красу Ненаглядную любви научил

Как казак Стецько Бабу-Ягу замуж выдал

Про казака Фрола и Чертову Балку

Последнее испытание

Примечания