Андрей Игоревич Егоров

Путешествие Черного Жака

Благовоспитанный повеса… в глуши колдуньями и злом,

Я представляю интересы свои, и только: дело в том,

Что Черный Жак эгоистичен…

Вполне порядочная мгла меня баюкала вчера…

Сегодня тысячи обличий я принимаю… Жизнь — игра…

Стефан Злобин. Из раннего

Предлагаю выдать этой так называемой повести рейтинг R (детям до 16 лет за явную и скрытую пропаганду алкоголя, секса и насилия запрещается). На развивающийся, незрелый ум она окажет исключительно пагубное, развращающее воздействие.

Одна из рецензий на «Путешествие Черного Жака»

От имени автора

…И по сию пору я не могу простить себе, мой читатель, что взялся за этот неблагодарный труд, чреватый для меня в дальнейшем многими серьезными неприятностями, ибо я предельно честно использую полученные мною магическим путем знания. Заметь, мой друг, я отнюдь не приукрашиваю наполненную злодействами жизнь Властелина, не пытаюсь набросить на нее вуаль: я веду повествование прямолинейно, честно, уверенно… Такой уж я человек — не склонен ко лжи и предательству… Могу также сообщить тебе, читатель, что создаю я этот кошмарный труд, находясь в трезвом рассудке и здравой памяти (или наоборот?), но исключительно по злостному принуждению темных сил.

О, если бы только я был чуточку сильнее духом… Тогда я покончил бы с собой, чтобы не принимать впоследствии смерть в жутких муках. То, что я буду им подвергнут, не вызывает у меня никаких сомнений…

Вот и сейчас Черный Властелин грохочет наверху подкованными медью сапогами по отполированным его проклятыми ступнями камням замка, а в моей одинокой келье, в полуподвале, где я заточен, его шаги отдаются гулким эхом.

Я был похищен его бессердечным помощником, оторван от службы при королевском дворе, где мои обязанности были предельно ясны: я занимался дворцовой документацией, а точнее — составлением списка вещей для хозяйственных нужд. Насколько по сердцу было мне это дело, вы можете судить по жестокой тоске, отблеск которой лежит перед вами на бумаге… Теперь же сочинительство — грешное, богонеугодное ремесло — мой удел. Мой удел… О боже… И я, человек религиозного сословия, тот, кто всегда, с самого крещения в младенчестве, носил крест анданской церкви и никогда не снимал его (даже в минуты интимной близости со своей дражайшей супругой и прочими женщинами), вынужден служить злу…

Шаги раздаются все отчетливее, он бродит из угла в угол, предаваясь мрачным мыслям — они вечно терзают его. Должно быть, что-то светлое и доброе в этом мире снова вызвало его недовольство.

Обычно он появляется у меня, завернувшись в черный плащ, и глаза его поблескивают из-под смоляных бровей грозно, с бесконечной злобой — извечной его спутницей… Я всегда страшусь этого безжалостного взора, в присутствии Властелина я так ясно ощущаю свою ничтожность, слабость.

Дабы не прогневить его, без проволочек приступаю…

Историю, которую тебе предстоит прочесть, мой читатель, Властелин самым тщательным образом внушил мне ментально, а затем, дабы скрепить приобретенные знания печатью Соломона, крепко-накрепко вложил в мою голову правильное восприятие услышанного и прочувствованного…

Страшнее Черного Властелина, как его прозвали степные кочевники юга и граждане Паквилона, великого города бескрайних равнин севера, был только Владыка ветра Энлиль, но и он сгинул — разбился о разделившие материк горные хребты. И было это в те стародавние времена, когда кипучие элементали стихий вступили в войну с демонами нижних пределов и Черный Властелин явился на свет впервые.

Никто уже не помнит, кроме разве что магистров радужного спектра, что заставило его оказаться отступником и пойти против своих создателей — богов, — только однажды он вдруг исчез из мира на долгие века. И было это карой высших сил своему блудному сыну, ибо не прощали они предательства и не верили, что отступник может когда-нибудь возвратиться в отчий дом…

Когда же мой герой в очередной раз явился на свет из кромешной тьмы, где все мы пребываем, ожидая своей очереди родиться, главными развлечениями у людей — как, впрочем, и у разноплеменной нечисти, — были секс и смерть… В беспечной молодости будущий Властелин был совсем не прочь предаться веселью одним из вышеупомянутых способов…

Кошмар первый

Загубленное детство

Детство свое я всегда вспоминаю с опасением, страхом, что оно когда-нибудь еще вернется и что мне придется снова пережить ужас познания этого мира — мира, где все предметы и все проекции этих предметов обладают острыми углами, режущими гранями, — и как же отчетливо осознание, что все эти предметы ненавидят меня…

Жан Оноэ. «Привычка жить»

Летопись, лежащая перед вами, раскрывает обо мне всю правду — это история любви, смерти, предательства и порока. Ручаюсь, такого вы еще не слышали и вряд ли услышите впоследствии. А потому умолкните, приложите к дрожащим и мокрым губам своим указательный палец и замрите, внемля моему голосу. Голосу Черного Властелина. Облечь мои воспоминания в презренные слова я поручил мужу недостойному и трусливому. И все же мне представляется, что он обладает небольшим, но достаточным талантом сочинителя, чтобы суметь донести до вас суть моей истории…

В этот раз в мир я явился с одной только целью: доказать всякому живущему — и самому себе, разумеется, — что мое существование было строго предопределено свыше…

Я тот, кого на Разделенном материке, Удаленных землях и Мастеровых островах зовут Черным Властелином, иногда Властителем, порой Черным Повелителем… Впрочем, если речь заходит обо мне, спутать сложно: обычно все голоса смолкают, и говорящий оказывается в абсолютной тишине, слышится только биение его беспокойного человеческого сердца.

Теперь моим именем пугают детей, и я этим до чрезвычайности горд, но когда-то — было и такое время — обо мне и слыхом не слыхивали. Память моя о прежних инкарнациях была стерта могущественными магистрами, и человечество успело порядком меня забыть. А звали меня во времена моего последнего рождения просто и безыскусно — Черный Жак.

Не сказать чтобы я был доволен самим фактом того, кем являюсь я теперь. Не сказать чтобы я был рад тому, что со мной сделали ведьмы, выкравшие меня из родительского дома. Скорее наоборот. Но другого себя я не знал, хотя со стороны видел неоднократно… И возвратившаяся память сделала меня настолько же счастливым, насколько и несчастным…

Но все по порядку.

За долгие годы я менялся, я выходил из сотен домов, душа моя окрашивалась в светлые тона, в беспамятстве приобретала посторонние ложные оттенки в отсутствие черного истинного цвета, я трансформировался, вглядывался в сумрак, и сумрак вглядывался в меня.

Я хорошо помню моих воспитательниц — ведьм Селену, Габи и Тересу.

Вот как выглядели эти во всех отношениях странные дамочки. Габи. Высокая, стройная, рыжая пышная грива огненных волос развевается по ветру, а она хохочет и кружится со мной на руках, потом возносится над деревьями и лесом, а я удивленно наблюдаю за происходящим, окончательно потеряв голову от неожиданности новых впечатлений. Тогда для меня полеты и черное колдовство были еще в диковинку.

Габи навсегда запомнилась мне такой — время не властно над ведьмами. Только рука судьбы… и моя проклятая рука… Черный волчонок, — так звала меня Габи.

Вот тучная Селена, чьи волосы и глаза были белыми, как березовый ствол, забавно таращит выпуклые очи и грозит мне пальцем, из которого пульсирующими волнами и едва различимым розовым свечением исходит сила. В ней есть поразительная для ведьмы привязчивость — женская суть, бабья доброта. В раннем детстве я остро чувствовал ее теплую натуру и инстинктивно тянулся к луноликой Селене, пока она окончательно не превратила меня в свою живую игрушку.

Тереса. Кудрявая. Черноволосая. Вороново крыло — ее цвет. У нее глаза полыхают пламенем, а голос сиплый из-за сожженной гортани. На шее она всегда носила бархатный шарф, подаренный Владыкой перевала Соткем варваром по имени Тархан. Все сказки, которые я слышал от нее в детстве, рассказывали о приключениях этого достойного человека, который был в один прекрасный день умерщвлен моей черноволосой «матерью». Я сотни раз представлял себе, как она это проделала. Вот она подкрадывается к постели, где он раскинулся, отдыхая, должно быть, после очередного набега на мирный караван, и вонзает серебристое лезвие ему прямо в горло, под покойный во сне мужской кадык. Он хрипит и захлебывается кровью, а ведьма наблюдает за происходящим, и ее темные глаза подергиваются томной поволокой.

Так они, кажется, поступали со всеми своими любовниками. Я узнал об этом обычае из их разговоров, когда немного повзрослел. «О, как я любила его! — Из угла рта ведьмы показывается кончик розового языка. — Впрочем, — она плавно проводит в воздухе изящной ладонью, — он не был достоин меня — мужлан. Скажу тебе по секрету, — она наклоняется к моему уху, — от него постоянно воняло потом… От него несло, как от козла на выпасе…» Она начинает безумно хохотать, запрокидывает голову, так что волосы ее на мгновение расплетаются, а затем стремительно собираются в жгуче-черные кудрявые клубочки.

Сказать по правде, в детстве я их всех люто ненавидел.

Помню, как Габи орала на Селену, когда они несли меня над остроконечными скалами. Она кричала, что темноволосого мальчишку надо швырнуть вниз, что им нужна в ученицы девочка, только девочка, и точка. Но Селена была непреклонна. Ее веснушчатые ладони так сильно сдавливали в объятиях мою шею, что через некоторое время мне стало казаться, что я вот-вот задохнусь. Тогда я стал решительно вырываться. «Тише, малыш», — пробормотала Селена, сжимая меня еще сильнее. Толстая ведьма принесла меня к высокому бревенчатому дому посреди глухого леса и опустилась возле крыльца. На крики Габи — она все еще продолжала выкрикивать ругательства — из дома грациозно выплыла Тереса. Она проследовала ко мне, положила ладонь мне на голову и спокойно поинтересовалась у подружек:

— Вы что, сдурели?! Я же сказала — девочка…

— Это все она, толстая дура! А я ей говорила! — завопила Габи еще громче.

— Заткнись, — поморщилась Тереса. — Селена, что ты на это скажешь?

— Я чувствую…

— Что ты там чувствуешь? — Положив изящные руки на крутые бедра, Габи накинулась на нее. — Тебе просто нравятся маленькие мальчики, точно? Извращенка чертова, ты с самого начала была против девчонки.

— Ничем хорошим это не закончится. — Тереса откинула со лба непослушные пряди смоляных волос и присела на корточки. — А ну-ка, малыш, подойди ко мне поближе.

Думаю, ее умиляло, что я перенес длительный перелет без страха, не впал в панику, не проронил ни единой слезинки и теперь глядел на орущих вокруг меня женщин, словно не совсем понимал, о чем идет речь, а между тем мой взгляд уже внимательно обследовал окрестности — я только и ждал момента, чтобы улизнуть от этих казавшихся мне чрезвычайно странными и опасными теток.

Впоследствии мой талант беглеца сильно развился, в чем вам еще предстоит убедиться.

Рассматривал я, разумеется, не только бревенчатую избушку и непролазные заросли леса, мои желтоватые глаза интересовались и глубоким вырезом платьица Габи, за которым скрывалась волнующая выпуклая грудь. Ее тонкие лодыжки тоже показались мне весьма аппетитными. Для шестилетнего малыша я был очень развит, потому что воспитывался большей частью на улице. Скандальные бабы были довольно неприятны и в городе. А эти еще и представляли собой нечто неведомое и темное. По собственному опыту я знал, что приближаться к людям, которые кажутся мне опасными, а тем более заговаривать с ними не стоит. Однако Тереса глядела на меня сурово, с явным нетерпением, и все же она мучительно ждала, когда я наконец подойду, к тому же в глазах ее посверкивали холодным светом очень неприятные искорки. Решив не искушать судьбу, которая была ко мне столь неблагосклонна, я уважил ведьму и приблизился к ее красивому бледному лицу. Тереса разглядывала меня с такой тщательностью, что мне стало казаться, будто она пытается найти во мне какую-то лишнюю деталь. Если они собирались изначально похитить девочку, то лишняя деталь определенно присутствовала. Я заметно покраснел. Тогда я еще умел краснеть.

— Я тебе нравлюсь? — спросила она наконец.

— Прекрати кривляться, — взвизгнула Габи, — я против, против, ПРОТИВ него!

— Пойди-ка сюда ты тоже. — Тереса поманила рыжеволосую ведьму, и та нехотя приблизилась.

— Ты хочешь остаться с нами? — спросила Тереса так, будто у меня был выбор. Скажи я «нет», и они швырнули бы меня в самую глубокую пропасть, какая только нашлась бы в окрестностях.

А она там была, я узнал об этом уже очень скоро… Когда они учили меня летать, напоив зельем «восхитительной легкости». Разумеется, это небуквальный перевод с праязыка. В обучении непростой науке полета ведьмы предпочитали пользоваться тем самым приемом, что используют птицы, когда их оперившимся птенцам приходит пора начать взрослую жизнь.

— Ну ступай, мальчуган, — говорила Тереса, подталкивая меня к краю обрыва, — пойди полетай!

ПОЛЕТАЙ!!!

…Однако все эти события происходили со мной много позже, пока же я оказался перед весьма простым выбором: остаться с чудовищными крикливыми и странными женщинами или расстаться с жизнью и лежать среди острых камней на самом дне глухого каменного колодца. Будучи уже тогда необыкновенно смышленым и рассудительным мальчуганом, я легко представил себе, что произойдет в том или ином случае, потом сделал вид, что усиленно размышляю, даже наморщил лоб, старательно изображая мыслительный процесс, потом вздохнул и громко проговорил:

— Я есть хочу!

— Прекрасный ответ, — заметила Селена, которая тоже подошла и присела на корточки, — кажется, он хочет остаться с нами… Мы ему понравились.

Теперь втроем они взирали на меня. Селена и Тереса с едва заметными улыбками на лицах, а Габи, крепко сжав пухлые губы.

— Больше ты ничего не хочешь, человечек?! — с издевкой поинтересовалась она и тряхнула рыжей шевелюрой.

— Хочу, чтоб ты замолчала, — ответил я, что еще раз подтверждает тот факт, что даже в столь юные годы я обладал острейшим разумением, которое со временем все возрастало… А вызвано оно было, вне всяких сомнений, богатым опытом моих прежних инкарнаций… Впрочем, об этом позже.

— А, как он тебя приложил?. — Селена засмеялась, пока бледная от гнева рыжая ведьма скрежетала зубами.

— Я тоже чувствую, — после недолгой паузы произнесла Тереса, — в нем что-то есть. Что-то древнее, возможно темное…

— Наглость в нем есть, — с яростью сообщила Габи.

— Это неплохое качество для чернокнижника. — Тереса радужно мне улыбнулась. — Посмотри, какие у него благородные черты лица, тонкий орлиный нос…

— Распустили детей, — проворчала рыжеволосая, — распроклятые люди…

— Решено, он остается… — Тереса встала с корточек и взяла меня за руку. — Пойдем, я покажу тебе твою комнату.

Мы пошли к бревенчатой избушке. Габи фыркнула и сплюнула на землю:

— Ну и пожалеете об этом…

Внутри жилище ведьм оказалось очень уютным. Что, впрочем, неудивительно, когда в заброшенном домике живут втроем одинокие женщины, пусть это даже озлобленные на весь мир ведьмы, иногда крадущие детей. Такой красоты в своей короткой жизни я еще не наблюдал. Убранство было подобрано со вкусом и любовью к крепким вещам из светлых пород дерева и изящным металлическим украшениям. Люстры и ручки дверей были отлиты из благородной бронзы, эстампы в тяжелых рамах сверкали золотом, а на комоде стояла огромная серебряная ваза с причудливой гравировкой — два мускулистых гиганта, ухватив друг дружку за причинные места, застыли с выражением бесконечной печали на лицах. Открыв от восторга рот, я не в силах был даже пошевелиться. Так и замер на пороге, пока Тереса мягко не подтолкнула меня чуть пониже спины.

— Что, нравится? — спросила она.

— Не очень, — ответил я, воровато оглядываясь кругом, — видали и получше…

— Я предлагаю избавиться от него, чтобы нам потом не пожалеть, — сказала Габи, когда они с Селеной остались вдвоем, — а в ученицы взять девочку. Сколько я ни общалась с мужчинами, из этого ничего хорошего не выходило.

— Но это же ребенок, — возразила беловолосая. — к тому же очень симпатичный И, кажется — думаю, мы все это ощутили, — не лишенный темного таланта.

— Ребенок, — фыркнула Габи, — каких-то десять лет, и он уже будет не ребенок… а… а жеребенок. Здоровый молодой жеребчик. И что ты тогда скажешь? Тебе двести сорок три, а рассуждаешь, как незрелая девка.

— Я и чувствую себя девочкой. — Селена улыбнулась.

— А должна чувствовать себя дурой. — Габи презрительно сморщилась. Тереса распахнула дверь.

— Он уснул, — сообщила она.

— Что, так сразу? — удивилась Габи. — Как-то это подозрительно.

— Должно быть, устал в дороге, — с заботой в голосе проговорила Селена, — дети так быстро утомляются в этом возрасте…

Я же вовсе не спал, а с интересом подслушивал их разговор. Впрочем, через пару минут ведьмы занимали меня куда меньше. Я вскочил с постели, на которую до этого упал, сделав вид, что засыпаю от усталости, и принялся копаться в ящиках тисового комода, стоявшего в углу. Мне удалось обнаружить в его недрах и прикарманить две баночки с эликсирами, сушеную лягушачью лапку (настоящее сокровище) и серебряное кольцо (можно будет выгодно продать его в Аноре в лавке старьевщика — он никогда не гнушался брать ворованные вещи. Кольцо попыталось укатиться от меня под кровать, но было поймано — от малыша Жака еще никто не уходил. Новообретенные сокровища я спрятал под матрас и тогда, почувствовав уверенность в завтрашнем дне — мне было обеспечено пропитание, я действительно решил вздремнуть. Для ребенка, даже такого бойкого, как я, день оказался слишком насыщен событиями.

На следующее утро меня разбудили очень рано, плотно накормили вкусным завтраком — тарелка манной каши и хлеб с сыром — и стали мучить расспросами, не брал ли я вчера некоторых вещей.

— Конечно нет, — отвечал я как ни в чем не бывало и постарался придать своему лицу выражение кристальной искренности и невинности.

— А давайте съедим его, — предложила Габи, и я ощутил, что в своей короткой жизни никого и никогда так люто не ненавидел, как эту рыжую ведьму, заставлявшую меня снова и снова испытывать страх.

— Оставь, Габи, — Тереса поморщилась, — ты, наверное, сама спрятала куда-то баночки и кольцо, а теперь обвиняешь ребенка.

— Спрятала специально, — поддержала ее Селена, — чтобы извести мальчика, он ей с самого начала не понравился.

Она погладила меня по голове, и я, открыв глаза как можно шире — так мое лицо казалось честнее, я хорошо знал это по опыту, — согласно закивал.

— По поводу «специально» я ничего не говорила. — Тереса строго посмотрела на Селену.

— Где же баночки и кольцо? — задумчиво произнесла она… — Баночки и кольцо… баночки и кольцо…

Ее глаза гипнотизировали меня, проникали в самую душу. «Баночки и кольцо… баночки и кольцо…»

— И лягушачья лапка, — неожиданно вырвалось у меня… Вот уж не думал, что смогу когда-нибудь так глупо проколоться.

…Наказание было чудовищно жестоким. Меня заперли на темном чердаке, где под самым потолком с визгом носились тени летучих мышей. Иногда их перепончатые крылья жестко хлестали меня по лицу и рукам. Не могу сказать, чтобы я когда-то боялся этих отвратительных тварей, но обидно мне было необыкновенно… Я сел, прислонился к стене и горько заплакал. Где моя спокойная жизнь в притоне мадам Агеллы, где каждая из девочек норовила погладить меня по голове и угостить чем-нибудь сладеньким… Я имею в виду настоящие сладости. А вы что подумали? В то время я был еще слишком мал, чтобы думать о сладости женского тепла и ласки… Выпустили меня поздно вечером.

— Ты должен отнестись к нам с уважением, — сказала мне Тереса, — запомни, ты избран. Для тебя это, конечно, сейчас ровным счетом ничего не значит, но запомни, что это очень большое продвижение вверх по социальной лестнице. Хотя ты вряд ли понимаешь меня. Чтобы объяснить тебе лучше, я спрошу тебя вот о чем. Кто были твои папа и мама?

— Мама умерла, когда я только родился, а папа крадет драгоценности и деньги. Он — самый лучший вор в Оссирисе. — Я гордо задрал подбородок. — Самый лучший — мой папа, вот так-то.

Тереса всплеснула руками:

— Селена, что за мальчишку вы приволокли? У него очень нездоровая наследственность.

Если бы они только знали, насколько моя наследственность нездоровая! И кто я такой на самом деле! Но для них мое происхождение и моя истинная природа были совершенно неочевидны. В тот момент их волновал только тот факт, что мой папаша был вором и выпивал за завтраком бутылку красного вина, вторую он уговаривал к обеду и дотянуть до вечера ему никогда не удавалось. Сбросив грязные башмаки, он громко храпел, разбросав руки и ноги. А вокруг него в беспорядке валялись бутылки из-под крепленного эля, к которому он питат предосудительное пристрастие.

Габи неожиданно вступилась за меня:

— Наследственность дурная, ничего не скажешь, зато у него ловкие пальцы. С такими руками ему будет легко созидать знаки.

— Да, это правда, — Тереса улыбнулась, — об этом я не подумала. Что ж…

Она немного встряхнула меня, потому что я заскучал, пока они обсуждали достоинства и недостатки моего происхождения, и уже не слушал их, а предпочитал изучать содержимое своего носа. Я почти целиком запустил туда указательный палец и энергично вращал им внутри.

— Если ты украдешь у нас еще что-то, мы будем вынуждены сделаться очень жестокими, ты понял? — спросила Тереса, аккуратно извлекая мой палец из носа.

— Понял, понял, — проворчал я, — а если вы украдете у меня что-нибудь?

— Этот мальчишка невыносим, — всплеснула руками белоголовая Селена.

— У нас нет такой при-выч-ки, — почти по слогам прошипела Тереса, и я понял, что она едва-едва сдерживается, чтобы не задушить меня.

Мой взгляд невольно остановился на ее изящных руках с длинными ногтями, покрытыми иссиня-черным лаком, и я поспешно закивал. Уже потом я узнал, сколько крови на этих руках. Но тогда мне хватило только мельком посмотреть на них, чтобы согласиться со всем, что скажет Тереса. Вид у красивых ручек был действительно зловещий. Подушечки указательных пальцев едва заметно пульсировали — это рвалась наружу магическая сила, а острые черные ногти отливали такой неподдельной агрессией и готовностью впиться в глаза любому, кто только перейдет Тересе дорогу, что волосы на моей голове вдруг ожили и начали едва заметно шевелиться.

— Ну вот, кажется, мы уладили это небольшое недоразумение, — Тереса вздохнула, — завтра же приступим к обучению.

Сказав «обучение», она выразилась весьма мягко Ей следовало употребить другое более подходящее слово — «эксперименты», потому что они решили подвергнуть мой организм мутации, после которой я не был бы уже человеком, а сделался тем, кем физиологически являюсь по сей день. Кем, кстати сказать, являлись в некотором роде и они сами.

Над нами не властно время. Над нами почти не властны силы природы. У нас есть некоторые способности, которые ужаснут обычного человека. Путем длительных тренировок мы достигаем абсолютной гармонии тела и духа. И дух дает нам многое. Он дает нам возможность черпать из природы энергию и обращать ее в материальные знаки, забирать у элементалей стихий их внутреннюю сущность и делать их своим оружием. Нам дано многое, очень многое. Но… но лучше бы я все-таки оставался человеком. Слишком сильно в ранней юности я ощущал свое отличие от обыкновенных людей. Слишком сложно мне было войти в обыкновенное человеческое сообщество и стать кем-то значимым, занять, так сказать, свое место в обществе. А в ранней юности я был весьма и весьма честолюбив и, конечно, стремился добиться успеха, не понимая, что участь колдуна мне уготована свыше. Она была гарантирована самим фактом существования того, кем являлся я.

Уже потом, много позже, я осознал, что моя непохожесть, оригинальность, неумеренность, удачливость и сила были происхождения куда более высокого, нежели эликсиры и учение ведьм.

И тогда мои устремления, как и мои потребности, сделались настолько глобальными, что расширились до поистине вселенских масштабов…

— Как тебя, кстати, зовут, маленький воришка? — спросила Тереса.

— Жак.

— А как тебя звала ма… звал папа ласково? — Селена улыбнулась.

Всех присутствующих, включая меня, ее материнский инстинкт, проявлявшийся буквально во всем, жутко раздражал.

— Так и звал — «маленький воришка», — ответил я сердито, — а еще он говорил: «Ну ничего, вот вырастешь, будешь большим».

— Хватит этого бреда, — мрачно произнесла Тереса, — забудь о доме и о папе: ни дом, ни папу ты больше не увидишь…

Теперь, по прошествии многих лет, могу сказать, что она ошибалась. Будучи во времена моих долгих странствий проездом в Оссирисе, я встретил вшивого нищего с отрубленными руками, который преследовал меня и клячу, на которой я ехал, не менее двухсот шагов. При этом он беспрестанно выкрикивал, будто я стал бы его слушать: «Подайте несчастному калеке, благородный господин, я потерял свои руки на войне за свободу!» За чью свободу он воевал, оставалось загадкой для всех, кто проезжал по этой дороге: последняя война началась по инициативе безумного короля Оссириса. Всадники на лошадях и уютно устроившиеся за занавесками своих экипажей путники богатого сословия смотрели на него как на сумасшедшего.

А я вдруг, несмотря на то что последний раз видел его много лет назад, распознал в нищем собственного отца, когда-то лучшего вора в здешних местах. Я повернул лошадь и поехал к нему. С надеждой на воспаленном лице он побежал мне навстречу, надеясь на щедрое подаяние. Ветер развевал полы моего черного плаща и пустые рукава его грязной рубашки.

— Ты — вор, приятель? — спросил я, дотрагиваясь до тугого кошеля на поясе.

— Нет, — ответил он испуганно.

— Нет? — переспросил я на всякий случай.

— Нет, — произнес он снова.

— Жаль, — я вонзил шпоры в бока лошади, — я помогаю только бывшим ворам… Сочувствую им!

— Я вор!!! Вор!!! — орал он и бежал за мной по дороге, пока не упал в дорожную пыль.

Мне было немного жаль, что я так поступил с собственным отцом. Потом я сидел с непроницаемым лицом в кабачке за кружкой светлого эля и укорял себя за этот поступок. Правда, через некоторое время мне в голову пришла мысль, что, если бы не ведьмы, глядишь, два безруких нищих бегали бы по торговому тракту, упрашивая подать им пару медяков, одержимые скупой надеждой на то, что проезжающие не знают ни законов, ни истории Оссириса. Но ведьмы ведь тоже совершили кражу, когда забрали меня из притона мадам Агеллы. Значит, может быть воровство во благо! Над этим стоило поразмыслить.

Когда я, раскаявшись в содеянном, вернулся на дорогу, чтобы подать отцу милостыню, безрукого нищего уже переехала карета какого-то вельможи. Золоченая карета удалялась, а он был мертв. Лежал в пыли, задрав вверх поросший густой спутанной бородой подбородок.

Я не стал догонять нерадивого возницу, чтобы отомстить, а просто похоронил отца с почестями. Даже нанял процессию, чтобы не решили, что хоронят какого-нибудь доходягу или, чего доброго, вора. Купленные мною за несколько монет дешевые актеры из базарного театра шли за гробом и фальшиво скорбели. На могильной плите от моего имени высекли. «Нашедшему покой в смерти от ищущего покой в жизни». Уже потом мне пришло на ум, что люди могли подумать разное… Впрочем, не все ли равно, что они подумают.

— Выпей это. — Тереса протягивала мне бокал, из которого клубами валил зеленый дым.

— А что это такое? — поинтересовался я.

— Яд, — строго ответила Тереса.

В устах Габи такой ответ на мой простой вопрос прозвучал бы правдиво, но Тереса не могла так со мной поступить. Она хоть и была жестокой ведьмой, в чьих руках было так много опасной темной силы, но я чувствовал, что ко мне она относится хорошо. Я недовольно сморщился и взял эликсир. Слегка поболтав странное варево в руках, я засунул в густую жижу язык. На вкус эликсир оказался горьким, к тому же он слегка отдавал навозом. Я, правда, никогда не пробовал навоз, но почему-то мне кажется, что на вкус он именно такой, как эликсиры ведьм. А может, всему виной был запах зелья. Навозный противный запах. Я глубоко вздохнул, посмотрел на Тересу, но в ее глазах светилась неумолимая решимость. Я выпил содержимое бокала и вздрогнул от отвращения.

— Прекрасно, — сказала Тереса. — Теперь ты будешь пить снадобье и жевать определенные сорта древесного волокна каждый день.

— Каждый день?! — выкрикнул я.

— Да, пока у тебя не вырастет рог на лбу, ха-ха-ха. — Наверное, она считала сказанное смешным.

Женское чувство юмора всегда оставалось для меня загадкой, а чувство юмора ведьм к тому же отличалось изрядной мрачностью. В чем вам еще предстоит убедиться.

Правда, однажды они здорово пошутили, я хохотал как сумасшедший, когда Габи пересказывала мне всю эту историю.

Король Фольгест чем-то насолил рыжеволосой ведьме, будто бы он оказался недостаточно вежлив и даже приказал сжечь ее на костре… Разумеется, Габи удалось ускользнуть. А потом ведьмы украли старшего сына Фольгеста — наследного принца, юнца крайне самонадеянного и жестокого. Он развлекался тем, что ловил крестьянских детишек в округе королевского замка и устраивал на них псовую охоту с товарищами из высшего света. Юного отпрыска насадили на самый высокий шпиль башни, откуда снять его не представлялось возможным. Причем проделано все это было с таким мастерством, что шпиль вошел ему точно между ног, а вышел на макушке. Правую руку принца ведьмы закрепили горизонтально, сделав из нее своеобразный указующий перст. Поскольку шпиль был сделан в виде флюгера и труп принца все время разворачивало, то очень скоро сельские жители наловчились определять по его положению направление ветра.

Габи рассказывала, давясь от хохота, как Фольгест нанимал скалолазов в горах Киммерии, чтобы труп его двадцатитрехлетнего отпрыска был возвращен на грешную землю.

Вот такая смешная история…

Свое семилетие я справил грандиозно. Ведьмы приготовили праздничный ужин. Во главе стола возвышался белый торт с семью черными свечами. Лиловым кремом Селена вывела на нем: «Черному волчонку Жаку в день рождения». Я был необычайно польщен.

И все было, кажется, настолько замечательно и тепло, что представить себе лучший день рождения семилетнего малыша сложно. Вот только со свечами вышел легкий конфуз. Мне вздумалось пошутить, и я, вместо того чтобы задуть свечки, полыхнул в сторону торта огнем.

К тому времени мой организм уже достаточно трансформировался, чтобы я мог определиться со стихийной предначертанностью. Теперь и ведьмам суждено было узнать, что меня привлекал ОГОНЬ.

На сидящей по другую сторону стола Тересе мгновенно вспыхнуло ее праздничное платье, которое она по случаю дня рождения прикупила в окрестностях Танжера. Тереса в ужасе закричала, вскочила из-за стола и одним движением руки вызвала поток воды. Мокрые с ног до головы и весьма недовольные друг другом, мы сидели за облитым водопадом праздничным столом. Салаты плавали в грязноватой жиже, икра растеклась по белой скатерти, ее черные крупные зерна были повсюду, несколько блюд смыло под стол, куропатка выглядела, словно дохлая курица, и единственное, что все еще оставалось аппетитным, — поросенок с яблоками. За него я и ухватился.

Стряхивая с мокрых ладоней куски праздничного торта, Тереса проговорила сквозь зубы:

— Не будем портить шалуну праздник!

— Не будем, — согласилась Габи и вдруг дико захохотала: — а будем звать его теперь Жак Огненный.

— Не будем портить мне праздник, — выкрикнул я, не сумел сдержать смех и, размахивая поросенком, вскочил на стул.

Внезапно нас захватило веселье, от недовольства не осталось и следа… Некоторое время мы хохотали, а потом принялись за поросенка…

С каким упоением я вспоминаю сейчас эти благословенные времена и моих воспитательниц. Время не властно над нами, но порой вместе с ним в нашу жизнь приходит нечто, навсегда лишающее его значимости… Нечто темное и неправильное, нечто, что не должно происходить никогда и тем не менее происходит… И вот тогда уже совершенно не важно, прошли ли дни, месяцы, века, потому что утрачено главное — теплота отношений. Тереса, Габи и Селена…

Знали бы вы, уважаемые дамы и господа, что мне приходилось проделывать в детстве. По мнению ведьм, искусство самоусовершенствования заключалось в том, чтобы оказаться выше всех. Чтобы вы поняли, что я имею в виду, достаточно упомянуть хотя бы о том, что меня принуждали совершать пируэты на бревне, которое мои воспитательницы подвешивали в ста шагах над землей. Оттуда я мог разглядеть все окрестные земли. Я видел лес, который простирался на многие версты вокруг, видел спокойную широкую реку на востоке, которая медленно несла свои воды, а север был скрыт от моего пытливого взора горами.

Жители лесного поселения, куда я гораздо позже наведался и где украл лошадь, застывали в немом ужасе и показывали на меня пальцами. Впрочем, они были весьма бедными и темными людьми. Не знаю, что они себе воображали, когда видели мои упражнения, но с вилами и зажженными факелами ворваться в наше жилище они так и не отважились. Может быть, еще до моего появления они уже приобрели опыт общения с ведьмами и не желали его повторения, а может, я, кувыркающийся на бревне в ста шагах над землей, казался им посланцем богов.

Ведьмы покрикивали снизу, чтобы я не ленился и делал упражнения тщательнее.

А что было бы, если бы я, семи лет от роду, поскользнулся и полетел вниз?! Разбился бы, наверное, в лепешку… Должно быть, этот неинтересный вопрос моих зловещих нянек совершенно не занимал. Их интересовало только мое физическое развитие и всеобъемлющее образование. Просить у них милости было все равно что разговаривать с бронзовой статуей усопшего короля Георга. Габи и Тереса не обращали на мое нытье ровным счетом никакого внимания.

Селена, правда, была мягче, она баловала меня своим вниманием и любовью. Но для нее я вовсе не был живым маленьким человеком. О нет! Я был кем угодно, только не человеком — куколкой, обезьянкой, смешным и забавным зверьком, которого можно потискать. Что вы! Меня ведь можно было наряжать в шутовские кукольные наряды и разговаривать со мной так, словно я круглый идиот. «Ути-пуси… Ути-ути… Пуси-пуси»… Черт бы ее побрал с этими кретиническими завываниями!

Слава богу, что Тереса и Габи были сделаны из другого теста и с презрением относились к ее материнскому инстинкту. Инстинкт!!! Дьяволовы сановники, прыгайте теперь на ее костях!!! Ладно, мне не пристало так ругаться. Хотя какого черта?! Вспоминаю, как я провел свое так называемое детство, и мне делается мучительно больно! Ей-богу… ей-черту… вернись я в те годы, я бы уже не был таким покладистым.

Знания и ловкость вливались в мою голову и плоть зеленоватым эликсиром и жестким каждодневным трудом. Они травили меня, искажали мою человеческую сущность, в то время как я еще не созрел для принятия самостоятельных решений. Ну ничего, потом я дозрел…

Но не надо думать, будто я только и делал, что развивался физически и учился колдовству. Ведьмы вполне отдавали себе отчет в том, что они в некотором роде ответственны за меня и за мое будущее. А потому всеми силами они старались сделать из меня гармоничную личность. Я бы не сказал, что получил образование, позволяющее мне появиться в свете. Мое образование было несколько иного толка. У дворянских детей или у детей высокопоставленных особ оно не столь гармонично сбалансировано. В них не вливали эликсиры. А после они красными от пережитых мук и трансформаций глазами не читали научный труд Тетиния Младшего в восьмидесяти трех томах. Их не учили, например, играть в карты или соблазнять женщин. Это приходило к ним от сверстников. Я же брал уроки погерного мастерства у Селены. Она неожиданно оказалась заядлой картежницей-погеритисткой. Мы освоили все виды игр. Однако на первом месте все-таки оставался погер.

Тереса тоже подчеркивала важность карт. Она грозила мне пальцем, когда я швырял матовые картинки под потолок, проигрывая Селене, и просила меня не шутить с картами. Она говорила, что карты обладают магической силой, и сила эта легко может обратиться против шутника… Ее отношения с картами, ее намеки на карточную предопределенность судьбы со временем стали так бесить меня, что как-то я в порыве ярости укусил ее за лодыжку. Вышло это совершенно машинально. Она дико завопила и принялась отдирать меня, обзывая грязным маленьким мерзавцем.

Я заметил, что у каждой из ведьм бы какой-то маленький бзик, то, что можно было бы назвать навязчивой идеей, привязчивой фобией, нечто, что вызывало у них страх. Тереса, например, панически боялась карт, для Селены настоящим кошмаром были зеркала, она прятала их по дому, разбивала, а осколки закапывала в саду. По этому поводу частенько возникали ссоры.

— Где мое зеркало, ты, жирная дура? — орала Габи. — Я, кажется, говорила тебе, чтобы ты не прикасалась к нему?

— Не знаю, — стараясь скрыть злорадство, шипела Селена. — У тебя что, было зеркало? Впервые об этом слышу…

Поначалу мне казалось, что рыжеволосая Габи не боялась ничего. Однако со временем я узнал, что она не может спокойно выносить грозу. Когда свинцовые тучи приходили из-за гор, цепляясь за острые верхушки скал, долину накрывал сумрак, а в небесах грохотало и в воздухе ощущалось свинцовое предгрозовое предчувствие, лицо Габи становилось растерянным, волосы ее теряли огненный оттенок, тускнели и безжизненно повисали вдоль спины спутанными желтоватыми прядями. Она поднималась наверх и надолго запиралась в своей комнате. Щелкал засов, в домике ведьм наступала тягостная тишина. Как-то раз я попытался потревожить ее в такой момент, долго и безуспешно барабанил в дверь, но так и не получил ответа…

Страдая некоторыми фобиями, они все же оставались необычайно могущественными ведьмами. Ко всему прочему они были страстными женщинами.

Габи брила ноги в ванне, наполненной горячей водой, и тихо что-то напевала. Никакого стеснения она не испытывала. В натуру Габи просто не было заложено такое «неважное» качество. Стеснение?! Да вы что?! Есть такое?! Ну и ну!

Поэтому я имел возможность всегда наблюдать за ней. Я сидел за дубовым столом и усиленно делал вид, что изучаю колдовскую книгу — мне поручили разучить очередную тарабарщину из каббалистических знаков заклинательного характера, — на самом деле, подняв глаза над страницей, я смотрел, как она, высоко задрав тонкую гладкую ногу всю в клочьях мыльной пены, медленно водит по ней остро отточенным кинжалом…

Завершив этот обряд, Габи поднималась из ароматной ванны. Ее изящество сказывалось во всем. Слегка поддерживая массивную для такого тонкого тела грудь, Габи делала несколько шагов, при этом я имел возможность разглядеть шелковистый треугольник золотистых волос ниже ее округлого живота, затем она заворачивалась в тонкое покрывало и, усевшись перед зеркалом, которое не раз пыталась извести Селена, принималась расчесывать рыжие волосы бронзовым гребнем.

Это зрелище и сейчас у меня перед глазами. Грациозная, словно богиня, белокожая, подобно статуэтке из слоновой кости, Габи перешагивает через серебристый бортик ванны с мыльной водой, скосив на меня насмешливый зеленый глаз, и солнечный луч отсвечивает на ее крутом бедре и полукружиях крепких ягодиц.

…Когда мне исполнилось шестнадцать, ведьмы решили отпраздновать день, когда я был привезен в маленький домик, окруженный густым лесом, в предгорной долине. Я безвылазно прожил здесь долгих десять лет и уже давно называл его своим домом.

Что за угощение они приготовили! Видели бы вы этот стол — он буквально ломился от яств. Запеченные в яблоках куропатки, трюфеля, экзотические фрукты, жареный барашек, рыбное филе под соусом, антрекот, около сорока видов всевозможных салатов, диковинные блюда: ростки фасоли и яйца огагули, распахнутые раковины глазорупии…

Я восторженно взирал на все это великолепие, предвкушая потрясающее пиршество. Несколько лет назад у меня вдруг прорезался дикий аппетит, и теперь, если ведьмы хотели мне угодить, они готовили что-нибудь вкусненькое.

К тому времени бурный период полового созревания у меня уже завершился. Я весьма интересовался женщинами и всем, что было так или иначе связано с сексом. За прошедшее время я превратился в высокого худощавого юношу с крючковатым носом и цепким взглядом почти желтых глаз. Полагаю, если бы не принимаемые мною в большом количестве эликсиры, я бы выглядел совсем иначе.

— Дай-ка я тебя поцелую, мой дорогой, — сказала Габи.

Она обошла стол, оттолкнула с дороги пару стульев и приблизилась ко мне. Я ощутил исходящий от нее пряный аромат. Она всегда пользовалась благовониями, принимала ванны с маслами, о которых любая женщина может только мечтать. Габи всем телом прижалась ко мне.

Могу поспорить, у меня подскочило давление, когда она ухватила губами мой подбородок, некоторое время обсасывала его, а потом снова обошла стол и уселась на место.

Тереса и Селена наблюдали эту сцену с плохо скрываемой неприязнью. Я почти расслышал, как Тереса прошипела: «Потаскуха!» В тот момент меня все происходящее очень удивило, я пока не мог понять что происходит…

И это был первый случай, когда Габи обратила на меня внимание как на зрелого мужчину. С тех пор я интересовал ее все больше и больше. Я часто ловил на себе ее смеющийся взгляд, она рассматривала меня и кусала губы. Когда я входил утром в обеденную комнату, Габи расчесывала волосы перед зеркалом. Она больше не брила ноги в тазу с водой в моем присутствии. Она даже посылала мне воздушные поцелуи, когда этого не видели Селена и Тереса.

А однажды я застал весьма неприятную сцену Я собирался спуститься вниз из своей комнаты, когда меня остановило то, что я услышал внизу. Тереса ей говорила:

— Ты ведешь себя, как последняя шлюха! Ты что, не можешь найти себе мужика в деревне?!

— Я-то хорошо знаю, в чем дело, — свистящим шепотом отвечала Габи, — ты говоришь мне все это, потому что сама на него глаз положила. Так ведь?! Так?

— Ты — дура, я смотрю на него только как на нашего воспитанника.

— Не надо мне лгать! — Мне представилось, как Габи делает шаг вперед, развернув свои божественные узкие плечи и чуть приподняв юбку, чтобы топнуть меленькой ножкой. — Из нас троих только Селена относится к нему как мать. Я же вижу, как ты на нею глядишь. Так и хочешь засунуть ему руку в штаны.

Думаю, я заметно покраснел, но ничем не выдал своего присутствия. Меня только странным образом взбодрило произнесенное с яростью слово «засунуть». Между тем внизу наступила пауза. Ее прервала Тереса:

— Если хочешь знать, то да! Но я не делаю ничего так демонстративно, как ты. Я хочу, чтобы у него было право выбора, а пока он еще слишком молод и прыгнет в постель любой шлюхи.

— Будь осторожна, ты называешь меня шлюхой второй раз! — Габи была вне себя от ярости.

— Заметь, я ни разу не назвала тебя «шлюхой», я просто не хочу, чтобы ты ею была.

Тереса, видимо, решила поставить точку в разговоре, потому что за ее спиной хлопнула дверь. А может, это Габи выбежала прочь. Хотя бегство было не в ее характере.

Честно говоря, довольно жутко, когда тебе шестнадцать, находиться меж двумя распаленными и перевозбужденными ведьмами, которые пышут жаром вожделения и магической мощи, поэтому я стал все больше общаться с Селеной и меньше — с Тересой и Габи. Пока толстая и добрая Селена не сказала мне: «Подойди поближе, Жак… Еще ближе…». Вы понимаете, о чем я?! Ну, разумеется, понимаете. Куда же делся ее материнский инстинкт? Наверное, она просто не могла испытывать его вечно, будучи ведьмой.

А посему, не доучившись и преуспев в магическом ремесле лишь отчасти, правда успев завершить курс необратимых изменений в организме, я решил бежать, пока они не разорвали меня на части.

Не подумайте только, что я ханжа или моралист. Я ничего бы не имел против Габи… или Тересы. Или обеих сразу… Или по отдельности, но чередующихся ночь через ночь… Или… Но что-то подсказывало мне, какие-то высшие силы, что добром начавшиеся сексуальные интриги не закончатся. Ссора между ведьмами затянется на века, а от меня останется горстка пепла и две, нет, три стенающие над ней женщины. Поэтому я предпочел сохранить их добрые отношения и свое здоровье.

Должен сознаться перед вами в одном своем грешке. Я припомнил о своем ремесле вора, уготованном мне папашей, но, к моей чести, это случилось всего только раз. Впоследствии я если и брал чужое, то это были города, куда входила моя армия, армия Черного Властелина. По мелочи я крал в последний раз. Произошло это в первом же попавшемся мне на пути поселении. Это была та самая деревенька, которую я наблюдал еще в детстве, когда парил в небесах на бревне. Я сделался конокрадом. Прокрался в стойло и отвязал единственное хилое животное, которое там было. Лошадь испуганно попятилась от меня, но я сумел ее успокоить, нашептывая ей в уши заученные с детства слова, помогающие укрощать некоторые виды полуразумных живых существ.

На худой, очень старой кляче я проделал недолгий путь до первого же большого города. Там я сбыл лошадку толстомордому мерзавцу в засаленном фартуке, который держал городские конюшни и возглавлял службу городских перевозок. Теперь руки мои были чисты, и совесть покойна. Я стал колдуном с покойной совестью.

Кошмар второй

Аромат жизни

В общество надо вкрасться, как чума, или врезаться, как пушечное ядро. Смотрите на людей как на лошадей, которых надо загонять и менять на станциях… А женщин представляйте сосудом наслаждения, и только…

Оноре де Бальзак

На вырученные от продажи жалкой клячи деньги я собирался как можно комфортное устроиться на ночлег. Должно было хватить и на скромный ужин.

Как только я осмотрелся в городе и понял, что вокруг полно пышнотелых красоток и местечек, где подают светлый эль, меня мгновенно охватила сильнейшая эйфория. Я окунулся в нее, как в озеро с чистой родниковой водой…

Я, конечно, ожидал погони и смутно сознавал, что ведьмы довольно легко могут меня найти, но я был молод, и всякая опасность казалась мне далекой и почти неосязаемой. Страх и вовсе не существовал для меня, выросшего в безлюдной глуши, он был чем-то не вполне реальным. Возможно, такой эффект на мою юную психику оказали снадобья ведьм.

Я брел по каменной мостовой и с восторгом, который легко читался на моей остроносой физиономии, разглядывал приземистые городские строения. Дом с поблекшей и выцветшей вывеской «Постоялый двор «Озарение» немедленно привлек мое внимание. Это была низкая постройка из первоклассного белого кирпича с закопченной печной трубой и когда-то красной черепичной крышей. Здесь я и остановлюсь. Я толкнул дверь и оказался внутри.

Делами в «Озарении» заправляла хозяйка. Она была необыкновенно высокого роста и очень костлявая. В свои шестнадцать во мне уже было больше шести футов роста, но она обошла меня по всем показателям. Правда, ее фигура отличалась чудовищной непропорциональностью и угловатостью. Нескладность эта настолько бросалась в глаза, что казалось, будто вся она состоит из одних локтей.

— А, молодой человек, — заметила она, глядя на меня едва заметно подрагивавшими зрачками серо-голубых водянистых глаз. Было похоже на то, что ее пугали приятные на вид молодые люди, а может, она пыталась скрыть какие-то особенные мысли, какие не высказывают вслух. Она шумно сглотнула слюну и продолжила: — Где ваши родители?

— Умерли, — резко ответил я.

— Это ужасно… ужасно… — без тени сочувствия, а с какой-то даже скрытой издевкой заметила она.

— Меня опекают, — ответил я.

— Где же ваш опекун?

— Опекуны, — поправил я ее. — В настоящий момент я их покинул.

— Интересно… — Она схватывала на лету.

— А пока мне нужна теплая комната с постелью и письменным столом.

— Вы пишете, юноша? — В ее вопросе прозвучал неподдельный страх.

Чтобы испугать ее окончательно я ответил:

— Кое-кому очень нужны важные сведения.

— Ага, — ответила она, в ее голосе прозвучало непонимание.

Она пошевелила нижней челюстью. Потом глаза ее просветлели, и она спросила, стараясь придать голосу как можно больше мягкости:

— Государственная служба?

«Получу я когда-нибудь комнату у этой идиотки?!»

— Я не уполномочен обсуждать такие дела! — рявкнул я и стукнул кулаком по стойке. — Так как насчет комнаты?

Она сильно испугалась, что сболтнула лишнее:

— Да, конечно… — Рот ее некоторое время неритмично подрагивал.

Она опасливо протянула мне ключ, должно быть, решила, что я шпион короля в этой местности.

— Спасибо. — Моя артикуляция была подчеркнуто отчетливой.

— Обычно мы берем за месяц вперед, — пробормотала она.

— Это все, что у меня есть на данный момент. — Я протянул ей несколько медных монет.

Потом, сжав в кулаке ключ, отправился искать свою комнату.

Она следила за мной, цепляясь скрюченными пальцами за стену и трогая родинку на левой щеке… Кажется, родинка на левой означала несчастье в личной жизни.

…Но сейчас я вспоминаю ее совсем не такой, как при первой нашей встрече. Я припоминаю забрызганные кровью стены холла, бардовые разводы на серой стойке, побитую посуду и ее голову, так тихонько лежащую в уголке с застывшем на лице выражением неподдельного ужаса… А рядом с этой страшной головой стоят три бешено орущие ведьмы.

Словно во сне я отступаю к двери, стремительно прыгаю на улицу и бегу прочь. А они устремляются за мной. При этом Тереса верещит, как кошка, которой наступили на хвост, а Селена подвывает, как попавшая в капкан лисица.

А я бегу так, словно за мной гонится свита Сатаны. Если вдуматься, то так оно и было. Позади меня раздается дикий вопль Габи:

— Жак!!! Жа-а-а-а-а-а-ак…к…к!!!.. Стой!!!..

Впрочем, моя встреча с «опекуньями» произошла еще очень не скоро. К тому времени совершилось множество событий, я уже успел лишиться девственности, подружиться с лесным демоном, освоиться в городе и полюбить его…

Сюда мы еще вернемся…

Итак, больше не оглядываясь на хозяйку постоялого двора, я прошел к комнате и отпер ее ключом. Комната была небольшой, но вполне опрятной, кирпичную кладку изнутри скрывали развешанные на стенах куски бархатной материи, такой же материей было застелено весьма широкое ложе, занимавшее добрую половину комнаты. Я посмотрел в зеркало, висевшее в углу, вспомнил Селену, столь ненавидевшую все зеркала на свете, и уселся на кровать.

Мне следовало подумать о будущем. Что оно сулило юному колдуну вроде меня? Конечно, я мог бы демонстрировать ярмарочные фокусы — плеваться огнем, извлекать его из воздуха и заигрывать с жующими семечки подсолнуха дамочками, которые, фыркая, отворачивались бы от комедианта, — но этот путь привлекал меня меньше всего: я был молод, но тщеславен, юность моя не являлась помехой чрезмерному честолюбию.

Грязный городишко, где по прихоти судьбы я оказался, распахивал передо мной все двери. Двери воровских притонов, борделей, казенных домов, двери пыточных камер и даже маленькую дверцу к лестнице на эшафот, но передо мной могли открыться и двери дворцов, обеденных зал — двери больших надежд и легкой жизни. Тем более что ведьмы все же успели меня кое-чему научить… И это что-то я планировал использовать для своего возвышения.

Решив во что бы то ни стало добиться успеха, я для начала отправился прогуляться по городу. Меня интересовало абсолютно все, мне до всего было дело: я с шести лет не был в большом городе. Подозреваю, что, подчинившись своему неуемному любопытству, выглядел я весьма странно. После того как я пересек несколько мостиков через мелкие речушки — в них плавали картофельные очистки, рыбья чешуя и прочая мерзость, — передо мной вдруг возникло здание городской ратуши. В высоченной башне болтался массивный бронзовый колокол. Дважды в час священнослужители били в него — гул разносился по всему городу. Потом я понаблюдал, как несколько монахов рубят дрова, связывают их в крупные вязанки и таскают к воротам монастыря. Затем мое внимание привлекли женщины, громко спорившие о чем-то. Уперши руки в крепкие бока, они орали на всю улицу. Увидев, что я остановился и внимательно наблюдаю за ними, слегка склонив голову, женщины поспешили завершить свой конфликт и разошлись. Я недолго походил за сборщиками навоза, они бродили с плетеными корзинами, и на лицах их было написано сосредоточенное внимание. «Лишь бы не пропустить особенно крупный кусок навоза», — легко читалось во взгляде каждого. Когда они стали на меня подозрительно поглядывать, я улыбнулся и направился восвояси.

Людской гомон, доносившийся с одной из шумных площадей, привел меня на базар, где я немедленно приобрел на последние деньги пурпурный плащ, широкополую черную шляпу и мягкие сапоги из свиной кожи. Мои более чем скромные финансы на этом истощились. Осталась одна мелкая медная монета. Я надеялся, что на этот потертый кружочек оранжевого металла мне удастся купить себе немного еды. С деньгами я никогда не имел дела, и мне было сложно представить себе, насколько они важны в жизни человеческого сообщества и отдельно взятого его представителя.

Разодетый, с весьма наглой физиономией, крючковатым носом и вытянутым кверху острым подбородком, на котором едва заметно намечалась ямочка, я продолжил свой осмотр достопримечательностей этого городка. Мне казалось, что я начинаю ощущать его прогорклое дыхание, что он постепенно становится мне родным и понятным. Так, поминутно возвращаясь на одни и те же улицы — городок был не слишком велик, — я прогулял до самого вечера.

С наступлением темноты меня занесло в настоящие трущобы, они располагались в восточной части города. В помойных кучах шевелились люди, одноногий нищий, опиравшийся на сучковатую палку, протянул ко мне грязную ладонь и пробормотал что-то нетрезвым голосом, тени наползали из грязных подворотен и собирались за моей спиной, и вонь, поначалу почти неощутимая, теперь стала нестерпимой. Я прибавил шагу, намереваясь поскорее покинуть эти жуткие места и выбраться к родным стенам постоялого двора с лучезарным названием «Озарение»…

Я свернул куда-то, потом снова… Сзади послышались отчетливые шаги. Я обернулся. И вдруг понял, что меня окружила толпа вонючих оборванцев. Их было семеро.

— Сынок богатеньких господ, — протянул один, вынимая из лохмотьев здоровенный мясницкий нож, — сейчас посмотрим, что ты жрал на обед.

— Пощупаем твой кошелек и кармашки, — сказал другой.

Этот, видно, провел всю ночь на одной из помойных куч, потому что от него несло отбросами сильнее, чем от остальных.

— Это нехорошо, — заметил я. — К тому же, я вынужден вас разочаровать, но я вообще не обедал. Да и не завтракал. У меня наступили тяжелые времена.

— Врешь, франтик, а ну говори, чего ты делаешь на наших улицах?! — грязная ладонь легла на мой чистейший пурпурный плащ. — Небось ухлестываешь за нашими бедными и честными девушками? А? А ну-ка сдирай одежонку по-быстрому…

Должно быть, я сильно разозлил их своим франтоватым видом, но, что поделаешь, так уж я был воспитан. Селена сильно избаловала меня, наряжая с раннего детства в самые причудливые одежды, так что, когда я повзрослел, мне было весьма сложно избавиться от привычки красиво одеваться.

Никакого оружия у меня с собой не было. У колдунов не принято носить с собой мечи. Я, разумеется, умею владеть всеми видами холодного оружия, но это не основное мое мастерство. Хорошеньким бы я был колдуном, начни размахивать перед собой металлической палкой да еще совершать ею неуклюжие выпады в сторону противника…

Мои зрачки внезапно сузились, подобно зрачкам дикой кошки, я выгнул спину и сделал несколько жестов сведенными гибкими пальцами, вызвав полыхающий бордовым жарким пламенем шар. Сначала послышался далекий гул, и нападавшие стали в страхе озираться. Они еще не понимали, что происходит, только врожденный звериный инстинкт заставлял их испытывать смутное беспокойство. Я легко отступил в сторону, и уже в следующее мгновение гул превратился в рев, гигантский сгусток жара, разбрасывая вокруг снопы фиолетовых искр, стремительно прокатился вдоль переулка, превратив четырех нападавших в пылающие факелы. Они побежали в разные стороны, издавая крики боли и ужаса. Один бросился ко мне, стеная и вытянув перед собой сведенные, словно подагрой, ладони. Добежать он не смог, рухнул, и его скрюченные пальцы, охваченные огнем, быстро чернели, обугливаясь. Трое уцелевших стали стремительно пятиться, потом развернулись и побежали. Из моих рук вырвалось свечение, окрасившее стены домов в фиолетовый оттенок. «Хм, оно замечательно гармонирует с моим плащом». Свечением я приподнял двоих, третьего зацепить не удалось — он убежал довольно далеко. Два оборванца поднимались все выше над землей. Они барахтались в сотворенных мной устойчивых волнах и сыпали проклятиями, затем я швырнул их вниз. Оба сильно приложились о каменную мостовую, кости их захрустели, когда ломались в сочленениях. Но оставался еще один, чудом избежавший участи товарищей. Пока он не успел скрыться. Это был тот самый, что угрожал мне ножом. Я взмахнул ладонями, прошептал несколько слов, и он напоролся на начертанный мной огненный знак, более всего напоминающий ощерившегося шипами гигантского ежа. Вопли несчастного еще долго эхом звучали в глухом трущобном проулке, где, располосованный, он медленно умирал.

Я запахнулся в плащ, слегка прищурил все еще пылавшие глаза, чтобы никто не заметил в них отблесков темного пламени, и поспешно пошел прочь, намереваясь как можно скорее выбраться из зловонных кварталов, где я совершил свое первое убийство. Меня немного мутило, кружилась голова, в которой стремительно проносились самые мрачные мысли. Мне показалось весьма странным, что я так легко расправился с целой бандой нищих. И действовал я при этом столь хладнокровно, словно у меня вовсе не было сердца или же совершать убийства было для меня чем-то обыденным, вполне привычным… А между тем я ведь мог завершить этот конфликт ценой гораздо меньшей, нежели семь загубленных человеческих жизней. Но нет. Я просто отнял их, загасил вечный огонь и почти не испытываю угрызений совести. Что же я такое? Во мне шевельнулся легкий ужас самопознания, но мгновенно угас. «Должно быть, это следствие физиологических и психологических метаморфоз моего организма, — решил я, — не стоит принимать происшедшее так близко к сердцу, в конце концов, ведь я защищал свою жизнь…»

Я немного покружил по трущобам, надеясь отыскать путь к постоялому двору, но через некоторое время снова выбрался в тот же проулок. Здесь собралась целая толпа любопытных. Они глазели на обгоревшие и искалеченные трупы. Из бедолаги, угодившего в огненный знак, вытекла целая лужа темной венозной крови. Когда я появился, он все еще скреб пальцами по камням мостовой и шлепал лодочкой ладони по багровой жиже, потом затих.

Я попытался четко вспомнить, как вышел сюда, походил некоторое время по незнакомым улицам и, наконец, оказался возле базарной площади — отсюда до постоялого двора было рукой подать. Я пока не собирался ложиться спать, а решил до утра бродить по городу, но из трущоб мне необходимо было выбраться хотя бы ради безопасности трущобных жителей.

По дороге я снова размышлял. Пожалуй, были определенные плюсы в том, что я прикончил этих доходяг. По крайней мере, это происшествие позволило мне утвердиться в своих колдовских силах. Теперь я уже не праздно шатающийся любопытный сельский житель, я — могущественный колдун, встреча с которым может стоить жизни. Я горделиво вскинул голову.

Несмотря на то что обучение у ведьм я не завершил, кое-чему они все же успели меня научить. Я владел пространственной левитацией, если она касалась находящихся неподалеку от меня людей или предметов, — двигать больше двух — трех объектов было уже довольно сложно. Я также умел чертить некоторые огненные знаки, не слишком сложные, но и не совсем простые, мог вызвать тяжелый огненный шар, зажечь при необходимости магический факел и, кроме того, владел могущественным заклятием, вызывающим метеоритный дождь. Но прибегать к нему следовало только в случае крайней необходимости: вызов метеоритного дождя был крайне опасен…

Огненная магия была моим призванием и удавалась мне лучше других видов колдовства. Впрочем, я всякий раз опасался обжечься. И не случайно. Когда я был моложе, несколько раз попадал в ловушку вызванного мной огня, и только благодаря вмешательству Тересы мне удавалось уцелеть. Теперь я был один, и защитить меня от пылающей стихии было некому. В переулке я рисковал, вызывая огненный шар, но не слишком. Его я бросал не менее сотни раз. А вот если бы я вызвал метеоритный дождь, подозреваю, что мне бы сильно не поздоровилось.

Проплутав по городу около часа — тем временем уже окончательно стемнело, и плохо освещенные улицы превратились в настоящий лабиринт, — я выбрался на набережную. Здесь полуголые дамочки призывно манили прохожих указательным пальчиком и скидывали с плеча тонкую лямку, обнажая пышное плечико. Все они были немногим старше меня. У меня буквально глаза на лоб полезли от обилия такого аппетитного соблазна. Я выбрал самую симпатичную и приблизился, не слишком понимая, зачем я это, собственно, делаю. Через некоторое время я уже знал, что ее зовут Жокертирти и она хочет продать свою любовь за несколько медных монет.

— А куда мы пойдем? — спросил я ее.

— А тебе что, некуда меня повести?

В своем пурпурном плаще и широкополой шляпе я действительно напоминал сынка какого-нибудь важного вельможи, забравшегося в этот район, чтобы развеять извечную тоску, связанную с обилием денег и материальных ценностей.

— Мне некуда, — ответил я, нимало ее, впрочем, не разочаровав. — Тогда пойдем ко мне, — сказала она.

Я последовал за ней по мощенной темным булыжником набережной, пахнущей нечистотами. Мне вдруг стало очень не по себе. Я пока еще не прикасался ни к одной девушке, и вот сейчас она, та, которой предстоит стать моей первой женщиной, подобрав полы длинного платья, следует впереди. Ее тонкие лодыжки приводили меня в священный трепет. Через некоторое время я окажусь с ней в постели, чтобы проделать это в первый раз в своей жизни. Бр-р-р-р. Ей-богу, мне было жутковато.

Со стороны узкой речушки до меня доносился затхлый запах. Он ощущался во всем городке, стоило ветру задуть чуть сильнее, чем обычно. Я нагнал жрицу любви и схватил ее за локоть.

— Слушай, может, пойдем помедленнее?

— Помедленнее? — Ее лицо вытянулось. — У меня времени не так много.

— Хорошо, — согласился я, — пошли быстрее.

Мы наконец добрались до темного высокого здания, едва различимого в тусклом ночном сумраке. Больше всего оно напоминало притон. Насколько я мог судить, оно тоже располагалось в самых бедных кварталах города, недалеко от того места, где совсем недавно я жестоко прикончил семерых. Двери распахнул огромный звероподобный тип. Он недолго рассматривал меня тупыми маленькими глазками, потом ладонью звонко шлепнул мою даму по заднице и прерывисто заржал, временами шумно втягивая воздух.

— В третью, Жокертирти, — сказал он и как-то недобро на меня покосился.

Мы миновали темный коридор, пахнувший мочой и потом. Доски скрипели, заглушая тяжкие стоны наслаждения, раздававшиеся за дверями, мимо которых вела меня Жокертирти.

Это местечко и окружавшая его тягостная атмосфера грязного порока могли отбить желание интимной близости у кого угодно. Но я взял себя в руки, на некоторое время задержал дыхание и быстро пришел в себя. Коль уж я решил лишиться сегодня девственности, значит, это непременно должно произойти.

Комнатка, куда мы пришли, оказалась весьма уютной, выдержанной в розовых и персиковых тонах. Тот же зловонный ветерок, что и снаружи, трепал тонкий тюль на окнах, покрывало сползло с двуспального ложа, обнажив не слишком чистую простыню. Жокертирти прошла к кровати, лукаво посмотрела на меня и резво сняла платье через голову, оказавшись в одних только лиловых панталонах. Кроме штанишек на девичьем тельце больше ничего не было. Я ощутил сильный трепет в груди, меня странным образом шатнуло, и я почти упал, а руки мои неожиданно оказались на маленьких тугих грудках. Посмотрев девушке в лицо, я увидел, что Жокертирти ободряюще улыбнулась…

— Ну что? Тебе уже надоела игра в скромника? — спросила она.

В то же мгновение я навалился на нее всем телом, увлекая на грязные простыни. Поток эмоций вдруг захлестнул меня и утопил в море наслаждения. Настолько бурного и сотрясаемого такими штормами, что на короткое время я даже забыл про отсутствие денег в моих карманах…

Впоследствии я узнал, что положение девиц в городке было настолько тяжелым, что они никогда не брали плату вперед, а предпочитали выгребать все до последней копейки у утолившего страсть бедолаги. Причем грабили они избирательно. Я, видимо, показался им весьма и весьма безобидным юношей из богатой семьи, и все благодаря шляпе и пурпурному плащу. А такого франтоватого юнца, который только и знает, что развлекаться с женщинами и пить эль, грех не обобрать.

Поэтому, когда я сообщил Жокертирти, что денег у меня нет и в ближайшее время не предвидится, распахнул дверь номера и совсем было собирался благополучно ретироваться, то уперся в грудь того самого белобрысого верзилы, что открывал нам дверь. Он стоял напротив меня, нахмурившись, и шумно сопел, извергая воздух из двух лохматых и крупных ноздрей. Мы были одинакового роста, но ширококостное телосложение позволяло ему занять собой весь дверной проем и перекрыть мне выход. Я протянул руку и постарался отодвинуть его в сторону, но получил мгновенный удар в подбородок и растянулся на холодном полу.

Жокертирти весело захохотала. Чего я так и не смог ей простить несмотря на то, что благодаря этой распутной и гнусной девушке несколько минут назад я сделался мужчиной.

Моей следующей ошибкой стало желание подняться. Увесистая ступня громилы ударила меня в лоб, и я отключился на несколько минут…

Сознание возвращалось ко мне мучительно. Я открыл глаза, и расплывавшиеся пятна постепенно обратились в потолочные доски. Я пошевелил руками и ощупал себя. Кажется, все кости были целы. Я сел и увидел, что карманы мои вывернуты, а здоровяк тискает Жокертирти на постели, где десять минут назад она лежала в моих объятиях.

— Дай я разочек тебя чмокну, курочка, — нашептывал громила, заползая прямо на нее.

Она хихикала, пока он возил пухлыми лапами по ее напряженной груди.

— Ну, Атон, ну пусти, дурачок…

И дурачок Атон внезапно отпустил. Его что-то незримо кольнуло в затылок, отчего его огромные мышцы свело жестоким спазмом, он выгнулся дугой, яростно закричал и повернулся всем телом. Тяжелый внушительный знак, начертанный моей рукой — знаки благодаря врожденной ловкости пальцев удавались мне необыкновенно хорошо, — свистнул в воздухе и упал на его ступню, где с легким хрустальным звоном растворился на расплющенных пальцах.

— О-о-о-о, — Атон упал на колени, — о-о-о-о-о!!!

— Моли о пощаде!

Я завернулся в плащ. Глаза мои мало походили на человеческие. В лице появилось нечто безжалостное и звериное: хищник вышел на охоту.

— Пощады! — проорал Атон мгновенно; похоже, он неплохо соображал в такие моменты, а может, его интеллектуальные способности обострялись, когда он испытывал физическую боль. Об этом стоит поразмышлять на досуге.

Жокертирти застыла у окна, открыв рот. От ужаса, овладевшего продажным сердцем, она была не в силах даже закричать.

— Собираешься выйти через окно? — язвительно поинтересовался я.

— Не… нет, — не сразу ответила она.

— А я думаю, собираешься!

Я бросил в нее массивный и быстро движущийся знак, который вышвырнул ее наружу. Своим приятным телом она вышибла рамы, ее ноги мелькнули в проеме окна, и она рухнула на камни мостовой, засыпанная мелким стеклом и обломками дерева.

— Деньги у тебя есть? — обратился я к поверженному атлету, который все еще подвывал от боли и ронял слюни на дощатый пол.

Атон быстро-быстро замотал головой, что должно было означать отрицание, а меня побудило вывернуть его карманы.

— Какой же надо обладать алчностью, — нравоучительным тоном сказал я, выгребая из карманов серебряные и медные монеты (в ближайшее время мне будет на что поесть и чем заплатить за комнату), — чтобы даже в минуту смертельной опасности стараться скрыть от меня вот это…

Отвесив Атону безобидную, но очень оскорбительную пощечину, я стремительно вышел в коридор.

Здесь я столкнулся с субъектом, который, посылая воздушные поцелуи, спиной выходил из противоположенной комнатки. Он повернулся ко мне. Лицо его было исполнено благородства и бурлящего внутреннего веселья. На вид он был немногим старше меня, но уже отрастил себе темную бородку и тонкие усики.

Впрочем, позже я узнал, что возраст его варьировался в зависимости от ситуации. Чаще всего он был весьма молод, ибо был молод душой.

— Ты от кого, друг мой? — поинтересовался он.

— От Жокертирти.

— О, Жокертирти! — Незнакомец прищелкнул языком. — Хорошая девочка, но у нее плохие друзья, совершенно лишенные обходительности. А я от Сесил. Ты еще не был у Сесил?

— У Сесил… Нет. Но, пожалуй, последую твоему совету и навещу ее.

Я все больше обретал смелость и уверенность в себе.

Мой ответ его развеселил.

— Рекомендую.

Мы рассмеялись. Затем миновали темный коридор и вышли на улицу, продолжая оживленно шутить и смеяться, — мы вдруг показались друг другу необычайно остроумными и веселыми. Свернули за угол и натолкнулись на неподвижную Жокертирти — она лежала в обломках оконных рам…

— А ты, я смотрю, умеешь повеселиться, — после короткой паузы заметил мой новый товарищ, покручивая правый ус, — значит, с Жокертирти мне развлечься уже не удастся… — Он протянул мне руку: — Ракрут, Ракрут де Мирт.

Свое имя он произнес еще несколько раз, уже после того, как я представился, словно хотел, чтобы я его надолго запомнил.

— Ну, что у тебя в планах, дружище Жак? — спросил он.

— Да в общем-то ничего, я только сегодня прибыл…

— Вот как, тогда отправляемся кутить, надо же показать этому городку, что такое настоящее веселье?

Через секунду мы рухнули в адский полуподвал заведения «Веселый пропойца». Дамочки здесь ходили неглиже, а сумасшедшая пьяная публика гудела подобно шумному водопаду, в котором я утонул на целый год.

Ракрут де Мирт оказался идеальным товарищем для веселья. Монеты различного достоинства водились у него в избытке, они волшебным образом возникали и столь же мгновенно, но уже самым обыкновенным образом, испарялись, потраченные на добрый светлый эль и красоток, чьи достоинства были несомненны, ибо сразу же бросались в глаза.

На постоялый двор я захаживал редко, предпочитая ночевать в других местах. Всякий раз я повергал хозяйку, ведущую пуританский образ жизни, в ужас своим растрепанным, но безнадежно веселым видом. В целом она была мной довольна, потому что «королевский шпион» всегда вовремя платил за комнату, к тому же не слишком докучал ей своим присутствием.

Помимо вещей, приобретенных в первый же день моего пребывания в городе, я накупил еще кучу всякой всячины, одалживая деньги у де Мирта и беззаботно думая, что когда-нибудь с пенсии, назначенной мне королем за мои заслуги перед государством, верну Ракруту все долги.

Через некоторое время я выяснил, почему мы так легко нашли с Ракрутом де Миртом общий язык. Он был нечистью. Не мутировавшим благодаря эликсирам человеком вроде меня, а рожденным по ту сторону осязаемой реальности злым духом. С его слов я понял, что он был кем-то вроде лесного хранителя. Свой истинный облик он никогда не показывал, предпочитая маску молодого человека. К людям де Мирт относился со злобой и презрительностью за многие их качества, но в основном за то, что они испытывали похмелье и бывали алчны и глупы. Жаловал он только дамочек. Во мне же он почуял надчеловеческую сущность, его привлек запах колдовского зелья, исходивший от меня. Со временем мы — так мне, по крайней мере, казалось тогда — крепко сдружились, лесной демон и молодой колдун.

Ох и задали жару мы этому бледному маленькому городу!!! Порой я не спал три ночи подряд. Было не до сна: меня пленяли адские развлечения — порок, горячительные напитки, жестокие забавы и розыгрыши.

У де Мирта, когда он проваливался в нетрезвый сомнамбулизм, глаза начинали отливать красным, а на восковом лбу проступали вены, которые несли темную кровь по его недоброму телу. Тогда я толкал его в плечо, чтобы разбудить, пока никто не заметил некоторых странностей в изменчивом облике моего демонического друга.

Однажды во время пирушки в южной смотровой башне он выпрыгнул в окно, сопровождаемый визгом одуревших от страха девушек. Пролетев камнем метров двадцать — тридцать и ударившись о твердую землю, он через некоторое время уже ворвался в притихший зал, и прервавшаяся было в связи с его безвременной кончиной пирушка возобновилась с прежней силой. Меня, кстати, как-то не слишком смущал тот факт, что мой друг — лесной демон. Я рос рядом с колдуньями и с самого детства привык к необычным существам и темному колдовству. К тому же если посмотреть в лицо фактам, я и сам был скорее нечистью, чем человеком.

Эта часть моей жизни навсегда останется в моей памяти, как самая веселая, может быть, нетрезвая и не в меру развратная, но оказавшая на меня очень большое влияние, необычайно раскрепостившая меня, научившая свободно выражать свои мысли и чувства. Пусть чаще всего я был слегка нетрезв, ложился спать каждую ночь с новой женщиной и пользовался своим даром колдовства исключительно для забавы, пожаловаться на что-нибудь или осудить себя за это я не в силах. Юные развлечения были столь важны для моего становления.

Однако по окончании этого славного времени, а точнее, ровно через год и месяц, меня отыскали ведьмы. Они обнаружили и постоялый двор, куда я изредка заглядывал, чтобы переночевать…

Мы возвращаемся туда.

Голова разлюбезной хозяйки лежит в углу, грустно рассматривая меня ясными, но мертвыми глазами, а я ошарашенно замер на пороге.

— Жак, — на жестком лице Тересы сияла улыбка, — что-то ты поздно приходишь домой.

— Наш мальчик испортился. — Габи сидела в кресле.

Рядом застыла мрачная беловолосая Селена.

— Что же мы должны делать в этой ситуации, малыш? — спросила Тереса. — Видишь, мы нашли тебя.

Голова хозяйки, которую я все еще с ужасом рассматривал, вдруг подмигнула мне, и я вздрогнул. Это были их штучки, шутки, знакомые мне с детства. Габи расхохоталась — это она вызвала видение.

— Я предлагаю тебе добровольно вернуться, — сказала Тереса, — и завершить свое обучение. Ты славно отдохнул — пора заняться делом.

Я сделал несколько шагов назад и, резко развернувшись, прыгнул в дверной проем. Из гостиницы я выбежал со скоростью зайца, которого преследует несколько кровожадных лисиц. Лисица номер один появилась на пороге спустя мгновение. Ее рыжая грива вздыбилась и растрепалась, из зеленых глаз сыпались искры, а на милой мордашке написана была лютая ярость.

Я успел скрыться в ближайшем проулке, и знак, брошенный мне вслед, влепился в стену одного из домов. Гулкое эхо удара едва не сшибло меня с ног. Я так спешил, что даже не заметил Ракрута де Мирта, направлявшегося в сторону постоялого двора. Мы столкнулись.

— Жак! — Он взял меня за локоть и рассмеялся. — Ты что, уже успел набраться?

— Меня преследуют, — выдохнул я, — и я очень спешу.

— Вот как, преследуют. — Де Мирт продолжал веселиться, ситуация явно забавляла его. — Кто? Хозяйка постоялого двора? Ты не заплатил за комнату?

Или она вдруг воспылала к тебе искренней любовью? А может, это родители одной из соблазненных и покинутых тобою крошек?

— Ведьмы Ракрут, я многого тебе не говорил, но..

— А вот, кстати, и они. — Де Мирт смотрел куда-то за мое плечо, и я резко обернулся.

Ведьмы, всколыхнув прозрачный воздух, оказались совсем рядом. И Габи, и Тереса, и Селена. Глаза Габи метали молнии, Тереса выглядела вполне спокойной, а Селена даже немного растерянной.

— А они очень даже ничего, тебе повезло. И почему меня не преследуют такие красотки? — Ракрут де Мирт галантно поклонился. — Добрый день, дамы.

— Здрасьте, — нагло ответила Габи, — ты кто такой?

— Я — твой шанс весело провести вечер и ночь, — заметил де Мирт, и глаза его едва заметно блеснули.

— Ну-ну. — Габи смотрела только на меня. — Топай-ка отсюда, шанс, а то проводить тебе все ночи в одиночестве, в сырой могиле…

— Обожаю грубых женщин, — парировал Ракрут де Мирт, чем наконец обратил на себя ее внимание. — Я, знаете ли, проделываю с этими женщинами такое, что заставляет их делаться ласковыми и кроткими, будто молоденькие ягнята. Я ведь, знаете ли…

— Ну хватит! — резко оборвала его Тереса. — Либо ты исчезаешь, либо я заставлю тебя исчезнуть. Предупреждаю, что, скорее всего, по частям.

— Так вы все грубиянки! — с нескрываемой радостью выкрикнул Ракрут. — Любовный недуг, зачем ты терзаешь мое слабое сердце?! Ухожу, ухожу… — Он сделал вид, что испугался гримас, исказивших лица его собеседниц.

Ракрут сделал только шаг в сторону, а потом вырос на целый метр, плечи его стали шире, а лицо — печальнее плакучей ивы, серым, пепельным.

Я молчаливо наблюдал за разворачивающейся ссорой, только отступил немного в сторону, к домам: того и гляди, разгулявшись, они могут и меня зацепить.

— Милого друга ты себе нашел, мальчик, — трагическим голосом заметила Селена.

— Друзей не выбирают, — прорычал Ракрут, чьи ноги стали толстыми, словно стволы столетнего дуба, а руки налились силой и мощью. Тугие бугры мышц на его тонком теле продолжали стремительно вздуваться.

Габи и Тереса выглядели озадаченными.

— Сейчас мы посмотрим, из чего у него внутренности сделаны. — Габи решила больше не тратить время, она заверещала так, что ее голос резанул меня по барабанным перепонкам, и ринулась вперед, выставив перед собой растопыренную ладонь. Острые ногти направлены были прямо в горло де Мирта.

Ту сцену я неизменно вспоминаю со стыдом и содроганием. По прошествии многих лет мне все еще неприятно от осознания того, что я допустил такое. Все произошло мгновенно, и вряд ли я успел бы что-нибудь сделать, но… он мне вообще-то несвойствен, но стыд… Наверное, для меня это всего лишь уловка, что я не мог ничего изменить. Вмешайся я, и, может быть, вся моя дальнейшая жизнь сложилась бы совершенно иначе…

Де Мирт сделал едва уловимое движение, и на внезапно потемневшем небе отчетливо проступили лилово-черные тона, а в воздухе запахло озоном. Габи вскинула голову и в ужасе замерла, не в силах пошевелиться — прямо над ней стремительно собирались грозовые тучи. На небе появился самый жуткий ее кошмар, реализовывалось все, чего она так долго боялась, страшная фобия оказалась реальностью. В следующее мгновение сверкнувшая молния угодила ей в левый бок. Габи отчаянно вскрикнула, но крик вышел булькающим и слабым. Затем она вздрогнула всем телом и повалилась на землю. При этом я отчетливо услышал, как хрустнула ее подогнувшаяся рука.

Все это время Ракрут де Мирт ни секунды не стоял на месте, он перемещался, поводя в воздухе своими толстыми и могучими руками, он выкрикивал заклятия и топал ногами.

У Селены, должно быть, онемела нижняя часть туловища, потому что она как мешок упала лицом вперед, выкрикивая страшные ругательства. Воспитывая меня, таких выражений она себе никогда не позволяла.

Тереса увернулась от направленной в нее парализующей волны и через мгновение сотворила земляной знак, кинув его в лесного демона. Но знак отразился от его ментального щита и поразил саму Тересу. Удар пришелся ведьме по голове, ее развернуло в воздухе, и она, потеряв сознание, осела на землю. На гладком лбу осталась рана, которая быстро наполнялась кровью.

— Ну вот, Жак, — де Мирт стал уменьшаться в размерах и вскоре обрел свои обычные формы, — мы можем отправляться в кабачок. Надеюсь, ты доволен?

— Вот дьявол, — прорычал я, не в силах сказать что-то еще, настолько меня поразила эта мгновенная и жестокая расправа, — что ты с ними сделал?!

— Они сами напросились, Жак. — Лицо Ракрута отразило крайнее недоумение. — И потом, они ведь преследовали тебя. Разве нет?

— Да, они преследовали меня, — я с безутешным видом опустился на колени возле Габи, она не дышала, и поднял ее хладеющую ладонь, чтобы согреть в своих руках, — но они же вырастили меня, они заботились обо мне целых десять лет. Хотя порой они и были жестоки, но я любил их…

Мне некстати вспомнился чердак с летучими мышами и бревно, парящее высоко над землей.

— Ах вот как, — безразлично откликнулся де Мирт, он попытался изобразить сожаление, но очевидно было, что он совсем не сожалеет о случившемся.

Он просто не понимал моего состояния. Такие качества, как привязанность, расположение, были чужды ему. Я в те времена еще испытывал эти чувства, поэтому его холодность неприятно кольнула меня. Он принадлежал чужому миру, он был созданием нижних пределов, природа его чувств совершенно иная. Осознание этого факта вдруг приоткрыло мне глаза на нашу странную дружбу. Ему просто требовался симпатичный компаньон, который может развлечь его, пошутить удачно, когда это требуется. Он ссужал мне деньги на расходы подобно тому, как король платит жалованье своему шуту. Забавно. Шутом я больше быть не хотел.

Габи лежала без движения. Она была мертва. Весь ее правый бок был залит кровью. Тереса была без сознания. Селена наконец обрела возможность двигаться. Она прошептала проклятие, адресованное мне, щелкнула пальцами, и три ведьмы исчезли.

— Ну что, идем кутить? — спросил Ракрут де Мирт и рассмеялся, обнажив белые ровные зубы. — Они убрались… И наши разногласия тоже. А, Жак?

— Нет, — мрачно ответил я.

— Что?

— Нет, — повторил я, — извини, друг, но я уезжаю из этого города.

Я все еще называл его другом, но он им уже не был.

— Может, когда-нибудь заскочу к тебе в гости… — Тогда я не знал, что мои слова сбудутся.

— Как знаешь. — Ракрут де Мирт усмехнулся, развернулся и, насвистывая веселый мотив, быстро пошел вдоль домов.

Он так ни разу и не обернулся. Я смотрел, как он удаляется, и мне было грустно. Завершился один из самых полных этапов моей жизни. Де Мирт вдруг скакнул в сторону и напугал грозным рыком толпу горожан, наблюдавших сцену расправы. С дикими криками они разбежались. До меня донесся хохот Ракрута, а потом он свернул за угол и окончательно скрылся из виду.

Покинув город, где я познал истинное веселье и впервые ощутил аромат жизни, я некоторое время скитался по городам и селам. Побывал в Оссирисе, Вераноне, Лакимерии, недолго жил там при королевском дворе, потом перебрался на юг, успел поучаствовать в незначительном военном конфликте на стороне победителей, соблазнил жену министра культуры Коркирона и убил его на дуэли, выиграл в погер большое состояние и промотал его…

Я приобретал опыт, становился старше и чище помыслами… Последнее несколько преувеличено, но не важно…

О ведьмах известий больше не было. Наверное, Селена и Тереса постарались навсегда стереть меня из памяти, забыть о Черном Волчонке. Так называла меня Габи, и так уже никогда больше никто меня не назовет. Потому что я стал Черным Волком, высоким темноволосым мужчиной двадцати с лишним лет с крепкими мускулистыми руками и твердым уверенным взглядом.

Кошмар третий

Болотные дрофы

Он так и сказал мне: «Жаба ты», а потом просто собрал вещи и ушел… Мерзавец… Ну я ему спокойно жить не дам… Я ему еще покажу… Все равно будет моим…

Подслушанный разговор двух женщин

…К стопам льнет лиловая глина. Если бы подошва моего левого сапога не отвалилась еще вчера, наверное, мне тяжело было бы поднимать ноги. А так ничего…

По правую руку в чащобе исчезает что-то похожее на звериную тропку.

Я люблю покой и упорядоченное существование. Я чертовски люблю покой и упорядоченное существование. Я дьявольски люблю покой и стабильность. Мне нравятся домашние плюшки с грогом, зажженный очаг, дощатый пол, запотевшие окна, милая нагая девушка под одеялом, которую я обнимаю за талию, глажу по твердому изгибу бедра, в то время как наши пальцы на ногах соприкасаются. Впрочем, это несколько личная сексуальная фантазия.

Сгодилась бы и ведьма, лишь бы она была страстной, живой, разумеется, и в меру веселой. Я не в том смысле говорю «в меру», чтобы она не подняла меня на смех. Мне и самому палец в рот не клади — оттяпаю по самое предплечье, а в том смысле, чтобы не хохотала, как безумная, в постели, словно ее не приласкать хочешь, а развеселить. Ох и ненавижу я подобных баб, скажу я вам, а таких развеселых мне встречалось уже немало.

Во время военной кампании я познакомился с одной такой. Ей становилось смешно, когда солнце всходило над горизонтом, она безумно веселилась, когда закатные лучи окрашивали окрестности в красные тона, через пару недель нашего общения я уже начал подозревать ее в безумии, а когда через месяц окончательно утвердился в этой мысли, немедленно ее покинул. Думаю, она смеялась, когда поняла, что между нами все кончено.

Ход моих мыслей внезапно прервался. Я неудачно шагнул и провалился в болото по колено. Мой парадный костюм все равно уже было не отстирать и не спасти, но нога, а это была правая — моя любимая, была мне необычайно дорога. Я наступил на левую, чтобы, опершись на нее, вытянуть себя. Но она увязла следом за правой. Я ощутил, как промокают сапоги, или, вернее, то, что от них осталось, и штаны. Да уж, ощущение не из приятных, когда штаны промокают. Несколько дней меня мочил накрапывающий дождь, но должен отметить, что сверху мокнуть все же менее безрадостно, чем снизу.

Неприятности с одеждой, кстати, начались уже через час моего путешествия по лесу: я зацепился за острую еловую ветвь, и в силу своего взрывного темперамента рванулся, грязно при этом выругавшись. Результатом стала моя оголенная и разодранная спина, камзол, как, впрочем, и плащ, был безнадежно испорчен…

Все по-разному тратят свою молодость. Какой-нибудь сын богатого вельможи сейчас сидит в саду, овеваемый опахалами, окруженный заботливыми безотказными барышнями, а ваш покорный слуга тонет в болотах.

Впрочем, я сам виноват. Мне никогда не хотелось спокойной жизни. Я всегда грезил о ней, но всегда, вопреки моим мечтам, вел себя совершенно по-иному. Сколько раз я думал о том, что легко мог бы затесаться куда-нибудь в глухую деревушку и там вести скудную событиями жизнь. Нашел бы себе деревенскую красотку, руки у которой по локоть в навозе (сельская жизнь, натуральное хозяйство — ну, вы меня понимаете), наладил бы отношения с ее многочисленной родней, может, даже поколотил бы самого задиристого из братцев, женился бы на ней, справил обряд по местным обычаям и зажил в меру счастливо. По мере продвижения по лесу я все больше склонялся к мысли, что именно так мне и следовало поступить.

Но для начала следовало выбраться из этой глуши и этого топкого болота. Унывать я не был расположен. Тогда я еще не предполагал, что это болото — лишь начало уготованного мне высшими силами длинного, кишащего опасностями пути.

В конце концов, бывало и похуже. Взять хотя бы тот неприятный случай, произошедший в Танжере. Я познакомился с тремя милыми девочками. В квартирке у одной из них мы здорово выпили и стали играть в карты на раздевание. В погер. Нужно ли упоминать о том, что в погер я играю превосходно. Ведь меня учила погерному искусству сама Селена. Конечно, я начал нещадно проигрывать. Раздевался. Скидывал с себя вещицу за вещицей, уже предвкушая замечательную оргию со всеми тремя. Когда я проигрался до трусов и настала пора их снимать, они все хором принялись упрашивать меня: «Не надо! Не надо!» Но я не стал их слушать. Проиграл — расплачивайся! Ненавижу нечистоплотность, бесчестность, которая так свойственна человеческой натуре! Но не мне. Я ловко скинул трусы.

И в этот великолепный момент моего триумфального разоблачения в комнату ворвался папаша одной из них, начальник охраны ломбарда между прочим. О чем я узнал из его яростных воплей: «В то время как я сторожу ломбард!!!» и так далее… Первым делом он отвесил звонкую затрещину своей замечательном дочери…

Не хочу вспоминать подробности этой неприятной истории. Тем более что неприятной она была для всех…

Правильно все же говорят, что беда не приходит одна, и неприятности следуют одна за другой, дышат друг другу в спину. Станешь припоминать — и непременно случится что-нибудь ужасное.

Плюх-х. Я постарался выбраться, дернулся и провалился уже по пояс. Теперь мне было не до воспоминаний.

— Эй, кто-нибудь!!! — бешено заорал я. — Эй, ну хоть кто-нибудь, помогите, я тону!!!

Сначала никто не откликнулся, но потом, разбросав длинными когтистыми лапами колючий кустарник, преграждавший ей путь, на болотную кочку выбралась дрофа. Об этих существах я читал в специализированной книге ведьм, посвященной фауне и диковинным существам, там также подробно рассказывалось обо всех разновидностях живой и мертвой нечисти, существующей на земле.

Дрофа уселась на корточки и смотрела на меня бессмысленными маленькими глазками, поглаживая свои незрелые груди шаловливыми пальцами.

Дроф чрезвычайно возбуждали человеческие особи мужского пола. Для меня она, конечно, не имела никакой половой привлекательности. Да в такой ситуации, черт возьми, для меня никто не имел половой привлекательности!!!

— Слушай, дрофа, найди мне какую-нибудь палку, вытащи меня из болота, — попросил я, — даже двинуться не могу.

— Ах-ха-ха, — ответила она.

Дрофы непроходимо тупы — мне это было тоже известно из книги. Я просто не ожидал, что до такой степени. А может, это была душевнобольная дрофа? Душевнобольная настолько, что не умела связать два слова?

— Слушай, ну что ты хочешь, я все сделаю, честное слово, все!!! Чего тебе надо, дрофа, а, дрофа? — взмолился я.

Она тихонько застонала, продолжая безотрывно смотреть на меня. Черный язычок облизал твердые губы, ее огромный рот слегка приоткрылся, издавая звуки, более всего напоминающие воркование.

— Какая ты красавица, — проговорил я, поморщившись.

Она была жутко уродлива, но следовало применить тактику обольщения, льстивого заигрывания с ней, если я хотел выбраться из этого болота живым, если я вообще хотел выбраться из этого болота.

На ее сморщенном коричневатом лбу появились отчетливые капли пота, которые покатились к широкой переносице. Она протянула пальцы и дотронулась до моего лица, от восторга закатив свои глаза. Я испугался, что сейчас она, чего доброго, грохнется в сладострастный обморок, а когда придет в себя, обо мне будут напоминать только всплывающие, по мере того как все мои естественные полости будут заполняться грязевыми отложениями, на поверхности черной жижи пузырьки. Сквозь поры кожи эта субстанция будет просачиваться, прорастать сквозь меня, в конце концов, я и сам сделаюсь зеленоватым болотом…

Я испугался подобной перспективы, охнул и яростно рванулся вверх, но в моем положении все потуги выбраться были напрасными. Попытки воспользоваться левитацией тоже окажутся бесполезны — ведь каждому известно, что вес поднимаемых предметов прямо пропорционален весу давления на субстрат субъекта, совершающего действия. Другими словами, для левитации я должен был стоять на твердой поверхности.

— Прощай, глупая дура, — сказал я печально, стараясь припомнить еще что-нибудь из своего не слишком богатого магического арсенала.

В этой ситуации все мои заклятия ни к чему. Можно было, конечно, разбросать тут знаки или вызвать огненный шар, но к чему бы это привело? Ни к чему… Можно еще долбануть каким-нибудь знаком эту идиотку, чтобы развлечься напоследок, но мне почему-то было ее даже немного жаль… Добросердечие долгое время оставалось самым страшным моим пороком.

Дрофа вдруг заторопилась — неужели начала соображать? — бросилась куда-то, вернулась с сучковатой дубиной и протянула ее мне, а потом принялась тянуть мое увязшее тело — а ее интересовало именно оно — из тягучего небытия.

Вскоре я смог добраться до относительно твердой кочки и поднялся на ноги, задумчиво рассматривая свою чудовищную спасительницу. Она сидела на коленях, преданно глядя на меня. Останься у меня хоть крупица совести, я должен был бы благодарно удовлетворить ее развратные желания и отправиться дальше с отвращением и чувством выполненного долга, но для меня совесть — понятие довольно относительное. Я воспринимаю ее как совершенно одушевленное существо, живущее внутри меня, с которым можно поспорить и даже вступить в сговор.

Поэтому я с большой приязнью проговорил:

— Спасибо тебе, моя прелесть! — и поспешно устремился прочь, стараясь попадать на сухие места. Настырная дрофа, однако, не теряла надежды и преследовала вашего покорного слугу. Она даже верещала что-то совсем по-бабьи, должно быть, осерчала. Я остановился:

— Знаешь что, дорогая, отстань, а?

Она замерла, покачиваясь на своих широченных ступнях-ластах. Потом обиженно вскрикнула и скрылась в лесу.

— Ну наконец-то, — выдохнул я и отправился дальше, тихонько насвистывая.

Болотистые места заканчивались. Я выбирался на сухие звериные тропки. Мой желудок требовал пищи, и потому я стал отыскивать съедобные корешки. Благо колдуньи в свое время научили меня ориентироваться по звездам, мхам, лишайникам и находить пищу в самых неожиданных местах. Я разжег небольшой костерок, использовав пламя, извлеченное из правой ладони, погрелся возле огня, высушил остатки сапог и грязные, запачканные в болотной жиже штаны. Корешки оказались довольно вкусными. В тех местах, где я рос, они были суше и жестче. Эти же, сочные и наполненные сладковатым вкусом, приятно хрустели на зубах.

Я уже было собирался отправиться дальше, как вдруг меня охватило стойкое ощущение, что сквозь ветки, слева, меня кто-то пристально разглядывает. Я стал всматриваться в лесной пейзаж и почти мгновенно различил смутные перемещающиеся очертания. Затем они сложились в трех дроф, притаившихся возле тропинки. Им казалось, что я их не вижу. Несмотря на тупую самоуверенность и почти полное отсутствие разума, двигались они весьма осторожно. Три — это уже вполне серьезно. Я не мог различить, присутствовала ли среди них моя спасительница, для меня они все были на одно лицо — с маленькими глазками на темном лице и широкими, обтянутыми влажной кожей скулами, — но я мог бы поспорить, что это она их привела.

Я покашлял. Позади зашелестели кусты. Уже предчувствуя неприятности, я обернулся… Их было около десятка. Они обступали меня полукругом, кивая головами и постанывая.

— Ну все, приплыли. — Я вздрогнул, представив себе жутчайшую сцену изнасилования.

Сейчас они станут рвать мою одежду и беспорядочно полосовать такое родное моему сердцу мое же тело неровными звериными когтями. Потом каждая будет стараться приложиться к моим губам смрадным своим ртом. Они будут ложиться на меня сверху, держать меня и тереться маленькой обвислой грудью о мой упругий молодой живот…

Тут я поступил несколько не по-мужски. Не слишком галантно саданув одну из вожделевших меня «дам» ногой в бок, а на другую обрушив сокрушительный удар кулака, я побежал… Все быстрее и быстрее… Запнулся, ожидая, что сейчас мне прыгнут на спину, и снова прибавил шагу.

Они замерли на секунду — не ожидали такого мгновенного сопротивления, а потом стремительно помчались за мной, прыгая с угрожающим верещанием по ветвям над моей головой, — их задние конечности позволяли им совершать гигантские трехметровые скачки. Вот уж не ждал от них такой прыти. Одна попыталась зацепить мою ногу, но я лягнул ее и сменил направление бега. Промчавшись через маленькую полянку, я швырнул несколько знаков, они раскинулись густой сетью по траве и задержали преследовательниц. Потом я то ли скатился, то ли рухнул в неглубокий овраг, поскользнулся и приземлился локтями в ключевой ручеек. Холодная вода освежила меня. Я осмотрелся. Похоже, погоня отстала, или они меня просто потеряли.

Но расслабляться было рановато.

Оставалось только пожалеть, что я потерял охранительный амулет от разноплеменной нечисти, и в том числе от дроф, купленный мною в Бере. Не знаю, работал ли он, но уж очень был симпатичным, блестящим и так привлекательно болтался на моей шее. А вы бы не потеряли его? Мы выпили три бочонка эля с двумя замечательно веселыми ребятами из самого Веспера. Ох и интересных же вещей они мне порассказали!

Если меня пытаются чем-то сразить, я сражаю его в ответ. Но чаще меня пытаются ввести в заблуждение. Среди посетителей кабачков такое количество людей, которым неплохо бы язык пришить к нёбу!!! Нередко трудно отличить правду от вымысла. По совету этих двух «замечательно веселых» людей я направился на северо-запад и должен был, по их словам, попасть в огромный, неописуемо богатый город… Вы видите, куда завела меня доверчивость?!

Я огляделся. Одно из моих внутренних правил гласит: «Тщательно осмотрись, прежде чем совершить что-либо предосудительное». На сей раз я не собирался совершать ничего предосудительного, а просто желал спасти собственную шкуру, но осмотрительность в данной ситуации никак не мешала. Присутствия дроф я не заметил. Кустарник не шелестел. Птицы завели свою обычную перекличку, деревья тихо поскрипывали, раскачиваемые могучими ладонями лесного ветра, а по небу, которое просвечивало среди зеленой листвы, медленно плыли тяжелые свинцовые тучи.

На всякий случай я громко выкрикнул: «Эй, кто тут?» — и запустил во все четыре стороны великолепные карающие знаки. Один из них ударился в ствол соседней сосны и раздробил его. Дерево с хрустом рухнуло, ломая кустарник. «Вот так-то! Знай наших!» — проворчал я и пошел вдоль русла ручья дальше по оврагу, который становился все менее глубоким, пока не исчез совсем.

Мне вдруг показалось, что неподалеку кто-то тихо нашептывает. Я резко обернулся, но голос затих. Сколько я ни всматривался в окружающую густую растительность, обнаружить мне так никого и не удалось.

Еще некоторое время я шел на север, а потом свернул к западу, потому что у меня снова возникла устойчивая слуховая галлюцинация, будто кто-то шепчет неподалеку. Я никогда не был склонен подозревать в себе психические отклонения, но в этом лесу явно происходило нечто очень и очень странное, либо сказалось тяжелое детство и я все же начал сходить с ума.

Шепот переместился к западу, я вновь сменил направление и пошел на север. Я и предположить не мог, что меня заманивают в ловушку.

Вскоре показалась пустынная прогалина. Здесь деревья были повалены ураганом или чем-то еще, что было уже не столь легко объяснимо. Стволы их были сломаны в нескольких местах. Это показалось мне странным, тем более что ураган пощадил окружающий лес, создав плешь лишь в самом его центре. У особей мужского пола ближе к пятидесяти такое безобразие на голове встречается повсеместно, но в самом центре довольно глухого леса уничтожение растительности очень сильно меня взволновало. Кто тот гигантский брадобрей, избравший себе довольно неблагодарное занятие причесывать лесные кущи? Вскоре мне суждено было узнать, что здесь орудовала целая толпа сексуально озабоченных парикмахерш.

Как только я сделал несколько шагов и перепрыгнул один из стволов, послышалось дикое улюлюканье, свист и протяжные вопли. Скрытые ранее травой и листьями дрофы выпрыгивали прямо из-под земли, слетали с деревьев, появлялись так внезапно, словно ткались из воздуха — их было не меньше сотни.

Я опешил, кинулся было назад, но был мгновенно схвачен. Руки мне заломили и скрутили за спиной тонкой веревкой, больше похожей на ветви гибкого кустарника. Как они догадались, что источник моей силы находится именно в пальцах, оставалось загадкой. Дрофы распростерли меня на земле, разрывая одежду.

После чего с моим телом они устроили настоящую вакханалию, заливаясь слезами и исходя сладострастными стонами… Не хочу рассказывать подробности этих часов, вам придется поверить, что они были поистине ужасны… Не будь я привычен к таким упражнениям, я мог бы запросто лишиться одной из самых важных частей моего тела… Хорошо, что многочасовые тренировки при дворе позволили мне вынести все эти безобразия без существенного ущерба для здоровья и психики…

Затем, изнасилованного, располосованного ножами когтей, меня швырнули в одну из многочисленных нор и потащили куда-то вниз, ударяя головой обо все уступы и корни, какие только встречались на пути.

Все окончилось мгновенно: я рухнул в темную нору, а сверху дрофы забросали выход травой, ветками и разрыхленной землей, плотно укрепив его снаружи тяжелыми валунами. Наступила кромешная подземная тьма.

Изнасилованный и израненный, я осторожно пошевелился. Жгучая боль ощущалась во всем теле но в особенности в натертом дрофами детородном органе. «Как бы они там ничего не повредили, — подумал я, — ведь он мне еще пригодится».

— Эй, — вдруг окликнул меня кто-то тихим шепотом, так что я вздрогнул от неожиданности, — тут что, еще кто-нибудь есть?

— Ты кто такой? — дрожащим голосом поинтересовался я.

— Уже не знаю, — откликнулся незнакомец.

— Как это не знаешь?

— Вот так. Когда-то меня звали… Как же меня звали? Нет, не вспомню, пожалуй.

— Вот черт! — не сдержался и выкрикнул я, — чувства мои были сильно обострены после того, как меня изнасиловала толпа болотных дроф.

— Да ты не волнуйся, хм. — Судя по звуку, незнакомец ухмыльнулся. — Это только сначала все кажется страшным, а потом… Единственное, они могут увлечься — ну и тогда… До тебя тут был Дори, так его до смерти… Мда… А вообще-то Дори молоток, он тут дольше всех прожил. Лет десять, так он говорил.

— Лет десять?! — в ужасе вскричал я.

— Да не волнуйся ты так, какой-то ты нервный, тут на самом деле неплохо, и к темноте привыкаешь постепенно, кормят хорошо…

Мой новый знакомый начинал угнетать меня мутной апатичностью суждений и тем, что за давностью лет, проведенных среди дроф, позабыл о себе почти все, даже свое имя.

Не хотел бы я забыть свое имя. Б-р-р-р. Ну и жуть…

Мы посидели еще некоторое время в тишине, а потом он неожиданно закричал:

— Вспомнил, вот черт, вспомнил! Меня Переном зовут. Я — Перен. У меня и прозвище имеется. Давай меня друзья звали…

После этого откровения в нашем диалоге наступила пауза, потому что я не знал, что сказать. Потом выдавил из себя:

— Жак… Это мое имя.

— Тебя сначала, — заметил Перен, еще немного помолчав, — дадут их главной попробовать, а потом будешь уже каждый день трудиться… напряженно. А кормят тут неплохо…

Про еду он упомянул второй раз — похоже, проголодался. Я сплюнул и, видимо, так удачно, что попал точно в Перена, потому что он что-то обеспокоенно заворчал.

Я попытался развязать веревки, но безуспешно.

— Слушай, может, поможешь мне руки развязать? — сказал я.

— Они связали тебе руки? — удивился Давай. — Надо же, обычно они этого не делают с новичками…

— Со мной сделали, так ты поможешь?

— Не знаю, имеет ли это смысл, — апатично заметил он.

— Имеет, — рявкнул я, — ты даже не знаешь какой…

— Хорошо-хорошо, — согласился Перен. Он с тихим шелестом пошевелился, а потом пополз ко мне — я смог различить это по звуку, его колени разгребали попавшую в яму листву. Около часа он бился над веревками дроф, но узел не поддавался.

— Было бы что-нибудь острое, — сказал Перен, — знаешь, когда-то я знал отличное заклятие избавления от пут, но за ненадобностью со временем, ну, в общем, понимаешь, я ведь ни черта не помню…

Руки у меня затекли, все тело болело, и настроение приобрело оттенок загустевшей сворачивающейся крови…

— Надо выбираться отсюда, — сказал я.

— Это вряд ли… — апатично заметил мой собеседник, — когда-нибудь, когда они увлекутся, выберешься.

Мне показалось или он опять усмехнулся?

По моим расчетам, через три или четыре часа мрачного сидения в норе дроф землю и листья раскидали привычными к этому занятию лапами, и к нам с Переном нагрянули ошалелые звероподобные «дамы». Я отчаянно отбивался, кусался, лягал их ногами, но нападение было стремительным. Со связанными запястьями я оказался бессилен. Меня вновь, как и совсем недавно, поволокли по тоннелям и вытащили к свету. После нескольких часов кромешной тьмы я буквально ослеп.

Перена унесли за рощу раскидистых дубов несколько десятков дроф, а меня обступила толпа мерзких созданий, и три представительницы этого отвратительного и глубоко ненавистного мне народа приблизились, сбили меня с ног и швырнули на траву.

Лужайку заливало яркое теплое солнце. Дрофы расселись кругом и принялись поглаживать свои животы, их длинные ладошки то и дело соскальзывали ниже, и тогда они издавали протяжные стоны…

Что-то в воздухе давало мне понять, что ничего хорошего в ближайшее время со мной не произойдет.

Я бешено пытался освободиться, катался по земле, силясь разорвать крепкие веревки, стягивавшие мои запястья. Как вдруг с ветвей над моей головой послышался едва уловимый шелест. Я задрал подбородок, чтобы рассмотреть, что там происходит. И увидел, как ловко прыгает по сучковатым толстым ветвям огромная зеленовато-желтая дрофа. Таких крупных особей мне видеть еще не приходилось. Она спрыгнула на землю, пружинисто присела, потом повела носом, словно принюхивалась, и уставилась на меня маленькими, но вполне осмысленными глазками.

Другие дрофы, тихонько постанывая, склонив свои недалекие бородавчатые головы, разошлись еще дальше в стороны. В центре поляны остались только я и крупная дрофа, которая, судя по всему, и была у них «королевой». Перен предупреждал меня о том, что мне предстоит с ней встретиться. Помнится, он упоминал, что сначала я должен буду развлечь королеву, а потом уже меня отдадут на поругание стае.

— Мой дружочек, — внятно проговорила она, заставив меня содрогнуться от ужаса: эта дрофа оказалась разумной, она владела человеческой речью. Вкупе с ее кошмарной внешностью это производило поистине удручающее впечатление.

Насколько я мог судить, она была уже немолода, и даже по дрофиным понятиям ее вряд ли можно было назвать красивой, даже просто миловидной, но было в ней что-то такое, что заставило меня оцепенеть и уставиться на нее во все глаза. Ибо она не была обыкновенной похотливой и тупой тварью, шарящей по болотам в поисках пищи и наслаждений. Нет. Она была сторонним существом, чуждым любому сходному с человеческим разуму, она внушала мне — на какую-то долю все же человеку — не просто неприязнь и отвращение, она внушала мне священный ужас. И с ней я должен был близко познакомиться!!!

— Постой-ка, ты разговариваешь? — Лучшее, что я нашелся произнести в этой ситуации…

— …Разговариваешь. — Ее реакция на слова была несколько замедленной, ответ приходил следом за сменявшимся выражением морды — лицом эту физиономию назвать представлялось затруднительным.

— На том же наречии, что и я, — сказал я.

— На том наречии, что и я, — подтвердила королева дроф и закивала.

Ей, может быть, и хотелось со мной поговорить, но ее кипучая натура звала ее в бой. Все дрофы мучились одним и тем же жестоким недугом: недугом постоянного сексуального желания.

— Мой дружочек, — опять сказала она, темным языком проводя по широким губам.

Интересно, где она научилась такому обращению. Может быть, ее звал «дружочком» Дори, которому удалось продержаться дольше остальных, или кто-нибудь еще из несчастных пленников, потерявших жизнь в бесконечных сексуальных упражнениях с этими кошмарными тварями. Руки мои были связаны, и, когда пахнущая болотом, нисколько не женственная туша рухнула рядом, я содрогнулся, но ничего не мог поделать.

— Мой дружо-о-о-очек, — запричитала сладострастная тварь, обхватив меня сильными лапами и стараясь прижаться своим животом к моему, я же изо всех сил пытался избежать этого неприятного соприкосновения.

Но она была крупнее меня и физически намного сильнее. Ее ладони шарили по моей спине, а когти резали одежду, и без того уже превращенную в безобразные лохмотья.

Я вспомнил свой парадный костюм в тот день, когда забрал его у портного и надел в первый раз, и от досады у меня заколотилось сердце… Всего какие-то две недели назад я сверкал великолепной выправкой на королевском балу и, элегантно заложив левую руку, правой держал за локоть и вел в танце красивейшую из женщин Паквилона — она принадлежала мне и только мне, — а теперь меня обхватывает лапами сладострастное бурое существо, пахнущее болотом, а рваные лоскуты одежды ничем не напоминают богатое платье, сшитое по случаю придворного бала…

И все же боги благоволили ко мне. Я убедился в этом в тот злополучный день, как убеждался многократно позже. Одним из когтей, движение которых она уже не могла контролировать, дрофа полоснула по веревке, стягивающей мои запястья, и та лопнула с характерным хлопком. Мои запястья, уже успевшие посинеть, внезапно оказались свободны, я вздрогнул всем телом и замер, опасаясь пошевелиться, чтобы не выдать своей радости. Дрофа, сотрясаемая спазмами яростного желания, не заметила происшедшего. Думаю, если бы она увидела, что мои опасные руки больше не связаны, она бы немедленно кинулась прочь, потому что только она одна могла додуматься до того, чтобы отдать приказ скрутить мне руки. Только она могла проследить столь сложную причинно-следственную связь и понять, что огонь и огненные знаки являются следствием действий, выполнявшихся моими ловкими руками.

Я потерпел ее навязчивое присутствие еще пару секунд, пока в мои посиневшие ладони возвращалась жизнь, а потом выбросил перед собой ладонь. Я совершал мгновенные и быстрые движения гибкими пальцами. Реакция дрофы была поистине удивительной. Через краткий миг оцепенения она пришла в себя, сбросила пелену сладострастия и вскочила на ноги. Королева дроф бешено заверещала, созывая стаю. Вырвавшийся из моих пальцев знак с силой ударил ее чуть выше ступней так, что она сделала в воздухе сальто, врезалась лицом в землю и ушла в мягкий дерн по самые слуховые отверстия. Ноги ее согнулись в коленях, и пятки сильно шлепнули по темному упругому заду. Насколько я смог заметить, больше она уже не шевелилась.

Дрофы принялись прыгать вокруг и вопить, в ужасе прикрывая поганые рты ладонями, совсем как это делают женщины, когда они чем-то ошарашены.

Не желая навлекать на себя новые неприятности, я стремительно побежал к деревьям, за которые утащили Перена по прозвищу Давай, разбрасывая вокруг себя огненные знаки. Пару раз они даже попали в цель: до меня донесся вопль пораженной жертвы.

Перепрыгнув несколько поваленных стволов, я выбрался на полянку, поросшую кустистым папоротником, где моему взору предстала отвратительная сцена с участием Перена и нескольких дроф. Остальные сидели полукругом, поглаживали низ живота, и утробно урчали от удовольствия. Я разрушил сложившийся порядок, когда вызвал метеоритный дождь. Целый град огненных знаков посыпался с неба, наполнив все вокруг свистом, грохотом и раскатами небольших взрывов. Один из знаков упал рядом с Переном и слегка оглушил его. На бегу я поймал узника дроф, который собирался завалиться, за локоть и потащил прочь. Он не сразу сообразил, что от него требуется, но потом его ноги стали различать неровности почвы, он прибавил шагу, и мы понеслись прочь с хорошей, все увеличивающейся скоростью.

Выглядели мы в этот момент крайне колоритно. Двое в изорванной в клочья одежде, бегущие через лес. Мы ломились сквозь густой кустарник, перепрыгивали стволы поваленных деревьев и муравьиные кучи, спотыкались, падали, вскакивали и бежали дальше. Перену было немного проще, он по крайней мере был цел, а у меня все тело болело, кровоточили длинные рубцы, зудели мелкие порезы, кошмарно болела ушибленная голова. То, что Перен не страдает так, как я, вызывало у меня приступы жгучей ярости. К тому же мне казалось, что он бежит недостаточно быстро и задерживает наше продвижение к спасению — наверное, он не слишком горел желанием выбраться.

Должно быть, за годы, проведенные у болотных дев — если этих тварей можно было так назвать, — он превратился в настоящего дрофоизвращенца. Я, конечно, вытащил его из беды, но поклялся себе, что при первых же признаках человеческого жилья избавлюсь от подобного спутника.

Позади слышался шум погони. Голоса дроф, их чудовищные вопли и завывания все нарастали. Шелест и топот сделались отчетливее. Как мы ни старались бежать быстрее, нас все равно нагоняли. Звуковые волны, испускаемые преследовательницами, накатывали и заставляли сердце леденеть, а кровь останавливаться в жилах. Необходимо было что-то предпринять. После того что я сотворил с их королевой, они вряд ли пощадят нас.

Впереди замаячило что-то, смутно напоминающее холм. Лианы прикрывали вход в темную пещеру. Погоня была все ближе. Я крикнул Перену, чтобы он сворачивал в пещеру. Мы проскользнули сквозь лианы и оказались в полумраке. Вход я плотно забил охранительным знаком, который должен был раствориться спустя двадцать часов, зажег заклятие факела и в изнеможении упал на каменистый пол. Перен по прозвищу Давай, тяжело дыша, уселся рядом. Визжащие в голос дрофы мгновенно заполнили все пространство вокруг холма. Я видел множество бурых тел сквозь прозрачное тело охранительного знака. Они обжигались о его огненное основание и, ужаленные, отскакивали назад. Судя по всему, там их собрались целые толпы. И они все продолжали и продолжали прибывать.

Я решил осмотреться. По крайней мере спешить нам теперь было некуда. Я поднял руку, и к потолку медленно поплыл магический факел. Осветившаяся пещера открыла нашим взорам удивительное зрелище — коричневые, облепленные зеленоватой тиной сосуды. Их наполняла прозрачная, пропускающая лучи света влага. Внутри теплилась жизнь. Молодые дрофы спешили развиться в полноценные особи женского пола. Сосудов было не меньше двухсот, и они заполняли почти все пространство пещеры.

— Вот это да! — сказал Перен. Оказывается, что-то еще могло его удивить. — Это что такое? — спросил он и принялся ощупывать один из продолговатых сосудов… — Что это, черт возьми, такое? Это что, кладка их яиц?

— Это коконы, — ответил я, — я читал о чем-то подобном…

— Коконы? — Перен с силой ударил один из сосудов, так что тот качнулся.

Под воздействием материнского инстинкта дрофы бились в постепенно остывающий знак, скребли его острыми когтями — представляю, насколько это было горячо, — и сходили с ума от ярости, но до нас им было не добраться.

Наверное, до моего появления они думали, что в этой части леса они полновластные хозяева, им некого опасаться, они давным-давно уничтожили всю живность. Кажется, у биологов это называется доминирующим видом.

— Слушай, давно хотел спросить, а кто ты такой? — спросил Перен.

— Я? — для значительности я немного покашлял. — Черный Жак.

— Ты ведь колдун, Жак, не так ли?

— Точно, — ответил я, — и сила моя вот здесь.

Я медленно поднял ладони и покрутил пальцами перед его лицом, демонстрируя, как отсвечивает черным магическая сила, скрытая в них.

— Так вот почему они связали твои руки. Но раз ты колдун, Жак, тогда я спокоен, уж ты-то придумаешь, как нам выбраться из этой пещеры. Колдуны вечно что-нибудь придумывают. — Перен усмехнулся и улегся на пол: — Пожалуй, я немного вздремну. Устал что-то…

Даже перед лицом смертельной опасности он выбирал бездействие, перекладывая право спасать наши жизни на меня.

И я действительно придумал. Идея моя была проста и чудовищна. Должен заметить, я никогда не отличался добротой, жестокость и хитрость были мне свойственны с самого детства, но тогда я превзошел самого себя. Впоследствии мне суждено было узнать, почему эти качества оказались настолько стойкими в моей развивающейся натуре… И план избавления от дроф, внезапно пришедший мне в голову, был частью моей истинной сущности.

Пожалуй, за всю историю своего существования в лесу дрофы никогда не встречали столь страшного для них существа, как я. Если бы они могли слагать мифы, наверное, в этих мифах я назывался бы главным духом зла. А этот день они нарекли бы днем Страшного суда. Их основной ошибкой стало то, что встали на моем пути, когда я всего лишь пытался пройти через их земли. Не знаю, чем еще можно объяснить эту дикую идею, посетившую мою голову, не знаю, как оправдать себя… Наверное, я был чрезвычайно раздражен изнасилованием, наверное, я, как всякая жертва, ненавидел своих мучительниц.

Как бы то ни было, но я принял решение поджечь пещеру. Расчет мой был простым и верным. Огненное озеро, которое я немедленно запалил, должно было пылать, не переставая, целых десять часов.

Перен вскочил на ноги, оставив всякие мысли о сне.

— Эй, — закричал он, — ты что? Решил спалить нас живьем?

— Нет, — ответил я, — я решил подпалить коконы.

Затем я ударил в земляную насыпь могучим знаком и проделал в холме новый выход, мы бросились бежать, а за нами из холма вырвался длинный язык пламени и полетели снопы жалящих искр.

Дрофы совершенно потеряли голову, они позабыли про нас, спасая своих драгоценных детенышей. Одна или две из них попытались нас схватить, но потом они заметили, что внутри холма происходит нечто жуткое, их тонкий нюх уловил запах горелой тины, и им стало уже не до нас. Движимые материнским инстинктом, они бросались прямо в полыхающее пространство пещеры, силились вытащить тяжелые коконы наружу, но те не пролезали. Часть моей дьявольской фантазии подсказала мне сделать выход недостаточно большим, такими, чтобы сосуды с детенышами невозможно было извлечь. Я бежал и бешено хохотал, по моему запачканному сажей лицу струился пот, оставляя белые дорожки. Насколько же сладким может быть чувство удовлетворенной мести! Дрофы сгорали внутри заживо, но не могли дойти своим незрелым разумом, что пытаться спасти зародышей бесполезно. Думаю, их борьба с вездесущим и неугасимым огнем продолжалась еще очень долго, пока не догорели все до единого коконы.

Если бы со стаей была их разумная королева, может быть, нам и не удалось бы удрать, но королеву я убил… Тело лишилось головы…

Пока они пытались спасти свое отвратительное потомство, мы убежали уже очень далеко, миновали бурелом, долго бежали через глухой лес, продирались сквозь колючий кустарник — я все время опасался услышать погоню, — и добрались наконец до мест, где не ощущался даже запах болота. По сухой земле, двигаясь неуклонно на северо-запад, мы вскоре выбрались на узкую звериную тропку. К этому моменту мы оба буквально падали от усталости. Причем плотный Перен так выдохся, что опирался на меня, и я тащил «болотного извращенца», спасая его никчемную жизнь…

Кошмар четвертый

Пророк Латуний Четырнерий

Элли плакала и просила у людоеда пощады, но он не слушал и продолжал точить нож: «Клинк, клинк, клинк».

Александр Волков. «Волшебник Изумрудного города»

Ближе к вечеру тропинка немного расширилась и вывела нас к красочному домику с резным низеньким забором по периметру. Постройка настолько не вписывалась в окружающую нас атмосферу паранойи и настигающей адской погони — мы пребывали в этом состоянии долгие часы, — что я потер глаза, вообразив, что избушка и резной заборчик мне просто привиделись.

Уже начинало темнеть, нам нужно было устроиться где-нибудь на ночлег. Особенно страдал я (Перен был привычен ко всему, он многие годы провел в норе, ночуя на куче прелых листьев). К тому же дрофы почти наверняка шли по нашему следу — нам просто необходимы были укрытие и защита.

На двери избушки прикреплена была жестяная табличка «Здесь живет «п(р)орок». Именно так. Буква «р» написана в круглых скобочках. Если здесь живет пророк, заходить что-то не очень хотелось. Знаю я этих пророков: начнет вещать, верещать своим сипловатым натруженным баритоном, привыкшим перекрикивать шумливую паству и читать проповеди на базарных площадях. А вот если «порок» — тогда совсем другое дело. В этом случае мы нашли подходящее для меня во всех отношениях место. Вопрос, ждущий ответа: откуда подобное местечко взялось в лесной глухомани? Впрочем, весьма вероятно, что, пока мы бежали через лесные кущи, боги направили наши стопы в нужном направлении. В конце концов, мы отмахали достаточное количество миль, чтобы наконец выбраться к следам цивилизации, и вот пожалуйте, первый ее предвестник — «порок». Как символично.

С правой стороны от двери висел медный гонг с красочным молоточком — деревянную ручку украшали красные узоры. Зачесались руки, и появилось острое желание спереть молоточек, но я подавил в себе это паскудное чувство. Поскольку папаша мой плохо кончил, я всегда помнил о его судьбе и подавлял в себе эти гнусные, генетического свойства порывы.

Перену же, видно, было нечего терять. А может, у него вообще не было отца, который своим негативным примером мог преподать отпрыску положительный урок. Он ловко открутил молоточек и спрятал в лохмотьях. При этом болотный извращенец зацепил гонг, послышался густой и очень приятный звук: «Бу-ум».

— Повесь молоток на место, — потребовал я.

— Чего это? — Перен нахально усмехнулся. — Он мне пригодится.

— Это первый дом, который нам встретился, а ты уже успел ограбить хозяев.

— Всего-то молоток, не обеднеют, к тому же нам он нужнее… Нам пригодится оружие, еще неизвестно, кто там живет. Может, кто-нибудь жуткий…

С тех пор как мы выбрались от насильниц, мой спутник заметно оживился, его равнодушное молчание вдруг сменилось изрядной говорливостью, похоже, он приходил в себя, обретал второе рождение, меня же мучило острое чувство голода и неприязни к проклятому дрофоизвращенцу, каким мне казался этот преотвратительный Перен. Фигурка у него была довольно плотная, имелось даже отвислое брюшко, просвечивавшее белым через драную рубаху. Телосложение пленника указывало на то, что дрофы его совсем не обижали, а наоборот — лелеяли и превозносили.

Когда я проанализировал физическое состояние Перена и его функциональные позиции внутри единого сообщества дроф, мне неожиданно стало неприятно, что он так жестоко поступил с ними. Мне, понятное дело, была отвратительна сама мысль о связи с этими существами, но Перен… У меня из головы никак не шла сцена на поляне с папоротником и выражение его лица, когда он совершал развратные действия с этими существами. Он, несомненно, занимался сексом с дрофами, испытывая немалое удовольствие. А когда мы уже загубили несколько сотен детишек, сгоревших в коконах, мне в голову вдруг пришла мысль, что их папашей вполне мог оказаться Давай, который с легкостью покинул армию своих поклонниц, принеся в жертву свободе собственное потомство. Меня пробрал озноб, когда я подумал о том, что Перен совсем не протестовал против убийства родных детишек!!!

— Слушай, а тебе не приходило в голову, что это могут быть твои дети? — спросил я.

— Чего? — Перен закашлялся.

— Ничего, — спокойно сказал я, — а кто еще, по-твоему, может быть их папашей?

— На мой взгляд, папаша им вообще не нужен… Скажешь тоже…

Конечно, над этим следовало поразмыслить. Совсем не обязательно отцом крошек должен быть Перен или Дори, почивший еще до моего появления на болотах дроф, или какой-нибудь другой бедолага. Вообще-то они могли размножаться сами по себе. Я попытался вспомнить, что читал о дрофах в книге ведьм, но моя память ничего не смогла сообщить в ответ на навязчивые призывы поведать что-нибудь о размножении этой вредной феминизированной популяции особей. Они вполне могли оказаться гермафродитами и оплодотворять себя сами. Однако в природе, как правило, все четко выверено. Их обостренное половое влечение к человеческим существам мужского пола не могло быть простым проявлением животной чувственности. Наверное, ими все же руководил здоровый инстинкт размножения. В таком случае я шел рядом с отцом-героем. Перен о своих подвигах даже не подозревал, он просто шагал, высоко задрав подбородок, и живот его колыхался в такт шагам. При этом он насвистывал веселую мелодию и радовался изменениям в своей судьбе. Отвратительный жирный извращенец.

За время бегства я как-то успел свыкнуться с мыслью, что он отец загубленных крошек, и даже смог относиться к нему терпимо, но теперь Перен, ко всему прочему, оказался вором и спер красивый молоточек хозяев лесного домика.

— Слушай-ка, я вытащил тебя оттуда не для того, чтобы ты пер молотки…

— А я просил тебя меня вытаскивать?

Наш спор прервался, потому что дверь неожиданно распахнулась. На пороге стоял плотный мужчина лет сорока пяти, гигантского роста, со всклокоченной черной бородой. Контраст с его багровой физиономией составляли изящные свободные одежды и розовый женский поясок.

— Я — «пророк» Латуний Цизераний Четырнерий, — представился он тонким голосом, кивнул нам головой и сделал ладонью плавное движение. Потом его рука опустилась на отставленное в сторону бедро и уперлась в него тыльной стороной ладони, — но друзья и любовники зовут меня просто Латик.

— А… — сказал я немного ошарашенно, — я — Жак…

— Ах, какое смешное имя. — Он тоненько захихикал, прикрывая рот ладошкой, что чудовищно не соответствовало его внешности, — ну входите скорее…

Однако мы не спешили принять его предложение. Перен от изумления распахнул рот, правую руку он все еще держал за пазухой, на рукоятке украденного молотка.

— А далеко отсюда до города? — спросил я.

— До города рукой подать. — Хозяин сделал шаг в сторону, приглашая нас пройти. — Главное, хи-хи-хи, знать, в какую сторону идти, а то непременно придешь куда-нибудь не туда… Хи-хи-хи… Да входите же…

Я замешкался ненадолго, но потом отбросил всякие подозрения и шагнул в его дом. Перен последовал за мной, придерживая рукой топорщившиеся лохмотья. Пропажи хозяин дома не заметил. Думаю, взгляни он в сторону медного гонга — гостеприимства в нем изрядно бы поубавилось.

Обстановка в домике была очень приятной. Латуний вел домашнее хозяйство, как ведет его редкая хозяйка. Аккуратная светлая мебель, белоснежные занавески на окнах, плетеные коврики, живые цветы в горшочках, светлые пейзажные зарисовки в дубовых высветленных рамах. Давай воровато оглядывал обстановку. Я толкнул его в бок кулаком, и он неприязненно сощурился.

— Вам, бедняжкам, верно, негде переночевать, — озабоченно всплеснул Латуний своими большими женственными руками палача, мохнатые пальцы напоминали хорошо разваренные сардельки, — да и одеты вы что-то неважно.

Свисавшие с нас лохмотья одеждой назвать можно было, сильно покривив душой или опасаясь нас обидеть.

Увидев, что мое внимание привлекли его «колбасные» пальцы, «пророк» потер указательный и нежно проворковал:

— Мои маленькие, поросли черненьким пушком.

— Да, пушок налицо, — заметил я, после чего он погладил окладистую бороду, восприняв мое замечание буквально.

— Вы, наверно, голодны с дороги, — продолжил он причитания, — и очень устали.

— Да, хозяин, — нагло сказал Перен, — я бы съел целую тушу чего-нибудь мясного.

— Сейчас я накрою на стол, — засуетился он, громко захохотав, потом хлопнул Перена по плечу, — я сам люблю скушать целую тушу чего-нибудь мясного. Сейчас я угощу вас чем-нибудь вкусненьким.

Я, было, собрался попросить его не утруждать себя, но мой желудок поднял бунт. Тогда я покорился воле требовательной пищеварительной системы и сел за стол. Перен развалился на длинной лавке. Латуний удалился на кухоньку, откуда доносилось его тонкое фальшивое пение, и через некоторое время мой нос уловил аромат жарящегося свежего мяса.

— Ну и повезло нам, — заметил Перен, — в прежней моей жизни мне так не везло. Должно быть, это ты приносишь мне удачу…

— Не везло? — переспросил я.

— Ну да, я все время попадался. Жизни никакой не было. Бывало, захочешь что-нибудь украсть. А они уже тут как тут. То хозяева, то королевская стража. То эти… А однажды мной заинтересовалась инквизиция. Но это очень длинная история…

Пока готовились блюда, я решил обследовать избушку милейшего Четырнерия. Меня не покидало чувство, что здесь что-то не так. Это надо же иметь такое искаженное сознание, что даже изрядная гостеприимность хозяина делает меня подозрительным. Наверное, я просто очень долго шел через лес и отвык от хороших людей. Возможно, хорошие люди все же встречаются. Я прошелся по комнаткам.

— Во-во, — вкрадчиво заметил Перен, стараясь говорить как можно тише, — наверное, у него имеется что-нибудь ценное. А ты, как я погляжу, парень не промах, только прикидываешься простаком.

— Отстань к дьяволу, — попросил я.

— Ну-ну, — откликнулся Перен и спрятал молоток под край ковра.

Я наступил на что-то твердое, присел и нащупал под ковром железное кольцо крышки погреба. Откинул его в сторону и приподнял крышку. В погребе царил леденящий холод — меня окутало морозной волной. Несколько снежных вихрей поднялись оттуда и осели на ковре. Чем поддерживалась в нем минусовая температура, оставалось загадкой. Может, могучим заклинанием. Узкая лесенка вела вниз, в кромешный, пробирающий до костей сумрак. Я огляделся и приметил на подсвечнике толстую свечу.

— Дай-ка ее мне, — попросил я Перена.

— Зачем? Зажги свой магический факел.

— Давай свечу, факел вспыхивает слишком громко.

Я прислушался к пению «пророка». Похоже, он ничего не подозревал, продолжая старательно выводить ноты какой-то незнакомой мелодии. Перен вынул из подсвечника толстую свечу и принес мне, а потом вернулся на скамью. Несмотря на свое плотное телосложение, перемещался он почти бесшумно — правильно говорят, что беспорядочная сексуальная практика способствует поддержанию хорошей физической формы.

Я поставил ногу на первую ступеньку лестницы. В ту же секунду осветившееся помещение качнулось передо мной и я едва не выронил свечу от жуткого накатившего на меня страха. На голове зашевелились волосы. Латуний продолжал петь как ни в чем не бывало. Я же быстрыми шагами спустился вниз, встал на земляной пол и постарался унять дрожь в теле. На огромных стальных крючьях висели замороженные люди. От некоторых милейший гостеприимныл «пророк» уже успел отрезать филейные части, кое-кто еще был одет, остальные обнажены и вскрыты, были тут и две болотные дрофы, обе без голов. Одно из свежих тел было наряжено в камзол королевской гвардии Тура. Тур — это же за тридевять земель отсюда, занесло же бедолагу! В ножнах торчал бесполезный меч. Я дотронулся до рукояти и с лязгом вынул оружие. Клинок уже успел примерзнуть: чтобы его извлечь, мне понадобилось легкое усилие. Добряк, видимо, подсыпал что-то в еду гостей, после чего они уже не могли сопротивляться и становились легкой добычей. Так вот почему он так скоро и с таким энтузиазмом хотел нас накормить, вот почему он с таким явным удовольствием готовил пищу, а нас предоставил самим себе. Прикрыл, значит, людоедский погребок ковром и чувствует себя спокойно. Ну со мной его гнусные номера не пройдут.

Тут я почувствовал, что у меня то ли от злости, то ли от ужаса зуб на зуб не попадает, и стремительно выбежал наверх. «Кухарка» продолжала приготовление пищи. Не было ли это мясо человечиной?! Я спрятал меч под лавку, стоявшую возле стены, аккуратно вставил свечу в подсвечник и сел за стол. Некоторое время я нервно барабанил по его гладкой полированной поверхности. Интересно, слышал ли «пророк»-людоед, как я поднимал крышку погреба. Вряд ли. Если бы слышал, он моментально примчался бы сюда и попробовал с нами расправиться.

— Спер меч? — поинтересовался Перен. — Ловко, ловко, думаешь, его удастся выгодно продать в том городишке, о котором он говорил?

— Заткнись, дружище, — попросил я.

— А что там в подполе?

— Ничего.

— Ага, ты не хочешь говорить, потому что присмотрел там себе что-нибудь. Нечего сказать — хитрец. Ну я и сам посмотрю. — Перен вскочил.

Но посмотреть, что в погребе, к своему счастью, он не успел. Из кухни появился «пророк», он посмеивался и нес в одной руке блюдо, от которого удушливый аромат мяса распространялся по комнате. Блюдо было поставлено в центр стола, затем людоед стал расставлять тарелки с овощами и прочими необходимыми составляющими богатой трапезы. Мясо было изысканно нарезано и подперчено. Перен не стал дожидаться, пока все будет расставлено по местам, и принялся энергично жевать один из кусков, а потом громко проглотил его.

Я посмотрел на него в немом ужасе, а потом выбежал на крыльцо и перегнулся через перила. Меня долго и мучительно рвало. Потом я поднял голову, повернулся и встретился глазами с Латунием — все это время он стоял у меня за спиной.

— Давно не кушал, — пожаловался я, — вот и вывернуло.

«Может быть, сойдет за оправдание?»

— Это бывает, — успокоил Латуний, — ну ничего, сейчас поешь мясца…

«Убить его сразу, пока он не успел ничего сделать?! Врезать парализующим заклятием, схватить меч и зарубить мгновенным и точным ударом слева направо, рассекающим грудь и ребра».

Правда, колдуны не пользуются холодным оружием, но ради такого случая я был не прочь изменить правилам, тем более что найденный мной в подвале меч был весьма и весьма неплох.

В конце концов дурнота начала меня отпускать, и мы смогли вернуться в дом. Латуний приглашающим жестом указал на стол.

В принципе все выглядело весьма аппетитно, исключая, разумеется, мясо.

Мои воспитательницы, правда, не гнушалась этой пищей, а Тереса даже очень любила мясцо маленьких девочек. Раз в неделю в ее меню непременно присутствовало что-то подобное.

«Ничто человеческое нам не чуждо», — гордо говорила Тереса и подмигивала мне.

Но у меня ее гастрономические изыски всегда вызывали неприятное чувство.

— Погляди-ка, как забавно, твой приятель так устал, что уснул прямо за столом, — сказал «пророк», — ну надо же, видно, долго вы шли через лес. Ну садись наконец и ты, поешь.

— Сейчас сяду, — сказал я и, не спуская зоркого взгляда с Латуния, полез рукой под лавку, где шарил добрых полминуты.

— Ты ищешь меч? — поинтересовался «пророк». Я выпрямился, с неприязнью глядя в него.

— От моей стряпни еще никого не тошнило, излишнее любопытство крайне опасно для здоровья, — сказал он, вынимая меч из-за шторы.

В его крепких больших руках тонкий меч выглядел совсем маленьким.

— Опасно для здоровья есть вот это.

— Ты обижаешь меня, юноша. — Он нахмурился.

— Пошел бы ты к черту, — откликнулся я, — твоя стряпня — настоящая дрянь.

— Ах так! — Он вдруг резко выбросил вперед крепкие руки и прыгнул ко мне, проявив поразительную для такого массивного человека ловкость.

Я резко метнулся в сторону, но могучий отшельник задел меня плечом, я врезался в стену. Его пальцы вцепились в мое горло. Они оказались очень цепкими — удушающе цепкими. Затем он поволок меня к злополучному погребу.

— Ты еще слишком молод, чтобы осуждать меня, — приговаривал Латуний, — конечно, подрасти да и состариться у тебя времени уже не будет…

Я ловко вывернулся и сокрушительно ударил его заклятием огня в грудь. «Пророк» мигом потерял весь лишний вес. Полагаю, что последнее, что он услышал, был резкий свист рассекаемого воздуха. А затем людоед врезался в деревянную стену. Толстые бревна сломались с сухим хрустом, но выдержали. Латуний упал лицом на пол, на его спине быстро росло кровавое пятно. Он был оглушен и полностью побежден.

Еще один бедняга, который встал у меня на пути и которому встреча со мной дорого обошлась.

Я подобрал меч, отбросил ковер, поднял крышку погреба, спустился вниз и попытался оторвать примерзшие ножны от воина королевской гвардии, но ничего не вышло. Тогда я пошарил в карманах висевших на крюках жертв и обнаружил некоторое количество катарской меди. Значит, домик Четырнерия находился вблизи Катара. Насколько мне было известно, в Катаре правил справедливый король, на улицах было спокойно и безопасно. Правда, такой порядок царил в королевстве исключительно потому, что чужаков мгновенно отлавливали и безжалостно карали. Следовало подыскать также пригодную для носки одежду: мои лохмотья имели отталкивающий и жалкий вид. Я придирчиво осмотрел себя и приметил, что раны уже успели затянуться, ожоги тоже почти не давали о себе знать. Перерыв вещевые шкафы и сундуки «пророка», я нашел немало интересных вещиц. Мерзавец коллекционировал наряды убитых. Разумеется, то, что он оставлял для себя, было перешито по мерке Латуния Цизерания, так что большинство одежды оказалось мне велико, но велико — не мало, так что очень скоро я облачился во вполне пригодный дорожный костюм. Он не подходил для светского раута и совсем не годился тому, кто не желает привлекать излишнего внимания, — «пророк» предпочитал пестрые яркие тряпки. Выбирать не приходилось, так что я заткнул глотку своему хорошему вкусу и, чувствуя себя круглым идиотом, выбрался из погреба.

Потом я попробовал разбудить Перена, но он был недвижим, дыхание прерывисто вырывалось из распахнутого сонного рта. Я пощупал его пульс. Сбивчивый, но сильный. Насколько я разбирался в снотворных средствах, доза, полученная Переном, отключила его никак не меньше чем на двое суток. Тогда я на пергаменте, также найденном в одном из сундуков, написал записку Перену, в которой сообщал, что у меня возникла необходимость его срочно покинуть, что милейший «пророк», к сожалению, погиб (страшная, досадная случайность!) и что перед смертью дом вместе с обстановкой он завещал именно ему, Перену по прозвищу Давай. Пергамент я приколол к столу, пробив мечом, который также решил оставить извращенцу-детоубийце.

После этого я немного побродил по дому. Спать мне пока не хотелось. Возможно, сказывалось нервное напряжение. Нервная система у меня, разумеется, не походила на нервную систему обычных людей, но иногда проявляла себя. Оглушенный и недвижимый Латуний Четырнерий валялся на полу. Чего доброго, он очнется и устроит Перену веселую жизнь, сделав мой единственный хороший поступок по его спасению совершенно бесполезным. Тогда я принял решение, ухватил людоеда за ноги и поволок к погребу. Стащил вниз, радуясь приятности звука, когда его голова падала с одной ступеньки на следующую. Разумеется, одной физической силы мне бы не хватило, чтобы осуществить задуманное. Пригодилось умение пространственной левитации, чтобы поднять толстяка в воздух, перевернуть и через мгновение насадить на острый крюк. Послышался хруст, и людоед задергался, как марионетка. Большое лицо его дрогнуло, скривилось, а потом безжизненно замерло. Еще некоторое время подергивались толстые пальцы и ступни ног, а потом жизнь окончательно покинула его большое плотоядное тело.

— Пришли, украли молоточек, убили хозяина, — осудил я себя, покачивая головой.

Меня начала навязчиво преследовать идея, что каждым своим шагом я приносил окружающим одни только неприятности. Всюду, куда я отправлялся, умирали люди и прочие существа. Я нес разрушение и хаос миру. Успокаивала только мысль, что меня окружали такие люди и нелюди, которые эти неприятности заслужили. Впрочем, Перену по прозвищу Давай я принес избавление от плена, за что он должен был быть мне благодарен. А нужно ли ему было это избавление — ведь ему нравилась жизнь, которую он вел?! Мне отчетливо послышался его голос: «Эй, а я просил тебя вытаскивать меня?!» — после чего я окончательно загрустил. Меня немного утешили запасы вина, хранившегося у Латуния Четырнерия. После пережитого выпивка была мне необходима как воздух. Людоед оказался настоящим ценителем хорошего красного вина. Поедая человеческое мясо, он, похоже, с наслаждением запивал его винцом.

Я пил вино и уничтожал запасы съестного — хозяину еда больше не пригодится, а Перену пора самому о себе позаботиться. Не маленький уже.

После вина жизнь показалась мне намного радужнее. Я взлохматил Перена и, поймав на дорожке к дому толстую жабу, посадил ее спящему за шиворот. Когда проснется, пусть «порадуется».

Я решил, что в путь отправлюсь только утром. Следовало выспаться. Соседство мертвого «пророка» и нескольких разделанных туш в подполе нисколько не смущало меня. Не так я был воспитан, чтобы десяток мертвецов смутили мой юный крепкий сон. Мне даже приснилось что-то на редкость приятное. Кажется, три красотки, объяснявшиеся мне в любви. Я благожелательно воспринял их признания и всем трем ответил физиологической взаимностью. В моем сне они ждали от меня именно этого, и ничего другого. Вообще, когда я нахожусь во власти Морфея, все мои фетишные красотки ждут от меня только одного — яростного сексуального напора…

Я завтракал всем, что припас убиенный мной «пророк», а припас он немало, и наблюдал спящего Перена по прозвищу Давай. Он храпел так, что вырывавшийся изо рта воздух приподнимал его верхнюю губу. Струйка липкой слюны вытекла прямо на стол. Но после увиденного ранее такая незначительная мерзкая деталь не могла испортить мой здоровый аппетит. Меня только позабавил вид недавнего пленника и шевелящейся у него под лохмотьями жабы.

Кучу забракованных тряпок «пророка» я свалил на столе. Когда Перен проснется и решит отправиться в путь, одежда ему пригодится. Потом я на сытый желудок выпил два бокала холодного вина. На ночь я убирал его в погреб, поближе к мертвецам, чтобы их скованные холодом тела придали больше вкуса моему утреннему напитку…

Теперь меня ждали новые свершения и подвиги в славном Катаре. Я уже совсем было собрался выйти из избушки, когда мой врожденный инстинкт заставил напоследок выглянуть в окно. От изумления я вскрикнул: напротив дома стоял Латуний Четырнерий. Или его двойник, потому что «милейшего пророка» я похоронил в погребе на железном крюке. Сходство было настолько разительным, что я даже полез вниз, чтобы проверить, не исчезла ли насаженная на крюк гигантская тушка. Но людоед был на месте. Висел себе, свесив ручки по бокам туловища, и за ночь успел хорошенько промерзнуть, лицо его после смерти сделалось гладким и слегка поблескивало — кристаллизовалось.

Незнакомец, подозрительно напоминавший уничтоженного Цизерания Латуния Четырнерия, с недоумением вертел в руках гонг, к которому ранее был привешен молоточек, и, похоже, не мог взять в толк, куда он подевался. У ног массивного бородача я заметил большой холщовый мешок. Что-то бесформенное лежало внутри, в нескольких местах изгибы выдавали очертания человеческого тела. Брат-близнец, или кто он там ему был (черт дери его за ногу!), поводил в воздухе немаленьким своим носом и, могу поспорить, нашептывал: «Кажется, человеческим духом попахивает». Наконец он решительно толкнул калитку, а мешок оставил рядом с заборчиком. Лицо его выражало удивление: наверное, ему никогда еще не доводилось встречать что-либо необычное в этой спокойной местности, уютном мирке двух братцев-людоедов.

С этими любителями полакомиться человеческой плотью следовало держать ухо востро. Я осознал это, когда бородатый здоровяк сделал несколько шагов по направлению к дому и внезапно исчез. Только что он шел по гравийной дорожке и вдруг пропал.

В подобных обстоятельствах медлить не приходится. Я распахнул дверь и помчался к месту исчезновения. Причина того, что он так ловко скрылся от меня, отыскалась мгновенно: в можжевеловых кустах скрывался отвесный темный лаз, куда легко мог впрыгнуть даже такой грузный бородач. Такого проворства никто, конечно же, не мог ожидать от толстяка, но, видно, у него было ценнейшее врожденное или приобретенное качество — чутье на смертельную опасность, после чего все рефлексы его большого тела обострялись. В данном конкретном случае он почувствовал самую смертельную из опасностей — меня. Где теперь должен был вынырнуть уродливый братец Латуния, оставалось любопытнейшей загадкой. Он мог в любой момент оказаться у меня за спиной, а мог выбраться несколькими милями севернее и отправиться восвояси.

Я бегом проделал путь обратно к дому, тщательно запер за собой дверь, придвинул к ней стол, не считаясь с Переном по прозвищу Давай, облокотившимся на него. Он скатился на пол, где и остался лежать, причмокивая губами — сон его сегодня стал более здоровым, чем накануне. За воротом едва заметно шевелилась жаба, что меня повеселило бы, быть может, но не в данных обстоятельствах. Сейчас я испытывал сильнейшее напряжение.

Я стал прислушиваться и уловил едва различимое шарканье, доносившееся из погреба. Либо это крыса, либо мой новый приятель. Я не дал ему возможности самому заявить о своем появлении и распахнул крышку подпола. Почти сразу же он пронзительно закричал. Должно быть, хлынувший вместе с моим появлением свет позволил ему рассмотреть Латуния Цизерания Четырнерия, подвешенного на крюк.

Судя по всему, они с братом были очень близки, потому что он не стал ожидать меня внизу, что было бы с его стороны гораздо разумнее, а прыгнул на меня из темноты, но не застал врасплох. С кем, с кем, а с разъяренным людоедом один на один я мог справиться почти без усилий. Поэтому, когда он ринулся на меня, дорогу ему преградил знак, ощерившийся острыми шипами, вроде того, который я применил когда-то против одного из грабителей в городке, где нам удалось здорово покутить с Ракрутом де Миртом…

Когда через несколько минут я вернулся с зажженной свечой, он был все еще жив. Жестокая штука эти знаки — никогда не убивают жертву до смерти. Знак растворился, бородач лежал на каменном полу и слепо шарил большими ладонями вокруг себя. Он издавал булькающие звуки пробитым горлом. Большие бордовые пузыри вздувались там и лопались. Я прервал его мучения, уронив с небольшой высоты ему на голову огненную глыбу. Череп размозжило.

А я принялся внимательно изучать погреб.

Не знаю, как я мог в первый раз не заметить подземный ход. Он был замаскирован обычным грубо сделанным дощатым щитом, заледеневшим с одной стороны. Когда несчастный двойник Четырнерия проник в эти стены, щит он отбросил. Я прошел со свечой тот же путь, что и он, и выбрался наружу рядом с гравийной дорожкой, испачкав одежду, с которой уже успел свыкнуться. Все бы ничего, но можжевеловый куст разодрал мои бордовые штаны с бело-голубыми цветами. Надо же, а ведь они выглядели совсем как новые, хотя уже были у людоеда в употреблении. Я стал сильно переживать из-за своей глупости: надо же было забраться в абсолютно пустой подземный ход и ползти по нему в надежде обнаружить что-нибудь стоящее. А теперь я снова без штанов.

Потом я вспомнил про мешок, стоявший у калитки, и поспешил туда, чтобы посмотреть на его содержимое. В мешке оказался мертвый монах в удобной рясе, она была сшита из серой плотной и теплой ткани. В рясе даже имелось несколько карманов. В одном из них я обнаружил подробную карту местности с обозначением ближайших населенных пунктов, как крупных, так и совсем небольших. К карте прилагалось письмо. Его автор избрал адресатом высокопоставленное лицо в просвещенной Миратре, которому надлежало принять брата Жарреро с почестями и препроводить его на богословский диспут, бывший целью его путешествия. Здраво рассудив, что ничто в этом мире не происходит просто так, я облачился в рясу умершего монаха, взял письмо и карту и двинулся прочь от жилища двух убитых братьев-людоедов. Больше меня ничто не могло задержать в этом мрачном месте. Единственное, что я сделал напоследок, это положил в дорожную сумку немного провизии и перекинул ее через плечо.

Дорога начиналась сразу за домом. Она огибала кусты и устремлялась на северо-запад, теряясь в лесу. На всякий случай я прислушался, не доносятся ли из чащи причитания и стоны дроф, и, когда убедился, что воплей и перешептываний не слышно, быстро пошел по тропинке.

Несмотря на то что я руководствовался картой и все время сверял направление движения по случайным ориентирам, вскоре я понял, что заблудился. Только что я топал по четко прорисованным местам — и вдруг мне стало ясно, что на карте изображена совсем другая местность и до нее еще необходимо добраться, чтобы сориентироваться. Как горемычного брата Жарреро занесло так далеко?! Впрочем, я тоже блуждал в этом проклятом лесу уже очень давно. Лес был как будто заколдован, он заставлял путника сбиваться с дороги, направлял его в непроходимые дебри.

Доверять словам людоеда о том, что до Катара рукой подать, по вполне понятным причинам не следовало. Единственное, что я мог сделать в этой ситуации, это продолжать двигаться в одном и том же направлении. Логично было бы предположить, что рано или поздно я выберусь к какому-нибудь городу.

Скоро тропинка стала разветвляться. Потом я понял, что иду по звериной тропке, попробовал вернуться, но вскоре исчезла даже тропка. Лес словно издевался надо мной. Я стал яростно ругаться и проклинать несправедливость судьбы, столь неблагосклонной ко мне. Еще несколько часов я бесцельно блуждал в поисках тропинки, а потом продолжил движение на северо-запад. По крайней мере, направляясь туда, я удалялся от дроф. Уже одно это обстоятельство указывало на правильность выбора направления.

В рясе монаха мне было тепло и уютно. Эти служители бога, хотя и утверждают, что ради своей веры готовы поступиться многим и претерпеть любые муки при жизни, на самом деле очень любят комфорт и удобство.

Кошмар пятый

Культ святой Бевьевы

Психея стала оживать, и едва сквозившая мысль начала мало-помалу облекаться в видимое тело… Богиня! О мой бог, у богини была голова насекомого…

Н.В. Гоголь. «Портрет»

К шести часам следующего дня кущи наконец расступились. К этому времени я был зол отчаянно, ибо шел всю долгую ночь и весь непомерно жаркий день. Карта покойного брата Жарреро так и не давала мне возможности воспользоваться ею и выбраться к людям — изображенная на ней местность была где-то далеко. К тому же в этих широтах с погодой, будь она неладна, творилось нечто невообразимое — с неба все время сыпал мелкий и противный дождь, под ногами хлюпало, к тому же серые, быстро бегущие по небу облака плохо скрывали жаркое солнце, старательно испарявшее во мне остатки влаги…

Но вот лес стал редеть, все меньше мне попадалось высоких деревьев и непролазного ельника, все больше тоненьких стволов молодняка и низкого кустарника, на котором алели гроздья ядовитых ягод. Кустистый папоротник и хвощи отвоевывали все большие территории. Я выбирался на открытые пространства, что позволило мне наконец-то вздохнуть свободнее и поверить в свои силы. Признаться, их оставалось немного. Я уже начинал думать, что лес никогда не кончится и мне суждено здесь умереть. Позади остались болотистые и опасные места, где над моей светлой личностью надругались болотные дрофы, а потом мной едва не поужинали братья-людоведы и душелюбы.

Через некоторое время мне посчастливилось набрести на ручей, где я с жадностью напился и пополнил запасы пресной воды в дорожной сумке.

После того как я скрепя сердце вышел из воды и продвинулся еще дальше по холмистому редколесью, впереди вдруг показалась крутая каменная стена, на которую взбирался дикий плющ и мшистые щупальца леса. После встречи с «милейшим пророком» я настороженно относился к жилым постройкам и их хозяевам.

Прокравшись около полумили к северу по колючему кустарнику, росшему у самого основания стены, я затаился наконец в дебрях остролистого есеня. Моему взору предстали высокие деревянные ворота и ведущая к ним с севера присыпанная мелкой щебенкой тропинка. Ворота были приоткрыты. Возле них высокая женщина в черных монашеских одеждах и высоком клобуке беседовала с мужчиной средних лет в монашеском балахоне. Я прислушался — и даже с такого расстояния мне удалось уловить их короткий разговор. Женщина приветствовала брата Ариоро, прибывшего в обитель святой Бевьевы по пути в Миратру. Брат Ариоро, по всей видимости, собирался остановиться здесь на ночлег.

Монах поразил меня своим высокодуховным видом. В мое сердце даже закралась жуткая зависть. Хотел бы и я так выглядеть в его годы. У него были широко распахнутые голубые глаза, чей свет добирался даже до отдаленного кустарника, где я прятался.

Они придавали его лицу выражение детской невинности. Он был довольно коренаст, но вся его крепкая фигура не создавала впечатления неуклюжести и скованности, а только уверенности и силы. Седые волосы голубоватыми воздушными прядями лежали на плечах, но брат Ариоро совсем не выглядел старым, похоже, ему было что-то около пятидесяти.

Его наконец пригласили внутрь, и он исчез за створкой медленно притворенных за его спиной ворот.

Кажется, настало время свериться с картой брата Жарреро. Я вынул ее из кармашка рясы и радостно вскрикнул. Предчувствия меня не обманули. На самой южной границе изображенных на ней земель была обозначена и обитель святой Бевьевы. Название монастыря выведено было ярко-красными чернилами, красивый монашеский почерк придал буквам округлую стройность. Саму обитель неизвестный географ изобразил черными красками. Не всю, а только ее часть. Я возблагодарил небо и усердие того монаха, который не поленился и включил монастырь в карту. Теперь я знал, куда двигаться дальше.

— Спасибо тебе, дружище! — помнится, выкрикнул я и сжал ладони в приветственном жесте, глядя куда-то в сторону высокой сосны, чьи ветви шуршали, ласкаемые руками ветра.

Потом я ненадолго замялся. Подумать только, обитель Бевьевы! Женский монастырь! Смущение тронуло мое коварное сердце. Следовало ли мне, такому порочному и нечистому, нарушать уединение этих смиренных женщин, променявших мирские радости на служение культу, свято верующих в идеалы чистоты и непорочности?! Наверное, я должен по широкой дуге обойти обитель и двинуться дальше, не нарушая привычного для монахинь порядка вещей. Имею ли я право входить в храм? Ответ был очевиден. Нет. Не имею. Я не имею такого морального права.

Я постучал в ворота, и ответ не заставил себя долго ждать. В смотровое отверстие выглянули прелестные темные глазки.

— Здравствуй, сестра, — поприветствовал я бровки, реснички и мягкий кроткий взгляд, — я — брат Жарреро. Мне нужен ночной приют. Мой путь… э-э-э… довольно дальний.

— Сейчас я открою, брат мой, — створка ворот отворилась, и я прошагал мимо двух монашек, встречавших меня на пороге в сладкую жизнь.

Лес продолжался и на территории монастыря. Мелкие кустики росли по сторонам от засыпанных щебенкой аккуратных дорожек.

— К нам уже прибыл сегодня брат… — пробормотала одна из монахинь, похоже, это была именно та, чьи глазки так понравились мне в смотровом отверстии; на ее лице вдруг разлился отчетливый румянец.

Кто знает, какие мысли закрались в ее маленькую головку, заставив щечки заалеть, подобно двум спелым яблочкам?!

— Брат Ариоро, кажется, — важно заметил я.

— О, вы знаете брата Ариоро, — вступила в беседу другая, и в ее голосе я услышал некоторую несвойственную монахиням уверенность и твердость, а может, ее интонации показались мне слишком грубыми после робкого и тоненького голоска первой прелестницы.

— Меня накормят? — спросил я, прикидывая, понадобится или нет изображать голодный обморок.

— Конечно. Давай я провожу тебя, брат, — скромная монахиня сделала плавный жест ладонью и пошла вперед, приглашая меня следовать за ней.

— Проводи меня, сестра, конечно, проводи, — я отбросил свой капюшон и пожаловался: — а то я ничего не ел вот уже два дня.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказала она.

Глаза у нее были сиреневатые. Никогда не видел я прежде таких глаз. Они немного напоминали глаза Тересы, но в них не было озлобленности, ненависти ко всему живому, черствой жестокости колдуньи. На меня удивительные очи прелестной монахини глядели ласково, с выражением не знакомой с мужскими объятиями кротости…

Я вымылся в огромной бадье с горячей водой. При этом меня оставили совершенно одного в гулком подвальном помещении. Я принялся с наслаждением плескаться, напевая кабацкую песенку, которую слышал еще в Гулеме, одном из городков, где мне суждено было побывать во время своих странствий, но потом очнулся и вспомнил о статусе служителя церкви.

За завтраком, хотя для остальных было уже время обеда, я встретился с братом Ариоро.

— Здравствуй, возлюбленный брат мой, — сказал брат Ариоро.

— Здравствуй, брат мой, — откликнулся я эхом, ломая жирную куриную ножку.

Три сестры наблюдали за нашей трапезой, смиренно застыв по правую и левую руку, ладони они сложили в молитвенном жесте.

— Могу я узнать, досточтимый брат мой, куда ты держишь путь? — поинтересовался Ариоро, и лазурит его глаз пронзил мои желтоватые очи.

— Неисповедимы пути его, — ответил я.

— Неисповедимы пути, но исповедимы пожелания этих путей. Вот и я сбился с дороги, но угодил в эту угодную богу обитель и очень благодарен ему за это, ибо познакомился здесь с матерью-настоятельницей, поистине самой прекрасной из женщин…

— Я не привык руководствоваться только пожеланиями, его длань ведет меня вперед, — перебил я монаха.

Брат Ариоро сильно раздражал меня своими богословскими репликами, потому что это отвлекало от трапезы: расспросы смиренного служителя церкви плохо влияли на мое пищеварение. С каждой новой фразой, требовавшей от меня определенного напряжения, голос мой становился все более глухим и грубым.

— Но пожелания, возлюбленный брат мой, также приходят к нам свыше… — продолжал монах, называя меня возлюбленным повторно. Это настораживало.

Почесывая свою темно-русую бороду, Ариоро улыбнулся. Улыбка его была обаятельна и светла.

— Брат мой, ты еще очень молод. Тебе так мало ведомо. Например, то, как далеко может простираться благодать господа нашего.

— Ну почему же, — возразил я поспешно, — могу себе представить.

— Нет-нет… Господь. Как бы тебе это объяснить…

Монаха явно влекло к богословским дискуссиям. Если он задержится в обители Бевьевы, я, чего доброго, лишусь аппетита совсем, начну чахнуть на глазах и завяну подобно цветку на почве, лишенной живительной влаги… Ну вот, кажется, я начинаю использовать богословские образы.

— Господь вмешивается не только в дела слуг своих: он интересуется мыслями, внушает идеи и образы…

Я жестоко закашлялся. Просто кошмар какой-то! Кусок не лезет в горло.

— …но и лукавый не спит. В его силах…

— Брат Ариоро! — заорал я так, что монах вздрогнул и замолчат, его голубые глаза удивленно расширились. — Вы… вы… вы ведь уезжаете завтра?

— Да, — брат Ариоро продолжил трапезу, — меня ждут в Миратре. Я преподаю там богословие…

— Жаль, мне было необыкновенно приятно с вами пообщаться…

— Брат мой, ты сам заметил, что пути господин неисповедимы. Уверен, мы вскоре встретимся, — брат Ариоро поднялся.

— Сестра моя, — обратился он к одной из монахинь, — проводи меня в храм, где я смогу помолиться и облегчить свою душу благочестивым покаянием. Не хочешь ли ты, возлюбленный брат мой, присоединиться ко мне?

Я едва не подавился снова:

— Позже, брат Ариоро. Сначала мне следует закончить трапезу, назначенную мне господом.

— Буду ждать тебя, брат…

— Брат Жарреро…

— Буду ждать тебя, брат Жарреро…

Ариоро удалился в сопровождении монахини, оставив меня в тягостных раздумьях по поводу предопределенности путей, уготованных нам господом, и муторной тягостности богословских диспутов…

Вечер подкрался незаметно. Длинные тени вползли, словно темные змеи, и удобно расположились в обители святой Бевьевы.

Меня провели по каменному давящему сводом коридору к комнате, где я мог отдохнуть. Одной из провожатых была удивительная красотка, с которой я познакомился у ворот. Прежде я никогда не заигрывал с монахинями и теперь не знал, с чего начать разговор с ней, а разговор, несомненно, следовало с чего-то начинать: перспектива провести ночь одному была крайне неприятна, а белокожая скромная смиренница так волнующе дышала справа от меня. От нее, разумеется, укрылось, что я прислушиваюсь к ее дыханию, но не укрылись мои взгляды, красноречивее которых могли оказаться, пожалуй, только жесты, но жесты в ее сторону я пока себе не позволял.

В более чем скромной комнатке, куда меня привели, стояла крепкая с виду кровать и кривой шаткий стул, на который я сразу же уселся, положив ногу на ногу.

Провожатые принялись застилать кровать, сохраняя глубокое молчание, а я продолжил тягостные раздумья о богословских диспутах. Мысли мои были отягощены желаниями немедленной интимной близости с одной из монахинь, предпочтительнее вот с этой черненькой сиреневоглазой. Она соблазнительно нагнулась над постелью, поправляя простыню. Так и подмывало пощупать, насколько упругими окажутся ее ягодицы и грудь, но я сдерживался, резонно рассудив, что в обители святой Бевьевы поднимется страшный переполох, если она, чего доброго, раскричится, что почтенный брат Жарреро ухватил ее за задницу.

Подумать только, всего-то и дел. Брат Жарреро ухватил сестрицу, как ее там, за задницу. Но опыт и врожденная осмотрительность подсказывали мне, что покамест делать ничего предосудительного не стоит. Будь она одна, может быть, и не возражала сильно, но вместе с ней была еще одна сестренка, лет пятидесяти, ловко заправлявшая в пододеяльник пуховое одеяло.

Мне ничего не оставалось, как дожидаться их ухода и страдать от неутоленной чувственности. Затем я разделся догола, ибо всегда спал нагим, и улегся под одеяло. У меня был нелегкий день и в целом неблагополучный месяц. Мне просто необходимо было отдохнуть. За долгое время пути я впервые оказался в нормальной постели, и теперь тело мое испытывало острейшее наслаждение, когда я вытянулся в полный рост на белой простыне и через несколько мгновений благополучно заснул.

Про брата Ариоро и его благочестивые призывы предаться вместе вечернему покаянию и молитве я и думать забыл. Уже во сне меня тревожили призывы совсем иного свойства.

Через несколько часов меня разбудил вкрадчивый осторожный стук в дверь. Я вскочил с постели, поспешно натянул штаны и распахнул дверь. Увиденное убедило меня, что бог все же есть.

На пороге с распущенными длинными волосами, одетая в темный монашеский балахон со сброшенным бесформенным капюшоном стояла она… моя прелестница. Взгляд мой заскользил по ее фигуре вниз, потом вверх… Балахон скрывал красоту ее стройного тела, но в некоторых складках и рельефных выступах я мог уловить то, что заставило мое сердце учащенно забиться. Я резко схватил ее за руки и втащил в комнату. После чего принялся целовать ее губы, шею, волосы, обнимая девушку за тонкую талию. Она слабо сопротивлялась моим нетерпеливым ласкам; ее ладони упирались мне в грудь, но, очевидно, оттолкнуть меня не смели. А может быть, не желали. Через секунду я уже повалил ее на кровать.

— Послушай, — почти выкрикнула она, с трудом сдерживая готовый сорваться с губ страстный стон, — я пришла по делу.

— Ну конечно, — в перерывах между поцелуями прорычал я, — тебе что-то понадобилось в этот час в этой комнате…

— Брат Жарреро, — у нее не было сил, и слова она договаривала с придыханием, — над тобой… нависла… смертельная… опасность… ах…

Я был слишком возбужден, чтобы насторожиться, я срывал с нее одежду. Она хотела еще что-то произнести, но я стремительно вошел в нее, прервав на некоторое время всякие разговоры… Наслаждение захлестнуло меня… Подчиняясь стремительному ритму, она закусывала губы, изгибалась и царапала мою спину длинными, острыми ногтями. Почти не чувствуя боли, я продолжал бесконечное движение…

Едва все было кончено, до меня внезапно дошел смысл ее слов. Я вскочил с постели.

— Сестра, — проорал я, — какая еще опасность?! Опасность здесь?! В обители святой Бевьевы?!

После всего что происходило со мной в лесу, я был настороже почти всегда.

Глядя на мою голую решительную фигуру, тыкающую в нее не только указательным пальцем, бывшая смиренница стала хлопать глазами. Ее робость наконец отступила и она заговорила, а то я уже совсем было начал опасаться, что после потрясающего акта любви она утратила эту славную способность навсегда.

— Надо спешить, — ее голос звучал теперь чуть громче, чем прежде, — иначе они придут за тобой. Факельное шествие уже началось.

— Факельное шествие?! Да что здесь, черт возьми, происходит?! Они что, собираются меня распять за маленькую шалость?!

Монахиня теперь смотрела прямо на стремительно съежившийся после ее слов орган, и я решительно прикрыл его ладонью.

— У меня нет повода не верить тебе, — сказал я, — давай скорее одеваться. Что же ты лежишь?! Вот черт! Скорее! Факельное шествие уже началось!

Одевалась она неспешно. Наверное, просто не умела быстрее, чем вызвала закономерное раздражение. Затем она повела меня. Мы пробежали через анфиладу, потом выбрались в круглый обширный зал, где гулкое эхо наших шагов звучало угрожающим рокотом, отражаясь от теряющегося во мраке свода. Здесь моя провожатая остановилась — так резко, что я наткнулся на нее.

— Тшш, — прошипела монахиня.

Между колонн, опоясывающих зал, я увидел на расстоянии ста метров огни, упорядоченно передвигавшиеся в темноте. Слабые сполохи играли на скрещенных на груди руках, складках длинных балахонов и наброшенных на лица капюшонах. Едва различимые фигуры медленно двигались вдоль стены, отбрасывая неверные длинные тени в нашу сторону.

— Факельное шествие, — прошептала провожатая.

— Тише ты, — проговорил я.

Мрак и едва различимые зловещие очертания фигур произвели на меня такое жуткое впечатление, что я прикрыл ей рот ладонью, дабы она больше ничем не могла выдать нашего присутствия. Едва шевеля губами, я проговорил:

— Куда идти, чтобы выбраться отсюда?

— Лучше всего туда…

Мы свернули в боковой проход и быстро побежали прочь. Мне пришлось пригнуться, потому что стремительно снижавшийся потолок грозил вскоре воссоединиться с полом. Смиренница замечательно ориентировалась в полумраке. Должно быть, пользовалась этим подземным ходом много раз.

Интересно, если она так хорошо была знакома с расположением комнат и коридоров в монастыре, зачем она привела меня в зал и показала факельную процессию? Наверное, можно было совершенно спокойно миновать это угрожающее зрелище? Холодок пробежал по спине.

— Дорогуша, — прошипел я, — нельзя ли было с самого начала пойти другой дорогой?!

— Стоп! — вдруг выкрикнула она.

Я выглянул из-за ее плеча, ее склоненная голова уже упиралась в самый потолок. К тому времени я сложился почти вдвое, всерьез подумывая о том, чтобы продолжить бегство на карачках. Увиденное заставило меня содрогнуться.

В чане для омовения, где я совсем еще недавно плескался и напевал кабацкую песенку, плавали части человеческого тела. Вода с багрово-красным отливом слегка посверкивала, горящие повсюду свечи создавали траурный жутковатый эффект.

— Это — брат Ариоро, его сердце и символ мужественности они возложат на алтарь Бевьевы, — проговорила моя спутница.

— Прекрасная новость, — заметил я.

— Вот что ожидало тебя, если бы не я, — торжественно продолжала она гнуть свою линию.

Последняя реплика, видимо, призывала меня обратить внимание на то, до какой степени я должен быть ей благодарен за спасение. Должно быть, у нее были насчет меня далеко идущие серьезные планы. Что ж. У всех свои заблуждения. И не всегда правильно рассеивать их сразу. Но в то время я был слишком молод и самонадеян, чтобы это понимать.

— Если ты пообещаешь мне обручиться со мной в Миратре, мы убежим отсюда, — заявила наглая монахиня, глядя на меня миндалевидными глазами.

— Чего?! — спросил я.

— Если ты пообещаешь обручиться…

— Да, я слышал тебя, — резко оборвал я ее.

Расчлененное тело благочестивого брата Ариоро в дрожащем свете свечей выглядело страшно, оно будоражило мое богатое воображение и даже заставило некоторое время сомневаться. Подумать только, я всерьез подумывал о том, чтобы с ней обручиться!

— А что мы будем делать дальше? — спросил я, словно раздумывая. На самом деле я судорожно искал решение, мозг мой бурлил возмущением и яростью.

— Дальше — ты будешь работать на благо короны Миратры, думаю, тебе удастся устроиться вольнонаемным торговцем коврами или кем-нибудь в этом роде, я читала в свитках легенду про Андерия и Аннет, он был именно торговцем коврами, а она жрицей закона… Я буду готовить тебе еду и ухаживать за нашими детьми…

— Ага, значит, и дети будут?! — продолжал я делать вид, будто раздумываю над ее предложением.

— Дети… — Она мечтательно улыбнулась. — Их будет много.

— Десять? — поинтересовался я.

— Может быть, и десять…

— Не бывать этому никогда!!! — Я так яростно закричал, что сам испугался: участницы факельного шествия могли меня услышать.

— Что?! — Ее руки, ранее известные мне лишь как сосуд нежности, внезапно напряглись, ладони сжались в жилистые кулаки и уперлись в бока. — Тогда ты не выйдешь отсюда, брат Жарреро, не будь я Варра Луковый Росток!

— Поглядим! — я решительно развернулся и пошел по коридору.

Все, чего я хотел, — это немедленно убраться прочь из страшной комнаты с останками благочестивого брата Ариоро… Я шел по коридору решительно и быстро, готовый ко всему.

Через некоторое время слух мой уловил тончайшие голоса женского хора, кое — кто из дамочек премерзко фальшивил. Пели они нечто странное и неприятно напоминающее симфонию тризны анданской церкви. Подозреваю, что тризну справляли по брату Ариоро и мне. Подумать только, они отрезали у брата Ариоро, почтенного брата Ариоро, бывшего мне столь симпатичным, символ его мужественности. Оставалось надеяться, что произошло это уже после его смерти. Представить себе иное было бы слишком страшно.

Стало очевидным, что с некоторых пор меня преследует злой рок. Сначала я заблудился в лесу, потом меня изнасиловали дрофы, потом хотел съесть отвратительный отшельник-гомосексуалист Латуний Цизераний, черные боги забери его душу, а теперь эти монахини, которые, если приглядеться, и не монахини вовсе, а озверелые фанатички — служительницы культа святой Бевьевы. А Бевьева, если опять же приглядеться, — и не святая вовсе, а какая-то богомерзкая тварь.

Кажется, я начинал ненавидеть того картографа, который не поленился и начертал обитель святой Бевьевы своей трижды проклятой рукой. Трудоголик хуже алкоголика во сто крат. Правда, не был ли предупреждением с его стороны красный цвет округлых букв? Оставалось только гадать.

Конечно, я запросто мог бы напасть на этих «монахинь» и попытать счастья в борьбе, но их было довольно много, и кто знает, какие веские аргументы находились в их поражающем арсенале. Глядишь, они припрятали где-нибудь пару колдовских свитков. И в момент смертельной опасности извлекут их на свет божий и применят. Мне же был настолько дорог мой символ мужественности, что я никоим образом не желал им рисковать. Даже в малой степени.

Обитель не была лабиринтом. Это было хорошо продуманное сооружение из анфилад и винтовых лестниц с центральным колонным залом. Должно быть, здесь справлялась черная месса и проходили кровавые жертвоприношения. Ход вывел меня в темный двор обители.

Стояла ослепительно прекрасная звездная ночь. Россыпи огненных песчинок сияли в вышине, слагаясь в соцветия ярких фигур — созвездий. Впрочем, рисунок неба совсем не заинтересовал меня по причине того, что я был занят спасением своей персоны. Казалось, что свет звезд кто-то отсек на уровне верхушек самых высоких деревьев, внизу они вовсе не рассеивали густой мрак.

Послав проклятие силам, которые испытывают мою удачу, я стал перебежками пробираться к стене. Тьма стояла такая, что я не видел перед собой ничего на расстоянии двух шагов. Поэтому сначала обнял один колючий куст, затем другой, потом кусок деревянного заграждения хозяйственной части обители и, наконец, Варру Луковый Росток. Она притаилась в кромешной ночи и завопила не своим голосом, когда я вдруг оказался прямо возле нее:

— Вот он, держите его!

Меня удивляли эти скорые метаморфозы, которые происходят с женщинами. Всего полчаса назад она любит тебя, стонет в твоих объятиях, запрокидывает покорную голову для очередного страстного поцелуя и вдруг — она уже тебя ненавидит, яростно кричит, проклинает тебя, готова предать… Но стоит ей достаточно отдалиться, и она снова тебя жарко любит, снова готова стонать в жарких объятиях. Только кто их сомкнет? Вот в чем вопрос.

— Вот он — здесь, он — здесь! Возле меня! Он здесь!!!

— Ну зачем ты? — Я стремительно надвинулся на нее и поймал за локоть. — Тише, прошу тебя!!!

— А-а-а-а, он здесь!!! — продолжала орать Варра и вцепилась острыми ногтями мне в лицо.

Я резко ударил ее в подбородок, и девушка сразу замолчала и как мешок повалилась на землю…

— Ну вот, — пробормотал я, — видишь, к каким мерам приходится прибегать…

Судя по всему, моя поимка заставила «монахинь» прервать на некоторое время такое важное мероприятие, как факельное шествие.

Со всех сторон ко мне неожиданно ринулись мрачные фигуры в серых балахонах. Чем-то эти женщины напомнили мне отвратительных дроф. Однако во время первой встречи с дрофами я растерялся, здесь же действовал заметно решительнее: речь шла о моем символе мужественности. Резко разбросав тех нападавших, что уже висели на мне, со всей злостью, на которую способен рассвирепевший мужчина, я стал раскидывать вокруг огненные знаки. Чертил их в прохладном ночном воздухе, который уже через несколько мгновений приобрел температуру раскаленного полудня, и швырял. Один за другим. С яростью и энергией, достойной берсеркера. Я слышал вокруг крики боли, стоны раненых. Потом все запылало огненными сполохами, и я стал интересовать их в качестве жертвы много меньше. Служительницы культа Бевьевы удирали с криками ужаса, как и положено жестоким и трусливым бабам, оставив убитых и раненых на поле брани.

Мое внимание привлекла Варра Луковый Росток. Пока я бесновался, поливая огнем все и вся, она пришла в себя и очень резво побежала прочь и скрылась за углом.

Побежденные служительницы культа святой Бевьевы укрылись в монастыре.

Теперь можно было хорошенько развлечься. Распахивать погребки с криком: «Ага, а я вас вижу!», извлекать очередную зареванную «монахиню» из сундука, где она уместилась не полностью, и выслушивать ее оправдания: «Я не виновата, это все они…» Но, представив все эти сцены в красках, я почему-то ощутил жуткую скуку, а скука — женщина, которая бежала от меня еще быстрее, чем служительницы культа святой Бевьевы.

Я немного походил по обители, выкрикивая: «Варра Луковый Росток, я прощаю тебя! Вылезай! Эй, Варра!», но, похоже, она спряталась надежно. А мне хотелось всего лишь еще раз ее приласкать. Сейчас, после всего происшедшего, она казалась мне такой несчастной, такой испуганной и такой глупой, что сердце мое сжималось от жалости.

Я осветил большой колонный зал заклятием факела и здесь, у алтаря, увидел настоятельницу. Она с ужасом глядела на меня. Свой белый клобук настоятельница где-то потеряла. Подвязанные бечевкой седые волосы совсем растрепались. Левой рукой верная старая служительница обнимала статую, изображавшую святую Бевьеву с головой мерзкого насекомого и пышным женским телом.

— Ты пришел, чтобы погубить наш храм, колдун?! — истерично крикнула она.

— Блестящее предположение, — сурово откликнулся я. — Путешествуя по лесу, уничтожаю все храмы, что попадаются мне на пути.

Мои слова вызвали у нее неподдельный ужас. В сущности, она была безумной и очень несчастной женщиной далеко за шестьдесят, и я со свойственной мне добротой решил помиловать ее:

— Скажите мне, дорогуша, где я могу отыскать Варру?

— Зачем тебе Варра, колдун, явившийся к нам под видом благочестивого монаха? Не честно так поступать…

По-моему, она всхлипнула.

Я решил пошутить. Странное у меня поведение: когда кто-то всхлипывает, меня немедленно тянет пошутить.

— Она мне не нужна. Хочу взять в дорогу только ее голову. Люблю красивые сувениры…

Наверное, она все же была сумасшедшей, а может, ее миновало чувство внутреннего эстетизма, потому что она неожиданно предложила:

— Хочешь, возьми голову брата Ариоро.

Я был с ней искренен и любезен:

— Ну что вы, голова брата Ариоро вам самим необходима. Может быть, мне взять вашу голову?..

Беседа еще некоторое время продолжалась в том же ключе, пока она не упала на пол возле статуи Бевьевы, содрогаясь всем телом в приступе удушья. На губах ее выступила кровавая пена. Наверное, она была больна, а я спровоцировал приступ, а может быть, она приняла яд, прежде чем общаться с таким страшным колдуном, как я. Как бы то ни было, но укоров совести я не испытывал.

Я отошел от статуи и сокрушил ее огненным знаком. Скульптура разлетелась на куски, после чего в колонном зале стало намного легче дышать. Конечно, впечатление, что воздуха прибавилось, было обманчивым, но очень ясным, настолько отвратительной и отталкивающей была выполненная в камне Бевьева.

Избавившись от богини, я пооткрывал сундуки, шкафы и погреба, но оттуда с плачем и стонами, каясь в чудовищных грехах, выпадали все больше незнакомки, порой весьма прелестные, но меня не заинтересовавшие. Из всех монахинь мне нужна была только одна.

Так и не отыскав Варру Луковый Росток и проклиная про себя женскую тупость — разве я мог сделать ей что-нибудь плохое, — я вышел из ворот обители и направился дальше на северо-запад. За моей спиной — я не оглядывался, но все происходящее представлялось мне очень зримо, — громадные языки бордового пламени облизывали темное небо, пожирая женский монастырь.

Везде, где меня огорчали, я оставлял дымящееся пепелище. Исключением стал домик Латуния Цизерания, и то только потому, что за столом в избушке пророка спал Перен по прозвищу Давай и мне вовсе не хотелось дожидаться его пробуждения.

Кошмар шестой

Хеймдалл Одинокий и Каменный Горгул

«А потом чудовищный союзник орков легко перемахнул раскаленную трещину, и поблекшие было языки пламени с приветственным гулом взметнулись вверх, радужно расцветив косматую тучу, сгусток тьмы в туче уплотнился и обрел очертания реального человека с клинком пламени в правой руке и длинным огненным хлыстом в левой.

— Спасайтесь! — отчаянно закричал Леголас. — Это Берлог! Его не уничтожишь! Спасайтесь!»

Джон Р.Р. Толкиен. «Властелин Колец»

Дорога петляла меж стволов неохватных многовековых вязов. Кора их была мозолиста и груба, а ветви раскидисты и тенисты. Теперь я шел по карте и надеялся, что вскоре она выведет меня к людям. Масштаб на ней указан не был, что было серьезным упущением со стороны неизвестного картографа.

В вышине пели птицы. Их музыкальная разноголосица здорово действовала мне на нервы. Вообще, все события последних недель изрядно расшатали мою нервную систему. Не помогли даже влитые ведьмами эликсиры. А ведь я должен был сильно укрепиться внутренне. Представляю, что случилось бы с обычным человеком, испытай он хотя бы малую толику того, что уже выпало на мою долю. Наверное, сошел бы с ума и бегал бы сейчас по лесу с бешеным хохотом. Впрочем, обычный человек вряд ли выбрался бы из любой случившейся со мной переделки.

Еще больше, чем птицы, меня внезапно стала раздражать долгополая ряса — она стесняла мои размашистые движения.

Судя по тому, как менялся лес, я выбирался к местам, где человек был хозяином. Я даже нашел следы вырубки. Причем рубили дерево совсем недавно. Куски коры были разбросаны вокруг, а ствол покрыл прозрачный древесный сок. Это зрелище воодушевило меня, и я прибавил шагу.

Вскоре впереди послышался громкий хруст. Я насторожился. То, что крупный хищник до сих пор не полакомился моей плотью, было редкой удачей. На самом деле этот лес был довольно густо населен крупной зубастой живностью. Теперь, похоже, удача меня оставила, и я столкнулся с кем-то весьма массивным. Но, может быть, он окажется уже сытым. Тогда я смогу пройти мимо. Потом послышался звук гулких ударов, и я решил, что ошибся и это человек рубит дерево. В конце концов неподалеку я ведь видел совсем свежие следы вырубки.

Я осторожно раздвинул ветки. Сначала среди пышной зелени я никого не заметил, но потом рассмотрел стоявшую среди папоротника и сливавшуюся с ним гигантскую птицу с фиолетовыми лапами и зеленовато-желтым радужным оперением. У нее были глаза немного навыкате и хвост с синеватым отливом, состоявший из нескольких длинных перьев. Преобладал зеленый цвет, но желтой была выпуклая грудка птицы и крылья, желтым также отсвечивали два пятнышка на щеках. Загнутый клюв производил угрожающее впечатление. Размером он был с мою голову, а книзу заострялся и был немного зазубрен. Птица развлекалась тем, что долбила гигантский вяз. Дерево сотрясалось, в стороны летели громадные куски коры и сочной древесины. Некоторые колосс с удовольствием пожирал, запрокидывая вверх клюв, когда очередной обломок дерева проскальзывал в его большой зоб.

Теперь стало очевидно: то, что я с самого начала принял за вырубку, на самом деле было следами, оставленными клювом пернатого гиганта. Вид у него был не агрессивный, иначе я вряд ли отважился бы выйти из кустов и показаться ему. Впрочем, происшествия последних недель позволили мне утвердиться в собственных магических силах. Несмотря на некоторые опасения, вызванные массивными размерами птицы, я испытывал уверенность, что в случае необходимости смогу себя защитить. Огромная птица сразу же заметила мое появление и замерла, выставив в мою сторону немигающий недоверчивый зрачок. Ноздри на темном клюве раздувались с громким шелестом вдыхающего воздух могучего существа. Я сделал шаг навстречу и ласково проговорил:

— Не бойся, птичка, не обижу…

Наверное, ему понравился тембр моего голоса, потому что он стремительно повернулся — до сих пор он стоял ко мне в профиль, будто бы впав в ступор, теперь же, склонив голову с едва заметным хохолком, он стал наблюдать за мной. Продолжая нашептывать что-то подходящее, я сделал еще несколько шагов в его сторону, осторожно протянул ладонь — не без опасения: он мог оттяпать ее одним движением мощного клюва — и погладил птицу по крылу. Она издала едва различимое воркование и вдруг распахнула крыло на целых шесть футов, словно приглашала меня продолжить приятное поглаживание. Я снова потрепал птицу по крылу, а потом улыбнулся и сказал:

— Ну, мне пора, приятель! Меня ждут великие дела!

В молодости все самонадеянны, и нередко ожидание великих дел оборачивается в зрелом возрасте жестоким разочарованием в жизни, но в моем случае все, о чем я когда-либо мечтал, сбылось… Правда, совершенно иначе, чем я предполагал… Однако не буду забегать вперед: о великих делах и свершениях я поведаю несколько позже…

Гигант проводил меня взглядом, а я отправился дальше через лес. Мои мысли долгое время занимала странная встреча с дружественным существом. Я жалел, что не мог взять птицу с собой: такой могучий союзник в дороге мне наверняка пригодился бы. Он смог бы оберегать меня от хищников, которые могут встретиться в любой момент. К тому же мне было бы не так одиноко. Я грустил так некоторое время, пока не убедился, что птица следует за мной и вовсе не собирается покидать меня. Она ломилась через кустарник с диким хрустом. Видимо, ей было очень и очень одиноко в лесу, и случайная ласка сразу же привязала ее к человеку.

Я решил дождаться ее появления. Увидев, что я остановился, птица тоже замерла. Она спряталась за кустом и внимательно рассматривала меня сквозь густую листву.

— Эй ты, — крикнул я, — иди сюда, чего замерла…

Некоторое время птица предпочитала оставаться в своем укрытии, а потом выступила на поляну и протянула шестифутовое крыло, чтобы я погладил его.

Впоследствии, продолжив путешествие вместе, мы крепко подружились. Я назвал птицу Кеш. Очень скоро он выучился говорить: «Кеш — хорошая, умненькая птичка!» и звучно выкрикивать: «Жак — дурак!» Этому я его не учил. Слово «дурак» он узнал где-то прежде и срифмовал мое замечательное имя с этим постыдным прозвищем. Некоторое время я пытался заставить его замолчать, но никакие увещевания и наказания не помогали, тем более что довольно сложно наказывать птицу, которая выше тебя ростом. Кеш выкрикивал и другие слова. Как на знакомом мне языке, так и на странном северном диалекте.

Хорошо, что ведьмы заставляли меня внимательно штудировать лингвистическую учебную литературу: я без труда понимал речь почти всех мест, где оказывался, и мог легко объясниться. Исключение составлял разве что край Гейрог, где мне суждено было участвовать в военной кампании… Но и там из обрывков слов мне удавалось извлечь смысл сказанного.

По большей части я перемещался теперь верхом. Поначалу Кеш воспринял мою попытку на него взобраться как посягательство на личную свободу. Он даже попытался ущипнуть меня клювом — я едва успел увернуться, — но очень скоро он привык к всаднику, и хорошо ходил под седлом. Он вообще обучался всему с немыслимой скоростью. Никогда не думал, что птица может быть такой умной.

Были, конечно, и некоторые проблемы с его использованием в качестве скакового животного. Пробираясь через лес, Кеш забирался на дерево, цепляясь за ствол могучими лапами и клювом, а потом, разбросав крылья, спархивал на землю или на следующую ветку. Подобный способ передвижения через короткое время сильно утомил меня. Вцепившись в перья гигантской птицы, я в ужасе заваливался назад, пока он карабкался вверх, а потом стремительно летел в пропасть. Через некоторое время я почувствовал в себе присутствие разгневанного желудка, который настаивал на том, чтобы опорожниться.

Несколько дней ушло у меня на то, чтобы заставить птицу идти по земле. Наше путешествие несколько замедлилось, но зато мои внутренние органы теперь были в порядке, я мог удержать внутри себя ту скудную пищу, что удавалось добыть в дороге. Несколько раз я обнаруживал гнезда мелких птиц и разорял их — питательный желток поддерживал во мне силы. Кеш с завидной ловкостью отыскивал большие и вкусные семена и ягоды, несколько раз предлагал мне полакомиться древесиной, но я неизменно отказывался.

Путь наш был омрачен проливными дождями, которые, начавшись, уже больше не прекращались. Вода лилась с неба нескончаемыми потоками. Моя монашеская одежда превратилась в мокрые тряпки, облепившие тело. Кеш отряхивался время от времени, и тогда я едва не слетал с его сильного загривка, а брызги от пахнувших птицей перьев летели мне прямо в лицо. Во время одного из таких встряхиваний я выронил карту брата Жарреро. Мне пришлось заставить Кеша вернуться. Полдня я прочесывал местность и наконец нашел пергамент с нанесенными на него ориентирами… За то время, что я искал ее, карта сильно отсырела, некоторые названия расплылись, но в целом чернила оказались очень стойкими, так что она могла бы послужить мне. Но, к сожалению, карта теперь представляла для меня куда меньшую ценность, потому что, сбившись с пути, я забрел за пределы тех мест, которые были изображены на ней…

Родственников Кеша мы не встретили. Другие птицы в лесу были совсем небольшого размера: самая крупная — с ладонь.

Мне представилось, что мой спутник — странный каприз природы. Впоследствии мне суждено было убедиться, что это не так.

Первыми, кто заметил меня и Кеша, были несколько мальчишек, болтавшихся на лианах у самой опушки леса. Увидев нас, они здорово струхнули. Всадник, заросший темной спутанной бородой, с гривой почти черных волос, рассыпавшихся по плечам, и диковинная птица яркой расцветки, чей клюв угрожающе пощелкивал, заставили их сорваться с места и броситься прочь с криками ужаса. Этим они здорово меня позабавили. Я дал Кешу указание прибавить ходу, и очень скоро моему взору предстала уютная маленькая деревушка. Одноэтажные мазанки с соломенными крышами и деревянными крылечками стояли вразнобой. Между ним пролегала хорошо утоптанная дорога.

Проехав по ней недалеко вперед, покачиваясь на спине гигантской птицы, я вдруг услышал настойчивые удары колокола и невольно обернулся. На небольшой часовенке женщина в темных одеждах била в набат, с силой дергая длинный темный язык колокола. Похожее, она возвещала о моем прибытии. Это насторожило меня.

Люди встретили мое появление как-то странно. Они выходили навстречу, прижимали ладони к груди, начинали кланяться, старались заглянуть в мою немытую и заросшую физиономию.

Я дернул за оперение шеи, и птица остановилась. Ловко спрыгнув на землю, я поправил капюшон монашеской рясы. Он соскользнул мне на голову и несколько испортил эффектное приземление.

— Привет вам! — выкрикнул я. — Жак — мое имя!

Но местные жители и не думали представляться. Они продолжали кланяться и держались от меня на почтительном расстоянии. Люди выходили из домов медленно и, как мне показалось, с некоторым опасением. В толпе, которая все прибывала, я заприметил парочку весьма симпатичных селянок. Их поклоны, адресованные мне, внушали некоторые надежды на приятное времяпровождение. Выделялся своей мощной фигурой также деревенский староста, бормотавший приветствия.

Женщина, бившая в колокол, наконец спустилась. Расталкивая людей, она пробиралась ко мне. Вблизи на ее лице я рассмотрел разноцветные татуировки: узор из магических символов — следы причудливых древних верований.

Она упала на колени. Приятно, конечно, но даже мне показалось, что это уж чересчур.

— О посланник богов! — выкрикнула татуированная на смутно знакомом наречии, глядя на меня совершенно безумными глазами. — Как давно мы ждем тебя… и вот ты наконец среди нас…

— Хм, — смутился я, — давно ждете? Действительно, и вот я среди вас…

Следом за странной татуированной женщиной прочие мужчины и женщины тоже стали преклонять колени. Они протягивали ко мне руки и что-то гортанно выкрикивали. Должно быть, это были обращения к посланцу богов.

— Ладно, ладно, будет вам, — с приятным чувством в сердце принялся я поднимать их на ноги, — я тоже очень рад, но не до такой же степени…

— Священная птица, — различил я один из голосов и обернулся к своему пернатому приятелю.

«Ну да, животному посланца богов следовало быть сосудом святости».

Когда приветственная лихорадка потихоньку стала спадать, местные жители занялись более полезными делами. Сначала меня плотно накормили, а потом устроили на ночлег в одном из глиняных домиков. Кешу досталось место в конюшне. Селяне притащили ему бочку грецких орехов, и он принялся с наслаждением их разгрызать, оглушительно щелкая клювом.

Потом все удалились, оставив меня наедине с татуированной женщиной. Помещение было довольно темным, таким же, как это лесное племя. Свет из маленького окошка с трудом мог пробиться через мутный бычий пузырь. Мы стояли напротив и пристально смотрели друг другу в глаза. В доме, да и во всей деревне царила подозрительная тишина. Складывалось впечатление, что жители деревни вдруг затаили дыхание и ожидают чего-то.

Я мерил комнату шагами. А потом решил выяснить, что же здесь, черт возьми, происходит.

— Эй, — довольно грубо сказал я, — что, так и будем стоять и пялиться?

— Я не понимаю тебя…

— Просто скажи, с чего вы взяли, что я посланник богов?

Мы говорили на разных диалектах, и она вполне могла заплутать в паутине моих лингвистических конструкций. Я тоже не слишком хорошо понимал их речь. Она и другие селяне говорили на наречии Катара, но странно измененном, напоминающем чем-то язык Тура. Смешение диалектов невозможно было бы понять, не познакомься я во времена своего бурного детства с целой лексической системой языков, в том числе старокатарским праязыком. Она вдруг бегло начала говорить, гортанные звуки чередовались с длинными гласными, следующими одна за другой, иногда она помогала себе жестами — чувствовала, что я понимаю не все из сказанного. Я с большим трудом, но все же смог расшифровать речь жрицы.

По ее словам выходило, что я посланник, чье появление было предсказано в их ведических книгах еще в стародавние времена. Она проникновенно говорила о пришествии того, кого их книги называли Спаситель. Спасителем, по их мнению, был, надо думать, я. Согласно ведическому тексту, этот некто должен был явиться в трудный час на диковинной птице и избавить поселение от ужасного духа зла. Что это за дух и как я должен был их от него избавить, слушать я отказался. Раздраженно ходил из стороны в сторону и яростно бормотал себе под нос, что меня мало волнуют проблемы местных жителей. В книге упоминалось, что Спаситель будет странствующим монахом. На мне было одеяние монаха, но душа моя была черна, и я вовсе не планировал изгонять духов и кого бы то ни было из их привычной среды обитания. Меня любые злые духи вполне устраивали. Мысли проносились в моей голове со скоростью ветра. А что, если посланником должен был стать брат Жарреро и именно ему надлежало встретить в лесу птицу, подружиться с ней и явиться в эту деревню, если бы один из братьев-людоедов не сцапал монаха и тем самым не уничтожил древнее предсказание. Эти измышления представлялись мне вполне реальными. А может быть, брат Ариоро должен был оказаться на моем месте?

Я, конечно, с наслаждением покушаю за их счет, переночую здесь, а потом, простите, святые угодники, отправлюсь по своим делам.

Особенно важных дел у меня в те времена не наблюдалось, но несмотря на отсутствие дел, я постоянно куда-то спешил.

— Ладно, — сказал я, — думаю, теперь имеет смысл мне отдохнуть немного.

— Позволь разделить с тобой ложе, посланец богов. — Жрица мгновенно скинула с себя одежду.

Ее нагота была совершенной. Немного портили картину многочисленные татуировки по всему телу — даже соски грудей были испещрены мелкими кривыми каракулями, — но потом я усмотрел в цветном рисунке некоторую оригинальность. Какое-никакое, а разнообразие…

Она была страстной и ласковой одновременно. Гладила мою голову и целовала плечи. А потом падала в пучину страсти и отдавалась ей вся, отдавалась мне… Ее крики, могу поспорить, не давали заснуть этот ночью никому в деревушке.

А наутро я проснулся один. Приготовился погладить упругое женское тело, и рука моя нащупала его отсутствие. Я торопливо огляделся, пошел к умывальнику и ополоснул лицо ледяной водой. Моей любовницы не было в доме.

«Может, она готовит завтрак?»

— Модрена, — крикнул я.

В пылу страсти она назвала мне свое имя. Но никто не откликнулся. Завтрак никто не готовил. В доме царила тишина.

Потом я выбрался из домика и принялся бесцельно рыскать по деревне, но нигде не смог ее найти. Наконец ко мне приблизился староста, положил руку на мое плечо и сказал:

— Не ищи ее, посланник. Она поступила, как должно. Она спустилась в подземелье…

Его слова, как ни странно, я разобрал сразу же:

— Куда-куда?

— В подземелье. Туда, куда каждую полную Луну уходят наши девушки.

— А ну-ка пошли туда. — Я решительно качнул головой.

— Как, уже? — Староста в недоумении уставился на меня.

— Уже, уже, давай скорее, пошли…

Он нерешительно отступил и глядел на меня с видимым удивлением.

— А разве уже пора?

— Пора, — решительно заявил я.

Староста пожал плечами и повел меня через деревню к лесу. Мы миновали несколько лесных прогалин и добрались до холма, внутри которого был лаз, уводящий отвесно вниз, в самые недра земли.

— Она что, там?

Он утвердительно кивнул. Я собирался отправиться следом за жрицей немедленно, но старейшина удержал меня.

— Ты же сказал, она там? — Я не совсем понимал, что он имеет против немедленного спасения жрицы.

— Да, там, — ответил староста, — и будет там, пока Луна не сделается полной и круглой. И это будет ее последний час. Однако тебе еще не время идти туда, ты заблудишься в подземном лабиринте.

— А когда будет время?

— Ближе к вечеру неизвестный нам человек, или злой дух, придет забирать еду, и тогда ты сможешь пойти за ним и убить. Так сказано в древних книгах — посланник пойдет за духом и убьет его. Может быть, тебе нужно какое-нибудь оружие?

— Да нет, спасибо, — откликнулся я, — думаю, и так разберемся с вашими проблемами. А какого черта она туда полезла?

— Она была уверена, что ты дождешься вечера, пойдешь и спасешь ее…

— Чушь собачья…

— Что? Прости, посланник, я не понял тебя…

— Да ничего, это наречие племени боном — так их шаманы отгоняют злых духов.

— А, я понял. — Вид у старосты сделался очень довольный.

Меня обрадовало то, что злой дух питается теми же продуктами, что и люди, значит, он не так страшен, как я сам. Наверное, кому-то просто удалось запугать наивных деревенских жителей, и теперь этот некто пожинал плоды собственного хитроумия. Молодец, ничего не скажешь. Надо и мне взять на вооружение этот трюк. Может, заберусь в подземный ход возле какого-нибудь города и буду требовать дань. Как бы то ни было, но жрицу следовало оттуда вытащить. Мне она очень понравилась, и я решил во что бы то ни стало спасти ее.

Согласен, происшествие исключительное — мне кто-то понравился так, что я попытался его спасти. По молодости лет такое со мной иногда случалось. Редко, но бывало.

К вечеру некто, чью фигуру в темноте сложно было рассмотреть, и вправду появился и взял продукты, а потом скрылся в подземном ходе. Там он, насколько я смог рассмотреть, зажег свечу. По крайней мере, его силуэт удалялся, освещенный сполохами огня, который горел внутри подземного хода.

Я кивнул старосте и жителям деревни, собравшимся вокруг холма, и решительно направился вниз, намереваясь быстро разобраться с этим простым делом: злые духи неплохо видят в темноте, им дополнительное освещение ни к чему.

Огонек свечи слабо мерцал впереди, и я следовал за ним, опасаясь потеряться в обширном подземном лабиринте. В детстве ведьмы учили меня проходить лабиринты, но некоторым полученным знаниям я почему-то не доверял.

А разве у вас так не бывает? Казалось бы, все обстоятельства вам известны, вы доподлинно знаете, как поступить в данной ситуации, — теорию освоили в совершенстве, а на практике — бабах, вы потерялись, у вас уже наблюдается дрожание конечностей, онемение позвоночного столба, трясучка челюстей с одновременным зубодробительным эффектом. Так и я, наделенный магической силой и сводом полезных в подобной ситуации знаний, совсем не был уверен, что смогу выбраться из лабиринта, тем более что таких холодных и мрачных подземелий видеть мне еще не приходилось. Лабиринт производил неприятное впечатление, он чем-то тяготил меня, давил, словно невозвращенные долги.

Огонек еще некоторое время вел меня, а потом вдруг исчез. Я сразу же зажег заклятие факела: не хватало только блуждать в кромешной темноте…

На глиняном полу немедленно проступили очертания человеческих костей. Беглый осмотр показал, что кости обглоданы кем-то огромным с массивной челюстью и острыми зубами. Я растерянно обернулся. Может, вернуться? Но глаза татуированной жрицы были так огненно красивы, ее тело настолько сладко, а страстные стоны — глубоки и возбуждающи, что я выругался и пошел дальше.

Вскоре обнаружилась простая причина внезапного исчезновения огонька — дубовая дверь, за которой несший свечу человек, или злой дух, скрылся. Я немного потоптался у порога, а потом решительно толкнул ее и, пригнувшись, вошел в длинный подземный зал, весь заставленный книгами. Десятифутовые потолки почернели от копоти. И в самый потолок, поражая воображение, упиралась статуя диковинного зверя. Раскинув полукружие крыльев, каменная тварь скалила мерзкую, исключительно тупую морду. Скульптор не поленился и создал несколько рядов острых зубов, которые вразнобой торчали из пасти.

Помещение освещалось свечой, вставленной в металлический подсвечник. За столом, склонившись, сидел седобородый старик. В руках он держал гусиное перо. Должно быть, собирался что-то записать, но мое появление помешало ему осуществить задуманное. Старик поднял лицо. Оно отразило удивление, но я отметил вместе с тем некоторое злорадство в его глазах, словно во мне старик разглядел нечто очень смешное. Его гримаса мне не очень понравилась.

— Я — Жак, уважаемый, — представился я со всей вежливостью, на какую только был способен.

— На колени, смерд! — выкрикнул вдруг старик, вскакивая на ноги. Подобное обращение было для меня совершенно неожиданным и в высшей степени неприятным после оказанного мне наверху королевского приема. — Ты разговариваешь с Хеймдаллом Одиноким, хранителем Каменного Горгула!

— Да-да, я понял, ты сторож при статуе, — сказал я, — вот только в толк не возьму, к чему такой пафос-то? И куда деваются девки из деревни, которых ты забираешь каждую Луну?

У меня уже появились смутные подозрения насчет того, что этот престранный старикан, за которым я шел по лабиринту, делает с молодыми девушками… Возможно, он ест их потом, как Латуний Цизераний Четырнерий и его брат, имени которого я, к сожалению, а возможно к счастью, не знаю.

Хеймдалл Одинокий вдруг вздрогнул всем телом и уставился куда-то в сторону. Проследив его взгляд, я увидел массивные песочные часы, стоявшие в стенной нише. Белый песок тонкой струйкой перетекал из верхней части вниз. Вверху они почти опустели. Мы оба замерли, завороженные течением времени.

Потом он метнулся к часам и ловко их перевернул, как только последняя песчинка упала вниз, подхватил стоявший рядом со столом посох и угрожающе двинулся на меня. Свое оружие старик держал двумя руками, как настоящий боец, но все равно происходящее выглядело довольно забавным: уж больно дряхлым был нападавший.

О да, теперь я понял — предсказание ведических книг было очень точным, жители селения ждали именно меня. В такой ситуации я, несомненно, тот, кто сможет им помочь. Сейчас расправлюсь со стариком, переломаю все его иссохшиеся кости и стану великим героем, победителем злых духов-пенсионеров.

— Уважаемый дряхлый сторож, — сказал я, — может, ты не будешь веселить статую?

Старик сильно обиделся, его лицо сморщилось, как гнилое яблоко, а потом он резко перешел в наступление и ударил меня посохом по клацнувшим неудачно зубам. Удар был настолько неожиданным — такой прыти от старика Хеймдалла я не ожидал, — что на некоторое время я оказался дезориентирован. Но быстро пришел в себя, встряхнул головой, в которой сначала забегали-забренчали звонкие ноты и цвета, а потом медленно, но верно, прояснилось.

— Так, старик, — выдавил я, утирая тыльной стороной ладони окровавленный рот, — так и зубы потерять недолго.

— Недолго, — сурово согласился Хеймдалл Одинокий, — и потеряешь…

Его поза была исполнена значительности: успешное нападение здорово вдохновило любителя молоденьких селянок.

Я поднял ладонь и начертил в воздухе сияющий полукруг, чем немало удивил старика. Наверное, в его подземелье колдуны захаживали нечасто. Полукруг обратился в окружность, которая, вопреки всем законам физики, начала бешено вращаться, вихрь смел со стола все папирусы и письменные принадлежности, огонек свечи затрепетал и едва не погас. Некоторое время Хеймдалл Одинокий тупо рассматривал огненную окружность, пока она не раскрутилась окончательно и не врезалась в его впалую грудь. Дедушка со свистом промчался по воздуху, отчаянно взмахнул худыми ногами и врезался в книжный стеллаж, который не удержался на старых крепежах и с диким грохотом повалился, придавив многочисленными тяжелыми томами и грузным деревянным основанием хранителя Каменного Горгула. При этом я услышал отчетливый хруст. Все, Хеймдалл весь поломался…

Свеча погасла, и я оказался в кромешной темноте. Деревенька была спасена. Теперь в моих ближайших планах был поиск любезной моему сердцу татуированной жрицы. Поскольку в комнатке ее присутствия не наблюдалось, я здраво рассудил, что дряхлый извращенец, темная ему память, спрятал ее где-то в подземном ходу. Мысль о том, что красотка томится одна во мраке, испытывая ужас и страдание, наполнила меня праведным гневом.

Я зажег заклятие факела и, насвистывая примитивный кабацкий мотив, выбрался из кельи гадкого старика. Здесь я остановился, чтобы поразмышлять.

Теперь становилось очевидно, что мне все же придется плутать по лабиринту и оставлять пометки на стенах, чтобы впоследствии найти дорогу наверх. Теоретические знания следовало применить на практике. Почему-то недоверие к ним никак не давало мне покоя.

Осторожно продвигаясь вдоль неровных стен, я решил для начала вернуться к выходу из подземелья, чтобы потом знать, в каком направлении мне идти.

«Кажется, я проходил вот здесь…»

Факел осветил коридор, ведущий наверх. По нему я и направился очень осторожно, обшаривая взглядом пространство.

Почва под ногами была довольно мягкой — красная глина. Время от времени я наступал на что-то твердое. Сомневаться в том, что это такое, уже не приходилось — в лабиринте повсюду были разбросаны обломки человеческих костей, а продвинувшись немного дальше, я наткнулся на почти целый череп. В темноте он матово поблескивал серовато-белой лобной долей. Чьи-то гигантские челюсти сильно повредили кость, оставив на ней длинные глубокие отметины. Я перевернул череп ногой, на меня явственно пахнуло холодком страха. Дальше я пошел с еще большей осторожностью, размышляя о том. что, видимо, не все так просто, как мне представлялось с самого начала, и лабиринт — место довольно неприятное.

Вскоре я понял, что найти выход мне не удается, однако панике не поддается.

Не такой я человек, чтобы поддаваться панике. Симпатичной девчушке по имени Паника — если бы кто-нибудь решил так назвать свою нелюбимую дочурку, — я бы, пожалуй, поддался, а абстрактному понятию, означающему чувство полнейшей безысходности, никогда!

Вдруг позади раздался то ли скрежет, то ли громкое воркование. Поскольку природа звука оставалась для меня загадкой, я обернулся и направил факел назад. Он пролетел по воздуху несколько метров и замер. Некоторое время я вглядывался в кромешный мрак, но так ничего и не увидел — только пустое пространство и сполохи пламени на стенах. Между тем звук повторился. Скрежетало железо, будто несмазанные петли двери, или едва слышно стонал гигантский хищник. Теперь я отчетливо уловил, что звук раздавался в отдалении, но был настолько громким, что показался мне очень близким. Мягкие стены лабиринта словно специально были созданы для того, чтобы поглощать звук, и тем не менее я его слышал!

Я решил ускорить поиски жрицы и как можно быстрее убраться отсюда восвояси, развернулся и стремительно зашагал прочь. В конце концов, мне было абсолютно все равно, что будет происходить дальше с жителями этого селения, — пусть злой дух, или кто он там, продолжает ужинать их девушками, но татуированную жрицу я должен был спасти… У меня есть для этого ловкость, интеллект и магические силы, в чью непобедимую мощь я уже начинал безгранично верить.

Дикий рев — ощущения были такие, будто толпа, состоящая из ста лишенных рассудка безумцев, решила проорать приветствие своему господину, — обрушился на меня и раздавил мою уверенность в несколько мгновений, пока мои барабанные перепонки пульсировали, а по взмокшей от ужаса спине катилась струйка пота.

Какое бы дьявольское создание ни обитало в этом лабиринте, совершенно очевидно, что глотка у него гигантского размера, да и зубы, судя по всему, рекордной длины. Мне вспомнился обглоданный череп, и я прибавил шагу, стараясь, чтобы дыхание не сбивалось.

А вдруг это гигантская дрофа, которая питается героями, спасающими девушек? Или минотавр? Я где-то слышал, что минотавры любят обитать как раз в таких вот подземных лабиринтах. А может, все это — одна большая ловушка, в которую меня завлекли жители деревни, чтобы покормить свою возлюбленную зверюшку?

Размышляя таким образом, я неожиданно понял, что угодил в тупик. Между тем я уже вполне отчетливо слышал, как кто-то не в меру массивный ступает на глиняный пол позади, при этом шаги его отдаются гулким эхом. Значит, весит это существо не меньше тонны. Если это дрофа, то мне точно конец. После первого же раза…

Я стремительно побежал по коридору, приведшему меня в тупик, — назад, назад, быстрее, быстрее. Факел немного не поспевал за мной — заклятие было весьма несовершенным, поэтому большую часть пути я проделал в кромешной темноте. Гулкие шаги неизвестного монстра становились все ближе, потом я увидел несколько ответвлений, нырнул в одно из них и помчался вперед со всей возможной скоростью.

Очень скоро я почувствовал, что подземный ход расширяется, и через несколько мгновений неожиданно вдохнул менее спертый воздух большого пространства. Факел взмыл под самый потолок, подчинившись моей магической воле, и я смог рассмотреть, где очутился. Коридор привел меня в обширный зал, потолок которого, судя по всему, упирался в самую макушку холма, а значит, все это подземелье было когда-то давно создано для того, чтобы служить домом. Вот только чьим домом?

Факел поднимался все выше, продолжая рассеивать тьму, и я внезапно заметил впереди деревянный столб, постепенно выплывавшие из мрака. К заржавленным металлическим скобам, крепко сидевшим в сухом дереве, была прикручена за запястья татуированная жрица. Она была без сознания и безвольно висела на руках, кисти ее уже посинели, а лицо, там, где кожа проглядывала через причудливый рисунок, было бледнее Луны. Впрочем, в подземелье все выглядело либо бледным, либо темным. Столб же был такого огромного размера, что я, подняв голову, ощутил легкое головокружение. Если бы я вдруг решил его обхватить, мои ладони вряд ли встретились бы с другой стороны. Из какого же дерева неизвестные древотесы создали такой столб? Вокруг него — о ужас! — все было засыпано обглоданными человеческими костями.

Я стремительно кинулся к жрице и, сведя пальцы, быстро пережег веревки. Девушка осела на землю. Я припал к ней — пульс хорошо прослушивался, но дыхание было слабым.

— Модрена, — позвал я, но жрица не откликнулась.

Гул шагов, несколько отдалившийся, тем временем снова стал нарастать. Я взвалил девушку на плечо и осмотрелся. Из зала вело не менее десятка коридоров. Мне предстояло очень быстро сделать выбор. Промедли я еще мгновение — и наша участь была бы решена. Но перед лицом смертельной опасности я соображал и двигался весьма проворно. Как только я вбежал в один из коридоров, позади меня раздался оглушительный и яростный рев. Он буквально сбил меня с ног. А потом я отчетливо услышал, как нечто огромное захлопало крыльями.

Я боялся обернуться, потому что мне показалось, я догадался, что я там увижу. Мне вспомнился Хеймдалл Одинокий — хранитель Каменного Горгула и трехметровая каменная статуя, упиравшаяся в потолок. У старика был очень злорадный вид, когда он переворачивал песочные часы. Наверное, они отсчитывали мгновения до того часа, когда горгул вновь оживет и отправится за своей добычей.

Я споткнулся и тяжело рухнул на колени, жрица выскользнула из рук и, ударившись о землю, слабо вскрикнула. Она все еще находилась без сознания, но уже начала приходить в себя. Сделав над собой усилие, я приподнялся, не удержался и все же кинул взгляд назад. Самые мрачные мои предчувствия сбывались.

Разбросав огромные перепончатые крылья, гигантский горгул медленно взмывал вверх. Его челюсти, не нашедшие добычу, которая, по обыкновению, должна была находиться у жертвенного столба, яростно смыкались, я отчетливо услышал скрежет гигантских зубов. Потом он заметил меня. Некоторое время я рассматривал желтые радужки его звериных глаз, а потом резко прыгнул в подземный ход, подхватив жрицу на руки. Она едва слышно застонала, что позволило мне надеяться, что, возможно, вскоре она придет в себя и сможет передвигаться самостоятельно.

Факел снова отставал, он прыгал где-то за моим плечом, больше освещая дорогу горгулу, нежели мне. Втиснувшись в узкий проход, он сложил крылья за спиной и довольно ловко, перебирая мелкими когтистыми лапами, полз следом за нами. Эти коридоры словно специально были созданы для того, чтобы он мог удобно по ним перемещаться, я же постоянно спотыкался и налетал на стены. В конце концов факел погас, и наступила кромешная тьма. Подземную тишину нарушал скрежет чешуйчатого тела горгула о землю.

Так мы продвигались по подземным ходам довольно продолжительное время. Я все больше выматывался — ведь мне приходилось тащить татуированную жрицу. Горгул чувствовал, что приближается к добыче, и издавал громкие горловые звуки, с аппетитом щелкал тяжелыми челюстями и оглушительно сопел — я постоянно чувствовал зловоние и смрад его дыхания.

Наконец мне надоела эта погоня, которая явно должна была вскоре завершиться — и отнюдь не в мою пользу. Я резко остановился, аккуратно положил жрицу на землю, резко обернулся, наполнил ладони магической силой и метнул назад огненный шар. Поскольку времени до того, как зубы и когти этой твари обрушатся на меня, оставалось совсем мало, шар вышел не слишком крупным. Он покатился по подземному тоннелю, освещая все вокруг и оставляя позади себя огненный след, а потом врезался в грудь монстра. Получив удар, горгул взревел и попытался встать на задние лапы, но ударился о потолок. Вокруг него рассыпались огни, искры, ход осветился, и стало хорошо видно, что он ранен: из множества порезов на его птичьей груди сочилась темная жидкость.

Горгул затряс головой и яростно заревел, так что я отшатнулся и закрыл уши руками. А потом ожившая статуя ринулась вперед с такой немыслимой скоростью, что я даже не успел сотворить простейшего жеста. Когти зверюги полоснули меня, разрывая одежду и кожу. Я почувствовал, как из глубоких порезов на ребрах хлынула теплая кровь. От второго удара горгула я тем не менее успел увернуться и, нырнув под его лапу, скользнул мимо разверзшейся и клацнувшей пасти. Изо рта каменного идола на меня пахнуло адским смрадом.

Избежав таким образом смертельной опасности, я мигом оценил обстановку и со всех ног побежал обратно к залу. Кровь продолжала литься из располосованной груди, багровые капли падали и исчезали во тьме.

Обычный человек, скорее всего, давно бы уже оказался на том свете, получив такое ранение, как я, но во мне благодаря эликсирам ведьм бежала кровь совсем иной молекулярной структуры, поэтому я все еще был жив и твердо стоял на ногах. Мои ткани принялись стремительно регенерировать, края ран стягивались, стремились сомкнуться, а кровь стремительно сворачивалась, чтобы прекратить кровотечение. И все же последствия ранения, конечно, ощущались: кружилась голова, нестерпимо кололо в правом боку. Не обращая внимания на боль, я продолжал бежать вперед, пока наконец не оказался в зале. Горгул должен был появиться из лаза через секунду. Он яростно ревел, звучно хлопал сложенными за спиной крыльями. Большую часть времени зверюга потеряла, пока разворачивалась, — в подземелье у него было совсем мало места для маневра.

Я зашел за гигантский столб, к которому Хеймдалл Одинокий прикручивал несчастных девушек, попавших к нему в руки, и свел ладони. Оставалось дождаться, когда из подземного хода появится морда отвратительного существа. Шелест был все ближе, и наконец два огненных глаза показались из тьмы. Тогда я послал незримый импульс. Огонь ударил в самое основание столба, послышался треск, и ствол гигантского дерева стал медленно заваливаться.

Расчет был точным. План, родившийся в моей голове, когда длинные когти полоснули меня по ребрам, реализовался полностью. Каменный горгул появился из подземного хода и стал стремительно возноситься вверх, чтобы напасть на меня с воздуха. В это мгновение гигантский ствол рухнул, оборвав его красивый полет, и подмял горгула под себя. Послышался ужасающий треск, столб сломался в поперечнике и вместе с тварью врезался в землю…

Наступила тишина, нарушаемая только слабым поскребыванием. Это когти горгула некоторое время двигались, царапая плотную древесину. Затем все стихло. Что-то едва слышно защелкало.

Я приблизился к горгулу, придавленному столбом. От его головы и грудной клетки мало что осталось. Монстр медленно каменел с характерным треском в конечностях, быстро превращаясь в часть скалистой породы… Впрочем, статуя, в которую он стремился превратиться после смерти, более всего напоминала скульптуры, найденные археологами в раскопках Попей, древнего города-государства Альвиолен, — части конструкции повреждены, отсутствуют важные фрагменты, нарушая целостность произведения искусства. При взгляде на каменного горгула мне вспомнилась Мегера Вилосская, скульптура женщины без ног, ныне являющаяся украшением исторического музея в просвещенной Миратре.

Я устал наблюдать страшноватую каменную агонию, зажег факел и задумчиво побрел по лабиринту к тому месту, где оставил татуированную жрицу.

Ну вот. На моей совести еще два убийства — мерзкий старик, возомнивший себя неизвестно кем, но очень большим и сильным, и ужасающая тварь, которую он кормил красотками, как, впрочем, и страхолюдинами, из местной деревушки.

Жрица уже пришла в себя. Она сидела, привалившись к стене, и пялилась мутноватыми глазами в темноту. На мое появление она почти не отреагировала, хотя я, черт возьми, был ее спасителем, фактически «принцем на белом коне». Она просто обязана была воздать мне должное.

— Похоже, тебе уже лучше, — сказал я.

— Я как будто сплю, — медленно размыкая губы, пробормотала она, — наверное, меня чем-то опоили.

— Ладно, поднимайся, — я взял ее за локоть, — пошли на выход.

У меня сильно кружилась голова. Все-таки потеря крови была довольно большой. Временами я думал, что вот-вот окажусь на глиняном полу и уже не встану, однако мы все-таки дошли.

Когда на поверхности появилась жрица, переставлявшая ноги так, словно они принадлежали кому-то другому, а следом за ней из подземного хода выбрался я, толпа селян, собравшаяся здесь, издала бешеный вопль ликования. Они славили посланца богов, то бишь меня. Бедолаги снова попадали на колени и принялись воздавать хвалу спасителю от Каменного Горгула, низко припадая к земле.

— Если вы действительно хотите сделать мне приятное, — выкрикнул я, и мои слова встретили новой бурной овацией: как же иначе — «посланец богов» к ним обратился, — срочно принесите мне бочку холодного эля… Я собираюсь надраться.

Кошмар седьмой

Белая горячка алхимика Аларика

Мерлин поправил на себе побитую молью мантию, швырнул на стол связку ключей и произнес:

— Вы заметили, сэры, какие стоят погоды…

Стругацкие. «Понедельник начинается в субботу»

После совершенного подвига в голову мою закралось смутное предположение, что я действительно посланец богов. А что, подобное было вполне возможно, учитывая присущее мне обаяние и интеллект явно божественного, сакрального я бы сказал, происхождения. Глупо, конечно, предполагать, что я был направлен в этот мир с целью совершения одного-единственного подвига — спасения тупых жителей глухой деревушки от Каменного Горгула. О нет, я был направлен в этот мир для великих дел, мне еще предстояло пережить множество приключений и свершить множество благородных — и не слишком — поступков. В этом-то я был почти уверен… или уверен почти…

«А вдруг все обстоит именно так, и я сотворен создателем для того, чтобы спасти эту жалкую горстку ленивых сельских жителей?»

По спине моей пробежал неприятный холодок: ведь подобное означало бы, что, совершив подвиг, богам я теперь не нужен и они, несомненно, попробуют убрать меня с арены.

Потом я подумал: да какая, к черту, арена? Наверняка все было совсем иначе. Боги давным-давно умерли, судьбы не существовало, а меня бросало из стороны в сторону, словно я плыл по бурной реке в лодке без руля и ветрил. Двигаясь скачкообразно по этой идиотской и крайне запутанной жизни, я самым естественным образом приобретал необходимые мне опыт и знания. Да, пожалуй, именно так все и было! Я — антифаталист. Судьбы нет и никогда не было — есть то, что сотворю я сам, ну и, конечно, удача. Что же еще. Удача, которая сопровождает меня по жизни. Только благодаря удаче мне удалось благополучно избежать многих опасностей, подстерегавших меня в пути: я сбежал от болотных дроф, избавился от людоедов, культ святой Бевьевы почти не коснулся меня и моего символа мужественности, если не считать Варру Луковый Росток. Да и все прочее, встретившееся мне во время этого затянувшегося путешествия, было так или иначе связано с моей удачей. А удача, в свою очередь, — не что иное, как ценный набор качеств, которыми обладает одна очень развитая — не в меру развитая — личность.

Так, размышляя сам с собой и незаметно для себя испытывая все большее чувство самодостаточности и гордости за себя любимого и свою магическую мощь, я ехал на Кеше по мощенной битым камнем дороге к хижине алхимика. Спасенные сельские жители уверили меня, что алхимик хорошо разбирается в местной топографии и сможет показать мне дорогу к большому городу. Хотя уже стало очевидно, что я снова сбился с дороги и до города еще очень далеко. Мое желание уехать селяне расценили как должное. Посланцу богов и не следует задерживаться там, где он совершил подвиг. Пришел, увидел, победил — пора и честь знать… Примерно так.

Вокруг пели птицы. Кеш изредка откликался, раскрывая свой огромный клюв. Через древесное редколесье просвечивало солнце, и мне казалось, что конец моим злоключениям уже близок. Одет я был в расшитые бархатные черные штаны и длинный коричневый кожаный жилет — сельские жители постарались на славу, накормили меня и принарядили в дорогу. Избавиться от монашеской рясы — редкое счастье. Если вам когда-нибудь придется нацепить на себя монашеские одеяния, а потом в один прекрасный момент вы их сбросите, вам станут понятны мои чувства. Теперь ничто уже не стесняло моих движений.

Скоро-скоро я выберусь к цивилизованным местам, а там уже смогу решить, чем мне заняться дальше. Мои способности наверняка снова найдут применение при королевском дворе, а может, я наберу учеников и создам небольшую армию, после чего отвоюю себе собственное королевство. Вот это неплохая мысль! Быть королем! Пожалуй, я вполне этого достоин.

Тогда я еще не знал, что моим смутным планам суждено будет воплотиться в реальность: войска армии мертвых завоюют весь Разделенный материк, повсюду будут гореть огни пожарищ, война будет вестись даже на Удаленных землях и Мастеровых островах, ожившие мертвые зашагают по засыпанным пеплом дорогам, а умерщвленные живые будут развешаны на крестах вдоль всего торгового тракта, море ежедневно станет выносить на сушу тысячи трупов — они будут плавать на отмелях у берега и, лежа на холодной воде, глядеть в небо остекленевшими мутными глазами… То будет время воронья, и целые стаи черных птиц, обожающих падаль, будут виться в небе и медленно, осторожными полукружиями, спускаться вниз, разбросав тяжелые смоляные крылья.

Пропади я в этих непроглядных лесах — и ничего бы не было: в мире были бы тишина и покой, а время, когда Черный Волчонок переродился в Черного Властелина, так бы никогда и не наступило. Но всем распоряжается господин случай и моя удача, конечно…

А она ведь не что иное, как набор качеств, присущих одной очень ловкой личности…

Хижина алхимика действительно отыскалась в конце мощенной камнем дороги. На заборе сушились травки, лягушачьи тушки, связки серых мышей, черепа сусликов и множество прочей мерзости, украшавшей ограду домика алхимика с незапамятных времен, судя по их замшелому виду. Мне удалось разглядеть изумрудную ящерицу, которая, недолго понаблюдав за мной и Кешем и решив, по всей видимости, что лучше с такими странными существами, как мы, не связываться, бойко юркнула в пустую глазницу сухого белого черепа и затаилась где-то там внутри.

Я спрыгнул со спины Кеша — ловко спрыгнул, чего там говорить, — и легонько потрепал его по оперению шеи. Он с удовольствием покрутил головой и что-то проворковал. Удивительная была у него голова — она легко вращалась во все стороны. Ему не пришлось поворачиваться всем телом, чтобы рассмотреть, как я обхожу его и дергаю калитку, сделанную из небрежно связанных прутьев.

Думаю, я немного не рассчитал силы, потому что шаткая калитка слетела с петель и упала в пыль.

Словно ожидая, когда это произойдет, из домика стремительно выбежал бойкий длинноносый старик с кустистыми клочьями бровей над хитрыми озорными глазками. Сейчас они выражали крайнюю степень неприязни.

— Ага! — завопил алхимик, ибо это не мог быть никто другой. — Ты поломал мою великолепную калитку!!! Между прочим, коллекционный экземпляр!!! Мне собирал ее сам великий мастер Кугерт, и собирал, надо сказать, довольно долго!!! Если бы ты знал, сколько она стоила!!! Ведь это была магическая вещь!!! Такие вещи делали только в старые времена!!! Только в старые времена!!!

Он заботливо приподнял калитку и с безнадежным видом вновь уронил ее в пыль.

— Что ты скажешь на это?! — крикнул он.

— Скажу, что это настоящий хлам, — не замедлил я откликнуться: в живых экспрессивных дискуссиях я всегда любил принимать участие.

— Хлам?! — возмущенно воскликнул алхимик. — Вот и видно, что ты болван неотесанный и ничего не понимаешь в искусстве. Да знаешь ли ты, кто перед тобой… Сам великий ценитель скульптуры и живописи, меня просил оценить его работу еще Херцог Великолепный, я не кто-нибудь… Да, я — Аларик.

— Меня предупредили, — заметил я, — еще сказали, будто вам, любезный Аларик, доподлинно известно, как я смогу отсюда добраться до Катара. В этих местах довольно просто заблудиться.

— О! — вскричал вдруг Аларик, всплескивая руками. — Какой молодец! Он привел мне мою птицу!

Раньше он Кеша не замечал, потому что был очень занят калиткой. Наступив на нее босой ступней — ботинок Аларик не носил, должно быть, от бедности, — алхимик с нескрываемой радостью взирал на моего пернатого приятеля.

— А ну-ка, дружок, иди к папочке, — сказал он и распахнул объятия.

Самонадеянности старика оставалось позавидовать.

— Это моя птица! — громогласно изрек я.

— Чего?! — вылупился на меня алхимик, — Это я его сделал, я его вырастил, вот этими руками, я кормил эту неблагодарную скотину, а он, негодяй, раскидал бревна и сбежал от меня. Он мне нужен для устрашения крестьян и прочей нечисти, которая ломает произведения искусства…

Старик снова насупил кустистые брови.

— Мне тоже, — откликнулся я, несколько смущенный: у меня стали возникать сомнения насчет того, у кого больше прав на гигантскую птицу.

Однако Кеша я бы не отдал никому и ни за что.

В это мгновение наш спор решил сам Кеш. Он вдруг ринулся к старику, как к старому знакомцу, и принялся делать перед ним быстрые движения головой, что, как мне уже хорошо было известно, означало у него крайнюю степень приязни и любви.

— Хм, — только и смог выдавить я и ощутил крайнюю степень досады.

— Вот видишь! — Аларик принялся трепать Кеша по шее, при этом птица что-то едва слышно ворковала.

Алхимиком вдруг овладело благожелательное настроение, наверное, возвращение блудного сына так хорошо на него повлияло.

— Ладно, — сказал он, — зайди в избушку, раз пришел, давай посидим, покалякаем про дела в мире. Ты, наверное, хочешь жрать?

Старик выглядел вполне безобидным, к тому же у меня уже начинало посасывать в желудке. Я кивнул и следом за алхимиком наступил на «величайшее произведение искусства», лежавшее в дорожной пыли. При этом одна из перекладин калитки хрустнула, и Аларик, успевший пройти вперед, резко обернулся, глядя на меня с неприкрытой ненавистью. Но приглашение все еще оставалось в силе, и мы вошли в его хижину.

Внутри было темно и довольно прохладно, под потолком висели все те же травки и лягушачьи тушки, на столе лежала копченая индейка и стоял кувшин, в котором было налито, по всей видимости, вино.

— Собственно, видишь ли, их жрица Модрена только и говорила о посланце и диковинной птице, прожужжала все уши, пигалица, — сказал Аларик, наливая в грязный бокал, который он до этого протер занавеской, вино — мутноватую жижу, больше напоминающую дорожную грязь. — Ну… я немножко подумал и решил: а не порадовать ли девчонку, не создать ли диковинную птицу?.. К тому же с кретинами будет проще управляться. Ну и сделал его…

Занавеска выглядела так, что становилось ясно: старик не всегда пользовался ею по назначению. Словно подтверждая мои мысли, алхимик ухватился за клетчатый край, поднес занавеску к длинному носу и шумно высморкался.

— Ну-с, — сказал он, — как говорится, спешите разделить со мной мою скромную трапезу.

— Значит, я все же не посланник богов? — невольно вырвалось у меня.

— Ты — посланник богов?! Ха-ха-ха! — Аларик гнусно захохотал. — Да ты только посмотри на свою рожу! Ты скорее похож на посланника адских пределов. Посланник богов… Держите меня!

Я насупился.

«Чертов алхимик. Он слишком много на себя берет».

И все же от еды я не отказался, ловко ухватил индейку и принялся откусывать от нее, пока алхимик опорожнял содержимое стакана. Когда он вылакал вино и поставил стакан на стол, стало хорошо видно, что нос Аларика приобрел отчетливый сизый оттенок.

— Ик, — сказал он, — ну ты и жрешь, юноша, дай-ка сюда индейку.

Я успел только вскрикнуть. Длинноносый старикашка выхватил слегка обглоданную мной индейку и мигом ее сжевал, а потом выплюнул кости в угол.

— Вот и все!!! — заорал он. — Вот и все!!! Ха-ха-ха, вот и закончилась наша замечательная трапеза…

Он вскочил из-за стола, громко цыкая зубом, извлек откуда-то острую длинную щепку и принялся премерзко ковыряться в своих полусгнивших зубах.

— Видишь, — сказал он, — в хижине доброго старого алхимика каждый найдет достойный прием, даже такой неотесанный чурбан, как ты… ха-ха-ха… совсем, ха-ха-ха, не разбирающийся в искусстве…

— Да уж, — я поднялся из-за стола, чувствуя себя обманутым.

«А предлагал поесть…»

— Надо бы выпить еще. — Аларик ловко нацедил себе второй стакан багровой жижи и залпом его осушил.

В глазах его забегали веселые искорки.

— А что, моя птица тебе нравится?! — крикнул он. Кажется, он вообще не умел разговаривать тихим голосом.

— Да! — проорал я в ответ. Он поневоле заражал своим бурным темпераментом, впрочем, и утомлял тоже.

— Отлично, сейчас сотворим тебе такого же, вот только выпью еще стаканчик. Это несложно…

Кувшин уже почти опустел. Аларик залпом допил его содержимое, стремительно юркнул куда-то и появился через мгновение с новым:

— Вот, нацедил еще…

— Такого же? — переспросил я.

— Да, точно такого же… Красненькое. — Жидкость забулькала в его горле, кадык, на котором росло несколько длинных темных волосинок, стремительно заходил вверх-вниз, потом Аларик пошатнулся, кинулся к выходу, ударился о дверной косяк и едва не упал…

Я поддержал его за сухонькое, но крепкое плечо.

— Спасибо, чурбан неотесанный… — откликнулся Аларик, по всей видимости сильно уязвленный собственной неуклюжестью, и выпрыгнул наружу.

Я поспешил последовать за ним.

Приготовления к алхимическим опытам были не менее стремительны, чем трапеза. Аларик метался то к дому, то к забору, на ходу срывая со ската крыши пучки травы, размахивал седой бородой, потом установил на козлы медный котелок и, пару раз чиркнув березовой корой о покрытый странной пыльцой прут, зажег утлый язычок пламени. Плеснув в котел воды, Аларик на мгновение задумался, воздел узловатый палец в небо, уставился куда-то сквозь меня и бегом кинулся в дом. Оттуда он приволок банку, полную розовых ягод, и немедленно вывалил содержимое в воду — должно быть, им предстояло стать основой диковинного зелья.

— Мы сделаем вторую птицу, птицу-птицевицу, — напевал он, — птиц-птицевич для неотесанного чурбана… Ты чего стоишь?! — вдруг обернулся он ко мне.

— А что?

— А что, е-мое?! Вы только его послушайте!!! Иди лови птицу… Птицу!!!

— Какую птицу?

— Как какую?! Которая останется тебе… Лови птицу с большой головой, а то будет слишком тупой, давай скорее, скорее…

— Но чем я буду ее ловить? — я развел руками.

Алхимик не слушал и уже подталкивал меня к тому месту, где раньше была калитка, при этом он что-то оживленно бормотал себе под нос.

Вытолкнув меня за ограду, он успокоился и вернулся к котлу, подбрасывая туда пучки трав и помешивая странное варево деревянной ложкой, потемневшей от постоянного соприкосновения с диковинным составом.

Я немного потоптался на месте, посмотрел на привязанного к ограде Кеша и направился в сторону леса.

«Ловить птицу? Что за идиотская идея?!»

Немного побродив по опушке, я сорвал травинку, пожевал ее и уселся на холме, разглядывая уходящую вдаль тропинку, хижину алхимика, над которой поднимался едва заметный серый дым, и лесные кущи, изрядно надоевшие мне за время путешествия. В лесу пели птицы, но они были совершенно недосягаемы: ловить их голыми руками было занятием бесперспективным… Вот идиотская ситуация. Придется терпеть бредни экспрессивного старика-алхимика, пока он не сподобится успокоиться и показать мне путь к Катару…

Со стороны хижины вдруг раздался дикий крик. Кажется, это вопил безумный Аларик. Что его так напугало?! Впрочем, скорее всего, у него просто началась белая горячка. Необходимо переждать это его состояние, а потом можно будет узнать у тихого похмельного Аларика направление и двинуться восвояси… Подальше от этого изощренного идиотизма…

Я решил немного вздремнуть, положил руки под голову, прикрыл глаза и почти уснул, когда услышал какой-то странный звук. Жужжание. Словно над ухом вился комар. Только жужжание было много громче. Я приподнял голову и вдруг увидел такое, что волосы у меня на голове ожили и зашевелились…

Прямо надо мной в воздухе завис комар, только размером он был с упитанную лошадь. Фасеточные глазки рассматривали меня с явным любопытством и аппетитом, а длинный хоботок был нацелен прямо мне в грудь… Жужжание оказалось звуком, издаваемым его тонкими крыльями… Они работали с такой скоростью, что их почти не было видно.

— А-а-а-а, — бешено заорал я, вскакивая на ноги.

Мой крик сильно испугал чудовище, оно метнулось в сторону, при этом чуть не завалилось на землю — как вообще такая туша перемещалась по воздуху? — а потом быстро полетело к лесу.

Я же припустил к избушке алхимика, вжав голову в плечи, потому что опасался нападения сзади. Если комарик такого размера сядет мне на спину, он, чего доброго, раздавит, а потом еще высосет из меня, уже мертвого, всю кровь!!!

Аларик сидел возле дома и бессмысленно наблюдал, как бордовая жижа растекается вокруг, котел был опрокинут, козлы лежали набоку, а перепуганный видом монстра Кеш разевал в ужасе массивный клюв, словно хотел что-то сказать и не мог.

— Старый идиот, — заорал я, — ты что наделал?!!

— Тише, юноша, — пробормотал алхимик немного виноватым голосом. — В зелье попал комарик, и только-то… хм… кажется, я переборщил с камельтом — он получился чересчур большим, ты не находишь?

— Он полетел к лесу, — закричал я, — а значит, непременно сожрет кого-нибудь из деревни, и их смерть будет на твоей совести!!!

— Скорее всего… они… как всегда… соберутся все вместе, — задумчиво пробормотал Аларик, — и забьют его камнями… а я-то хорош, перепугался поначалу… ха-ха-ха.

Он бодро вскочил на ноги и принялся судорожно отряхиваться:

— Так, к делу, ты принес птицу?

— Какую еще птицу?! — проорал я. — Ты слышал или нет? К лесу полетело кровососущее чудовище размером с жирную лошадь…

— Чудовище, чудовище… — пробормотал Аларик, — и чего так кричать, все делают ошибки, — его голос становился все громче по мере того, как обретал уверенность, — особенно часто, е-мое, это случается на старости лет.

— Я никогда не делаю ошибок! — выкрикнул я.

Замечу, что впоследствии, по прошествии некоторого количества времени, это утверждение уже не казалось настолько очевидным, мне вообще пришлось пересмотреть свои взгляды и убеждения после того, как я встретил самого себя, но в тот момент, возле хижины алхимика, я был предельно самонадеян.

Аларик уже собирался ответить мне что-то резкое, как вдруг между нами стал вздыматься черный холм, он все рос и рос, при этом его округлый бок стал наползать на меня, и я принялся отступать, пока не уперся в ограду. Холм вздрогнул, потом зашевелился, немного подался вправо, стал стремительно разворачиваться, и неожиданно прямо передо мной оказалась морда гигантского черного муравья. Его фасеточные глаза смотрели прямо на меня, причем как два передо мной, так и три в верхней части головы, впрочем, зрачков у муравья не было, а потому направление его взгляда определить было довольно сложно. Парные жвала едва слышно пощелкивали, мне они показались очень страшными, потому что размером каждое было с мою руку — ему ничего не стоило сделать короткое движение вперед и убить меня. Однако было похоже на то, что насекомое сильно озадачено: должно быть, с подобными нам существами оно еще не сталкивалось и теперь решало, как ему поступить: пройти мимо, не подвергая свою муравьиную шкуру испытанию на прочность, или схватить добычу и потащить в муравейник, чтобы поделиться «вкусненьким» со своей королевой.

Очевидно, что любое действие с моей стороны могло оказаться последним. Почему-то в этот солнечный день умирать очень не хотелось. И я решил подать голос:

— Э-э-э, господин муравей…

Услышав звук человеческой речи, он резко подался назад, я услышал сдавленный крик алхимика — черная задница припечатала его к стене хижины, — и в следующее мгновение, пробив ограду своим огромным членистым телом, черная тварь побежала к лесу.

Позади у муравья оказалось длинное жало, с него, шипя, падала на землю ядовитая жидкость. Топот гигантское насекомое издавало такой, будто по полю скачет табун упитанных, обожравшихся овса лошадей…

Мое предположение оказалось верным: старик никак не мог прийти в себя после того, как его приложило о стену, он кашлял и бил себя сухим кулаком в грудь.

— Вот скотина неблагодарная, — пролаял Аларик, стараясь подавить приступы кашля.

— Может, хватит гигантских насекомых на сегодня? — выкрикнул я. — Ты можешь прекратить действия этого зелья?

— Оно уже завершило, кха-кха, свое действие, к тому же все впиталось в землю…

— Понятно, — мрачно проговорил я, — тогда показывай мне, куда идти к Катару, и я убираюсь из этих ненормальных мест восвояси, мне тут делать больше нечего…

— А как же жители деревни? — Аларик наконец откашлялся и теперь взирал на меня из-под насупленных бровей. — Ты ведь их герой… их спаситель… И ты что же, хочешь бросить их на произвол судьбы?

— Да, — просто ответил я.

— Ну уж нет, — алхимик покачал головой. — Так поступить я тебе не позволю, ступай тогда с миром в неизвестном направлении, надеюсь, тебе посчастливится добраться до города живым, только учти, что в этих лесах все еще встречаются дрофы, кроме того, можно столкнуться с огагулей, да и людоеды-монгры пока еще попадаются… О диких животных лучше и не упоминать. Вперед, мой друг, вперед…

— Может, они, как всегда, соберутся все вместе и забьют этих тварей камнями? — с надеждой спросил я.

— Сильно сомневаюсь, — решительно замотал головой Аларик, — но ты можешь идти. Надеюсь, тебе удастся дойти до Катара на двух ногах? Ха-ха-ха…

— Ну хорошо, — я обреченно кивнул, — если я положу этих тварей, ты обещаешь, что покажешь мне, как добраться до города по безопасной дороге?

— Подробнейшим образом распишу, — заверил меня алхимик, — тебе останется только двигаться сообразно моим указаниям. Хотя боюсь, что ты такой идиот, что все равно заблудишься.

— Отлично, — я ткнул в него указательным пальцем, — ты прав, я идиот, но я на тебя надеюсь и отправляюсь на охоту.

Затем я развернулся, миновал ограду через пробитую муравьем брешь и пошел к лесу, попутно перегоняя в пальцах силу. Если мне повезет и я застану их врасплох, то поединок будет коротким. Несколько огненных знаков лишат чудовищ возможности дышать. Потом мне представилось, что будет, если я немного промахнусь и раненая тварь захочет со мной расправиться. Да уж. Лучше бить наверняка.

— Постой-ка, — закричал алхимик, — а как я узнаю, что ты действительно их убил?

— Я тебе дам честное слово, — разъяренно прошипел я, выведенный из себя его недоверием.

— Честное слово, — Аларик недовольно поморщился. — Что-то мне подсказывает, что твоему честному слову верить нельзя, принеси-ка ты мне лучше жало этого муравья и комариный нос…

— И как, по-твоему, я все это потащу?!

— Ну, как-нибудь постараешься.

— Наверное, мы сделаем вот как, — задумчиво сказал я, — лучше пригнать их сюда, а ты сам уже разберешься с ними, да, пожалуй, так я и сделаю, это будет лучшим выходом в этой ситуации. — Я уверенно кивнул и нарочито поспешно направился прочь.

Аларик сильно забеспокоился и заорал:

— Эй, я тебе верю… Слышишь ты, как там тебя, Жак, я тебе верю… Не гони их сюда… Не гони…

Итак, охота. Занятие не самое скучное, если только знать, где искать дичь. А если не знать? Тогда можно проплутать по лесу несколько дней и никого не встретить, кроме другого охотника, который тоже не знает, где искать живность. В голове моей тем не менее родился неплохой план: чтобы выкурить тварей из леса, я собирался его поджечь. А что? Все равно лет через сто вырастет новый. Судя по размерам этих существ, далеко уйти они не могли. Комар был таким массивным, что ему будет сложно продраться между ветками, то же самое касается и муравья — этот, скорее всего, зарылся где-то в землю и отлеживается. Значит, сжечь предстояло только опушку. Пусть пожар идет туда со стороны леса, а потом я буду ловить этих тварей в поле и убивать. Ветер как раз дул с нужной стороны, удача мне благоволила.

Отойдя на достаточное расстояние, я принялся разбрасывать огненные шары и знаки, пока целая полоса деревьев протяженностью в пятьсот шагов не занялась игривым красноватым пламенем. Вот это уже дело…

Никогда прежде не наблюдал я настоящего лесного пожара. Зрелище, доложу вам, что надо. Стволы потрескивают, когда по ним взбираются тонкие языки, кора сворачивается и чернеет, а листва старится за мгновение и осыпается серым пепельным дождем на выжженную землю.

Теперь я мог спокойно отправиться в поле и приготовиться к встрече с желанными гостями.

Сначала, как и следовало ожидать, из леса появились птицы… Разноцветные — синие, красные, желтые, зеленые, черные, большие и маленькие, длинноногие и длинноклювые, с пушистым оперением и поджатыми розовыми лапками, — все вместе они летели прочь, спасаясь от жара, пепла и гари, которые нес с собой опустошающий лесной пожар. Я проводил их сочувственным взглядом: ради спасения жителей никчемной деревушки птичкам пришлось оставить свои гнезда.

Потом лес покинули мелкие грызуны: полевые мыши, крысы, тушканчики, кроты и прочая живность, словно живой ковер, заполнили опушку леса, поле, они быстро улепетывали по направлению к хижине алхимика. Это вызвало у меня смутные опасения, но остановить всеобщий исход я был уже не в силах.

Звери покрупнее не торопились появляться из леса, наверное, все еще надеялись, что им удастся сохранить привычную среду обитания, но постепенно и им пришлось расстаться с иллюзиями и дать деру, чтобы не быть заживо зажаренными в пламени лесного пожара.

Я спокойно наблюдал, как из леса выбегают кабаны, вежалки, лоси, лисы, прокакуны, волки, медведи, рыси и прочие странные звери, напоминающие одновременно тигра и кенгуру, но, когда я увидел семейство носорогов и одинокого слона, грустно бредущего среди всеобщего хаоса, мне стало немного не по себе…

Наконец, появился муравей. Он гнался за молодым кабанчиком, собираясь, по всей видимости, им позавтракать.

Никогда не думал, что муравьи так прожорливы и белковая пища может их заинтересовать, тем не менее факт был налицо. Быть может, натура этого муравья была хищнической, а может, зелье алхимика так сильно изменило его, что теперь всем другим деликатесам он предпочитал свежее мясо. Как бы то ни было, но, похоже, муравей наконец почувствовал преимущества крупных размеров: кабанчика он гнал с явным удовольствием, пощелкивая жвалами. Три пары лап работали с бешеной энергией.

Знак я создавал непривычно долго — это должен был быть специальный режущий огненный знак, чем-то похожий на секиру, ему предстояло рассечь муравья на две части. Ударить я собирался в то самое место, где две части его тела сходились воедино — в узкое сочленение… Знак рос и раскручивался в пространстве, пока не стал светящимся диском с игравшими на острие огненными бликами. Выбрав момент, когда я буду видеть монстра со стороны особенно хорошо — выбранная позиция позволяла мне нанести только один четкий удар, — я метнул знак. Эффект превзошел все мои ожидания. Гигантского муравья в буквальном смысле разрубило на две половины и… обе они продолжали жить. Задняя упорядоченно шевелила мохнатыми лапами, словно эта часть насекомого все еще продолжала бежать вперед, а передняя вдруг развернулась и поползла ко мне. Все это муравей, а вернее то, что от него осталось, проделывал с такой упрямой сосредоточенностью — он не издавал ни единого звука, — что мне стало по-настоящему страшно: страх приковал меня к месту и я застыл, подобно бронзовой статуе короля Георга. Я стоял и стоял, пока передняя половина монстра наползала на меня, щелкая угрожающими жвалами, а потом муравей затих, завалился на бок и застыл без движения, не добравшись до моей великолепной персоны каких-то шести футов. Я приблизился, чтобы рассмотреть бездыханный труп. Творение природы и безумного алхимика Ала-рика было поистине удивительно. Я уже хотел дотронуться рукой до поблескивавшего от влаги волоска, когда муравей вдруг шевельнулся и гигантской лапой ударил меня вдоль тела. Пролетев несколько метров по воздуху, я рухнул на землю, успев разглядеть, как быстро со стороны лесного пожара наползает тьма. Потом глаза мои закатились, и я провалился в спасительный обморок.

Когда я пришел в себя, уже рассвело. Стараясь дышать как можно осторожнее — каждый вдох причинял мне страдания, — я сел и увидел останки гигантского муравья. Похоже, больше ему не придется гоняться за кабанчиками и шевелить своими массивными конечностями. Его фасеточные глаза погасли — раньше они слабо поблескивали.

Дым все еще стелился по земле. Наверное, за ночь я здорово наглотался смрадного дыхания лесного пожара, потому что меня мутило, а в голове как будто бил гигантский колокол боли…

Теперь предстояло встать на ноги, которые никак не хотели меня слушаться: они расползались и сгибались в коленях.

Просто замечательно. Интересно, как я теперь доберусь до цивилизованных мест.

Однако после того, как я все же поднялся, мне стало ощутимо лучше. Похоже, я недооценивал свои регенерационные свойства. Рана, нанесенная Каменным Горгулом, полностью затянулась и почти не доставляла мне беспокойства, но ушиб муравьиной лапой стал для моего организма новым потрясением. Я поклялся, что впредь буду вести себя намного осторожнее…

Где бы ни была вторая тварь, связываться с ней я теперь не собирался. Муравей чуть не прикончил меня. Пусть все катится в тартарары, все окружающие поселения и люди в них… Не хватало еще, чтобы я бегал в поисках огромного комара, испытывая жуткое головокружение и боль. Нет. Вернусь к хижине алхимика и скажу, что расправился с двумя насекомыми. Пусть покажет дорогу к городу. И поминай как звали.

Слегка прихрамывая на обе ноги (колени болели с тех пор, как я рухнул на них в подземном ходу), я принялся спускаться с холма и увидел, что избушка Аларика частично разрушена. Животные, в спешке спасавшиеся от лесного пожара, бежали, не разбирая дороги, поэтому снесли часть южной стены, естественно, рухнула крыша. От ограды тоже мало что осталось. Уцелел один-единственный столб с привязанным к нему Кешем. Взъерошенная птица пронзительно кричала… Перепугался, бедняга.

Алхимик сидел рядом, сжав голову руками… Когда я приблизился, он поднял на меня полные страдания глаза.

— Лесной пожар, — проговорил он.

— Да-да, — поспешно сказал я, — я и сам еле успел от него удрать… Но зато мне удалось убить комара и муравья, так что давай, черти схему, как выбраться из этой глухомани, и я убираюсь восвояси.

Аларик поднялся, покопался в карманах и извлек на свет божий пергаментный свиток и чернильный карандаш. Начертав в свитке несколько названий и обозначив ряд пунктов назначения, Аларик протянул мне импровизированную карту, напомнившую ту, что я нашел в кармане рясы брата Жарреро. В голову закрались смутные подозрения, что составителем той карты был тоже алхимик Аларик.

— На вот, может, куда и доберешься… — Кажется, он был безутешен.

Желая как-то компенсировать ему потерю избушки и обман, на который я невольно шел, потому что был не в силах сражаться с комаром, я отдал Аларику старую, сильно поврежденную влагой карту…

— Тут имеется некоторая неточность, — я ткнул пальцем в обитель, — можешь стереть.

Посерьезнев лицом, алхимик некоторое время читал карту, потом сказал «Спасибо!», убежал куда-то и приволок мне копченую индейку:

— На вот, в дороге пригодится.

Спрятав свиток и индейку, пожалованную мне алхимиком, в дорожный мешок, я направился прочь. Но напоследок еще раз обернулся, когда меня отделяли от хижины добрых сто шагов.

Кеш положил свою большую голову на плечо Аларика, а тот улыбался каким-то своим мыслям — впоследствии я узнал, чему он так радовался. Должен признаться, что мне стало грустно. Ведь с моим приятелем, таким сильным и верным, мне предстояло расстаться. Я опять оставался один. Всем прочим птица предпочитала своего создателя несмотря на то, что, по моему разумению, алхимик был довольно мерзким типом.

Наверное, все же восприятие сугубо индивидуально. Вот и женщины некоторые… Казалось бы, ну что она может находить в таком кретине. Ан нет! Что-то есть такое, что их привлекает. Быть может, в этом кретине проглядывает сам творец. А быть может, и сам творец был кретином.

Так, размышляя, я повернулся и двинулся прочь по дороге, которая должна была вывести меня к цивилизованным местам. Через некоторое время начал моросить мелкий дождь.

А за моей спиной, возле хижины алхимика, земля внезапно вздыбилась, и кроваво-красное нечто стало постепенно выползать на поверхность. Его размеры были поистине титаническими.

— Жа-а-а-к, — услышал я безумный жалобный крик Аларика, — Жа-а-а-ак, выручай! Кажется, у нас тут дождевой червь!

Недолго думая я припустил по тропинке прочь: мало ли что там еще выберется из земли возле хижины этого безумца. А меня ждет впереди великое будущее. Не стану же я рисковать им ради пустого — спасения жизней мерзких стариков-алкоголиков от гигантских насекомых. Еще некоторое время я слышал его вопли, а потом убежал слишком далеко…

Кошмар восьмой

Дурные стороны

История Вселенной — это движение от мира иррационального — хаотичного, жестокого, безрассудного и бессмысленного — к миру рациональному — гармоничному, прекрасному, пронизанному огромным количеством связей — точных и аккуратных. Бог — творец, стоявший у начала времен, был, по сути, помешанным — с нашей точки зрения.

Чарльз Плэтт. «Беседа с Филипом Диком»

Через некоторое время тропинка стала взбираться на пригорки, петлять между бугорками причудливо вздыбленной земли, потом пригорки превратились в холмы, которые становились все выше и выше, и я понял, что, похоже, забираюсь в горы. Избегая скалистых образований, которые местами стремились выбраться на поверхность из влажной почвы — они росли, подобно деревьям, правда, слава темным богам, не очень высоко, — я продолжал двигаться вперед, но мое продвижение заметно замедлилось.

А вскоре оно и вовсе прекратилось — я выбрался к глубокому песчаному откосу. Откос был слишком крут. Он уходил вниз почти отвесно. Чтобы спуститься, мне необходимо было изобрести что-то особенное.

Жалко, здесь не было канатной дороги — я как-то видел такую в Вере. Схватился за перекладины, разбежался — и на огромной скорости слетаешь вниз. Дорога всем была хороша, только время от времени кто-нибудь из горожан забывал, что держаться надо крепко, отпускал руки и падал на мощенную булыжником мостовую. Вот смеху-то было, когда его потом отдирали от камня и собирали по кусочкам, чтобы похоронить… Да, а однажды крепление каната наверху расшаталось, а потом развалилось, канат оборвался, и несколько спускавшихся вниз и крепко державшихся за перекладины горожан приложились о булыжник. Получилось тоже весьма забавно. Те, что стояли внизу, животы надорвали. Разумеется, не те, которых зашибло упавшими, а те, что стояли подальше… В общем, канатная дорога — развлечение во всех отношениях веселое…

Здесь канатной дороги не было. Жаль. Значит, придется придумывать что-то особенное.

Я обвел взглядом окружающее пространство. Меня обнадежил тот факт, что внизу, среди непролазной лесной чащи, виднелась широкая дорога. Не звериная тропка и даже не вытоптанная случайными людьми поросшая травой тропинка, нет, это была самая настоящая дорога, по которой много и часто ходили люди. Немного севернее я разглядел блестящую воду большой реки, излучина терялась в густом ельнике и зарослях дикого есеня.

Вот чертов алхимик, про обрыв он ничего не говорил, похоже, я снова доверился тому, кому не следовало. Хорошо бы его сожрал тот самый гигантский дождевой червь. Теперь становилось ясно, чему он так радовался, когда стоял в обнимку с птицей и провожал меня. Наверное, подозревал, что лесной пожар моих рук дело.

Спуститься вниз мне могла помочь только магия. Я стал припоминать уроки ведьм, стараясь нащупать в памяти какое-нибудь подходящее случаю заклинание, но голова моя за время путешествия порядком опустела. Казалось, кто-то большой и грузный схватил меня, перевернул вверх ногами и вытряс все полезные и нужные знания. Потом что-то мелькнуло, меня осенило, я вспомнил слова и горловые звуки, которые использовала Габи, чтобы поднять в воздух бревно, на котором я делал пируэты.

Слегка потренировавшись, я пощелкал пальцами и спел несколько нот. Голос у меня, конечно, не то что у Габи, но тоже очень даже ничего… Наконец я решился, нараспев выкрикнул каббалистическую тарабарщину, подражая Габи, и принялся плавно проводить в воздухе линии, а напоследок выставил ладонь в сторону основания обрыва. Через некоторое время воздух загустел, стал фиолетово-черным с прожилками красного, а потом что-то полыхнуло, меня сбило с ног, даже показалось, что я подхвачен черным вихрем, мгновенно слетаю с обрыва вниз и оказываюсь прямо под ним, на опушке. Однако уже в следующее мгновение я стоял на том же самом месте, где и прежде, причем в самой нелепой позе.

— Тьфу ты! — с досадой выкрикнул я…

Я мог бы поклясться, что внизу какая-то бойкая фигурка, одетая в коричневый жилет и темные штаны, нырнула в лес и исчезла. Еще секунду назад там никого не было… Что за странное предчувствие неприятностей…

Заклинание не сработало. Теперь это стало очевидным. Расстроившись, я направился вдоль обрыва, и, о чудо, за рощицей вдруг открылся почти горизонтальный спуск. Зачем я расходовал силы и творил заклинание — надо было всего лишь пройти чуть дальше. Здесь обрыв просел под тяжестью скалистой породы, и насыпь позволила мне спрыгнуть в песок и быстро спуститься вниз, увязая по самые щиколотки…

Оказавшись на опушке леса, я остановился как вкопанный, потому что у деревьев меня поджидал некто, чья внешность поначалу показалась мне очень знакомой, а потом жутко испугала меня.

Одетый в точно такой же жилет и бархатные штаны, как и у меня, некто очень похожий на вашего покорного слугу глядел на меня со странным выражением в темных глазах. Лицом он напоминал меня, но, несомненно, его черты были куда резче и агрессивнее: между бровей у него залегла глубокая морщина, скулы заметно ходили вверх-вниз, а крылья носа напряженно раздувались. Потом он сделал шаг вперед, приложил руку к груди и слегка поклонился…

— Мое почтение, повелитель, — сказал он. Голос у него оказался утробный и низкий, он даже немного порыкивал, этот странный субъект.

— Ты кто? — Я испуганно приблизился, внимательно всматриваясь в его лицо.

Происходящее начинало меня пугать все больше и больше. Если все, что со мной случилось раньше, носило вполне реалистичный характер и было замешано на физиологии и религиозной почве, то теперь я, ко всем прочим злоключениям, умудрился встретить самого себя. Похоже, правда, что в этом я целиком и полностью был виноват сам, перепутав заклинание темной магии.

В целом лицо двойника мне понравилось, хотя он был довольно лохматым. Взгляд, пожалуй, слишком насмешливый и колкий, и горбинка на носу великовата, но вообще-то мой двойник был весьма симпатичным юношей. Вот только агрессия, которая читалась в его осанке и выражении лица… Волосы его были темнее, чем мои, и еще я уловил, что в его глазах таилось что-то очень и очень неприятное и чем-то мне угрожавшее.

— А кто бы ты думал я есть? — вопросом ответил он на мой вопрос. — Теперь я везде буду тебя сопровождать… Я воплощение твоих дурных сторон. Обычно колдуны вызывают меня, чтобы использовать для защиты.

— Для защиты? — озадаченно переспросил я.

— Я тебе еще пригожусь, вот увидишь, повелитель.

— Чем ты можешь мне пригодиться, — самодовольно сказал я, — я и сам очень неплох в деле.

К тому времени уверенности в собственных силах у меня было уже столько, что она буквально выпирала наружу, на лице моем читалось выражение безграничной гордости собой любимым, я ощущал могущество и необыкновенную ловкость.

— Ну да ладно, — внезапно передумал я, — как там тебя звать?

— Поскольку я несколько неполноценен, — признался мой двойник, сжав губы (наверное, это признание далось ему нелегко), — и получился в некотором роде благодаря тебе, можешь звать меня просто Ж.

— Просто Ж? — переспросил я.

— Именно, — он сложил руки на груди, — я же что-то вроде малой части твоей широкой натуры, Жак, воплощения твоей натуры. Посему я Ж, и больше никто.

— Хм, Ж, а что ты умеешь? Ловкий спутник мне бы вполне пригодился…

— Я умею, например, определять направление, я хорошо знаю, куда нужно идти, чтобы добраться до цивилизованных мест. — Он помолчал, выжидающе на меня глядя, словно знал, что мне необходимо как воздух. — К тому же у меня куда больше силы, чем у обыкновенного человека, так что я легко разберусь с любыми…

— Направление… — перебил я его, — отлично, считай, что ты принят в команду…

Он улыбнулся одним уголком рта: получилась довольно зловещая ухмылка, но все же лучше, чем выражение каменного лица, пугавшего меня своей неподвижностью и веющей от него агрессией.

— Итак, куда нам идти? — спросил я.

— Смотря куда нам нужно, — ответил он в тон.

— Я бы предпочел оказаться в крупном городе.

— Это должен быть город живых или город мертвых?

— Ты что это?! — вскрикнул я. — Город живых меня бы вполне устроил, и чтобы дамочки были поаппетитнее… и тоже живые…

«Ценное уточнение. А то придем в город, где все живые, кроме дамочек…»

— Я понял, повелитель, — он опять поклонился мне и указал куда-то через лес, — ты предпочитаешь живых мертвым и аппетитных неаппетитным… Ты питаешься людьми?

— Да нет же… Я просто хочу в нормальное цивилизованное место.

— Тогда нам туда, но, я полагаю, что ты предпочел бы идти по дороге…

— Да уж, по дороге было бы лучше…

— Тогда нам следует идти по дороге…

— Ну идем…

— Идем, повелитель… — Он по-прежнему стоял на месте и не двигался, пока я не понял, что он хочет, чтобы я шел впереди.

Как только я пошел к дороге, Ж зашагал следом.

— Ты не мог бы идти рядом со мной? — попросил я. — Мне не очень нравится, когда кто-то находится у меня за спиной.

— Конечно, повелитель…

Он пошел рядом. Некоторое время, сохраняя молчание, мы вышагивали по дороге, пока я не стал замечать, что у него довольно странная походка. Он словно пританцовывал при ходьбе. Постепенно это стало меня сильно раздражать.

— А чего ты так странно ходишь? — спросил я.

— Это твоя походка, повелитель…

— Да? — Я стал приглядываться к своему шагу и понял, что он абсолютно прав: я пританцовывал точно так же.

Тогда я стал идти более прямо, старался ставить ступни ровнее, однако мне быстро надоело следить за своей походкой. Идиотское занятие, скажу я вам.

Дорога становилась все шире, и вскоре мы увидели впереди вкопанный неглубоко в землю указатель. Он немного покосился и теперь почти наверняка был неточен, и все же этот первый признак цивилизации был явным предвестником того, что мы движемся в нужном направлении. На указателе черной краской кто-то вывел «Танжер». Насколько я знал, Танжер — не самое плохое место. Там можно было выгодно устроить личную и общественную жизнь.

— Ну вот, похоже, от тебя есть толк, — я обрадованно хлопнул Ж по плечу.

В ответ он хмыкнул и хлопнул меня по плечу так, что я едва не упал.

— Ты что это?! — сердито выкрикнул я.

— Пытаюсь походить на тебя. — Он важно надул щеки и задрал вверх подбородок…

— Очень похоже… — ворчливо проговорил я, — ладно, пошли дальше… Путь неблизкий.

Мы продолжили наше путешествие… Между тем оно становилось все более тягостным. Мой спутник излучал темную и неприятную ауру. Распространяясь вокруг, она наполняла меня раздражением. Казалось бы, все в нем было обыкновенно, но почему-то он вызывал жуткую неприязнь. Может, походка? Или выражение самодовольного лица? Или все вместе. Не знаю, чем закончилось бы наше путешествие. Может, я поджег бы его и он убежал через лес, может, еще что-нибудь сделал с ним, настолько он был невыносим, но вдруг на дороге послышался стук копыт, а потом появился рыжеволосый всадник на крупном жеребце вороной масти. Он был одет в темные пыльные тряпки, наверное, давно был в пути, а за плечами у него развевался плащ, настолько дырявый, что края его напоминали бахрому…

Всадник уставился на нас с нескрываемым любопытством. Он подъехал и осадил коня.

— Эй, близнецы! — гаркнул он, раздувая волосатые ноздри.

— Да, — поспешил ответить Ж, приближаясь к нему.

Он замер возле всадника, вглядываясь в мясистое жесткое лицо. Всадник в свою очередь рассматривал его. Так они глазели друг на друга некоторое время.

— Как я могу проехать к людям? — спросил наконец воин.

— Гляди, я покажу… Во-он там… — Ж сделал жест рукой за спину всадника, так что тот невольно обернулся…

Мгновенным движением Ж вдруг выхватил меч из привешенных к луке седла ножен и всадил длинное лезвие в живот несчастного. Все это мой «близнец» проделал с такой бешеной скоростью, что я не успел даже вскрикнуть от неожиданности.

Всадник все еще держался в седле, когда Ж проворачивал лезвие, наматывая на каленый металл кишки. На лице его при этом отражалась стойкая сосредоточенность. Потом рыжеволосый незнакомец захрипел и повалился на землю, словно мешок. Кровь струей хлестала из развороченного живота, а Ж весело захохотал и принялся размахивать над головой оружием, с которого в разные стороны полетели густые брызги.

— Ты что, свихнулся? — заорал я, вытирая испачканное лицо. — Ты что наделал, черт тебя дери?

— Теперь у нас есть лошадь, нужно мыслить практичнее, — рассмеялся мой спутник: похоже, убийство здорово поправило его мрачное настроение.

— Ты что, вздумал меня поучать? Мы же его даже не знали.

— А мне наплевать! — Он прыжком забрался в седло и погладил черного жеребца, трясущего головой и вращающего кровавым глазом, за ухом. — Познакомься ненадолго с новыми хозяевами. Это — Жак, а это его худшие стороны — Ж. Давай, повелитель, забирайся ему на спину, — крикнул он, — хватит торчать над дохляком.

Рыжеволосому уже было не помочь, поэтому я запрыгнул на коня. Устроившись за спиной двойника, я все еще испытывал дикое раздражение.

— Тронулись, — сказал Ж и пришпорил скакуна.

С практической точки зрения он оказался прав: наше передвижение существенно ускорилось. Деревья замелькали по правую и левую сторону, ветер хлестал нам в лицо, а время от времени какая-нибудь низкая ветка пребольно била меня в лоб, так что я вынужден был пригибать голову к плечу Ж. К шестому часу бешеной гонки конь стал уставать, однако Ж продолжал всаживать шпоры в его ходившие ходуном бока.

— Вперед, скотина! — весело орал он. — Что, Жак, я был прав насчет коня? Скоро мы уже будем на месте…

— Прав, прав, — бормотал я…

— Жалко, всадник был один, дальше доехали бы…

Что он имеет в виду, я понял, когда конь тяжело рухнул, подогнув под себя усталые колени, после чего они с хрустом сломались. Нас сбросило с его спины, я врезался плечом в ствол дерева и там остался лежать, услышав за спиной, как бешено хохочет Ж. Потом у меня помутилось в глазах…

Когда я пришел в себя, то первое, что увидел, был все тот же злополучный Ж, готовивший на углях восхитительное с виду мясо. Мелко нарезанные кусочки шипели, жир капал прямо в огонь, а запах распространялся далеко вокруг.

— Будешь есть, повелитель? — поинтересовался Ж и хитро уставился на меня.

— Ты что, ходил на охоту? — Я приподнялся на локте, не сразу сообразив, откуда взялось мясо.

— Какая охота, эта конина… — откликнулся Ж.

— Черт возьми, — преодолевая мучительную боль в плече, я сел, — ты же загнал коня…

— Да, — удивленно сказал Ж, — а как еще можно ездить на этих зверях? Гнать их, пока хватает сил…

Он сделал вид, что держит поводья и хлещет воображаемую лошадь плетью:

— Только так, а потом их можно съесть.

— Ладно. — Я поднялся, разговор, кажется, был совершенно бесполезным: у него была своя, особенная логика и переубедить Ж не представлялось возможным.

Следовало подкрепиться.

— Нам уже недалеко, — заметил Ж, протягивая мне увесистый шампур, — скоро будет небольшое поселение, там мы остановимся и заночуем, а оттуда уже просто добраться до Танжера. Как видишь, я оказался тебе очень полезен, повелитель… Да, кстати, нам следует спешить еще и потому, что нас могут настигнуть друзья того рыжеволосого всадника. Что-то подсказывает мне, что кое-кто уже идет по нашему следу…

— Кое-кто? — переспросил я.

— Ну да, — он неопределенно махнул рукой, — он был там не один, я слышал, как они пробирались через лес, небольшой отряд… человек пятнадцать, похоже, настоящие воины, отбились от войска и заблудились. В этих местах это довольно просто.

— Человек пятнадцать?! — Я вскочил на ноги.

— Не беспокойся, повелитель, всадник среди них был всего один, они посылали его в разведку, это я так ловко направил наш путь, что мы его встретили. Теперь у них больше нет разведчика и нет лошадей, так что мы их сильно обогнали…

— Как же тебе удалось все это спланировать? — Я озадаченно замер, позабыв на время про мясо.

— Ну, это было не очень сложно, учитывая мои инстинкты. — Ж скромно потупился.

— Черт возьми, да ты ведь втравил нас в историю…

— Все будет в порядке, повелитель, сейчас я нарежу много-много мяса про запас, и мы двинемся в путь…

Он направился с мечом убитого воина к туше его загнанного коня и принялся отрезать огромные ломти мяса, потом сложил их, скрепил воедино и закинул трофей на спину. При этом багровые капли залили все вокруг и сам он тоже весь вымазался к крови — руки, лицо, волосы, одежда, а глаза его светились торжеством.

— Мы можем идти, повелитель.

Я некоторое время с ужасом взирал на своего окровавленного спутника, а потом кивнул. Мы пошли по дороге через лес. К виду крови я уже начинал привыкать, но к повадкам Ж привыкнуть было не просто. Лучше всего будет отделаться от него при первой же возможности. Но со всей осторожностью. У меня в глазах все еще стояло ужасающее зрелище: Ж всаживает клинок в живот всадника, тот откидывается назад, а мое демоническое творение начинает прокручивать меч, с наслаждением наблюдая, как с бульканьем и чавканьем разрывается живая плоть. Мне стало нехорошо. Я обернулся на ходу. Ж шагал с сосредоточенным лицом, весь обвязанный связками мяса и перепачканный застывающей кровью. Появился бы сейчас из леса кто-нибудь большой и откусил ему голову. Вот бы я порадовался. Пожалуй, даже обет бы какой-нибудь дал по этому случаю. Например, никогда не произносить заклинаний, которых не знаю. Или обет безбрачия… Да, пожалуй, безбрачие в самый раз по такому случаю… Я, правда, уже несколько раз давал этот обет, но кого это, в конце концов, волнует.

Через некоторое время мы вышли к небольшой деревушке. Она располагалась на холме, красивые деревянные домики взбирались по его пологому склону и прятались за гребнем холма, слева деревушку огибала речка, в прозрачной воде, раскинув искристые лучи, играло солнце. Похоже, деревня была благословенным краем для местных жителей. Над трубами домов курился дымок, громко закричал петух, ему ответили еще несколько. Слева на склонах холма росла кукуруза, а ближе к реке сахарный тростник.

— Здесь мы можем остановиться на ночлег, повелитель, — сказал Ж.

— Хорошо, здесь, кажется, неплохо…

Мы направились к домам…

Люди почти не обращали на нас внимания, они занимались своими повседневными делами так, словно нас не существовало вовсе. Наверное, привыкли к тому, что через деревушку ежедневно шли какие-то люди — должно быть, рядом пролегал торговый тракт. Их не пугал даже окровавленный Ж, не волновало и то, что мы с ним на одно лицо и даже одеты одинаково. Деревенские бабы стирали и развешивали на веревках белье, оглядываясь на нас мельком, но без интереса. Дети бегали по улице и фехтовали на тонких палках, оглашая округу криками, или швыряли друг в друга камнями, причем как мальчики, так и девочки. Старики сидели на лавках и перетирали кости всей округе. Мужчины пили эль в местной забегаловке. Она представляла собой большую деревянную террасу с длинными рядами столов и стоявших возле них низких скамеек. Сидя на них, было весьма удобно опрокидывать эль прямо в рот. Те, что не пили, кололи дрова или праздно шатались по деревне. В общем, жизнь их была такой же, как и везде. Она продолжалась, невзирая на наше появление. Она продолжилась бы, даже если из леса на тропинку, идущую через деревню, вышел сам дьявол и, отряхивая пыль с копыт, стал озираться, кого бы схватить.

Ж как-то нехорошо шарил взглядом по лицам местных жителей, рассматривал женщин, полоскавших тряпки в деревянных лоханях, следил за забавами ребятни, его занимало буквально все…

«Надо же, какой любознательный».

Наконец он увидел стоявшего возле одного из домов длинноволосого парня и, приблизившись, громко спросил:

— Где мы можем остановиться на постой?

— Вон тот дом с красной крышей, — лениво откликнулся парень, ковыряя в зубах случайно подвернувшейся щепкой, — они сдают комнаты кому ни попадя… Даже вам сдадут.

Ж угрюмо кивнул, и мы направились к дому с красной крышей.

Хозяин дома сидел на крыльце и курил трубку. Он был уже довольно стар, на его морщинистом лице застыло выражение извечной апатии.

— Комнаты? — переспросил он. — Ну да, мы сдаем комнаты… Две серебряные монеты сейчас и две завтра утром…

— Мы заплатим завтра утром золотом… — сказал Ж.

— Э нет, — рот старика растянулся в улыбке, — знаю я это «завтра», либо сейчас две серебряных монеты, либо уходите… А тебе, — он ткнул пальцем в моего спутника, — не мешало бы помыться…

— Моя лошадь сдохла, — сказал Ж, — я решил, что лучше взять с собой ее мясо, чем совсем бросить мою любезную лошадку… А может, мы сможем расплатиться мясом?

— Давайте, — бодро откликнулся хозяин, — только это против правил, поэтому завтра я все же возьму с вас серебряные монеты.

Я едва не вспылил от такой наглости, но Ж спокойно снял с себя связки мяса и отдал старику.

— Это мясо мне очень дорого, но оно твое, проводи нас в комнаты…

— Конечно. — Старик легко избавился от апатии, довольно бодро вскочил и распахнул дверь. — Эстелла, к нам постояльцы!

На крик вышла сухая старушка в переднике, она сонно посмотрела на нас совиными глазами и показала два пальца. «Немая, — понял я, — но слышит».

— Второй номер, — перевел хозяин, — он у нас лучший…

Сунув мясо своей супруге, он по короткому коридору вывел нас к двери, где черной краской кто-то коряво намалевал размашистую уродливую цифру «2».

В комнате было две кровати и привешенный к стене умывальник со стоком в медный таз.

— Пожалуйста, располагайтесь, — старик услужливо поклонился, — если что будет нужно, я всегда в доме… Ходить тут особенно некуда.

Когда мы остались вдвоем, Ж отодвинул занавеску и выглянул в окно:

— Ты можешь отдыхать, повелитель, — сказал он, — а мне нужно добыть пару серебряных монет, чтобы заплатить за ночлег…

Я с размаху прыгнул на кровать. Все же неплохо иметь такого спутника. Он, конечно, псих ненормальный и премерзостный тип, но зато все так удачно складывается. Впервые за долгое время я мог умыться и выспаться, как подобает. Конина, если признаться, тоже была довольно вкусной, хотя и жестковатой. Меня немного волновало то, что мы теряли время, отдыхая здесь, а между тем за нами гнался отряд вооруженных людей, но, с другой стороны, в моем сердце почему-то поселилась уверенность, что Ж разберется с этой ситуацией. Ладно, еще некоторое время можно его потерпеть…

Проснулся я уже поздно, когда солнце стояло в зените. Через тонкие занавески просачивался яркий свет, его было особенно много на моей кровати… От жары я весь взмок. Хотелось срочно сбежать от солнечных лучей. Что я и сделал: одним рывком сел и поставил ноги на пол.

В доме царила подозрительная тишина, только что-то едва слышно поскрипывало… потом перестало. Я поднялся, натянул сапоги, и выбрался из комнаты… И опять мне послышался этот звук: что-то громко заскрипело, а потом затихло.

Когда я выбрался в холл, дыхание мое перехватило и комната качнулась передо мной. К подобным зрелищам я так и не смог привыкнуть.

Тела приютивших нас селян болтались под потолком, подвешенные за стянутые крепкими веревками надломленные шеи. Мой спутник сидел в кресле и задумчиво раскачивал одного из повешенных, держа его за большой палец ноги. При этом раздавался громкий скрип.

— Вот черт! — выкрикнул я. — Что это такое?!

— Они предпочли смерть, — заметил мой двойник, погладив висок, — старик сказал, что деньги ему не нужны и он хочет умереть…

— Они что же, повесились сами? — с подозрением спросил я.

— Ну, говоря откровенно, не совсем. Я накидывал веревку, выдергивал табурет. Ну должен же был я чем-то им помочь. Знаешь, во мне еще живет это чувство локтя, желание следовать правилу «ты мне — я тебе». Сегодня ты оказываешь услугу кому-то, завтра кто-то оказывает услугу тебе…

Он явно издевался.

— Проклятие! — вскричал я, хватая массивный табурет. — Сейчас я раскрою твою злобную черепушку.

— Стоп, стоп, стоп!!! — заорал Ж. — Не ты ли сам еще недавно был жестоким и нетерпимым, а теперь обвиняешь меня в своих же грехах? Это в высшей степени бесчестно.

Табурет описал широкий полукруг, но Ж, однако, успел отпрыгнуть, и я разломал стол. Обхватив за ноги хозяйку дома, он выглянул сначала справа от нее, а потом слева.

— А вот и не попадешь! — задорно вскричал Ж и толкнул ко мне повешенную. Она ударила меня твердыми ступнями в лицо, а Ж выбежал во входную дверь.

Вконец разъярившись, я побежал за ним, разминая пальцы и намереваясь обрушить на мерзавца огненный шар. Он, однако, был куда проворнее — не бежал, а почти летел по воздуху, к тому же вокруг были люди — если бы я метнул шар, обязательно задел кого-нибудь из них. Я остановился и перевел дух.

Ну все, я от него избавился. Однако оставаться в этой деревне больше было нельзя. Неровен час, кто-нибудь зайдет в дом с красной крышей, и тогда меня ждут серьезные неприятности. Кажется, я и так уже привлек всеобщее внимание… Кое-кто из местных взирал на меня с нескрываемым любопытством. Я забыл в доме свой коричневый жилет, но возвращаться туда, где под потолком болталась пара трупов, очень не хотелось, поэтому я поспешил прочь по дороге, ведущей через деревню… Указатель возле последнего домика извещал, что если я направлюсь прямо, то дойду до Больших Хлябей.

Я пересек речку по шаткому мостику, еще раз обернулся назад. Мне следовало спешить. Вполне возможно, что жители пойдут по моему следу, когда обнаружат, что произошло с их односельчанами. Я прибавил шагу…

Вскоре я ощутил, что чудовищно голоден, но не позволил себе остановиться даже на секунду… Я шел весь день, вечер и ночь…

Когда на рассвете я вошел в крупное поселение, которое называлось Большие Хляби — к тому времени живот мой уже подводило от голода, — навстречу мне высыпала толпа крестьян. Они были вооружены вилами, граблями, тяпками и прочими земледельческими орудиями. На их простых грубых лицах отчетливо читался гнев, а в глазах светилась ярость. Они придвинулись ко мне почти вплотную.

— Ты посмел вернуться, чужестранец! — прокричал один из них, чье лицо нервно подергивалось.

Я на миг опешил, а потом понял, что Ж уже успел побывать тут и натворил всяких кровавых дел.

Тем временем, пока я соображал, что ему ответить, меня взяли в кольцо.

Я попытался оправдаться:

— Дело в том, что это не я, а мой двойник, ну вроде как брат… близнец. Вот.

Сказанное мною рассмешило их, при этом смех крестьян был вовсе не весел. Они смеялись, широко открывая перекошенные рты, но глаза не отражали даже слабого подобия улыбки, только холодное бешенство.

Похоже, Ж создал мне тут очень плохую репутацию. Как только мне посчастливится отловить эту мерзкую, кровожадную гадину, я разорву его в клочья.

Кольцо продолжало сжиматься, кое-кто целил мне вилами прямо в грудь, а некоторые уже занесли топоры для удара.

— Эй-эй, — закричал я, — я все вам расскажу… Я — колдун, случайно перепутавший заклятия. Он — это не я, а мои дурные стороны…

— Сейчас мы их из тебя выбьем, — зло прошипел какой-то бородач, взмахнув тяпкой.

Я успел перехватить его руку, пнул кого-то в грудь и бешено закричал:

— Да послушайте же вы, кретины чертовы!!!

На мой крик откликнулся кто-то другой, стоявший за их спинами:

— Эй вы, жалкое человеческое отродье… Кто-то ойкнул, толпа расступилась, и прямо передо мной оказался Ж, сжимавший в левой руке чью-то голову. Правой он держал острый серп и кровожадно улыбайся, обнажая белые зубы с отчетливо выраженными резцами. Немая сцена длилась несколько мгновений. Крестьяне в ужасе рассматривали меня и Ж.

— Похоже, их двое, — просипел бородач, — ату, ребя, замочим тогда обоих гадов…

— Всем стоять! — послышался откуда-то со стороны резкий злой голос.

Я обернулся и увидел толпу вооруженных воинов. На них были доспехи из дубленой кожи, в руках они сжимали крепкие дубовые щиты и длинные мечи. Их предводитель свирепо вращал глазами.

— Эти гады наши, — сказал он, — они убили моего брата, и я сам выпущу им кишки.

Я вспомнил рыжеволосого всадника на вороном жеребце и, присмотревшись к воину, обнаружил некоторое сходство между братьями. У него тоже волосы были с медным отливом, только лицо гладко выбрито. Между бровей пролегала глубокая суровая морщина.

— Они наши! — сердито возопил бородач, приподнимая в воздух мотыгу. — Мы отомстим им за убитых Кугеля и Кресту…

«Должно быть, Ж снова останавливался на постой, — подумал я. — Как ему удается так быстро перемещаться?»

Воин в гневе двинулся на толпу крестьян:

— Прочь отсюда, простолюдины. — Он принялся вынимать из ножен меч, и сельские жители сразу же утратили решимость. Толпа, дружно ахнув, подалась назад.

Впереди остался только бородач с мотыгой. Рыжеволосый шел прямо на него, меч его теперь был вынут из ножен полностью, ярко блестели на солнце острые грани. Однако пустить его в дело воин не успел: бородач взмахнул мотыгой, и она ударила прямо в лицо рыжеволосому, после чего его череп хрустнул, проломился, и он опрокинулся навзничь, обливаясь кровью.

Крестьяне воинственно взревели и ринулись к лишившемуся предводителя отряду. Их было намного больше, поэтому они сразу смешали ряды воинов. Закипела схватка. Послышался звук свистящих мечей, вил, протыкающих чье-то тело, крики боли и предсмертные хрипы.

Ж отшвырнул бесполезную голову и с бешеным криком устремился в толпу сражающихся, размахивая тонким и острым серпом.

Настал момент и мне вступить в дело. По всей видимости, это воплощение моих дурных сторон в покое меня не оставит. Я был в стороне от общей свалки, поэтому мне хватило времени, чтобы ощутить перекатывающуюся в ладонях силу, а потом вызвать метеоритный дождь… Услышав, как гулко отдается в небе первый раскат тяжелого грома, я стремительно кинулся прочь, а позади ударили в землю первые огненные камни. Один из них угодил в толпу дерущихся и разметал их.

Метеоритный дождь набирал силу постепенно. Через некоторое время его гул стал невыносимым, воздух сделался тяжелым и горячим, огромные огненные валуны со свистом падали с небес и разлетались на тысячи жалящих смертоносных осколков.

Я поспешно, пока не зацепило, сбежал с крутого холма и очутился в ледяном ручье. По берегу ручья я помчался прочь, увязая в липком песке, потом ручей влился в небольшую речушку, она затерялась в лесу, а я продолжал бежать, пока не понял, что забираюсь все глубже в лес — оказаться снова вдалеке от цивилизованных мест мне очень не хотелось. Поэтому я развернулся и пошел обратно, стараясь ступать как можно осторожнее. Когда побоище закончится, победившая сторона обязательно отправится за мной в погоню. Будем надеяться, что Ж умертвили в этой бестолковой схватке.

Моим надеждам, однако, не суждено было сбыться. Когда я выбрался на свободное пространство, сразу же увидел Ж, который стоял и будто бы поджидал меня.

— Вот значит как, повелитель! — сердито выкрикнул он. — Хотел меня убить?

Я только собирался ответить, когда Ж размахнулся и метнул в меня огромный валун, который, описав полукруг, угодил мне прямо в голову: кидал он удивительно метко. Затем он бросился ко мне, раскручивая в воздухе завернутый в тряпки камень, издававший протяжный свист. Я попятился назад и даже не успел сотворить мало-мальски приличного знака, когда мой двойник врезался в меня и сбил с ног. Мы покатились по земле, а потом рухнули в ледяной ручей, подняв целый фонтан брызг. Я попытался вцепиться в его горло, но он был куда проворнее: через секунду его пальцы уже давили на мой кадык, лишая меня возможности дышать. Я стал хрипеть и задыхаться. Изо всех сил Ж тянул меня ко дну: он стремился утопить и удушить меня, лишить возможности двигаться и дышать… Я пнул его коленом в пах, после чего он вскрикнул и изогнулся, железная хватка ослабла. Еще раз… И еще… Потом мой стремительно вынырнувший из воды кулак здорово приложил его по затылку. Ж подался назад, я вывернулся из его пальцев, вскочил на ноги, и обрушил на него целую серию гулких ударов… В моем теле тоже текла не человеческая кровь. Он замешкался, на секунду потерял координацию, и этого мне вполне хватило на то, чтобы нанести удар. Огненный знак, шипящий от соприкосновения с водой, понесся к нему и пробил его грудную клетку. Ж вскрикнул, издал слабый булькающий звук, схватился обеими руками за залитую кровью грудь и стал заваливаться назад. Его голова запрокинулась, и мгновение спустя он тяжело рухнул в окрашенную красным воду.

Только тут я разглядел стайку рыб, спешащую к умерщвленному мной Ж. Мой противник, истекающий кровью, был для них лакомой добычей… Они принялись кусать его руку, вырывая клочки кожи. Я поспешил выбраться из опасного ручья на берег. Упал на траву и прикрыл глаза, испытывая жуткую усталость: сколько же времени я могу еще бесцельно шагать по этим нехоженым местам, неужели мне так и придется всю жизнь скитаться по свету?

Отлежавшись, немного восстановив силы и почувствовав себя лучше, я поднялся и пошел дальше. Этот Ж мог завести меня куда угодно. Даже в самые кошмарные места на земле. Даже в сам Кадрат. Впоследствии мне предстояло убедиться в том, что мои мрачные догадки оказались верны.

Сначала я осмотрел место побоища… Живых, как и следовало ожидать, не осталось ни с той ни с другой стороны, Ж с его вездесущим серпом постарался на славу… Правда, большинство людей, как мне показалось, убил не он, а метеоритный дождь…

«Это все Ж, — подумал я, испытывая легкие угрызения совести, — вот негодяй… На его совести столько жизней!»

Через некоторое время я понял, что лес обступает эту местность со всех сторон. Я снова шел по нему в неизвестном направлении, не имея ни малейшего представления о том, что ожидает меня в дальнейшем.

После того как я познакомился с худшими своими сторонами в лице Ж, мне показалось, что я начал осознавать некоторую свою ненормальность, стал присматриваться к себе и решил изжить ряд черт, увиденных мной в Ж и неприятно меня поразивших. Пожалуй, стороны эти действительно присутствовали во мне в зачаточном виде, но развитие их было уже заметно. Если я и дальше пойду по этой дороге, то сам превращусь в такого вот мерзкого Ж.

Со временем я превратился в кое-кого похуже, но об этом — позже.

Кошмар девятый

Воительница Брунхильда

Рядом с бассейном лежала вниз лицом, греясь после купания, Лизамон Халтин. Ее меч покоился рядом. Валентин с почтением рассматривал ее широкие мускулистые плечи, мощные руки, массивные колонны ног, обширные полушария ягодиц.

Роберт Силверберг. «Замок лорда Валентина»

Я шел уверенно и быстро, как настоящий следопыт, привыкший к тяготам кочевой жизни, заночевал в лесу, перекусил утром плодами мангрового дерева, съел несколько питательных корешков и запил все это сладковатой дождевой водой, скопившейся за ночь в чашевидных листьях акулиса. Потом отправился дальше.

Теперь я придерживался несколько иного направления. Вместо того чтобы двигаться на север, я предпочел северо-запад. Так я скорее доберусь до Катара. О том, чтобы попасть в Танжер или Миратру, я мог даже не мечтать. Судя по географическим расчетам, эти государства я давным-давно миновал. А вот в громадный Катар, простиравшийся от истоков Одалисской реки и до самого моря Отчаяния, я пока еще могу прийти, если только буду придерживаться правильного направления. Впрочем, после мучительных тягот долгого пути я уже ни в чем не был уверен — вполне возможно, что Катар через некоторое время окажется для меня столь же недосягаем, как Танжер и просвещенная Миратра.

Заросли тем временем делались все гуще. Растительность смыкала свои ветви над моей головой, скручивала их причудливым узором, листья кустарника, через который мне приходилось продираться, делались все жестче и мясистое. А стволы деревьев наоборот — утратили массивность, стали гибче и тоньше. Поначалу я не замечал изменений, но затем они стали настолько очевидными, что я предпочел остановиться и осмотреться. Все менялось в природе самым таинственным образом. Деревья и кустарники в тех местах, куда я забрел, сильно отличались от своих видовых собратьев в нескольких милях южнее. И даже мох, по которому я определял направление движения, вел себя как-то странно. Теперь он рос со всех сторон дерева с одинаковой густотой. Да и мелкая целебная травка, которая с южной стороны ствола всегда оказывалась гуще, теперь кучковалась вразнобой — то с северной, то с восточной, то с южной, то с западной стороны дерева. В таком природном хаосе понять, где северо-запад, днем представлялось совершенно невозможным. Единственное, что я мог сделать, — это дождаться ночи и, распознав стороны света по звездам, двинуться дальше.

Я осматривался, чтобы решить, где смогу безбоязненно переждать светлое время суток, когда позади громко хрустнула ветка.

— Оп-па, — вдруг услышал я пронзительный женский голос и стремительно обернулся.

Опершись о гигантский ствол дерева, полная дама поистине титанических пропорций разглядывала меня светло-голубыми, немного навыкате глазами. В ней было не меньше семи футов роста. Могучие телеса прикрывали звериные шкуры, полушария ее огромных грудей сильно выдавались вперед, спрятанные лишь наполовину под леопардовой накидкой. Пышные волосы светлыми локонами ниспадали на твердые мускулистые плечи. В правой ручище дама держала дубовую палицу, а левой постукивала себя по мускулистой округлой ляжке. Хлоп-хлоп-хлоп…

— Какая встреча, — сказала она с улыбкой, — вот уж не думала, что кто-нибудь бродит тут… по лесам…

— Я не брожу, а направляюсь в Катар, — осторожно заметил я.

— В Катар? — переспросила огромная незнакомка. — Странно, потому что шел ты прямиком в Кадрат.

— В Кадрат? — Я удивленно поднял брови. — Мне казалось, что северо-запад там…

Я с сомнением указал пальцем на северо-запад. Меня вдруг кольнуло нехорошее предчувствие. Если она говорила правду, то все те резкие перемены, что произошли с местной флорой, становились вполне объяснимыми.

— А у тебя приятный голос, и выглядишь ты довольно неплохо, — сказала великанша. — Ты кто такой? Откуда? И куда направляешься?

— Странствующий менестрель, — зачем-то соврал я, — направлялся в просвещенную Миратру, хотел подарить свое искусство народу, но понял, что заблудился, — и тогда решил попытать счастья в Катаре.

— Они там не очень-то жалуют приезжих, да и менестрелей тоже. — Дама усмехнулась и провела по горлу ладонью. — Мне-то хорошо известно, что такое «катарское гостеприимство», я бы на твоем месте попробовала пойти обратно — в Миратру.

— Я никогда не иду обратно — таковы мои принципы, только вперед. Так что жалуют они там приезжих или нет, но я направляюсь в Катар.

— Да? — удивилась она. — Интересные принципы. Ты вообще какой-то очень интересный…

Она сделала пару шагов вперед, рассматривая меня с явным интересом. Я ощутил исходящий от нее пряный аромат. Похоже на листья бастурмы. Деревенские красавицы частенько втирали их эликсир в кожу, отчего она делалась гладкой и шелковистой, к тому же источала сладковатый аромат.

— А как ты очутилась здесь… в глуши? — Нужно было поддержать беседу.

— Вообще-то я сейчас живу здесь… в лесу, охочусь, развлекаюсь, как могу, иногда выхожу на дорогу и граблю путников, — она потупилась, — но для тебя сделаю исключение… Грабить не стану.

Великанша кокетливо хмыкнула.

— Спасибо, — сказал я, — но вообще-то у меня и взять нечего.

— Я заметила, ты почему-то предпочитаешь путешествовать налегке, а как тебя зовут, приятный путник?

«Приятный путник?!»

— Жак…

— Рада познакомиться, Жак, а я Брунхильда. Ты это имя, наверное, уже слышал? Меня многие знают, потому что я женщина-воин… Ну, наемница, в общем. Я принимала участие во многих войнах — приобрела славу и сильно устала от этого. Все-таки женщине нужно совсем иное…

— Я тоже однажды воевал, но, впрочем, довольно недолго…

— Женское счастье, — перебив меня, вдруг пропела она тоненьким голоском, — был бы милый рядом…

Наблюдать за смягчившимся выражением ее тяжелого полного лица было довольно странно. Женщина, которая одним ударом кулака могла свалить с ног взрослого упитанного варкалапа в период брачных игр, растроганно глядела на меня повлажневшими, подернутыми пеленой чувственности выпученными глазами.

— Скажи, Жак, а ты веришь в любовь с первого взгляда? — вдруг спросила она. Это было несколько неожиданно.

— Нет! — решительно отрезал я.

— Жаль. — Брунхильда грустно улыбнулась. — Вы, мужчины, так неромантичны, а у нас, женщин, так много любви в сердце, и мы только и ждем того момента, когда сможем одарить ею своего избранника.

— Был весьма рад знакомству, — сухо сказал я, — но мне надо идти, до темноты я хотел бы продвинуться достаточно далеко, чтобы оказаться где-нибудь поближе к Катару…

— Понимаю тебя, — заметила она, — спешишь навстречу неприятностям, но одному тебе отсюда не выбраться. Знаешь что, давай я тебя провожу?

— Ты проводишь меня? — удивился я. — Покажешь мне дорогу в Катар?

— А почему бы нет, — ответила Брунхильда, — все равно ведь шатаюсь в этих лесах целыми днями, вот и сделаю что-нибудь хорошее — провожу тебя до Катара.

Заполучить в попутчики женщину-воина было очень неплохо. По крайней мере она знает короткую дорогу к гигантскому государству, а значит, с ней у меня появился реальный шанс добраться наконец до цивилизованных мест.

— Ну что же, пошли, — сказал я.

— Пошли, — согласилась Брунхильда и показала палицей направление, — нам туда, постарайся не отставать от меня.

Воительница решительно зашагала через лес, а я последовал за ней, стараясь держаться рядом.

Топала она оглушительно. Там, где проходила Брунхильда, в земле оставались следы ее широких ступней, по ним при желании нас можно было бы запросто выследить. Только какой идиот захочет выслеживать эту огромную даму?

И все же несколько раз мне почудилось, что за нами кто-то следит. Моя врожденная интуиция подсказывала, что мы не одни. Я все время ощущал себя так, будто нахожусь под наблюдением множества глаз, они исследуют нас, изучают. Это чувство мне очень не понравилось. С какой целью неизвестные силы вглядываются в нас? Быть может, для того, чтобы напасть? И все же я продолжал следовать за Брунхильдой, не отставая ни на шаг.

— Когда скажу «падай на землю» — падай, — вдруг сказала моя провожатая.

— Что? — удивился я.

— Не задавай никаких вопросов — просто падай. Понял?

— Не совсем…

— Это плохо. — Брунхильда остановилась. — Я тебе объясню, в чем дело. В этой части леса живет племя противных недоумков — кувачосов. Я уже много раз замечала, что они интересуются мной, но напасть пока не решались. Они — замечательные стрелки из лука, так что, когда я скажу «падай» — падай.

— Ладно, — ответил я.

— Вот и отлично, — Брунхильда удовлетворенно кивнула, и мы двинулись дальше.

День быстро сменился сумерками, а следом за ними густой лес накрыл почти кромешный мрак. Свет от звезд и полного диска луны едва пробивался сквозь густой свод беспорядочно сплетенных ветвей.

На ночлег мы устроились под раскидистым и странно изогнутым есенем. Впрочем, в этой части леса все деревья выглядели заколдованными уродцами. Мы договорились лечь по разные стороны от его толстого ствола.

Брунхильда некоторое время носила папоротник и тонкоствольный кустарник, из чего сотворила себе весьма удобное и мягкое ложе. Женщина всегда остается женщиной. А я улегся прямо на землю — мне не привыкать, — положил ладони под голову и через мгновение уснул.

Разбудило меня прерывистое громкое дыхание, кто-то тяжело сопел возле самого лица. Я разомкнул заспанные глаза и увидел, что воительница сидит рядом со мной на корточках и смотрит на меня так, словно она варкалап, а я маленький аппетитный кролик.

— Ты чего это?! — приподнявшись на локте, испуганно спросил я.

— Не спится, — ответила она. — я боюсь…

— Ты боишься? — удивился я. — Но ведь ты запросто можешь справиться с любой опасностью!

— Мы, женщины, — застенчиво проворковала она, — такие нежные существа, нас может испугать все, что угодно… Но, когда рядом с нами оказывается сильный мужчина, нам уже ничего не страшно.

Она замолчала. Я попробовал понять, чего она от меня ждет, но так и не смог догадаться.

— Ну вот, — сказал я, — я здесь, сплю под тем же деревом, так что тебе нечего бояться.

— Но ты по другую сторону ствола! — торжественно произнесла она. — Я думаю, тебе стоит лечь рядом со мной…

В голове моей промелькнули смутные опасения. А что, если во сне ей захочется перевернуться на другой бок. Она запросто придавит любого мужика своим огромным бюстом. Мне представились круглые гигантские груди, которые стремительно приближаются к моему лицу, и оно расплющивается, зажатое между ними и земной твердью. Между молотом и наковальней. Быть убитым массивным бюстом?! Не такой участи я для себя желал. Какая страшная смерть! А еще она могла взмахнуть во сне своей великанской ручищей и опустить ее мне куда-нибудь в область груди, после чего она просто сомнется, сломается, прилипнет к позвоночнику, а все мои внутренние органы окажутся раздавлены…

— Не-е-ет, — выдавил я из себя, — об этом не может быть и речи.

— Ты можешь не волноваться, — с легкой обидой в голосе проговорила Брунхильда, — я вовсе не собираюсь ничем ТАКИМ с тобой заниматься, просто мне страшно. Я полагала, ты окажешься настоящим мужчиной и покараулишь сон женщины, которая ради тебя оставила свой дом и отправилась в дорогу, чтобы ты остался жив.

— Ты уверена, что в этом есть необходимость? — затравленно спросил я.

— Ну конечно есть! — решительно ответила Брунхильда.

— Ну ладно, я присяду возле тебя, но спать не буду, покараулю твой сон.

— Прекрасно, — просияв, воительница было бросилась меня обнимать, но я решительно оттолкнул ее.

Она улеглась на папоротниковое ложе, а я уселся рядом, потирая заспанные глаза. Похоже, мне предстоит ночь без сна. Положительно я один из самых невезучих колдунов на свете. Угораздило же меня заблудиться в этом лесу, а после всех пережитых тягот еще и столкнуться с воительницей, которая боится спать одна… Эти женщины всегда относятся с опасением к поскрипыванием, поскребываниям, завыванию ветра, шелесту листвы — им чудится во всех этих звуках явление ночных призраков… Стоп, стоп, стоп… Почему-то, когда меня не было рядом, она прекрасно спала одна и не испытывала никакого страха, а теперь, когда она вызвалась проводить меня в Катар, уже не может ночевать без охраны…

Я присмотрелся к Брунхильде. Она не спала. Во мраке глаза ее поблескивали, она смотрела на меня с жаром бурной молодости. Огонь пылал в ней весьма отчетливо, ее громадные груди еще больше налились, подобно спелым плодам, и даже через плотную накидку хорошо было заметно, как заострились и призывно топорщатся два крупных соска. Руки воительницы вцепились в сочные стебли растений и жадно сжимались, выдавливая из них зеленоватый сок.

«Вот оно. Падай на землю!!! Теперь понятно, что она имела в виду, когда рассказывала о племени кувачосов! Обман, жуткий обман! Упади я на землю — и она немедленно воспользуется этой возможностью… воспользуется мной, кинется, прижмет массивным телом к земле, разорвет одежду…»

Мне мгновенно вспомнились лесные дрофы и вдруг почудилось, как крупное жаркое тело, лежавшее на папоротниковом ложе, видоизменяется, конечности Брунхильды вытягиваются, делаются бурыми, острые когти начинают стремительно лезть из ее толстых пальцев, а лицо становится омерзительно гадостным — от носа остаются две уходящие в глубь маленького черепа дыры…

Я сморщился и затряс головой, чтобы отбросить мерзкое видение…

И в это мгновение она меня схватила. Резко метнулась с папоротника, и две крепкие ладони вцепились в мои запястья. Воительница швырнула меня на ложе, навалилась сверху и принялась яростно целовать мое лицо и шею, при этом ее бедра ходили вверх и вниз, причиняя мне жестокие физические страдания, потому что, опускаясь, они с силой припечатывали всю нижнюю часть моего тела к земле.

— Эй… Э-э-й, — прерывисто закричал я, мой голос сбивал бешеный ритм, который она задавала движением массивных бедер.

— Молчи, молчи! — со страстью в голосе проговорила она, зажимая мне рот ладонью.

Другой рукой она стала шарить внизу, нащупала пояс на штанах и резко рванула их книзу. Послышался звук разрываемой ткани, и мой символ мужественности обнажился. Я бешено завертелся, но сдвинуть с места такую громадину, как эта баба, не представлялось возможным.

Нащупав «символ» рукой, Брунхильда вдруг ощутила резкий прилив разочарования: он находился в самом что ни на есть расслабленном состоянии: физическое насилие никак не могло стимулировать мою половую активность…

В этот момент, почувствовав мое нежелание участвовать в любовных игрищах, она словно прозрела, резко отшатнулась от меня и закрыла лицо руками.

— О боже, Жак, — сдавленным жалким голосом проговорила воительница, — тебя я тоже не возбуждаю, я не возбуждаю никого, НИКОГО!!!

Я приподнялся и увидел, что штаны, подаренные мне жителями деревушки, спасенной от Каменного Горгула, безнадежно испорчены: они были разорваны сильными руками Брухнильды на самом значимом месте. В этот момент меня обуяла ярость: ну и где я теперь смогу раздобыть новые штаны. Что же мне теперь, шататься по лесу с голым задом, на который то и дело будут садиться кровожадные комары?

— О боже, — яростно разрыдалась вдруг Брунхильда, — ну почему-у-у-у я родилась такой бо-о-о-оль-шой, такая я никому-у-у-у-у не нужна…

— Кончай ныть, — попросил я, чем спровоцировал у нее настоящую истерику.

— Тебе хоро-о-о-ошо говори-и-и-и-ить, — бешено запричитала она, — ты-то во-о-он какой красивый…

— Я? Да перестань ты.

— А я, я нико-о-о-ому не нужна-а-а-а-а, — она запричитала еще громче, чем раньше.

— Слушай, да прекрати ты, в самом деле, — рассердился я. — Она меня чуть не изнасиловала, вон штаны мне даже порвала, а я ее теперь утешать должен!

— А-а-а-а, — откликнулась Брунхильда, размазывая слезы по щекам…

Я решил некоторое время не обращать на нее внимания, прислонился к корявому стволу есеня, уставился в пространство и молчал. В этот момент мне снова показалось, что за нами кто-то наблюдает. Я даже заметил смутное движение во мраке, но поручиться за то, что меня не обмануло зрение, было довольно сложно.

Лишившись моего участия, воительница успокоилась на удивление быстро, ее всхлипы становились все тише, а потом смолкли совсем. Она еще некоторое время закрывала опухшее от слез лицо ладонями, а потом придвинулась ко мне поближе и предложила:

— Давай я хоть тебе штаны зашью — у меня есть иголка и нитка.

— Я что, могу их снять, не опасаясь за целостность своего организма?! — зло поинтересовался я.

— Можешь, — всхлипнув, сказала Брунхильда, — я больше никогда не буду к тебе приставать.

У нее было такое лицо, что мне почудилось, будто сейчас она разрыдается снова.

— Ладно, — смилостивился я в конце концов, ярость случайных порывов страсти была мне тоже хорошо знакома.

Воительница достала кремень, развела небольшой костерок и протянула ладонь. Я прикрылся папоротником, стащил изуродованные штаны и вручил их Брунхильде. Ее глаза снова сверкнули, когда она увидела, как скрываются под сочной листвой мои обнаженные ляжки, но, надо отдать ей должное, она смогла быстро притушить животный огонек, взяла штаны и, отвернувшись от меня, села их зашивать.

Получилось неплохо. Правда, на темной ткани сильно выделялись стежки ярко-оранжевой нити, но ничего: со временем нить засидится, штаны в этом месте пооботрутся, и все станет равномерного темно-серого оттенка…

В эту ночь я так и не сомкнул глаз, опасаясь, что моя провожатая может в определенный момент утратить контроль над собой. Я следил за ней, а она старалась обращать на меня как можно меньше внимания, чтобы легче справляться с порывами своей женской природы.

Когда наступило утро, мы снова двинулись в путь.

— Знаешь, Жак, — заметила Брунхильда, — наверное, я не пойду с тобой до самого Катара, провожу тебя пару миль, мы обозначим направление, а дальше ты отправишься сам. Хорошо?

— Конечно, — откликнулся я и про себя подумал, что так действительно будет лучше.

Почему-то меня не оставляло чувство, что добром путешествие в компании возбужденной воительницы Брунхильды не закончится.

Мы шли несколько часов и совсем не разговаривали, как вдруг…

— Падай на землю! — бешено закричала Брунхильда и скакнула куда-то в сторону.

— Что?! — я повернулся к ней. — Не понял тебя?

«Неужели опять началось, и она не может совладать со своей бурной натурой?!»

— Я же сказала ПАДАЙ! — Брунхильда ринулась куда-то к кустарнику, размахивая тяжелой палицей.

Я с удивлением крутил головой, не понимая, что происходит. Внезапно в воздухе свистнула тонкая стрела. Она пролетела в нескольких дюймах от моего лица и вонзилась в широкий ствол дерева, слегка подрагивая черно-белым оперением.

Я резко обернулся, и успел увидеть, как Брунхильда с обезумевшим лицом летит на меня. Ее громадная туша буквально смяла меня, я сильно врезался в землю и ощутил, что лицо мое оказалось между двух налитых соком жизни грудей. Его почти расплющило. От ужаса я застонал. «Ну все, все-таки убит женским бюстом!!!» Над нами пронеслись еще две стрелы. Потом великанша откатилась, и я понял, что только теперь могу вздохнуть.

— Быстро, — взревела Брунхильда, — это племя кувачосов, нам надо уходить!!!

Я вскочил на ноги и рассмотрел, как среди густой растительности слева мелькнуло обнаженное смуглое тело дикаря и изгиб мощного древка высоченного лука, зажатого в его цепком кулаке.

— Эй, почему они напали на нас?

— Наверное, не любят чужаков. — Брунхильда резко вцепилась в мое предплечье и потащила меня через лес. — Сколько раз я их видела, но на меня одну они так не реагировали.

Она продиралась сквозь густые заросли, как дикий зверь, ломала ветки крепкими мускулистыми руками, таранила бурелом тяжелыми полушариями грудей, давила ступнями кустарник и более мелкую растительность. При этом я едва поспевал за ней и не видел впереди совсем ничего — только ее широкую спину и перемещавшиеся под кожей буфы накачанных мышц.

Кувачосы двигались быстро, они больше не стреляли. Может, решили взять нас живыми, а может, чувствовали, что нам уже не уйти, и решили не тратить стрелы, а окружить нас и прикончить острыми ножами.

— Они, случайно, не едят людей? — выкрикнул я.

— Нет конечно, — сдавленно, с напряжением в голосе проговорила Брунхильда, — а впрочем, я про них совсем ничего не знаю, может, и едят, но не думаю, скорее всего, они ловят пришельцев и приносят их в жертву своему мерзкому богу.

— Тоже неплохо, — откликнулся я.

— Что?

— Да нет, ничего…

Внезапно я натолкнулся на ее широкую спину: Брунхильда остановилась.

— В чем дело?

Я выглянул из-за ее плеча и увидел, что путь нам преградили несколько худых и мускулистых дикарей, в руках у них были туго натянутые луки с костяными накладками и цветными тесемками по краям. Из одежды на кувачосах были только черно-белые перья в темных длинных волосах, унылые детородные органы, съежившись, висели у них между ног. Позади послышался шелест — я обернулся. Несколько кувачесов выбрались из леса и, рассыпавшись полукругом, отрезали нам путь к отступлению.

— Ну вот, — сказана Брунхильда, — кажется, здесь нам придется принять последний бой. Ты готов дорого отдать свою жизнь, Жак?

— Боюсь, что нет…

— Что?

— Нет, я не готов отдать свою жизнь, даже дорого…

— Смешно. — Воительница поглядела на меня с сочувствием. — Проявляешь силу духа — шутишь в последние мгновения жизни?

Я ничего не ответил. Она обернулась к дикарям, угрожающе подняла вверх свою громадную палицу и грозно сдвинула брови.

— А ну, уродливые создания! — прорычала она. — Кто из вас хочет сочного женского тела?

— О-о-о, я оченя хотель бы, — неожиданно ответил один из дикарей и опустил лук.

Скромно потупясь, он вышел вперед и застыл перед Брунхильдой, с восхищением рассматривая ее своими маленькими черными глазками.

— Что? — От удивления Брунхильда открыла рот.

— Я хотель бы оченя, — повторил кувачос, — ну ты нама всем оченя нрависся.

Другие дикари согласно закивали, улыбнулись, опустили луки и подошли к нам немного ближе. Некоторые из них с опасением стали протягивать руки, чтобы потрогать гигантскую грудь, но воительница яростно зарычала, и кувачосы отпрыгнули.

— Похоже, в отличие от меня они верят в любовь с первого взгляда, — заметил я.

— Не, — решительно возразил тот, что первым выразил желание воссоединиться с Брунхильдой, — мы давно за тобой наблюдаема, оченя нам нрависся… А ты, — он ткнул в меня указательным пальцем, — не мозно у нас ее забирали. Она наоса…

Откровение дикаря просто поразило меня. Я обернулся к воительнице и удивленно застыл. В глазах Брунхильды стояли слезы.

— Боже мой, — приложив руку к груди, пробормотала она, — а я-то считала их противными недоумками, а какие чувствительные у них сердца…

— Ну и что теперь? — поинтересовался я. — Как мы будем выбираться из этой ситуации?

— Мозно поговорите с тобой? — произнес дикарь, упал на колено и в вытянутой руке его неизвестно откуда возник желтый цветок лилии.

Брунхильда кивнула и приблизилась к кувачосам. Они мгновенно обступили ее крупную фигуру, скрыв от меня, и принялись что-то быстро щебетать тонкими голосами, сбиваясь на прерывистый шепот. Должно быть, не хотели, чтобы я слышал, о чем они говорят. Воительница несколько раз переспрашивала что-то у них. Я разобрал только ее удивленные возгласы и резкий вопрос: «Меня?» Потом дикари радостно заверещали и запрыгали вокруг Брунхильды. Она покинула их окружение и вышла ко мне.

— Ну что там? — поинтересовался я. — Они отпустят нас без боя?

— Ты извини, Жак, — воительница подошла и коснулась моей руки, — но я остаюсь с ними. Оказывается, они на самом деле любят меня. Особенно Ксаверий. Наверное, я стану его женой… Представляешь, он говорит, что влюбился в меня с первого взгляда.

Она дотронулась до желтой лилии в своих волосах.

— Рад, что ты нашла свое счастье, Брунхильда, — я с облегчением вздохнул, — а обо мне можешь не беспокоиться. Ты указала мне, в каком направлении идти, так что теперь я легко доберусь до Катара.

Воительница приблизилась, ухватила меня за плечи, решительно притянула к себе и поцеловала.

— Эй, — услышал я недовольный возглас Ксаверия. Брунхильда оттолкнула меня и кинулась к нему. Ксаверий стоял с жалким и несчастным видом.

— Ну что ты, мой маленький? — Воительница легко подхватила его на руки и подняла в воздух. — Все ведь в полном порядке, правда? И я только тебя люблю… Только тебя.

Оставив влюбленных, я развернулся и быстро зашагал прочь.

— О Брунхильда, о моя сладкая…

— О Ксаверий, о моя прелесть! — раздавалось позади…

Да, феноменальная штука — любовь. Окружающим все эти нежности кажутся омерзительными и пошлыми, а тем двоим, что захвачены чувством, — высшим проявлением счастья. Они ослеплены и оглушены любовью, они лишены рассудка и ощущения времени…

Не хотел бы я оказаться на месте Ксаверия. Влюбиться в монументальную толстуху и каждый раз, когда она тебя страстно обнимает, чувствовать, что ребра трещат, а позвонки в очередной раз сместились с привычной оси. Ему повезет, если он переживет следующую весну.

Кошмар десятый

Проклятые земли Кадрата и неприятные стороны слишком бурных пирушек

Нашу веру не убить: пили, пьем и будем пить.

Фольклор

Не знаю, как такое могло произойти, но уже к вечеру того же счастливого дня, когда произошло воссоединение Брунхильды с дикарем Ксаверием, я попал в проклятые земли Кадрата, о которых в народе ходили самые дурные слухи. Кажется, где-то здесь раньше жил мой приятель Ракрут де Мирт, который потом перебрался в городок моей бурной юности. Не знаю, как чувствовал себя в этом лесу Ракрут, но мне деревья, наклонявшиеся следом и тянущие ко мне ветви, показались не слишком приятными спутниками. К тому же почва под ногами сделалась влажной, а потом и топкой, я вспомнил болотных дроф, их когтистые лапы и шершавые язычки… Что могло народиться в этих проклятых землях, оставалось только догадываться.

Я не переставая ругал алхимика, который, скорее всего с пьяных глаз, дал мне неверную карту, мерзкого убийцу Ж, тоже сильно постаравшегося, чтобы сбить меня с верного пути. Досталось и Брунхильде, которая не довела меня до Катара, а предпочла крутить любовь с племенем кувачосов — и вот теперь меня занесло в самое пекло ада. Выбраться из Кадрата случайному путнику, заблудившемуся в лесу — сильно сомневаюсь, чтобы кто-то, находясь в трезвом уме и добром здравии, направился сюда, — почти невозможно.

По свидетельствам ведьминских книг, прочитанных мной в детстве, здесь селились племена дикие и варварские (это вам не милейшие кувачосы), к тому же сюда забредали лихие людишки, которые через некоторое время пребывания в Кадрате замечали происходящие с ними серьезные метаморфозы. На окраинах проклятых земель частенько встречали двухголовых уродов, лица которых источали ужас от осознания собственного вида. От них так никто и не смог добиться вразумительного рассказа о том, что с ними произошло… Чаще всего они несли какую-то ахинею.

Опасаясь жутких изменений в своем теле, я тем не менее продолжал идти вперед просто потому, что больше мне, кажется, ничего не оставалось.

Едва различимая тропинка постепенно растворилась в густой растительности, и через некоторое время я уже с трудом продирался сквозь лианы, царапая плечи об их толстые, покрытые колючками листья… Растения издавали слабый звон, словно хихикали в кулачки, если бы только кулачки у них были. Быть может, они кричали от боли — не разобрать… По мере того как солнце склонялось к горизонту, моя спина все больше покрывалась липким потом, я шел все быстрее и быстрее, а страх становился острее с каждым шагом…

Кажется, в этом лесу мне предстояло остаться навсегда. Обладая живым воображением, я очень скоро стал представлять, как буду выглядеть с двумя головами или вовсе без головы.

Постепенно откуда-то стала наползать кромешная тьма, такая густая, что я не мог разглядеть, что творится в двух шагах впереди. Тогда я решил остановиться на ночлег — двигаться вперед просто не имело больше никакого смысла: того и гляди наступишь на что-нибудь ядовитое — и оно вцепится тебе в ногу. Я зажег заклятие факела, но и это не позволило мне увидеть что-либо впереди, поэтому я развел костер без дров, горевший благодаря одной лишь магии, и уселся возле него, прислушиваясь к лесным шорохам и с недоверием вглядываясь в тяжелый сумрак.

Спать в этом лесу не следовало. Проклятые земли Кадрата славились не только жуткими безобидными уродами и разбойниками, но и призраками, являвшимися за душами путешественников, а еще адскими плотоядными созданиями, которых больше интересовало человеческое тело, точнее сказать, филейные его части… Я вспомнил иллюстрации из книги, изображавшие трех лесных нимфелид, пожиравших человеческое тело. Склонившись над белым животом мертвеца, они делали надрезы острыми когтями на тусклой белой коже, а рты их были перепачканы кровью. Через некоторое время, когда мое воображение уже нарисовало совершенно невыносимые вещи, мне стало казаться, будто кто-то наблюдает за мной из темноты, потом послышался шорох, и к свету костра, должно быть привлеченная им, вышла женщина. Ее волосы были черны как смоль и падали на плечи прямыми длинными прядями. Нимфелида!!! Я в ужасе вскочил на ноги… Потом пригляделся и рассмотрел за ее спиной мерно покачивающиеся миниатюрные кожистые крылья. Значит, это было другое существо. У нимфелид крыльев не бывает. Впрочем, каких только существ не создает местная природа… Она могла быть не менее опасна, чем нимфелида. По крайней мере внешностью творец ее не обделил — белая гладкая кожа, упругая небольшая грудь с маленькими напряженными сосками бордового цвета, в чем, возможно, виноват был костер, бросавший на ее фигуру, выступившую из тьмы, багровые тени, крутые бедра, длинные ноги и немного вытянутое строгое лицо с глазами ярко-зеленого цвета. Как два изумруда, они посверкивали, глядя на меня пронзительно и ясно. Творение тьмы выглядело изумительно и возбуждающе.

— Доброй ночи, — сказал я, — вы совсем одна…

Она зашипела, приоткрыв рот и обнаружив в нем острые и мелкие зубы, — красоты в ней сразу поубавилось, меня прошиб холодный пот. Похоже, питалась она, как и нимфелиды, человечиной!

— Эй, а вы не знаете, как я могу найти Ракрута де Мирта?

Она вдруг вздрогнула всем телом и вперила в меня зеленый глаз, черты ее звериного лица постепенно разгладились и стали больше походить на человеческие.

— Ракрут де Мирт? Зачем он тебе? — У нее оказался приятный бархатистый голос.

Кто бы мог подумать, что это существо может говорить?!

— Вообще-то мы с ним давние друзья. — Я улыбнулся, стараясь расположить ее к себе, обаяние иногда выручало меня, взять хотя бы обитель святой Бевьевы. — Он сказал, что будет меня ждать тут, ну вот я и прибыл…

— Хм, мне он ничего не говорил…

— Возможно, забыл, — предположил я, — у него, наверное, много дел… Ракрут обыкновенно очень занят.

— Забыл?.. Занят?.. Не думаю. — Странное существо внимательно рассматривало меня. — Сказать, что думаю я?

— Конечно сказать. — Мне сильно не понравилось, как начала складываться наша беседа.

— Похоже, ты тоже из нечисти, я это чувствую, — в ее глазах полыхнул огонь, — и ты пришел, чтобы убить его и завладеть замком… и мной…

— Замком, тобой… хм…

Заметив, что я нерешительно пожевываю губами и странно медлю с ответом, она сердито вскрикнула:

— Ты что, колеблешься?

— Да нет, просто ты так быстро разгадала мои планы, что я несколько ошарашен… Даже не знаю, что сказать, такая проницательность.

Ее крылья всколыхнули воздух, и она в мгновение ока оказалась прямо возле меня. Изящная ладошка скользнула по моей груди, она прильнула ко мне… Потом коснулась влажным, горячим языком моей шеи, а острые ногти впились в мою ягодицу, так что я едва не вскрикнул о боли.

— О, упругая у тебя задница, ты мне нравишься, я провожу тебя к нему… — она немного отстранилась, вглядываясь в мое лицо, — ну конечно провожу.

Похоже, Ракрут пригрел на груди змею. Впрочем, это его змея, пусть сам разбирается с ней. Она стала мягко поглаживать меня в таких местах, что я невольно покраснел…

— Позже. — Создание улыбнулось и едва ощутимо ущипнуло меня за мочку уха.

Затем она повела меня через топь, выбирая сухие места. Без нее я бы ни за что не прошел этот путь, скорее всего, остался бы где-то здесь навсегда… Порой, правда, приходилось прыгать с кочки на кочку или стремительно выпрыгивать из болотной жижи, которая норовила засосать, но странная дамочка неизменно страховала меня, подхватывая в самый опасный момент под локоть, поэтому добрались мы довольно быстро…

Замок появился неожиданно, словно выплыл из небытия темной громадой, и я буквально врезался в каменную кладку стены, совершенно сросшуюся с лесом. Она вся поросла зеленоватым мшистым наростом, которой вблизи пах мятой…

— Перелезай, — сказала моя провожатая и быстрыми движениями оказавшихся неожиданно большими крыльев подняла себя в воздух и перенесла на другую сторону.

Я подпрыгнул, уцепился за крошащийся под пальцами камень и довольно резво забрался на стену. За стеной было обширное кладбище, сухие стволы деревьев торчали здесь в совершеннейшем беспорядке, и узкая тропинка петляла между покосившимися каменными надгробиями и почти стертыми с лица земли ветром и дождем могильными плитами…

Существо не стало меня дожидаться, оно сразу же улетело к замку — наверное, дамочка собиралась предупредить Ракрута де Мирта о моем появлении. Чего доброго, сболтнет ему, что я прибыл, чтобы забрать его замок и отнять ее… Вот и доверяй после этого женщинам… Даже крылатым и зубастым бестиям…

Так вот где обитал мой приятель, лесной демон Ракрут де Мирт. Жилище его было совсем не привлекательным, скорее наоборот. Впрочем, Ракруту, учитывая его склонность к дурным поступкам и готической архитектуре, замок, находившийся в проклятых землях, наверняка казался райским местечком. Или адским местечком… Как он сам пожелает именовать свое жилище.

Я спрыгнул на землю и бодро зашагал по тропинке к каменным ступеням. Хозяин встречал меня, он был строен, как и прежде, лицо оставалось ироничным и насмешливым. Только одет он был несколько иначе, чем в городе. На нем был расписанный золотым узором фиолетовый, сидевший точно по фигуре костюм и темный длинный плащ с кроваво-красным подбоем. Заколка плаща изображала дракона, а его глаз — ярко-желтый сапфир — светился живым огоньком, слово выполненный в бронзе дракон мог видеть. На ногах у Ракрута были кожаные сапоги, руки он держал распахнутыми, ладонями вперед. Он что, пытался почувствовать, с чем я пришел? Неужели красотка все же настучала, что я собираюсь отобрать замок де Мирта… и ее.

— Привет, Ракрут, — сказал я, — ты как-то приглашал в гости, вот я пришел.

— Приглашал? — де Мирт хмыкнул. — Что-то я не припомню…

— Ну-у… — Я замялся.

Наступила мрачная пауза… Где-то вдалеке послышался раскат грома, ветер нагнал грозовые тучи, они сгустились, помутнели, заморосил мелкий дождь, стало прохладно и сыро, а мы все молчали и молчали, глядя друг на друга… Последняя наша встреча была для меня крайне неприятной, и зябкое ощущение близкой смерти разливалось в холодном воздухе проклятых земель…

— Да ладно тебе, — захохотал внезапно де Мирт, — я просто пошутил… Ты что, воспринял всерьез, дружище? Конечно, я приглашал тебя.

Признаться, я облегченно вздохнул, потому что никогда не знал, что взбредет в его демоническую голову в следующее мгновение.

— Ну, раз решил меня проведать, — сказал Рак-рут, — мы просто обязаны устроить грандиозную пирушку, иначе силы тьмы нас не поймут.

Женщина, чьи крылья время от времени начинали трепетать, смотрела на меня бесстыжими зелеными глазами из-за спины лесного демона. Мне почудилось, что ее заинтересовали мои истинно мужские качества. Я проследил направление ее взгляда — ее зрачки блуждали где-то в области пояса, точнее сказать… несколько ниже. Де Мирт уловил мой интерес:

— Полагаю, вы уже познакомились. — Он усмехнулся. — Морена будет принимать участие в празднике по случаю твоего внезапного появления.

— Очень этому рад. — Я галантно поклонился демонической леди.

В конце концов, какой бы змеей она ни была для Ракрута де Мирта, я был обязан ей чудесным спасением.

— Кстати, — де Мирт взял меня за плечо, — здесь твои светские приемы ни к чему. Мы, находящиеся на стороне тьмы, не придаем значения условностям. Да ты и сам, наверное, это заметил.

Иллюстрацией его словам послужил резкий поступок Морены. Она стремительно приблизилась и ухватила меня за причинное место. Делала она это не в первый раз, я все еще ощущал сладкую дрожь при воспоминании о тех милых поглаживаниях на кадратских болотах, поэтому на этот раз я почти не вздрогнул. Тем более что рука была очень нежной.

— Ну как, все стало ясно? — спросил де Мирт.

— Яснее только солнце, — несколько сдавленно ответил я и положил ладонь на крутое бедро демонической леди.

А между тем все еще было пасмурно. Солнце за плотным пологом туч светило бледным диском и нисколько не согревало. В отличие от Морены. Пока мы поднимались по каменным ступеням, она вдруг обернулась, запутала пальцы у меня в волосах и крепко сжала прядь, так что я сморщился от боли, потом притянула мой рот к своим жарким губам и жадно припала ко мне, поводя влажным языком по внутренней поверхности губ. От такого поцелуя ноги мои стали ватными, я на несколько мгновений замешкался, крепко обхватил ее руками. Морена развела ноги и принялась тереться о мое колено, словно кошка… Она застонала от наслаждения.

— Скорее, ребята! — выкрикнул Ракрут. — Нам еще нужно организовать настоящую вечеринку, вечер уже на подходе… Может, пригласим еще пару приятелей? — обратился он ко мне.

Морена отскочила в сторону и свирепо зашипела на де Мирта, который самым бесцеремонным образом рванул ее к себе.

— Ну даже не знаю, я, пожалуй, не против… Можно позвать кого-нибудь.

— Вот и отлично, а то я давненько не видел демона Луксора с острова Бенциг, мы с ним очень близкие приятели, тебе тоже будет полезно с ним познакомиться…

Де Мирт обернулся к Морене и напутственно сказал ей:

— Займись-ка столом, любезная, и чтобы через полчаса все было готово, а мне еще нужно показать Жаку замок…

Внутри дом лесного демона выглядел ничуть не лучше, чем снаружи. С высокого потолка свисали целые пряди белесой паутины, каменную кладку, кажется, никогда не чистили — и на полу, и на стенах рос душистый черный мох, а на резной вязи металлических люстр и окон, когда-то черных, была отчетливо видна въевшаяся ржавчина, к тому же серый камень местами крошился от старости — он осыпался на каменный пол кучками пыли, подобно песку в часах Хеймдалла Одинокого.

Ракрут не придавал значения подобным мелочам… А может, ветхость замка обнаруживала присутствие времени, и то, что замок постепенно приходил в негодность, придавало жилищу, по мнению хозяина, особенное очарование — может быть, де Мирт упивался запахом извечного тлена.

— Ну как тебе мое обиталище? — спросил Ракрут, когда мы оказались в комнате, до самого потолка заставленной древними фолиантами.

Только в центре было немного места. Здесь стоял письменный стол, а рядом с ним два удобных кресла. В одно из них Ракрут с видимым удовольствием плюхнулся, подняв целое облако пыли. Я сел в другое. Откуда-то из-за спинки кресла мой приятель извлек бутылку вина и два стакана.

— Давно не виделись, Жак, — сказал он, — что ты поделывал все это время?

— По большей части пытался спасти собственную шкуру. — Я принял из его рук бокал, наполненный кроваво-красной жидкостью.

— Интересно, я весь внимание… Поделишься?

— Все эго такая долгая история. — Я нахмурился, припоминая подробности своего путешествия…

— И все же…

— Ну, если ты настаиваешь… — Я немного замялся, не зная, с чего начать. — Сначала я был на Востоке, обосновался при дворе, поучаствовал в одном военном конфликте… все это время по большей части я беспробудно пил и соблазнял женщин. И жизнь моя была вполне сносной до тех пор, пока я не заблудился в лесу. Меня занесло в болота к дрофам, откуда я еле ноги унес, потом был отшельник-людоед, собиравшийся мной позавтракать, затем женский монастырь, где сумасшедшие монашки хотели забрать мой символ мужественности, потом я спасал жрицу от Каменного Горгула, пара насекомых, созданных подвыпившим алхимиком, хотели меня скушать, воплощение моих дурных черт по имени Ж сильно подпортило мою репутацию, так что я еле ноги унес из той местности, огромная женщина по имени Брунхильда-воительница возжелала меня, но я ответил ей отказом, а она потом нашла свое счастье в объятиях дикаря-кувачоса, ну а потом я решил тебя навестить и направился прямиком в Кадрат, куда, как я хорошо помнил, ты меня когда-то приглашал в гости…

— Ничего себе. — Ракрут де Мирт расхохотался. — Я смотрю, ты времени не теряешь… Живешь полнокровной жизнью. Забраться в Кадрат! Только не обижайся, но я никогда бы не подумал, что ты на это способен…

— Ага, я и сам многого от себя не ожидал, — мрачно откликнулся я. — Если учесть, что любое из событий, происшедших со мной за последнее время, могло стать последним, то лучше бы я не уезжал из того городка, где мы с тобой так весело кутили.

— Благословенное было время, — де Мирт высоко поднял стакан, — и ты действительно зря уехал.

Я заметно помрачнел, что не укрылось от проницательного взгляда лесного демона.

— Ладно, не дуйся, — сказал он, — давай лучше выпьем за это время.

— За него.

— За него.

Мы чокнулись, а потом выпили до дна. Ракрут поднял бутылку, с сомнением потряс ее, разглядывая густое красное содержимое.

— Хм, — сказал он, — тут немного осталось, давай, может, придавим остатки?

— Я не против…

— Ну и отлично. — Он разлил вино, и мы залпом осушили наши стаканы.

— Узнаю старого доброго Жака. — Он вскочил и хлопнул меня по плечу. — А не принести ли мне из подвалов бочку доброго старого эля?

— Почему нет. — Похоже, хмель уже ударил мне в голову, потому что я вдруг почувствовал небывалый прилив хорошего настроения и бодрости.

К тому же воспоминания о тех светлых временах, когда мы перевернули с ног на голову весь городок, внезапно захлестнули меня слезливой сентиментальностью.

— Пока Морена накрывает на стол, — Ракрут поднял вверх указательный палец, — у нас есть время выпить эля и вызвать Луксора.

Из подвала он притащил целых два бочонка по три литра каждый, а заодно толстобокие глиняные кружки. Первый бочонок мигом опустел. Мы опрокидывали в горло приятно прохладный и горьковатый на вкус напиток с чемпионской скоростью.

— Эля в моих подвалах хватит на несколько лет, — заметил де Мирт, — скажу тебе по секрету, я запустил руку в королевские закрома. — Он расхохотался. — Давай-ка вызовем Луксора, это тот еще весельчак, скажу я тебе, он должен тебе понравиться, правда, у него весьма своеобразное чувство юмора, к тому же он выглядит не слишком презентабельно, но зато носит свою личину честно, с прямотой и принципиальностью — то есть показывает свой истинный облик всем и каждому и вовсе не собирается его от кого-то скрывать. Уже не одного человечка хватил кондратий. Ну, ты меня понимаешь, не так ли?

Похоже, Ракрута понесло. Я допил свою кружку, грохнул ее об пол и честно сказал:

— Нет.

Приготовления к вызову демона были краткими. Ракрут де Мирт откуда-то извлек светлый мелок и тряпку, которую тут же намочил элем. Один конец тряпки де Мирт зажал в правом кулаке, создал подобие циркуля, какими пользуются землемеры, и ловко начертил ровную окружность. Знаки, изображенные им внутри круга, показались мне смутно знакомыми, часть из них я хорошо усвоил благодаря науке ведьм. Это были символы Кебаллы, древнего рунического учения демонов верхних пределов, магия примитивная, но действенная — кое-чему ведьмы все же успели меня научить. Затем Ракрут трижды смачно плюнул внутрь круга и сделал едва заметное движение пальцами левой руки — колдовской пасс…

В первое мгновение мне показалось, что в воздухе забрезжило великое множество синеватых сверкающих обручей, они в точности повторяли рисунок на каменной кладке. Потом сияние приобрело единый, мутновато-фиолетовый окрас, поднялось до самого свода и уперлось в него, теперь прямо из окружности вырастал к потолку плотный цилиндр, способный сдержать любые поползновения темных сил.

— Давай-ка еще долбанем эля. — Ракрут выбил пробку из второго бочонка, запрокинул его и стал выливать эль прямо себе в глотку. Он весь облился, но не обращал на это никакого внимания, только глотал желтоватую жидкость и бешено хохотал.

Я со смехом вырвал бочонок у него из рук и запрокинул его… Некоторое время мы тянули его из стороны в сторону и веселились, пока густой бас не вывел нас из состояния излишней радости. Он яростно прогрохотал:

— Долго еще будет продолжаться эта вакханалия?

Голос раздавался со стороны цилиндра. Когда я взглянул туда, то едва не подпрыгнул от ужаса. В измалеванный де Миртом узор темно-коричневыми чешуйчатыми ногами упирался гигантский демон, на его плоской, кроваво-красной голове росли два ослепительно-белых рога, рот выглядел пугающе: демон растягивал тонкие губы в кошмарной улыбке, обнажившей в пасти 254 сверкающих зуба, которым мог бы позавидовать даже дракон.

В это самое мгновение, когда страх иглой пронзил мое сердце, я вдруг осознал, насколько пьян мой друг. Продолжая хохотать, он схватил тряпку и кинулся уничтожать защитный рисунок. В том месте, где он успел провести тряпкой, в цилиндре появилась хорошо заметная прореха, в которую демон немедленно просунул свою чешуйчатую лапу.

— А-а-а, — закричал я, потому что цилиндр начал крошиться, как скорлупа.

В следующее мгновение он с треском развалился, и заключенный в него демон выбрался из разорванного круга. Он расправил широкие плечи и издал яростный, полный негодования рев. А потом его когтистая лапа потянулась к Ракруту де Мирту. Тот, казалось, ничего не замечал, спокойно продолжал орудовать тряпкой. Демон опустил лапу на его плечо и легко поднял де Мирта на ноги.

Я попятился назад.

«Метнуть в него огненный шар? Но он навряд ли пробьет его бронированное тело… Или все же попробовать?»

— Привет, дружище, — неожиданно добродушно проговорил демон.

— Здорово, Луксор! — Ракрут де Мирт крепко хлопнул пришельца по плечу — раздался глухой гул. — А мы вот тут празднуем неожиданное появление моего друга Жака… Решили позвать тебя…

— Правильно сделали. Жак… — Луксор повернулся ко мне и, приложив лапу к груди, слегка поклонился, — рад знакомству.

— Взаимно, — выдавил я, совсем еще не оправившись от шока.

— Ну пойдемте. — Ракрут де Мирт ухватился за стену, чтобы не упасть — от большого количества выпитого эля и вина его немного пошатывало. — Морена, должно быть, уже приготовила закуску.

Стол ломился от яств, но большинство здешних кушаний на мой предвзятый взгляд выглядели совсем неаппетитно. Чтобы не обидеть хозяйку, которая с гордостью взирала на накрытый ею стол, я сделал вид, что поражен ее искусством и от восторга просто таю. Скатерть была несвежая; еду она разложила в глиняные тарелки и миски, в центре стола стояло несколько пыльных бутылок с красным вином и два моих приятных знакомца — бочонки с элем из королевских подвалов. Главное блюдо представляло собой серую массу беспорядочно шевелящихся странных сушести, которые едва слышно попискивали. Морена посыпала их мелко истолченной приправой, но уже к середине трапезы они ее сжевали. Слева от главного блюда стояли тарелки с белыми корешками, лежали горки шевелившихся крысиных хвостиков — демонический деликатес, червячки — белые, синие, зеленые… Увидев, чем нам предстоит закусывать вино и эль, Луксор защелкал змеиным языком и ухватил Ракрута за плечи:

— С ней тебе чертовски повезло, дружище, только погляди, каких вкусностей наготовила твоя Морена.

— Я хотел, чтобы сегодня было уютно всем. — Де Мирт скосил на меня хитрый коричневатый глаз. — Эй, Жак, я знаю, что у тебя вкус немного другой, ты в принципе сможешь поесть мяса выведры — она водится в этих болотах… И приходит ко мне иногда, чтобы я ее скушал — почитает за честь.

Он показал на жирные ломти мяса, разложенные в глиняной посудине, по цвету напоминавшие свежую ветчину.

— Но вообще-то, — Ракрут улыбнулся, — крысиные хвостики — потрясающая вещь, слышал бы ты, как они хрустят на зубах.

— Пальчики оближешь, — подтвердил Луксор.

— К тому же они растительного происхождения, — заметила Морена.

— Хм, я попробую, — откликнулся я…

— А этого моего друга, — пьяно поводя в воздухе пальцем, сказал Ракрут де Мирт, — зовут Поппер Скервиль, он живет в одном из нижних, ик, пределов… и мы… непременно… должны его увидеть.

— А ты уверен в этом? — медленно спросил я, чувствуя, что мое настроение уже лучше не станет кажется, я дошел до точки, теперь оно могло только ухудшаться.

— Еще бы… Я ж его сто лет не видел.

Ракрут де Мирт решительно отставил кружку с элем и принялся метаться по залу, выкрикивая слова заклятия и делая пассы руками. Сначала все было тихо, я даже решил, что де Мирт напился до утраты решительно всех магических способностей, но в конце концов что-то стало происходить. Откуда-то налетел теплый ветер, потом он усилился, понесся сильным ураганом, уронил несколько бокалов со стола, скатерть затрепетала, а затем понесло такой жуткой вонью, что я сморщился и зажал нос.

— Это что, Поппер Скервиль так пахнет? — удивилась Морена. — Не замечала за ним раньше подобного. Наверное, де Мирт застал его в неподходящий момент.

— В неподходящий момент? — отупело удивился я.

— У всех нас бывают неподходящие моменты, — наставительно заметила Морена.

— Не люблю, когда он колдует в пьяном виде, — пожаловался Луксор, — вечно что-нибудь не так, в прошлый раз, вместо того чтобы украсть у короля темный эль, — украли светлый, теперь вот пей его.

— А мне нравится светлый…

Зловоние между тем все усиливалось, пока не стало совершенно невыносимым. В то же мгновение я заметил быстро прорисовывающуюся фигуру, словно сотканную из воздуха. Ее очертания делались все отчетливее, пока не стали нестерпимо яркими, потом свет неожиданно пропал, и я разглядел, что это отвратительнейшее коренастое создание, словно выбравшееся из зловонной болотной жижи и, кажется, из нее же невпопад слепленное. С чудовища падали на каменный пол пузырившиеся бурые капли.

Ракрут де Мирт удивленно плюхнулся на стул, разглядывая пришельца округлившимися глазами.

— Это не Поппер Скервиль, — возмущенно сказал он, — он просто не может быть Поппером Скервилем… У Сквериля вот такой вот нос… Вот такие вот уши. Кажется, они там что-то перепутали или это я что-то перепутал…

Он с сомнением уставился на свои руки.

Что происходит, когда колдуны, или демонические создания, путают заклинания, я уже хорошо знал. При воспоминании о кровожадном Ж, воплотившем в себе мои самые дурные наклонности, неприятный холодок начинал забираться мне за воротник и ледяными пальцами щекотать под мышками.

— Мое имя Поскервиль, — нараспев сказало существо из зеленой тины, чавкая мокрым маслянистым ртом, — я коллекционирую души.

— Какой интересный мужчина, — проговорила Морена, ловко обнажив белое гладкое плечо, чем вызвала во мне жгучий приступ ревности: я никак не мог привыкнуть к свободным нравам служителей тьмы.

— Весьма опрометчиво. — Поскервиль огляделся, глаза его вращались в глазницах с противным бульканьем. — Ни тебе защитного круга, ни тебе знаков, ни тебе серьезного противника…

Кажется, его рот, или, точнее, щель, которой он говорил, растянулась в подобие улыбки. Из-за жижи, стекавший со лба, ему приходилось постоянно отплевываться, поэтому с точностью утверждать, какие эмоции он испытывал, когда что-либо говорил, я не берусь.

— А у вас здесь неплохие темные души собрались, — сказал Поскервиль, — за твою, демон, хозяин будет благодарить меня стоя.

Он показал пальцем на Луксора, а потом перевел мокрый указующий перст на Ракрута де Мирта.

— И за твою, лесная тварь, он будет мне очень благодарен: такие темные души ему очень нужны в услужении.

— А за мою? — выкрикнул я, посмеиваясь, и приподнял кружку с элем, чтобы опрокинуть ее прямо в горло.

— За твою, недочеловек, он будет благодарить меня сидя, — немного грустно сказал Поскервиль, — хотя…

Было отчетливо видно, как его глаза вдруг полыхнули темным пламенем, словно он разглядел во мне нечто скрытое…

— О! — С его пальца, направленного прямо на меня, упало несколько маслянистых капель. — Я сразу не разглядел тебя, Властелин, покорнейше прошу прощения. За твою душу, — торжественно приподнял он голову, — я получу повышение по службе… Боже, я давно мечтал о такой крупной добыче, как ты… А то все сплошная мелочь… Вроде вас, нечисть.

Луксор и Ракрут с удивлением уставились на меня. Да я и сам не мог понять, что за бред несет адское создание. Но звучали его слова довольно странно. Наверное, он принял меня за кого-то другого, а может быть, просто плохо соображал. С демонами такое бывает… Их создатель собирает их, не всегда находясь в трезвом уме. Неужели мы вызвали из глубин ада какую-нибудь душевнобольную тварь? И теперь она будет целый вечер развлекать нас подобными речами.

— А за мою, наверное, он будет благодарить тебя лежа? — предположила Морена, облизывая темно-красные губы.

— Твое тело ему понравится, — согласился зелено-коричневый коллекционер, — он попробует тебя, а потом отдаст мне… Мой повелитель всем со мной делится.

Мне было даже забавно слушать бред из уст Поскервиля… Но только до тех пор, пока я не взглянул на лицо Ракрута де Мирта. Мне показалось, что он испугался. По моей коже побежали мурашки. Я еще не видел, чтобы де Мирт чего-либо боялся. Демон Луксор тоже выглядел не лучшим образом, на его красной голове поднялся тонкий гребень, весь он словно ощетинился и издавал едва различимое рычание, желтые глаза метали молнии. По всему было видно, что адское существо по имени Поскервиль ему очень не нравится: наверное, в иерархии темных сил Поскервиль занимал более высокое положение, чем де Мирт и Луксор.

Я решил помочь им, свел вместе ладони и швырнул в Поскервиля огромный огненный знак, представляя, что моя огненная магия сейчас разметает его, превратит в кучу дымящихся ошметков, после чего мы продолжим пировать. Но оказалось, что с огнем у Поскервиля свои, весьма особые отношения. Знак влепился в его тело, словно в мягкую почву, раздалось сильное шипение, и Поскервиль скрылся за завесой плотного пара, а когда пар рассеялся, он оказался немного выше ростом и шире. Он с удовольствием пошевелился, словно все еще испытывал экстаз.

— Ты доставил мне редкое удовольствие, Властелин, — сказал он. — Огонь-огонь-огонь — это моя стихия, это то, что я очень люблю… за этот во всех отношениях приятный поступок твою душу я заберу последней…

Еще некоторое время мы почти без движения сидели на местах, нерешительно посматривая друг друга, в воздухе повисла тягостная пауза, а потом, почти не сговариваясь — мы лишь обменялись парой красноречивых взглядов, — ринулись прочь.

Ракрут сразу же немного опередил меня, он бежал скачками, ноги его вдруг оказались на добрых двадцать сантиметров длиннее, чем раньше, что позволяло ему совершать гигантские прыжки. Выхода из трапезной залы он достиг первым. Схватился за дверное кольцо и потянул на себя. Я также был весьма проворен и первым успел проскочить в распахнувшуюся дверь. Де Мирт выбежал следом.

Морена раскинула крылья и взвилась под потолок. Она полетела к овальному окну в своде, наверное, надеялась пролезть туда и скрыться от адского создания, чье тело ей совсем не понравилось, потому что состояло из зловонной тины.

Луксор оказался самым смелым из нас, а может быть, самым тупым — очень часто эти два качества дополняют друг друга. Он отбежал в угол трапезной и встал в угрожающую воинственную позу, выставив перед собой массивные лапы с острыми, длинными когтями. Его глупая тактика тем не менее возымела действие. Поскервиль закинул вверх крупную зеленую голову, наблюдая, как Морена тщетно пытается протиснуться в маленькое окошко, потом бросил взгляд на рычавшего демона и еще немного поразмыслил — похоже, он не очень быстро соображал, — а потом рванул за нами. Наверное, решил не связываться со здоровяком Луксором.

К тому времени Ракрут де Мирт, который соображал намного быстрее Поскервиля, успел закрыть дубовую дверь и задвинуть засов, так что когда Поскервиль врезался в тяжелые створки, дверь вздрогнула, но выдержала его напор. Мы замерли, припав к ее дубовой поверхности, и поглядывали друг на друга, стараясь перевести дыхание.

— Невеселая ситуация, — сказал де Мирт, немного покачиваясь на неестественно длинных ногах.

— Мне тоже так кажется. Какие наши действия?

Второй удар не заставил себя долго ждать. Дверь слетела с петель и рухнула на пол, резкая боль отдалась в плече, я потерял равновесие, и меня отшвырнуло далеко в сторону. В дверном проеме немедленно появился взбешенный оказанным ему сопротивлением Поскервиль.

— Советую вам подчиниться, примитивные существа! — яростно выкрикнул он.

В то же мгновение ему на плечи упал верный демон Луксор.

— Бегите, — проорал он, — я держу его. Кажется, он меня боится.

Мы не заставили упрашивать себя дважды и стремительно кинулись прочь.

— Надо выбраться во двор, — прокричал на бегу де Мирт, — кто знает, быть может, он не выносит дневного света.

Мы бегом пересекли темный холл и вырвались на свет. Почти слетев с крыльца и отбежав от него на несколько десятков шагов, мы замерли. Ни я, ни де Мирт не знали, что предпринять.

Над Кадратом висели тяжелые свинцовые тучи, накрапывал мелкий дождь, в воздухе было сыро.

Поскервиль появился через несколько мгновений, он что-то тащил за собой. Когда он выбрался на крыльцо, я с ужасом понял, что пустая оболочка и обглоданный череп — все, что осталось от демона Луксоре.

— Я выпил его, — прочавкал Поскервиль, — он был сладкий, хотя очень глупый.

Предположение Ракрута де Мирта о том, что коллекционер душ не выносит дневного света, похоже, оказалось неверным. Поскервиль явно испытывай удовольствие от сырой погоды. Он сделал несколько шагов, задрал к небу то, что служило ему лицом, и некоторое время смотрел в серое небо, покрякивая от удовольствия.

— Хорошая погода, — сообщил он нам через некоторое время.

— Мне тоже нравится, — зачем-то сказал я.

— Хорошая погода, чтобы умереть. — Поскервиль двинулся в нашу сторону, делая непонятные пассы липкими руками.

На меня вдруг нашло непонятное оцепенение и сонливость. Похоже, то же самое происходило и с Рекрутом де Миртом. Он вдруг стал меньше ростом, на лбу его набухла темная вена, а на лице проступила усталость. Поскервиль медленно шел к нам, продолжая делать пассы. Он был уже на расстоянии вытянутой руки, когда я заметил, что на его фигуру легла смутная тень. Адское создание продолжало двигаться к нам, убаюкивая нас движениями рук, внушая покой нашему сознанию. Подобным образом действуют пауки: они впрыскивают своим жертвам яд, чтобы не те дергались, а потом спокойно пожирают добычу. Именно таким образом он справился с огромным мускулистым Луксором. Тень между тем увеличилась, и Поскервиль заметил ее, он слегка приподнял свою тинистую голову. Стремительно упавший с небес силуэт обрушился на него всей массой, припечатал его к земле и смял. Посланец адских пределов не успел даже вскрикнуть, он только пискнул, когда толстое жало вошло в его хребет и зеленоватая жидкость стала быстро утекать из массивного тела вместе с жизненной энергией.

— Комар алхимика Аларика, — вскричал я.

«Откуда он здесь взялся? Неужели выслеживал меня все это время?!»

Комар все пил и пил, впитывая в себя сок, составлявший естество Поскервиля. Насытившись, насекомое, серое брюшко которого стало отчетливо просвечивать зеленью, попыталось взлететь, но, похоже, слишком отяжелело. С тонким жужжанием комар подпрыгнул и снова приземлился. Потом в его организме стало что-то происходить. Брюшко вдруг пошло волдырями и стало все больше раздуваться, жидкость внутри приобрела бурую окраску. Комар жалобно пискнул, затем, не выдержав напора адской крови, брюшко затрещало и взорвалось, исторгнув водопад мерзкой жижи — все, что осталось от Поскервиля.

Оцепенения как не бывало… После гибели адского посланца оно мгновенно оставило меня. Я обернулся к Ракруту де Мирту.

— Неужели все закончилось? — пробормотал он. — Такого, как он, я еще не видел.

Из замка появилась Морена, ее крылья безжизненно висели за спиной. Она кинулась к останкам Луксора и замерла возле них, как мне показалось, с большой скорбью. Потом слезы покатились из ее больших глаз, Морена закричала. Наверное, между ними что-то было. Впрочем, де Мирт, кажется, не сильно препятствовал любовным приключениям дамочки, он давал ей полную свободу.

— Чем рыдать, — бросил он ей, решительно поднимаясь по каменным ступеням, — давай-ка приберись тут. Трупы зароешь на кладбище.

Он махнул рукой в ту сторону, где из земли беспорядочно торчали стертые каменные плиты.

— Пойдем со мной, Жак, мне кажется, нам надо выпить.

— А она, ей не надо выпить? — Я в нерешительности остановился.

— Женщины — крепкие существа, им психологическая разрядка не нужна.

Что он имел в виду, я понял ближе к вечеру, когда увидел, как недавно зарывшая на кладбище останки Луксора, комара и Поскервиля Морена удивительно легко танцует между засохшими деревьями, иногда вспархивая вверх. Она что-то напевала и кружилась, совершенно позабыв о происшедшей недавно трагедии.

— Женщины… — Ракрут де Мирт положил мне руку на плечо. — Если бы нас всех не стало, она точно так же кружилась бы там.

Я почувствовал, как по моей коже пробежал холодок.

Кошмар одиннадцатый

Лесные разбойники

Одна голова хорошо, а две хуже.

Известная пословица

Ракрут указал мне путь, по которому проще всего было добраться до цивилизованных мест.

После смерти Луксора от рук отвратительного Поскервиля он постоянно пребывал в самом плохом расположении духа. Демон с острова был одним из лучших его друзей, и, несмотря на темную душу и редкую черствость по отношению к друзьям, де Мирт, очевидно, сильно переживал утрату.

Когда я объявил о своем желании убраться восвояси из этих мрачных мест, он почти не выразил удивления. «Что ты только там забыл? Не понимаю я тебя… Пожил бы у меня несколько месяцев. А, впрочем, дамочки…»

Морена по его просьбе некоторое время вела меня по лесу, провожала. Она следила за тем, чтобы со мной ничего не случилось. Наконец мы вышли на освещенную солнцем прогалину — болото здесь уступало место сухому дерну, и впереди была хорошо различима утоптанная кем-то дорога.

— Отсюда уже не так далеко до чистых от проклятия мест, — грустно сказала она. — Эту дорогу мы специально создали, чтобы она вела к нам людей… а то скучно, знаешь ли… а так кто-нибудь зайдет — мы повеселимся.

Я и предположить не мог, что по этой дороге мне придется пройти еще раз. Тогда я питал надежду, что убираюсь из Кадрата навсегда.

— Спасибо тебе…

— Жаль, что ты все же не хочешь забрать замок Ракрута и меня. — Ее лицо выглядело капризным и недовольным.

— Знаешь, когда-нибудь я, возможно, вернусь и заберу его замок и тебя. — Я улыбнулся.

— Обещаешь?

— Конечно.

— Все ты врешь. — Она рассмеялась и ткнула меня указательным пальцем в грудь. — Какой же ты противный, а ведь мог бы… Вы же друзья — он тебе доверяет. Как это было бы просто и как чудесно…

— Действительно чудесно и просто… — я снова улыбнулся, — но сейчас я пока не готов.

— Ладно, я понимаю. — Она приподнялась на мысках, ее крылья едва заметно дрогнули, раскладываясь за спиной, потом она чмокнула меня в щеку. — Будешь в наших краях — заходи… И не вздумай меня забывать, противный…

Она стремительно вознеслась вверх и, быстро набирая высоту, исчезла за кронами деревьев. А я остался на лесной прогалине один. Позади раздавалось нестройное кваканье лягушек, и диковинное животное, а может, растение издавало леденящий душу вой. Я недолго вслушивался в жуткие трели — всегда любил этническую музыку, — а потом двинулся по дороге, быстро удаляясь от замка своего лесного приятеля.

Я уже столько времени бродил по лесу, что мне стало казаться, будто тело мое приобрело гибкость, необходимую для длительных путешествий, а мышцы ног сделались твердыми как камень. Теперь я, наверное, легко мог бы преодолеть мили и мили пути… Несомненно, столь скорая метаморфоза моей телесной оболочки была связана с эликсирами, которые я принимал, будучи очень юным. И теперь мой физис развивался с бешеной быстротой. С той же неимоверной скоростью, с какой мой организм залечивал раны.

Пружинисто и уверенно, воодушевленный мыслями о совершенстве собственной природы, я прошагал довольно далеко, пока мне не пришлось замедлить шаги — я услышал чей-то странный голос. Почему странный? Потому что говорили по меньшей мере двое, но при этом складывалось такое впечатление, что одни и те же фразы произносятся хором — так показалось мне. Само по себе это выглядело довольно странным. «Может, у меня что-то со слухом?» Осторожно подкравшись к густому ельнику, который скрывал от меня говоривших, я раздвинул мохнатые лапы, при этом несколько иголок сердито впились в мою ладонь — как же Кадрат недружелюбен к путешественникам. То, что я увидел, сильно мне не понравилось, я было сделал шаг назад, однако осознание того, что одно неосторожное движение — и меня заметят, заставило замереть на месте. Я впился взглядом в фигуры медленно переговаривающихся лесных разбойников. Не приходилось сомневаться в том, что мне повстречались представители одной из знаменитых банд Кадрата. На поясах у неизвестных болтались кривые ножи, а у одного даже имелся ржавый ятаган с зазубренным и местами сточенным, надо думать, от частого употребления лезвием. Лица у разбойников были исключительно грязные, а на потрескавшихся коричневых губах застыли глумливые улыбки… Один из них был огромного роста с очень слабо развитыми плечами и странными ногами, через некоторое время я понял, почему они показались мне странными — коленные суставы его ног сгибались в другую сторону. Двое других были двухголовыми чудовищами, но если обе головы одного выглядели вполне сносно, то у второго одна из голов представляла собой довольно жуткий рудимент, он свисал у него за спиной, словно закинутый на плечо полупустой мешок. Мутные глаза рудиментарной головы влажно поблескивали — могу поклясться, они что-то видели. Насколько зорко смотрела голова, мне довелось узнать уже очень скоро, потому что владелец рудимента вдруг обернулся всем телом и что-то гортанно крикнул своим спутникам на непонятном мне наречии. Его указательный палец был направлен точно на меня.

Теперь не оставалось и тени сомнений в том, что меня обнаружили. Я бросился наутек. Позади затрещали ломаемые их крупными телами ветки ельника, потом в воздухе что-то свистнуло, и острый ятаган вонзился в корявый ствол дерева, едва не угодив мне в затылок. Преследователи собирались меня прикончить. Наверное, они надеялись, что можно будет чем-нибудь поживиться за мой счет.

Тот, у которого колени сгибались в обратную сторону, оказался куда проворнее своих товарищей, он бежал как хороший рысак и, не измени я резко направление, наверняка настиг бы меня.

Внезапно откуда-то справа послышался рев трубы, и через мгновение, преодолев несколько прогалин, я вдруг выбежал к обширному лагерю, разбитому прямо на границе с кадратскими лесами. Между убогими шалашами сидели и играли в игры, ели, пили или просто переговаривались жутковатые монстры, в которых легко угадывалась человеческая природа. Большинство разбойников были двухголовыми, должно быть, так влиял на людей кадратский воздух, но встречались и иные генетического свойства уродства. Прежде они наверняка были людьми, теперь же походили скорее на диких зверей, в них остро чувствовалось животное начало. В лагере пахло, как в конюшнях, острый запах мочи и кала шибал в нос.

Как только я появился, несколько разбойников, сидевших ближе всего к лесу, вскочили на ноги и выхватили ножи и кривые сабли. Один из них что-то закричал, и множество глаз мгновенно уставилось на меня… Похоже, им давно не приходилось видеть в этих местах кого-то, более напоминавшего человека, нежели монстра, и теперь они с удивлением рассматривали меня.

Мои преследователи появились через мгновение и присоединились к общему собранию уродов. Между ними и остальными началась нечленораздельная перепалка. Должно быть, они делили меня, договариваясь о том, кому принадлежит добыча.

К своему удивлению, я заметил, что неподалеку у коновязи стоят несколько довольно странных созданий, явно прежде бывших лошадьми. У одной было шесть удлиненных конечностей, другая вся поросла такой длинной густой гривой, что под ней были скрыты даже копыта, а один жеребец вороной масти, казалось, ничем не отличался от обыкновенной лошади, только у него были потрясающе длинные уши, как у зайца или осла, — сравнению он бы явно не обрадовался. Когда конь повернул в мою сторону свою красивую голову, я смог различить, что изнутри его длинные уши розового оттенка, а глаза — сплошь красные с маленькими черными точками зрачков. Выглядел конь при пристальном рассмотрении весьма зловеще.

Разбойники волновались все больше, они уже не ограничивались простой руганью, в дело пошли кулаки, кое-кто размахивал ножом и дубинкой. Похоже, я действительно был для них лакомой добычей Однако я так и стоял возле леса, не в силах пошевелиться.

«Может быть, вызвать небольшой метеоритный дождь? Но где гарантия, что меня не зацепит какой-нибудь ятаган, если кто-то из них решит его швырнуть?»

Риск должен быть оправдан. Поэтому пока я не предпринимал каких-нибудь специальных действий, предпочитая наблюдать за тем, как будут разворачиваться события.

— Эй, что тут творится? — Потягиваясь, из одного шалаша выбрался огромный двухголовый разбойник, который, в отличие от своих друзей, говорил довольно внятно. Увидев меня, он здорово удивился, даже присел, а потом пришел в восторг: — Неизмененный… тута… хм… эх-хе… пустите-ка меня!

Расталкивая толстыми, словно стволы деревьев, руками присмиревших разбойников, он быстро приблизился ко мне и широко улыбнулся парой отвратительных и толстогубых ртов. Губы двигались синхронно, и это на самом деле поражало. А говорил он двумя парами глоток, голоса сливались в абсолютно гармоничном хоровом единстве.

— Что ты думаешь о рабстве у меня, красавчике, — спросил он.

— Эй, это… э-э-э… наша добыча… да? — протянул обиженным голосом один из разбойников, которых я встретил в лесу.

Похоже, когда в этом возникала необходимость, они тоже могли изъясняться на вполне человеческом наречии.

— Что там шавка пролаяла?! — грозно рявкнул двухголовый верзила, не поворачивая ни одной из голов. Только его ноздри синхронно раздувались, выражая крайнюю степень раздражения.

Ему никто не ответил. Поэтому он просто стоял и ждал, что отвечу я на его идиотский вопрос.

— Я принципиально против рабства, — сказал я, — это кажется мне дикостью, пережитком ушедших эпох.

— Да? — Улыбки стали еще шире, оказалось, что сейчас одно из лиц у него треснет, а потом развалится на две половины.

— Да, — твердо ответил я.

— Тогда мне придется тебя сильно избить, — неожиданно зло сказал разбойник, — а потом мы пойдем, и ты, собака, будешь мыть мои сапоги, а потом почистишь моего коня. — Он кивнул на вороного жеребца. — Что скажешь?

— Конь мне нравится, — нагло ответил я, — пожалуй, я возьму его себе…

Над лагерем повисла тягостная тишина. Все ожидали, что сейчас произойдет. Двухголовый гигант с яростью смотрел на меня. Он пытался сообразить, почему я так уверенно разговариваю и что я могу ему противопоставить. Его взгляд упал на рукоятку торчавшего у него из-за пояса меча, потом он посмотрел на мои пустые руки и худощавую фигуру.

— У тебя даже оружия нету, — сказал он и сощурился.

— Я возьму твое, — ответил я.

— Ты кто такой, — сердито поинтересовались две головы разбойника, — что так ведешь себя? Ты мне не нравишься, да?!

— Ты мне тоже. Ты что, предводительствуешь над этим сбродом?

Толпа недовольно загудела. Однако разбойник поднял вверх ладонь, остановив их.

— Мы все — свободные граждане Кадрата, — сказал он, — и каждый делает то, что хочет, раб… А теперь получай.

Действовал он мгновенно, заграбастав меня своей внушительной пятерней и мощно ударив в грудь. Воздух со свистом вышел из побеспокоенных легких, а я рухнул на спину. Никак не ожидал, что он будет настолько проворен. Не теряя времени, разбойник ловко извлек ятаган и приставил его к моему горлу. Я все еще распахивал рот, как рыба, и ловил им воздух.

— Пусть они решают твою судьбу, наглый раб, — зло сказал верзила. — Ну как?! — проорал он. — Что будем с ним делать?! Убить его или все же помиловать?!

— Ты же слышал, Атон, он потребовал твое оружие. — Голоса, проговорившие это, принадлежали верзиле, у голов которого были удивительно ясные синие глаза.

Выглядели они довольно странно. Приглядевшись, я понял, в чем дело, — глаза были лишены зрачков. Потом синеглазый сделал несколько шагов, шаря перед собой в пространстве вытянутой рукой, и я осознал, что передо мной слепец. Тем удивительнее было это, потому что глаз у него было целых четыре — и ни один из них не видел. Должно быть, он родился таким.

— Поединок, — выкрикнул кто-то.

— Поединок, — поддержали его другие голоса.

Атон грязно выругался и сплюнул себе под ноги. Он посмотрел на меня с ненавистью и, убрав ятаган от моего горла, швырнул его мне. Бросок был рассчитан так, что лезвие запросто могло пробить мою грудь, однако я оказался проворнее, чем ожидал Атон, поймал ятаган за рукоятку и вскочил на ноги. Атон сделал несколько шагов назад, чтобы освободить себе пространство для маневра, и медленно вынул из-за спины длинный двуручный меч, который всем бы был хорош, если бы не обильная ржавчина, которая подтачивала металл и затупляла обоюдоострое лезвие. Мой ятаган был немногим лучше, к тому же я редко пользовался холодным оружием — у колдунов это не принято — и совершенно не представлял, как смогу дотянуться коротким острием до длиннорукого Атона.

Тот решил заручиться поддержкой толпы и поднял меч над головой. Слишком многие его ненавидели за то, что он был сильнее и часто отбирал чужую добычу: нестройный хор голосов поддержал громилу. На моей стороне, правда, тоже не было никаких симпатий: во-первых, я был чужаком, да еще и сильно не похожим на них — «неизмененным», а во-вторых, почти все были уверены, что я уже обречен. А кто встанет на сторону обреченного?! Это все равно что поддерживать на эшафоте осужденного, который уже положил голову на плаху и над ним занесен топор палача. Так что когда я поднял ятаган, поддержкой мне стала гробовая тишина. И все же традиции следовало соблюсти. Кто знает, может, эти условности помогут мне выбраться живым и из этой переделки.

Атон не стал долго ждать. Он ринулся вперед и нанес мечом резкий удар сплеча. Наверное, он рассчитывал, что я постараюсь отвести меч ятаганом и его тонкое лезвие легко сломается, но я поступил иначе. Увернулся от двуручного меча, отпрыгнул и развернулся спиной к толпе и своему противнику, оставив ятаган в левой руке и делая быстрые пассы гибкими пальцами. Обернулся я как раз вовремя, чтобы отвести направленное мне в грудь острие. Закаленное огненным знаком железо ятагана ударило в основание меча, и с хрустальным звоном он неожиданно для всех сломался. Атон отскочил назад и с недоумением уставился на рукоять, зажатую в его кулаках.

Теперь он был безоружен, а у меня появилось преимущество. Я рванулся к нему, взмахнул ятаганом, но немного не достал его, когда он отпрыгнул назад. Только грязная рубаха на его крепкой груди лопнула, и мое оружие прочертило на потной коже бордовую черту. Атон споткнулся и едва не упал. Выругавшись, он увернулся от нового выпада, потом посмотрел мне в глаза и замер. Как всегда, когда я творил заклятия огненной магии, глаза мои сделались мало похожи на человеческие, в них были желтые сполохи пламени, и черные линии узких зрачков вселили ужас даже в двухголового громилу.

— Он не человек, — закричал Атон, тыча в меня пальцем, и попытался скрыться в толпе, но разбойники сомкнули ряды и выпихнули его обратно.

Можно подумать, он сам был человеком… Двухголовая самоуверенная скотина…

Затравленно оглядевшись, Атон решился на последний, отчаянный рывок. Он взревел и бросился на меня, я немного подался назад, точно рассчитав направление нашего движения. Атон напоролся животом на ржавое лезвие ятагана, которым сам, должно быть, умертвил немало людей. Его лица отразили недоумение, потом одна из голов запрокинулась, другая еще некоторое время смотрела на меня. Глаза разбойника медленно стекленели, а потом он повалился вперед. Я отскочил в сторону, с глухим чавканьем вырвал ятаган из его большого тела и обернулся к толпе, наблюдавшей за нашим поединком.

Пока я не знал, чего от них ждать. Возможно, придется прикончить их всех. Или по крайней мере попытаться прикончить… Пауза затягивалась, так что я уже стал просчитывать варианты, как бы мне получше и побыстрее осуществить эти черные намерения.

Как вдруг совершенно неожиданно для меня, снова заговорил разбойник, чьи четыре глаза были лишены зрачков.

— Правила всем известны, — сказал он, — чужак прошел испытание — теперь он один из нас.

Кое-кто из разбойников заворчал, особенно недовольны были мои недавние преследователи, и все же никто не решился выступить против голубоглазого слепца. Он приблизился и положил тяжелую ладонь мне на плечо.

— Ты можешь взять его жилище и его коня себе, теперь ты — один из нас…

Я обернулся к вороному скакуну, который, поджав уши, жевал траву, склонив свою красивую голову.

— Это очень кстати, — ответил я, — славный у вас обычай… Мне нравится.

— Завтра утром все мы сядем и будем слушать твою историю, приготовься, — голубоглазый повел вокруг себя рукой, — все они теперь — твой народ. Никто из нас особенно не любил Атона, но он был силен и вынослив, мог хорошо охотиться и приносить много пищи, теперь ты занял его место и должен быть таким же крепким и уверенным в своих силах, иначе нам придется убить тебя и съесть…

Он обнажил крепкие желтые зубы, и я вздрогнул — настолько отталкивающее зрелище представлял в этот момент слепец.

Через некоторое время мной уже интересовались куда меньше. Я мог спокойно разгуливать по лагерю, не привлекая лишнего внимания.

Я решил познакомиться с конем. Он оказался свирепого нрава и сразу же попробовал меня укусить, я отпрыгнул, и его крепкие зубы клацнули впустую. Рассудив, что мы еще успеем познакомиться и подружиться, но лучше, если это произойдет несколько позже, я отправился к шалашу Атона… Внутри было грязно. На наваленных в беспорядке восточных тряпках — должно быть, Атон ограбил караван — лежала тонкая светлокожая девушка, которая сладко потянулась, когда я вошел, и улыбнулась мне…

— Ты убил Атона? — удивленно сказала она. — Ой, ты мне уже нравишься.

— Как тебя зовут? — деловито спросил я.

— Ундина, я с Атоном уже несколько месяцев… С тех пор как меня перехватили в Восточном лесу, я там плела паутину…

— Понятно…

Меня уже сложно было чем-то удивить. Девушка, которая плела паутину в Восточном лесу? А почему бы и нет. Они все так или иначе плетут паутину любовных интриг и постепенно опутывают нас липкой, крепкой нитью проблем. Гораздо честнее, по-моему, плести настоящую паутину.

— Эй ты, как там тебя? — вдруг выкрикнул кто-то снаружи.

— Я скоро, — сказал я и вышел.

Возле шалаша стоял приземистый разбойник, одна его голова была рыжеволосой, а другая белой как снег… Увидев, что я рассматриваю его седую голову, он торопливо пояснил:

— Это меня испугали…

— Бывает… — откликнулся я.

— Еще бы, прямо в это ухо, — он поковырял в нем узловатым пальцем, — проорала огагуля — теперь я им ничего не слышу.

— Ну, у тебя еще три осталось.

— Это да. Я к тебе по делу. — Он деловито кивнул.

— Я тебя слушаю.

— Понимаешь, у тебя всего одна голова и, как я успел заметить, довольно непривлекательная, вряд ли ты можешь рассчитывать на то, что понравишься девушке…

Я усмехнулся.

— А мне давно нравится Ундина, замечательная, красивая девушка, я даже хотел бы на ней жениться.

— Ты не слишком-то разборчив, да? — поинтересовался я.

— Откровенно говоря, да. — Разбойник загугукал, должно быть, так он смеялся…

— Понятно, — сказал я. — Что ты дашь мне за нее?

— Ну… — он замялся, — я мог бы дать тебе немного денег.

— Ты хочешь дать мне НЕМНОГО денег за девушку, которая тебе так нравится? Стыдись же… Ведь решается твоя судьба. Или ты не хочешь надолго связывать с ней себя, а хочешь просто воспользоваться ее доверчивостью и чистотой?

Он потупился:

— Ну хорошо, я отдам свою долю драгоценностей… мы взяли добычу в прошлую субботу…

— Большая добыча? — деловито поинтересовался я.

— Очень большая, — заверил он меня.

— Ну хорошо, тащи свои драгоценности.

— Они со мной, — быстро ответил он, наверное, опасался, что я передумаю.

— А ты хитрец, — погрозил я ему пальцем, — давай их сюда.

— Разве тут можно что-то оставить без присмотра, немедленно украдут, — сказал он и поспешно извлек из-за пазухи небольшой сверток.

Внутри оказался золотой амулет, изображавший желтого демона с жабьей головой и изумрудными глазами. Разбойник передал его мне:

— Это моя часть добычи.

— Невелика ценность, — заметил я, хотя вещь показалась мне очень дорогой, к тому же меня кольнуло предчувствие, что она мне еще когда-нибудь пригодится. — Ну да ладно, забирай свою девчонку.

Просияв, разбойник скрылся в шалаше Атона и извлек на свет сопротивлявшуюся пленницу, она буквально билась в истерике.

— Спаси меня, — прокричала она мне, пытаясь вывернуться из цепких рук разбойника.

— Плети спокойно свою паутину! — Я помахал ей рукой и спрятал брошь за пазуху.

«Хорошая сделка!»

Интересно, что я буду рассказывать им завтра утром. Может быть, правду? Только как они отреагируют на правду? Я стал размышлять и копаться в вещах убитого мной Атона, теперь они принадлежали мне. Я отыскал несколько забавных безделушек и немного еды растительного происхождения, потом собрал все в помятый медный котелок и отправился налаживать отношения с конем.

Сначала он был крайне недоволен моим визитом, тряс головой и клацал острыми зубами. Недолго думая я протянул ему толстую палку, и он вдруг легко ее перекусил — зубы у этого жеребца были как у акулы: в два ряда и преострые. Да, опасный зверек… Именно такой мне и нужен в качестве спутника. После того как я несколько раз отпрыгивал от него, а потом приближался вновь, он понял, что я не из пугливых и в покое его все равно не оставлю. Тогда он стал относиться ко мне немного спокойнее, даже взял из рук протянутую пищу. Похоже, она пришлась ему по душе, потому что через некоторое время он уже позволил погладить его по черной морде, а когда я стал чесать его за ушами, то почувствовал, что мы превращаемся в лучших друзей. Конь замурлыкал, словно кошка, положил свою длинную морду мне на плечо и несколько раз громко фыркнул в ухо, выражая свой восторг и расположение. Я приходил к нему еще несколько раз, чтобы укрепить наши отношения. Он уже не делал попыток меня укусить, только сразу лез мордой в ладони, чтобы посмотреть, что я ему принес.

Поскольку рассказывать утром мне было особенно нечего — я больше люблю выступать перед благодарными слушателями, а не перед толпой сумасшедшего двухголового сброда, — я решил смыться уже этим вечером, тем более что впереди меня ждали великие дела и всемирная слава — в том, чтобы оставаться далее в лагере разбойников, я не видел никакого смысла.

Когда наступили сумерки, как раз представился подходящий случай для побега: большинство двухголовых разбрелось по окрестностям в поисках пищи — они охотились и собирали съедобные орехи, коренья, грибы, ягоды, которые было не так просто отыскать в проклятых землях Кадрата. К тому же большой отряд отправился с двухдневной миссией — грабить очередной торговый караван: разведка доложила, что он будет идти с востока. Те же монстры, что остались в лагере, либо валялись пьяные, либо развлекались с пленными дамочками в шалашах.

Захватив с собой седло для своего приятеля, незаметно для всех, по крайней мере так мне показалось, я прошел к лошадям, потрепал вороного по ушам, отвязал его от сложенной из бревен коновязи и двинулся через лагерь, почти полностью скрытый во мраке. Вскоре мы уже были под защитой деревьев. Тогда я пошел прочь от лагеря куда увереннее.

Скрыться с наступлением сумерек было неплохой идеей. Я уже было воодушевился, предполагая, что мне удалось совершить побег, улыбался собственной ловкости и смекалке, как вдруг послышался шелестящий звук, и сверху на меня медленно, как во сне, опустилась липкая паутина. Она сковала мои движения, я как мешок упал на землю, а конь испуганно отпрыгнул назад, прижав уши к голове. Должно быть, он испугался. Несмотря на акульи зубы, вороной был трусоват — наверное, уши ему все же достались от папаши-зайца. С ветвей дерева с диким воем на меня, спеленатого подобно младенцу, спрыгнула Ундина, откуда-то из-за ее обнаженных плеч выпархивала, продолжая разматываться, паутина. Лицо у девушки было пепельно-серым и злым.

— Продал меня, подонок? — визгливо выкрикнула она. — За какую-то дешевую безделушку!

Я рад был бы ответить ей, что она совсем не права и безделушка вовсе не дешевая, а очень ценная, и вообще, это не безделушка, а понравившийся мне ценный амулет, а ее я сегодня видел впервые, и вообще, в гробу я ее видел, но рот мой залепили липкие нити, поэтому я только замычал, выражая свое несогласие с происходящим. Может, оно и к лучшему…

— Собираешься сбежать? — Она наступила босой ногой мне на горло. — А как же твоя утренняя история? Вот интересно, что они скажут теперь, когда я всем расскажу, как ты пытался сбежать.

Ундина радостно засмеялась, запрокидывая голову.

Конь, не совсем понимая, что происходит, сунул свою любопытную морду, чтобы получше разглядеть, что эта странная дамочка делает со мной. Но она повернулась к нему и резко ударила маленьким кулачком в раздувавшуюся ноздрю. Она постаралась, чтобы удар был как можно больнее. В этом заключалась ее основная ошибка. С обычным конем такая штука, может, и прошла бы, он кинулся бы наутек, обиженно тряся мордой, но длинноухий красавец быстро и грациозно развернулся и сильно лягнул ее ногами куда-то в область груди. Издав хриплый стон, она отлетела довольно далеко и там осталась лежать без движения. Меня при этом рвануло следом за ней, и я, пропахав в земле небольшую борозду, ткнулся головой в древесные корни.

— Замечательно, — промычал я ему, восхищенный происшедшим до глубины души, — молодец!

Теперь загвоздка состояла только в том, чтобы как можно скорее избавиться от этой паутины и наконец убраться из этих мест. Я продолжал мычать, надеясь, что конь поймет меня и поможет, но ему все было нипочем. Он немножко потоптался возле меня, потыкался мордой в паутину, а потом отправился жевать траву неподалеку от убитой его тяжелыми копытами Ундины.

К вечеру меня обнаружила парочка разбойников.

— Ух ты, — сказал один из них, — гляди-ка, че с ним сделалось…

Я снова замычал. Тогда разбойник наклонился и отодрал паутину от моего лица, чтобы я мог говорить.

Отрывалась она с треском, и, поскольку он особенно не церемонился, мне показалось, что вместе с липкой паутиной он оторвал мне кусок щеки.

— Дьявол тебя возьми! — первым делом заорал я, как только ко мне вернулась возможность говорить. — Да я из-за тебя чуть без лица не остался!

— Если хочешь, я тебя могу тут оставить, — обиженно ответил он и отошел в сторону.

— Нет-нет, — мой тон сразу стал весьма любезным, — распутай меня, только, пожалуйста, осторожнее.

— Ладно.

Оба они принялись распутывать меня, пока наконец мои руки не освободились и я не смог взяться за дело сам.

После того как я содрал с себя всю паутину, мне пришлось в сопровождении этой парочки вернуться в лагерь. Продолжить свое путешествие я не мог — они непременно доложили бы, что я собираюсь смыться. Оба и так смотрели на меня с нескрываемым подозрением: как это я оказался так далеко в лесу, да еще весь с ног до головы упакованный в превосходную паутину.

Едва мы оказались в лагере, ко мне подбежал влюбленный в Ундину разбойник, которого когда-то испугала огагуля. Его седая голова тряслась мелкой дрожью, и я почувствовал укол совести. Что-то в последнее время она меня частенько беспокоила… Впрочем, в том, что произошло, моей вины было немного — что поделаешь, если девочка не поладила с конем. Пока мы шли, жеребчик то и дело тыкался мне в плечо своей влажной мордой и тихонько покусывал, словно чувствовал, что провинился.

— Жак, — пробормотал он, — ты нигде не видел Ундину?

— А что, ты потерял ее?

Он пожевал губами:

— Значит, не видел?

— Разумеется, нет… С тех пор как ты забрал ее и вручил мне это, — я продемонстрировал ему висевший у меня на шее амулет демона с жабьей головой, — я про нее и думать забыл.

— Понятно. — Разбойник расстроенно качнул головами и отправился восвояси.

— Вот бедолага, — пробормотал я, немного досадуя на несправедливость этого мира. — Кто виноват, что чертова Ундина была такой странной дамочкой. Уж точно не этот несчастный.

Я оставил длинноухого приятеля у коновязи, а сам вернулся в шалаш, чтобы хорошенько выспаться. У меня в голове уже родился план действий, благодаря которому я смогу покинуть эти отвратительные места, да еще окажу услугу моему приятелю Ракруту де Мирту. Он, кажется, впал в серьезную хандру после появления Поскервиля и гибели демона Луксора. Друзей всегда тяжело терять. Ну ничего. Я ему покажу, кто его истинный друг.

Кошмар двенадцатый

Кровавая бойня

«…При луне они черные, — бормотал Конан, и в глазах его появилась варварская покорность судьбе. — А при ясном солнце они словно кровь, и кровь, должно быть, предвещают. Ох не нравится мне этот город!»

Роберт Говард. «Конан, варвар из Киммерии»

С рассветом ко мне в шалаш нагрянул слепой разбойник. Он нарушил блаженство молодого здорового сна, когда прокричал, что я должен явиться на собрание племени и рассказать свою историю. Племени? А я-то полагал, что это просто разбойничья шайка.

Значит, они считали себя племенем. Любопытно. А между тем мне снилось, как я нахожусь на приеме у молодой, потрясающе красивой королевы. Она вдруг отводит меня в сторону и говорит: «Жак, а ты не хотел бы уединиться?» «Уединиться?» — переспрашиваю ее я. «Ну да, — вдруг отвечает она, — я чувствую к тебе такое животное влечение, что буквально изнемогаю от желания прикоснуться к твоему мужскому достоинству…» «Только лишь прикоснуться?» — спрашиваю я. «Погладить его, поласкать…» — говорит она и начинает смачно облизывать губы. Мы совсем уже было направились в ее будуар, как вдруг появился двухголовый слепец и принялся орать о собрании племени. Вот мерзавец. Чтобы ему света белого не видеть. Кажется, он и так его не видит. Я рассмеялся и, потягиваясь — сон никак не хотел меня отпускать, — выбрался наружу.

Из-за верхушек деревьев выглядывало солнце. Оно еще только начинало свое восхождение. Рассвет уже уступал место дневному сиянию небесного светила, и все же еще было слишком рано, чтобы я прерывал свой сон ради сомнительного удовольствия рассказывать о своей жизни толпе полудурков. Однако мой план требовал немедленного осуществления: если я останусь в Кадрате еще хотя бы на сутки, то рискую просто свихнуться в обществе этих полоумных разбойников. К тому же я вовсе не был уверен, что здешний воздух благотворно сказывается на состоянии моего здоровья. А ну как и у меня тоже начнет расти из плеча вторая голова… Мне и одной-то порой слишком много…

Слепец ожидал меня. Он каким-то неведомым образом почувствовал, что я выбрался из шалаша, приблизился и положил свою узловатую старческую руку мне на плечо.

— Пойдем к центру нашего поселения, Жак, — сказал он, — там народ нашего племени уже ждет твоих откровений.

Я пошел в указанном голубоглазым разбойником направлении, удивляясь про себя, как слепой может знать, куда нужно идти и как он так точно положил руку. Должно быть, у него было хорошо развито интуитивное пространственное чутье. Голубоглазый не отпускал меня ни на шаг, его пальцы были крепко сжаты.

— Не спеши так, Жак, — пробормотал он, — ты уже придумал, что будешь рассказывать?

— Правду, — поспешно ответил я.

— Это хорошо… это очень хорошо. — В такт шагам слепец затряс своими головами.

Нет. Я все-таки никогда не привыкну к их синхронному движению. Если я и дальше буду это наблюдать, то вскорости точно тронусь рассудком. Тут мне в голову пришла любопытная мысль, и я целиком отдался ее рассмотрению. Большинство разбойников обладали двумя головами: казалось бы, они должны были за счет этого мыслить в два раза острее — ведь, согласно древней мудрости: «Одна голова хорошо, а две лучше». Впрочем, я знал и другую пословицу: «Одна голова хорошо, а ни одной — плечам легче». И все же два головных мозга могли бы сделать их обладателя подлинным мыслителем, философом, который изрекал бы оригинальные истины и сочиняя философские трактаты, а из этих бедолаг получились умственно отсталые разбойники. Вот еще один тезис о том, что физиология мало влияет на наше развитие — в основном мы зависим от окружающей среды. А может, в их черепушках было совсем мало серого вещества — только горстка соединенных друг с другом извилин размером с горошину, думать которыми не представляется возможным, потому что их функциональное назначение — это…

— Мы пришли, — слепец отпустил мое плечо.

Задумавшись, я и не заметил, как очутился в самом центре лагеря. Вокруг меня, рассевшись на голой земле, на каких-то тряпках, ельнике и наваленных в беспорядочном хаосе бревнах, расположились чудовищные разбойники. Сотни глаз смотрели прямо на меня. Вот они. Конечная ветвь катарской эволюции, тупиковый вариант развития, вид, обреченный на вымирание. Я обвел взглядом полудурков, которым предстояло насладиться моим рассказом… Хоть бы до них дошло то, что я собираюсь сказать. Наверное, надо говорить помедленнее и подбирать слова попроще.

— Ты можешь начинать, — сообщил слепец, — я чувствую их готовность.

Я кивнул и начал, выставив для проформы вперед правую ногу: когда-то на одной из иллюстраций в книге ведьм я видел философа, который, разговаривая с народом, принял именно эту позу. Должно быть, она позволяла ему разглагольствовать еще активнее.

— Да мне, собственно, и рассказывать нечего. Моя жизнь была короткой и наполненной только тяжким трудом и страданием. Я родился далеко отсюда. В поселении Стржмак, что находится на южных отрогах Стржмакских гор.

— Стржмак? — удивленно переспросил кто-то из моих слушателей.

— Не перебивать, — рявкнул слепец. Наступила тишина.

— Стржмак, — тем не менее повторил я. — С двенадцати лет я трудился на полевых работах, а потом в наш город прибыл караван из Кадрата…

— Чего? — выкрикнуло сразу несколько голосов, — чего он говорит? Какой еще караван из Кадрата, да здесь ничего нету!

— Отец мой крепко пил, в жизни его интересовали только две вещи — выпивка и…

— Женщины?!

— Да заткнитесь же вы! — снова подал голос слепец. Голоса поутихли.

— …Деньги. Он продал меня кадратскому купцу за несколько медных монет и галлон выпивки, так я попал в рабство и навсегда остался жить в Кадрате… Шикарное поместье моего нового хозяина находилось в самой глуши проклятых земель Там он отыскал золотоносное болото и теперь заставляет рабов круглые сутки промывать болотную жижу, чтобы получить золотой песок. Когда у него набирается достаточное количество золота, он отправляется с караваном в цивилизованные места и покупает себе новых рабов, как когда-то купил меня в Стржмаке. Старые рабы мутируют, они перестают быть похожими на людей. Находясь все время в контакте с болотной жижей, они делаются похожими на рыб, а поскольку он держит их на хлебе и воде, большинство из них умирает уже в первый месяц своего пребывания в Кадрате. Зато обогащается он, этот мерзавец. В его замке все сделано из чистого золота, даже плиты, из которых сложено крыльцо. Если их ковырнуть ножом, они заблестят так, что ни у кого не останется никакого сомнения — это золото. Так в роскоши и богатстве он проводит свои дни…

Признаться, я даже не ожидал, что моя краткая речь будет иметь такой резонанс. Добрая половина разбойников вскочила на ноги и принялась что-то громко орать, перекрикивая друг друга. Они толкались и спорили, не в силах справиться с охватившим их возбуждением. Я с самого начала подозревал, что нервная система у этих бедолаг весьма подвижна.

— Спокойно, — громко проговорил слепец, — сядьте на места, сядьте же…

Они медленно расселись, хотя кое-кто еще продолжал покрикивать. Я заметил, что часть особенно возбужденных упали на землю и вздрагивают всем телом — от нервного истощения у них начались судороги… Забавно.

— А как тебе удалось уйти оттуда? — спросил голубоглазый.

— Я долго изучал лес, забирался все дальше и дальше, запоминал тропинки, места, где я мог бы пройти, не опасаясь за свою жизнь… И вот однажды я не вернулся назад… Я столько времени провел в золотом замке, что хозяин даже не предполагал, что мне захочется когда-нибудь сбежать… Он думал, что я его верный слуга навсегда, поручал мне самую простую работу и неплохо кормил. Но все же я был рабом… Он сильно просчитался на мой счет…

Я усмехнулся. Вышло несколько фальшиво. Но они, кажется, не заметили фальши… Что с них возьмешь — тупоголовые уроды. Их даже не заинтересовал вопрос, почему я выгляжу как человек и совершенно не изменился, долгие годы вдыхая отравленный кадратский воздух. Да я должен был бы сейчас походить на одного из них, если бы мой рассказ оказался правдой, быть таким же уродливым…

Слепец принялся раскачиваться из стороны в сторону — он размышлял. Его головы мерно покачивались. В лагере царило заметное оживление.

— Мы возьмем это золото! — то и дело кричал кто-нибудь из разбойников.

Они снова стали толкать друг друга и бешено орать.

Меня окружили зловонной гурьбой, стали дергать за одежду и расспрашивать, как туда добраться.

— Даже если никто не пойдет туда, — сказал мне разбойник с огромной нижней челюстью и маленькими лохматыми ушами, — я отправлюсь один, скорее говори, как я могу туда попасть… Мне очень нужно золото…

— А кому оно не нужно? — перебил его другой. — Лучше заткни пасть одноголовый, пока я тебе не накостылял…

— Друзья! — выкрикнул я, поскольку порядком устал от суеты. — Давайте подождем решения главного.

Все уставились на голубоглазого, но он продолжал раскачиваться, размышляя… Решение вопроса, идти или не идти к золотому замку, зависело только от него. Толпа постепенно затихла. Он, словно только и ждал этого момента, вдруг воздел вверх указательный палец и сказал:

— Мы пойдем за Жаком.

— О да! — закричал лохматоухий, вторя целому хору обрадованных голосов, и ткнул меня кулаком в плечо. — Так ты покажешь нам много золота?

— Много-много, — пообещал я, — золота хватит на всех.

С необычайно довольным видом — что только делает с людьми близость к богатству! — он захохотал и снова ткнул меня кулаком. На этот раз вполне ощутимо. Тогда я ткнул его в ответ: нечего пихаться. Он торопливо отошел в сторону.

— Когда выходим? — деловито спросил я слепца, уже предвкушая свое чудесное спасение от тяжелой участи быть одним из членов их уродливого племени.

— Выходим прямо сейчас. Те, кто отправился на дело, вернутся и не застанут нас. Чтобы им было легче нас найти, мы выложим из ельника огромную стрелу, и они будут знать, куда им следует двигаться… В какой стороне света владения этого человека?

— На юго-востоке, — я показал в ту сторону, где находилось самое сердце Кадрата.

В это мгновение кое-кто из разбойников, возможно, и усомнился в правильности весьма опрометчивою поступка — двинуться на штурм эфемерного замка бывшего «злого хозяина» неизмененного нового члена племени. Но затем жажда быстрого обогащения взяла верх — отказавшихся участвовать в славном походе не наблюдалось. Ими руководила алчность.

Разбойники поспешно собирались, они наполняли дорожные сумки и мешки провизией, точили мечи и ятаганы, а те, у кого были мутировавшие лошади, седлали их, чтобы отправиться в путь верхом. Таких везунчиков было очень немного. Но я был в их числе. Отвязал своего длинноухого и задумался: следовало ли тащить его в эти непролазные дебри? Впрочем, если уж он достался мне по наследству, пусть теперь будет со мной везде. Я вспомнил, как ловко он прикончил мерзкую Ундину, собравшуюся расквитаться со мной за то, что я уступил ее разбойнику с седой головой. Что она о себе думала, когда пихала кулачишкой моего конька прямо в его черную наглую морду? Ощущала ли свою полную безнаказанность или просто считала себя сильнее всех?.. В любом случае конь убил ее, и я был этому чертовски рад.

Сборы прошли в дикой спешке. Через некоторое время я понял почему. Разбойники торопились убраться из лагеря, потому что не хотели делить золото с другими, они опасались, что отряд, отправившийся грабить караван, успеет вернуться и помешает им завладеть добычей полностью. По этой же причине указывающая направление нашего движения стрела получилась очень неявной — ельник был разбросан повсюду, так что узревший это сооружение впервые вряд ли смог бы догадаться, что это стрела. Голубоглазый был слеп, поэтому он не мог видеть, что за указатель соорудили его разбойнички, зато он мог почувствовать царившее в лагере настроение.

— Жак, — он приблизился и положил руку мне на плечо, — я тебе почему-то доверяю, скажи мне, стрела хорошо видна?

— Нормально, — откликнулся я, — хотя могла бы быть и почетче… Хм, — я замялся, потому что не желал никого подводить, вечно меня мучает это чувство, — ну, строго говоря, ее вообще не видно.

— Эй, вы, — побагровев от гнева, выкрикнул слепец, — чертовы уроды, сделайте нормальный указатель! Кто вам, идиотам, поможет, если взять золото будет слишком тяжело?

— Мы полагаемся на волю Адада Зловещего, — гаркнул один из разбойников, и весь лагерь огласился зычным хохотом сотни глоток.

— Дурачье, — проворчал голубоглазый, — черт с вами, полагайтесь на своего Адада, — он легонько сжал мое плечо. — Жак, веди нас.

Я мягко освободился от его руки, забрался в седло и крикнул так, чтобы все слышали:

— Считайте, что золото уже у нас… — я замялся, — у вас в кармане…

Лагерь огласился улюлюканьем и радостными криками.

Я развернул коня и, сделав ободряющий жест ладонью, двинулся в направлении замка Ракрута де Мирта. Ехать мне пришлось довольно медленно, потому что в отряде в основном были пешие, да и голубоглазый слепец все время держался за луку седла. Он старался быть ко мне поближе. Наверное, небезосновательно опасался, что я ударюсь в бега. А может, сам боялся потеряться. Это немного сдерживало наше продвижение, зато я смог снова предаться философским размышлениям о смысле жизни и довлеющем надо мной злым роком.

Сначала мы недалеко продвинулись на восток, чтобы отыскать ту тропинку, на которую меня вывела Морена. К моему удивлению, найти тропу оказалось делом довольно простым. Уже через полчаса мы следовали прямиком в сторону замка Ракрута де Мирта. Меня немного беспокоил тот факт, что оба раза — во время моего появления в Кадрате и во время моего отъезда — меня сопровождала в пути Морена. Только ее присутствие позволило мне остаться в живых и не сгинуть в этих болотах. Теперь же мы шли многочисленной армией и вовсе не были застрахованы от самых разных опасностей, которые могли подстерегать нас в пути.

Так, поддавшись мрачным размышлениям и ожидая от жизни самого худшего, я ехал впереди отряда около суток, пока путь нам не преградило болото. Странно, кажется, в прошлый раз его здесь не было. Разбойники приняли весьма раздраженный вид.

Слепец раздувал ноздри своих больших толстых носов.

— Болото, — проговорил он, — ты уверен, что ведешь нас правильной дорогой, Жак?

— Странно, — откликнулся я, — кажется, раньше его здесь не было…

Ответом мне были угрюмые лица и злые взгляды, выражавшие слишком многое.

И вдруг раздался тонкий смех, я обернулся и увидел впереди, на одной из болотных кочек тонкую женскую фигурку. Она стояла там, сложив на полной груди тонкие руки, и кожистые крылья едва заметно трепетали за спиной, выдавая ее волнение. Мой бог, это снова была она — моя спасительница Морена. Как нынешняя встреча напоминала нашу предыдущую, только теперь я ее совсем не боялся.

Я широко улыбнулся ей, потому что действительно был обрадован ее появлению, и жестом остановил движение разбойников. Слепец сделал еще несколько шагов, не заметив взмаха руки, пока кто-то из племени не задержал его Я спешился и приблизился к самой кромке болотной жижи. Теперь я стоял возле Морены, не зная, что ей сказать и как объяснить происходящее. Ей, впрочем, какие-то мои объяснения не понадобились: для себя она давно уже все объяснила.

Морена замахала крыльями, приподнялась в воздух и оттуда кинулась мне на шею:

— О боже, я и не предполагала, что ты вернешься за мной так скоро…

— Спокойнее, — сказал я, — у нас тут много дел с товарищами — лесными разбойниками…

Слепец с подозрением вслушивался в наши голоса.

— Это кто такая? — ворчливо спросил он.

— Моя сестра, я разве не говорил, нас купили когда-то вместе… Потом мы с сестрой работали там…

— Сестра! — вскричала Морена, изображая оскорбленное достоинство. — Только поглядите на него, теперь он называет меня сестрой!

— Тише, — я смущенно улыбнулся, глядя на толпу разбойников за спиной голубоглазого.

Они молча наблюдали за этой сценой. Их тупые плоские лица отражали непонимание.

— Сестра! — еще раз выкрикнула Морена. — Да как ты можешь?!

Вот стерва, а ведь между нами действительно ничего не было. Воистину, женщины — жуткие существа. Даже демонической природы. Впрочем, они все как одна — демонической природы. С ними и жить нельзя, и убить их тоже нельзя.

— Что это значит? — спросил голубоглазый, его лица медленно багровели.

— Гм, я думаю, что на самом деле все понимают, что к чему…

Я сделал недвусмысленный жест, чтобы всем все стало окончательно ясно.

— А-а-а, гы-гы-гы, — разбойники вдруг заржали, показывая пальцами на Морену.

— Жак, ты уверен, что все в порядке? — встревоженно спросил слепец. — Я очень не хочу, чтобы ты оказался лгуном и нам пришлось тебя съесть… Ты только не расслабляйся и не думай, что мы съедим тебя целиком… Сначала мы скушаем твою левую ногу, а когда мы будем кушать правую, ты будешь все еще жив… Уж мы постараемся сделать тебе как можно больнее, поверь мне…

— Я понял, понял, — поспешно оборвал я его, — все будет в полном порядке, это Морена, знакомьтесь, конечно, она мне не сестра, но мы знакомы. И очень хорошо знакомы. Когда с хозяином замка будет покончено, я заберу ее с собой.

— Я знала, знала, — возликовала Морена, — ты хочешь со своим войском забрать его замок.

— Точно, — ответил я, испытывая легкие угрызения совести: после того как с разбойниками будет покончено, Морену придется сильно разочаровать.

Интересно, как она на это отреагирует. Я покосился на ее счастливое лицо. С ней следовало вести себя осторожнее. Все-таки демоническая леди — это не совсем женщина. Чего доброго, ей не понравится что-то в моем поведении — и пиши пропало.

Я поспешно приблизился и обнял ее за талию под ликующие крики моего двухголового монструозного воинства.

Голубоглазого мои откровения остросексуального характера, похоже, успокоили. Наверное, ему это было близко. Он кивнул головами, махнул рукой, и мы двинулись дальше.

— Я покажу вам самый короткий путь, — крикнула Морена, чем вызвала целую бурю восторга — похоже, она уже успела стать всеобщей любимицей. Всему виной были мои смачные жесты-откровения.

— Бог мой, — крикнула она. — где ты взял столько красивых мужчин?!

Мужчины зашумели и стали ругаться друг с другом за право идти поближе к демонической леди.

— Они сами взялись, — мрачно ответил я, и прибавил про себя: «Черт бы их побрал!»

Да уж. Когда я находился в лагере разбойников, мой план казался мне безупречным, а теперь я начинал осознавать некоторые его негативные стороны. С толпой воинственно настроенных разбойников за спиной я направлялся на штурм замка моего друга Ракрута де Мирта. Быть может, моя идея все же была недостаточно хороша? А ну как мы сейчас возьмем и действительно захватим его замок?! Вдруг он не готов к моему вероломному нападению? Вдруг мы застанем его врасплох?

Как оказалось, я зря беспокоился. К визиту нежданных гостей де Мирт был готов всегда.

К вечеру, когда темнеть еще не начало, но тени уже заскользили в кронах измененных отравленным воздухом деревьев и с болота потянуло холодной сыростью, мы выбрались к увитой диким плющом и поросшей мхом стене замка. В воздухе царило безмолвие. Тишину нарушало только улюлюканье дикого зверя вдалеке и кваканье лягушек, сопровождавшее нас всю дорогу.

Слепец отпустил луку седла, подошел и приложил ладонь к шершавой поверхности. Некоторое время он водил по ней, его пальцы слегка подрагивали, потом обернулся:

— Это не похоже на золото, Жак, — В его словах промелькнуло раздражение…

— Это и не золото, — поспешно сказал я, — стена частично сделана из камня, а вот сам замок…

Разбойники зашумели и принялись спорить. В общем гуле сложно было что-либо разобрать, ясно было только одно — они планируют срочно перебраться через стену и взять замок из желтого металла штурмом. Кто-то уже спорил, как они будут делить между собой золото… Громкие выкрики грозили перерасти в драку. В этот момент кто-то заметил, что Морена исчезла.

— Эй, а где твоя подружка? — спросил у меня один из разбойников…

— Давно ли ее нет с нами, кто-нибудь может мне сказать? — хриплым голосом прорычал слепец: исчезновение моей «сестрицы» ему показалось чрезвычайно подозрительным.

— Я видел ее пару минут назад, — поспешно сообщил ему я, хотя Морена незаметно для всех, кроме меня, скрылась по меньшей мере с полчаса.

Головорезы принялись подсаживать друг друга, намереваясь забраться на стену, когда на ней неожиданно появился Ракрут де Мирт во всем великолепии своего человеческого облика. Что-что, а встречать непрошеных гостей он умел и любил. Ракрут был одет по последней моде Танжера в темные облегающие рейтузы, заправленные в сапоги из дубленой кожи, и вельветовый сюртук. В руках у де Мирта был меч с тонким лезвием и изящным эфесом, украшенным чеканным вензелем. Эфес тускло поблескивал — он был из червонного золота. Этот факт не укрылся от внимания разбойников, они зашумели. Один из них подбежал к стене и попробовал дотянуться лезвием своего длинного ножа до ноги Ракрута. Де Мирт немного приподнял ступню, а потом прищемил лезвие носком сапога. Разбойник принялся тянуть нож на себя, де Мирт поднял ногу — и бедолага кубарем покатился по земле. А Ракрут расхохотался.

— Ну что, любезнейшие, — сказан он, — вы пришли ко мне, чтобы повеселиться?

Слепец пришел в беспокойство.

— Что происходит, что тут происходит?! — зарычал он, схватив за ворот рубахи одного из разбойников.

— Хозяин золотого замка объявился, — пояснил ему головорез, — стоит на стене и вякает, но сейчас мы посчитаем ему косточки…

— Жак! — Голубоглазый двинулся ко мне, снова безошибочно угадав направление, его пальцы шевелились в воздухе, готовясь схватить меня. — Эй, Жак, это что, действительно хозяин золотого замка?

— Ну да. — Я ловко увернулся от тянущейся ко мне пятерни, добежал до стены и подпрыгнул. Ракрут де Мирт схватил мою руку, и через секунду мы стояли на стене рядом…

— Жак, где ты? — Слепец все еще двигал рукой, медленно переступал с ноги на ногу, словно опасался напороться на какую-нибудь преграду.

— Я здесь, — ответил я сверху, — вместе со своим хозяином.

Мы весело расхохотались. Причем де Мирт смеялся так, словно тоже слышал мою невероятную историю о злом хозяине, который отыскал золотоносное болото и теперь эксплуатирует несчастных, заставляя их копаться в отравленной болотной жиже…

Слепец вздрогнул:

— Эй, Жак, ты что себе позволяешь?! Ну-ка пойди сюда — я научу тебя почтению… ну же!

— Не могу, — откликнулся я, — в ближайшее время я буду очень сильно занят.

— Это точно, — откликнулся де Мирт, — у меня видение — ему предстоит в одиночку выпить целую бочку эля.

Кажется, он уже излечился от мучившей его последнее время депрессии и теперь был весел как никогда. Пара разбойников попытались забраться на стену, но Ракрут ловко спихнул их вниз.

— Что тебя так задержало? — спросил он. — Я ждал, что ты приведешь их ко мне намного раньше…

Я тупо уставился на него:

— Намного раньше?..

— Ну да, по моей просьбе Морена проводила тебя почти к их лагерю, я знал, что после того, как ты с ними столкнешься, у тебя не будет другого выхода, кроме как привести их сюда… А я давно уже ждал, когда мне представится случай загнать их ко мне в замок, чтобы мы могли повеселиться. Да, Морена?

Демоническая леди внезапно оказалась за моей спиной. А я и не заметил, как она вспорхнула на стену.

— О да! — Морена открыла клыкастую пасть и зашипела, чем вызвала, впрочем, у разбойников не ужас, а восторг.

Они заверещали, заулюлюкали и стали делать неприличные жесты, подобные тому, который я сам не так давно продемонстрировал, пытаясь охарактеризовать наши с ней отношения. Ракрут де Мирт нахмурился.

— Эй вы, сброд, — крикнул он, — забирайтесь-ка сюда…

Сброд зашумел. Им было совсем не до веселья, разбойники не на шутку разозлились, потому что поняли, что я их обманул. На голубоглазого было жутко смотреть — он весь побагровел, на одном из лбов вздулась лиловая вена, а в глазах прорисовались красные прожилки. Складывалось такое впечатление, что он вот-вот лопнет от душившего его гнева.

— Жак, — взревел он, выставив вверх свою корявую пятерню, — лучше спускайся сам, я тебе лично горло порву! Если поймаю потом, будет хуже… много хуже…

— Спокойнее, — сказал я, — если ты не научишься подавлять агрессию, боюсь, до глубокой старости не дотянешь.

Обернувшись к Ракруту, я сердито воззрился на нею:

— Не могу поверить, что ты подвергал мою жизнь смертельной опасности…

Именно тогда я подумал, что зря забыл про убийство Габи, ведь оно приоткрыло мне глаза на природу нашей дружбы. Безмятежность Ракрута де Мирта была поистине удивительной, но при этой безмятежности и кажущейся расположенности он запросто использовал друзей, преследуя свои далеко идущие цели. Его совершенно не волновало, что друзьям угрожает опасность, что они могут испытывать какие-то чувства к уничтожаемым им существам, — Ракрут де Мирт думал только об удовольствии, которое мог доставить себе, и получал его сполна…

Я постарался отбросить мрачные мысли, но они возвращались вновь и вновь. Должно быть, Морена ощущала такое же потребительское и наплевательское отношение де Мирта к себе, потому только и мечтала, что когда-нибудь появится кто-то, кто заберет себе его замок вместе с ней…

Один из разбойников подпрыгнул и попробовал уцепиться за мою ногу, но я ловко увернулся.

— Пошли в замок. — Ракрут де Мирт сделал великолепное сальто и приземлился на ноги уже по другую сторону стены, следом спрыгнул я, а за мной и Морена…

— Погоди-ка, — я дернул Ракрута за рукав, — мы не можем уйти, у меня там остался конь.

— А что с ним будет? — спросил де Мирт. — Давай, Жак, мы должны спешить.

— Ну, он же — мой друг… Я не могу так его бросить…

— Уверяю тебя, когда ты окажешься снова за стеной, он будет пастись на том же месте, давай же, Жак… — Ракрут стремительно двинулся к замку. — Если отстанешь, сомневаюсь, что тебе когда-либо понадобится конь.

Когда первый из разбойников был на стене, мы уже вбегали в ворота замка…

— Осторожнее, Жак, — предупредил де Мирт…

Я остановился, посмотрел под ноги и увидел, что из пола торчит тонкий металлический штырь — еще шаг и я проткнул бы ступню насквозь.

«Странно, что Ракрута озаботили подобные мелочи».

— Неплохая штука, — заметил я.

— Тебе лучше спрятаться на время, пока мы тут повеселимся с нашими общими друзьями…

— Отлично, я спрячусь в погребе.

— Не сомневался, что ты это предложишь. — Ракрут беззаботно рассмеялся. — Помнишь, я сказал им, что ты в ближайшее время будешь очень занят — тебе предстоит выпить целую бочку эля…

Поскольку времени до их появления оставалось совсем мало, Ракрут поспешно проводил меня к погребу, предупредив, чтобы я шагал осторожнее. Мы прокрались через анфиладу, спустились по нескольким лестницам и оказались возле погреба.

— Жаль, конечно, что ты ничего не увидишь…

— Ничего страшного, — заверил я его, потому что совсем не был уверен в том, что хочу что-то видеть.

«В моем распоряжении — бочки с элем, а потому скучать я не буду. Это точно».

Тяжелая дубовая дверь захлопнулась, снаружи щелкнул замок: де Мирт запер меня в подвале. Тут было довольно светло — под потолком светилось несколько мелких окошек. Я нашел самую пузатую бочку, воткнул в нее кран, что потребовало определенного навыка — в моем случае он оказался врожденным, — потом взял с полки глиняную кружку и стал задумчиво наполнять ее элем…

Когда опустела третья кружка, я почувствовал себя одиноко, подошел к дубовой двери и приложил к ней ухо. Из-за двери доносились бешеные вопли, словно кого-то резали тупым ножом, впрочем, наверное, так оно и было. Зная пристрастия Ракрута, не приходилось сомневаться, что с разбойниками сейчас происходят самые жуткие вещи. Полагаю, Морена тоже утолит свою жажду крови сполна… А пока они там от души веселятся за мой счет, я вынужден скучать, запертый в подполе. Где справедливость? Потом я вспомнил о торчавшем из пола металлическом штыре, и моего энтузиазма по поводу того, чтобы выбраться отсюда, немного поубавилось. Не хотел бы я напороться на него столь дорогой мне правой или не менее любимой левой ногой… Тем не менее после того, как опустела шестая кружка, я почувствовал, что одинокое сидение в погребе, в то время как Ракрут де Мирт и Морена там развлекаются, порядком мне надоело. В конце концов, я — колдун и вполне могу о себе позаботиться.

Я отошел подальше от злополучной двери и свел ладони. Вскоре появилось сияние, которое затем обратилось в огненный шар. Он прокатился вдоль погреба и врезался в дверь, разметав ее в щепки. Попутно шар немного задел пару бочек с элем, так что они шипя взорвались и залили все помещение… Похоже, мой друг будет всерьез раздосадован этим фактом. Что ж, в другой раз будет куда осмотрительнее в общении с друзьями. Возможно, он уже не захочет подвергать опасности их жизнь, преследуя свои интересы.

Таким образом, я одновременно отомстил де Мирту и выбрался из погреба. С головы до ног весь облитый элем, я встал на первую ступеньку лестницы, ведущей вверх.

В замке царила полнейшая неразбериха. Судя по крикам, разбойники в поисках золота разбрелись по всем залам, и везде их ждали кошмары, уготованные Ракрутом. Я представил, как они ковыряли ножом каменную стену замка, и рассмеялся. Наверное, лица их все больше вытягивались по мере того, как в их тупые головы приходило осознание, что новый член племени здорово их наколол и замок вовсе не сложен из золотых плит.

Я стал медленно подниматься по лестнице — во-первых, пары эля сделали свое дело и моя походка была не самой ровной, а во-вторых, я опасался, что попаду в какую-нибудь ловушку. Несмотря на опасения, я совершенно спокойно добрался до входа в замок, но двери были плотно закрыты снаружи. Наверное, Морена после того, как отряд разбойников оказался внутри, чем-то запечатала их, а потом проникла в замок каким-то другим путем.

Штырь, торчавший в полу, теперь был запачкан кровью, темная лужица натекла из ноги несчастного, пока ему помогли освободиться. Пройдя еще немного, я увидел свисавшую с потолка и ощерившуюся длинными шипами решетку. На ней болтались два разбойника, пробитые металлическими штыками насквозь… Кровь здесь была разбрызгана кругом, она пятнами лежала на стенах и на полу, отсвечивала бордовым. Картину происшедшего легко было восстановить. Вот решетка соскальзывает с потолка, где была закреплена, и врезается в двух крадущихся по этому проходу мутантов, приподнимает их над полом. Предсмертные вопли, краткая агония — все кончено. Ракрут де Мирт расправлялся с жертвами с жестокостью демона, каковым он и являлся.

Чуть дальше проход открыл мне зияющую яму с неровными краями и с установленными в абсолютном порядке острыми кольями. Множество покалеченных тел лежало внизу — разбойники сорвались вниз, когда пол под ними стал проваливаться.

Я вернулся назад, чтобы пойти по другому коридору. Несмотря на хмель, теперь я хорошо понимал, насколько опасной была моя вылазка… Лучше бы я сидел в погребе и наслаждался светлым элем, ожидая, когда все будет кончено и гостеприимный хозяин предложит мне выйти. Когда я был у Ракрута в гостях, все ловушки были до поры до времени лишены убийственной силы, но как только я, по хитрому замыслу де Мирта, отправился в лагерь разбойников, он немедленно привел их в боевую готовность — теперь каждый шаг по его замку мог стоить мне жизни.

Поднявшись еще по одной лестнице, я выбрался в зал, где произошло настоящее побоище. Разбойники болтались на свисавших с потолка цепях, висели на огромных мясницких крюках, торчавших из стен… На меня это зрелище повлияло одуряющим образом — я вспомнил подвал в доме «милейшего пророка», меня повело куда-то в сторону, закружилась голова, я поднял взгляд вверх — и очень вовремя. Ожившая цепь вдруг скользнула с потолка. На конце ее болтались тяжелые клещи-челюсти, я увернулся, челюсти клацнули, и живая цепь втянулась на место. Меня прошиб холодный пот, я стал поспешно отступать назад, уперся в стену и замер. Не буду двигаться вовсе, буду стоять тут и ждать, пока за мной придут Ракрут де Мирт или Морена — и помогут мне выбраться отсюда… подальше отсюда… Стена вдруг выбросила руку и ухватила меня за горло. Я с ужасом перевел свой взгляд на огромную волосатую конечность и попытался вывернуться…

— Попался, Жак, — хором проговорил поймавший меня разбойник, и я вдруг понял, что это голос голубоглазого слепца, — а я тебя предупреждал!!!

Страх сковал меня, но в следующую секунду он же заставил меня стремительно действовать, и я рванулся, голубоглазый не смог меня удержать и подался вперед вместе со мной. Так мы оказались возле того места, где с потолка срывались живые, клацающие челюстями цепи… Слепец отшатнулся — наверное, ему помогала сохранить жизнь та же врожденная или приобретенная интуиция, которая позволяла так легко ориентироваться в пространстве. Теперь я стоял там, где живая клацающая цепь могла в любой момент атаковать меня. Но она, кажется, не спешила.

— Ну что же ты, Жак, замер? — пробормотал слепец. — Я слышу твое дыхание, твой липкий пот, чувствую, как ты боишься, давай, беги от меня…

— Я пока постою, — сказал я.

Слепец заскрежетал двумя парами челюстей, потом стал медленно пробираться вдоль стены, наверное, хотел подобраться ко мне, резко прыгнуть и толкнуть туда, где бы меня могла достать цепь, но просчитался. Одна из плит, на которую он наступил, вдруг подбросила его в воздух, и в следующее мгновение он напоролся спиной на крюк, торчавший в стене. Одна из его голов мгновенно упала, безвольно повиснув на лишенной жизненной силы шее. С приближением смерти головы наконец утратили свою пугающую синхронность — веки живой головы едва заметно подрагивали. А губы вдруг вполне внятно произнесли слова проклятия, потом она тоже упала на грудь… Голубоглазый слепец был мертв.

Я пошел к обезвреженному крюку, выбрался наконец из страшного зала и поднялся по лестнице на второй этаж. Отсюда, насколько я помнил, можно было пройти в обеденную залу. Вдруг за одной из дверей, мимо которых я проходил, я услышал какие-то звуки… Открывать двери, бежать и совершать прочие опрометчивые действия здесь явно не следовало, и все же я рискнул — распахнул дверь и поспешно отпрыгнул в сторону: на длинном столе, раскинув крылья сидела над распростертым телом Морена. Она подняла лицо, и ее черты исказились гневом, с подбородка Морены капала кровь, почти вся ее одежда была красной, пропитанной кровью. Резко слетев со стола, она прошипела:

— Ты что, не видишь, Жак, я занята!!!

Дверь захлопнулась с сухим треском… Я прошел по коридору до лестницы, уселся на ступеньки и задумался.

Меня использовали… Я выступил в качестве загонщика скота… Сначала Ракрут де Мирт говорит Морене, что она должна отвести меня к лагерю разбойников, потом Морена убеждает меня, что я должен вернуться сюда с армией, забрать ее и замок де Мирта. И все это для того, чтобы этой армией они могли поужинать. А может, им просто нужно было заготовить мяса на зиму? Я рассмеялся. Второй раз на эту удочку я не попадусь. Сделать из меня постоянного загонщика им не удастся. Интересно, много ли еще приятелей у де Мирта, которых он использует в этом качестве? Судя по всему, люди и мутанты сюда забредали не слишком часто. И все же они как-то появлялись здесь, в проклятых землях Кадрата? Значит, де Мирт вербовал их из числа своих друзей…

Огненным знаком я решительно вышиб ворота замка — пусть сам разбирается с починкой — и выбрался наружу. Как приятно вдохнуть свежий, пусть даже отравленный кадратский воздух после пропитавшей мои легкие атмосферы тлена и предательства. А они пусть пируют сколько влезет. Но только без меня.

В одном де Мирт не обманул меня — своего длинноухого друга я нашел там же, где оставил. Он радостно кинулся ко мне, сложил розовые губы овалом и принялся быстро работать языком, облизывая мое лицо…

— Ничего себе, — пробормотал я, — целующийся конь, раньше я такого не наблюдал, ты это прекрати, — я погрозил ему пальцем, — мы все же мужчины, негоже мужчинам поддаваться чувствам…

Но он радостно заржал и снова лизнул меня длинным шершавым языком.

— Ладно, поехали.

Я забрался на его спину, махнул напоследок рукой замку Ракрута де Мирта, на тот случай если он меня видел, и отправился восвояси. На сей раз обойдусь без провожатых — хватит, напровожались…

«В следующий раз, когда мы встретимся, — пообещал я про себя, — ты, Ракрут, будешь моим загонщиком».

Вороной оказался ценнейшим приобретением. Он словно был специально создан для того, чтобы разъезжать по Кадрату — сам выбирал подходящую дорогу, обходил болотистые и опасные места, топтал копытами ядовитые растения, чуял появление хищников и менял направление движения. За все время он ни разу не оступился. Несколько раз ему приходилось прогрызать дорогу мощными челюстями. Я не мог нарадоваться на своего спутника, тем более что скорость нашего перемещения была очень высокой.

Кошмар тринадцатый

Оссиан

В восемнадцатом столетии во Франции жил человек, принадлежавший к самым гениальным и самым отвратительным фигурам этой эпохи, столь богатой гениальными и отвратительными фигурами. Его имя ныне предано забвению, но отнюдь не потому, что он уступал знаменитым исчадиям тьмы в высокомерии, презрении к людям, аморальности, короче, в безбожии, но потому, что его тщеславие ограничивалось сферой, не оставляющей следов в истории.

Патрик Зюскинд. «Парфюмер»

Из проклятых земель на длинноухом скакуне вороной масти, доставшемся мне по наследству от разбойника Атона, темная ему память, я очень быстро выбрался в куда как более жизнерадостные места. По крайней мере, щупальца хищного леса уже не тянулись, чтобы обвить ноги коня, листья не падали градом, царапая лицо, из-за гряды деревьев не доносились жуткие крики, словно кого-то режут — порой так оно и было, — я уже мог не опасаться за свою драгоценную жизнь… Слава богу, Кадрат остался позади, а с ним и все ужасы, какие только способно представить человеческое воображение.

К пущему моему удивлению, скоро мы добрались до утоптанной широкой дороги. По всей видимости, ею частенько пользовались. Я так давно не видел таких шикарных следов цивилизации, поэтому спрыгнул с вороного в пыль и упал на колени.

«Наконец-то. Кажется, я выбрался из бесконечного леса».

Потом забрался на спину длинноухого и медленно поехал по дороге. Вскоре вдалеке я разглядел скрывающуюся за холмом тяжелую груженую повозку, и ударил коня в поджарые бока. Он стремительно рванулся следом за повозкой, приложив уши к продолговатой голове. Через мгновение я уже мог разглядеть сидящего на козлах тучного хозяина обоза с багровым отечным лицом. Одежда, золотые пуговицы и камзол из красноватого сукна выдавали в нем зажиточного торговца, на голове была нахлобучена высокая шапка, отороченная рыжим мехом.

На повозке лежали плотно скрученные тюки и высокие резные сундуки из темного дерева. Замки мерно позвякивали, когда тележка преодолевала ухабы и выбоины.

Странно, но охраны вокруг не было, а между тем, насколько мне было известно, подобные типы непременно брали с собой в путь наемников… Значит, мои догадки насчет того, что он принадлежал к племени кочующих торговцев, оказались неверны.

Увидев, что я выезжаю справа на вороном коне со странно длинными ушами, купец без всякого интереса покосился на меня и резко хлестнул лошаденку, после чего она сильно прибавила ходу. Я тоже подстегнул жеребца, опять ударил его в бока, и мы вновь поехали вровень…

— Эй, милейший, куда направляетесь? — спросил я, широко улыбнувшись. — И почему совсем один, вам не нужны провожатые в дорогу? Я бы недорого взял за вашу охрану…

— Я везу продукты и вещи Оссиану, — коротко ответил он, — зачем мне провожатые?

— Оссиану, — удивился я, — а кто это?

Купец теперь уже с интересом покосился на меня.

— Наверное, ты прибыл очень издалека, — насмешливо сказал он, — если не знаешь самого Оссиана. Могу только сообщить тебе, что ни один нормальный человек не будет грабить обоз, предназначающийся самому Оссиану…

— Он что, какой-нибудь местный князек…

— Лучше я не буду с тобой разговаривать, — рассудительно решил торговец, немного помолчав, — не ровен час, Оссиан услышит нас, и мы больше никогда не сможем разговаривать…

После чего он замолчал. Я долгое время пробовал добиться от него хотя бы слова, но он вел себя так, словно меня на свете не существовало, только хлестал свою лошадку, а время от времени начинал насвистывать какую-нибудь мелодию. Выходило фальшиво. В конце концов мне надоело, что меня самым наглым образом игнорируют. Я подъехал и ухватил его лошадь под уздцы, она стала мотать головой и вырываться, а потом остановилась…

— Эй, — завопил торговец, вскакивая на ноги, — а ну пусти лошадь! Ты что, хочешь встретиться с самим Оссианом?

— Оссианом не Оссианом, — вскричал я, — я просто хочу узнать, куда меня теперь занесло?!

— Занесет, если не отпустишь лошадь!

Он резко махнул хлыстом, целясь мне прямо в лицо. Я едва успел отклониться, хлыст щелкнул в двух миллиметрах от уха. Попади он в лицо — и я запросто мог бы лишиться глаза. В ту же секунду мой боевой конь решительно щелкнул челюстями и откусил ему руку. Кулак с зажатым в нем хлыстом упал куда-то вниз. Торговец дико закричал, лошадь его понесла куда-то в сторону, и он едва успел спрыгнуть с тележки, когда она врезалась в небольшой холм и перевернулась. Тюки с тряпками и сундуки с провизией полетели на землю. Истошно крича и размахивая окровавленной культей, торговец бросился к лесу, стараясь бежать зигзагами, наверное, опасался, что мой дьявольский зубастый конь будет его преследовать, споткнулся, упал, уронил шапку, а потом скрылся за редколесьем, меж стволов мелькнул его красивый красный камзол, и он исчез.

— Оссиан… Оссиан… — пробормотал я, крайне недовольный собой — беседа так и не состоялась.

Впрочем, в этом был виноват вовсе не я, а торговец, который явно не был расположен к конструктивному общению. К тому же он сам на меня покушался, так что получил по заслугам. Подумать только, а я всего лишь хотел поговорить.

Новые, доселе скрытые способности моего жеребца меня изрядно порадовали — оказывается, зубы у него были такие острые, что он запросто мог питаться придорожными валунами, перемалывая их своими сильными челюстями.

Я немного поездил вдоль дороги, ожидая, не выглянет ли из леса мой новый знакомый, не покажется ли издалека красный камзол, не блеснет ли золотая пуговица. Без толку. Наверное, он убежал очень далеко.

Тогда я выехал на дорогу и поехал в том направлении, куда прежде двигалась повозка. Горячий конь поводил длинными ушами и фыркал.

Вскоре впереди появилось нечто странное, оно выдвигалось из-за горизонта, рискуя постепенно заполнить все небо. На поверку громадина оказалась замком. Он был так велик, что, казалось, упирается в самые небеса. По мере того как я подъезжал все ближе и ближе, замок оказывался еще больше, чем мне представлялось. Он настолько не соответствовал окружающему ландшафту, что я некоторое время щурился, подозревая, что это всего лишь мираж, что мое сознание пошатнулось вследствие воздействия отравленного кадратского воздуха.

Когда я подъехал еще ближе, то увидел, что двор замка обнесен высокой каменной стеной в два человеческих роста.

По сравнению с этой громадиной замок Ракрута де Мирта был бочкой, в которой живет философ. Кто бы ни был хозяином постройки, у него была ярко выраженная склонность к гигантомании и, вполне возможно, яростная мания величия, мучившая несчастного поминутными порывами к самолюбованию.

У подножия этого дома-горы оголтелого монументалиста раскинулась деревушка. Простой люд жил, как и везде. Дома были и двух- и трехэтажные. Каменных было очень немного: сплошное дерево. Камень, должно быть, оставался прерогативой местного феодала, отгрохавшего такой замок. Я спросил у одного из жителей, как называется «замечательное местечко», где я оказался.

— Оссиан, — откликнулся он, а после пояснил, отвечая на мой немой вопрос: — Оссианом зовут владельца замка.

— Чем же занимается Оссиан? — спросил я. Имя это я слышал второй раз, и оно мне очень не нравилось.

В любом случае господин Оссиан сегодня уже вряд ли дождется повозки с едой и вещами. Да и вообще, если эти вещи ему так необходимы, пусть заключит новый договор с гильдией торговцев.

— А всем понемногу, — ответил селянин, — губит урожаи, насылает непогоду на соседние города и деревни, устраивает мор в самых разных королевствах, еще его нанимают иногда для убийства чернокнижников… Мы очень любим его, нашего Оссиана, — зачем-то добавил он напоследок, — ну… я, пожалуй, пойду…

Лицо селянина отразило некоторое волнение. Должно быть, он всерьез задумался, не ляпнул ли чего-нибудь лишнего. Но поскольку сказанного не воротишь, селянин махнул рукой и отправился восвояси.

Через некоторое время, проведя небольшой опрос с разведывательной целью, я окончательно убедился, что жители злополучной деревни сильно запуганы Оссианом и находятся в абсолютной его власти. Он, правда, бережет их по мере своих колдовских сил, то есть редко убивает кого-нибудь из пустой прихоти, заставляет трудиться круглый день, кормить его, а еще шить богатые наряды ему и его сожительнице. Впрочем, всего этого Оссиану оказывалось мало, к тому же он, должно быть, опасался, что местные его когда-нибудь отравят, поэтому предпочитал запасаться провизией в других государствах. Про сожительницу колдуна жители говорили с ненавистью. Наверное, она пугала их не меньше, чем Оссиан.

В голову мою закралась блестящая идея. Пожалуй, я мог бы нанести здешнему сюзерену дружественный визит. Если только я продемонстрирую ему свое мастерство, он немедленно сочтет меня коллегой по колдовскому ремеслу и пригласит отужинать в собственном замке. А за едой мы немедленно найдем с ним общий язык. Глядишь, этот самый Оссиан поможет мне устроиться в жизни. А что? Сам же он устроился…

Я отправился прямиком к воротам. Судя по обширности территории замка, стучать в ворота было сущим безумием. Однако войти внутрь кроме как через них не представлялось возможным. Я же не птица, чтобы перемахнуть через стену высотой в три человеческих роста… Я немного побродил возле ворот, потом все же постучал, причем весьма ощутимо, кулаком, с размаху, испытывая толстые створки на прочность. Местные жители смотрели на меня с благоговейным ужасом, а кое-кто с явным сочувствием, все они спешили поскорее убраться восвояси, опасаясь, что часть гнева местного князька перепадет и на их долю…

Так я прошатался у ворот до темноты. Поздно вечером, когда уже стемнело, одна из створок ворот вдруг стала уходить внутрь, и на пороге появился заспанный крепкий старичок со всклокоченной седой бородой и иссиня-черными глубоко посаженными глазами.

— Ты что тут делаешь?! — сердито спросил он, при этом он смотрел не на меня, а за мою спину. — Кто тебя послал? Что-нибудь с повозкой? Хм…

Он вдруг весь подобрался, внимательно глядя на меня, и подошел ближе. Его волосатые ноздри раздувались. Похоже, он собирался обнюхать меня от макушки до кончиков пальцев.

— Э-э-э, мне бы к Оссиану… — сказал я, — про него много всего хорошего рассказывают, вот решил поболтать с ним.

— К Оссиану, — пробормотал он, — наглый юноша, наглый… — Он вдруг резко фыркнул и уставился на меня еще внимательнее: — Да ты не юноша…

Я потупился:

— Ну да, я давно уже мужчина…

— Я не это имел в виду. — Он махнул на меня рукой, при этом поднялся такой ветер, что я едва удержался на ногах. — Похоже, ты — нечисть.

— Откровенно говоря — да, я — тоже колдун и вот пришел к вам… собственно… чтобы поделиться опытом и просить взять меня в ученики.

— А с чего ты взял, что я — Оссиан, может, я просто тут у него открываю ворота…

— Я сразу понял, что вы — Оссиан, разве человек с такой осанкой и посадкой головы, с такой демонической внешностью, таким шикарным интеллектом и проницательностью может быть открывалыциком ворот, нет, только колдун Оссиан может так выглядеть, только Оссиан, при одном упоминании имени которого…

— Ну хватит, хватит… не только наглый, но и хитрый, — по угрюмому лицу скользнуло слабое подобие улыбки, — идем внутрь, там переговорим.

— Я тут не один.

Из-за моего плеча осторожно высунул морду длинноухий конь — наверное, не забыл, как его приложила сухим кулачком Ундина…

— Хорошо, и лошадь заводи…

— Это не лошадь — это боевой конь.

— Хорошо, — буркнул Оссиан.

Мы прошли через ворота во внутренний двор, после чего створки со страшным скрежетом захлопнулись и где-то сзади щелкнул самозакрывающийся засов. Оссиан заспешил по тропинке. Для своего почтенного возраста шагал он удивительно легко, так что я едва поспевал за ним. Из темноты то и дело выныривали диковинные конструкции из дерева и металла. Похоже, Оссиан занимался изобретательством, правда, интересы в этой области у него были весьма специфическими. На перевернутой звезде висел вверх тормашками выпотрошенный человек — к виду расчлененных трупов я уже начал потихоньку привыкать, поэтому даже не вскрикнул, когда его мертвые глаза уставились на меня… Немного поодаль была другая машина для устрашения — часть ее составляла острая металлическая пика с нанизанной на нее головой и отделенным скрюченным телом. Прочие механизмы и вовсе вмещали в себя только части человеческих останков, перемешанные в жуткую кашу из кожи и костей… Не возникало сомнения, что все это когда-то было людьми: механизмы, изобретенные Оссианом, легко могли превратить любого человека в груду бесполезного мяса…

— Привяжи его тут. — Оссиан показал на какую-то металлическую штуковину слева от входа… Увидев, что я медлю, он пояснил: — Эта штука сломана, она уже не делает колбасу из лошадей… ха-ха-ха, — Оссиан прерывисто рассмеялся, — это шутка. Она не опасна.

Я привязал длинноухого, потрепал его по шее и отправился следом за колдуном.

В замке было просторно и уютно. От пропитанного тленом жилища Ракрута де Мирта его выгодно отличала богатая обстановка, мягкая мебель, деревянные столы и стулья, пушистые красные и белые ковры на каменной кладке, картины в раззолоченных и отделанных драгоценными камнями рамах. Сразу бросалось в глаза, что все представленные картины были портретами, причем все изображенные на портретах бешено вращали глазами, у всех на лицах застыло выражение бесконечного ужаса, как будто живые души были заточены внутри этих произведений искусства и при этом не могли даже двинуться. Все, что им оставалось, это следить за теми, кто проходит мимо полотен. А кто мог проходить мимо них в замке Оссиана? Только сам Оссиан… и его любовница. Заметив мой интерес к живописи, колдун остановился.

— Это я сам пишу, — сказал он, — меня здорово забавляет оживлять придуманных мной персонажей… Ведь все они не могут даже шевельнуться. Моим самым большим творческим успехом я считаю вот этот…

Он ткнул пальцем в одну из картин, на которой был изображен мрачный вельможа с золотистой лентой.

— Этот, представь себе, сам добился того, что может вытягивать руку. Очень упорный тип, однажды он даже схватил меня, когда я шел вот здесь, меня чуть кондратий не хватил от страха… Идешь вот так, размышляешь, и вдруг его рука — хвать… Эй, Сэдрик, пошевели-ка лапкой.

Мне показалось, что губы нарисованного вельможи слегка побелели от гнева, но сам он не шелохнулся.

— Гордый, — сказал Оссиан, — а я вот закрашу тебя, гордого, что ты тогда скажешь?

Глаза Седрика бешено завращались, и рука зашевелилась.

— Видал?! — вскричал Оссиан. — Я сделал… Не буду я его закрашивать, ни к чему это… Нравится он мне. Потому что упорный.

Вельможа на портрете перестал шевелить рукой и застыл, успокоенный, что его жизнь вне опасности. Картина, казалось, превратилась в самый обыкновенный рядовой портрет, каких полным-полно в галереях цивилизованных городов.

— Идем! — Оссиан пошел дальше. Он свернул за угол, а меня вдруг кто-то ухватил за руку и резко дернул за портьеру, в полумраке я не сразу разглядел симпатичную девушку с черными как смоль волосами, которые держала длинная заколка.

— Привет, красавчик, — быстро проговорила она.

— Привет… — выдавил я.

— Люцинда-а-а!!! — вдруг бешено заорал Оссиан. — Не ешь его!!!

Я отпрянул от девушки, странно было даже представить, чтобы она могла кого-то съесть. Девушка обернулась на крик и рассерженно зашипела, оказалось, что клыки у нее как у кошки — в два раза длиннее и острее остальных зубов. Кто-то отдернул портьеру, за занавески хлынул свет, и Люцинда поспешила убежать. Напоследок она еще раз бросила на меня взгляд, в котором пылало плотоядное желание.

Оссиан тяжело дышал. Должно быть, ему пришлось быстро бежать, что в его возрасте было совсем небезопасно.

— Уф, — он с трудом переводил дух, — успел… Это была моя сожительница… Любит, понимаешь ли, время от времени сожрать кого-нибудь из гостей.

Несколько ошарашенный происшедшим, я еще раз посмотрел в ту сторону, куда скрылась Люцинда.

— Но ты можешь ее не опасаться, — сказал Оссиан, — я контролирую ситуацию. Раньше времени она тебя не съест.

— Хотелось бы верить…

— У нее тело красивой молодой женщины, а аппетит тигрицы. — Судя по блеску в его глазах, Оссиан очень любил свою сожительницу. — В моем возрасте начинаешь ценить телесную красоту, — вдруг разоткровенничался он, — когда я ее встретил, мне показалось, что я сгораю изнутри, поначалу, должен тебе сознаться, ее аппетиты были такие, что она покушалась даже на меня, но потом поняла, что со мной можно проделывать куда более приятные вещи.

Он с довольным видом рассмеялся, а я представил, каково это жить с женщиной, которая в любой момент может тобой пообедать… или поужинать. Впрочем, наверное, все мужчины порой испытывают чувство, что женщина, с которой они сосуществуют, буквально ест их изнутри. Так что ничего нового в этом не было. Просто у Оссиана и Люцинды эта ситуация воплотилась в жизнь.

Мы дошли до конца коридора, и Оссиан толкнул одну из дверей. За ней была узкая и длинная комната, которая кончалась решетчатым окном. Дверь изнутри была обита железом, да и вдоль одной из стен тянулись металлические ячейки.

— Все это предохранит тебя от Люцинды. — Оссиан потер ладошки. — Ей совершенно нельзя доверять, помнится, она проделала с одним из моих постояльцев такое, что испортила все стены и ковры, но я на нее зла не держу, тем более что она сама все убрала.

— Да? Сама? Тогда действительно, зачем держать на нее зло…

— Рад, что мы понимаем друг друга, — Оссиан положил мне руку на плечо. — Ну что, пойдем, просветим тебя и узнаем, что ты из себя представляешь?

— Это еще зачем?

— Ну как же, ты пришел ко мне в гости, набиваешься в ученики, наверное, не просто так, должно быть, у тебя есть какие-то проблемы, которые я мог бы помочь тебе решить…

Я замялся ненадолго, поскольку не знал, чего на самом деле можно было ждать от Оссиана. А вдруг решение проблем включает в себя вскрытие черепной коробки или еще какие-нибудь забавные стороны общего обследования, но Оссиан меня успокоил:

— Тебе это никак не повредит, кроме того, ты сможешь узнать ответы на некоторые важные для тебя вопросы…

— Да в общем-то у меня нет никаких вопросов… — я немного замялся.

— Такому юноше, как ты, — Оссиан вкрадчиво взял меня за локоть, — стыдно бояться каких-то пустяков, это даже не лекарское обследование, так просто посмотрим на твою карму, на твою внутреннюю сущность, возможно, узнаем много всего интересного.

— Ну хорошо, — согласился я, чем вызвал на лице Оссиана широкую улыбку.

— Прекрасно, — воскликнул он, — пошли же со мной…

Мы прошли в левое крыло замка и по узкой винтовой лесенке стали спускаться вниз. Я шел следом за Оссианом, который нес в руке толстую свечу, бросавшую блики на шершавые каменные стены… Вверху вдруг послышался шорох, я поднял голову и увидел, что там по-кошачьи метнулся в сторону и скрылся за изгибом лестницы смутный силуэт.

— Люцинда! — громко проорал Оссиан, но ему никто не ответил… — Не волнуйся, — сказал он мне, увидев, что я вцепился в перила лестницы так, что даже костяшки пальцев побелели, — она только пугает тебя, это у нее игры такие…

Он еще раз посветил свечой вверх, а потом развернулся и продолжил спуск.

Мы оказались в обширной алхимической лаборатории, заставленной склянками с разноцветной жидкостью, колбами, всевозможными железками и банками… Здесь стоял резкий неприятный запах. Центр лаборатории занимал огромный шар, гладкий и прозрачный, сделан он был из стекла, а внутри помешалось что-то вроде густой жидкости.

— Это мой философский камень, — Оссиан ласково погладил округлый бок, — вещь красивая и нужная… Он нам поможет в исследовании… Так, вставай вот здесь.

Он подвел меня к шару, заставил коснуться его рукой, потом поднял ладони и стал медленно поводить ими в воздухе, произнося диковинные слова. Тот, кто учил его колдовству, должно быть, сам был очень древним, потому что заклинания, исходившие из уст Оссиана, были составлены из слов праязыка. Я мучительно вслушивался, стараясь понять их смысл, но он таинственным образом ускользал от меня. Наконец поверхность шара стала заметно мутнеть, шар словно нагревался, он подернулся едва заметной пеленой, а потом жидкость внутри забурлила, вдруг стала фиолетовой, оранжевой и серой одновременно. Непонятно, каким образом возникали эти цвета, но я их отчетливо видел.

Когда внутри шара заискрились желтые молнии. Оссиан развел в стороны узкие ладони, и в его глазах лучисто вспыхнул огонь знания.

— Ну что? — поинтересовался я.

— Тише! — Колдун сосредоточенно уставился куда-то в глубь шара, и на его покатом лбу запульсировала голубая жилка, выдавая испытываемое им напряжение.

— Ну что там?

Я тревожно всматривался в мутную поверхность, но ничего не мог рассмотреть: только желтые молнии и словно плывущие вдаль лилово-оранжево-серые облака.

— Да, я ощущаю нездоровый фон, который довлеет над тобой, — сказал наконец Оссиан, — кажется, кто-то очень могущественный желает погубить тебя, — он сморщил свой крючковатый нос, — несколько темных проклятий, но они не носят характера искренней агрессии. Тем не менее, если выражаться в буквальном смысле, ты притягиваешь к себе неприятности…

— Это точно, — воскликнул я, — я постоянно попадаю в переделки, такое ощущение, что везде, где я только появляюсь, селится смерть. Может, мне стоит и отсюда убраться?

— Нет-нет, я так не думаю, — в глазах Оссиана заплясали огоньки безумия, — смерть меня опасается куда больше, чем я ее, а из тебя может получиться неплохой ученик, если, конечно, ты готов к обучению. К тому же, как я уже говорил, заклятия не носят характера ненависти. Хм. Не знаю, возможно, это произошло по ошибке… тебя приговорили по ошибке.

— Приговорили?!

Я постарался сообразить, кому было бы выгодно насылать на меня проклятие. Как назло, мне на ум не приходил никто достаточно могущественный, чтобы обеспечить такие крупные неприятности.

Может быть, ведьмы? Тереса… Или Селена.

Я поделился своими предположениями с колдуном.

— Нет, нет, — отмахнулся от этой догадки Оссиан, — у них не хватило бы сил… Никакие ведьмы такое не организуют. Это заклятие имеет устойчивую мощь… Кто-то куда более могущественный… Впрочем, эту силу можно направить в нужное мне русло… А потому, Жак, — он ободряюще улыбнулся, — отныне ты мой ученик… Ты готов?

— Конечно готов, — бодро ответил я, — как я могу отказаться?

— Да, действительно, никак… — пробормотал Оссиан, — тогда ты можешь идти в свою комнату, отдохнуть, собраться с силами, а мне нужно поразмышлять и поработать. В ближайшее время я постараюсь выяснить, кто твои недоброжелатели.

— Я провожу его. — Люцинда вынырнула из темноты и теперь стояла и щурилась желтыми глазами, шумно сглатывая слюну.

— Он дойдет сам, — Оссиан мягко взял ее за локоть, — тем более Жак хорошо знает, куда ему идти, а мы с тобой пока поболтаем…

— Хорошо, — с придыханием сказала Люцинда и грациозно улеглась на диван, частично скрывшись во мраке: ее ноги и лицо освещали полыхавшие в хрустальном шаре молнии…

— Ты можешь идти, — сказал Оссиан, подталкивая меня к коридору.

Сдерживая вздох облегчения, я направился прочь. Страшную Люцинду ему, кажется, удалось сдержать. В коридоре я замер, мне вдруг мучительно захотелось узнать, о чем они будут говорить — вдруг это будет тема личного характера, а я так давно не слушал разговоры на личные темы… Я осторожно подкрался к входу в лабораторию Оссиана и, проскользнув внутрь, притаился за шторой: отсюда мне было отчетливо слышно, как говорит Оссиан. С любовницей голос его был чуть более сух, чем со мной. С чего это он так ласков?

— …а за это, Люцинда, я смогу получить хорошую награду.

— Ты уверен? — лениво спросила людоедка.

— Ну конечно уверен! — раздраженно выкрикнул Оссиан. — На него наслали такое заклятие, что просто удивительно, как мальчишка до сих пор жив. Ему бы в могилке лежать, под сырой земелькой, червячочков кормить, а он все еще бегает…

— Может быть, ему покровительствует кто-то из магистров.

— Не-е-ет, — голос Оссиана едва заметно дрогнул, — я ясно ощутил, что за ним никого нет, против него, вполне возможно, выступают магистры, а еще у меня сложилось такое чувство, когда я прощупывал его, что внутри его разума скрыт кто-то темный и властный, которого лишили возможности выбраться на поверхность. До определенного времени он дремлет, а потом явится миру и тогда… Впрочем, — осекся Оссиан, — точной картины камень не дает, возможно, это всего лишь мои всегдашние старческие фантазии…

— Которые редко тебя подводили…

Скрипнул диван, это людоедка подвинулась, давая Оссиану место, чтобы он сел рядом.

— Тем более от мальчишки надо избавиться, сейчас он уляжется спать, ничего не подозревая, думая, что я возьму его в ученики, — какая чушь… У меня никогда не будет учеников. — Смех у Оссиана был каркающий. — Зачем мне ученики? Чтобы они отняли часть моего могущества?

И Оссиан мог показаться мне при первой встрече симпатичным и обаятельным старичком, который просто не умеет ладить с людьми? Похоже, пора было сматываться. Не зря местные жители смотрели на меня с сочувствием, как на человека, за спиной которого стоит сама смерть, когда я спрашивал их, как пройти в замок.

— Как ты поступишь с ним? — услышал я голос Люцинды. — Отдай мне, я хочу его съесть…

— Он что, кажется тебе достаточно аппетитным? — подозрительно спросил Оссиан.

— Ну что ты? Он куда менее аппетитен, чем ты…

— Эй! — прикрикнул на нее Оссиан. — Поосторожнее с выражениями, а то будешь храниться в леднике на случай, если я решу вернуть тебе утраченные части тела…

Не желая дальше слушать их злобную перепалку, я скользнул в коридор и заспешил прочь. Я намеревался бесшумно спуститься по лестнице и выбраться из замка. Черт меня угораздил сюда сунуться! Впрочем, это было продолжением всех начавшихся уже очень давно неприятностей, я даже успел к ним порядком привыкнуть.

Миновав винтовую лестницу и анфиладу со страшными портретами, я выбежал в холл и оттуда выбрался по главной лестнице к выходу из замка. Бежал я стремительно. Даже воспоминания о том, что мне посчастливилось расправиться с болотными дрофами, людоедом, покинуть обитель святой Бевьевы, не утратив своего символа мужественности, разобраться с Каменным Горгулом и гигантскими насекомыми, не добавили мне уверенности в своих силах. Против такого могущественного колдуна, каким был Оссиан, у меня не было ровным счетом никаких шансов.

Конь спокойно ждал моего появления, он затряс головой и издал радостное ржание, когда я выбежал из замка, снова полез целоваться, но я увернулся от влажного языка, быстро отвязал его, вскочил на спину и ударил длинноухого в бока…

— Вперед, вперед…

Он, похоже, мигом оценил обстановку, наверное, во время службы у лесных разбойников удирать, чтобы спасти свою шкуру и шкуру седока, ему приходилось не раз. Он взял с места в карьер. Так что я едва не вылетел из седла. Пришлось припасть к его шее и крепко-накрепко в нее вцепиться. Уже у самых ворот я спрыгнул, ударом кулака разломал засов и положил руки на одну из створок ворот. В то же мгновение врожденная интуиция заставила меня поднять голову, и я увидел черную-черную тучу, клубившуюся в безоблачном небе. Я обернулся. Оссиан высунулся в одно из окон замка и шевелил руками. Створка легко подалась, я впрыгнул в седло, и мы промчались через ворота. Приподняв голову, я понял, что туча следует за нами, она летела немного выше, и, кажется, черные краски в ней стали еще гуще. Потом в воздухе резко запахло озоном, и в следующее мгновение я буквально ослеп: из тучи ударила яркая молния, прорезав пространство впереди сияющей чертой, разрубившей воздух с громким треском. Слева повалился огромный вяз, подрубленный под самый корень, он мгновенно занялся пламенем. Лишившись заряда, туча стала падать на землю, побелела и мгновенно рассеялась, когда я на спине длинноухого промчался сквозь нее.

Мы понеслись по дороге, потом свернули на какую-то просеку, преодолели несколько холмов, поросших редким кустарником, и выехали на дорогу, ведущую прочь от замка Оссиана.

Некоторое время мой конь еще галопировал, потом устал, перешел на иноходь и, наконец, на шаг — нам удалось удрать от Оссиана. И эту удачу я по праву могу назвать самой большой. Преследовать нас Оссиан почему-то не стал: может, у него нашлись другие, более важные дела, а может, кто-то еще более могущественный, чем он, оберегал меня от опасности, и Оссиану не удалось вовремя напасть на наш след.

Кошмар четырнадцатый

Единорожицы

Одинокий красавец-единорог галопом скакал через поле к Голубому Замку. Это был самец с блестящей, глянцево-синей шкурой, в красных гетрах на задних ногах и с изящно изогнутым рогом. Из полого рога, вырываясь и опережая галоп, неслись по равнине низкие, мягкие и сочные, как голос саксофона, звуки…

Пирс Энтони. «Голубой Адепт»

Я долго скакал по утоптанной дороге, которая петляла меж холмов и деревьев. Оставалось надеяться, что стремительное бегство от Оссиана куда-нибудь да выведет. Впрочем, опасности подстерегали меня на каждом шагу, а после того как Оссиан поведал мне таинственную историю о чудовищном заговоре, который вроде бы был затеян против моей скромной персоны какими-то могущественными силами, я и вовсе перестал верить в какую-либо возможность остаться в живых. Долгий, наполненный опасностями и лишениями путь научил меня верить только себе и полагаться лишь на собственные инстинкты…

Прервал мои мрачные размышления длинноухий. Внезапно он остановился как вкопанный так резко, что я едва не перелетел через его голову.

— Ты что, озверел?! — сердито выкрикнул я, потому что, окажись я чуть менее проворным, запросто мог бы сломать себе шею.

Конь не отвечал, его уши напряглись и вытянулись перпендикулярно шее, так что за них можно было бы схватиться и повернуть на сто восемьдесят градусов его тупую голову. Еще между его торчащими ушами можно было натянуть веревку и развешивать выстиранные вещи для просушки.

Проследив направление его взгляда, я понял, что так поразило и привлекло моего спутника. В некотором отдалении, возле самой опушки светлой рощицы паслось несколько симпатичных серых лошадок. Поскольку хозяев поблизости видно не было, я решил, что они дикие. Лошадки играли друг с другом, скакали, били в воздухе темными копытами и щипали сочную траву…

— Я тебя понял, приятель, — сказал я, — к таким вещам я всегда отношусь с сочувствием, ты давно никого не видел, с кем можно было бы порезвиться? Ну поехали к ним.

Такого рода инстинкты хорошо понятны каждому правильно ориентированному самцу. Подъедем, познакомимся, если у него сложится, придется мне его немного подождать, посижу вон на тех холмах. В конце концов, от Оссиана нам удалось смыться только благодаря моему черному скакуну, я как будто никуда особенно не спешу, так почему бы не дать ему насладиться радостями животного секса…

Я развернул длинноухого, и мы медленно направились к лошадкам, не потому что я не подстегивал его, а просто он избрал осторожную иноходь — опасался их напугать или пытался произвести впечатление. На меня он только сердито фыркнул — должно быть, считал, что я стану дополнительной помехой для его воссоединения с симпатичными дикими кобылками. Я пригляделся к ним еще раз и вдруг заметил деталь, ранее не замеченную мною. Лошадки были не совсем обычные. На их покатом лбу, там, где у обычных лошадей гладкое место, торчал на несколько ладоней длинный и острый шип — кое-кто назвал бы это образование рогом, но он был серебристо-золотой, посверкивающий в лучах солнца и необычайно острый, так что рогом его назвать можно было только с очень большой натяжкой.

— Так, стоп-стоп-стоп. — Я потянул на себя поводья. — Ну-ка, дружище, притормози, это вовсе не лошадки, это единороги… Точнее сказать, единорожицы…

Четыре кобылки с серебристыми шипами на лбу пасутся на лугу, словно так и должно быть… А между тем они только и поджидают каких-нибудь путников. Чтобы потом с этими путниками позабавиться подобно тому, как забавлялся Ракрут де Мирт с теми несчастными, которые забредали в его замок.

Конь не послушался меня, он вовсе не желал останавливаться, сердито затряс головой и зафыркал, выпуская из ноздрей целые фонтанчики слюны…

— Ну хватит, хватит, — я попробовал его развернуть, но длинноухий был непреклонен.

— Идиот, — прошипел я ему в самое ухо, — ты приглядись, это же не лошади, это — единороги.

Но на него мои аргументы никак не действовали. Осознав, что бороться с его природными инстинктами жеребца-осеменителя совершенно бесполезно, я ловко спрыгнул на землю и отпустил его.

— Давай, — сказал я, — вперед, иди к своим единорожицам, только учти, что ты плохо кончишь, они опоят тебя зельем и прикончат…

Про зелье единорогов в книге ведьм было сказано совсем мало. Мне было известно только, что такое зелье существует. Как его готовят и как оно действует, я совершенно не знал, но единорогам почему-то не доверял. Ну не вызывали эти кобылки доверия, и все тут. Существа, которые по своему желанию могут становиться либо лошадью, либо человеком, не внушали мне уверенности в своей порядочности. Достаточно представить, что может вытворять парочка таких единорогов в период брачных игр, чтобы почувствовать себя не в своей тарелке. Нет уж, лучше держаться подальше от этих отвратительных извращенных созданий.

После того как я отпустил длинноухого, он, издав лошадиное веселое ржание — друг называется, — помчался к кобылкам под перестук собственных копыт, а я остался стоять на лужайке возле дороги, уперши руки в бока и рассматривая с легкой ненавистью единорожиц, так легко отнявших у меня друга.

Его появление было встречено с восторгом, лошадки принялись кружиться вокруг жеребца и издавать веселое ржание. Нет, конечно же, я его понимал, я бы на его месте тоже легко угодил в расставленную ловушку — самцу всегда сложно бороться с искушениями, особенно если у него недостаточно стойкие моральные принципы, а какие моральные принципы, спрашиваю я вас, могут быть у коня? Сплошные условные и безусловные рефлексы. И если его не били копытом в нос все лошадки, к которым он только хотел приблизиться, у него вряд ли развилось чувство осторожности в общении с противоположным полом. Так что для обмана, одурманивания, приведения в бессознательное состояние длинноухий был идеальным клиентом. Я почувствовал сильный укол совести где-то в области сердца: я должен вытащить его из неприятностей. В некотором роде я был ответственен за то, что он попал в лапы… под копыта… в путы… коварных единорожиц.

«Уничтожить их прямо сейчас огненными знаками, вступить с ними в схватку и отбить длинноухого?»

Я сурово сдвинул брови и решительно двинулся к ним, как истинный солдат справедливости рассматривая все варианты дальнейшего развития событий.

События, между тем, пока развивались вполне мирно. Лошадки скакали вокруг длинноухого, он блаженно озирался, не в силах выбрать из них какую-то одну… Я приблизился и остановился. Две единорожицы мигом оценили обстановку, покинули длинноухого и принялись скакать вокруг меня, делая странные движения гривастыми шеями.

Моему коню это не очень понравилось, он уставил в мою сторону красноватый глаз и некоторое время обозревал возникшие непотребство. Потом его внимание переключилось на тех лошадок, что остались возле него, и он стал скакать вместе с ними. Они помчались куда-то по полю… Единорожицы, бывшие рядом со мной, тоже стали прыгать, приглашая меня принять участие в этой веселой игре, но меня было довольно сложно очаровать лошадиными прелестями, к тому же я все еще подозревал какой-то подвох. С опасением поглядывая на их острый рог, торчавший точно в середине лба, я решительно отодвинул их в стороны и проорал длинноухому:

— Эй ты, иди сюда!!! Тпру… Тфру… Тьфу ты…

В этот момент до них, видимо, дошло, какую ошибку они совершают. Когда, вдоволь наоравшись, я понял, что коня мне таким образом не подманить, и обернулся, передо мной стояли две необычайно красивые барышни, одетые в серые сарафаны. Их прямые пепельные волосы падали на худые плечи, у одной я заметил серебряную нить, вплетенную в пышную шевелюру.

— Опа, — сказал я, хотя чего-то такого ожидал, — здрасьте, сударыни…

— Здрасьте, сударь, — нараспев повторила одна из них, чем в немалой степени напомнила мне дрофу.

Фигуры их были почти недвижимы, а глаза смотрели со странным выражением, как у бойцов, которые только кажутся расслабленными, а на самом деле готовы в любой момент совершить прыжок, стоит их противнику двинуться.

— Ну что замерли? — спросил я, решив, что правильнее было бы поддерживать с ними нейтральные, ни к чему не обязывающие отношения. — Давайте знакомиться… Меня зовут Жак.

— Я — Балалия, а это моя сестра Тутулия… — единорожица приложила руку к груди и слегка поклонилась, сестра повторила этот странный жест.

— Ну вот и прекрасно, — сказал я, — теперь мы хорошо знаем друг друга. Я и мой друг, конь, мы направлялись по важному делу, когда вы появились…

Они прервали мою пространную речь, когда вдруг звонко рассмеялись, словно серебряные колокольчики зазвенели.

— Отлично, — сердито пробормотал я, — вам кажется очень смешным, что мы опоздаем, придем по делу вовсе не вовремя…

— Пойдем с нами Жак, — вдруг сказала Балалия, — мы покажем тебе, как мы живем в нашем Городе единорогов…

Тутулия приблизилась и взяла меня за руку. От нее исходил едва ощутимый пряный аромат, и у меня мгновенно закружилась голова. Потом лужок, рощица и дорога стали вращаться, сделавшись туманными и едва различимыми за пеленой неземного покоя и доверия. Я послушно последовал за ней. Балалия подбежала и просунула ладонь в мою левую руку. Медленно мы побрели в сторону рощицы, я перебирал ногами, словно во сне, длинноухого я видел сквозь, туманную дымку, он прыгал и веселился, в то время как я брел в сопровождении единорожиц по правую и левую руку на заклание… На заклание?! НА ЗАКЛАНИЕ!!! Я вдруг пришел в себя, едва не подпрыгнул, оттолкнул их и яростно выкрикнул:

— Вы что это?! Куда это мы идем?

— Успокойся, милый. — Тутулия попробовала погладить меня по лицу, но я резко отпрыгнул. — Ну что ты? — Тутулия сделала шаг ко мне, протягивая ладонь. — Мы просто хотим показать тебе, как мы живем…

— А зачем мне смотреть, как вы живете, — с подозрением сказал я, — я вовсе не хочу это видеть…

— Может быть, ты не хочешь быть единорогом? — со скрытым страхом спросила Тутулия, ее пальцы все еще тянулись ко мне, а голос был таким напевным, словно она пыталась меня загипнотизировать.

— Единорогом, это еще что за чушь?! — Я сердито взирал на девушек. — Конечно не хочу.

Тутулия вскрикнула и закрыла лицо руками, Балалия повела себя менее истерично, и все же ее лицо стремительно побелело.

— Пожалуйста, — взмолилась она, — не говори так больше, нас может услышать Эпирукий, он не простит нам промаха… Я не знаю, как получилось, что на тебя не подействовали наши чары…

Про себя я возблагодарил небеса за ведьмины снадобья, которые так изменили мое тело, что я мог теперь не опасаться всяких чар физиологического характера, исключая, к сожалению, а может быть, к счастью, — только половое влечение.

— Да уж, для меня надо что-нибудь посильнее ваших чар, — самоуверенно заявил я. — А кто такой этот ваш Эпиногий…

— Эпирукий, — в ужасе поправила меня Балалия. — Пожалуйста, больше не коверкай его имя, а не то он явится, и всем нам будет плохо… Сестры… — крикнула она лошадкам, занятым охмурением длинноухого.

Сестры повернули к нам свои умные лошадиные морды и мгновенно покинули моего приятеля, устремившись к нам. Как покорный осел — сходство подчеркивала длина его розовых ушей, — мой конь поплелся за ними, не отрывая ни на секунду восторженную физиономию от их пышных крупов. Как я его понимал! Когда две оставшиеся лошадки вдруг приняли человеческое обличье, длинноухий в ужасе заржал, встал на дыбы и ударил воздух копытами, потом он стал пятиться назад, его задние конечности подогнулись, и он уселся на землю, озадаченно и грустно разглядывая меня и четырех пепельноволосых дамочек, составлявших мое окружение.

— Что с животным делают, — пробормотал я, — буквально издеваются над ним.

— Сестры, — обратилась Балалия к единорожицам, — на этого самца… — она покосилась на меня… — почему-то не действуют наши чары. Боюсь, Эпирукий нам этого не простит. Мы должны прямо сейчас принять решение, как нам следует поступить.

Тутулия подняла вверх руку.

— Я думаю, — важно сказала она, кивая головой, — что нам следует напоить его зельем прямо здесь, если он не хочет идти в Город единорогов.

— Это хорошее решение, — улыбнулась Балалия, — как мы поступим сестры, чтобы он дождался нас?

— Я дам вам честное слово, что подожду, пока вы сходите за зельем, — встрял я в их беседу.

— Не думаю, что нас устроит такой вариант, — резко оборвала меня Балалия, она явно была среди единорожиц за главную. — Я думаю, что вы, сестры, должны отправиться за зельем и принести его, а мы пока покараулим путников, чтобы они куда-нибудь не ушли.

Сестры согласно кивнули, обратились в единорогов и стремительно умчались. На длинноухого, который галопом понесся за ними, высоко забрасывая задние ноги, они не обращали ровным счетом никакого внимания: после того как чары не подействовали, их основной добычей сделался я.

— Я что-то не понял, — сказал я, — что вы себе позволяете? Я собираюсь прямо сейчас развернуться и уйти…

— Лучше не пытайся этого делать, — Балалия угрожающе сощурила глаза, — тогда тебе не поздоровится. Ты должен дождаться их возвращения, выпить зелье и стать единорогом…

— Послушайте, милые, я вовсе не уверен, что на меня это зелье подействует именно так, как вы хотите, у меня организм не совсем человеческий, и я могу стать не единорогом, а кем-нибудь очень неприятным… Неужели вам ни о чем не сказал тот факт, что на меня не подействовали ваши чары? У меня другая физиология…

— Это универсальное зелье, — заверила меня Тутулия, — может, пока приляжем?

В другое время я бы отреагировал на ее предложение с энтузиазмом, но сейчас, перед липом опасности, я воспринял его как издевку.

— Идите вы! — сказал я.

Меня сильно раздосадовало исчезновение длинноухого — он был мне хорошим другом, и теперь я испытывал по отношению к единорожицам сильное раздражение. Я отпихнул их и пошел к дороге.

«Длинноухий решил остаться с ними? Прекрасно. Значит, дальше я пойду пешком, как шел раньше».

— Немедленно остановись! — с раздражением выкрикнула Балалия.

Испытав легкий укол страха (мало ли что они могли придумать), я продолжал следовать заданным курсом — не хватало еще откликаться на окрики тупоумных самоуверенных дамочек. В ее голосе прозвучал металл, но, чтобы сейчас остановить меня, необходимо было что-то потверже металла.

Достигнув дороги, я обернулся. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как на меня несутся два единорога. Обе дамы приняли лошадиный облик, они склонили головы и нацелили острые шипы мне прямо в грудь. Их копыта дробно стучали… Я резко прыгнул в сторону, так что они пролетели мимо. Не обернись я — и сейчас распластанный лежал бы в дорожной пыли, а на моем лбу был бы отчетливо виден отпечаток копыта единорога.

— Эй вы, — сердито закричал я, — вы что, вконец обалдели?!

Их мой крик мало взволновал: я собирался сбежать, я не хотел становиться единорогом, а это означает только одно — я враг, со мной надо расправиться, меня нужно убить.

«Может, действительно выпить их чертово зелье? Все равно оно на меня, скорее всего, не подействует».

Единорожицы заходили на второй круг. Они посмотрели на меня налитыми кровью глазами, потом опустили головы и понеслись ко мне. Ну все, мне наскучило их скверное поведение. В конце концов, сколько можно было терпеть? Я стремительно стал ткать в воздухе огненный знак, постарался, чтобы он был как можно более острым и крупным. Знак получился монументальным, словно храм, выстроенный богами. Я швырнул его на землю, а сам отбежал на несколько шагов, чтобы он закрыл меня от «лошадок» и направленных мне в грудь рогов.

Свой стремительный бег прервать они не успели — одна из единорожиц напоролась на знак грудью, другая в последний момент кинулась в сторону, ее занесло — и она распорола себе бок. Кажется, это была Тутулия. Знак растворился в воздухе, и обе рухнули на землю, заливая ее голубой кровью. Тутулия все еще пыталась подняться, вздрагивала своими длинными тонкими ногами и вбивала их в сырую от крови землю, а из ее рассеченного бока вывалились внутренности.

«Ну вот, допрыгались… Так я и знал, что добром общение с единорогами не закончится».

Я приблизился. Балалия не двигалась, а Тутулия шевелила ногами и тяжело дышала, раздувая большие лошадиные ноздри. Дыхание вырывалось из ее горла шумно, со свистом, наверное, знак распорол ей легкие… Потом единорожица стала издавать слабое ржание. В этих звуках мне послышалось что-то, отдаленно напоминающее человеческую речь. Я приложил руку к уху и присел на корточки. Тутулия явно пыталась что-то сказать… Я наклонился еще ниже и наконец различил.

— Эпирукий, — бормотала она, разжимая коченеющие губы, — Эпирукий.

Вот оно что… Она вовсе не хотела передать мне свою предсмертную просьбу, а призывала правителя народа единорогов. Если он все же решит прийти на ее зов, то мне не поздоровится, а потому лучшее, что я мог теперь сделать, это спешно покинуть сию местность.

Я вскочил на ноги и двинулся прочь по дороге в ту сторону, куда мы еще совсем недавно направлялись вместе с длинноухим, пока он не увидел этих проклятых единорожиц, испортивших нам все путешествие. Я шел стремительно, время от времени оборачиваясь через плечо. Позади мне мерещился перестук тяжелых копыт Эпирукия.

«Это же надо, — вдруг посетила меня поразительная мысль, — а ведь длинноухий, если попробует зелья единорога, тоже сможет принимать человеческий облик». Осознание этого факта так поразило меня, что я на мгновение замер, а когда пришел в себя, то понял, что действительно слышу отчетливый стук копыт. Причем, судя по звуку, за мной несся целый табун единорогов, разгневанных смертью сестер. Тогда, не дожидаясь развязки, я побежал — пока успею сотворить что-нибудь похожее на огненный шар, они затопчут меня насмерть.

Я бежал и боялся обернуться, потому что мне казалось, я знаю, что там увижу: табун единорогов, несущихся во весь опор с одной только целью — затоптать меня насмерть. Перестук становился все ближе, я метнулся с дороги вправо, споткнулся о камень и упал, сжав голову руками. И вдруг топот стих. Я лежал в страхе, опасаясь даже пошевелиться, потом приоткрыл один глаз, убрал ладонь и обернулся. На дороге застыл отряд всадников. Их было около пятнадцати, хорошо вооруженные молодцы в броне, с привешенными к поясу мечами и арбалетами. Все они с удивлением смотрели на меня…

— Здоров же ты бегать, приятель, — с благожелательной улыбкой сказал один из них, наверное главный, его шлем был украшен серебристым вензелем, — давно не видел, чтобы у кого-нибудь так пятки сверкали.

Я до сих пор не мог поверить, что это обычные люди, а не мифический Эпирукий со своим шипастым воинством.

— Я… я думал, что это единороги…

— Единороги? — Воин привстал на стременах. — Я слышал, что они есть в этих местах…

«Наверное, они не видели Балалию и Тутулию, напоровшихся на огненный знак, — я убил их немного в стороне от дороги, а если бы видели, уверен, у них возникло бы ко мне куда больше вопросов».

— Есть в этих местах? — переспросил я. — Да они забрали моего коня, чтобы сделать его единорогом, и то же самое пытались проделать со мной! Но я сбежал от них… Я думал, это единороги гонятся за мной.

— У меня в прошлом году они забрали брата, — свирепо проговорил один из воинов, — в прежние времена они так себя не вели, похоже, совсем распоясались.

— А я потерял сестру, — поддержал его другой.

— Мы из крестьянского ополчения, видишь, как нас хорошо подготовили, скидывались на солдатские обновки всем селом, вот направляемся в Катар, приятель, — сказал главный, — чтобы служить тамошнему королю. Если хочешь, мы можем взять тебя с собой…

— А я думаю, что мы сначала должны свернуть шеи единорогам, — выкрикнул тот, что потерял брата, — слишком много нечисти развелось в королевстве, уже приличному человеку по дороге не проехать.

— Ну не знаю, Огель, ты уверен, что нам надо это делать? — Главный задумчиво покачал головой…

— Я-то уверен, вопрос только в том, захочешь ли ты сражаться. — Этот Огель выглядел очень решительным малым.

— А может, лучше уехать? — спросил я. — Может, не стоит связываться с единорогами? Они умеют очаровывать, и потом их очень много…

— Может, и не стоит, — поддержал меня командир этого небольшого отряда…

Но единороги не оставили ополченцам выбора. Они появились неожиданно… Послышался дробный стук копыт, такой громкий, что земля затряслась, а потом со всех сторон нас обступили единороги. Их было великое множество, столько, что они мгновенно заполонили все кругом, выставили в нашу сторону острия шипов и рассматривали нас умными серыми глазами.

— Ну ничего себе! — сказал Огель, поправляя внезапно съехавший на ухо шлем. — Эй, что вам нужно?!

— Позволь мне, Огель, — выкрикнул тот, у которого шлем был с вензелем, — по-моему, мы уже решили, что за главного буду я.

— Хорошо-хорошо… — сказал Огель.

— Эй, что вам нужно?!

«Цирк да и только. Тоже мне воины».

Среди единорогов тем временем возникло волнение, они расступились, и в образовавшийся проход стал протискиваться огромный жеребец — таких я в жизни не видел — с лиловой гривой и мордой, словно высеченной из камня. Голова его было шишковатой, а шип был в несколько локтей длиной — более всего он напоминал шпиль башни. Несомненно, это был сам Эпирукий. Он казался очень суровым и злым.

Единороги явно предпочитали лошадиное обличье, иначе в общении с людьми они выглядели бы как люди.

Окруженный яростными единорогами, я почувствовал, что, кажется, мой последний час настанет очень скоро.

Кони под воинами заволновались. Они заприметили симпатичных лошадок, и теперь их усмиренные души рвались к свободе, они видели сотни неоседланных единорогов и ощущали опьяняющий вкус вольной жизни. Кони забили копытами…

— Э-э-э! — закричал Огель. Его сбросили первым, он тяжело рухнул в пыль и вскочил на ноги, но его жеребец быстро смешался с ощерившейся остриями в нашу сторону толпой.

Увидев, что животные сделались неуправляемыми — они вставали на дыбы, били копытами, выгибали спину и старались всеми силами скинуть седоков, — остальные воины поспешили спрыгнуть на землю. Почти сразу лошади покинули своих всадников — только они их и видели.

Эпирукий приблизился почти вплотную, незаметно для глаза обратился в массивного человека со светлой кудрявой шевелюрой и ухватил меня за запястье крепкой жилистой рукой.

— Ты умрешь! — проревел он мне прямо в лицо, сильно забрызгав меня слюной.

«Все понятно, значит, лошадок уже нашли…»

— Ты убил наших сестер…

Увидев, что мои новые знакомцы глядят на меня так, словно я виновен во всех грехах еще со времен Сотворения мира, я поспешно выкрикнул:

— Ваши сестры чуть не прикончили меня — мне пришлось защищаться!

— Ты не хотел стать единорогом — ты достоин смерти!

— Эй, любезнейший! — Командир отряда выхватил меч и резко приставил его к горлу Эпирукия. — Я вот сейчас тебе горло перережу, тогда ты уже не будешь тут сердито вякать.

«А парень-то оказался весьма расторопным малым, — подумал я, — не ожидал от этих крестьянских рекрутов подобной прыти».

— Это не ваше дело, — выдавил Эпирукий, стараясь говорить очень аккуратно, чтобы случайно не напороться острым кадыком на лезвие меча. Он шумно проглотил слюну.

— Ты давай-ка лучше, — сказал отважный парень, — попроси этих своих единорогов разойтись по-хорошему, мы убираемся отсюда… И этого, как там ты его назвал, забираем с собой.

Эпирукий моргнул одним глазом, и толпа его подданных нехотя посторонилась, давая нам пройти. Мы проследовали через живой коридор вместе с их королем, который осторожно переступал ватными от страха ногами.

— В родном селе я пахал на лошадях, — поделился с ним командир отряда, — но лошади были, как правило, слабые, много на них не вспашешь, а вот на тебе я бы вспахал целое поле… Да на тебе не то что пахать, тебя можно для перетаскивания бревен использовать — силищи-то вон сколько.

Эпирукий скрипнул от злости зубами, но смолчал: сейчас он был полностью во власти человека.

— И даже не думай о том, чтобы снова превратиться в лошадь… — продолжал тот, — ой, прости, в коня… тебя, кажется, задела моя ошибка, лошадь…

Воины шли, обнажив мечи и держа на изготовку щиты, чтобы защититься от направленных на них шипов. Они были готовы принять бой в любой момент — вот тебе и деревенщина… Но единороги опасались нас трогать: мы овладели их королем. Кажется, все складывалось как нельзя лучше. Кажется, мне удастся избежать и этой опасности. Сам всевышний послал мне на подмогу этот отряд…

Мы отошли от табуна единорогов на несколько шагов, когда вдруг из угрожающей, напряженной толпы появился мой длинноухий приятель. Или, вернее, тот, кем он стал.

Несмотря на то, что во лбу у него теперь посверкивал шип — спасибо зелью единорогов, — я с радостью шагнул к нему, потому что решил, что он одумался и направляется ко мне. Но длинноухий только раздраженно мотнул в мою сторону головой и внезапно кинулся на храбреца, державшего меч у горла Эпирукия. Я не успел даже вскрикнуть, как мой бывший конь отшвырнул меня и еще нескольких воинов. Шлем с вензелем слетел с головы несчастного, когда длинноухий врезался в него и проткнул ему грудь. Эпирукий мгновенно ухватил главного за руку, но тот все же успел слабо чиркнуть его по горлу, после чего уронил меч и рухнул на пол. Король единорогов грязно выругался и, приложив ладонь к длинной, но неглубокой царапине, помчался прочь. Я ошарашенно смотрел, как длинноухий, совершив убийство, разворачивается и бежит рядом с Эпирукием обратно к табуну. Он и раньше не отличался покладистым характером и частенько порывался кого-нибудь изувечить, но теперь он совершил открытое предательство. Он предал меня. Быть может, сам того не сознавая, но все же предал. Все. Нашей дружбе пришел конец.

Один из воинов сделал длинный выпад, упав на колено: он попытался дотянуться до длинноухого, но не достал его.

— Я принимаю командование, — прокричал Огель. — Сомкнуть ряды. Эй ты, как там тебя, давай за наши спины…

Я не заставил себя долго упрашивать и в несколько прыжков оказался позади них.

Табун ощерился шипами, единороги гневной волной ринулись на нас.

— Любовь и жизнь одна, она нам не нужна… — скороговоркой пробурчал Огель и, размахнувшись, рубанул по шее одного из нападавших, который целил ему в бедро.

— Сначала убейте вот этого, — проорал Эпирукий и ткнул в меня пальцем, — с остальными разберемся позже.

После этих слов он снова принял лошадиное обличье и кинулся в бой… В тот момент, когда Эпирукий несся на нас, более всего он походил на обломок скалы, который какой-то неведомой силой был запущен в нашу сторону, настолько он был широк — практически неохватен, — быстр и неотвратим.

— Вот черт, — выругался Огель и отшатнулся, наступив мне на ногу: я прятался за его спиной.

Здесь мог помочь только метеоритный дождь. Не размышляя ни секунды над тем, какие последствия он может иметь в такой толкучке, я поднял руки, свел ладони и разбросал их в стороны, выкрикивая страшные слова заклятия. Несколько воинов, отбивавших атаки единорогов, обернулись… И почти в ту же секунду послышался дикий свист, небо потемнело, а затем взорвалось. Огромные огненные обломки посыпались на единорогов, разрывая в клочья их лошадиные тела, пробивая насквозь черепа, дробя кости, лишая их возможности двигаться, думать, чувствовать что-либо кроме горячего и обжигающего страха.

Эпирукий, который уже был совсем рядом, внезапно замер, увидев, что происходит, метнулся назад, и в то же мгновение получил сильнейший удар в голову, расколовший ее надвое, словно грецкий орех.

Он стал заваливаться на бок и придавил своим мощным гелем Отеля, тот отчаянно закричал от боли. Воины рассыпались в панике и побежали кто куда, поминутно натыкаясь на крупы единорогов. Через мгновение после начала метеоритного дождя ими была завалено все поле. Многие соплеменники Эпирукия в надежде, что в человеческом обличье у них будет больше шансов спастись, стали людьми… Теперь уже неясно было, кто есть кто. Все смешалось. Воздух и земля клокотали бурей. Меня царапнул вдоль плеча мелкий метеорит, разодрав рубашку и кожу, кровь сразу же пропитала рукав… От боли в глазах у меня немного помутилось, и я присел на землю… Слышались крики и топот сотен человеческих ног. Люди и единороги метались по полю, попадали под свистящие раскаленные камни…

Дождь стих внезапно, так же, как и начался. Над вспаханной тысячей метеоритов землей стелился едва заметный белый дымок, уцелевшие клочки растительности были обильно сдобрены кровью, все вокруг завалено частями тел убитых. Единороги и люди в страхе разбежались… Единственными, кто пережил метеоритный дождь на этом поле, были я и Огель, придавленный тушей Эпирукия. По ней многократно колотили острые камни, превратили конское тело в окровавленную рванину, так что можно было сказать, что Отелю повезло. Зажимая рану на плече, я приблизился к нему… Воин поднял заляпанное грязью и гарью лицо…

— Это ты устроил? — сипло проговорил он.

Я кивнул:

— Иногда приходится защищаться вот таким эффектным способом…

— Не мог устроить немного пораньше? — Он сипло закашлялся.

— Надеялся, что все обойдется..

— Ага, обойдется! — Огель попытался вытянуть себя из-под останков Эпирукия, но не смог.

— Давай помогу…

Вместе мы кое-как справились с громоздким телом единорога и присели на теплую и сырую от крови землю…

— Можно сказать, что ты меня выручил, — сказал Огель.

Похоже, он совсем забыл, что я же и втравил его самого и его товарищей в это дело. Такой расклад меня вполне устраивал. Порой приятно общаться с круглыми идиотами.

— Всегда рад помочь…

— И я, — откликнулся он, — ну давай руку, будем знакомы.

Я протянул ему руку, и мы заключили крепкое рукопожатие, после чего Огель поднялся на ноги.

— Я отправляюсь в обратный путь, расскажу о происшедшем, надеюсь, наши смогут найти для меня еще немного денег…

Я едва не рассмеялся, но все же мне удалось сдержать себя:

— Великолепная идея, — заметил я, — удачи тебе.

— А ты не хочешь отправиться вместе со мной? Тебе там тоже окажут помощь, накормят, обогреют.

— Боюсь, здесь наши дороги расходятся.

— Расходятся? — удивился он. — Но как же ты собираешься появиться в Катаре без гроша в кармане? Ты должен будешь заплатить подорожный сбор, который стража взимает со всякого, кто только входит в великий город.

— Как-нибудь решим эту проблему. — Я беззаботно махнул рукой.

— Понимаю, — с уважением протянул Огель, — ты собираешься воспользоваться темным колдовством?

— Что-то вроде этого… — Я еще раз пожал его руку.

— Может, когда-нибудь увидимся? — проговорил Огель.

— Может…

Я поспешно развернулся и, не оглядываясь, отправился дальше, на восток. Там, за несколькими поворотами дороги, меня ждал Катар.

Кошмар пятнадцатый

Таверна «Коготь дьявола»

То адский ветер, отдыха не зная,

Мчит сонмы душ среди окрестной мглы

И мучит их, крутя и истязая.

Данте Алигьери. «Божественная комедия»

Тому, что Катар был так велик, в немалой степени способствовало то, что в прежние времена город был крупным портом. Здесь пересекалось сразу несколько крупных торговых путей — сухопутных и морских. Кое-кто весьма предприимчивый и носатый, по слухам, пытался организовать также воздушный путь, но драконы, благодаря которым идея должна была осуществиться, плохо поддаются дрессировке. Так что пришлось ему довольствоваться меньшими доходами. Тем не менее после того, как город был основан, он очень быстро стал развиваться самостоятельно, постепенно сделавшись столицей Катарского королевства. Впрочем, городом он именовался весьма условно. По сути дела, Катар и был государством. В его состав входило несколько мелких поселений, но все они были настолько малы, что можно было не придавать им значения. Здесь жили вконец обнищавшие крестьяне, да еще сюда порой высылали на поселение провинившихся перед короной горожан.

Все эти сведения я почерпнул из книг еще в отрочестве.

Столица Катара вдохнула в меня аромат былого веселья — когда-то мы с Ракрутом де Миртом устраивали замечательно шумные пирушки в большом городе, обнимали за осиные талии томных красоток. То время возвращалось ко мне теперь целым фейерверком красочных образов и необычайно приятных ощущений. В воспоминаниях тоже можно купаться и даже утонуть, если слишком увлечься.

Не успел я и пары шагов ступить по мощенной булыжником широкой мостовой, как был немедленно остановлен отрядом городской стражи.

— Документ, — потребовал усатый детина, одетый в сине-красный костюм из добротного сукна и стальную кирасу, на голове его красовалась бронзовая каска с двумя маленькими рожками.

Я развел руками.

— Что, нет документа? — изумился он. — А куда тогда суешься, бродяга? Эй, Пайпер!

Коренастый Пайпер мгновенно прибежал, подчинившись приказу командира.

— Этот вот, без документов, собирался просочиться…

— Послушайте, мне нужно…

— И не начинай! — рявкнул Пайпер. — Без документа ты никто, просто бродяга… Да, Арен?

— Вот именно. — Арен рассматривав меня своими маленькими поросячьими глазками. — Но если у тебя есть пара катарских серебряных монет, это, разумеется, все изменит…

— У меня нет катарских монет… — изобразив обреченность, проговорил я.

— Это очень плохо, — сказал Арен, — значит, нам придется сдать тебя в распределитель. Ты же знаешь, что такое распределитель инквизиции?

— Нет, боюсь, что не знаю, а что это?

— Это такое место, где тебе предстоит сознаться во всем… — Арен явно упивался властью, должно быть, он очень дорожил своей работой… — К тому же я, кажется, узнал тебя, бродяга, у тебя шрам на спине, и ты уже пытался проникнуть на территорию нашего города…

— Да я здесь впервые… И нет у меня никакого шрама на спине…

— Без разговорчиков, — рявкнул Арен, надвигаясь на меня.

— А может быть, я просто пойду своей дорогой, выйду из города и отправлюсь куда-нибудь…

— Боюсь, что уже нет! Пайпер, берем его под стражу, неси кандалы…

…Я бодро шагал по центральной улице, насвистывая незатейливый мотив. До чего же все-таки приятно заставлять людей расставаться с их мерзкими иллюзиями. Два стража в сильно обгоревшей одежде лежали на полу в караульной будке без сознания. Сама будка до сих пор дымилась, она начисто выгорела изнутри. Чтобы они не слишком быстро отправились в погоню, когда придут в себя, я на всякий случай сковал их кандалами друг с другом, а заодно пристегнул обоих к оконным рамам.

Оказаться в большом городе было просто восхитительно. Однако следовало где-то набить желудок. Голод уже давал себя знать. Также надо было подыскать местечко, где бы я мог применить свои таланты и заработать деньжат.

Первое подходящее заведение, которое я обнаружил, носило звучное название таверна «Коготь дьявола». Ага, кажется, то, что нужно! Не раздумывая ни секунды, я толкнул дверь и вошел внутрь. Сначала полумрак показался мне совершенно непроглядным, но потом во тьме проступили очертания стульев, столов и до чрезвычайности пьяная публика за ними Чье-то бормотание, одинокие выкрики, стук глиняных кружек об отполированную рукавами поверхность стола и ровный гул нетрезвых голосов доносились до меня вместе с эхом — свод заведения сейчас находился вровень со мной, так что сама таверна «Коготь дьявола» фактически располагалась под землей. Она освещалась тусклым светом свечей из привешенного к потолку плоского металлического светильника. Конечно, на такое обширное пространство пяти свечек, догоревших почти дотла, было крайне мало. Но хозяина заведения этот факт совершенно не смущал. Он стоял возле стойки, навалившись на нее увесистым животом, и наблюдал, как две мухи сидят на краю глиняной кружки, опустив в светлый эль свои маленькие хоботки. Похоже, он всерьез размышлял о том, что, если мухам его эль нравится, значит, его вполне можно было бы разбавить еще немного.

Я сбежал по скрипучей деревянной лестнице в зал и приблизился к стойке.

— Чего тебе? — лениво сказал хозяин таверны, подняв на меня масленые голубые глазки.

— Эля…

Он придвинул мне кружку, из которой лакомились мухи:

— Три медных катара.

Я повернулся в сторону зала. Теперь мои глаза привыкли к полумраку, и я смог разглядеть заведение во всех подробностях. Настоящая клоака. Здесь не было никого, кто мог бы представлять финансовый интерес, вся публика сплошь низшего сословия, пропившая последнее достояние еще на прошлой неделе. Кое-кто из них, могу поспорить, даже не уходил отсюда, а просто отваливался от стола и засыпал, забыв про все на свете.

— Пожалуй, тогда не стоит, — сказан я хозяину, — или ты, может быть, нальешь мне неразбавленного?

Он что-то буркнул и демонстративно отвернулся.

— А что это твое заведение называется «Коготь дьявола»?

— На то есть причины. Так ты будешь что-нибудь заказывать или мне позвать кого-нибудь, кто тебя отсюда вышвырнет?

— Не надо никого звать, лучше скажи мне, не знаешь ли ты кого-нибудь, с кем я мог бы перекинуться в погер?

Хозяин таверны зло на меня уставился:

— А ты играешь в погер?

— Я профессионал погерной игры, — без ложной скромности сообщил я. — Найди мне партнеров по игре, и двадцать процентов моего выигрыша твои.

— Шестьдесят…

— Тридцать…

— Сорок пять…

— По рукам.

Хозяин перегнулся через стойку, подзывая меня поближе.

— Есть у меня один постоялец, — проговорил он заговорщицким шепотом, — живет в жилой части моего заведения, последняя дверь справа в конце коридора. Это он давным-давно попросил, чтобы я назвал таверну «Коготь дьявола», так вот — он в погер просто отлично играет… Можешь пройти к нему и договориться об игре. Только не забудь про мои пятьдесят процентов.

— Сорок пять?

— Ну да, сорок пять.

— Я самый честный человек на свете.

— Да уж вижу по твоей хитрой физиономии…

Хозяин тяжело вздохнул, пока я обходил вокруг стола. Наверное, его часто обманывали посетители: выигрывали много денег, но никогда не отдавали долг. Позже я понял, что, скорее всего, его мучила совесть, если только совесть может мучить столь недостойных людей.

За стойкой бара открывался узкий коридор, в котором было всего пять дверей. Постояльцы, должно быть, не слишком прихотливы, потому что дощатый пол был ужасно грязным. Складывалось впечатление, что здесь проехал отряд всадников, лошади роняли с копыт комки глины и грязь, а всадники вытряхивали на пол содержимое своих деревянных трубок… А может, здесь просто никогда не убирались. Чем-то мне это местечко напомнило гостиницу с розовыми занавесками, в которой я расстался с девственностью в объятиях юной и жадной проститутки. Только здесь было намного отвратительнее, воздух пах гарью, прокисшим элем и несвежей одеждой.

Я добрался до конца коридора и вежливо постучал в дверь. На стук дверь мгновенно распахнул очень худой человек в домашнем халате с совершенно сумасшедшими светло-голубыми глазами, которые все время бегали. Человек отпихнул меня и выглянул в коридор. Поскольку за моей спиной никого не было, он уставился на меня, точнее попытался уставиться, потому что остановить свой мятущийся взгляд ему так и не удалось. По крайней мере, какое-то поверхностное впечатление о моей внешности он получил.

— Что тебе нужно?! — дрожащим голосом проговорил он.

Складывалось впечатление, что этот человек находится на грани нервного истощения или, по крайней мере, умопомешательства.

— Я полагал, может, у тебя найдется колода карт и мы перекинемся в погер?

— Колода карт? — Он очень удивился несмотря на то, что, насколько я знал, в Катаре погер фактически был второй религией. — Ты можешь зайти…

Он пропустил меня, а сам еще некоторое время пошарил взглядом по коридору. Разумеется, там никого не было.

Его комната поразила меня тем, что была совершенно пуста. Дощатый пол весь был расписан магическими символами, а на стенах изображено нечто, отдаленно напоминающее языки пламени. Потолок и стены были также измазаны сажей, словно странный постоялец разводил здесь огонь.

— Мое имя Каркум, — поспешно представился он. — Тебе посоветовал сыграть со мной хозяин таверны, не так ли?

Его глаза продолжали бегать.

— Да. Он сказал, что ты хорошо играешь и мог бы составить мне компанию.

— Конечно, конечно, — он потер ладошки, — скоро придет еще несколько человек, и мы вполне сможем сыграть… Просто… вдвоем играть не имеет никакого смысла.

— Ну да, погер — для большого количества игроков, — проговорил я, уже представляя, как мне удастся раздеть их до нитки.

— Присаживайся пока, — предложил Каркум и сам уселся на пол.

Я с недоумением огляделся, но поскольку больше никаких предметов в комнате не было, тоже опустился на дощатый пол. Будем ждать партнеров по игре. Странный постоялец, казалось, впал в транс. Он принялся что-то бормотать себе под нос, слегка покачиваясь из стороны в сторону. «Должно быть, молится», — решил я. Поскольку чужие верования меня никоим образом не касались, я решил не смотреть на него. Но через несколько мгновений Каркум стал издавать хорошо различимое жужжание. Я постарался не обращать на него внимания, но он жужжал все отчетливей, потом вдруг замолчал и пронзительно уставился на меня. Взгляд наконец остановившихся зрачков был весьма жутковатым и, пожалуй, немного неживым.

Вскоре послышался шум множества голосов, по коридору протопали шаги, потом кто-то тяжело приложился о стену — похоже, потенциальные игроки в погер не слишком хорошо держались на ногах, — и наконец раздался стук в дверь, заставивший мое сердце сжаться в радостном экстазе — ну вот, сейчас я покажу, что такое подлинное искусство погерной игры.

— Пожалуйте сюда, господа! — Это говорил мерзкий хозяин таверны. — Опа, нет, вот падать не надо, давайте поддержу под локоток, проходите…

Каркум распахнул дверь. На пороге, с изумлением озираясь, стояли пьянчужки из зала, нетрезвые в хлам. Их можно было хоть сейчас складывать возле стены. Протестов с их стороны не будет, это точно. Они просто неспособны были связно изъясняться.

— Ну-с, — трактирщик подмигнул Каркуму, — вы тут занимайтесь, а я, пожалуй, пойду.

— Эй, подождите…

В растерянности я хотел его остановить, но Каркум резким движением захлопнул дверь.

— Все вопросы потом, — сказал он, — сначала дело…

А потом крутанулся вокруг своей оси и стал медленно таять в пространстве, комната вдруг вспыхнула яркими языками пламени, стены раздвинулись, мои уши заложило, я успел только вскрикнуть от неожиданности, как вдруг все мы с большой высоты рухнули на выжженный песок, причем я здорово ударился при приземлении левой ногой… Еще бы, у меня совершенно не было времени сгруппироваться.

— Всем построиться, — скомандовал Каркум. Он приземлился на согнутые в коленях ноги, лицо постояльца таверны «Коготь дьявола» выражало радость и самодовольство, — эй ты, кретин, поднимайся на ноги.

Ушибленный упавшим на него сверху товарищем по несчастью, один из пьянчужек никак не мог встать. Каркум сделал почти неуловимый жест пальцами, и прямо из воздуха соткалось два мелких кроваво-красных демона. Они подбежали, подхватили пьянчужку за воротник и одним резким движением поставили его на ноги.

— Идите к дьяволу, — сердито сказал он и громко икнул.

— Мы уже почти пришли, — с противной улыбкой на лице сообщил Каркум, — у дьявола жабья голова, и он ждет нас в этом пределе.

— Да? — удивился пьянчужка и принялся заваливаться назад, но красные демоны были тут как тут, они подхватили его и снова придали ему вертикальное положение.

— Валяй, Талий, тащите его за нами, — скомандовал Каркум, — а вы все, уроды, идите следом.

Я двинулся первым, за мной потянулись остальные.

— Быстро соображаешь, картежник! — Каркум ухмыльнулся. — Так и быть, попрошу, чтобы тебя умертвили последним.

— Спасибо, — сердечно поблагодарил я его.

Мы миновали несколько пещер, в которых пылали костры и какие-то темные личности вполголоса обсуждали свежие новости из мира мертвых. Я уловил обрывки разговора, который велся на каббалистическом наречии восточных югров. Некто в углу глодал длинную белую кость, сильные челюсти издавали сухой хруст. Он бросил на нас тяжелый взгляд исподлобья. Потом, подгоняемые двумя красными демонами низшего пантеона, мы повернули в боковой проход и вышли в круглую залу с высокими потолками. Здесь горело несколько массивных черных свечей, каждая в обхвате как ствол гигантского есеня, и стояло темное кожаное кресло…

В нем сидел демон с жабьей головой и поигрывал черным кожаным кнутом. Вокруг него ползали обнаженные красотки человеческой породы. Одна из них обхватила его ноги, вторая лизала носок мягкого сапога, третья изящно выгибалась, демонстрируя нам великолепие своей фигуры. Перед лицом смертельной опасности, откровенно говоря, на эти прелести мне было совершенно наплевать.

— Кого ты притащил на этот раз, Каркум? — поинтересовался демон.

— Какая разница, кого, — нервно откликнулся Каркум, — все равно ты будешь превращать их в мух… и есть.

Я содрогнулся. Похоже, они уготовили нам самую незавидную участь.

— Можно вопрос, ик. — Один из пьянчужек сделал шаг вперед. — А где у вас тут можно отлить?

— Фи! — Жаба с явным неудовольствием поглядел на Каркума. — Бракованный товар, сплошные грубияны…

Он отпихнул лизавшую ему сапоги красотку, но она снова подползла к нему поближе и принялась проделывать то же, но с куда большим усердием.

— Познакомь, а? — попросил другой пьянчужка, с восторгом взирая на обнаженных девиц.

Он даже вытянул руки и двинулся в сторону кресла, но Жаба яростно щелкнул кнутом, и целый лоскут кожи отлетел от щеки несчастного. Хлынувшая кровь мгновенно пропитала ему всю рубашку на груди. Он жалко вскрикнул и упал на колени.

— Каркум, я дам тебе за них несколько медяков, не больше, погляди, в каком они виде… Они же все пьяные… А этот еще и с разорванной щекой.

Каркум с ненавистью взирал на демона, под кожей ходили желваки, а кулаки его сжимались и разжимались.

— Тебе не все ли равно? Будут мухи в винном соусе…

— Не сказал бы, что это очень вкусно, но все равно — спасибо. — Жаба приподнялся с кресла и, приблизившись, стал внимательно нас разглядывать…

Потом он отсчитал Каркуму несколько золотых и уселся обратно.

— Ты можешь быть свободен, — сказал Жаба, — и учти, что в следующий раз нетрезвых я не приму, пьют они, а шумит в голове потом у меня…

— Да понял я, понял… — невежливо пробормотал Каркум.

Он сложил руки на груди и совсем было собрался исчезнуть, когда я подал голос:

— Мне кажется, у меня есть для тебя кое-что интересное…

Кое-чем интересным был золотой амулет, который я выменял на Ундину в лагере разбойников. Все это время он без дела болтался на моей шее. Но сейчас мне в голову пришла мысль, что изображенный на амулете демон сильно напоминает того, кто сидит перед нами на высоком кресле.

Когда я извлек амулет из-за пазухи и вытянул его перед собой, демон на кресле высоко подпрыгнул — давно я не видел, чтобы кто-нибудь так ловко подпрыгивал на месте, — весь подобрался, как будто даже съежился и уставился на меня.

— Откуда он у тебя? — прошептал он таким тоном, что я мгновенно осознал, что этот амулет для него значит.

— От мамочки достался, по наследству…

— Амулет Батистуты! Он не мог достаться тебе от мамочки! — Демон привстал, потом снова упал в кресло. — Отдай его мне, человек, немедленно отдай его мне…

Каркум изумленно посмотрел на Жабу:

— Забрать у него амулет?

— Ни в коем случае, его владельца не стоит обижать. — Демон погрозил Каркуму кулаком. — Над этим амулетом довлеет страшное проклятие, каждый, кто обидит его обладателя, будет проклят, ему будет сопутствовать неудача на протяжении всей жизни, впрочем, жизнь его будет недолгой, а потом он попадет прямиком в нижние пределы ада…

«Интересно, как Оссиан отнесется к этому известию… Наверное, ему не следовало целиться в меня молнией?»

Каркум уже протянул ко мне дрожащую руку, но, услышав предостережение демона, стремительно ее отдернул.

— Тогда это сделают мои помощники. — Он щелкнул пальцами, но два рогатых монстра даже не шевельнулись.

— Мы не пойдем против амулета Батистуты, — гнусавым голосом протянул один из них.

— Ага, — подтвердил другой, — все, что угодно, повелитель, только не это…

Каркум гневно топнул ногой.

— Что за придурки, — сдавленным голосом сказал он и шевельнул пальцами, — если так, убирайтесь, откуда пришли.

Красные демоны мгновенно провалились под землю.

— Это наша фамильная драгоценность, — с умиротворением проговорил Жаба и указал на амулет, — она была утрачена, и я не хочу опять ее потерять.

Он вдруг вскочил с кресла, отпихнул голых дамочек, стараясь улыбнуться мне как можно благодушнее:

— Пожалуйста, садитесь, — он замялся, — простите, не знаю вашего имени, но не сомневаюсь в том, что оно замечательное.

Каркум взирал на поведение Жабы с нескрываемым презрением:

— Сейчас я призову адского воина, и он отберет у него амулет!

— Молчать, — прикрикнул на него Жаба, — я тут командую, я сам разберусь с этой ситуацией… А ты немедленно убирайся отсюда.

Каркум пожал плечами, сложил руки на груди и стал медленно таять, пока не исчез вовсе…

А я прошел к креслу и уселся в него, положив руки на подлокотники. Амулет Батистуты? Редкая удача.

— Вам удобно? — угодливо спросил Жаба. — Сейчас я распоряжусь, и вам принесут поесть. Чего бы вы хотели?

— Баранина с гарниром и эль меня вполне бы устроили, я не слишком прихотлив.

— Отлично. — Жаба кивнул. — Вы слышали, — с обнаженными девицами он разговаривал исключительно суровым голосом, — вперед, выполнять!!!

В страхе дамочки помчались добывать мне еду, а Жаба повернулся к пьянчужкам:

— Не возражаешь, если я превращу их в мух, тогда мы сможем потрапезничать вместе.

— Почему я должен возражать, пожалуйста, в некотором роде они и сейчас насекомые…

Жаба кивнул и стал творить заклятия, выкрикивая слова и пользуясь также жестами. Мне показалось, что превращения давались ему нелегко — слишком много времени, резких движений и лишних слов. Трансформации тоже были медленными и, наверное, мучительными, потому что пьянчужки громко вопили, пока превращались в насекомых с прозрачными крыльями и длинными хоботками. В конце концов все они сделались большими толстыми мухами, и Жаба, покрякивая, стал ходить вокруг них, осматривая их округлые бока.

— Только давай приступим к еде одновременно, — поспешил я его остановить, потому что у меня не оставалось сомнений в том, что произойдет с моим аппетитом, если я увижу, как он поедает несчастных.

— Хорошо, — с видимой досадой сказал Жаба, сглотнул слюну и приблизился к трону.

Мухи стали расползаться, издавая слабое жужжание…

— Пусть ползут, — улыбнулся демон, — мне нравится догонять их и есть…

Дамочки вернулись с едой. На огромной синей тарелке дымилось сочное мясо, рядом лежали красиво нарезанные диковинные плоды, а в прозрачном кувшине плескался темный эль…

— Прекрасно, — сказал я, — давайте все это сюда.

Они не двигались, ожидая приказа своего повелителя.

— Что, не слышали, что вам сказали?! — гневно проговорил Жаба. — Живо поставьте еду…

Я ел стремительно, вмиг проглотил баранину, закусил гарниром, даже не заметив его вкуса, вылакал темный эль несмотря на то, что не любил его, и только потом обратил внимание на происходившее в комнате. Пиша сразу стала проситься обратно, но я смог сдержать позывы к рвоте — неизвестно, когда доведется перекусить в следующий раз.

Жаба подошел к одной из гигантских мух и распахнул огромную пасть. Вырвавшийся оттуда длинный шершавый язык мгновенно подхватил ее и стал скручиваться, при этом муха сжималась и перемалывалась языком, слабо попискивая. Затем свернувшийся розовый орган исчез в пасти, демон захлопнул ее, издав громкий шлепок толстыми губами, постоял на месте несколько секунд, пока усваивалась пища, а затем звучно рыгнул.

— Делика-а-атес-с, — прошептал он сквозь трепещущие ноздри, — не хотите?

Предложение было адресовано мне, но я, испытывая жутчайшее омерзение, решительно отказался:

— Спасибо, — правила приличия требовали отклонить угощение так, чтобы не обидеть хозяина, — я, кажется, наелся…

— Вот и прекрасно, — радостно сказал Жаба, — может, теперь я могу получить амулет?

— Пока еще нет, — важно ответил я, — но можешь быть уверен, что он уже фактически у тебя в руках, правда, чтобы получить его, нужно сделать только одно дело…

— Какое? — свирепо прошлепал Жаба, глядя на меня немигающими мутными глазами.

— Сущие пустяки… — Я выждал несколько секунд, пока он не стал колотить себя ладошками в бока. — Мне нужно наказать того, кто меня сюда притащил…

— Каркума? — Жаба уставился на меня с явным неудовольствием. — Но он мой поставщик… и вообще — у него сильные покровители.

— Это я вижу. Если бы у него не быте сильных покровителей, разве бы он обращался с тобой так.

— А как он со мной обращается? — осторожно спросил Жаба.

— Он открыто хамит тебе, выказывает всеми доступными способами свое небрежение. Я бы этого так не оставил.

— Да? — удивился демон. — Выказывает свое небрежение? Никогда бы не подумал…

— И в глаза, и за глаза, — заметил я. — Я прошу о совсем небольшой услуге за обладание могучим амулетом Батистуты — вернуть меня в ту же таверну, из которой я попал сюда, и наказать Каркума…

Жаба задумался…

— Видишь ли, влиятельные…

— Покровители, — оборвал я его, — это я уже слышал… Амулет Батистуты — вот что имеет значение.

— Да, — вздохнул он и снова замолчал.

На этот раз его молчание было намного дольше, чем в первый раз. Наконец Жаба решился.

— Ну хорошо, — сказал он, — я готов, в конце концов найду себе нового поставщика… Накажем наглеца.

— Накажем. — Я хлопнул в ладоши и вскочил с трона.

— Только амулет вперед…

Этот Жаба определенно был хитрым малым.

— Э-э-э, нет, — сказал я и угрожающе свел брови, — сдается мне, ты хочешь меня обидеть…

— Что ты, что ты, — вскричал он и замахал на меня перепончатыми лапами, — и в мыслях не было, после так после… Ты предлагаешь отправиться в таверну прямо сейчас или предпочитаешь развлечься?

Я уставился на обнаженных красоток, потом представил, с каким удовольствием буду хлестать их длинным хлыстом и наслаждаться их сладострастными стонами. Да, пожалуй, это удовольствие стоит того, чтобы остаться, но Каркум… Мне так не терпелось отомстить этому негодяю, который вместо погерной игры затащил меня в адские пределы.

— Вынужден отказаться от удовольствий, — с явным сожалением проговорил я, — может, в другой раз…

Жаба с явным облегчением выдохнул, наверное, он не вынес бы слишком долгих минут ожидания — так сильно он хотел обладать амулетом Батистуты.

— Дело превыше всего…

— Вот это правильно, — проквакал демон, — ну, помчались назад…

Он вдруг вплотную придвинулся ко мне, обхватил лапами и жарко задышал в лицо.

— Эй, что это ты?! — проорал я, крайне возмущенный таким обращением с обладателем амулета Батистуты.

В то же мгновение стены подземного мира раздвинулись, перед моими глазами мелькнуло что-то темное, и мы оказались в комнате Каркума. Колдун стоял у стены и что-то на ней чертил черным угольным карандашом, он явно не ожидал нашего внезапного появления. Когда мы возникли, он резко обернулся и уронил карандаш. Я мягко высвободился из объятий чудовищного демона и отстранился.

— Мы вернулись… — сказал я Каркуму. — Как ты себя чувствуешь?

Он ничего не ответил, только заметно побагровел…

— Видишь ли, — Жаба надвинулся на него и ухватил за воротник, — я вынужден уволить тебя со службы, потому что мне необходим амулет Батистуты. Ну ты же понимаешь меня… Сам, наверное, на моем месте поступил точно так же.

Демон крепко вцепился в его предплечья и замер, очевидно, прицеливался, намереваясь нанести тяжелый удар в голову колдуна.

И тут Каркум непостижимым образом вытек из лап демона, не ускользнул, не вырвался, а именно вытек… Когда он очутился на полу и хотел было вскочить на ноги, Жаба изо всех сил врезал лапой ему в подбородок. Демон был настолько силен, что тело колдуна — а он скончался на месте, в этом сомневаться не приходилось, достаточно было услышать кошмарный хруст, — пробило одну… вторую… третью стену и скрылось где-то вдалеке, рассекая воздух с пронзительным свистом…

— Ну, — нетерпеливо сказал Жаба, — я могу взять амулет Батистуты?

— Ты можешь гарантировать мне жизнь?

— Мамой клянусь…

— Ладно. — Я снял с шеи золотой амулет и протянул его демону.

В это мгновение у него был такой торжественный вид, словно ему протягивали не амулет, а золотую корону, которую он должен был водрузить на свою жабью голову.

— Спасибо тебе, — демон был совершенно серьезен, — я это запомню. — Перепончатая лапа сгребла амулет, и через мгновение Жаба исчез в языках красного пламени вперемешку с клубами черного, едкого дыма.

В дыру, проделанную телом Каркума, выглянул заспанный жилец с растрепанными седыми волосами:

— Что у вас тут произошло? У меня насквозь пробило гардероб! — Он выглядел действительно потрясенным. — Кто возместит мне убытки?

Я отодвинул его в сторону и осмотрел стену. Она была сделана из картона, хозяин таверны, мерзавец, сэкономил даже на строительном материале. Я прошел дальше. Следующая комната вся была завалена каким-то хламом, ее Каркум тоже пробил насквозь.

Я выбрался в темный зал и сразу же натолкнулся на хозяина, который в задумчивости почесывал лысеющую голову, разглядывая разгромленную стойку. Уничтожив своим телом стойку, бедолага-колдун пропахал носом по столам и воткнулся в стену. Поваленные столики и оглушенные пьянчужки мало кого заинтересовали. В заведении продолжалась пьянка — она началась слишком давно, чтобы прерываться по такой незначительной причине, как чья-то безвременная кончина, пусть даже весьма странная… Подняв на меня глаза, хозяин в ужасе отпрыгнул:

— Ты?!

— Точно, — сурово сказал я. — Хорошо понимаю твои ощущения, я действительно вернулся из ада… куда ты меня отправил… Знаешь, сволочь, в погер я так и не поиграл… Но проценты тебе все же верну. Думаю, ты заслужил не меньше пятидесяти.

Он скакнул в сторону и бросился бежать, но я поймал его за воротник, вернул на место, развернул и хорошенько врезал в челюсть. Пройдоха перевернулся через разломанную стойку и упал на один из столиков, после чего у стола подогнулись ножки и все, кто сидел за ним, вскочили с мест.

— Наших бьют! — проорал кто-то, опуская бутылку на голову соседа…

Послышался свист, улюлюканье, и пьяная энергия внезапно заполнила зловонное пространство таверны, выплеснулась наружу звоном разбиваемой посуды, шлепками кулаков по одутловатым лицам, хрустом ломаемой мебели и костей, тяжелой бранью и криками боли. Я подскочил к хозяину, который поднялся и теперь охал, вытирая рукой кровь с подбородка, и изо всех сил приложил его в нос. Он покатился по полу, угодив кому-то под ноги. Этот кто-то опрокинулся вместе с табуретом, который держал над головой, и ударил меня им по колену.

— А-а-а, — заорал я, наступая ему на спину, и принялся жестоко молотить кулаками всех, кто попадался мне на пути к лестнице, ведущей наверх, — уничтожу сволочей!

У самой двери я обернулся. Побоище развернулось с невиданным доселе размахом, дерущимся удалось разгромить всю северную стену и даже сорвать с потолка светильник, после чего в зале наступила почти кромешная темнота. В этом мраке ослепшие люди впопыхах дубасили друг друга, кто-то бешено ругался, а самые сообразительные уже открыли краны и теперь цедили в уцелевшие глиняные кружки и распахнутые глотки разбавленный эль.

Внезапно вспомнив, что у меня все еще нет денег, а без них в этом городе было очень неприятно существовать, я ринулся назад, пошарил под стойкой и легко обнаружил поднос с монетами различного достоинства. Высыпав их себе за пазуху — потом разберусь с ними подробнее, — я отправился в обратный путь. Действия мои не укрылись от глаз дерущихся. Кое-кто попытался меня остановить, но был сбит с ног. Я уже настолько вошел в раж, что орудовал оторванной ножкой стола…

Наконец мне удалось пробиться к лестнице, ведущей наверх. Я поспешно выбрался из жуткого заведения, выскочил на улицу и вдохнул воздух, показавшийся мне необычайно свежим после зловонного питейного смрада. За моей спиной с сухим треском сломались потолочные балки, и с диким грохотом на головы дерущихся обрушилась крыша. К небесам поднялся целый столб бурой пыли.

Я услышал, как кричат от боли и ужаса задавленные и травмированные досками люди, и быстро пошел прочь, дав себе зарок никогда больше не посещать столь отвратительные места…

Но должен сознаться, что уже через несколько часов не удержался — моральная травма от столкновения с кошмарной действительностью адских пределов была все еще очень сильна — и завалился в подобный же кабачок. Я дважды проходил мимо, пока кружил по городу в поисках чего-нибудь теплого и привлекательного. Но поскольку никто настолько привлекательный, что мог бы привлечь мое внимание, так и не обнаружился, я решил пропустить несколько кружек светлого эля, чтобы ощутить, как сердце перестает биться в аллегро и переходит к темпу ларго.

Кошмар шестнадцатый

Утрата дара

В каждой из спален размещается по две парящие кровати реактивного типа, так что общее их число достаточно для восемнадцати человек. Кроме того, пять из них — двуспальные, на тот случай, если некоторым из вас захочется спать вместе.

— Я отдал специальное распоряжение относительно сожительства сотрудников моей фирмы, — раздраженно заметил Ранкитер.

— Вы — за или против?

— Против.

Филип Дик. «Убик»

Пританцовывая, я следовал вдоль улицы, разглядывал прохожих и посмеивался. Эль творил настоящие чудеса — что за волшебный напиток! — еще недавно я был в самом жутком настроении, едва не стал пищей кошмарного демона с жабьей головой в адских пределах, опасался за свою жизнь и бессмертную душу, а вот теперь мир сделался радужным и замечательно светлым, будто опрокинутый в желудок эль. Все страшное переместилось на второй план, отступило, осталось далеко за горизонтом восприятия, и даже мои мысли о преследующем меня злом роке сделались неотчетливы и неясны — как будто все они растворились в светлом эле. Я шел и улыбался прохожим, а они мне… Особенно усердствовал я при встречах с дамочками. Их мой вид, кажется, тоже впечатлял. По крайней мере, реагировали они бурно. Улыбались в ответ — ах, эти ямочки на щечках и игривые глазки, — подмигивали мне, а самые смелые даже делали ручкой вот этак…

Потом я приметил парочку черноволосых красавиц, которые стояли возле одной из кожевенных лавок и смеялись. То, что поводом для веселья был я, не оставляло никаких сомнений. Я остановился, сделал в их сторону недвусмысленный жест, чем вызвал очередной приступ их веселья. Так мы перемигивались и махали друг другу довольно долгое время. Подходить к ним я совсем не спешил, да и они, похоже, никуда не торопились.

Наконец я решился и направился к ним, широко улыбаясь. Улыбка, впрочем, блуждала на моем лице довольно короткое время. Внезапно светлое чувство оставило меня, мне показалось, что за мной кто-то пристально наблюдает. А потому я стремительно обернулся. Вдоль улицы, расталкивая прохожих, бежали четыре стражника, вооруженные длинными алебардами, и еще один с двуручным мечом, который он уже вытаскивал из заплечных ножен.

«Ну, дела», — успел подумать я, рассматривая их немного мутным взором, потому что количество выпитых мной не так давно кружек эля составляло чертову дюжину.

Я обернулся на красоток, но они с ужасом взирали на вооруженных людей, которые явно направлялись ко мне.

— Это он! — закричал один из стражников, показывая на меня пальцем. — Он нас приложил и не заплатил подорожную… — Увидев, что его товарищи уже готовы кинуться на меня и разрубить на куски, он проорал: — Только будьте с ним поосторожнее, он вот так вот шевелит руками и полыхает огнем…

— Чем он там полыхает — разберется в распределителе инквизиция, — проворчал стражник с двуручным мечом, должно быть главный.

Прохожие поспешили скрыться, сообразив, что королевская стража собирается производить захват опасного преступника. Все они хорошо знали, что захват — дело непростое, так что в боевой сутолоке кого-нибудь могут серьезно покалечить. За считанные секунды улица опустела. Исчезли и темноволосые красотки. На том самом месте, где еще недавно они активно старались привлечь мое внимание, всем видом демонстрируя, что и они сами, и их прелести легко доступны, теперь стоял я, плотно прижавшись к стене — говоря откровенно, я за нее держался! — и нетрезво наблюдал за перемещением стражей.

Приглядевшись, я без труда узнал в орущем стражника Арена, того самого негодяя, что не хотел пускать меня в город без подорожной подати, — это надо же такое придумать, в то время как каждый должен свободно идти, куда ему заблагорассудится. Кажется, я его немного поджарил и оставил прикованным к его помощнику и оконным рамам в выжженной будке. Арен на поверку оказался очень расторопным малым и, пока я пребывал в адских пределах, сумел организовать целую кампанию по моей поимке. Надо же было королевской страже появиться именно тогда, когда я набрался светлым элем под завязку, не слишком хорошо соображал и двигался.

Стражники рассыпались полукругом и стали обходить меня с флангов. Я опирался на каменную стену и старался соображать как можно яснее. Вот черт! Оссиан был прав. Я действительно притягивал неприятности, как магнит.

— Медлить нельзя, а то он начнет насылать на нас огонь, — возопил Арен и ринулся вперед, нанося удар алебардой.

— Живым брать! — рявкнул обладатель двуручного меча и постарался дотянуться им до меня.

От алебарды я ушел, но движения мои были сейчас плохо скоординированы, поэтому от меча мне увернуться не удалось. Лезвие плашмя опустилось мне на бедро. Охнув, я неловко отпрыгнул в сторону, в это мгновение ноги мне подсекли древком алебарды, и я рухнул, приложившись щекой о булыжную мостовую. Стражники стремительно подлетели и принялись скручивать мне руки за спиной пеньковой веревкой. «Чувствуют, мерзавцы, что моя сила в пальцах!» Таких коротких поединков, да еще сразу же складывающихся не в мою пользу, я припомнить не мог.

— Ага! — радостно закричал Арен. — Вот и все, ну покидайся теперь огнем…

Он сильно пнул меня в ребра, но боли я почти не почувствовал, потому что, как уже неоднократно упоминал, сильно накачался элем, и теперь, после того как я оказался в горизонтальном положении, меня стало неудержимо клонить в сон, мне было совершенно не до поединков и колдовства. Сейчас бы поспать!!!

Стражники подняли меня на ноги и поволокли куда-то. Я сплюнул сочившуюся из разбитого рта кровь в лицо одному из них и попробовал что-то запеть. После сильного удара под дых я оставил эту затею…

В конце концов мы оказались возле высокого каменного здания, меня проволокли по низкой лестнице и бросили в коридоре, избитого и все еще сильно нетрезвого. Кровь и побои немного привели меня в чувство, но, как только я пытался пошевелить головой или какой-нибудь другой частью тела, к горлу немедленно начинала подкатывать дурнота: голова кружилась, все кругом плыло.

Через какое-то время приоткрылась дубовая дверь напротив, и в коридор вышел суровый человек с орлиным профилем, его лицо я, приподняв голову, разглядывал снизу вверх.

Он сердито сплюнул на пол, причем едва не попал в меня, потом ушел. А когда вернулся через некоторое время, ворчливым голосом отдал команду нескольким местным стражам, и меня подняли, втащили в комнату и усадили на стоявший точно посередине высокий стул.

— Вот так вот хорошо, — заметил я после того, как ощутил, что мое тело наконец приняло вертикальное положение, — куда лучше, чем раньше… а то, когда я лежал, это мне не очень нравилось.

Суровый человек уселся в дальнем углу. Некоторое время он рассматривал меня, пожевывал тонкими губами и хмурился одному ему ведомым мыслям. Наконец он заговорил.

— Риан де Руаси — мое имя, колдун, — сказал он, — я называю тебе свое имя, чтобы ты понял, что мои намерения самые светлые — избавление мира от темного колдовства.

— Мои тоже самые светлые… — громко пробормотал я, стараясь говорить связно, — избавление мира от темной религии.

Моя реплика вызвала краткую паузу в нашей только начавшей зарождаться дискуссии… Он вскочил на ноги и приблизился.

— Какой ты, однако, интересный юноша. — Инквизитор обходил меня кругом, с подлинным интересом всматриваясь в мое лицо.

— Мне многие женщины это говорили…

Я в свою очередь решил тщательно рассмотреть его.

Похоже, он принципиально не носил мантию, и бородку аккуратно подстригал: насколько я знал, от местных служителей церкви требовалось ортодоксальное следование обряду отращивания бороды — бриться им было категорически запрещено. Этого служителя подобные правила, видимо, мало волновали. Его величайшей целью была борьба с черным колдовством, а все остальное он почитал условностями и незначительным грузом веры, обременявшим церковников и делавшим их служение господу намного тяжелее. На груди у инквизитора висел массивный золотой крест на толстой цепи. И крест, и цепь сверкали так, что глазам становилось больно. Складывалось впечатление, что инквизитор носил этот священный символ как украшение.

— Ничего интересного во мне нет, — заверил я его, немного поразмыслив, — я самый обычный юноша… Таких сотни бродят по улицам Катара. К тому же я немного пьян…

— А ничего, что ручки у нас связаны, — поинтересовался инквизитор, — ничего страшного?

— Затекли, — поделился я с ним, — если бы вы могли немного ослабить узел…

— Затекли? — с мнимым сочувствием переспросил он. — Ай-яй-яй… А вот ослаблять узелок я не буду… Не буду… Мало ли что это за собой повлечет. Вдруг в твоей черной голове родятся какие-нибудь черные мысли… Лучше я затяну его покрепче.

Он приблизился и резко дернул за веревки, укрепляя узел. Я сморщился от боли и яростно плюнул ему под ноги. Инквизитор со страхом отпрыгнул.

— Колдовство? — вскричал он. — Нечего тут плеваться… Видишь, какие мысли уже родились в твоей черной голове.

— В моей черной голове? — изобразил я удивление. — Чего это она черная? Я, откровенно говоря, даже не понимаю, из-за чего весь сыр-бор, похоже, меня с кем-то перепутали… Вот притащили сюда, ранили, побили… А теперь еще пытают.

Возмущался я вполне искренне, потому что действительно не мог понять, что в моей манере поведения могло так задеть местных жителей, что моей нескромной персоной решила заняться священная инквизиция.

В тот момент я еще не понимал, что Риан де Руаси был совершенно прав, ему следовало уничтожить меня, пока я еще не переродился и не уничтожил катарскую церковь, а вместе с ней и все остальные религии на объединенных материках, островных и Мастеровых землях, и не покорил народы, включая могучих воинов бескрайних степей, поставленных мной на колени всего за две недели…

Инквизитор усмехнулся моим словам:

— Подобные речи я уже слышал из многих уст, и не раз… Много-много раз… Мне говорили эти слова люди, кажущиеся такими честными, а на поверку оказавшиеся злобными колдунами и ведьмами… Все они пришли в этот мир с темной стороны, и туда же я отправил их после нашей с ними встречи. Так, значит, ты утверждаешь, что живешь в этом городе с самого своего рождения и знать не знаешь, чего это тебя вдруг схватили?

— Ну почему же? Я приехал всего неделю назад… — соврал я, хотя появился в этом городе прошлым вечером.

— Ах, неделю… — Риан де Руаси сложил руки на груди, изобразив нечто напоминающее молитвенный жест. — Давай же проследим последовательность событий… Значит, ты заплатил подорожную, вошел в город?

— Ну да… Точно так.

— А тот самый стражник, что обратился к властям Катара? Он жаловался на то, что его оскорбили действием и ограбили, видимо, он ошибся, обвиняя тебя в черном колдовстве?! — возвысив голос, яростно вскричал Риан де Руаси.

— Совершенно ясно, что он напился и проспал все самое интересное, — ответил я, также перейдя с обычного тона на крик, — это понятно даже младенцу.

— Какому младенцу?! — проорал инквизитор.

— Известно какому!!! — не уступал ему я.

— Ересь, черная ересь! — Инквизитор ухватился за крест и принялся бегать из угла в угол, потом остановился и уставился на меня маленькими угольными зрачками. — И ты смеешь утверждать, что ничего не знаешь о черном колдовстве! Да за подобную ересь тебе надо вырвать язык и отправить на рудники, но так легко ты не отделаешься…

— Чем же я отделаюсь? — поинтересовался я.

Мне действительно было весьма любопытно узнать, какие муки приготовит для меня священная инквизиция. Может, они подойдут к делу с изрядной долей фантазии? Но инквизитор не пожелал делиться со мной своими планами.

— Могу я осведомиться о цели твоего визита в наш город? — Де Руаси взял себя в руки — после упоминания о младенце он немного вышел из себя — и задал этот вопрос уже весьма язвительным тоном.

— Нет, не можете, — решительно ответил я, — это дело государственной важности…

— Вот как, — де Руаси не смог скрыть злорадной улыбки. — Об этом деле государственной важности, — он принялся потирать ладошки, при этом на лице его отразилась совершенно зверская гримаса, — ты мне все расскажешь… все-все-все… только немного позже, в подвалах… ты слышал, колдун, про подвалы инквизиции?

— Что-то слышал, говорят, там у вас настоящий праздник, много эля, женщин, якобы там все узники инквизиции развлекаются вместе со священниками, играют в азартные игры, выпивают, любят доступных женщин самыми разными способами…

— Изыди, грешник! — вскричал инквизитор, снова ухватившись за основание креста на своей шее, его поза стала смехотворной, он весь подобрался, скрючился и смотрел на меня с явственно выраженным ужасом.

— Перекинемся в картишки, святой отец? По вашему лицу видно, что вы уважаете погер… И выпить, должно быть, тоже не дурак… а?

— Прочь, исчадие адских пределов. — Он в ужасе замахал на меня руками и поспешно выбежал, захлопнув за собой дверь.

— И кто у вас этих женщин подбирает, не вы ли… — для верности прокричал я ему вслед… — ну точно он, поглядите, как умчался.

Инквизитор и правда скрылся очень быстро, шаги его стихли в отдалении, а я вскочил со стула и кинулся к окну — решетка, потом к двери — она была заперта.

Я был совершенно отрезан от внешнего мира. Тогда я присел на корточки и принялся судорожно перетирать веревки об острую грань спинки стула. Я очень спешил. Веревки поддавались плохо, но, так как инквизитора не было довольно долго, в конце концов мне удалось с ними покончить. Почти в то же мгновение я услышал его поспешные шаги и, поскольку в дверь могли войти в любой момент, уселся на стул, сделав вид, что раскаиваюсь. Освобожденные от пут руки я спрятал за спиной.

«Это же надо быть таким идиотом! Оставить «опасного черного колдуна» совершенно одного!»

В комнату вошел Риан де Руаси в сопровождении двух огромных палачей, на головах у них были темно-зеленые колпаки с вырезанными отверстиями для глаз.

— Вот он! — Риан де Руаси с отвращением показал на меня. — Это опасный колдун и ужаснейший еретик, я хочу, чтобы он сейчас же был препровожден в подвалы, где вы первым делом вырвете ему язык. — Инквизитор внимательно поглядел на меня, ожидая увидеть ужас в моих глазах, но не дождался от меня такой радости. Тогда он гневно выкрикнул: — Берите его!

Все то время, что он произносил речь, я стремительно шевелил затекшими пальцами, приводя в движение скрытые силы. Де Руаси вдруг замер, вглядываясь в меня: нельзя было отказать ему в наблюдательности. Меня выдавали мои сузившиеся по-кошачьи зрачки и мертвенная неподвижность глаз. Заметив, что происходит что-то необъяснимое, он отпрыгнул назад и проорал:

— Скорее, скорее же, хватайте еретика!!!

В то же мгновение я вскочил на стул и, выбрасывая вперед ладони, сначала левую, а затем правую, плавными движениями, словно собирался вплавь преодолеть широкую реку, швырнул два огненных знака.

Оставляя за собой яркий свет, быстрыми кометами они полетели в заданном мной направлении. Один попал точно в грудь надвигавшегося на меня здоровенного палача — и его отбросило к задней стене, сильно припечатав о каменную кладку, другого лишь слегка зацепило за плечо. Но и этого было достаточно, чтобы знак разорвал кожу и сухожилия, и из раны фонтаном хлынула кровь. Палач закричал, ухватился рукой за поврежденное плечо и попятился к двери. Трусливый де Руаси опередил его, одним скачком он распахнул дверь и нырнул в коридор, а я отпихнул палача и прыгнул следом. Инквизитор мчался по проходу налево, повизгивая, как поросенок, который узнал, что его откармливали на холодец. Выход был справа. Я свернул туда, выскочил из дверей храма инквизиции, очутился на каменной мостовой и помчался прочь…

Разумно рассудив, что на улице оставаться опасно, я нырнул в очередной кабачок, где царил полумрак и меня было довольно сложно опознать. Кажется, весь Катар кишел маленькими питейными заведениями, и я продолжил накачивать себя элем…

Каково же было мое удивление, когда через некоторое время в кабачок пожаловали те самые красотки, которые присутствовали при моем аресте. Если вдуматься, то их появление было легко объяснимо. Кожевенная лавка, возле которой я увидел их впервые, была неподалеку от этого местечка. Наверное, они частенько заскакивали сюда, чтобы пропустить стаканчик и познакомиться с кем-нибудь не в меру веселым и разбитным. Они уселись за ближний ко мне столик и теперь весело хохотали, поглядывая на меня с вполне легко объяснимым задором беспутной молодости. То ли они меня не узнали, то ли им было все равно, что еще недавно я был арестован вооруженным отрядом стражников и меня в полубессознательном состоянии уволокли неизвестно куда. Кольнуло предчувствие чего-то нехорошего, что снова стремительно надвигалось на меня, однако я постарался не задумываться над такими вещами… Позднее я понял, как иногда бывает важно прислушаться к голосу интуиции.

По виду они были совершеннейшими распутницами, чем привлекли меня еще больше. Я уселся за их столик и завел с ними непринужденную беседу о погоде, до которой ни мне, ни им не было никакого дела.

— А как тебя зовут? Меня Падала, — сказала одна из них.

— Мерла, — представилась другая, глаза которой были зелеными, как у кошки, и такими яркими, что больно было смотреть.

Когда-то я знал одного аптекаря, который все кожные и внутренние болезни лечил странной жгучей зеленой настойкой, так вот, по цвету та настойка была точь-в-точь как ее глаза. Про себя я даже прозвал Мерлу «зеленкой» — это имя ей шло куда больше.

Вообще же их имена мне отчего-то не понравились, но это не имело значения для наших зарождающихся отношений. Аппетитные округлости, которые они охотно демонстрировали, вызывали во мне явственный трепет плоти. Я положил руку на бедро одной из них: горячее и такое твердое…

— А ты откуда, Жак? — спросила Мерла.

— Из преисподней, — радостно пошутил я.

Их моя шутка, похоже, совсем не развеселила. Они только переглянулись, словно мои слова подтвердили какие-то давно им известные факты. Я, впрочем, был настолько поглощен развитием событий (кажется, я кричал в тот момент: «Еще три эля!»), что совершенно упустил их реакцию на мою шутку из виду. А позже наблюдать за переглядыванием девушек стало совсем бесполезно, потому что я опрокинул в себя две литровые кружки светлого эля, и мир стал расплываться, приобретая радужные очертания…

Между тем и сами девушки делались все привлекательнее. Их смоляные кудри вызывали во мне смутное ощущение узнавания… Ах да! Это Тереса. Ее черные пряди так напоминали переплетавшиеся шелковистые волосы моих новых знакомых. Они шептались о чем-то и лукаво поглядывали на меня, Падала встряхивала своей великолепной шевелюрой, поправляла упавшую на лоб прядку, ловила мои взгляды и снова чем-то неуловимо напоминала мне Тересу. Может быть, цветом волос, а может быть, манерой поведения, едва уловимыми жестами и знаками.

— Может, пойдем ко мне? — наклонилась к моему уху зеленоглазая Мерла.

— А как же она? — я посмотрел на Падалу.

— Она отправляется с нами, — заверила меня Мерла. Падала улыбнулась и закивала. Тонким пальцем она слегка коснулась моего подбородка.

— Пошли, — решительно заявил я и, качнувшись, поднялся.

Они подхватили меня под руки, одна из них швырнула на стол горсть медяков, и мы медленно пошли между столиками.

Когда мы выбрались на воздух, я увидел, что на Катар уже опустились мягкие сумерки, было тепло, из полумрака выступали силуэты деревьев, неподалеку слышалась перекличка стражников. Внезапно я вспомнил, что меня разыскивает инквизиция, и замер.

— Ну что ты, Жак, — Мерла слегка дернула меня вперед, — пошли, с нами ты вне опасности, мы проводим тебя…

— Хорошо, — откликнулся я, продолжая вглядываться в сумрак.

Мы миновали несколько перекрестков, потом свернули в темную подворотню, прошли через двор, где на веревках, перекинутых прямо через оконные ставни, сушилось белье, потом спустились в полуподвал. Неожиданно передо мной зажегся свет — это Мерла запалила свечу.

— Эй, куда это мы пришли? — Я с интересом озирался, но в помещении, где мы оказались, не было ровным счетом ничего примечательного — только сырые стены и закопченные потолки.

Мне никто не ответил. Девушки стояли передо мной с мрачным и отрешенным видом.

— Эй, да что тут происходит? — внезапно почувствовав, что запахло жареным, я подался назад и уперся спиной в твердый камень стены.

Мерла вдруг извлекла откуда-то свиток, вскинула руки и принялась нараспев произносить слова.

Я сразу же услышал пение ангелов… Хоровое пение, складывающееся из тонких, пронзительных голосов, оно все приближалось. Я постарался стряхнуть с себя хмель, затряс головой… На меня явно накладывают какое-то заклятие! Я попытался сделать шаг вперед, но ноги мои словно приросли к полу. Падала хохотала, за ее лицом скрывалось чье-то чужое, маска сползала с нее, как смываемая с лица косметика, ее облик таял, пока она не обратилась в Тересу. И не только она… Обе они обернулись Тересой, потом снова разделились, став самими собой… Тереса хохотала голосом Падалы. Тереса все время незримо присутствовала здесь. Она заполняла своим телом и своей аурой все вокруг, ее руки с острыми темными ногтями плыли в пространстве и впивались в мое существо, а волосы развевались и внезапно становились волосами Падалы и Мерлы.

Все это виделось мне, словно во сне, зараженный магией мозг создавал диковинные образы. Мне показалось, что я теряю что-то и что-то обретаю. На меня словно навалилась груда железа, сковывая мое сознание, заключая его в тиски. Я силился преодолеть власть ведьмы, но мое тело отказывалось повиноваться.

— Как тебе мои девочки, как тебе мои доченьки, мои ученицы? — нашептывал подкрашенный помадой рот, явно принадлежавший Тересе, он кривился и обнажал ровные белые зубы…

— А-а-а, — мне показалось, что я кричу, но уже в следующее мгновение я не услышал ничего, кроме тишины… Она была настолько абсолютной, что мне почудилось, будто я оглох…

Мерла отбросила свиток, и мир для меня вдруг сделался похож на карнавал: пляшущие огоньки, музыкальный гул, несколько оглушающих взрывов, хохот, кружение ярких платьев и сполохи яркого пламени. Внезапно я оказался на свободных просторах, хотя еще секунду назад находился в полуподвале, куда привели меня эти странные девушки.

Долина, где я очутился, от края до края была огромным, благоухающим цветником. Вокруг меня цвели лилии, чьи нежные лепестки на ярком солнце отливали белым и розовым. Лиловые, желтые цветы, нежные, красные, черные бутоны, приоткрывающие алые губы. Гладиолусы, флоксы, ирисы, маки, хризантемы, циннии, нарциссы… Невозможно перечислить богатство красок и оттенков, обрушившихся на меня…

Впечатление, которое произвела на меня долина, можно сравнить с ощущением безумца, преследуемого цветовыми образами. Передо мной была реальность или только красочная галлюцинация? Голова закружилась. Я сделал несколько шагов и упал в цветы, примяв их руками. Ароматы, вдыхаемые мной, опьяняли. Через некоторое время я стал опасаться, что сделаюсь безумцем от наслаждения и непрекращающегося состояния счастья…

Эйфория длилась целую вечность. Я обнаружил себя лежащим на холодном камне мостовой, ведьмы, прочитавшие надо мной заклятие из приготовленного кем-то — скорее всего, Тересой, — свитка, растворились в пространстве. Глухо колотилось сердце. Не без опасения я осмотрелся кругом. Все еще были сумерки. Должно быть, прошло совсем немного времени. Я жив и, кажется, цел. Но что-то несомненно произошло, и это что-то не внушало мне счастливых надежд на светлое будущее. Меня охватил тяжелый депрессивный туман и мрачнейшее опустошение…

Что же случилось? Меня не оставляло чувство утраты. Я припомнил, как Падала и Мерла странно переглядывались в таверне, и поднялся на ноги. Отряхнулся. В уснувшем городе царила тишина. Только тут я ощутил, что продрог до костей, меня колотило, у меня просто зуб на зуб не попадал. Я стал прыгать и похлопывать себя по бокам… Потом решил, что, если разведу тут небольшой огонек, большой беды не случится, а я смогу согреться. Я сделал уверенный взмах руками, и вдруг почувствовал, что все, что я делаю, не приносит никаких плодов. Знакомого ощущения силы, преображающей реальность, которое сопровождало всякое колдовское действо, не возникло, только еще большее опустошение и внезапный приступ отчаяния. Я представил, что будет со мной, если я не смогу творить заклятия, и мне стало по-настоящему жутко. Я закричал и стал судорожно делать пассы руками, но все мои попытки добыть огонь из холодного ночного воздуха завершились ничем. Правда, я в конце концов согрелся и даже немного взмок, но ничего не происходило. Подушечки моих пальцев, там, где раньше появлялось лиловое свечение, теперь были матовыми и плотными. Я сел прямо на холодный гранит мостовой и беззвучно зарыдал в ладони. Кажется, я понял, что произошло.

Тереса, про которую я уже и думать забыл, отомстила мне каким-то неведомым образом, отняв дар колдовства… Ведьмы никогда не прощают обиды. Тереса рассчиталась со мной за смерть своей подруги Габи.

Кошмар семнадцатый

Катарское гостеприимство

Были люди, помнившие, как он вошел в острог первый раз, молодой, беззаботный, не думавший ни о своем преступлении, ни о наказании. Он выходил седым стариком, с лицом угрюмым и грустным.

Достоевский. «Записки из мертвого дома»

Я брел в неизвестном направлении. Мне было все равно, куда пойти. Я просто переставлял ступни, налитые свинцовой тяжестью, по булыжникам мостовой, и слезы катились по моим щекам. Лишившись дара, что я собой представлял? Я внезапно ощутил, какими беззащитными могут чувствовать себя люди, они даже не могут себя защитить в момент смертельной опасности. Я тоже теперь запросто могу погибнуть, если какому-нибудь негодяю вдруг захочется меня ограбить. Даже если я раздобуду оружие, мне вряд ли удастся уцелеть в поединке — техникой фехтования я владел очень плохо. Значит, надеяться мне стоит только на свою силу и выносливость… Сколько я себя помнил, мой дар колдовства всегда был со мной, и я, обладая им, всегда был во всеоружии. Теперь же я ощутил себя неполноценным, утратившим одно из основных свойств своей натуры…

О да, быть может, было не слишком хорошо с моей стороны смыться из отчего дома, к тому же из-за горячности моего друга Ракрута де Мирта была убита Габи, чего я сам себе никогда не прошу, но вот так расправиться со мной, лишить меня дара творить знаки… Это была поистине страшная месть. Тереса лишила меня возможности защищаться и, в конечном счете, жить…

«Интересно, долго ли действует это заклятие? Может быть, к концу дня моя магическая немощь пройдет? Тогда следует поберечь себя. Может быть, забиться в какую-нибудь нору и отсидеться, пока дар не вернется ко мне? Но что если так останется навсегда?! Что мне делать в этом случае? Жить, подобно простому смертному?»

Чтобы не переживать потерю столь сильно, я снова отправился в кабачок промочить горло. К тому же меня не оставляла надежда, что там я смогу обнаружить Падалу и Мерлу и вынудить их связать меня с Тересой, которая, быть может, простит меня и окажется в силах вернуть мне мой скромный дар…

Дорогу мне неожиданно преградили целые толпы народа. Горожане стекались к центру Катара. Подчинившись движению толпы, я пошел в окружении сотен людей к дворцовой площади и через некоторое время узнал, что в ближайшее время здесь состоится коронация.

Дворцовая площадь была от края до края запружена народом. Толпы людей явились сюда, чтобы поглазеть на редкое действо.

Чего-чего, а зевак в Катаре было хоть отбавляй. Достаточно сказать, что на публичные казни являлось полгорода. Они стояли и улюлюкали, пока топор палача не опускался на напряженную шею осужденного.

Некоторое время я проталкивался вперед, активно работая локтями и позабыв про осторожность. Мне и самому было любопытно посмотреть, что будет происходить — не каждый день оказываешься на таких торжествах. К тому же в толпе я разглядел аппетитную барышню, чьи несомненные достоинства даже на таком расстоянии внушали мне сладостный трепет, что же будет, когда я окажусь вблизи и смогу положить ладони на эти очевидные прелести.

Между тем действо уже начинало разворачиваться. Несколько всадников старались расчистить для придворной свиты больше места, но у них ничего не вышло. Они гарцевали вдоль толпы на скакунах пегой масти, — в Катаре этот окрас считался признаком лошади благородных кровей, — и охаживали кнутами слишком ретивых горожан, которые не сумели вовремя вжаться в толкавших их в спину зевак.

Несколько сот придворных заняли свои места вокруг огромного трона, отделанного бордово-красным бархатом и золотом. Выглядели они франтовато в белых рейтузах и пышных париках. Да и вели себя соответствующе. Даже толстый с багровым лицом детина, на котором можно было вспахать целое поле, изящными жестами посылал толпе воздушные поцелуи.

Народ Катара шумел и неистовствовал. Какой-то фанатик бешено орал:

— Да здравствует король!

— Он еще не король, — резонно возразил ему кто-то.

— Он король! — проорал в ответ фанатик. — Коро-о-оль по праву рождения им».

Один из вельмож, с длинными тонкими ногами, затянутыми в светлые рейтузы, вынес лежавшую на обшитой бахромой подушке корону из белого золота — символ монаршей власти и могущества. Толпа притихла. Все ожидали появления короля, но он не сильно спешил предстать перед лицом народа, наверное, его наряжали в расшитую золотом мантию. Наконец король появился. У него было удлиненное злое лицо с голубыми глазками и тонкие пальцы, унизанные золотыми перстнями.

— Это что, король? — спросил меня кто-то.

Я обернулся и увидел сутулого типа с помятым лицом и высокими залысинами в клочковатых седеющих волосах. Вид у него был такой жалкий, что я не смог не ответить.

— Да, похоже, король…

— Старый был посолиднее. — Он протянул мне влажную ладонь: — Олафет…

— Жак.

— Очень приятно, Жак, не правда ли, волнующее зрелище?

— Возможно. Я только недавно приехал в город, сейчас мне все кажется волнующим.

Олафет с интересом уставил прямо на меня мутновато-голубой глаз.

— Интересно, — проговорил он, — чем все это закончится… В прошлый раз убили короля… Старшего брата нашего Людовика. Теперь вот опять коронация.

— Надеюсь, все закончится хорошо для королевства…

— Надеюсь. — Во взгляде моего собеседника почудился какой-то подвох, тем не менее я не придал значения странному выражению его лица.

Мало ли что могла выражать его жалкая физиономия.

Король воздел руку, чтобы поприветствовать придворных, чем вызвал новую волну восторга и ликования. Он уселся на трон, в ладонь его вложили золотой жезл — символ монаршей власти. Наступила краткая пауза, корона была возложена на его маленькую голову и сразу сползла на левое ухо. Король — теперь его можно было так называть — поправил корону и задрал подбородок.

— Его величество король Людовик 22-й! — выкрикнул вельможа.

В этот момент Олафет принялся проталкиваться вперед.

— Пойду погляжу поближе, — буркнул он мне.

Я пристроился за ним, и мы стали стремительно приближаться к центру дворцовой площади. Наше продвижение привлекло внимание одного из всадников. Он с мрачноватым видом, восседая на крепком коне, смотрел, как мы проталкивались все ближе и ближе, пока не оказались в первых рядах. Здесь жалкий Олафет остановился, обернулся ко мне и подмигнул мутным голубым глазом:

— Гляди, что сейчас будет…

В этот момент меня впервые охватило беспокойство. Я ухватил его за рукав засаленной грязной куртки, но Олафет одним движением отпихнул меня и извлек из внутреннего кармана длинный стилет. Всего один жест — и стилет, просвистев в воздухе, вонзился в горло короля. Людовик 22-й охнул, да так и остался сидеть на троне, только руки его судорожно дернулись к горлу, но потом безвольно упали на подлокотники кресла, голова стала заваливаться набок, и корона покатилась по булыжникам Дворцовой площади.

— О черт! — выкрикнул я.

Такую тишину, какая наступила после этого происшествия, редко где услышишь, разве что в горах — там воздух свеж и сладок возле горного озера, чистого и прозрачного, словно слеза ребенка…

Набрав в легкие как можно больше воздуха, я зажмурился, потому что никак не мог поверить, что, лишившись дара колдовства, я мгновенно умудрился встрять в такие серьезные неприятности. «Нет, все же надо мной довлеет злой рок! Или, как сообщил мне Оссиан, какие-то могущественные силы задались целью меня погубить».

Я обернулся и принялся поспешно протискиваться через толпу, чтобы как можно скорее скрыться. Позади раздался бешеный крик:

— Держи его!

Быстрый взгляд через плечо позволил оценить всю плачевность моего положения. Всадник, недавно наблюдавший за мной и Олафетом, теперь пришпорил скакуна и пробирался сквозь толпу следом за мной. Самого Олафета уже не было видно, его закрывали тяжелые крупы лошадей. Сидевшие на них всадники охаживали несчастного кнутами. Он что-то еле слышно выкрикивал.

— Это его сообщник! — проорал всадник.

Я понял, что далеко не уйду. Толпа внезапно сплотилась против меня. Я уже не мог протолкнуться, горожане перекрыли мне все пути к отступлению и теперь принялись выталкивать на площадь. Сотни рук тянулись, чтобы оттолкнуть, сбить меня с пути к спасению. О, как мечтал я в эту секунду о том, чтобы вызвать яростный метеоритный дождь, который разметает останки безжалостных людей по окрестностям, пройдется по всадникам и вельможам, размажет их всех по твердым камням мостовой…

Прямо передо мной неожиданно оказалась морда лошади, я услышал щелчок, и кнут ожег мою щеку. От боли я обрел силы, рванулся вперед и вверх и, вцепившись в руку всадника, рывком вырвал его из седла. Запутавшись в стременах, он рухнул на мостовую лицом о булыжник, а я мигом забрался на коня и принялся кружить по площади, не зная, что предпринять. Позади меня был королевский дворец, со всех остальных сторон дорогу перекрывала толпа. На лицах людей читалась ненависть, они тянули ко мне руки, но я разворачивал коня то одним боком, то другим, так что им было до меня не дотянуться.

Всадники быстро осознали, что происходит. Они пришпорили своих лошадей и окружили меня, помахивая кнутами. Теперь я попал в серьезный переплет. Один из них ударил меня кнутом, но промахнулся, кнут щелкнул впустую, второй предпринял атаку еще более неудачную: его кнут ожег беззащитную шею моего коня, который, ощутив боль, резко дернул головой и понесся прямо на толпу… Я врезался плечом в одного из всадников, мы оба едва не вылетели из седел, потом мой взбесившийся скакун сбил несколько человек, они с криками рухнули под его тяжелые копыта, и толпа чудом расступилась, давая нам дорогу… Я подался вперед, воодушевленный нашим бегством, как вдруг вокруг моей шеи обмотался кнут, и через мгновение меня буквально вырвало из седла. Я плашмя рухнул на мостовую, удар о камни пришелся в плечо. Некоторое время я лежал совершенно оглушенный, а потом попытался пошевелиться, но ощутил дикую боль в области шеи и правого плеча. Затем пахнувший конским навозом сапог одного из стражей врезался мне в лицо, и я лишился сознания…

Очнулся я, когда нас уже притащили в какой-то каменный дом с прочными решетками на маленьких окнах.

— Очнулся, — с веселой ноткой в голосе задорно сказал стоявший рядом со мной крепыш с кнутом в руке. — Добро пожаловать в распределитель инквизиции.

Приглядевшись к нему — у меня перед глазами все еще мелькали цветные пятна и все расплывалось, — я узнал всадника, которого так ловко выдернул из седла.

— Узнал меня? — Он погрозил мне кнутовищем. — Ну погоди же, я с тобой еще посчитаюсь.

Я сплюнул кровь ему под ноги и поглядел на Олафета. Вид у него теперь был не только жалкий, но и весьма побитый. Лицо пересекал багровый рубец, да и вся его бедная одежда теперь была изорвана ударами кнута. Сквозь лохмотья просвечивали кровавые раны.

— Документы у тебя есть?

— Не знаю. — Он поморщился, должно быть, даже говорить ему было больно.

Олафета торопливо обыскали. Стражники действовали быстро и методично. А он только раздосадованно разводил руками: мол, понять не могу, куда подевались эти чертовы документы. После обыска один из стражей, здоровенный усатый детина, изо всех сил ударил беднягу кулаком в живот.

— Ну что, собака, — сказал он, — попил нашей кровушки? Да тебе документы без надобности, тебя и так любой мерзавец знает в этом городе…

Олафет кивнул и снова развел руками, мол, не моя в этом вина. Сложно было даже представить, что этот человек совсем недавно так безжалостно прикончил короля Катара… Сейчас он выглядел совершенно безобидным, даже жалким… Как тогда на площади, во время нашего первого знакомства. Вдруг лицо его странным образом изменилось, он ухмыльнулся:

— А я говорил, что переведу всю их породу, что в любом случае выполню предначертание.

Гримаса, исказившая черты Олафета, была настолько жуткой, что я даже вздрогнул.

— Ну вот что, — из-за стола поднялся толстый страж, сжимавший в руке связку ключей, — полагаю, нам не обязательно слушать, что он тут плетет, пусть посидит немного в общей камере, а потом придет палач, которому его убеждения покажутся очень интересными…

— Наш палач — очень продвинутый человек, — обратился он к Олафету, — ему приятно послушать любого осужденного, он говорит, что испытывает меньше угрызений совести после того, как все эти негодяи делятся с ним своими черными мыслями…

Меня тоже обыскали, не нашли ничего, что заслуживало бы внимания, и следом за Олафетом провели к общую тюремную камеру, представлявшую собой огромный полутемный подвал, за двести шагов от которого я почувствовал запах нечистот и экскрементов. Здесь были собраны главные отбросы общества со всего света. Они пребывали в Катар без документов и подорожных и попадали в распределитель. Обратно к свету выбирались очень немногие…

Когда железная дверь с лязганьем захлопнулась за нашими спинами, Олафет коснулся моей руки:

— Ну ты… в общем… не сердись на меня, я не хотел тебя втравить, не думал, что так получится…

— Я и не сержусь, — ответил я.

Я все еще не мог поверить, что оказался в подвалах катарской охранки, лишенный дара колдовства и надежды оказаться по ту сторону железной двери, снова увидеть солнце и приласкать какую-нибудь сладкую на вкус красотку. В темноте шевелилось множество мрачных фигур. К каждому из этих людей жизнь была не очень-то благосклонна и частенько била их под дых. Олафет молча прошел к деревянным лавкам, на которых вповалку спала человеческая масса, и аккуратно, чтобы никого не потревожить, уселся на самый край, задумавшись о чем-то.

Я же продолжал стоять у двери, надеясь, что вот сейчас произойдет что-то, что позволит мне выйти отсюда…

Ко мне неожиданно приблизился человек. По всему было видно, что он тут уже очень давно. Его наглая физиономия могла вызвать только ненависть у приличных граждан и неприязнь у не слишком приличных.

— Это что, твой друг? — спросил он у меня, осторожно кивнув на Олафета.

— Я его почти не знаю, мы познакомились только что на площади.

— А следовало бы знать, парень. Это Олафет, Королевский Садовник. Так его называли в шутку. Лет двадцать назад это был самый опасный головорез во всем Катаре. Он владел мечом, как сам Сатана. А кинжал мог метнуть с расстояния в пятьдесят шагов и попадал точно в цель… Его боялись во всех притонах Южного Централа… Он убил столько человек, что сам вряд ли смог бы сосчитать… Это не человек — это дьявол.

— По виду не скажешь…

— Пристрастился к спиртному — и сделался ни на что не годен. Взгляни на него.

Лежавший на лавке толкнул Олафета ногой, тот отпрыгнул, прижался к стене, потом сполз по ней и уселся прямо на холодный земляной пол…

— За что его взяли? Ты наверняка знаешь, — спросил толстяк.

— Убийство короля…

— Он убил короля? — оживился толстяк. — Я так и знал, что люди сильно преувеличивают его слабость. А ты, случайно, не видел, как это произошло?

— Метнул нож с пятидесяти шагов и попал ему точно в горло.

Толстяк издал восхищенный возглас:

— Вот это да! Похоже, старый добрый Олафет вернулся.

Я с сомнением посмотрел на жалкую фигуру, скрючившуюся на холодном полу.

— А вот мы сейчас проверим, — толстяк хмыкнул, — если это Олафет, то он обязательно что-нибудь предпримет…

Он развернулся, я поспешно ухватил его за рукав.

— Что вы собираетесь делать? — спросил я.

Он посмотрел на меня с интересом и некоторой угрозой, перевел взгляд на мои пальцы, вцепившиеся в его одежду, и я поспешно отдернул руку.

— Так-то лучше, парень, — сказал толстяк, — потому что меня ты тоже не знаешь. — Он отвернулся: — Эй, Бравер, Шоку!

Лежавший на лавке приподнялся на локте, его лицо не отражало почти ничего, выражение было настолько непроницаемым, что казалось, будто он вылеплен из гипса, глаза человека были бесцветны. Второй отделился от стены — до этого он стоял в ее тени. Оба они, лениво передвигаясь (должно быть, такая походка была заведена у заключенных), приблизились к толстяку.

— Ну, — проговорил один из них и лениво сплюнул на пол.

— У нас тут подсадная утка. — Толстяк показал на Олафета. — Поглядите-ка на него, это же Королевский Садовник, только сдается мне, он теперь работает на королевскую охранку. Эй ты… Я к тебе обращаюсь…

Он слегка пошевелил Олафета, который, казалось, дремал, прижав к стене босую ногу. Тот в ответ промолчал.

— Похоже, он сдох, — ухмыльнулся человек с бесцветными глазами.

— Собаке собачья смерть, — сипло сказал другой помощник толстяка.

— Ты меня слышал или нет? — выдавил толстяк, не обращая внимания на их реплики. — Садовник, поднимайся…

Поскольку Олафет никак не реагировал, толстяк занес ногу для удара. Только я дернулся, намереваясь помочь Садовнику, как тот внезапно пришел в движение, перехватил ногу, быстрым жестом дернул вверх большой палец и сломал его… Толстяк закричал и опрокинулся назад, а Олафет вскочил на ноги, грозно вперив взгляд в своих противников. Он оскалил желтые волчьи зубы.

— Молодая поросль, — прошипел он, — сейчас я немного подровняю кусты общества, чтобы они выглядели красиво…

Теперь стало понятно, почему его называли Королевским Садовником.

Один из помощников толстяка поспешно отбежал в сторону, а тот, у которого лицо было словно гипсовая маска, выбросил вперед руку с зажатой в пальцах заточкой. Олафет перехватил ее у запястья, подался вперед всем телом, ударил по изгибу локтя, и через мгновение тонкое лезвие вонзилось в бесцветный глаз. Следующим движением Королевский Садовник перехватил заточку и перерезал несчастному горло. Отбросив окровавленный труп, он метнулся к толстяку. Тот попробовал отползти по скользкому мокрому полу тюремной камеры, но Олафет оказался проворнее и несколько раз воткнул заточку ему в живот. Толстяк бешено задергался и завизжал, кровь брызнула из него, словно сок из свежего яблока, зажатого в крепком кулаке воина, а когда несчастный уже весь истек ею, Садовник вонзил заточку ему прямо между глаз. С противным хрустом острый металл пробил черепную коробку и вошел в мозг. Толстяк задергался на полу, ухватился за рукоятку, потом покатился к стене и там затих.

— Помогите, убивают! — с криками сиплый заключенный принялся колотиться в дверь.

Королевский Садовник не обращал на него никакого внимания. Он растянулся на лавке, которую до этой короткой схватки занимал убитый, и, положив тяжелые ладони под голову, затих — то ли уснул, то ли просто закрыл глаза и отдыхал…

Через некоторое время перепуганный до смерти бандит перестал биться в дверь, стараясь держаться как можно ближе к стене, прошел в дальний угол и остался сидеть там. Стражники явились на крик только через час. Ухмыляясь, они за ноги выволокли убитых, и я понял, что драки со смертельным исходом здесь не редкость и властям такой порядок вещей только на руку — меньше мороки с заключенными, их кормежкой и допросами…

В этой выгребной яме мы просидели целую неделю. Потом несколько стражников вывели меня и Королевского Садовника Олафета на допрос, который проводил усталый стражник в пыльной форме. У него были голубые глаза немного навыкате и тонкий нос с горбинкой. Самое обыкновенное лицо… И этому человеку предстояло отправить нас на смерть. На то, что решение уже принято и осталось только уладить детали, указывало все: мнимое безразличие стражей, которые нас привели, усталость человека с обыкновенным лицом и удушливая атмосфера, воцарившаяся в комнате, когда мы вошли.

— Где ты познакомился с Королевским Садовником? — спросил стражник.

— Прямо на площади, — ответил я.

— Ну да, — устало сказал он, — это мы все уже, кажется, слышали.

— Так и было…

— Ладно, теперь это не имеет значения. — Он сделал стражам знак, подписал какую-то бумагу, и нас повели на суд.

Зачем был нужен это допрос, так и осталось вопросом без ответа. Наверное, это была простая формальность. Как, впрочем, и суд. Он был довольно скорым. С обязанностями главного обвинителя в Катаре отлично справлялся мой старый знакомый — инквизитор Риан де Руаси. Он в темной мантии прошел на свое судейское место, поднял глаза и смерил нас суровым взглядом исподлобья… Потом глаза его вспыхнули — он узнал меня…

— А, юноша, показывающий фокусы, — выдавил он с нескрываемым злорадством, — что же ты не воспользуешься своим даром?

Я не знал, что ответить, только развел руками.

Риан де Руаси расценил мой жест по-своему.

— Понятно! — злорадно воскликнул он. — Твой темный покровитель покинул тебя. Ты должен был бы знать, что такое рано или поздно случается со всеми колдунами…

Олафет покосился на меня.

— …А я небезосновательно предполагал, что мы еще встретимся, но человек предполагает, а бог, как известно, располагает… Я просил его об этом. И с самого начала я знал, что ты появился в Катаре не просто так, — де Руаси воздел вверх ладонь, — я знал, что ты что-то замыслил, но тебе удалось скрыться от меня… И я буду наказывать даже себя за недостаточную предусмотрительность.

Толпа, собравшаяся в зале, загудела, одобряя слова инквизитора.

— За убийство особы королевской крови вам полагается смертная казнь — только смерть облегчит вашу участь: казнь проведут безотлагательно… Если вы можете назвать причину, по которой мы должны отложить казнь, лучше скажите об этом сейчас.

— Я не виновен, — выкрикнул я.

— Что-то подобное я уже слышал от тебя. — Инквизитор разразился каркающим смехом. — Больше тебе не удастся совершать твои злодейства, колдун. Темный покровитель отвернулся…

Олафет, в отличие от меня, предпочел промолчать, он был как всегда апатичен и жалок…

— Ну что же, мне кажется, всем все стало понятно. — Де Руаси пожевал губами. — Уведите осужденных…

Нас подхватили под руки и поволокли наружу. Здесь нам на головы натянули холщовые мешки, чтобы мы не могли видеть, что происходит. Дальше мы двигались стремительно. Как я узнал позже, нас тащили к главной площади города, где уже собралась толпа зевак вокруг наспех сооруженного деревянного помоста. На нем, опершись о массивный топор, стоял и ожидал нас королевский палач. Когда нас втаскивали на деревянный помост, я упирался и выкрикивал проклятия, которые были едва слышны сквозь мешок, нахлобученный на голову. Толпа бесновалась внизу. Люди рычали что-то злое, швыряли огрызки, объедки, камни с мостовой, иногда попадая в нас.

Палач деловито освободил наши головы, чтобы мы могли разглядеть происходящее и отчетливей ощутить волны ненависти, исходившие от бесновавшейся внизу толпы.

«Ну вот и все! Кажется, мое затянувшееся путешествие наконец подходит к концу. А я-то мечтал об устоявшемся быте, хорошем доходном заведении, обустроенности, успокоенности в жизни, уверенности в завтрашнем дне… А что получил взамен — публичное отсечение головы на центральной площади Катара».

Палач отошел чуть в сторону и с видимым удовлетворением на лице принялся точить продолговатым камнем, все края которого были стерты, свой массивный топор. Его развитые мышцы перекатывались под жилеткой, надетой на голое тело, лысая голова была бугристой, как у Эпирукия, и казалась вылепленной из белой глины — таким бледным было мрачное лицо. В обычной жизни он своим жутковатым видом, может быть, даже вызвал бы у меня симпатию, но при данных обстоятельствах я ненавидел его всем сердцем за деланное спокойствие, профессионализм, которого просто не могло не быть в этой дьявольской работе, и уверенность в собственных силах, что противостояли моим силам, сдерживаемым стражами…

— Ну все, давайте его сюда. — Он приблизился и ухватил Олафета за предплечье.

Олафет резко дернулся и ударил палача в пах. К моему удивлению, это действие не возымело ровным счетом никакого эффекта. Палач только посуровел, и лицо у него сделалось как будто еще белее.

— А ну, — сказал он и потащил упирающегося Олафета к колоде, после чего врезал ему пудовым кулаком в живот.

Олафет рухнул на колени, и подоспевшие стражники крепко вцепились в осужденного. Его голова была точно посередине колоды. Палач поднял топор, в его глазах загорелся дьявольский огонек, лезвие со свистом рассекло воздух — голова Олафета осталась лежать на колоде, а тело, которое стражи выпустили, стремительно выгнулось, из разрубленного горла хлынул целый фонтан крови, багровые капли долетели даже до меня. Королевский Садовник был мертв. Носком сапога палач спихнул голову и обернулся ко мне.

— Иди сюда, — проговорил он, скривив губы.

Я рванулся, но стражи держали крепко. Они поволокли меня к колоде, потом бросили возле нее… Щекой я прижался к мокрому дереву, испачкавшись в теплой крови Олафета. Палач поплевал на руки, несколько раз взмахнул топором в воздухе, а потом занес его над головой. Я приготовился принять смерть.

«Вот, значит, как чувствует себя приговоренный к смерти. Вдоль позвоночника бежит холодок, и руки сводит от ужаса, от страшного ощущения пропасти впереди, от чувства, что жить тебе осталось всего мгновение».

— Стойте! — раздался вдруг громкий крик. Кто-то проталкивался сквозь толпу, держа над головой какие-то бумаги. — Эй, стойте же, у меня тут предписание наследного принца…

Палач с видимым неудовольствием опустил занесенный надо мной топор и отошел, опершись на гладкое топорище подбородком.

Человек взобрался на помост и, горделиво осмотрев собравшуюся на площади толпу зевак, громко выкрикнул:

— У меня предписание наследного принца Людовика 23-го: смертную казнь убийцам отменить и отправить их на пожизненные работы на рудники… Вот так вот. Пусть лучше послужат короне.

Только тут он с растерянностью заметил, что Олафету уже успели отрубить голову.

— Вот так-так… — Он почесал в затылке. — Немножко опоздал… не надо было заходить в ювелирную лавку, но ничего, один все-таки остался.

— Поднимайся, — мрачно пробормотал палач, явно недовольный происходящим, — казнь отменяется… сдохнешь немного позже — на рудниках.

В следующее мгновение я увидел, как на помост забрался и подлетел к человечку Риан де Руаси. Он вырвал королевское предписание из его рук и возмущенно уставился в написанное.

— Это немыслимо, — прошипел инквизитор, — что наследный принц себе позволяет? Этот пленник — опасный еретик.

— Рудники излечат даже ересь, — благодушно пробасил палач.

Де Руаси бросил на него полный презрения взгляд, плюнул в мою сторону и, спрыгнув с помоста, быстро пошел прочь, расталкивая толпу…

Анданской церкви оставалось существовать не больше года.

Кошмар восемнадцатый

РУдники

Ближайшая истина восприятия состоит в том, что предмет есть скорее явление и его рефлексия-в-самое-себя есть для себя сущее внутреннее и всеобщее…

Гегель. «Феноменология духа»

Несколько долгих недель нас гнали в единой сцепке в тяжелых кандалах по дорогам Катарского королевства. Я сбивал ноги о дорожные камни, топтал бурую пыль и острые стебли скошенной травы, лечил израненные ступни на кратких привалах с помощью трав — хорошо, что Тереса не смогла отнять у меня мои знания. — Мы поднимались на холмы и спускались вниз, преодолевали лесные чащобы и бурные реки.

Когда кто-то в сцепке терял силы и падал, несколько стражей немедленно спешили к нему, чтобы проверить, жив ли он, и если он оказывался мертв, отпускали его на свободу: освобождали запястья от тяжелых цепей и бросали умершего, словно пса, возле дороги. Там он и оставался гнить — бесправный каторжник, кто подумает о его погребении? Если же несчастный оказывался живым, его поднимали и он шел дальше, пока не падал от усталости мертвым.

Поскольку маршрут этот использовался многократно, мы поминутно наталкивались на истлевшие, объеденные грифами кости тех, кто проходил здесь до нас.

Наступил день, когда силы покинули меня… Я рухнул в дорожную пыль и замер, ощутив острое наслаждение оттого, что мне больше не нужно идти вперед. Сцепка кандальников остановилась.

— Ну что тут еще? — Страж приблизился и пошевелил меня носком сапога. — Эй, я же вижу, как ты дышишь. А ну поднимайся, собака.

С большим трудом я поднялся на ноги: они мне не хотели повиноваться. Некоторое время я стоял, покачиваясь, и думал, что вот-вот потеряю сознание от усталости. Страж легонько толкнул меня в спину.

— Вперед, вперед, не стойте тут как бараны!!! — проорал он, и мы двинулись дальше…

На привалах я часто испытывал колдовские силы, хотел сотворить простейшее заклятие, чтобы согреться. Руки повиновались мне, как прежде, пальцы мои были гибкими и ловкими, но ни единого сполоха пламени мне так и не удалось вызвать. Порой восприятие обманывало меня, мне чудилось, что воздух колышется и густеет, но это лишь воображение рисовало картины волшебства, в то время как любое магическое действо оказывалось для меня недосягаемой роскошью. Поэтому, пересиливая приступы голода и жажды, бессильный что-либо изменить в своей судьбе, я продолжал двигаться вперед.

А когда мы наконец прибыли на место, я точно так же безропотно поднимал и опускал массивную металлическую кирку вместе с остальными каторжниками и смотрел, как пласты горной породы отделяются и падают вниз, мне под ноги.

Рудники, куда нас пригнали, располагались у самых отрогов скалистых гор, дыры в земле уводили глубоко в старые шахты. Поколения каторжников день за днем вгрызались в горную породу, кое-как укрепляя свои ходы подгнившими кривыми балками: надсмотрщики неизменно торопили заключенных, заставляли их трудиться на пределе возможного, работать на износ. Частенько шахта обрушивалась, похоронив под толщей горной породы несколько десятков несчастных. Тогда нам отдавали команду рыть новый тоннель, слегка отклонившись в сторону.

Камень, который мы добывали, был пористым, но очень тяжелым — это была древняя окаменевшая лава, — его в Катаре использовали для строительства домов, дорог и речных построек. Я постоянно проклинал архитектора, который когда-то придумал использовать этот камень в качестве строительного материала. Думаю, бедолага в гробу переворачивался, потому что проклятия сыпались на его голову по тысячу раз на дню.

Были и кое-какие плюсы в моем нынешнем положении. Мне повезло. Климат на рудниках, куда я угодил, был не столь суров, как в других местах, он даже был милостив к осужденным на каторжные работы. Теплое солнце ласкало землю, нечастые дожди были прохладны и освежающим. Но труд здесь был по-настоящему каторжным. Еще до рассвета тюремщики будили нас, спавших вповалку на тюках гнилой соломы, и отводили к ручью, где мы справляли нужду и умывались. Потом нам раздавали скудную пищу, которой хватило бы только на то, чтобы насытить сверчка, но не взрослых, работающих с рассвета до заката мужчин. Затем мы под жестким присмотром отправлялись на рудник, спускались под землю еще до появления солнца, а когда выбирались на поверхность, повинуясь жесткой команде тюремщиков, солнце уже успевало закатиться за горизонт.

Утрата магического дара повлияла на меня самым наихудшим образом: я больше не улыбался, ощущая свое абсолютное бессилие перед миром, был по большей части мрачен и сосредоточен, но не на работе, а на обдумывании того, как мне слинять из этого жуткого места, где в людях уже через несколько месяцев после того, как они попадали сюда, не оставалось ничего человеческого. Я с ужасом смотрел на тех, кто был здесь уже очень давно. Жилистые, поросшие густой бородой и длинными спутанными грязными волосами, они более всего походили на живые скелеты с вечно содранными, саднящими от соприкосновения с рукояткой кирки костлявыми руками. Открывавшиеся передо мной перспективы на будущее выглядели ужасающе мрачными. Впрочем, их просто не было… Была одна только бесконечная ночь и тяжелая монотонная работа, отупляющая, доводящая до неистовства.

Сбежать из рудников было почти невозможно. На нас постоянно были надеты кандалы. Надсмотрщики снимали их только после того, как мы оказывались внизу, под землей, а когда мы выходили на поверхность, эти бренчащие железяки надевали снова. При этом что-либо предпринять внутри рудника было бы настоящим безумием — там было просто не развернуться, к тому же выход охраняли пятнадцать хорошо вооруженных надсмотрщиков, которые в случае мятежа немедленно проткнули бы зачинщиков насквозь.

Мне не повезло больше всех — надсмотрщик за моей спиной оказался настоящим философом, к тому же он был весьма и весьма болтлив. Общаться с заключенными не возбранялось, поэтому он очень любил наставлять всех на путь истинный, а в особенности меня. Что он во мне рассмотрел такого, что ему приглянулось, темные боги его знают, но каждый день он садился неподалеку и начинал разглагольствовать. При этом он бешено вращал своим единственным глазом, а время от времени начинал всплескивать руками, вскакивал и тряс у меня перед лицом указательным пальцем. В это мгновение я мог остановиться и передохнуть. Не работать, а смотреть, как он ожесточенно выкрикивает слова, было истинным наслаждением… В конце концов он приходил в себя, спохватывался, что слишком разошелся, кричал: «К работе, к работе!», потом отходил и садился на свой маленький деревянный табурет, где продолжал без умолку болтать.

Иногда, впрочем, он был тих, говорил медленно и размеренно, чем также вызывал у меня жуткое раздражение и острые приступы голодной ненависти… Иногда я думал, что неплохо бы убить его и обглодать жирную руку, которой он любил размахивать у меня перед носом. Судя по всему, она была очень вкусной, такой питательной, налитой соком жизни…

— Я вижу, как ты переживаешь, — говорил одноглазый надсмотрщик, — но все твои переживания тщетны, как все сущее, тебе следовало бы подходить ко всему происходящему философски. Люди… Они переживают по поводу денег, материальных ценностей, их заботит положение, занимаемое в обществе. Они сходят с ума при одной мысли о том, что может с ними произойти в дальнейшем, представляют себе нечто страшное, поддаются депрессивному состоянию, уходят в себя или в запой… А вот для тебя дорога жизни уже стала ясной и прямой. Ты определился: трудишься на руднике, добываешь руду для короля, а мы тебя кормим. Будущее твое очевидно. Настоящее определено. В сущности, ты можешь чувствовать себя счастливейшим человеком — ведь для тебя жизнь проста и наполнена смыслом, и не каким-нибудь, а самым что ни на есть великим… Смыслом созидательного труда…

Он был большой философ, очень большой, эта одноглазая сволочь. Я бы мог с ним подискутировать, сказать что-нибудь умное — видят небеса, мне было что ему ответить, — но только в несколько иной обстановке: скажем, он был бы подвешен за ноги над пропастью или я переворачивал бы его на вертеле, не забывая поминутно дуть на угли, чтобы корочка лучше прожарилась…

Людоедские мысли просыпались у меня все чаще и чаще. Я уже совершенно беззлобно вспоминал Латуния Цизерания Четырнерия. Кажется, я начинал его понимать. Некоторых людишек, честное слово, не грех и сожрать, а лучше всего проглотить целиком — вместе с башмаками, чтобы даже воспоминаний от них не осталось. И обязательно этот фокус надо проделать с каждым любителем пофилософствовать.

Грязный, в каменной крошке и грязи с головы до ног, одетый в жалкие лохмотья, с натруженными до кровавых мозолей ладонями, когда мышцы мои болезненно отзывались на всякое движение, я был совсем не расположен вести диспуты. Он же, усевшись на табуреточку или камень за моей спиной, почесывал свою внушительную переносицу и продолжал медленно и утробно вешать:

— Общество превращает человека в тупую скотину, каждый день приносит тебе разочарования, ты спешишь куда-то, чтобы заработать себе на жизнь, вместо того чтобы вдуматься в происходящее вокруг, переосмыслить его, внимательно рассмотреть в спектре собственного восприятия… И проанализировать, понять. Под лупой твоего спокойного восприятия все уже не кажется столь значительным…

Басовитые раскаты его голоса не удавалось заглушить даже сильными ударами заступа, когда я отбивал породу. Я старался бить так сильно, чтобы его не слышать, что плохо у меня получалось — в последнее время я здорово ослаб. Если так пойдет дальше, то мне суждено сгинуть в этих рудниках под мерные философствования одноглазого тюремщика. Щеки мои ввалились, а взгляд потерял былой блеск.

Он же всегда выглядел хорошо искушавшим, его лицо лоснилось от жира, а вечно набитый вкусной едой живот выдавался далеко вперед, так что философствовал он всегда с искренним наслаждением и явно получал удовольствие от своих примитивных умозаключений и от жизни, которую вел.

— Вот ты, Жак, молодой, здоровый, умный, и вдруг оказался здесь. А я, страшный, толстый, одноглазый, сижу и командую тобой — ну разве это справедливо? По-твоему, конечно, нет, а по-моему, все в этом мире предопределено. Ты преступник — и должен отбывать наказание. Я надсмотрщик — и должен направить тебя на путь истинный. Нет. Решительно все предопределено в этом мире. Вот, например, я глаза лишился. И что же, переживаю по этому поводу? Нет, я подошел к этому вопросу философски: если я глаза лишился, значит, так оно и должно быть, значит, кто-то хочет, чтобы я через свое одноглазие истину какую-то увидел, и я ее вижу, видит бог, вижу, а если бы был двуглазым — так и остался бы слепым. Согласен со мной?

— Угу, — угрюмо буркнул я, и изо всех сил ударил молотком в камень, так что отдельные искры долетели даже до моего мучителя.

— А с другой стороны, если вдуматься, — он замолчал ненадолго, а потом продолжил: — все в мире относительно… Вот я, например, воспринимаю потерю своего глаза философски, а ты наверняка воспринял бы отсутствие глаза, как зло… Или взять хотя бы холодец… Вот ты любишь холодец?

Я почувствовал, как моя спина заходила ходуном, а руки задрожали. Я бы все отдал за кусочек холодца…

— Все бы отдал за кусочек? Не так ли? — Надсмотрщик усмехнулся. — А я, веришь ли, его терпеть не могу. Да что там терпеть не могу… Меня просто тошнит от холодца…

Я и не заметил, как рот мой наполнился слюной и она потекла по подбородку. Я продолжал методично врубаться в горную породу, отколупывая киркой большие ее куски… «Будь проклят это дьявольский архитектор!»

Вечером я лежал на куче гнилой соломы и слушал, как сипло дышат другие каторжники. Кто-то стонал в дальнем углу и просил дать ему воды, но никто даже не пытался помочь ему. Воды у нас не было и быть не могло, и, если этот несчастный просил принести ее, значит, он уже был далеко отсюда: наверное, представлял, что он дома, лежит на пышной перине и просит свою супругу принести ему стакан холодной, кристально чистой воды. Ему было гораздо лучше, чем нам: мы все еще оставались узниками Катара и завтра нам предстояло снова подниматься и идти на каторжную работу.

— Мы все подохнем тут! — вдруг истерично проорал кто-то.

Такие выкрики по ночам были нередки. У людей постоянно сдавали нервы, они уже не могли себя контролировать, они уставали бороться за жизнь и в этом состоянии совершали разные глупости — кто-то бросался на охрану, кто-то пытался убежать в тяжелых кандалах, а некоторые нападали на товарищей по несчастью и даже пытались их съесть.

— Тише ты, — прошипел кто-то, послышался тяжелый звук удара и хруст ломаемых костей.

Вместо того чтобы замолчать, тот, кто получил удар, бешено заорал.

В пещеру ворвались надсмотрщики, они принялись охаживать всех длинными хлыстами, пока месиво людей на соломе не замерло, вжавшись друг в друга и в землю, застыв, словно куча живых мертвецов.

— Так-то, — с довольным видом отметил один из надсмотрщиков, — и смотрите у меня!

— У нас тут дохляк, — проговорил чей-то сдавленный хриплый голос.

— Мертвецов заберем завтра, когда отправитесь на работу, у нас тут идеальный порядок. — Надсмотрщик хлопнул себя кнутовищем по сапогу. — Так что лучше не вякай, а то я запомню твое лицо и как-нибудь потопчусь на нем…

Они развернулись и вышли. Тишина позволила мне наконец уснуть. Опустив тяжелые веки, я ощутил блаженство. В чем-то мой одноглазый тюремщик был прав: все в мире относительно.

С утра нас вывели к ручью. Я принялся ополаскивать в холодной воде лицо, смачивать саднящие мозоли на ладонях, внимательно всматриваясь в охружающий ландшафт. Ручей представлялся мне идеальным местом для побега. Я еще не сошел с ума, чтобы бежать в кандалах, поэтому днем и ночью я думал о том, как мне от них избавиться. Можно было найти какой-нибудь камень и в темноте попытаться разбить их, а потом утром, когда нас поведут к ручью, резко скинуть кандалы и броситься бежать прямо через ручей, прочь, все дальше и дальше от проклятого рудника. Но почему-то мне казалось, что моему плану не суждено осуществиться и я только погублю себя. Однако я не оставлял свои мучительные размышления ни на мгновение, мысли о побеге — это было все, что меня занимало. Наверное, неведомые небесные силы, всегда покровительствующие мне, понаблюдав за моими страданиями, в один прекрасный момент решили оказать мне помощь, потому что удача наконец повернулась ко мне лицом. Я помню происходящее в тот день, как сейчас, ибо это был день избавления от скорой смерти… Для кого-то он, правда, стал днем ее визита.

Кирка со свистом рассекла воздух и ударила в каменную кладку, но от нее ничего не откололось. Моя слабость уже становилась смертельной, организм был совершенно истощен, я знал, что проживу не дольше нескольких недель.

— Сильнее бей, Жак, — проговорил за моей спиной жирный тюремщик, — глядишь, и твой мозг просветлеет и ты узреешь истину, подобно мне. Я тоже был когда-то слеп, но постепенно начал прозревать, я стал размышлять обо всем понемногу и вот что заметил — происходящее вовсе не так одномерно, как может тебе показаться, у каждого свой взгляд на вещи и свое предназначение, мое — наблюдать за тобой, твое — махать киркой. Каждый должен как можно лучше выполнять свое, так что бей сильнее, Жак, и ни о чем не думай… Будущее твое предопределено.

Я с ненавистью покосился на его холодный, налитый кровью глаз. Вот сейчас развернусь и ударю его киркой в темечко… Но доводы разума одержали верх. На крик непременно прибегут другие тюремщики и забьют меня камнями насмерть, они оставят мое тело в руднике навсегда, завалят камнями, я никогда уже не увижу света.

Я ударил по камню еще раз, сделав вид, что прислушался к совету своего тюремщика бить сильнее, и вдруг произошло чудо: каменная стена провалилась внутрь, и моему взору открылся лаз, ведущий куда-то в глубь горы. Одноглазый философ вскочил на ноги и с изумлением воззрился на провалившуюся породу…

— Никогда такого не видел, — пробормотал он и, утратив бдительность, заглянул внутрь, в кромешный сумрак, который освещался единственной стоявшей у него за спиной свечой, — надо бы позвать остальных…

Он медленно озирался и что-то бормотал про себя: не знал, что делать в подобной ситуации. У него было множество вариантов ответов на сложные вопросы, но он не знал ни одного ответа на самый простой.

Еще некоторое время он стоял ко мне спиной, стараясь различить что-нибудь в кромешной темноте, а потом спохватился, что был слишком неосторожен, и резко обернулся. Последнее, что он увидел в своей во всех отношениях счастливой и наполненной философскими рассуждениями жизни, — острие кирки, которое я всадил в его хлопающий изумленный глаз. Тяжелый металл пробил глазное яблоко, врубился в его изощренный мозг и застрял в черепной коробке. Философ рухнул как подкошенный, а я, опасаясь, что кто-то слышал случайный шорох или звук удара, стал двигаться в два раза быстрее — схватил свечу и нырнул в подземный ход. Даже если это был лабиринт, подобный тому, в котором я когда-то давно блуждал в подземелье Каменного Горгула, лучше мне навсегда сгинуть под землей, чем продолжать долбить каменную породу на катарских рудниках.

Когда я, освещая проход, быстро полз на четвереньках по подземному ходу, в голове у меня вертелись слова, которые я мог бы сказать умершему философу: «В сущности, то, что ты сейчас мертв, не так уж и плохо, если рассуждать философски: тебе уже не надо набивать свое брюхо и мучиться жестокой изжогой, не нужно справлять малую и большую нужду, нет никакой необходимости наблюдать за каторжниками, — ты можешь спокойно лежать и смотреть на присыпанную землей крышку гроба, и ничто и никто не будет тебя беспокоить. Какое блаженство, право. И еще несколько слов об относительности всего происходящего. Если для тебя все происходящее кажется замечательным, то мне такое физическое состояние плоти совершенно ни к чему… Правда, удивительно?»

Лаз постепенно расширился так, что я смог встать на ноги и идти, выпрямившись во весь рост. Я лишь слегка пригибался, чтобы не удариться головой о каменный свод. Свеча быстро догорела, так что большую часть пути я продвигался вперед на ощупь, упираясь руками в стены. Деревянных крепежей я не заметил, так что стены подземного хода могли обвалиться в любой момент. Я все шел и шел, потеряв счет времени и своим неуверенным, но торопливым шагам, пока впереди не забрезжил едва различимый свет. По мере продвижения яркое пятно превратилось в ясно различимый источник света, и почти сразу я разглядел приземистую низенькую фигурку, которая двигалась вдоль стены и словно обшаривала ее длинными руками. Рядом с карликового роста незнакомцем стоял фонарь. Слабо трепетал огонек на фитиле, бросая желтоватые блики на стены. В толстой ладони карлик сжимал горный молоток. Время от времени он несильно бил им в стену, после чего копался в камушках, рассматривал их в тусклом свете фонаря.

Ступая со всей возможной осторожностью, на носках, я стал приближаться к незнакомцу.

«Для начала завладею его фонарем. Молоток мне тоже пригодится, с ним я смогу добыть себе пропитание, когда выберусь на поверхность».

Тем временем карлик обнаружил что-то интересное. Покрутив находку в толстых пальцах, он оживленно хмыкнул, схватил лежавший неподалеку мешок и бережно что-то туда сунул. Когда он повернулся, я заметил, что к стене за его спиной прислонен огромный боевой топор, в свете фонаря тускло блеснуло серебристое лезвие.

«Топор тоже очень кстати. Им я смогу отбиваться от врагов».

Я так увлекся наблюдением за странным карликом, что вцепился в каменную стену слишком сильно. Под моей рукой вдруг оказался неустойчивый камень, он упал и едва слышно ударился о каменный пол. Карлик мгновенно подобрался, кинулся к топору, схватил его и замер, подняв над головой. Я стремительно вжался в стену. Заметить меня было невозможно — я был закрыт от рудокопа каменным выступом. Но я тоже не мог наблюдать за незнакомцем.

Через какое-то время свет стал меркнуть. Я выглянул из-за выступа и увидел, что карлик забросил мешок на спину и спешит прочь, топор он держал в правой руке, а фонарь привесил в поясному ремню. Стараясь двигаться как можно осторожнее, я поспешил следом. Кажется, мое появление в подземном ходу осталось незамеченным.

Карлик шагал уверенно. Высота лаза вполне позволяла ему идти быстро, без опаски зацепиться головой за каменный свод. Я же вынужден был пригибать шею.

Нападать со спины я совсем не привык, но, похоже, у меня не оставалось другого выхода. Судя по реакции на звук упавшего из-под моей руки камня, настроен карлик был крайне воинственно.

Я уже совсем было собрался разбежаться и прыгнуть ему на плечи, когда свет впереди стал нестерпимо ярким, и через некоторое время карлик, а следом за ним и я выбрались в необыкновенно живописную цветущую долину. На невысоких плодовых деревьях висели сочные плоды, между деревьями порхали птицы, высокие цветы распускали пышные бутоны, над цветками жужжали медоносные пчелы, а меж всего этого благолепия примостилась маленькая деревушка, сплошь состоящая из крепко сбитых бревенчатых домиков. Крыши их были покрыты каменной крошкой. Среди общего однообразия построек выделялся только один дом — двухэтажный, с окнами, отделанными резьбой из красного дерева. После кошмара рудников и многодневной пытки тяжелым физическим трудом я буквально опьянел от потрясающего зрелища и на короткое время забыл, что мне угрожает смертельная опасность, а некто очень могущественный задался целью погубить меня.

Этого сладостного забытья оказалось вполне достаточно, чтобы вынырнувший откуда-то карлик с размаху опустил свой топор на мою голову. Хорошо еще, что бил он плашмя, чтобы только оглушить меня, иначе история моего путешествия прервалась бы самым печальным образом…

Впрочем, я был ему нужен. Вернее, нужен его народу. Как я узнал несколько позже, буквально накануне моего появления они собирались сделать вылазку в места человеческого обитания, чтобы украсть какого-нибудь юношу лет этак двадцати — двадцати пяти. И тут им подвернулся я.

Наверное, они дни и ночи воздавали хвалы своему карликовому богу, что я оказался таким прытким и сбежал из рудников. Правда, позже моя прыткость показалась им чрезмерной… Но об этом несколько позже.

Как бы то ни было, притащивший меня в деревню карлик целую неделю был кем-то вроде национального героя. Он сидел в главном питейном заведении деревушки и, опрокидывая в себя очередную кружку эля, в сотый раз рассказывал, как я напал на него, но «он оказался намного сильнее и проворнее»… Их несколько смутило мое бросавшееся в глаза истощение, но они быстро пришли к мысли, что это не наследственный недуг, а значит, его можно вылечить, если кормить меня до отвала…

Кошмар девятнадцатый

Свадебные хлопоты

Принцессе, чтоб ее чума взяла, уже четырнадцать годков, самое время выдать замуж за какого-нибудь принца…

Анджей Сапковский. «Ведьмак»

…Когда после удара топором по голове я очнулся и открыл глаза, первое, что я узрел, — матерчатый полог. Я испугался, что меня, чего доброго, похоронили по какому-нибудь древнему обычаю, накрыв белоснежным саваном, но, приподнявшись, обнаружил, что лежу на светлом, низком ложе, под головой у меня несколько подушек, накрыт я пуховым одеялом, а перед тем как меня сюда положить, чьи-то заботливые руки вымыли меня. От резкого блаженства у меня немного закружилась голова. Я даже подумал, что жизнь не так ужасна, как мне представлялось в рудниках, и следом за черной полосой непременно происходит что-то хорошее. Так я думал, пока планы карликового народа еще не были мне известны. Я сел на кровати, откинул полог и увидел на стуле кожаные штаны и тканую рубаху. Она была мне немного велика — местные швеи перестарались, на полу стояла пара чудесных сапог с загнутыми кверху носами. Я поспешно оделся, пока никто не отнял этих великолепных даров. После тюремных жестких лохмотьев новая одежда показалась мне мягче шелка, а сапоги настолько удобными, что я решил станцевать в них. Сделал несколько па и в то же мгновение заметил, что в окно смотрит не меньше пяти бородатых рож. Широко открыв глаза, плоские рожи наблюдали за моим странным танцем. Я почувствовал, что заливаюсь краской стыда, медленно опустил ногу, толкнул дверь и вышел наружу.

Меня уже встречали. Все пространство перед домиком было запружено народом. Встреча немного напоминала прием, оказанный мне жителями деревушки Каменного Горгула. Только овация была немного менее бурной. Еще меня несколько удивило, что все собравшиеся удивительно маленького роста. Самые высокие из них не доставали мне даже до подбородка. Правда, большинство местных было удивительно плотного сложения. Бородатые мужики походили на бочки с элем, поставленные на кривые маленькие ножки. Массивные руки с огромными кистями свисали почти до колен…

Встречали меня пышными пирогами, блинами со сметаной, молодым дымящимся картофелем, соленьями и прочим… Я принялся хватать еду с подносов, которые держали в руках малорослые дородные бабы, и стремительно запихивать в рот. Публика отреагировала на мое малоцивилизованное поведение одобрительным гулом. Должно быть, у них было принято не ограничивать себя в еде. Набив живот, я вцепился в кувшин, где плескалась какая-то жидкость. На поверку она оказалась легким светлым элем, и я стал жадно хлебать из кувшина… Потом мое внимание привлек румяный пирог, я поспешно ухватил его и запихнул в рот почти целиком, издавая дикое чавканье. Пирог оказался яблочным.

Когда я почувствовал, что мой отвыкший от сытной пиши желудок вот-вот лопнет, я уселся на ступеньки крыльца, ощущая устойчивый приступ тошноты. Стараясь удержать пищу внутри себя, я приложил руку ко рту и оглушительно икнул.

Карлики наблюдали за мной с видимым сочувствием. Одна из баб даже приблизилась и погладила меня по голове, а потом обернулась к своему народу и улыбнулась.

Вперед вдруг вышел низкорослый мужик в длинном, расшитом золотом кроваво-красном кафтане. Он приложил руку к груди, важно кивнул мне, дождался ответного кивка, заложил руку за обшлаг кафтана и, высоко задрав подбородок, проговорил:

— Я — король Гумбольт, рад приветствовать тебя, чужестранец, в нашем государствии…

— Угу, — кивнул я, после чего на меня опять напала икота.

— Ты уж не мучь его, пущай помолчит, — заявила сердобольная баба.

— Молчать! — рявкнул Гумбольт. — Я и сам знаю…

Мгновенно сменив интонацию, совершенно спокойным тоном он обратился ко мне:

— Ну, в общем, ты по-моему королевскому повелению можешь пока помолчать…

Я с трудом кивнул.

— Без проволочек, — король поднял вверх указательный палец, — изложу тебе суть дела. На кой ты нам, собственно, сдался… Наш народ всегда был таким. Ты видишь, что мы поменьше других людей, не так ли? Испокон веков мы не отличались высотой, с таким ростом нам было довольно сложно защититься от недругов, поэтому все наши племена погибли, остались только мы, да и то только потому, что оторваны от всего света и живем в этой долине меж высоких скал, а добраться до нашего поселения очень непросто. Так что мы подумали и решили, что нашему народу нужна… как бы это поточнее изложить-то… ну, в общем, нам нужен высокого роста варяг, который смог бы принести нам удачу и победу в битвах… Он навсегда останется с нами и будет членом нашего племени…

В его словах для меня прозвучали не слишком приятные вещи, а то, что он только собирался произнести, могло оказаться еще хуже. И предчувствия меня не обманули.

— Ты женишься на моей дочери. — Король сощурил глаза, вглядываясь в меня, словно старался проникнуть взглядом прямо в мой разум. — Причем, ты будешь ей очень хорошим мужем…

В этот момент я икнул особенно громко.

— И попробуй только что-нибудь выкинуть, — Гумбольт сурово взмахнул кулаком, — мигом сделаю тебя одного роста с нами путем усечения конечностей…

Я попытался протестовать, даже махнул рукой, которой до этого сдерживал икоту. Я собирался сказать что-то вроде того, что, мол, я ни в коем случае никогда не обижу его дочь. Как ему такое только в голову могло прийти?! Но очередной приступ тошноты заставил меня заткнуть рот и сморщиться.

— И дети у вас родятся хорошего, высокого роста, сильные и выносливые. Как тебе такие наши мысли?

Я был несколько ошарашен услышанным, к тому же из-за того, что я в буквальном смысле обожрался, я не в силах был вымолвить ни слова.

«Из огня да в полымя. Только что радовался, что мне удалось сбежать из рудников, — и вдруг я уже оказываюсь у свадебного алтаря. А невеста моя — карлица».

Стало понятно, почему они так заботились обо мне, почему меня так хорошо одели и встречали пирогами. Содрать, что ли, рубаху и огласить округу громким криком: «Нет!» Но длительное путешествие научило меня быть куда менее эмоциональным и более рассудительным, поэтому я промолчал и решил выслушать короля Гумбольта до конца.

Но Гумбольт ничего больше говорить не стал, а перешел прямо к делу.

— Хочу представить тебе свою дочь, — торжественно сказал он и показал пальцем на ту самую толстуху, что совсем недавно гладила меня по голове.

— Э-э-э-э, — проговорил я.

— Что?! — сердито спросил Гумбольт.

— Папа, — толстуха бросила на Гумбольта полный осуждения взгляд, — не надо его ни о чем спрашивать, ты же видишь, он не может говорить.

— Полагаю, что от счастья, — сказал король. — К моей дочери сваталось много женишков, но все они были ее недостойны, поэтому она ждала — и вот наконец дождалась… прынца! Оставим молодых!!! — вдруг резко выкрикнул он. — Дадим им познакомиться получше.

Посмеиваясь, народ стал быстро разбредаться по домам… Король Гумбольт напоследок погрозил мне пальцем — мол, смотри у меня, стервец, — а потом, важно покачивая саженными плечами, и сам отправился восвояси. Я уставился на свою пухлую невесту с явным и невежливым ужасом. Если я когда-либо и представлял, что мне предстоят свадебные хлопоты, то никогда даже в самом страшном кошмаре не предполагал, что моя невеста будет выглядеть так…

— Меня зовут Римула. — Она присела, изобразив что-то, похожее на реверанс.

Я рассмотрел ее внимательней. Пожалуй, кому-то она могла даже показаться милой. Округлое, спокойное лицо, нос немного странной формы, к тому же, приглядевшись, я понял, что она вовсе не женщина зрелого возраста, как мне показалось сначала, а скорее девушка лет двадцати семи. Просто я не привык к таким формам. Тут я сам себя одернул.

«Нечего так внимательно ее разглядывать. Чего доброго, решит, что она мне понравилась…»

Я наконец отдышался, тошнота отступила, у меня появилось желание жить и приятная сытость в теле. Я вытянул ноги, устраиваясь поудобнее…

— Знаешь что, Римула, — сказал я, — спасибо тебе, конечно, за доверие, но, боюсь, я не смогу быть тебе хорошим мужем…

— Конечно сможешь! — поспешно выкрикнула она.

— Конечно не смогу! — Похоже, предстоял длинный и неприятный разговор. — Во-первых, — я начал загибать пальцы, — я совершенно неприспособлен к быту, гвоздя забить не могу.

— Это ничего, это я умею! — воскликнула Римула.

— Во-вторых, — я досадливо поморщился, — от меня никакого толку в плане зарабатывания на хлеб насущный. Не люблю, понимаешь, работать, да и не умею ничего…

— Как-нибудь проживем, мой папа как-никак король… — Толстуха обезоруживающе улыбнулась.

— Выпить люблю, — нашелся я, — хлебом меня не корми, дай только светлого эля хлебануть.

Она заметно расстроилась, и между бровями у нее нарисовалась глубокая морщина, но потом морщина разгладилась, когда ее посетила очередная свежая мысль.

— У вас с папой много общего, этот талант поможет тебе урегулировать международные конфликты без войны…

— Насколько я слышал, твоему папаше как раз война нужна, — сказал я.

На это ей было нечего возразить, но моя последняя реплика к ходу нашей дискуссии имела небольшое отношение.

— И вообще, я очень конфликтный, — продолжал я гнуть свою линию, — с твоим папой, я чувствую, мы общий язык не найдем… А с мамой и подавно.

— Мама умерла, — грустно сказала Римула. — Она вечно пилила отца, не давала ему спокойно жить, и в один из дней он приказал своей страже отвести ее вон на ту скалу и скинуть вниз…

— Да? — удивился я.

Король Гумбольт внезапно поразил меня благоразумием, к тому же он подал неплохую идею. Я представил себя в расшитом золотом, кафтане отдающим верной страже приказание сбросить жену Римулу в самое глубокое ущелье. А потом можно будет править долго и счастливо. Какие войны? Я устрою сладкую жизнь себе и всем придворным… Буду хорошо питаться и забавляться с малютками-красотками, которые будут все, как одна, влюблены в меня. Мне представился высокий терем, хоромы, отделанные цветными тканями, моя опочивальня, стол, ломящийся от яств, и такая сладкая жизнь, что у меня закружилась голова. Боги дали мне шанс, а я, глупая голова, его едва не упустил… Пока Римула еще не успела сильно огорчиться, я решил резко изменить тактику.

— И все же, — сказал я, — я постарался бы исправиться… Прости, если обидел тебя, но я нахожусь в таком сомнении, мне предстоят такие перемены, что я буквально не знаю, что говорю… Я ведь должен все пересмотреть в своей жизни, отказаться от многих радостей, стать совершенно иным человеком.

Толстуха радостно закивала:

— Так я тебе нравлюсь?

— Еще как, — поспешно откликнулся я, — порой мне кажется, что я знаю тебя всю жизнь.

Чем-чем, а наукой обольщения простых и наивных женщин я владел в совершенстве. Они, правда, в большинстве своем не всегда понимали, что я говорю, а потому нередко подозревали меня во лжи, но я умело плел паутину, пока у них не оставалось никаких сомнений в откровенности моих намерений. Именно это я проделал, оставшись наедине с Римулой. Я принялся плести сеть, пока не заметил, что ее глаза подернулись тончайшей пленкой, сквозь которую я выглядел совершенно иначе, чем раньше.

После того как цель была достигнута, я проводил ее до королевского терема, а сам в сопровождении зевак вернулся к знакомому крыльцу, к домику, где мне была выделена комната для временного постоя. Я распахнул дверь и громко выкрикнул так, чтобы далеко было слышно:

— Эй вы, кто желает выпить со мной и познакомиться, — милости прошу к нашему шалашу… Только эль тащите с собой.

На мое приглашение откликнулось на удивление много народу. Через некоторое время комнатка, где я квартировал, набилась до отказа. Пришедшие мигом заняли кровать, стулья, тисовый табурет, расселись на подоконнике и прямо на полу. С собой гости притащили глиняные кувшины, наполненные элем, а один карлик с огромным животом даже прикатил бочку. Мы мгновенно перезнакомились и даже сделались лучшими друзьями: чтобы стать у горнила власти, мне следовало заручиться поддержкой народа…

На следующий день я очнулся, когда солнце уже стояло высоко. Надо же, я уснул прямо в одежде за столом, уронив на пол глиняную кружку. Вокруг был совершеннейший разгром. Иначе назвать это было нельзя. Привалившись друг к дружке, спали на полу несколько бородатых карликов, поодаль самые стойкие — а может, они просто уже проснулись и решили опохмелиться — цедили из бочки эль… Я поднялся, потянулся и почувствовал, что давно мне уже не было так хорошо, несмотря на тяжелую голову: теперь у меня была высшая цель, к которой я стремился всей душой. Я стану правителем целого народа, и пусть мой народ будет карликовым, я все же буду королем.

Сладко потягиваясь, я выбрался на крыльцо и нос к носу столкнулся с королем Гумбольтом. У него был очень недовольный вид.

— Ну-ка иди сюда, — резко сказал он мне, ухватил за рукав и отвел в сторону…

Наше перемещение выглядело довольно забавно: высокий юноша, которого тащит за собой коренастый старикан, едва достающий ему макушкой до плеча.

— Что это ты тут вытворяешь?! — сердито спросил Гумбольт, глядя на меня из-под черных бровей.

— Знакомлюсь с народом, — откликнулся я, — мне предстоит с ними долго жить, так что я решил узнать их получше…

— А вот это видел? — Король протянул мне под самый нос свой кукиш… — Слушай сюда, зятек, сегодняшний раз я тебе прощаю, но больше никакого эля. Ты что, хочешь мою дочь вдовой оставить?

— Что вы, — сказал я в ответ, — алкоголь вовсе не так вреден, как вам кажется, порой он даже полезен: помогает снимать стресс, да и для кровеносной системы…

— Ты меня не понял. — Гумбольт посуровел еще больше. — Обидишь мою дочурку — и я тебя укокошу… В нашем государствии могут пить все, исключая тебя.

— Но ведь это несправедливо… — попробовал я протестовать.

— На хлеб и воду посажу, тогда узнаешь, что такое королевская справедливость, — сердито проговорил Гумбольт.

По его решительному тону я понял, что он не шутит.

— Постарайся уже сегодня заняться делом. — Король немного подобрел, увидев, что я сник. — Тебе пора начинать строить избу для вашего проживания…

— А разве…

— Нет-нет, это только временное пристанище, пока ты не построишь дом. И не надейся, что твои собутыльники тебе помогут, эти только пить и горазды. Сегодня же начинай строить избу.

Я только закусил губу. Моя жизнь, которая только начинала налаживаться, снова покатилась в тартарары. А что, если собрать народ и устроить революцию?

«Кто встанет под знамена избавления от деспотической власти?» Впрочем, недовольных правителем Гумбольтом, кажется, не наблюдалось, а может, король всех недовольных приказал сбросить со скалы следом за своей сварливой женой. Тем лучше. Эта мера наверняка подорвала доверие народных масс. «Кто встанет под знамена избавления от власти жестокого деспота и убийцы?» Мне уже представлялись сцены кровавого восстания, жаркие схватки с немногочисленными сторонниками Гумбольта на улицах государствия карликов, я с обнаженным мечом в руке, горящие дома и вопли женщин, как вдруг король ткнул меня своим кулаком в грудь и проворчал:

— Да, совсем забыл. И не думай изменять моей малышке! На тебя тут многие заглядываются… Ты парень-то видный. К тому же высокий. Узнаю что-нибудь — оскоплю.

Я едва не подпрыгнул от ужаса.

— Даже если только подозрение какое будет. — Гумбольт еще раз ткнул меня кулаком в ребра и направился восвояси.

Попутно он поймал за воротник одного из пьянчужек — бедолага вывалился из дома, где я расположился на постой, — и с силой треснул его в ухо.

— Неча с прынцем наливаться! — наставительно сказал Гумбольт потиравшему ухо пьянице.

— Да я че, я ж только познакомиться.

— А ну… — Король свирепо занес над ним свой кулак, и пьянчужка поспешно кинулся бежать.

— Так-то, — зло сказал Гумбольт, сплюнул себе под ноги и направился дальше…

Да, с тестем мне явно не повезло, хорошо хоть, что я не знал тещу. Представляю, что это была за мегера, если родной муж отдал стражникам приказ сбросить ее со скалы.

День прошел в жестоких и тщетных трудах. Я сидел на крыльце домика, где меня устроили на постой, когда по приказу Гумбольта мне доставили пилу, топор, рубанок и прочие плотницкие принадлежности, обращаться с которыми я был не обучен.

— Король велел передать, — заметил один из гонцов, — чтобы начинали строиться… Завтра придет проверить, как обстоит дело.

— Прекрасно, — яростно проворчал я, — передайте ему, что я начинаю трудиться в поте лица.

Я взял в руку топор и яростно сжал твердую рукоять. Потом поморщился и отправился в лес валить деревья. Я валил их до самого позднего вечера, содрал едва затянувшиеся мозоли на руках, сильно вымотался и все это время ругал короля Гумбольта на чем свет стоит. Могу пари заключить, что такой брани эти многовековые осени не слышали с самого рождения.

Время от времени из чащи выглядывали бородатые карлики. Скорее всего, это были шпионы Гумбольта, который послал их проследить, продолжаю ли я заниматься делом или снова приложился к глиняной кружке.

Когда стемнело, я отправился в свое временное обиталище, где без сил рухнул на постель.

Я уже совсем было собирался уснуть, повернулся на бок и подложил под голову руку — никак не мог привыкнуть к мягкой перине, — когда в окно кто-то едва слышно постучал. Я напряженно прислушался к тишине — не показалось ли. Вкрадчивый стук повторился, так что я счел необходимым встать с постели и приотворить окно. Из темноты на меня уставились два почти круглых глаза на гладком девичьем лице. Карлица была одета в сарафан, а в руках держала наполненный до краев кувшин со светлым элем.

— Можно мне войти? — спросила она.

«Этого еще не хватало», — промелькнуло в моей голове, и я вспомнил мозолистые кулаки короля Гумбольта.

Мне представилось, что будет, если он застанет нас во время этого свидания. Что он подумает, вполне очевидно — последствия было страшно представить.

— Нет, — поспешно ответил я, — нельзя.

— Я принесла тебе светлый эль, — проворковала она тоненьким невинным голоском, однако я был непреклонен.

— Прекрасно вижу, — сказал я, — шла бы ты подобру-поздорову.

Пожалуй, с моей стороны такое обращение было чрезвычайно невежливым, но говорить с ней иначе значило зародить надежду. Этого я не мог позволить, учитывая свое нынешнее положение и возможность когда-нибудь стать королем, которую я никак не мог упустить.

— Я служанка в избице Гумбольта, — быстро заговорила она, — у меня есть для тебя что-то, что тебе очень пригодится.

— Эль? Давай сюда. — Я приоткрыл окно и протянул руки.

— Мне нужно зайти, — она быстро отдернула кувшин, — здесь невозможно говорить о таких серьезных вещах.

— Ладно, — я воровато оглядел улицу: как будто никто за нами не наблюдал, — иди к двери.

Она поспешно прикрыла ставню, я впустил ее и зажег свечу. Пламя отбрасывало блики на ее приятное личико. Она поставила кувшин на стол и уселась на табурет.

— Думаю, ты не знаешь, что тебя ждет, поэтому я решила предупредить тебя.

— И что же меня ждет? — недоверчиво спросил я и схватил кувшин со стола. — Что-нибудь ужасное?

— После того как ты женишься на Римуле, палач отрубит тебе ступни ног, чтобы ты навсегда остался с нами и помог нам стать высоким народом.

Кувшин выскользнул из моих рук и с оглушительным звоном раскололся.

— Что? — переспросил я, мне показалось, что я ослышался: Гумбольт, конечно, выглядел очень суровым, но не настолько же, чтобы изувечить мужа своей дочери.

— Они хотят отрубить тебе ступни, — повторила служанка короля, — а я вот решила тебя предупредить.

— Ну спасибо тебе, добрая душа, — ответил я, затравленно озираясь. — Считай, что я твой должник.

Я вскочил на ноги, соображая, что мне необходимо захватить с собой. В первую очередь я взял с полки огниво — когда-то оно было для меня совершенно бесполезным предметом, немного еды — пироги и картошка остались после бурного приема, — и две свечи — блуждать в темноте не слишком приятно. Все вещи я сунул в мешок и замер, глядя на предупредившую меня об опасности девушку.

— А тебе что толку меня спасать? — с подозрением спросил я. — Тебе что, от меня что-нибудь нужно?

Она покраснела, потупила взгляд:

— Просто Римула очень жестокая, я не люблю ее, она согласна на то, чтобы тебя изувечили, говорит, что так ты навсегда останешься с ней и никуда уже не денешься, а мне тебя очень жалко стало. Ты такой красивый.

— Просто жалко? — переспросил я.

— Нет, не просто. — Она вдруг кинулась ко мне, схватила ладонь и принялась жарко целовать ее. — Прошу тебя, сделай мне высокого ребенка, тогда я стану приемной дочерью короля, а мой мальчик, твой сын, будет наследным принцем… Прошу тебя…

Я несколько опешил от такого неожиданного поворота событий и попятился к двери.

— Ну, я даже не знаю… Что, прямо сейчас сделать?

— Прошу тебя… прошу тебя. — Ее глаза наполнились слезами.

— Мне кажется, я не готов, да и должен спешить… рассвет… если тебя тут найдут…

На лице ее читалось такое обожание и такая надежда, что меня прошиб холодный пот.

«А почему бы не совершить доброе дело?!» — подумал я, и стал стремительно раздеваться.

— Давай, скидывай одежду, — решительно сказал я карлице, — нельзя терять время… У меня его нет. Только потом ты проводишь меня к подземному ходу, через который я смогу выбраться из вашего чертового государствия.

— Конечно, провожу, конечно… конечно… — Слезы счастья брызнули из ее глаз.

В темноте она была страстной и горячей. Разница в росте сначала несколько мешала нашему объединению, но в конце концов мы нашли оптимальное положение тел. Деревянное ложе, сколоченное местными мастерами, едва слышно поскрипывало, а служанка короля издавала слабые стоны. Я все время опасался, что нас застанут и тогда меня схватят под руки несколько приземистых бородачей и потащат на заклание, но в течение долгих десяти минут, пока все происходило, так никто и не появился. Наверное, бдительность Гумбольта усыпили мои тяжкие дневные труды, когда я упражнялся топором.

После того как все было кончено, я стремительно натянул замечательные кожаные штаны и тканую рубаху, сшитые местными мастерицами, — может, еще удастся пощеголять в них среди подобающего общества. А девушка продолжала лежать в постели и пялилась в потолок с блаженным, спокойным видом.

— Ну что, одевайся, ты должна меня проводить, — решительно сказал я.

— Я вот подумала… — томным голосом откликнулась она, — ведь если тебя провожу, то никогда уже больше не увижу…

— Что?

— Ну да, конечно, ты уйдешь через горы, и наша первая встреча станет последней… Это невыносимо грустно.

— Так, понятно. — Я закинул мешок на спину. — По-твоему, будет лучше, если я буду безвылазно сидеть в вашем государствии с отрубленными ступнями…

— Быть может, когда-нибудь мне выпадет возможность снова с тобой соединиться… — мечтательно проговорила она.

— Ну все, спасибо, что проводила. — Я толкнул дверь и вышел прочь: хватит слушать мечтательный бред.

Деревушка была погружена во мрак. Я аккуратно прикрыл дверь, спустился с крыльца и прокрался вдоль ряда домов к лесу, откуда выбрался к нескольким широким подземным ходам в скалах. Какой-то из них вполне мог закончиться тупиком, но я не мог больше оставаться в государствии короля Гумбольта. Прощайте, Гумбольт, Римула и влюбленная в меня королевская служанка, сознание которой являло собой поразительнейший образчик странной женской логики.

Если бы я знал, что меня ждет впереди, может, я никуда бы и не собирался… И мир был бы целее, и я намного счастливее… Без ступней, но спо-о-окойный, умиротворенный, семейный производитель высокого потомства для карликового племени. Король-осеменитель.

Я зажег первую свечу и шагнул в подземный ход. Стоило мне сделать несколько осторожных шагов, как вдруг позади раздались крики, я услышал голос короля Гумбольта, раздававшего приказания. Замелькали тени, карлики зажигали факелы — они отправились в погоню. Тогда я пригнул голову и стремительно побежал вдоль неровных, вырубленных в горной породе стен. Вскоре проход сильно сузился, а еще через мгновение я, увлекая за собой груду мелких камней вдруг рухнул с тридцатифутовой высоты в бурную подземную реку, которая несла свои воды в кромешной темноте. Вода оказалась настолько холодной, что у меня перехватило дыхание. Я испугался, что сердце сейчас остановится, вынырнул на поверхность ледяной реки и постарался плыть. Основной сложностью было не выпустить из рук мешок. Меня швыряло из стороны в сторону, несколько раз я сильно ударился о каменные уступы, разбил голову и сильно ушиб колено. Наконец я ухватился за широкий каменный уступ, подтянул тело и забросил его наверх. Поскольку не было никакой гарантии, что карлики не будут преследовать меня по реке, я решительно пополз вперед. И мгновенно уперся в узкий лаз, который поднимался вверх почти отвесно и, скорее всего, выходил на поверхность.

Мне не оставалось ничего другого, как лезть вверх, хотя я рисковал попасть прямиком в государствие Гумбольта или, хуже того, на рудники. Правда, если учесть, что меня несло по реке довольно долго, есть надежда выбраться от этих мест.

Кошмар двадцатый

Дракар-жадюга и его невеста

Дракон. Ваше имя Ланцелот?

Ланцелот. Да.

Дракон. Вы потомок известного странствующего рыцаря Ланцелота?

Ланцелот. Это мой дальний родственник.

Дракон. Принимаю ваш вызов. Странствующие рыцари — те же цыгане. Вас нужно уничтожить.

Ланцелот. Я не дамся…

Евгений Шварц. «Дракон»

Когда после долгого и мучительного подъема я выбрался из подземного хода на свет, мне мгновенно стало ясно, что я нахожусь высоко в горах — воздух здесь был разреженный, и мелкая растительность с трудом выбивалась из грубой мозолистой почвы там, где было меньше скалистой породы и больше земли. К тому же было довольно прохладно. При этом солнце ослепительно сверкало, так что мне пришлось прикрыть глаза ладонью, пока я с интересом осматривался. Внизу я увидел перистые облака, которые медленно плыли, окутывая горы изумительной дымчатой пелериной. Вид этот в другое время мог доставить мне истинное наслаждение своей первозданной чистотой, но только не сейчас. Перистые облака мешали осмотреться и предпринять что-либо для того, чтобы поскорее выбраться к нормальным людям, если только таковые еще водились на этой насыщенной безумием и опасностью земле.

«По крайней мере я не в лапах Гумбольта, и рудники, по всей видимости, находятся довольно далеко от этих мест».

Первым моим побуждением было немедленно спуститься ниже, но, когда я немного продвинулся вниз, взгляд мой неожиданно уткнулся в глубочайшую пропасть. Как это часто бывает в горах, она появилась неожиданно, так что я едва успел остановиться на краю, после чего дал себе зарок быть куда осторожнее и осмотрительнее. Несколько камешков выкатились из-под ног, покатились по склону и упали вниз. Я замер и прислушался, но не услышал никакого звука, потом отдаленный гул донесся до меня. Расщелина была очень глубокой. Ее протяженность также была огромной, она простиралась по правую и левую руку, и казалось, ей нет конца. Внимательно осмотревшись, я принял решение подняться еще выше в горы, чтобы оттуда, обозревая окрестности, найти путь вниз.

Чем выше я забирался, тем все разреженнее и холоднее становился воздух. Да и почва сделалась очень прохладной. Местами даже лежал снег. Вскоре мне пришлось разорвать подкладку кожаных штанов и обмотать ступни тряпками. Когда же я забрался еще выше, мне стало казаться, что если я пойду и дальше, то просто замерзну в бесконечных горах, однако возвращаться к пропасти не имело никакого смысла. Теперь я был одержим только одной идеей — достичь вершин и спуститься с другой стороны. Вполне возможно, что идею эту можно охарактеризовать как сущее безумие, ведь я, ко всему прочему, был безоружен после утраты дара, но незаметно для меня самого во мне родилось какое-то странное упрямство, заставлявшее лезть все выше и выше. Словно голос божества диктовал мне, куда я должен направиться, или же высший разум, неизменно следивший за мной, внушал мне идею, что за этими горами я смогу найти то, что давно искал.

В конце концов, не могло же на самом деле мое путешествие быть совершенно бесцельным. Рано или поздно я должен был наткнуться на что-то существенное, что откроет мне глаза и позволит по-новому взглянуть на все происходившее со мной за время этого длинного и тягостного пути.

Я набрел на росшие на склоне заросли дикой морошки и, насобирав мелких и кислых ягод, поспешно съел их вместе с отсыревшим, рассыпавшимся картофелем, чтобы утолить голод. Картофеля и ягод было довольно мало, и я все еще был голоден. Я ползал в зарослях, стараясь отыскать что-нибудь съедобное, но так ничего и не обнаружил…

Поскольку солнце стало закатываться за горные вершины, а вокруг все быстрее и быстрее темнело, я понял, что мне необходимо отыскать место для ночлега. В наступавших сумерках я заметил широкую расщелину в скале. Забрался внутрь и оказался в темной, пустой и, судя по всему, обширной пещере, куда почти не проникал дневной свет. После того как с помощью украденного у карликов огнива я запалил свечу, в самом углу пещеры осветился лаз, он уходил куда-то вниз, в глубь скалистой породы. Возможно, это было одно из ответвлений подземного лабиринта и я вполне мог бы выбраться на поверхность здесь. В пещере остро ощущался запах серы и было на удивление тепло, словно дыхание горы доходило сюда и согревало воздух. Я знал, что некоторые горы действительно имеют свойство дышать, обладают вулканической природой, и вовсе не удивился термическим особенностям своего убежища…

Я растянулся на теплом полу, положил под голову мешок и собирался заснуть, когда мне показалось, что за мной кто-то наблюдает. Интуитивные ощущения редко меня подводили, и я настороженно уселся, прислушиваясь к окружающей обстановке. Потом чутье подсказало мне, что наблюдатель, скорее всего, скрывается в подземном ходу, я повернул голову и сразу же стремительно отпрыгнул к выходу. Из лаза, наклонив чешуйчатую голову, наблюдало за мной крупное существо, более всего напоминавшее ящерицу. Глаза у существа были желтыми с продольными кошачьими зрачками, крупные ноздри едва заметно трепетали, выпуская струйки темного дыма. Некоторое время мы рассматривали друг друга, потом диковинная тварь вдруг открыла пасть и вполне отчетливо глухим басом произнесла:

— Ты чего тут делаешь?

Когда оно говорило, ноздри курились темным дымком.

— Я собирался поспать, — несколько смущенно ответил я, пораженный тем фактом, что странное существо может сносно изъясняться на человеческом наречии и, кажется, довольно неплохо соображает.

— Врешь! — проговорило оно и повернулось боком. Теперь у меня уже не оставалось никаких сомнений, что передо мной самый настоящий дракон.

Так-так, следовало припомнить, что они из себя представляют. Я пошевелил мозгами и выудил из памяти ряд весьма разрозненных сведений, никак не желавших складываться в единую картину. В ведьминских книгах о фауне говорилось, что драконы живут высоко в горах и охраняют несметные сокровища. Их насчитывалось несколько видов. Самые крупные встречались реже всего, были и мелкие. Тот, что разговаривал со мной, был средней величины. Еще присутствовала ремарка, припомнил я, что это очень мудрые и хитрые существа. Впрочем, за время путешествия я уже неоднократно убеждался, что книга часто оказывалась неточна или предоставляла неполные сведения. Так что теперь я даже не знал, что и думать об этой встрече. По крайней мере, ожидать чего-то хорошего от драконов не следовало. Этот урок я усвоил хорошо. Поэтому тактику общения следовало избрать весьма осторожную.

— Никакого вранья. Дело в том, что я сбежал от карликов и выбрался на поверхность земли в этих горах. И вот теперь не знаю, как мне спуститься вниз.

— Ага, рассказывай! — Дракон ухмыльнулся, по крайней мере, это выглядело именно так. — Все вы, искатели сокровищ, пытаетесь меня обмануть. Можно подумать, я произвожу впечатление доверчивого идиота.

— Что ты, совсем напротив, — утешил я его, — ты производишь впечатление недоверчивого…

— Идиота?! — вскричал он. — Ты что, назвал меня идиотом?

— Не-е-ет, — решительно заверил я его. — Я просто не успел сказать «недоверчивого дракона».

— Та-а-ак… — Дракон решительно стал протискиваться в пещеру, намереваясь расправиться со мной, но толстое брюшко застряло в проходе и никак не желало пропускать его обладателя в пещеру.

Предприняв несколько весьма тщетных попыток пробиться ко мне, он попытался дотянуться до меня коротенькой лапкой, что было весьма забавно наблюдать.

Ящер вдруг изобразил благообразие на своей чешуйчатой физиономии:

— Иди-ка поближе, я никак не могу тебя рассмотреть. Понимаешь, у нас, драконов, очень плохое зрение, а я должен увидеть твои глаза, чтобы понять, правду ли ты говоришь или все это обман от первого до последнего слова…

— Пожалуй, я останусь здесь, — сказал я.

— Эй ты, прекращай дурацкие разглагольствования… — Он принялся подслеповато щуриться и поводить головой. — Где ты находишься сейчас? Я совсем тебя не вижу… Подойди же, мой друг, мне так хочется поближе познакомиться с тобой…

— Ну уж нет, — рассмеялся я, — и почему в книгах написано, что драконы — мудрые создания, по-моему, ты — просто идиот, если думаешь, что я куплюсь на такое…

Дракон посерьезнел и насупился.

— Ну вот, — сказал он, — ты все же назвал меня идиотом… Мы, драконы, очень доверчивые и прямые существа, и, если я говорю, что плохо вижу — значит я плохо вижу…

Он слегка приоткрыл один желтый глаз, чтобы лучше рассмотреть, как я отреагирую на смену его настроения. Я тем не менее был непреклонен. Рассмеявшись, я уселся на пол и погрозил ему пальцем:

— Давай-ка лучше обсудим, как я смогу выбраться из этих гор и нет ли тут чего-нибудь, что можно было бы съесть.

— А ты хитер, охотник за сокровищами! — фыркнул дракон. — С какой это стати я буду тебе показывать, как выбраться из этих гор?

— Ну, может быть, из чувства сострадания к ближнему, а может, из тех соображений, что если я выберусь отсюда, то уже не буду претендовать на твои несметные богатства.

— Хм, — дракон качнул головой, — в твоих словах мне послышался голос разума. Или я что-то неправильно понял?

— Конечно, голос разума, потому что у меня есть голова на плечах и я всегда говорю разумные вещи.

— Это ты сам про себя такое придумал?

— Нет, это мне обычно окружающие говорили…

— А они тебе не говорили, что с некоторыми существами шутить опасно?..

Дракон вновь попытался пролезть в пещеру и на сей раз ему это удалось. Раздался звук, с каким пробка вылетает из бутылки, и страж сокровищ оказался в пещере. Теперь рептилия могла до меня добраться. Я, однако, был настолько проворен и ловок, что успел одним прыжком достичь входа в подземелье и через мгновение уже был внутри лаза… Неповоротливый дракон развернулся и кинулся за мной, однако, как это часто бывает, пролезть обратно ему оказалось намного сложнее, чем выбраться наружу. Он обиженно зашипел, совсем как змея. Опять попытался достать меня своей коротенькой лапкой, но не смог. Я весело захохотал, и гулкое эхо разнесло мой смех.

— Ну что, слепоглухонемой ящер, — крикнул я, — мне пора, я отправляюсь за твоими сокровищами!

Он завизжал от ненависти и выглядел при этом смешным и жалким. А я стал спускаться в кромешную темень, нашаривая путь руками и слыша, как за спиной дракон грязно ругается, называя меня самыми отвратительными именами, какие мне только доводилось слышать в жизни. Не знал, что у драконов такой богатый лексикон ругательных слов. Те драконы, что были описаны в книжках, кажется, высокопарно вещали на смеси старокатарского и легческого наречий.

— Эй, у тебя не все дома! — орал он. — Немедленно вернись! Тебе все равно некуда деться, рано или поздно ты сюда явишься, и тогда я проглочу тебя целиком…

Разумеется, я осознавал, что нахожусь в ловушке, но мне почему-то казалось, что где-то должен быть еще один выход из пещеры дракона, не мог же он проводить внутри все свое время, не выбираясь наружу. Значит, где-то здесь есть лаз шире, чем тот, по которому я шел… Сюда он забрался, когда услышал какие-то шорохи, а потом учуял запах чужака со стороны пещеры… Интересно, сколько сокровищ он успел накопить. Вполне возможно, мне их хватит на пристойную жизнь до старости в каком-нибудь крупном городе.

Жажда наживы оказалась настолько сильна, что на время я даже забыл о голоде.

Вскоре в своде прохода, по которому я шел, появились расщелины, сквозь которые можно было увидеть звездное небо. Слабый лунный свет разливался кругом, просачивался вниз и освещал мне дорогу. Ход завершился в большой пещере, забитой золотом и драгоценными камнями, сверкавшими так ярко, что слепило глаза; высоко вверху было звездное небо.

— Темные боги!!! — выкрикнул я и нырнул в кучу драгоценностей, сразу же оцарапав пальцы о бриллиантовую диадему.

Первое, что я сделал — стал набивать карманы, накидал себе кучу кулонов за пазуху. Золото неприятно холодило и царапало тело. Пожалуй, я не буду покупать себе жилище в городе, я куплю город. Это будет город веселья и радости. Там каждый сможет делать все, что ему заблагорассудится. А трезвых горожан будут ловить стражи и накачивать светлым элем до состояния абсолютной радости и нескончаемого счастья.

Следующей мыслью, разумной и пламенной, потому что ее вспышка мигом отрезвила меня, было сомнение в том, что все это богатство мне удастся вынести отсюда. Действительно, как я смогу дотащить до города всю эту груду драгоценностей? Потом у меня возникли сомнения в том, удастся ли мне вообще выбраться живым из подземелья — выход из лаза, по которому я попал сюда, загораживал дракон, а второй выход, тот, на который я надеялся, находился на недоступной высоте, где посверкивали звезды и ярко светил диск луны. Немного поразмышляв, я вдруг понял, что сейчас предпримет дракон — он просто-напросто выберется из пещеры через расщелину, а потом прилетит сюда и опустится прямо мне на голову… Это означало, что я должен быть начеку… Как только он предпримет попытку напасть на меня, я, захватив золото и драгоценные камни, побегу по лазу назад к пещере, выберусь на свет и помчусь со всей возможной скоростью — вдруг мне удастся скрыться от него… Если же нет — я попробую с ним договориться. Да уж. План спасения был самый что ни на есть утопический, но другой возможности остаться в живых я не видел…

Едва я успел обдумать все это, луну закрыла какая-то тень, и я приготовился бежать.

— Эй ты! — раздался сверху громкий крик.

Этот голос заставил меня замереть, потому что принадлежал он не знакомому мне самому тупому представителю племени летающих ящеров, а драконихе: голос был тоньше, да и интонации куда приятнее. Тем не менее я не обольщался насчет того, что удастся с ней договориться. Я заметался, стараясь захватить как можно больше золота, прежде чем ринуться в подземный ход.

— Эй ты, грабитель, — проговорила она, — а куда ты дел Дракара?

Я поднял голову и увидел дракониху таких же средних размеров, что и обманутый мной дракон. Она уселась на каменную кромку кратера, сложила крылья на спине и спокойно ждала моего ответа.

— Дракар пролез в пещеру по ту сторону подземного хода, и теперь я не знаю, как мне отсюда выбраться. — Я решил быть предельно откровенен, все равно мне уже нечего было терять. — Вот жду, когда он вылезет из пещеры и прилетит сюда, чтобы я мог убежать через подземный ход…

— Ты можешь этого не ждать, — дракониха усмехнулась, — до него все равно не дойдет, что надо облететь вокруг. Теперь он будет протискиваться обратно, пока не протиснется. Это самый богатый, жадный и тупой дракон из всех, кого я знаю…

— Тогда мне конец. — Я уселся на груды бесполезных драгоценностей и принялся перебирать их в руках, загрустив о том, что жизнь моя скоро оборвется. — А с чего ты взяла, что он настолько туп?

— Ты что, не общался с ним? — поинтересовалась она.

— Общался. — Я горестно вздохнул, потому что вспомнил, как незатейливо он пытался меня обмануть.

— К тому же я его невеста, — дракониха фыркнула, — он подарил мне вчера медное обручальное кольцо…

— Что ты говоришь?! — Я изо всех сил изобразил участие и сожаление.

— Да уж, вот так, и эта тупая скотина полагает, что порядочная девушка после этого пойдет за него…

— Самый жадный дракон… — пробормотал я.

Все же я потрясающе удачлив. Среди всех драконов мне посчастливилось встретиться с самым жадным и самым тупым… САМЫМ ЖАДНЫМ И ТУПЫМ…

— Я бы могла тебе помочь, — сказала дракониха, — и даже вывести из этих гор, проводив до того места, откуда тебе легко будет добраться до города…

— Да?! — выкрикнул я. — Это же просто прекрасно!

— Только ты заберешь мое медное кольцо и как можно больше золота у этого негодяя, чтобы он знал, как дарить невесте какую-то пакость.

— Непременно, сударыня. — Я стал демонстративно набивать за пазуху как можно больше золота.

Оно уже не помещалось, ткань угрожающе затрещала, готовая в любой момент порваться.

— Нет, нет, — дракониха махнула лапкой, — выброси весь этот хлам, я покажу, что нужно взять… Это всего лишь две вещи, но на них ты сможешь купить себе королевский дворец и до конца жизни жить безбедно…

Она стала медленно планировать вниз, пока не приземлилась неподалеку от меня. Откуда-то из кучи драгоценностей и золота она извлекла крупный алмаз, по форме и размерам напоминавший куриное яйцо, и еще одно крошечное кольцо…

— Это кольцо с печатью самого Соломона, за него любой колдун озолотит тебя… Остальное выброси, я настаиваю… Мы не будем мелочиться, я хочу нанести ему укол в самое сердце.

Я поспешно вынул рубашку из штанов, и золотые безделушки посыпались вниз. Дракониха подала мне небольшой кожаный кошель, валявшийся здесь же…

— Ты можешь положить свои богатства вот сюда… И не забудь эту гадость. — Медное кольцо она не передала, а швырнула мне.

В кошеле лежала одна золотая монетка, я сделал все, чтобы утаить ее: должен же я на что-то жить первое время до того, как мне удастся вперить кому-нибудь кольцо Соломона и огромный алмаз.

— Залезай.

Ее крыло протянулось ко мне, и я мгновенно взбежал ей на шею. Дракониха взмахнула крыльями, и мы взмыли в воздух. Описав небольшой круг над кратером, на дне которого лежали кучи драгоценностей, рептилия выбрала нужное направление. Летела она так неровно, что уже через несколько взмахов ее массивных крыльев мой желудок стал медленно, но верно перемещаться куда-то к горлу.

— Эй-эй-эй, — заорал я, подавляя позывы рвоты, — так не пойдет, спускайся…

В это мгновение мы миновали вершину горы, перекрывавшую полнеба, и взлетели, казалось, прямо к звездам и луне. Отсюда открывался поистине грандиозный вид, так что я в восхищении замер, не в силах вымолвить ни слова. Большая горная река падала с утеса, образовывая шумный водопад, а потом продолжала свой бег далеко внизу. В неясном свете луны темная вода искристо поблескивала, в ней отражался бледный лунный диск и россыпи звезд, а еще силуэты огромного количества птиц… о нет, это были не птицы. Все пространство над скалами, покрытыми вечными снегами, было заполнено вившимися в вышине драконами. Они кружились, исполняли диковинные танцы своего племени, взмывали вверх и падали вниз, купались в реке и подставляли свои крылья под тяжелый поток гигантского водопада. Это было драконье королевство. Я был поражен этим диковинным зрелищем.

«Сколько же сокровищ таится в недрах этих скал?» — невольно подумалось мне.

Дракониха с самым недовольным видом приземлилась на край высокого утеса: должно быть, она услышала мои отчаянные призывы.

— Ну что там с тобой? — с недовольным видом проворчала она.

— Я просто не могу так летать, — пожаловался я, — у меня желудок выворачивается наизнанку.

— Хм, — она замялась, — но иначе летать я не умею.

— Очень жаль, — сказал я, — но, если мы будем так лететь, ты доставишь на ту сторону мой бездыханный труп…

— Ну хорошо, — сказала она, — я постараюсь лететь более плавно…

— Ты уж постарайся, — попросил я.

Она раскинула крылья и стала медленно взмахивать ими, чтобы вознестись к небу со всей возможной осторожностью. И все же поднимались мы рывками, меня сразу же опять укачало, и я, борясь с приступами дурноты, припал к ее шее…

— Я уже умираю, — пробормотал я, зажмурился и затих.

Потом приоткрыл один глаз. Ветер овевал меня и, кажется, мне стало немного лучше. Вдруг взмахи крыльев резко усилились, я перегнулся через драконье крыло, и меня стало тошнить желчью: сдержаться при такой качке не было никакой возможности. Что, черт возьми, происходит? Я сердито стукнул дракониху по шее, но она продолжала размахивать крыльями, как полоумная, ее швыряло из стороны в сторону. Я стал озираться по сторонам и вдруг увидел, чего она так испугалась. Прямо за нами, сведя к переносице озверевшие желтые глаза, стремительно несся, рассекая воздух, как пущенная из арбалета стрела, Дракар. Похоже, невеста сильно недооценила его: выбравшись из пещеры, он немедленно устремился за нами в погоню, чтобы наказать возлюбленную и отнять великолепный алмаз, кольцо Соломона, медное колечко и один золотой. Моя рука невольно ухватилась за кошель. Дракар неумолимо приближался. Его невеста была весьма сильна и вынослива, но в скорости существенно уступала жениху. Мне ясно представилось, что вскоре произойдет. Сейчас он догонит нас и, пока драконы будут разбираться, кто прав, а кто виноват, меня уже не будет на этом свете. Скорее всего, разъяренный жадина Дракар, у которого похищены самые ценные его реликвии, попросту перекусит меня своими массивными челюстями пополам. А у них все будет хорошо. Милые бранятся — только тешатся. Он подарит ей кольцо с алмазом, и крепкая драконья семья будет создана.

Позывы рвоты снова стали мучить меня. Я опять рухнул на живот и перегнулся через крыло.

— Фу, как это отвратительно, — услышал я.

Дракар был уже на расстоянии вытянутой руки, теперь он намеревался зайти сверху и опуститься прямо на спину драконихе так, чтобы смять меня своим весом и заставить ее приземлиться. Для маневра ему надо было обойти нас на целый корпус, и он изо всех сил старался, делая быстрые-быстрые взмахи своими перепончатыми крыльями. Его дыхание вырывалось из раскрытой пасти вместе с клубами голубого дыма…

— Я тебя сожру… — рявкнул Дракар, когда поравнялся со мной…

В этот момент его невеста предприняла отчаянный маневр, резко скользнула вниз и сбросила скорость. Дракар не сразу уловил, что произошло, он по инерции продолжал нестись вперед, а мы тем временем обогнули несколько скалистых вершин, рухнули в воздушную пропасть — у меня аж дух захватило — и оказались внутри гигантского и потрясающе красивого каньона. Ветер, поднимаемый крыльями драконихи, заставлял груды камней срываться со скалистых выступов и падать далеко вниз, в речку, протекавшую на дне каньона. Позади раздался бешеный рев — Дракар временно потерял нас из виду и теперь пытался понять, куда мы делись.

Поскольку невеста ограбленного дракона продолжала нестись вперед, у меня стало складываться впечатление, что сейчас она сломает себя крылья о каменные стены. Вдруг она сделала очередной взмах и взмыла вверх к звездному небу… Я обернулся и увидел, как жадный дракон меняет направление и вновь нацеливается на нас.

— Э-э-э, — сообщил я моей спасительнице, — кажется, он снова нас нашел.

Она ничего не ответила, только продолжала работать крыльями, но делала это, как мне показалось, уже довольно вяло. Должно быть, устала. Могучий Дракар приближался.

— Мы почти прилетели, — выдавила она, снижаясь, — я высажу тебя здесь, на этих скалах, отсюда ты уже сможешь добраться до города людей, а я постараюсь его успокоить.

В это мгновение мы почти врезались в землю, я скатился по ее крылу и побежал к каменистой гряде, где мог бы укрыться. Дракар заходил на посадку стремительно… На меня легла черная тень, которая быстро увеличивалась в размерах.

— Дракар, — истерично завопила невеста этого жадюги, — не тронь маленького, Дракар…

— С тобой мы еще поговорим, — прорычал Дракар над самой моей головой.

Я резко рухнул на землю и закрыл голову руками. Похоже, с торможением у драконов было не очень, потому что он промчался мимо меня с пронзительным свистом и врезался в скалу, до которой я немного не добежал. Послышался громкий шлепок, и Дракар рухнул на спину, поджав маленькие лапки. Он лежал без движения, а из его пасти струился голубой дымок. Я поднял голову, не в силах выразить радость при виде очередного своего избавления от смертельной опасности…

Позади вдруг раздался дикий вопль… Мимо, едва меня не раздавив, стремительно протопала невеста Дракара и рухнула возле него, обхватив жениха маленькими лапками.

— Милый ты мой, — запричитала она, — да что же это я наделала?!

Я поспешно вскочил, проверил наличие кошеля и приблизился. «Неужели еще одна смерть на моей совести? Признаться, теперь этот туповатый ящер даже показался мне симпатичным. Мне стало мучительно жалко Дракара и его убитую горем невесту. Я грустно стоял и наблюдал, как по толстой морде рептилии катятся крупные дымчатые слезы, как вдруг… одна из лап Дракара шевельнулась, а потом, что-то простонав, он стал приоткрывать свои желтые жадные глаза…

Не желая больше ни секунды оставаться рядом с этими опасными существами, я стремительно кинулся прочь, придерживая драгоценный кошель. Несмотря на усталость и опустошенный желудок, бежал я очень быстро, так что вскоре выбрался к откосу, откуда был виден огромный город, раскинувшийся на юго-западе. Одной стороной он упирался в гигантское озеро, другую огибала полноводная река. Но чтобы добраться до него, мне предстоял нелегкий путь через множество холмов, некоторые из которых были настолько велики, что я легко мог рассмотреть раскидистые кроны деревьев на их вершинах. Тяжело вздохнув — мне порядком надоел длинный, нескончаемый путь, — я принялся спускаться.

Кошмар двадцать первый

Международный конфликт

— Согласно наиболее достоверной теологической информации, полученной нами, Сатана намерен вывести свои силы на поверхность вот в этом пункте. — Он ткнул в карту толстым пальцем. — В первой линии будут дьяволы, демоны, суккубы, инкубы и все прочие того же класса. Правым флангом командует Велиал, левым — Вельзевул. Его Сатанинское Величество возглавит центр…

Роберт Шекли. «Битва»

Когда я поднялся на последний холм, то увидел, что до цивилизованных мест рукой подать. На душе у меня сразу стало много легче: скоро я окажусь в спокойном месте. Правда, цивилизация уже успела меня порядком разочаровать — распределитель инквизиции, рудники Катара, отсекающие ступни короли Гумбольты из мелких государствий, но город — это все же лучше, чем беготня от драконов, если они вбили себе в голову, что ты именно тот, кто украдет их богатство… Заветный кошель с драгоценностью, кольцами и монеткой уютно висел у меня на поясе, так что мое появление не останется незамеченным. Нет… Теперь уже не будет так, как в Катаре, куда я пришел без копейки — все будет совсем иначе… Капитал я, несомненно, пущу в дело, открою таверну или что-нибудь вроде этого, возьму на работу двух — трех приятных на ощупь девочек, которые будут разносить посетителям напитки и не сильно станут протестовать, если какому-нибудь пьянчужке вдруг придет на ум ущипнуть их за упругую попку. Сам же я буду в бархатном халате покуривать вишневую трубку, наслаждаться отменным табачком и прохаживаться по заведению, время от времени отхлебывая светлый легкий эль из глиняной кружки… Размечтавшись, я едва не свалился в глубокий овраг. Аккуратно миновав опасную местность, я продолжил свой спуск по более безопасному маршруту…

Первые же впечатления о городе, к которому я приближался, у меня сложились самые прискорбные. На городских стенах повсюду были расставлены машины, использующие зажигательные снаряды, стояли котлы, наполненные смолой — под ними уже разводили костры, — прямо на стене были достроены смотровые башни, на которых дежурили дозорные, всюду сновали вооруженные до зубов воины в доспехах, а на улицах — я смог разглядеть это, как только оказался внутри, — царило нездоровое оживление, какое бывает перед войной или во время революции.

— Эй ты! — орал здоровенный детина в золотистом рогатом шлеме. — Да, ты, иди-ка сюда, ты что там прохлаждаешься?

— Я прохлаждаюсь? — откликнулся со стены мастеровой, сжимавший в руках молоток. — Да я тут в поте лица тружусь, не видишь, что ли, укрепляю конструкцию…

— Да? — Детина ткнул в него пальцем. — А что там делает бутылка?

— Бутылка, — мастеровой ухмыльнулся, — она помогает мне работать…

— А ну-ка тащи ее вниз, она поможет мне руководить твоей работой!

Мимо меня промчался отряд с пиками, вооруженные до зубов воины едва не сшибли меня с ног. Я направился дальше, озираясь кругом, и вскоре уперся в большой деревянный помост, на котором сидел писарь в дешевом засаленном сюртуке и, макая облезлое перо в чернильницу, что-то оживленно записывал.

— Запись в ополчение! — орал с того же помоста крепкий воин в металлической кирасе. — Кто не записался, тот на подозрении… Ты…

— Я? — Я замер, несколько ошарашенный тем, что не успел еще толком осмотреться в этом городе, как сразу же оказался в водовороте событий.

— Да ты, ты тоже на подозрении…

Толпа отшатнулась от меня, и я почувствовал себя очень одиноко, настолько, что даже не заметил парочку сорванцов, которые вдруг бросились наутек и мгновенно растворились в толпе. Только тогда я ощутил, что мой пояс стал намного легче.

— А-а-а, — закричал я, — сволочи, воры… лови их…

Я попробовал прыгнуть в толпу, но меня вытолкнули назад, после чего два воина подхватили меня и поставили рядом с крепким крикуном в кирасе. Тем временем маленькие негодяи уносили с собой драгоценности, которые я добыл с необычайным трудом, едва не лишившись жизни. Моя таверна развалилась на глазах, столб пыли поднялся к небу, красотки в передниках сделали мне ручкой и медленно померкли, мой халат истлел и осыпался, табак приобрел вкус терпкий и неприятный, и я, воздев глаза, увидел бегущие по небу серые грозовые облака.

— Так, — солдат ухватил меня за плечо и вывел из состояния шока, — имя!!!

— Что? — Я все еще пребывал далеко, мои иллюзорные мечты рассеивались медленно, словно утренний туман над рекой.

— Я два раза не повторяю, но ради короны, так и быть, скажу тебе опять — имя! — Он проорал все это на одном дыхании, буквально оглушив меня.

— Жак.

— Это все? Полное твое имя?

Я пожал плечами:

— Кажется, да.

— Запиши его. — Солдат подтолкнул меня к писарю и отвернулся, выискивая в толпе следующую жертву. — Ты, эй ты!!! Ты на подозрении!!! — проорал он через мгновение.

— Ты принят в армию Виллгарда, — пискнул писарь.

В тот же момент пара молодчиков вспрыгнули на помост и, подхватив меня под руки, стащили вниз.

— Поздравляю тебя, солдат, — гаркнул крепыш в кирасе, — надеюсь, ты достойно послужишь короне…

— Эй, я не могу служить короне, — попробовал я решительно протестовать, — я вообще каторжник, меня нельзя допускать к оружию.

Но меня не услышали, а поволокли между домами к площади, где уже собралась большая толпа таких же несчастных, как и я, неожиданно для себя зачисленных на военную службу Виллгарда. На лицах многих читалось отчаяние, остальные были либо безнадежно пьяны, либо безумны. Один из безумцев — бросались в глаза длинные патлы, беспорядочно висевшие вдоль длинного худого лица, и грязная борода с застрявшими в ней крошками хлеба — посмотрел на меня и вдруг расхохотался:

— Ты?!

Я пригляделся к нему, стараясь вспомнить, кто это.

— Перен. — Он ткнул себя в грудь. — Давай… болотные дрофы…

— Черт возьми…

Теперь я действительно узнал его. Это было довольно сложно, потому что Перен изменился до неузнаваемости. Прежде всего, он похудел фунтов на сто, к тому же оброс. Наверное, ему пришлось несладко. Но как он здесь оказался? Я ведь оставил его в избушке людоеда.

— Как ты тут очутился?

— Долгая история. После того как ты исчез, я заблудился в лесу, потом меня подобрал караван, направлявшийся в сторону Катара, но по пути нас ограбили луноликие стервятники, меня пощадили, поскольку решили, что я тронулся рассудком, я был с ними некоторое время, пока мы с отрядом не отправились на поиски города мечты… В общем, дальше рассказывать долго и муторно… Некоторое время я нищенствовал в Виллгарде — здесь было хорошо с подаянием, пока не началась эта военная кампания…

— Да уж… Я тоже не терял времени даром…

Я совсем уже было собрался поведать болотному извращенцу о путешествии и подвигах, которые мне довелось совершить, как вдруг все словно по команде повернулись куда-то в сторону. Я обернулся и увидел, что на широченном жеребце-тяжеловозе, всадив ему в бока острые шпоры, на площадь выезжает крупный седоволосый воин. Он спрыгнул на мостовую и громогласно выкрикнул:

— Солдаты Виллгарда, я ваш командир — Слаун Торн.

Проорав свое имя так, чтобы его было хорошо слышно всем, даже глухонемым от рождения, Торн на некоторое время замолчал. Он ожидал, не раздастся ли рев приветствия в его честь. Не дождался и принялся расхаживать перед собравшимся на площади сбродом, как он наверняка называл нас про себя.

У командира были маленькие, близко посаженные глазки, небольшая круглая голова и широченные плечи, которыми при ходьбе он заметно шевелил. Нам с Переном не повезло. Мы оказались в первых рядах, поскольку были зачислены в армию Виллгарда и пришли на площадь последними, так что походку и мощь своего пронзительного голоса Слаун Торн демонстрировал непосредственно возле нас.

— Новобранцы! — вдруг рявкнул он, когда поравнялся со мной.

Я поморщился: от его ора у меня заложило левое ухо.

— Вы все солдаты фортуны. Она ведет вас в бой…

«Ну и чушь он порет! — подумал я. — Как же мне отсюда смыться?»

— Сегодня вы оказались в благословенной армии Виллгарда, а это значит, что у вас есть возможность проявить себя с лучшей стороны. Я хорошо вижу, что внутри вас дремлет настоящий героический дух…

«Кажется, нашелся человек, готовый подхватить факел, выпавший из рук одноглазого философа».

Я весь подобрался, чтобы не расхохотаться, хотя, казалось бы, мне было не до смеха: кое-кто из присутствующих уже успел нам сообщить, что самое позднее через полчаса начнется осада города, и тогда моей задачей станет только выбраться из этой перепалки живым.

— …Вероломный самозванец из Стерпора бросил нам вызов, и наш король собрал вас, чтобы вы показали этому негоднику, что есть Виллгард. Вам предстоит встретиться с настоящим исчадием ада, и всем вам, чтобы выжить и доказать, что вы мужчины, придется сражаться не за страх, а за совесть.

Я посмотрел на Перена, однако прочитать что-либо в его лице не смог. Оно было совершенно непроницаемым, словно все, что происходило на площади, его совершенно не касалось… Наверное, луноликие стервятники были правы: он сошел с ума. «Интересно, в какой момент это с ним произошло: когда он был у болотных дроф или немного позже, когда проснулся в хижине пророка и обнаружил жабу за пазухой?» Поразмыслив, я пришел к выводу, что, наверное, все же немного позже — по крайней мере, когда я вызволил его из плена на болотах, мы даже могли переговариваться, теперь же это был замкнутый в себе, неразговорчивый человек, лицо которого отражало почти полное отсутствие эмоций…

После проникновенной речи Слауна Торна нас всех плотно накормили. Причем это так называемое пиршество, устроенное специально для нас, произвело на меня самое негативное впечатление. Складывалось ощущение, что мы — скот на бойне и нас откармливают перед закланием. Я торопливо ел, давно мучивший меня голод постепенно отступил, уступив место спокойной сытости.

Нас подняли с деревянных лавок, где мы оторопело переваривали кашу с кусками плавающего в ней мяса, и принялись разгонять по местам дислокации. Кто-то очутился на каменной стене и сильно ликовал по этому поводу, кого-то оставили в резервных отрядах за стеной и тяжелыми, сколоченными из дерева воротами — надо было видеть их довольные лица, а меня и Перена в числе большого количества «счастливчиков» вывели за городские ворота в поле. Нам предстояло остановить первую, и основную, атаку врага. Вокруг меня теснились перепуганные солдаты Виллгарда, все они поспешно переговаривались, передавая друг другу самые свежие слухи.

Конечно, власти Виллгарда не могли ждать, что накануне завербованные бродяги проявят чудеса героизма, поэтому нашим присутствием в арьергарде они хотели всего лишь остановить врага, а уже потом обрушить на него силы виллгардской профессиональной армии.

За городскими стенами нас наспех вооружили — ощущение было такое, что оружие сделали только что, впопыхах, — мне досталась утыканная гвоздями дубинка, от которой в сражении было довольно мало проку. Перен урвал для себя длинный острый нож и теперь сжимал его в кулаке, словно это было его главным достоянием.

Мое внимание привлекла фигурка конника на одной из башен-ладей. Привстав на стременах — надо же было загнать туда лошадь! — монарх Виллгарда разглядывал окрестности. Он был невысок ростом и коренаст, на лбу его посверкивала тонкая золотая корона, украшенная бриллиантами, к ней он прикладывал ладонь, чтобы лучше видеть, что будет происходить на поле.

Немного южнее нашего боевого подразделения располагался конный отряд профессиональных воинов Виллгарда, а на самих стенах дислоцировались не только новобранцы, но и военные подразделения, состоявшие из отборнейших лучников и арбалетчиков. Говорят, король лично следил за тем, чтобы все, кто входил в отряды стрелков, били по мишеням без промаха. Впрочем, все это я услышал от товарищей по несчастью, которые надеялись на лучшее, а потому сочиняли небылицы. Что было известно доподлинно, так это то, что силы Стерпора превосходят наши вдвое.

— Вы слышали, — обернулся к нам кто-то из стоявших впереди, — просили передать по цепочке, что король Стерпора милостив: всех, кто сразу сложит оружие и сдастся в плен, он обещает отпустить…

— И куда мы пойдем? — мрачно откликнулся Перен, его безумные воспаленные глаза посверкивали на бледном осунувшемся лице.

Наш товарищ по несчастью с недоумением пожал плечами и отвернулся. Он хотел принести благую весть, но, кажется, здесь она никого не заинтересовала.

— Нет уж, — пробормотал бывший любимец болотных дроф, — сегодня я постараюсь перерезать как можно больше глоток.

— Неплохой настрой перед боем. — Я усмехнулся. — А я постараюсь свалить отсюда как можно скорее.

Ожидание вселяло в нас все больше трепета. Страх проникал в самое сердце. Вот-вот, уже сейчас, враг подойдет к стенам города, и тогда начнется кровавая баня… А потом в живых останутся очень немногие, и они будут почитать жизнь за величайшее счастье.

«Интересно, почему две армии встречаются здесь, у самой столицы Виллгарда? Должно быть, это не первая битва между государствами, и все прежние были проиграны. Теперь король Стерпора собирается забрать столицу, а с ней и весь Виллгард. Интересно, что будет с королем Виллгарда, который обосновался на ладье? Наверное, победивший в битве монарх казнит его за оказанное сопротивление. А может, короля отправят в изгнание куда-нибудь на остров… откуда он потом сможет сбежать и поднять восстание. Нет, пожалуй, его все же казнят. Никогда не надо недооценивать претендентов на трон — всегда отыщутся приверженцы когда-то правящей власти и станут оказывать бывшему королю различную поддержку, в том числе военную…»

Мы все стояли и стояли в палящей духоте длинного дня, а армий Стерпора не было видно. Как вдруг на солнце словно легла тень. Я поднял голову и увидел гигантского демона, который со страшной скоростью пролетел по воздуху над нашими головами и понесся к городу… Стремительно обернувшись, я успел увидеть, как он заграбастал отбивающегося короля Виллгарда вместе с лошадью — они легко поместились в его пятерне — и поспешно умчался прочь. Лучники и арбалетчики спохватились и открыли огонь, но уже было слишком поздно — король Виллгарда был похищен, и дух защитников столицы сломлен. Командир отряда смертников с ужасом уставился на горизонт, за которым скрылась фигура демона, умыкнувшего короля Виллгарда по каким-то одному ему ведомым причинам.

Немного позднее, впрочем, картина стала проясняться. Оказалось, что демон действовал не по своей темной воле, а по велению монарха Стерпора. В окружении небольшой свиты заказчик похищения забрался на пригорок, там, где его не могли достать стрелы противника, и повелевающим жестом отослал к нашему отряду парламентеров.

Командир встретил их, о чем-то недолго поговорил с ними и бегом кинулся к городским воротам. По рядам мгновенно стали разноситься слухи о происходящем.

К нам обернулся тот же парень, который чуть раньше передал нам обнадеживающую весть о милости короля Стерпора:

— Эй, говорят, это король Стерпора Дарт Вейньет похитил короля Вилла, он хочет забрать себе город и все государство… Взамен обещает сохранить ему жизнь. Может, битвы и не будет…

— Мерзавец, — прошипел Перен и сплюнул сквозь зубы. — Ну ничего, сейчас мы покажем им, чего стоим… — Он взмахнул ножом и зарычал.

Парень, явно не разделявший его воинственных настроений, быстро отвернулся.

«Кажется, у меня появились серьезные шансы выжить в этой войне. Первое, что я сделаю, оказавшись в захваченном городе, отправлюсь искать тех сорванцов, надеру им уши, отберу драгоценности, а потом попробую выгодно их продать. Я имею в виду драгоценности. Но, может, удастся пристроить и мелких пакостников. Возможно также, что тут найдется кто-то, сносно играющий в погер, тогда решение моих финансовых проблем будет скорым… Пока я не пристрою драгоценности, можно будет жить на деньги, выигранные в погер. Наверное, я даже накормлю обедом Перена, если только он не станет бросаться с ножом на всех встречных, воображая, что все же участвует в боевых действиях… А в его нынешнем состоянии такое поведение смотрелось бы вполне органично».

Парламентеров попросили войти в город. Переговоры велись около часа, потом неожиданно раздались отчаянные крики, в ладью, с которой был похищен король Вилл, несколько молодчиков в черных одеждах втащили упиравшихся послов и столкнули их вниз…

Всадник на холме покачал головой. Король Стерпора и его свита быстро скрылись из виду, а через секунду я увидел, как на этот же холм заползают тяжелые стенобитные орудия и бегут люди, вооруженные мечами и щитами с гербом, украшенным огромной буквой V, то ли обозначавшей победу, то ли являвшей собой часть фамильного герба. Похоже, армия Дарта Вейньета была хорошо вооружена и денег у него было достаточно. По крайней мере, экипировка у его солдат была полной, хотя и весьма громоздкой — наплечники и наколенники, стальные рукавицы и металлические шлемы. На некоторых были даже кольчуги. Солдат у Стерпора было великое множество, они спускались с холма, чтобы уничтожить нас.

Перен воинственно заулюлюкал, выкинув над головой руку с зажатым в пальцах длинным ножом. Я, как, впрочем, и все остальные, совершенно не разделял его энтузиазма. Над нашими рядами повисла тяжелая тишина. Только что у нас появилось что-то, смутно напоминавшее надежду, и вот теперь командиры отобрали ее у нас, сбросив послов Стерпора с ладьи.

Я покрепче сжал дубинку с гвоздями… Мне снова предстояло сражаться за свою жизнь, хотя кое-кто из командиров будет думать, что я бьюсь за благополучие Виллгарда.

По мере наступления армии Стерпора наши передние ряды стали пятиться назад, несмотря на крики командира, который находился в авангарде и пытался призвать нас к порядку… Постепенно весь наш многочисленный отряд подался назад и почти прижался к стенам города. Как вдруг со стен на нас посыпались стрелы и камни, полилась расплавленная смола, кто-то вскрикнул, когда его грудную клетку пробил стальной наконечник. Нашим военачальникам нужно было, чтобы мы остановили первоначальный натиск. Любой ценой. Даже ценой наших жизней. И нам ничего не оставалось, как двинуться вперед. Я был в самом центре войска, Перен же, расталкивая отступавших, пробрался куда-то вперед, поигрывая ножом, и я больше не видел его в гуще вооруженных людей.

А между тем впереди послышался лязг скрестившегося оружия. Вокруг царила бешеная давка, я не представлял, как они могут сражаться — ведь сложно было поднять руку с зажатым в ней мечом. Наше воинство то волной накатывало вперед на неприятеля, то отходило назад. Я боялся только оступиться, потому что тогда шансов выжить у меня бы уже не было. После каждого такого отлива на полосе, образовавшейся между противниками, оставались лежать убитые и раненые — те, что не имели возможности передвигаться. Они были обречены, потому что толпа, схлестнувшись вновь, затаптывала лежавших.

Поскольку первые ряды принимали непосредственное участие в сражении, всех, кому «посчастливилось» оказаться там, ждала неминуемая гибель. Поэтому большинство бедолаг стремились пробраться назад, но из-за невообразимой давки у них ничего не выходило. Они оказались в ловушке, и им ничего не оставалось, как биться с неприятелем за свою жизнь. Хорошо обученный и организованный противник мгновенно расправлялся с завербованными бродягами. Пронзенные остриями мечей и копий врага, истекая кровью, они падали на сырую землю, на тела убитых, ступали по ним, делая последние дрожащие шаги к смерти.

Я почувствовал, что передо мной остается все меньше воинов и я вот-вот окажусь в первых рядах и тогда меня сомнут, уничтожат, как и многих других. Гигантский муравейник — вот что напоминала эта кровавая резня больше всего: жестокие, вооруженные колющими и режущими конечностями муравьи рвут тела друг друга на части. Проклятый город, проклятая судьба, проклятые силы, желавшие мне смерти.

Я всегда думал, что умру дряхлым, седым стариком на какой-нибудь полюбившей меня за ум, обаяние и тугой кошелек красотке, вцеплюсь сведенными предсмертной судорогой челюстями в одну из ее больших грудей, пока она будет сладострастно содрогаться, предчувствуя наступление оргазма. Но похоже, что мне суждено погибнуть в юном возрасте под ударами мечей, которые исполосуют молодое тело, проткнут его в нескольких местах, я повисну на них, и кровь хлынет из моего рта нескончаемым потоком…

Ряды расступились внезапно. Я отчетливо услышал хруст ломаемых костей, чей-то стон, предсмертный всхлип, кошмарный звук вырываемого из тела меча, и неожиданно прямо передо мной оказался авангард армии Стерпора. Отлично экипированные солдаты с окровавленными мечами были похожи на мясников, разделывающих говяжьи туши. Я увернулся от направленного мне в горло лезвия и приложил одного из нападавших дубинкой. Несмотря на неприглядный вид, оружие оказалось весьма действенным: обливаясь кровью, неприятель опрокинулся назад, подмяв под себя еще одного мечника. А я подхватил выпавший из его руки меч и успел отбил им новую атаку.

Сердце колотилось где-то возле самого горла: «Мне конец, мне конец, мне конец…» Уголком глаза я заметил кружившихся над побоищем черных птиц. В воздухе разливался тошнотворный запах свежей крови, и они его чуяли, предвкушая богатое пиршество.

Когда же подъедет конница? Я хорошо помнил, что конный отряд расположился левее, наверное, чтобы в переломный момент смешать ряды армии Стерпора своим внезапным появлением. «Может быть, они успеют вступить в бой, прежде чем я со стекленеющим туманным взором окажусь под ногами сражающихся?»

Сразу двое мечников атаковали меня, я отбил удар одного, а второго не успел — мой бок обожгло, словно каленым железом, потом что-то вспыхнуло перед глазами — меч скользнул мимо головы, мне показалось, что мне срезало волосы, а потом, застилая глаза, со лба хлынула кровь. Я едва не упал, но все же удержался на ногах, сделал выпад, проткнул грудную клетку одного из врагов — она проломилась с сухим хрустом, — пнул ногой другого и увидел, что прямо на меня несутся еще трое со свирепыми злыми лицами… Я принялся вырывать меч из тела убитого и внезапно ощутил, что у меня не хватит времени. Они приближались. Сейчас я умру… Продолжая дергать неподдающуюся рукоять, я издал боевой клич, глядя прямо в лицо надвигавшейся смерти… В этот момент откуда-то передо мной появился Перен. Вид его был страшен, болотный извращенец орудовал длинным ножом, а в левой руке сжимал тяжелый кистень, круша им черепа направо и налево. В глазах его горел огонь берсерка. Перен впал в кровавое неистовство, из угла рта капала слюна, но он этого не замечал. На теле было не меньше дюжины порезов и более серьезных ран, но они его не волновали: он бился с яростью дикого зверя. Он мигом разметал нападавших на меня, сокрушив их не столько силой, сколько нечеловеческой злостью и безумием… Похоже, у луноликих стервятников Перен многому научился.

— Спасибо! — прокричал я.

Он резко обернулся. Я не успел понять, что происходит, когда тяжелый чугунный шар на цепи, описав полукруг, врезался мне точно в голову. Меня перевернуло, мир стал быстро сжиматься, пока не превратился в едва различимую точку, я упал на землю, а сверху, накрыв меня изувеченным телом и заливая теплой кровью, рухнул Перен по прозвищу Давай. Я услышал, как в его спину кто-то резко вонзил меч. Судя по звуку, он так и остался торчать там, покачиваясь…

Через некоторое время сражение переместилось под самые стены города.

Конница так и не вступила в битву. Позднее я узнал, что ее командир заранее заключил соглашение с королем Стерпора: конники просто отошли в сторону и ждали, пока все закончится. Король Стерпора был хитер и изворотлив, как демон высшего круга: он не только действовал силой, а просчитывал военные действия на несколько ходов вперед, постоянно меняя рекогносцировку по ходу развития событий…

Сознание возвращалось ко мне тяжело. Я выплывал из небытия, как лодка со сломанным рулем, которая попала в шторм, осталась на плаву и теперь вошла в зону абсолютного штиля, сильный ветер сбивает ее с правильного курса, но течение все же несет в нужном направлении. Меня мутило. Вокруг был мрак, потом я понял, что просто не могу поднять тяжелые веки. «Поднимите мне веки», — пробормотал я. На мне лежало что-то тяжелое. Я напрягся и сбросил с себя груз. Перен перевернулся, меч в его спине слабо скрипнул о позвоночную кость, тело лежало теперь на боку, глядя на меня остекленевшими глазами. Любимец болотных дроф был мертв. Мой взгляд постепенно прояснился. Вокруг все было усеяно свежими трупами — грязный ворон, запачканный в чьей-то крови, с надсадным карканьем тащил что-то из разрубленного в пояснице тела. Другой с удовольствием клевал лицо мертвеца. Я приподнялся на локте, ощутил, что в порезанном боку закололо, оторвал прилипшую к ране рубашку и осмотрел длинный разрез. Он уже покрылся коркой, рана затянулась — начинала подживать. Оставалось только порадоваться моей колдовской физиологии. Вот только творить заклятия я не мог. Встать на ноги было трудновато. Помогая себе руками и превозмогая боль в разбитой голове, я сел и осмотрелся кругом с некоторой долей беспокойства. И не зря. Увидев, что я пошевелился, ко мне мгновенно кинулись несколько солдат армии Стерпора. Они сильно спешили, наверное, опасались, что я сейчас вскочу на ноги и окажу им посильное сопротивление. Я стал приподниматься, но подоспевшие воины мгновенно подхватили меня и скрутили руки за спиной веревкой.

— Еще один, — пробормотал один из них, — до чего же люди живучие твари, да?

— Ага, — откликнулся второй.

Я себя живым не ощущал. У меня был соленый привкус во рту, и все тело саднило, должно быть, по мне прошлась не одна пара крепких солдатских сандалий. Отчасти меня защитило то, что я лежал под телом Перена, не то мою голову и все внутренности эти крепкие ступни легко превратили бы в рыбью требуху. Пока меня тащили куда-то, я видел вокруг множество затоптанных насмерть. У них был очень неприглядный вид. Впрочем, мой вид, наверное, тоже оставлял желать лучшего.

Меня потащили в городу. На той же самой площади, где еще недавно вербовались воины для его защиты, сидела толпа пленных. Меня толкнули к куче искалеченных и избитых людей. Я присел рядом с ними и принялся развязывать веревку, нестерпимо врезавшуюся в мои запястья. Какой-то парень с лицом, на котором запеклась кровь, поспешил помочь мне.

— Спасибо. — Я осекся.

Последний раз, когда я говорил «спасибо», Перен приложил меня кистенем по голове, но парень отреагировал на это слово вполне нормально.

— Не за что, — сказал он, — мне тоже помогли…

Так мы сидели, спина к спине, ожидая своей участи.

— Как думаешь, что с нами будет? — тронул меня кто-то за рукав.

— Все будет отлично, — ответил я, — слабым и раненым отрубят головы, а умные примкнут к армии Стерпора.

Незнакомец поспешно отшатнулся: наверное, счел себя слабым. Из меня вышел плохой собеседник, но я не сильно переживал по этому поводу. Жажда общения после длинного путешествия исчезла окончательно: теперь меня интересовали только тишина и покой.

Вскоре наше сидение было вознаграждено. Появилась обширная свита, среди которой выделялись богатырского телосложения детина с круглым добродушным лицом и суетливый старичок, наряженный в расшитую золотом мантию…

— Так-так-так, Дарт Вейньет мое имя, — потирая руки в кожаных рукавицах, весело сказал король Стерпора, — наверное, я самый демократичный правитель на свете, хотя и страдаю болезненным честолюбием.

Он весело расхохотался. У короля был бодрый и звонкий, почти мальчишеский голос, еще я заметил, что в ухе у него болтается серебряная серьга. Внезапно меня кольнуло смутное предчувствие, что когда-нибудь мне еще предстоит встретиться с Дартом Вейньетом и вступить с ним в жестокое противоборство. Похоже, король Стерпора обладал живым характером, он не привык сидеть сложа руки, а предпочитал действовать — огнем, мечом, и хитростью… Едва заметное сияние появилось в его темных глазах.

— Если кто-то захочет к нам присоединиться, — продолжал он, — милости просим — всем выдадут обмундирование и достойное оружие, а кто не захочет к нам присоединиться — того в расход… — он рассмеялся, — непременно в расход…

Все это он говорил отряду приставленных к нам стражников, но достаточно громко, чтобы все могли его слышать. Я соображал быстрее всех прочих, потому что первым поднялся на ноги и заявил:

— Буду счастлив присоединиться к армии Стерпора.

— Отлично! — Король стремительно приблизился и легонько хлопнул меня по плечу. — Вот, следуйте примеру этого героя! Похоже, он дальновиднее остальных. Нам предстоят нелегкие сражения… Надо взять еще пять королевств. Дело непростое, но, уверяю вас, очень интересное. И мы их возьмем, не будь я Дарт Вейньет, потомственный герцог дома Вейньет и король Стерпора, а теперь и Вейгарда — отныне мы снова будем называть его так и только так.

— А где король Вилл? — выкрикнул кто-то. — Куда вы дели короля?

— А, Вилл… — Дарт Вейньет сделал ленивый жест рукой. — Когда парламентеры были посланы в город, его уже не было в живых…

После разговора с пленными, крайне довольный собой, король Стерпора отправился урегулировать прочие вопросы.

А меня отвели в сторону, наделили униформой королевской гвардии Стерпора и дали оружие — тяжеленный щит и массивную палицу.

— Парень твоего роста должен умело с ней обращаться, — с насмешкой сказал мне один из воинов Дарта Вейньета.

— Даже если не умею, то научусь, — задорно ответил я.

— Отличный ответ! — Он кивнул и всучил мне высокий шлем с глубокой вмятиной поперек лба. — На вот, может, поможет тебе прожить подольше… Правда, предыдущему владельцу он служил недолго…

Я поблагодарил его и немедленно нацепил шлем на голову, вид у меня, должно быть, стал грозный…

— Далеко не отходи пока, — посоветовал воин, — а то сочтут за дезертира…

Несмотря на его добрый совет, в самое ближайшее время я намеревался отлучиться очень далеко. «Быть солдатом Стерпора? Воевать под знаменами Дарта Вейньета? Ну уж нет! Это занятие не для меня!» Битва, в которой мне пришлось принять участие, оставила в моей душе след неприятного пульсирующего страха, ноги до сих пор подгибались, как только я представлял, что когда-нибудь могу снова оказаться в гуще сражения.

Когда стемнело, я тихой сапой прокрался вдоль военного лагеря, расположившегося у самых стен захваченного города, и быстрым шагом направился прочь. Теперь я твердо знал, куда должен держать путь, — в родные места, туда, где бревенчатый домик притаился в чаще леса. Там я смогу найти Тересу, попробую вымолить у нее прощение и попрошу, чтобы она вернула мне дар колдовства… Быть может, тогда удача снова повернется ко мне лицом.

Не успел я забраться на первый холм, как откуда-то послышался властный голос:

— Стоять!

Я обернулся и увидел несколько стремительно приближавшихся ко мне воинов Стерпора. Это был один из карауливших дезертиров патрульных отрядов…

— Попался! — крикнул один из них…

Я поднял палицу и приготовился защищаться…

— Я дорого продам свою жизнь, — предупредил я.

Их было трое, вооруженных и отлично обученных воинов Дарта Вейньета, против которых у меня было мало шансов. Но, даже вполне осознавая свою беспомощность, я собирался драться до последнего, чтобы обрести свободу.

— Ладно, — вдруг ворчливо сказал командир стражи, — пусть идет куда хочет…

— Но, Огель… — попробовал возразить один из стражников.

С удивлением я вдруг узнал в одном из воинов Огеля, с которым мы когда-то спаслись от единорогов… Как он попал сюда из Катара? Впрочем, король Катара, к которому он направлялся на службу, был убит, и он вполне мог присоединиться к армии Стерпора — ведь его прельщала военная карьера.

— Огель, — проговорил я, — не ожидал, что когда-нибудь встретимся.

— Когда-то он оказал мне услугу, — проворчал Огель, — теперь самое время отплатить…

— Но, Огель, — снова повторил воин.

Не обращая на него внимания, Огель кивнул мне:

— Мы проводим тебя подальше, чтобы тебя не остановил другой патруль.

Они провели меня через все патрули и довели до опушки леса. Здесь я остановился и сердечно пожал руку воина.

— Спасибо тебе, — сказал я.

— Не за что, — ответил Огель, — в другое время и в другом месте за дезертирство тебя полагалось бы вздернуть.

— Это не моя война, — просто ответил я и почему-то добавил по неведомой для себя причине: — моя война еще впереди.

— Ладно, — проворчал мой спаситель, — может, тогда вспомнишь Огеля, который тоже тебя когда-то выручил…

Дезертировав из армии Дарта Вейньета, я шел много долгих дней, ночевал под открытым небом, потому что у меня не было даже несчастного медяка, чтобы оплатить себе кров, — хватало только на еду. Ее я покупал в деревушках и более крупных поселениях, которые попадались мне на пути. Свой щит, шлем и даже палицу я продал в дороге за несколько серебряных монет. И их тоже обменял на пищу.

Лишенный дара колдовства, смертельно утомленный бесконечным путешествием, я превратился в мрачного, немногословного бродягу. Но по-прежнему не опускался до воровства, потому что хорошо помнил, как кончил свою жизнь мой отец.

Дни следовали за днями, а я все ходил по городам и селам в поисках правильного пути, и единственным моим желанием было очутиться возле домика в глухой чаще леса.

Наконец мне посчастливилось добраться до родных мест. Сначала я заприметил покосившийся деревянный указатель. Некогда я вырезал на нем острым кинжалом свое имя и теперь прочел его, почерневшее, загрязнившееся, но все же хорошо различимое. Потом знакомые лесные кущи, разлоги, повороты тропинки стали вызывать во мне неповторимые воспоминания детства. Через некоторое время я вошел в деревушку, где некогда украл жалкую клячу, — узнать меня, разумеется, было невозможно, жители решительно отворачивались от заляпанного грязью, заросшего спутанной бородой бродяги, — а я проследовал дальше, туда, где в темном лесу скрывался домик ведьм.

При мысли о том, что после долгого и исполненного опасностей пути я возвращаюсь в край, где вырос, меня охватило безудержное чувство ностальгии по ушедшим временам и тихая грусть. Потом я вспомнил, что Габи уже не воскресить, а Тереса — мой самый лютый враг, лишившая меня дара колдовства, и на миг замялся. Не станет ли визит домой причиной моей скорой смерти? Но потом решительно двинулся дальше… Мне уже нечего терять. И даже смерть для такого бродяги, как я, будет высшим благом.

Кошмар двадцать второй

Черный

Прежде всего, почитай бессмертных богов, соблюдая

Их старшинство согласно закону, и верным будь клятве,

Славных героев, подземных демонов чти по закону…

И представляй, что ты властвуешь этой вселенной,

Разум открыв свой, ее поглотишь в одночасье…

…Если ты, тело покинув, в эфир вознесешься,

Станешь нетленным и вечным, смерти не знающим богом.

Пифагорейцы. «Золотые стихи (Римская империя)»

Селена сидела на крыльце в кресле-качалке. (За прошедшие с нашей последней встречи годы она совсем не изменилась.) Тихонько покачивалась в такт моим шагам, пока я приближался. На мне были лохмотья — все, что осталось от формы королевского солдата, я был худ и страшен, а в глазах моих застыло неуверенное выражение — я пока не мог представить, что готовит мне встреча с Селеной. Вдруг она тоже обижена на меня? Вдруг она никогда не сможет мне простить смерть Габи? Пока я шел к крыльцу, ведьма на меня не смотрела. Потом веки ее задрожали, глаза приоткрылись, и Селена вдруг пристально уставилась на меня. Лицо ее было абсолютно спокойно и даже безразлично. Я ожидал увидеть гнев, раздражение, но только не спокойное выражение. Тогда я остановился, не зная, что предпринять.

— Здравствуй, Жак, — сказала Селена, — я ждала тебя.

Она поднялась с кресла-качалки и пошла мне навстречу. Я замер в замешательстве.

— Иди же ко мне! — Селена распростерла объятия. — Я знаю, что ты вдоволь настрадался. Ведь ты был слишком самонадеян и угодил в ловушку излишней уверенности в собственных силах… А после того как Тереса лишила тебя дара, ты едва не пропал — я видела все это… Мне это показали силы, с которыми тебе еще предстоит столкнуться…

— Но я уже не могу ни с кем сталкиваться, — я навалился на перила, — я безнадежно устал.

— Я знаю, мой мальчик, — с состраданием проговорила Селена, — я все знаю, но, поверь мне, ты должен был через это пройти, все пережитое тобой было частью испытания. Теперь ты наконец пришел домой, и я знаю: все будет в порядке, мой мальчик, в полном порядке.

— Да. — Кажется, я так расчувствовался, что дал волю слезам, они потекли по грязным щекам, оставляя светлые дорожки. — А Тересы здесь нет?

— Не бойся, мальчик, ее нет, она не возвращалась с тех пор, как мы потеряли Габи, — приговаривала Селена, поглаживая мою заросшую голову. — Она преследовала тебя, искала, хотела уничтожить… я верну тебе твой дар, мы снимем это заклятие, не плачь, мой мальчик, все будет в порядке.

— Селена, прости меня, — пробормотал я, — я вовсе не хотел убегать, я совсем не знал, что так получится с Габи…

— Ладно, дружок, ты слишком долго был в пути, теперь ты вернулся домой…

Ее слова поразили меня в самое сердце, я внезапно почувствовал стыд. Кажется, это чувство пересилило даже голод, который был моим спутником на протяжении долгих дней, недель, месяцев…

— Теперь ты знаешь цену могуществу, знаешь и то, что на любую силу найдется другая сила, гораздо более могущественная…

— Я хочу освоить мастерство до конца, хочу стать настоящим колдуном, хочу вернуть свой дар! — воскликнул я. — Все то время, что я шел сюда, меня вело это желание. Я хочу быть настоящим колдуном.

Селена подалась назад и придирчиво посмотрела на меня.

— Тебе надо принять ванну, — заметила она, — а я пока придумаю что-нибудь с едой.

Пока я плескался в подогретой заклятиями Селены ключевой воде и покрякивал от удовольствия, ощущая, как она ласкает мою огрубевшую от дорожного ветра кожу, колдунья вызвала ломившийся от яств стол. Лохмотья сменила светлая рубаха и темные кожаные штаны. На ноги я обул сапоги. Им я обрадовался больше всего — остаток пути я проделал босиком.

Когда я, обновленный, посвежевший, решивший во что бы то ни стало заслужить возвращение дара и возможность остаться в этом доме, вышел к столу, меня ожидал сюрприз. Несколько мужчин в странных одеяниях ожидали моего появления. Они сидели за столом, скрестив руки на груди, и воздавали молитву какому-то божеству.

«Это ловушка? — была первая мысль, промелькнувшая в моей голове. — Сначала Тереса отнимает мой дар, затем Селена заманивает меня в ловушку…»

— Это он? — спросил седобородый старец, быстро поднимаясь на ноги, словно ему было не семьдесят лет, на которые он выглядел, а двадцать пять.

— Нет никаких сомнений, — в тон ему ответил сухощавый тип в отливающих лиловым цветом одеждах, лицо которого пересекал длинный бордовый шрам.

— Он молод, — подал голос третий…

Этот выглядел весьма экстравагантно: из-под серой шляпы выбивались рыжие кудри, а малиновую рубаху опоясывал сделанный из свиной кожи оранжевый ремень…

Седобородый еще раз внимательно посмотрел мне в глаза.

— Это Черный, — заметил он. — Нет никаких сомнений — он лишен памяти, но он прошел испытание и теперь достоин…

— Какое еще испытание? — неуверенно перебил я его, раздосадованный тем, что, кажется, здесь все, кроме меня, понимали, о чем идет речь.

— Присаживайся, юный колдун. — Старец положил руку мне на плечо. — Впрочем, прошу прощения, магистр, ваш новый возраст заставляет меня быть несколько некорректным в общении, присаживайтесь, Черный Магистр. Мы все вам расскажем… И о вашем испытании тоже, и о нашем всеобщем призвании непременно. К сожалению, в прежних инкарнациях мы не были знакомы, но я уверен, что ваши деяния были потрясающи, Черный…

— Что они говорят, я не понимаю? — Я обернулся к Селене, надеясь на ее поддержку.

— Похоже, тебе следует кое-что уяснить, — заметила Селена. — Всем в это мире управляют темные боги, они направляют наши шаги, распоряжаются нашей судьбой, в том числе и судьбой магистров сфер — тех, кто влияет на судьбы этого мира.

Я уселся за стол и поглядел на Селену с искренним удивлением: что-то не припоминаю, чтобы она когда-нибудь так со мной говорила. В ее голосе я уловил новые нотки. Еще полчаса назад, когда я только появился, она общалась со мной, как и прежде, словно я все еще маленький мальчик, ее воспитанник, теперь же она говорила со мной как со взрослым. Но не только эти интонации были в ее словах. Я также уловил некоторую отстраненность, словно я был чужаком, а не вырос у нее на глазах. Или еще что-то, словно, пока я был в пути, она узнала обо мне нечто новое. То безразличное выражение лица, с которым она меня… Что-то оно значило… И кто эти люди, рассевшиеся за столом и рассматривающие меня с неподдельным интересом? Больше всего они похожи на добрых волшебников: лица приятные, даже морщины не портят их, а придают им особое благообразие. Чем-то они напомнили мне погибшего в обители святой Бевьевы брата Ариоро.

— Садитесь, магистр, — сказал седобородый, — приступим к трапезе и заодно поговорим.

Когда все расселись, заговорил почему-то рыжий, хотя я ждал, что снова услышу голос самого старого, выглядевшего наиболее могущественным среди них. Мне даже казалось, что где-то я его уже видел, но не помню где. Рыжего же я видел впервые. Совершенно точно.

— Начну с того, чем должен был закончить, — сказал он. — Мы собрались, чтобы вновь приветствовать вас в нашем кругу… Однако, чтобы убедиться, что вы — это вы, нам пришлось ниспослать вам ряд опасных для жизни испытаний. Ни один человек, ни один простой смертный, даже обладающий неимоверной удачливостью и силой, не выбрался бы живым и из трех из них…

— Что?! Так это вы!!! — неожиданно я кое-что понял. — Из-за вас я все время сбивался с пути и попадал в переделки!

Как ни в чем не бывало рыжий продолжал, он не обратил ровным счетом никакого внимания на мое возмущение.

— Чтобы провести это испытание, нам пришлось задействовать все ресурсы, сложнее всего было подменить вызов Поппера Скервиля на вызов Поскервиля, адского существа, коллекционирующего души… Но мы смогли осуществить и это. Потом в наши планы вмешалась истеричная ведьма… — Рыжий с явным неудовольствием посмотрел на Селену.

— Речь идет о Тересе, — пояснила ведьма…

— Но, даже лишившись органичного дара колдовства, — продолжил он, — вы с честью прошли этот путь, еще раз подтвердив, что звезды не лгали — перед нами один из величайших магистров спектра… Того же спектра, к которому относимся мы. Магистры появляются на свет не так часто, как нам бы того хотелось. Наше рождение предвещают звезды, наше могущество поистине безгранично, появление на свет каждого из нас подобно взрыву сверхновой, когда возникают новые миры, светила меняют траектории извечного движения…

— Пожалуйста, без лирики, — сухо одернул его лиловый.

— Никогда еще одновременно четыре магистра не находились в обозримом мире одновременно, но вот теперь нас четверо — и мы едины… Магистр Олаф Серый…

Седобородый едва заметно поклонился:

— Это я. К вашим услугам.

— …Вандерпит Лиловый…

Человек со шрамом приложил руку к груди:

— Мое почтение, Жак.

— Ваш покорный слуга Помаше Оранжевый, и вы, или Жак Черный. Вы — один из магистров спектра, который не был на Земле несколько веков… Когда оракул сообщил, что один из наших находится среди нас, но в прошлой инкарнации был лишен памяти, — рыжий удивленно вскинул брови, — для нас это стало загадкой… Почему?! Как такое могло произойти?! Лишить памяти магистра довольно сложно, ведь его разумом и силой управляют сами темные боги, и все же это произошло. Ну вот, не буду долго ходить вокруг да около. После того как вы прошли испытание и мы обрели уверенность, что вы — это вы, прошу прощения за некоторую корявость моих словесных построений…

Лиловый тяжело вздохнул: должно быть, его сильно раздражало, что Помаше не может изъясняться кратко и ясно…

— И вот мы собираемся вернуть вам память столетий… Кое у кого из наших были сомнения…

Лиловый заметно нахмурился.

— Хочу объяснить, Черный, — сказал он, — что я и сейчас не уверен, правильное ли решение мы принимаем, возвращая тебе память…

— Но почему? — спросил я, все еще несколько ошарашенный откровениями, которые услышал.

А вы бы не были шокированы, если бы вам объявили, что вы оказываете влияние на судьбы мира?!

— Очень странно, что ты лишен памяти. Мне кажется это подозрительным, может быть, ты знал что-то, чего не следовало знать никому… И я не хочу, чтобы сейчас эти знания…

— Ну хватит на этом! — Седобородый угрюмо посмотрел на Вандерпита. — Нам следует помочь нашему брату в его непростой ситуации… Все вместе мы сможем сделать жизнь людей намного лучше…

«Это еще зачем?» — подумал я.

Меня вдруг стали терзать серьезные сомнения, а стоит ли мне возвращать память. Без нее до того времени, как я попал в лес, мне очень даже неплохо жилось. К тому же выяснилось, что виной всех моих злоключений оказались эти трое, решившие, что я магистр и меня во что бы то ни стало надо испытать. Так вот о чем говорил Ессиан, когда упоминал о довлеющем надо мной проклятии, которое не носит агрессивного характера.

— Ты готов к обряду, Черный? — спросил седобородый, наверное заметив мои колебания.

— Братья, может, нам все же стоит одуматься, — выкрикнул Лиловый.

Как оказалось позже, он был самым предусмотрительным…

— Полагаю, Вандерпит, мы все уже обсудили. — Старец был непреклонен.

— Что ж, в таком случае я снимаю с себя всякую ответственность.

На его последнюю реплику никто не обратил внимания, словно Вандерпита в природе не существовало.

— Мы все подготовили для ритуала. — В глазах седобородого светилась решимость.

Я снова посмотрел на Селену, но она, кажется, одобряла происходящее.

— Это величайшая возможность, Жак, — сказала она, — тебе откроются такие тайны, которые твоим воспитательницам даже не снились… После того как ты вернешь себе память, тебе уже не потребуется обучение — ты станешь тем, кем ты должен был быть с самого начала. Одним из самых могущественных колдунов этого мира.

— Между прочим, я уверен, — сказал седобородый, — что все происходившее с тобой с самого рождения отнюдь не было случайностью: то, что ты попал к ведьмам — было предопределено свыше…

— Ладно, когда вы хотите, чтобы я вернул свою память?

— Прямо сейчас… — Магистр Олаф Серый извлек из своих одежд пузырек с темной жидкостью и золотой амулет на длинной цепочке.

Амулет состоял из двух шариков, которые соприкасались и издавали глубокий гудящий звук.

— Что, мне надо это выпить?

— Да, магистр. — Седобородый сунул мне в руки склянку, которую я одним быстрым глотком осушил.

На вкус жидкость оказалась сладковатой, потом мне почудилось, что она кислая, затем во рту стало приторно и горько.

— Гадость какая, — сказал я.

— Так… смотрите сюда! — Олаф принялся покачивать перед моим носом амулетом, и странное дело — шарики вдруг стали двигаться весьма странно: вместо того чтобы синхронно раскачиваться, они разошлись в стороны, а потом принялись биться друг о друга и вдруг начали описывать полукружия.

Зрелищем этим был заворожен не только я. Мельком взглянув на Селену, я увидел, что и она не может оторвать взгляда от амулета Олафа.

— Не отвлекаться, — выкрикнул седобородый, — ни в коем случае не отвлекаться!

— Хорошо-хорошо. — Я сосредоточенно уставился на шарики…

Через какое-то время их мерное постукивание стало меня убаюкивать, потом будто грянул гром, и неожиданно я прозрел…

Все, что происходило прежде, в прошлых инкарнациях, моих воплощениях, моих жизнях, потоком хлынуло в мой разум. Вокруг все обратилось в тихий покой, не стало ничего — только ледяное безмолвие, пустота, мерное постукивание шариков друг о друга да еще чье-то отдаленное бормотание. Поначалу, вспомнив о себе слишком многое, я ужаснулся — я был страшен, я был жесток, я был кровожаден и зол, — моя лютая природа внушила мне трепет, желание отшатнуться, сбежать от себя… Но постепенно восприятие мое трансформировалось, оно изогнулось, как тлеющая в огне кора дерева… Я почувствовал, что весь объят пламенем, резкая вспышка — и я открываю глаза…

Седобородый Олаф медленно опустил амулет. Он смотрел на меня с ожиданием. За его спиной замерли Вандерпит и Помаше. В своих прежних жизнях я никого из них не знал. Наверное, поэтому они решили оспорить решение совета магистров и вернуть мне память. Совет изгнал меня из круга и навсегда лишил возможности сохранять память в новых воплощениях. Какая удача, что мне довелось столкнуться с этими олухами!

— Вы вспомнили? — полушепотом спросил рыжий Помаше.

— О да! — Я взмахнул руками и некоторое время выписывал ими в воздухе плавные черты, наблюдая, как разрастается сияющий темный ореол, — я чувствую силу, огромную силу, все это время она была сокрыта внутри моего разума…

Седобородый удовлетворенно кивнул:

— Мы вернули его. — Он обернулся к Лиловому: — Что я говорил, Вандерпит, теперь у нас есть еще один брат… Вчетвером мы сможем сделать куда больше.

— А что у нас в планах? — саркастично поинтересовался я, мне показалось, что голос мой звучит недостаточно жестко: не хватало еще мне иметь какие-то дела с цветными магистрами, но они ощутили интонационную холодность.

— Мы собираемся помочь людям жить лучше, — несколько растерянно сказал седобородый.

— Что за идиотская идея! — Я расхохотался. — Помочь людям жить лучше… а они этого хотят?

— Ну конечно… — Олаф осекся.

— Ну конечно, — передразнил я его. — А кто интересовался у них? Ты? Или ты? Или, может быть, ты? Я отказываюсь участвовать в этом представлении. Селена… — Я обернулся к ведьме. — Я беру тебя в услужение, собирайся, мы отправляемся прочь отсюда…

— Ну и чем ты собираешься заняться? — заговорил мой недоброжелатель Лиловый. — Может, сначала хотя бы расскажешь нам, что тебе удалось вспомнить.

— Я что, должен отчитываться перед тобой? — Мой рот скривила усмешка. — У вас своя дорога, у меня своя, и не стоит стоять у меня на пути.

— Но мы должны действовать согласованно, вместе, — растерянно проговорил седобородый, — так мы добьемся куда большего…

— Я вовсе так не думаю… Селена, черт тебя возьми, ты собралась?

Ведьма растерянно смотрела на меня, не в силах поверить, что я так переменился. «Должно быть, она никогда не сможет перестроить свой разум настолько, чтобы осознать мое высшее предназначение. Цветные вернув мне разум и могущество… Целую вечность я был отступником, шел против богов, у меня был мир, в котором я сам однажды сделался Темным Богом, и если сейчас он принадлежит кому-то другому, то очень скоро снова ляжет к моим ногам, я буду править людьми, они станут рабами, склонив головы, они будут принимать своего господина, и, где бы я ни появился, наступит порядок, назначенный моей волей, высочайшей волей Черного господина».

— Ну что ж, если ты отказываешь мне… — я повернулся к ней и медленно поднял ладонь, — именем Черного Властелина.

Вырвавшийся из ладони сгусток пламени поразил ее. Она рухнула, не успев сообразить, что происходит. Яростные языки сожгли ее за считанные мгновения.

Обгоревший труп, оставшийся лежать на почерневшей земле, напоминал головешки.

— Боже мой! — вскричал Олаф. — Что ты натворил, ты же лишил жизни человека… Мы же не можем, не должны убивать…

— Ведьму, — поправил я его, лукаво улыбаясь, — я убил мерзкую ведьму, к тому же она сама напросилась. Она бы никогда не смогла развить в себе должного почтения.

— Я вас предупреждал, он был лишен памяти не просто так! — свирепо выкрикнул Лиловый.

— О да, несколько цветных братьев — вы про них, должно быть, и не слышали, раз совершили такое «благое» дело, — загнали меня в ловушку, им помогали сами боги, иначе бы этого никогда не случилось. Пять столетий назад я томился в остроге в центре Харгарской пустоши, заточенный в четырех стенах… Так было долгие-долгие годы, пока они из ложного чувства сострадания не придумали лишить меня памяти, чтобы я не смог вершить суд над людьми…

— Суд над людьми? — с ужасом проговорил Помаше. — Но зачем? Ведь наше призвание — помогать людям.

— Да? — ехидно поинтересовался я. — С чего ты это взял?

Лиловый не стал больше слушать. Он сотворил над собой шит, а потом стал медленно наступать на меня, держа ладони на изготовку…

— Уймите своего собрата! — угрожающе потребовал я, — а не то я расколю его тупую башку, как спелую дыню.

Но цветные магистры уже заняли боевые стойки. Благородство не позволяло им напасть неожиданно.

— Ты злое существо, — проговорил Олаф, — мы атакуем тебя!

Они разошлись полукругом, в центре остался Лиловый. Должно быть, он был самым сильным из них. Двое других прикрывали его с флангов. Обороняться в такой ситуации не слишком удобно, но я уничтожал цветных магистров и в более невыигрышном положении. Штука была в том, что они были намного слабее меня, ведь я был Черным, а этот цвет, как известно, включает все цвета спектра, а они всего лишь второразрядные маги — Серый, Оранжевый и Лиловый… Мне предстояло избавить мир от этих благочестивых недоумков. В свое время я приказывал умертвить магистров сразу после рождения, чтобы они ожидали следующей инкарнации и не мешались под ногами. Оракул говорил мне, где я смогу найти очередную цветную мразь, и я отправлял туда своих адептов, чтобы они убили младенца. Это было просто, слишком просто…

Может, я немного переоценивал свои силы, потому что первая предпринятая мной атака оказалась безуспешной, щит Лилового выдержал, и он мрачно усмехнулся. Похоже, битва с ними могла оказаться немного серьезней убийства младенцев. Я раскинул тонкие энергетические нити, прикосновение к каждой из которых было смертельно, и принялся обшаривать пространство, одновременно ощущая, как они пытаются проникнуть в мой разум. Со стороны мы выглядели довольно странно — четверо стоят на месте и водят руками в воздухе, — все это напоминало диковинный танец, и только наши лица отражали испытываемое каждым из нас напряжение. А над нашими головами полукружиями сияли щиты — оранжевый, лиловый, серый и черный. Цвет моего щита был густым, насыщенным, их же щиты бледнели, мерцали и постепенно стали все больше блекнуть, когда я стал разрушать их, внедрился в их лучевую структуру и нарушил ее — этот фокус я много раз проделывал в Харгарской пустоши, представляя, как сокрушу тех, кто меня туда упрятал. Серый был самым слабым из них — наверное, сказывалась дряхлость его человеческой оболочки. Внезапно на его лице отразилось беспокойство, он вдруг потерял меня и стал отчаянно шарить вокруг, но все больше бесцельно. Я же ослабил нападение на Оранжевого и Лилового и переключился на старика, чем-то он напомнил мне хранителя Каменного Горгула — Хеймдалла Одинокого — такой же дряхлый и бесполезный служитель темных богов. Серый щит проломился с сухим треском, старик вскрикнул, его глаза мгновенно стали кроваво-красными, из ушей хлынула кровь, он схватился за голову и бешено закричал, зашатался…

Помаше испуганно обернулся к Серому и тоже ослабил защиту. «Стра-а-ашная ошибка с его стороны». Оставив старика, я нанес Помаше сокрушительный удар. Оранжевый опрокинулся назад, словно его кто-то с силой ударил в лицо. Он лежал, а изо рта его струилась багровая жижа, растекаясь вокруг, — это зрелище наполнило меня новыми силами, вызвало восторг и даже чувственное содрогание.

Серый тем временем завалился набок, удерживая голову руками, сквозь пальцы его струилась кровь.

Через некоторое время он затих. Теперь я мог сконцентрироваться на Лиловом. На его твердом, словно высеченном из камня лице не читалось ни тени страха — то ли Вандерпит не боялся меня, то ли умел хорошо скрывать свои истинные эмоции. Свои слабые атаки он продолжал наносить с методичностью стенобитного орудия, но ни одна из них не была изобретательна или мощна настолько, чтобы пробить или хотя бы ослабить мой густой энергетический щит. Я продолжал давить на защиту Лилового… «Пожалуй, его я не убью. Лучше я попробую сломить его железную волю, посмотрим, надолго ли его хватит, если я доберусь до его внутренних органов и начну сжимать их. Его щит быстро пришел в негодность, но я не стал наносить ему смертельные удары, а ворвался внутрь него. Он поначалу не ощутил моего присутствия, только напряженно продолжал бороться. Его щит уже не спасал от атак, но взгляд был по-прежнему тверд. «Вот оно сердце, вот почки, печень, селезенка. А что, если сжать его сердце? Вот так… И еще крепче». Вандерпит испуганно вскрикнул — он ощутил, как мой разум, словно холодные пальцы, ухватил его храброе сердце и слегка его сдавил, ровно настолько, чтобы он понял, как беззащитен передо мной. Я торжествующе улыбнулся: Лиловый осознал, что такое страх.

— Ты можешь служить мне, — проговорил я.

Услышать мой голос было для него настолько неожиданно, что он вздрогнул, он испытывал уже не страх, а ужас. «Странная штука, каждый из магистров знает, что когда-нибудь родится снова, и что в следующей инкарнации он будет помнить обо всем, что происходило с ним раньше, что со смертью жизнь не прерывается, и все же — все боятся смерти. Стоило мне ухватить сердце Вандерпита и продемонстрировать ему, что его жизнь в моих руках, как он уже сдался».

— Ты можешь служить мне, — повторил я, — скажи, что ты будешь моим рабом, и я пощажу тебя… Из тебя получится верный раб?

— Самый преданный раб, — выдавил он, упал на колени и зарыдал, устыдившись своего малодушия. Я сбросил защиту: Вандерпит был больше не опасен.

— Нечего лить слезы, ты выбрал лучший путь — путь божественного отступника, ты уже на одной ступени с богами, давай, Лиловый, вставай на ноги…

Он поднялся и замер, глядя на меня.

— Я куда старше, чем все вы, — сказал я. — Когда я был рожден, этот мир только появился из кромешной тьмы, и о такой благой цели, как служить человечеству, не было и речи… Это все придумали потом. Вот тебе первое задание — отыщи мне кого-то, кто сможет записать мою историю и разнести ее по миру, он нужен мне через пару недель. Я же пока отправляюсь в свой фамильный замок и займусь его восстановлением — думаю, за те несколько эпох, что меня не было, он нашел новых владельцев… Но они уже мертвы. Ты легко найдешь мое жилище — людская молва приведет тебя ко мне…

По лицу Вандерпита пробежала едва заметная тень, словно из солнечного дня он вступил в сумрак, но Лиловый не дрогнул, не проявил больше признаков слабости. Я хорошо знал эту породу магистров — приняв какую-либо сторону, они утверждаются в мысли, что это единственно правильный выбор. Они навсегда забудут о своем прежнем предназначении, будут верны до гроба своему господину, если, конечно, какая-нибудь непреодолимая сила, подобная моей воле, не заставит их переметнуться назад, на сторону света, но я сильно сомневаюсь, чтобы такая сила нашлась.

Я подошел к старику, с хрустом наступил на его скрюченные пальцы и пошевелил его тело носком сапога. Потом наклонился, разорвал ему ворот и увидел амулет из бело-желтого металла — диковинная птица распахнула потемневшие от времени крылья. От амулета исходила сила.

— Неплохая вещь, да? — Я аккуратно снял амулет с дряхлой шеи мертвого магистра.

— Он не принес ему счастья, — заметил Лиловый. Наконец-то он обрел дар речи.

— Ну почему же, — я усмехнулся, — в его возрасте многие уже начинают терять силу, а он дожил до преклонных лет… Его беда в том, что он встретил кого-то, кто не боится таких штуковин. А вот мне эта штука будет очень даже кстати.

Я надел амулет на шею, и внезапно появившееся из-за туч солнце осветило окрестности. «Мировое господство и бесконечная власть!» Собрав воздушные массы своим фактически всесильным сознанием, я стал возноситься вверх, бросив напоследок Вандерпиту:

— Поспеши, раб, если не хочешь оказаться у подножия трона Адада.

Упоминание имени бога мертвых заставило Лилового стремительно побежать через лес. Он спешил найти для меня писаря… «Очень разумно с его стороны».

«Судный день. Вот что это такое, судный день для всех, кто живет на этой земле, для всех, кто подвергал мою ценную жизнь в этой инкарнации опасности, для всех, кто пытался меня убить. Возмездие — вот точное слово для выражения того, что предстоит пережить этой земле и всем, кто ее топчет…»

Эпилог

Засим завершаю этот богонеугодный труд, дабы не гневить Черного Властелина его дальнейшей правкой. Я и так работал над рукописью слишком долго. Приспешник Властелина Вандерпит Лиловый, тоже колдун, немногим менее зловещий, чем его жуткий хозяин, обещал, что если я завершу свой труд к зиме, то меня доставят обратно в мое родное королевство. Но недавно я услышал, как они разговаривали о покорении новых земель, и с содроганием понял, что мое королевство охвачено войной и голодом. Впрочем, если судить по тому, что мне суждено было узнать, мор и вырождение коснулись уже всех материков.

Мне страшно, я начал думать, что эти кровопийцы ни за что не выпустят меня отсюда живым. Правда, Вандерпит недавно сообщил, что по завершении работы над этой рукописью его господин собирается поручить мне написать еще одну — это будет книга о том, как Черный Властелин уничтожил все человечество.

Примечание

Не секрет, что большинство книг сегодня находится в свободном доступе. Закономерно, авторы несут серьезные убытки. Ведь их гонорар напрямую зависит от размера тиража. Поддержать на добровольной основе автора, чьи книги вам понравились — дело достойное. Следуя современному поветрию, Андрей Егоров тоже завел web-кошелек в платежной системе webmoney.ru, куда всякий желающий может перечислить деньги. Номера счетов:

Z416638959085

U301700677739

R169315649808

E483146568239

Content

Андрей Игоревич Егоров
Путешествие Черного Жака

От имени автора

Кошмар первый Загубленное детство

Кошмар второй Аромат жизни

Кошмар третий Болотные дрофы

Кошмар четвертый Пророк Латуний Четырнерий

Кошмар пятый Культ святой Бевьевы

Кошмар шестой Хеймдалл Одинокий и Каменный Горгул

Кошмар седьмой Белая горячка алхимика Аларика

Кошмар восьмой Дурные стороны

Кошмар девятый Воительница Брунхильда

Кошмар десятый Проклятые земли Кадрата и неприятные стороны слишком бурных пирушек

Кошмар одиннадцатый Лесные разбойники

Кошмар двенадцатый Кровавая бойня

Кошмар тринадцатый Оссиан

Кошмар четырнадцатый Единорожицы

Кошмар пятнадцатый Таверна «Коготь дьявола»

Кошмар шестнадцатый Утрата дара

Кошмар семнадцатый Катарское гостеприимство

Кошмар восемнадцатый РУдники

Кошмар девятнадцатый Свадебные хлопоты

Кошмар двадцатый Дракар-жадюга и его невеста

Кошмар двадцать первый Международный конфликт

Кошмар двадцать второй Черный

Эпилог

Примечание