Иванова Наталья Львовна

Штроо Владимир Артурович

Антонова Наталья

Психологические проблемы современного бизнеса: сборник научных статей

Под ред. В. А. Штроо, Н. Л. Ивановой, Н. В. Антоновой

Психологические проблемы современного бизнеса

Введение

Данный сборник посвящен психологии бизнеса – современной отрасли психологии, которая возникла на стыке психологии, социологии, экономики под влиянием процессов социального и экономического развития общества. В предложенных читателю статьях продолжается начатая на кафедре организационной психологии ГУ ВШЭ работа по психологическому осмыслению бизнеса и созданию соответственной научной школы. В этом направлении кафедрой уже был сделан ряд публикаций, материал которых послужил одним из теоретических оснований данной монографии. В структуре сборника проявляется подход к пониманию бизнеса как деятельности, организации и социального института, что обеспечивает всестороннее рассмотрение психологических проблем бизнес-организаций и способов их решения. Этот подход основан на комплексной методологии (концепция системогенеза деятельности В. Д. Шадрикова, концепция социального познания Г.М. Андреевой, современные исследования социализации и профессионализации личности, изучения сознания и поведения человека в хозяйственной деятельности и т. п.).

Главные темы, которые анализируют авторы работы: сущность бизнеса, бизнес и деятельность, личность бизнесмена, бизнес как организация, принятие решений в бизнесе, место бизнеса в обществе, социокультурные проблемы современного бизнеса и т. д. Сборник адресован психологам, преподавателям, аспирантам, студентам экономических и психологических специальностей, всем, кто интересуется бизнесом и проблемами, исследование которых происходит на стыке экономики и психологии. Материал будет полезен не только психологам-исследователям, но и тем специалистам, которые осуществляют психологическое сопровождение работы бизнес-организаций, проводят консультирование бизнесменов и сотрудников, организуют внутрифирменное обучение. Им важно видеть всю многоплановость, сложность, противоречивость бизнеса как среды, в которой происходит формирование личности, решаются проблемы личностного самоопределения. Статьи сборника сгруппированы по некоторым предметным направлениям.

При подготовке данного сборника обнаружилось, что представленные авторами статьи во многом отражают проблематику трех научно-исследовательских семинаров, которые на протяжении уже нескольких лет проводятся ведущими преподавателями кафедры организационной психологии для студентов магистерской программы «Психология в бизнесе»: «Психологические проблемы современного бизнеса» (проф. Н.Л. Иванова,

Н.В. Антонова, О.В. Патоша, В.В. Белоусова); «Организационно-психологическое исследование» (проф. В.А. Штроо, доц. С.А. Липатов, преподаватель А.В. Ловаков) и «Социокультурные факторы экономического развития» (проф. Н.М. Лебедева, А.Н. Татарко). Эта содержательная логика и объединяет статьи, вошедшие в сборник, в три основных раздела.

Открывает сборник статья сотрудников кафедры организационной психологии Проблемы подготовки специалистов для работы в бизнесе [Н.В. Антонова, Н.Л. Иванова, ГУ ВШЭ]. Показано, что одной из серьезных проблем в этой области подготовки специалистов для современного бизнеса является отрыв содержания и методов подготовки от реальных потребностей рынка и общества. Сегодня многим организациям (компаниям, фирмам, предприятиям), занимающимся производством и продажей товаров и услуг, для повышения эффективности деятельности необходимы специалисты, которые хорошо понимают как особенности современного бизнеса, так и роль человеческого фактора в достижении поставленных целей. Они способны направить активность руководителей и персонала на преодоление трудностей, повышение конкурентоспособности и развитие организации. Сегодня особую значимость и актуальность приобретает проблема формирования социального и профессионального сознания как базиса адаптации и развития личности в меняющейся социальной и профессиональной среде. Учитывая эту проблему, можно выделить ряд существенных задач подготовки специалистов: формировать способность рефлексировать изменения в социальном окружении и направлении развития; конструировать на этой основе собственную социальную идентичность; прорабатывать систему ценностей.

Психологические факторы современного бизнеса . В статьях этого раздела реализуются задачи психологического анализа бизнеса как разносторонней деятельности, в реализации которой задействованы различные психологические аспекты: личностные особенности людей, человеческие отношения, манипуляция и альтруизм, мотивация, нормы и цели, способы принятия решений, самооценка и самопрезентация и т. д. Показано, что бизнес как профессиональная деятельность является важнейшей средой формирования профессиональной идентичности и компетенций. Кроме того, бизнес исследуется и как среда, воздействующая практически на все слои населения через рынок потребления товаров и услуг, рекламу, маркетинговые проекты и т. д. Изучение личностных детерминант активности человека в бизнесе представляется важным как для развития бизнеса, так и для повышения результативности субъекта в бизнесе. Статьи направлены не только на осмысление психологических проблем современного бизнеса, но и разработку инструментов для повышения эффективности психологической работы с персоналом и организацией в целом, таких как оценка, развитие, поддержка изменений, организационный и кадровый консалтинг и т. п.

Личность в бизнесе: проблемы и кризисы самоопределения [Н.Л. Иванова, ГУ ВШЭ]. Условия динамично развивающегося общества и мира профессий по-разному отражаются на уровне самосознания личности. Сложившиеся представления человека о себе, своей работе, деловой этике могут как способствовать продвижению в профессиональном и карьерном поле, так и тормозить его. В связи с этим перед психологами встает вопрос о том, могут ли влиять на конкурентоспособность человека в бизнесе особенности самосознания личности, в частности представления о требованиях деятельности, специфике бизнес-сообщества, о собственных профессиональных и личностных качествах и т. п. Развивается авторский подход, согласно которому самоопределение содержательно выступает как процесс конструирования и трансформации социальной идентичности. Он осуществляется в форме процесса принятия решений о самом себе, своем месте в социальной и профессиональной среде. При этом механизмом самоопределения как процесса принятия решений выступает необходимость поиска новых свойств субъекта, оказавшегося в проблемной ситуации, принятия решения о самом себе или своем месте в окружающей среде, когда старые представления оказываются неадекватными ситуации. Это предполагает анализ внешних условий жизнедеятельности, своих качеств и их взаимного соответствия. Как правило, источником проблем оказывается социальная или профессиональная среда, которая «запускает» соответствующие виды самоопределения: социальное и профессиональное. Вопрос о том, как они соотносятся между собой, остается открытым, но мы исходим из того, что они находятся в соподчиненном состоянии: социальное самоопределение включает в себя профессиональное.

В статье предпринимается попытка применить к анализу кризиса самоопределения личности в бизнесе теоретическую модель, в которой сочетаются параметры идентичности и способов принятия решения. Выявлены некоторые важные проявления кризисов самоопределения у представителей бизнес-организаций. Показано, каким образом используются современные психологические подходы к изучению личности и деятельности бизнесмена. Приводятся примеры анализа психологической и функциональной структур профессиональной деятельности бизнесмена.

Современные тенденции профессионального самоопределения личности [В.В. Белоусова, ГУ ВШЭ]. Проблема профессионального самоопределения личности вызывала и продолжает вызывать широкий интерес как научного, так и делового сообщества. Профессиональное становление и развитие человека, возможность наиболее полной профессиональной самореализации неразрывно связаны с профессиональным самоопределением. Профессиональное самоопределение является одним из значимых факторов профессиональной успешности. Рассматриваются особенности современной ситуации в обществе, влияющей на процесс профессионального самоопределения. Исследование проблем самоопределения дает возможность сформулировать новые направления в подготовке специалистов. Профессиональное становление – сложный длительный и противоречивый процесс, который включает в себя различные содержательные и структурные компоненты. Поэтому цели подготовки специалиста должны ставиться комплексно и быть направлены на когнитивное и личностное, индивидуальное и социальное развитие.

Динамика типов профессионального самоопределения менеджеров в условиях ликвидации компании [А.Н. Бугаенко, ГУ ВШЭ]. В современной России бизнес как профессиональная среда возник недавно. Однако за несколько десятилетий он стал неотъемлемой частью политической, экономической и общественной жизни страны. В связи с вышесказанным проблема профессионального пути и профессионального самоопределения бизнесмена становится все более актуальной, однако пока исследований на данную тему проводилось крайне мало. Приводятся результаты исследования, направленного на то, чтобы определить и описать основные этапы профессионального самоопределения непосредственно после выбора студентами профессии бизнесмена и на более поздних этапах их профессионального становления и самореализации. В исследовании приняли участие руководители и владельцы бизнес-организаций. В результате проведенного исследования осуществлен сравнительный анализ восприятия людьми из бизнеса своей профессиональной идентификации, выделены и описаны стадии становления бизнесмена как профессионала. Получены факты, свидетельствующие, что одной из наиболее значимых сфер влияния на профессиональное самоопределение личности в бизнесе является окружающая среда бизнесмена. Исследование вносит вклад в разработку проблемы профессионального самоопределения личности в бизнесе, принятия бизнесменом решения, профессиональной самоидентификации в современных российских условиях; его результаты могут быть применены в практической работе с бизнесменами.

Имидж как инструмент бизнеса [Н.В. Антонова, ГУ ВШЭ]. В статье анализируется роль имиджа в развитии бизнеса. В современном бизнесе возрастает роль личностных факторов, одним из которых является имидж бизнесмена. Ведение любого бизнеса сопровождается множественными контактами бизнесмена с другими людьми и организациями. Имидж непосредственно влияет на принятие решений в процессе переговоров, на отношение клиентов и партнеров к бизнесмену и организации в целом. В статье рассматриваются следующие вопросы: понятие имиджа в современной психологии; виды имиджа; взаимодействие личного и корпоративного имиджа; роль имиджа в современном бизнесе; механизмы формирования индивидуального имиджа; личностные истоки имиджа; этапы формирования и изменения имиджа; стратегии и техники самопрезентации; методы исследования имиджа.

Мотивации поведения потребителей и продвижение товаров бытового потребления [О.В. Патоша, ГУ ВШЭ]. Показано, что изучение мотивации поведения потребителей на сегодняшний день является важной проблемой для компаний, занимающихся производством и реализацией товаров и услуг. Они необходимы при принятии решения о том, какой продукт выпустить на рынок, кому он должен быть предназначен, каковы должны быть особенности стратегии продвижения товара. Мотивация поведения потребителей на рынке товаров и услуг активно изучается в русле маркетинга, а также в области психологии рекламы. Выделены следующие характеристики существующих исследований по данной проблематике: жесткая привязка к практике; использование различных психологических конструктов в зависимости от целей исследования; игнорирование активности потребителя по отношению к товарам и услугам; разнообразие побудителей поведения потребителей и их изолированное изучение в отрыве от поведения в целом. Приводятся результаты комплексного исследования мотивации поведения потребителей на рынке товаров бытового потребления в рамках психологической теории функциональной системы деятельности В.Д. Шадрикова. В основе мотивации были рассмотрены потребности, удовлетворяемые потребителями в процессе покупки. Ключевым вопросом явилась проблема взаимосвязи мотивации с другими компонентами поведения потребителей (целеполагание в процессе приобретения товара; программа поведения, связанного с покупкой; информационная основа поведения потребителей; принятие решения о покупке; индивидуальные качества потребителя). В статье предложена авторская методика, предполагающая оценку суждений потребителей относительно совершенной покупки. Выделены основные группы потребностей покупки, признаков товара и торговой точки, значимые в процессе покупки, обнаружены взаимосвязи между ними, выявлены особенности их проявления в зависимости от социально-демографических характеристик потребителей и условий совершения покупки.

Исследование «нерациональных» эффектов поведения потребителей [О.И. Патоша, Н.Е. Коробкова, ГУ ВШЭ]. В современной экономической ситуации знание и понимание закономерностей, определяющих поведение потребителей, является одним из факторов успешной деятельности бизнес-организации. Анализ истории изучения поведения потребителей показывает, что проблема объяснения потребительского поведения и выявления факторов, влияющих на покупку товара, всегда была значимой для исследователей различных областей знания – обществоведения, экономики, социологии, психологии. В истории изучения данного вопроса можно выделить основную тенденцию – постепенный переход от изучения рациональных факторов, влияющих на потребительское поведение, к изучению нерациональных. Первоначально основным объяснительным принципом являлся экономический подход, связанный с пониманием потребителя как человека рационального. Впоследствии было получено множество эмпирических факторов, опровергающих данный подход.

Организационная психология бизнеса . Статьи, которые относятся к данному направлению, отражают сложившуюся в психологии бизнеса тенденцию исследования роли организационных факторов в бизнес-коммуникациях и деятельности, а также личностных факторов в организационном развитии.

Социальная психология организационного поведения [С.А. Липатов, МГУ, ГУ ВШЭ ]. В статье рассматриваются субъективные факторы организационного поведения, роль социальной психологии в их изучении. Организация является одной из важнейших сфер приложения социально-психологических знаний. В организации связаны воедино многие психологические феномены и процессы – процессы групповой динамики и лидерства, феномены индивидуальной конформности, межличностных отношений и межгрупповых взаимодействий, группового фаворитизма, способы социального познания и оценки ситуаций и т. д. Все это ставит задачу формулирования целостной системы механизмов социально-психологической регуляции организационного поведения на всех уровнях анализа: индивидуальном, групповом, межгрупповом и организационном. Весьма перспективным для решения данной задачи представляется концептуальный подход социальной идентичности А. Тэшфела и Дж. Тернера, согласно которому индивиды определяют себя в терминах своего членства в социальной группе (или группах) и такое восприятие себя влияет на их социальное поведение и межгрупповые отношения. В последние годы с позиций самокатегоризации индивидов в социальном контексте стали переосмысливаться многие традиционные проблемы организационной психологии и доказываться важность изучения социальной идентичности работников для понимания большинства организационных процессов. В данном направлении исследований особое внимание уделяется исследованию организационной идентификации.

Современные тенденции в исследованиях процессов социальной идентификации в организации [А.В. Ловаков, ГУ ВШЭ]. Статья представляет собой обзор основных тенденций в исследованиях процессов социальной идентификации в организационном контексте. Выделяются основные направления теоретических разработок и эмпирических исследований в области идентификации работников с организацией, представленные в зарубежной и отечественной литературе последних лет. Среди них: проблема структуры организационной идентификации; проблема взаимосвязи организационной идентификации с установками и поведенческими проявлениями индивидов, связанными с работой; организационная идентификация в контексте организационных изменений, слияний и поглощений; проблема соотношения организационной идентификации и организационной приверженности.

Динамика приверженности персонала в процессе слияния организаций [Е.С. Искандарова, В.А. Штроо, ГУ ВШЭ]. Все большее количество российских компаний рассматривает сделки по слияниям и поглощениям как наиболее быстрый и эффективный способ увеличения своей доли на рынке, получения доступа к новым ресурсам, построения вертикально интегрированной структуры, приобретения новых продуктов и развития на новых рынках. Сделки становятся более разнообразными по форме реализации, а также по способам финансирования. Возрастает роль финансовых институтов, повышается заинтересованность банков, фондов в финансировании транзакций. Однако если финансовым и юридическим аспектам уделяется хоть какое-то внимание, поскольку сама сделка без этого не может быть реализована, и многие авторы посвящают свои исследования изучению финансовых составляющих, то вопросы внутренней среды организации, ее изменений, а также влияния интеграционного воздействия на персонал компании учитываются крайне недостаточно. В статье описывается исследование, посвященное изучению динамики уровня организационной приверженности в ходе реального слияния двух компаний телекоммуникационного рынка.

Опыт анализа социальных сетей организаций с помощью методики «Азимут» [А.Г. Ларионов, Е.А. Орел, ГУ ВШЭ]. По мере роста конкуренции на мировых рынках, быстрого развития компьютерных технологий и, как следствие, необходимости обеспечения инвестиционной привлекательности в коммерческих организациях все отчетливее ставятся вопросы повышения эффективности работы, снижения внутренних издержек, создания для персонала приемлемых условий труда, оптимизации организационной структуры. Руководители и акционеры предприятий ставят перед организационными психологами задачи по диагностике и оптимизации взаимодействия сотрудников. Организационным психологам требуются новые диагностические инструменты, на основании которых они смогут предоставлять руководителями обоснованные рекомендации по организационным решениям. Вместе с тем возможности психологов по выполнению поставленной задачи ограничены. Существующие инструменты ориентированы в большинстве своем на оценку отдельного сотрудника и не учитывают сетевой характер рабочих и неформальных связей внутри коллектива. В статье предпринимается попытка восполнить существующий пробел и описывается опыт создания и апробации компьютерной методики, автоматизирующей сбор и анализ данных для оптимизации взаимодействия сотрудников организации в контексте задач организационного психолога.

Организационные коммуникации в норме и патологии [В.А. Штроо, ГУ ВШЭ]. Отдельной темой в области организационных коммуникаций, имеющей как теоретическую значимость, так и практическую ценность, является ее эффективность. Обычно в качестве критерия эффективности используется мера потерь и/или искажения информации, проходящей по коммуникативным каналам. Однако данный критерий, будучи формальным, характеризует лишь движение информации и относится скорее к коммуникативной структуре в целом, не затрагивая содержательные, сущностные моменты коммуникации. Автор предлагает широкий обзор современных представлений о факторах, не только способствующих, но и препятствующих эффективности внутриорганизационных коммуникаций. Особое звучание данная проблематика получает в контексте организационных изменений и организационного научения в связи с феноменом «организационных защитных практик».

Проективные методики в качественном исследовании трудовой мотивации [О.Т. Мельникова, Н.В. Шевнина, ГУ ВШЭ]. Исследования, посвященные выявлению трудовой мотивации, давно стали обычными во многих организациях. Руководители компаний, специалисты по управлению персоналом осознают, насколько важно иметь представление о ведущих факторах мотивации своих сотрудников, чтобы грамотно выстраивать процесс управления организацией. Как правило, такие исследования проводятся при помощи количественных методов исследования, так как это позволяет сэкономить на всех требуемых для проведения исследования ресурсах: человеческих, временных, экономических. Принято считать, что количественные методы исследования предоставляют более достоверную информацию, чем качественные методы. Но действительно ли количественные методы будут выявлять все ведущие факторы мотивации персонала? В статье убедительно демонстрируются широкие возможности качественных методов изучения и диагностики трудовой мотивации.

Деловые партнерские отношения в психологическом анализе: специфика, оценка, развитие [М.Е. Балакшин, ГУ ВШЭ]. В статье приводится теоретический обзор по проблеме взаимоотношений субъектов в деловой среде, вступивших в партнерские отношения. Такого рода межличностные отношения могут быть построены на различной психологической основе и порождать различные виды взаимодействия. В статье рассматриваются основные понятия, образующие подход к исследованию данной проблематики, а также определяются наиболее актуальные направления исследований.

Социокультурные факторы бизнеса . Статьи данного направления отражают социокультурные процессы, оказывающие влияние на бизнес. На изменяющемся глобальном рынке информации и технологий ключевым конкурентным преимуществом многих организаций становится способность внедрять инновации. В современной экономике значение инноваций как фактора успеха постоянно возрастает под воздействием ускоряющихся темпов изменения в научных разработках и технологиях, регулировании бизнеса и социальных ценностях, угрозы устаревания существующих товаров и услуг. Такого рода сдвиги в значительной степени меняют положение организаций относительно конкурентов, и поэтому инновации становятся одним из наиболее важных направлений деятельности бизнеса, при помощи которого можно поддерживать и расширять свои позиции на рынке товаров и услуг. Инновации быстро становятся наиважнейшим элементом бизнеса образца XXI столетия.

Для России, в условиях высокоизменчивой экономики, управление инновациями особенно актуально. Направленность страны на инновационную политику является одним из важнейших условий успешного социально-экономического развития России. Настоящая интенсификация инновационных процессов, ускорение нововведений необходимы стране как фактор цивилизации, организациям – как средство конкуренции, людям – как способ улучшить свое существование.

Ценности культуры и отношение к инновациям в России и Канаде [Н.М. Лебедева, К. Лю, ГУ ВШЭ]. Представлены результаты эмпирического исследования взаимосвязи культурных ценностей с установками по отношению к инновациям на трех выборках (русские, представители народов Северного Кавказа и канадцы) с целью проверки универсальности взаимосвязей ценностей и инновативных установок. По данным регрессионного анализа, с инновативными установками личности на всей выборке позитивно связаны ценности самостоятельности, стимуляции, достижения и универсализма, отрицательно – ценности власти и традиции. Эти результаты в целом согласуются с данными зарубежных исследований [Shane, 1992, 1995; Dollinger, Burke & Gump, 2006]. Обнаружены кросс-культурные различия в обусловленности инновативных установок ценностями культуры.

Этнокультурные особенности социального капитала россиян [А.Н. Татарко, ГУ ВШЭ]. В статье представлены результаты кросскультурного исследования социального капитала шести этнических групп, населяющих территорию России (русские, татары, башкиры, армяне, чеченцы, дагестанцы). Предложен психологический подход к структуре социального капитала. Обосновывается использование модифицированного семантического дифференциала для оценки восприятия социального капитала общества представителями различных этнических групп. Анализируются особенности социального капитала шести этнических групп, а также восприятие этническими группами уровня социального капитала различных институтов общества (оцененное с помощью модифицированного семантического дифференциала). В заключении выделены те направления психологической работы, которые связаны с психологическим обслуживанием компаний, фирм, предприятий и других бизнес-структур. Показано, что среди бизнесменов появляется все больше сторонников профессионального регулирования и учета психологических процессов и проблем, которые имеют место практически в любой бизнес-организации.

Социокультурные стереотипы делового общения [А.С. Потемкина, ГУ ВШЭ]. Эмпирически выявлены особенности стереотипов, которые проявляются в деловом общении представителей различных социокультурных групп в реальной социальной ситуации. Показано, что, несмотря на все расширяющиеся процессы интеграции культур, стандартизации правил делового этикета и норм делового общения, несмотря на упрощение процедур пересечения границ, способствующее увеличению числа межкультурных контактов в бизнесе, влияние стереотипов остается неизменным. Опыт общения в поликультурном мире делает подобные стереотипы в большей степени соответствующими реальности, но окончательно не избавляет от их влияния.
Роль гражданской и религиозной идентичности в экономическом сознании россиян (на примере представителей мусульманской и христианской конфессий) [М.В. Ефремова, ГУ ВШЭ]. С целью управления процессом общественной модернизации, а также успешного и эффективного внедрения экономических реформ необходимо изучение религиозной идентичности российского общества как поликонфессионального государства. Рассматриваются гражданская и религиозная идентичность как культурообразующие факторы, оказывающие влияние на экономику. Изучается характер взаимосвязи гражданской и религиозной идентичности с экономическими установками и представлениями россиян на примере христианства и мусульманства. Обнаружена взаимосвязь между переменными гражданской и религиозной идентичности и такими экономическими установками и представлениями, как удовлетворение экономических потребностей, самооценка деловой активности, отношение к деньгам. Выявлены различия в экономических установках и представлениях у представителей разных религий.

Н.В. Антонова, Н.Л. Иванова Проблемы подготовки специалистов-психологов для работы в бизнесе

Актуальность проблемы подготовки психологов для работы в бизнесе . В современной жизни нашей страны роль бизнеса возросла практически во всех сферах деятельности человека и общества: в экономике, политике, общественной жизни, культуре и т. д. Сам бизнес за последние годы претерпел значительные изменения. Если на начальных этапах он носил более стихийный характер, то теперь мы видим, что ситуация меняется. Бизнес постепенно становится важным социальным институтом, в котором растет осознание значимости гуманистических принципов и ценностей, социальной ответственности и «человеческого фактора» как основы успеха. Хотя этого нельзя сказать про все без исключения бизнес-структуры, но в целом современный бизнес уже более подготовлен к использованию психологических технологий в самых разных сферах.

Как показывает практика, растет спрос на психологические услуги со стороны банков, крупных промышленных холдингов, средних и малых предприятий, торговых организаций, работающих на уровне отечественного и зарубежного бизнеса. В бизнесе особенно востребованы специалисты в области работы с персоналом, организационного и кадрового консалтинга. В то же время наблюдается дефицит специалистов-психологов, подготовленных к работе в бизнесе. Классическое психологическое образование не формирует у студентов компетенций, обеспечивающих эффективную адаптацию, адекватную профессиональную идентификацию и траекторию развития психологов в бизнесе. Любой психолог после окончания вуза должен научиться применять теоретические знания в практической деятельности, к которой в принципе он готов. Но психологу в бизнесе приходится самому ставить и решать задачи, порой не связанные напрямую с трендом полученного образования. Ему приходится расширять методологически и технологически систему собственных профессиональных знаний, а также собственную идентичность, элементы которой могут входить в противоречие с представлениями о работе психолога, его месте в организации, роли в экономической и социальной жизни и т. п. Поэтому перед высшими учебными заведениями, занимающимися подготовкой психологов, встает проблема переориентации образования с учетом требований новых профессиональных условий в современной жизни.

В чем может заключаться специфика психологического понимания бизнеса? Энциклопедический словарь экономики и права дает следующее определение бизнеса: «Бизнес ( англ . business – дело, предпринимательство) – инициативная экономическая деятельность, осуществляемая за счет собственных или заемных средств на свой риск и под свою ответственность, ставящая главными целями получение прибыли и развитие собственного дела».

В ГУ ВШЭ в настоящее время создается подход к психологии бизнеса, в рамках которого бизнес рассматривается как:

• особая деятельность, направленная на получение прибыли, и предъявляющая определенные требования к личности деятеля; среда социального и профессионального самоопределения личности;

• организация (группа людей), имеющая свои закономерности возникновения и функционирования;

• социальный институт, оказывающий существенное влияние на социальные структуры и порядок в обществе, социализацию граждан и стандарты общественного поведения [Иванова, Михайлова, Штроо, 2008].

Важно отметить, что в центре внимания психологов оказывается личность и жизнедеятельность бизнесмена – человека, который занимается бизнесом. Именно бизнесмен разрабатывает направление своего бизнеса, он строит организацию, определяет ее миссию и стратегию, а в конечном счете и облик бизнеса как социального института. Основная задача психолога – помочь ему на всех этих этапах.

Интересно отметить, что в нашей стране к настоящему времени еще не выработано наименование специалиста, оказывающего психологическую помощь бизнесмену. Психология бизнеса для нашей страны новое направление, которое еще только начинает создаваться, но в мировой психологии уже есть некоторый опыт в этой сфере [McKenna, 2006; Morgan, 2006]. Так, в Великобритании уже несколько лет существует Ассоциация бизнес-психологов, которая объединяет специалистов с психологической подготовкой и опытом работы в бизнесе. Эти специалисты получили название бизнес-психологов. Их подготовка осуществляется в рамках различных программ: бакалавриата, магистратуры, курсов повышения квалификации.

Мы также склонны использовать наименование «бизнес-психолог» с тем, чтобы выделить специфику деятельности психолога, работающего в данной области. Это важно для формирования профессиональной идентичности психологов, работающих в бизнесе, а также для более эффективного позиционирования психолога на рынке труда в бизнесе. Оно более понятно заказчикам – бизнесменам, которые очень часто болезненно воспринимают психологов и даже консультантов, ассоциируя их со специалистами, работающими с клиническими проблемами, от которых они, конечно же, хотят отгородиться или, по крайней мере, не демонстрировать их. Поэтому обращение к бизнес-психологу становится более приемлемой задачей для бизнесмена, которая не создает угроз его имиджу. В то же время мы должны отметить, что это название не входит в номенклатуру профессий, согласно которым осуществляется подготовка психологов, поэтому оно не может применяться в официальных документах.

Требования современного бизнеса к психологу.

Специалист-психолог в бизнесе выступает в качестве:

• бизнес-тренера (организатора внутрифирменного обучения);

• организационного консультанта;

• менеджера по развитию, по персоналу (по кадрам), по коммуникациям, по рекламе, по маркетингу и т. п.;

• осуществляет психологическое сопровождение деятельности в непосредственном контакте с учредителем и топ-менеджментом.

На первый взгляд, все это традиционные сферы деятельности психолога в любой организации. Однако психологу в бизнесе необходимы дополнительные знания и навыки для работы в бизнес-среде, определенные личностные качества, навыки делового взаимодействия, творческого решения проблем и т. д. Часто психологи уходят из бизнес-организаций именно потому, что не могут применить на практике знания, полученные в условиях традиционного психологического образования, не выдерживают прессинга конкурентной среды.

Какие же психологи необходимы современному бизнесу? На протяжении нескольких лет мы пытаемся найти ответ на этот вопрос. Для этого нами проводятся исследования, анализ и обобщение деятельности практиков и т. п. Мы можем сказать, что бизнесу нужны психологи, которые:

• понимают особенности современного бизнеса, его многоплановость, сложность и противоречивость;

• способны определить роль человеческого фактора в деятельности компании;

• способны направить активность руководителей и персонала на преодоление трудностей, повышение конкурентоспособности и развитие организации;

• способны сами существовать в конкурентной бизнес-среде и самостоятельно ставить и достигать цели.

Все это еще раз показывает, что психологу необходимы принципиально новые, по сравнению с классическими, программы и компетенции.

Проблемы подготовки психологов для бизнеса. Современная высшая школа столкнулась с проблемами обучения исследователей и практиков, готовых к новым профессиональным условиям. На сегодня не хватает программ и учебных пособий, а также квалифицированных специалистов для подготовки психологов к работе в бизнесе. Эти трудности закономерны, но преодолимы. Требуется терпение, настойчивость, консолидация ученых и практиков для их преодоления.

Мы можем выделить следующие основные проблемы подготовки психологов для сферы бизнеса.

1. Проблемы, связанные с уровнем развития психологии.

• Отсутствие научной школы психологии бизнеса. В нашей стране практически отсутствуют теоретические подходы и разработки по психологии бизнеса. Существует лишь несколько учебных пособий по этой проблематике [например, Емельянов, Поварницына, 1998; Иванова, Михайлова, Штроо, 2008]. Сами понятия «психология бизнеса» и «бизнес-психолог» воспринимаются часто как искусственные и ненужные.

• Пока еще не определилось место психологии бизнеса среди других дисциплин. Слабо проработаны взаимосвязи психологии бизнеса с другими областями психологии, нет представления о взаимопреемствен-ности и разграничении полномочий. Особенно это касается смежных дисциплин – организационной психологии, психологии управления.

Традиционная терминология не всегда охватывает всю сложность феноменологии бизнеса, поэтому важно разрабатывать соответствующий понятийный аппарат и методологию исследований. Необходима адаптация академического научного аппарата к решению задач практики бизнеса.

2. Проблемы, связанные с компетенциями психолога.

• Психологу, работающему в бизнесе, необходим широкий диапазон теоретических знаний и практических навыков. Бизнес-психолог должен иметь широкий психологический кругозор, но также понимать специфику бизнес-среды, читать хотя бы на популярном уровне литературу, связанную с основами экономики, управления персоналом, организации различных видов деятельности и т. д. Таким образом, подготовка бизнес-психологов должна быть разносторонней и предполагать наличие индивидуальных траекторий развития, поскольку бизнес очень разнообразен и невозможно включить в одну программу все возможные направления его исследования и практической работы.

• Психологу необходимо уметь сочетать различные виды деятельности, в том числе научной, аналитической, управленческой, педагогической, консалтинговой и практической.

• Психолог должен владеть умением четкой постановки задач научной и практической деятельности в сфере бизнеса.

3. Проблемы, связанные с особенностями бизнеса.

• Трудности формулирования запроса для психологов со стороны бизнеса. В основном речь идет о различии понятийного аппарата бизнесменов и психологов.

• Отсутствие четких критериев оценки эффективности психологических и гуманитарных проектов и услуг и в связи с этим проблемы оценки стоимости психологических проектов и услуг.

Все указанные проблемы требуют комплексного решения в рамках единого подхода. Поэтому встает задача формирования психологии бизнеса как научного направления и создания соответствующей программы подготовки психологов для бизнеса. Данная задача решается в настоящее время в ГУ ВШЭ в рамках разработки магистерской программы «Психология в бизнесе».

Подготовка психологов для бизнеса в ГУ ВШЭ . На факультете психологии ГУ ВШЭ в 2006 г. была создана магистерская программа «Психология в бизнесе», которая явилась первой и пока что единственной в нашей стране программой подготовки специалистов-психологов для работы с бизнесменами и персоналом бизнес-организаций. Студенты профессионально готовятся к выполнению различных видов профессиональной деятельности: консалтинговой, учебно-тренинговой, экспертной, исследовательской, проектной.

Отметим, что в мировой практике подобные программы разрабатываются в рамках двух основных моделей.

Первая модель предполагает сочетание в своем содержании двух блоков дисциплин: психология и экономика. Примером служит программа подготовки на уровне бакалавриата бизнес-психологов в Школе бизнеса Бирмингемского университета (Birmingham City University). Эта программа включает в себя 24 предмета: 12 – связанных с основами экономики (реклама, финансы, экономика, менеджмент и т. д.); 12 – связанных с основами психологии (общая, социальная, психология личности, консультирование и т. д.).

Вторая модель строится иначе. Содержание обучения включает в себя психологические дисциплины с элементами теоретических и практических данных из смежных областей, таких как социология, конфликтология, персонология, управление, и других в зависимости от направленности программы. Можно привести несколько примеров таких программ. Так, в Лондонском университете (London Metropolitan University) уже несколько лет проводится подготовка магистров по данной модели. Программа нацелена на развитие мышления и практических навыков психологов, релевантных для работы с бизнесменами и персоналом бизнес-организаций. Ставятся разнообразные задачи – научить психологов разговаривать с бизнесменами, быть понятными для них, развить у студентов человеческие ценности, навыки взаимодействия, самопрезентации. Содержание программы включает в себя психологические дисциплины, примеры разнообразных практик работы психолога в бизнесе.

Надо отметить, что новые программы, которые открываются в других странах, в большей степени соответствуют второй модели. Это позволяет говорить о востребованности на рынке образовательных услуг программ, предполагающих формирование психологической грамотности специалистов для работы в бизнесе. Не надо забывать, что обучение в западных вузах достаточно дорогое, поэтому рынок во многом диктует целесообразность существования тех или иных моделей магистерских программ. Учитывая этот фактор востребованности, мы ориентируемся также на модель психологической подготовки магистров для бизнеса.

Содержательно программа «Психология в бизнесе» базируется на психологии труда, социальной и организационной психологии, психологии личности, но также открыта и для других направлений в психологии и гуманитарных дисциплин. Основная задача выпускников этой программы – повышение эффективности индивидуального или коллективного труда в сфере бизнеса.

Направления подготовки психологов в рамках программы.

• Психология профессиональной деятельности бизнесмена (эмоционально-волевая регуляция деятельности, психологические аспекты принятия решений, профессиональное развитие субъекта деятельности и т. п.).

• Психология личности бизнесмена (мотивационно-смысловая сфера личности, способы и средства социального, личностного и профессионального самоопределения).

• Психология бизнес-отношений (создание и управление организацией как инструментом бизнеса, социокультурная обусловленность взаимодействия бизнес-организаций в рыночной экономической среде).

• Структура и содержание экономического сознания (социокультурные особенности), психологические закономерности поведения потребителей.

Конечно, создание и развитие подобных программ требует формирования научной школы, позволяющей выстраивать научную методологию и разрабатывать соответствующий практический инструментарий. Формирование школы невозможно без прочного научного фундамента. Поэтому на факультете психологии ГУ ВШЭ ведется интенсивная научная разработка проблематики психологии бизнеса, что нашло отражение в многочисленных публикациях и научных разработках преподавателей кафедры организационной психологии.

Выделены следующие исследовательские области:

• психологические проблемы современного бизнеса;

• социокультурные факторы бизнеса;

• психология предпринимательской деятельности;

• психологическое сопровождение руководящих лиц;

• организационная психология в бизнесе;

• психология самоопределения и карьерного роста;

• психология экономического поведения;

• психологические риски;

• психология рекламы, маркетинга, PR;

• психологические аспекты деятельности международных корпораций;

• самопрезентация, самоэффективность, самооправдание;

• предупреждение конфликтных ситуаций и т. д.

В процессе обучения по программе «Психология в бизнесе» используются как традиционные формы – лекции, семинары, так и различные активные формы обучения: дискуссии, творческие презентации, подготовка магистерских диссертаций, мастер-классы, практические занятия, моделирование консультативного процесса.

Большое внимание уделяется самостоятельным разработкам, проектной деятельности студентов. Студенты учатся разрабатывать собственные бизнес-и PR-проекты, лучшие из которых реализуются в дальнейшем на практике. Они также принимают участие в научных семинарах, научно-исследовательской практике, научно-педагогической практике. Без этого, на наш взгляд, невозможно эффективное обучение и создание условий для последующей адаптации психолога в бизнесе.

В заключение хотелось бы еще раз подчеркнуть, что формирование психологии бизнеса в нашей стране требует объединения усилий психологов различных школ, а также сотрудничества с думающими бизнесменами и практикующими психологами. Мы надеемся, что в перспективе в нашей стране психология бизнеса и психологи, работающие в этом направлении, найдут свое место как в научном сообществе, так и в практической деятельности.

Литература

Емельянов Е.Н., Поварницына С.В. Психология бизнеса. – М.: АРМАДА, 1998.

Иванова Н.Л., Михайлова Е.В., Штроо В.А. Введение в психологию бизнеса. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2008.

McKenna E.F. Business Psychology and Organisational Behaviour: A Student’s Handbook. N.Y.: Psychology Press, 2006.

Morgan G. Images of Organization. Thousand Oaks, CA: Sage Publications, 2006.

Раздел 1 Психологические факторы современного бизнеса

Н.Л. Иванова Личность в бизнесе: проблемы и кризисы самоопределения [1]

Бизнес как социальная и профессиональная среда развития личности начинает входить в предметную область психологических исследований, что отражено в ряде публикаций [Бардиер, 2002; Емельянов, Поварицына, 1998; Журавлев, Купрейченко, 2004; Мелия, 2006 и др.]. Запрос на эти исследования исходит прежде всего из практики, когда специалисты сталкиваются с задачами, решение которых требует обращения к наработкам в области психологии. Это происходит, например, в таких ситуациях, как сопротивление со стороны индивида или группы инновационным изменениям; развитие внутрифирменных конфликтов; необходимость проведения организаций выставок и других мероприятий; трудности у персонала в проведении переговоров, организации взаимодействия с клиентами и партнерами и т. п. Усилению интереса к психологическому изучению бизнеса способствует также логика развития самой психологии, которая все чаще обращается к комплексным проблемам социализации и профессионализации личности.

В психологии пока что крайне слабо изучены вопросы, касающиеся профессионального становления бизнесмена, его жизненных ценностей, специфики выбора направления профессионального развития, а также факторов, влияющих на вхождение человека в мир бизнеса. С психологической точки зрения бизнес представляет собой деятельность и сложно организованную социальную и профессиональную среду, в которой работают специалисты различного профиля. Растущая конкуренция, новые требования со стороны потребителей и другие проявления динамики рынков актуализируют потребность любого бизнеса в развитых в социальном и психологическом плане кадрах. Такое рассмотрение бизнеса как деятельности и социальной среды позволяет более полно проводить психологический анализ личности бизнесмена [Иванова, 2008; Иванова, Михайлова, Штроо, 2007].

Социальное и профессиональное самоопределение личности – это актуальная предметная область психологических исследований. Субъектом самоопределения является личность, оказавшаяся перед проблемой выбора, принятия решения о своем месте в обществе, о будущей деятельности и т. п. Многие стороны жизнедеятельности человека зависят от того, какое место он себе отводит в социальной среде, каким образом выстраивает свой профессиональный путь, какие осваивает социальные роли и т. п. Особенности самоопределения тесно связаны с возможностями самореализации, саморазвития, чувством уверенности в себе, эффективностью деятельности, способностью преодолевать конфликты и кризисы и т. д. Особенно важно проводить изучение этого явления по отношению к таким сложным в социальном и профессиональном смыслах явлениям, как бизнес. Самоопределение личности в бизнесе сопровождается постижением норм, правил, ценностей и других аспектов бизнес-сообщества, а также формированием представлений о своих профессионально-важных качествах, способностях и других характеристиках, обеспечивающих профессионализацию. Поэтому человек, который нашел свое место в социальной и профессиональной среде, может лучше контролировать свою жизнь и добиваться успеха.

Самоопределение личности – междисциплинарная проблематика, которая изучается в психологии, педагогике, социологии, политологии и других гуманитарных науках. С психологической точки зрения это явление рассматривается как сознательный акт выявления и утверждения собственной позиции в проблемных ситуациях [Петровский, Ярошевский, 1990], как внутренняя активность, которая придает определенность личности и через которую преломляются внешние воздействия [Рубинштейн, 2006]. В то же время это и сознательный процесс анализа, принятия, проверки на прочность не только собственной позиции, но и представлений о самом себе в проблемных ситуациях [Пряжников, 1999]. В рамках концепции самодетерминации самоопределение выступает как процесс формирования жизненно важных навыков, знаний и убеждений личности, позволяющих субъекту осуществлять автономное поведение, постановку целей и их достижение, саморегуляцию и т. п. [Deci, 2006; Ryan, Deci, 2000].

Проблема самоопределения исследуется в связи с задачами трудовой и учебной деятельности, профессионального становления и развития личности. Самоопределение рассматривается как условие формирования профессионально-важных качеств и успешного овладения деятельностью, а также как процесс, во многом обеспечивающий успешность социальной адаптации и деятельности [Климов, 1996; Машарова, 2003, 2007; Митина, 2002; Пряжников, 1999, 2001 и др.]. В этом подходе проявляется сложившаяся в отечественной психологии логика осмысления критериев профессионального развития и характеристик профессионала. Профессионал как субъект труда в отличие от исполнителя сам ставит цели деятельности, определяет пути и средства их достижения, несет ответственность за последствия ее реализации. Он выстраивает, изменяет и развивает деятельность, удерживает ее предметность в многообразных практических ситуациях [Шадриков, 1982]. В социально-психологическом контексте самоопределение предстает как процесс формирования Я-концепции (социальной идентичности) личности через освоение и принятие индивидом социальных ролей, позиций в общей системе социальных отношений [Андреева, 2000; Свенцицкий, 2004].

Надо отметить, что проблематика идентичности, в которой выражается содержательный результат и процессуальный смысл самоопределения, занимает большое место в исследованиях самоопределения. Применительно к профессиональной деятельности в психологии исследуются в основном такие разновидности идентичности, как социальная и профессиональная, что в целом отражает сложившееся в культуре отношение к профессионалу, который является не только носителем профессиональных качеств, но и представителем различных групп, общества, времени. Поэтому в исследованиях социальной идентичности подчеркивается значение этого феномена как для индивида и его деятельности, так и общества в целом. Например, Е. П. Ермолаева показала, что ситуации, в которых у людей наблюдаются трудности самоидентификации, выражен профессиональный маргинализм, могут рассматриваться как признак нестабильных обществ. Масштабные профессиональные кризисы продуцируют маргиналов, отвергающих или негативно оценивающих свою прежнюю идентичность, что снижает уровень зрелости общества [Ермолаева, 2001].

Социальная идентичность является одним из оснований восприятия индивидом ценностей группы, соответственно которым определяются допустимые границы поведения [Стефаненко, 1999; Augustinos, 1999; Tajfel, 1972; Tajfel, Turner, 1986]. Эта система «обслуживает» социальную ориентацию, деятельность и взаимодействие индивида, что необходимо для более полной реализации личностного потенциала в различных по содержанию видах активности, а также для построения более эффективных прогнозов возможных последствий индивидуального выбора и направления развития [Иванова, 2003; 2004]. Сложным является вопрос о структуре социальной идентичности, в которой исследователи выделяют когнитивные, ценностно-мотивационные, поведенческие компоненты [Иванова, 2004; Стефаненко, 1999; Weinreich, 2003].

Говоря о психологической природе самоопределения, хотелось бы обратить внимание на следующие моменты. Идентичность, безусловно, является одним из ключевых параметров анализа содержательной стороны самоопределения. В то же время в процессуальном плане самоопределение предстает как поиск человеком оптимального решения относительно своего места в социальном и профессиональном мире в изменяющихся условиях. В этом смысле результатом самоопределения является не только новое качество личности, но и опыт работы над собой, развитие навыков принятия решения в определенных условиях. Это означает возможность рассмотрения неких параметров самоопределения, которые связаны с особенностями принятия решений индивидом.

Мы рассматриваем возможность анализа самоопределения в контексте двух составляющих: во-первых, конструирования социальной идентичности; во-вторых, разрешения проблемной ситуации, принятия решения [Иванова, 2008]. В ходе конструирования идентичности происходит: а) восприятие субъектом несоответствия его индивидуальных и личностных свойств (качества, социально-ролевые позиции, уровень, место в обществе и т. д.) требованиям окружающей среды; б) соотнесение своих качеств с реальными или представляемыми эталонами (требования, статусы, роли, культурные традиции и т. д.); в) перестройка представлений о себе, в том числе и путем выбора качеств, которые по объективным или субъективным причинам оптимальны для жизнедеятельности в сложившейся ситуации. Процесс принятия решений основан на активности индивида по выявлению и утверждению собственной позиции в проблемных ситуациях, аналогичной процессу решения задач с различной степенью неопределенности, сложности и изменчивости. Такой подход позволяет предложить гипотетическую модель самоопределения, основанную на сочетании двух системных характеристик: социальной идентичности и способа принятия решений. Уровень этих характеристик в данной модели может определяться следующим образом [Иванова, 2008]:

а) идентичность – по степени выраженности деловых и профессиональных составляющих (базисная, рефлексивная, деловая и т. д.);

б) способ принятия решений – по степени выраженности рациональных способов анализа и переработки информации (эмоциональные, логические, смешанные).

В рамках данного анализа одной из основных функций самоопределения будет подготовка и принятие оптимального решения человеком о своем месте в социальной и профессиональной среде, своем будущем в тех контекстах, в которых развивается проблемная ситуация. При этом содержательным результатом самоопределения является социальная идентичность личности. Процесс самоопределения носит неравномерный характер и может сопровождаться кризисными периодами. Любой кризис с психологической точки зрения является отражением несоответствия потребностей личности и возможностей их удовлетворения. В этом смысле кризис самоопределения может быть описан как ситуация или период, когда индивиду открываются новые цели, проблемы, перспективы, но при этом он не располагает достаточными психическими ресурсами (интеллектуальными, мотивационными и др.), необходимыми для решения новых проблем и достижения целей.

По аналогии с возрастными кризисами можно сказать, что кризис самоопределения – это момент, когда человек уже созрел для перехода на новый виток развития (социального или профессионального), но пока еще не нашел адекватного способа самовыражения и использования открывающихся возможностей. При этом он испытывает чувство потери идентичности, несоответствия сложившихся представлений о себе новым требованиям, неудовлетворенность собой. При описании феномена кризиса самоопределения важная роль отводится кризису идентичности. Мы согласны с тем, что человек не сможет понять современный мир, если не постигнет логики кризиса идентичности [Хесле, 1994]. Возрастание интереса к «обсуждению идентичности» может сказать больше о нынешнем состоянии человеческого общества, чем известные концептуальные и аналитические результаты его осмысления [Бауман, 2002]. Понятие «кризис» относится к одной из важнейших содержательных характеристик состояния идентичности и является определенным этапом в ее трансформации.

В контексте эпигенетического принципа кризис идентичности – это поворотный момент в развитии, ситуация выбора между позитивной и негативной линиями развития, прогрессом и регрессом [Эриксон, 1996]. Кризис социальной идентичности прежде всего выступает как утрата индивидом позитивной определенности группового членства [Tajfel, Turner, 1986]. Но это также и особая ситуация сознания, когда большинство социальных категорий, посредством которых человек определяет себя и свое место в обществе, кажутся ему утратившими свои границы и свою ценность, при этом происходит утрата и позитивных представлений личности о своей группе и ценностных ориентиров [Андреева, 2000]. В то же время Н.М. Лебедева, изучающая социальную идентичность в условиях нестабильности общества, описывает кризис социальной идентичности как ощущение утраты смысловой насыщенности прежних форм социальной идентификации и поиск новых, отвечающих базальной потребности человека в смысле и способствующих наиболее адекватной адаптации в изменяющейся социальной реальности [Лебедева, 1999, 2000].

Отражением субъективно переживаемого кризиса социальной идентичности является наличие осознаваемого или неосознаваемого рассогласования между стремлением индивида к идентификации с основными социальными общностями и невозможностью осуществления этого в желаемой степени [Павленко, 1997]. Кризис идентичности и его глубина могут определяться различными факторами, такими как резкие социально-политические, культурные, экономические изменения в обществе [Андреева, 2000; Лебедева, 1999; Мазилова, 2006; Павленко, 1997], смена среды проживания и деятельности [Мнацаканян, 2004; Румянцева 2005], соматические или психические нарушения, связанные с возрастом или болезнями [Селин, 2009; Хесле, 1994; Haslam, Jetten, 2009], особенности организации, стрессы, социальный и профессиональный статус [Hasl am, Reicher, 2006], смена символов, моральных и ценностных ориентиров и норм, моделей взаимоотношений [Хесле, 1994] и т. д. Последствия и проявления кризисов идентичности пока что слабо изучены в психологии. В ряде работ показано, что они заключаются в сложностях принятия новой роли и адаптации к ней, что может сопровождаться неадекватностью самооценки, утратой перспективы, пессимистическими чувствами, ухудшением взаимоотношений, изменением социальной активности, социально-агрессивным поведением и т. д. Кризис социальной идентичности проявляется также в противоречивости структуры идентичности, наличии в ней сложно совместимых компонентов, в которых выражается влияние старых и новых общностей на самосознание личности [Иванова, 2003; Мнацаканян, 2004; Румянцева, 2005; Bauman, 1998; Gockowski, 1998; Kloskowska, 1998; Zurcher, 1977 и др.].

По нашему мнению, кризис социальной идентичности может рассматриваться как отражение в сознании индивида несоответствия сложившихся представлений о себе требованиям реальности (внешней или внутренней), которое актуализирует необходимость сознательного выбора новой идентичности, умения следовать этому выбору. Человек теряет устоявшееся представление о себе и пытается найти новые ориентиры и критерии обретения гармоничного состояния. Поэтому кризис социальной идентичности – явление глубоко индивидуальное, связанное с субъективным опытом человека, его умением распознавать и решать проблемы. На основе представлений о структуре идентичности [Иванова, 2004; Weinreich, 2003], типологических характеристиках принятия решений [Иванова, Михайлова, Штроо, 2008; Карпов, 1998] нами проводится исследование проявлений кризиса самоопределения личности в профессиональной деятельности. В рамках подхода сущностную основу социального и профессионального самоопределения составляет социальная идентичность, формирование которой осуществляется в ходе разрешения проблемной ситуации. Мы концентрируем свое внимание на проявлениях кризиса идентичности, а также способах анализа и осмысления личностью кризисной ситуации и выбора оптимальной стратегии разрешения кризиса.

Эмпирическое исследование. Целью эмпирического исследования явилось изучение социального и профессионального самоопределения у субъектов бизнеса. Выборку составили руководители и собственники организаций среднего бизнеса. На первом этапе проводился сбор эмпирического материала в 2006–2009 гг. на выборке, состоящей из представителей менеджмента бизнес-организаций.

Выборка: участвующие в управлении собственники организаций (9 человек), топ-менеджеры, руководители отделов (32 человека), менеджеры среднего звена (78 человек). Всего опрошено 119 человек, включая 67 женщин и 52 мужчин, в возрасте от 29 до 52 лет. Данная возрастная группа относятся к периоду средней взрослости, когда происходит выбор между продуктивностью и инертностью [Эриксон, 1996б]. Именно в этом возрасте у большинства людей есть возможность достигнуть вершин профессиональной и общественной карьеры. Значимость данного периода заключается в том, что, включаясь во все многообразие общественных отношений, человек становится их субъектом, сознательно формируя свое отношение к окружающему миру. При этом в полной мере проявляется сложившаяся модель самоопределения личности.

На первом этапе (2006–2008) проводился сбор эмпирического материала о содержании идентичности и способах принятия решений. На втором этапе проводился повторный анализ идентичности и способов принятия решений (на выборочной группе испытуемых), а также личностных конструктов, самоописаний и особенностей поведения в различные периоды профессионального становления испытуемых.

Методы исследования: модифицированный вариант методики «Кто Я?» [Иванова, 2003], тест Дж. Келли [Келли, 2000], опросник Д. Кейрси [Иванова, Михайлова, Штроо, 2007], биографические самоописания, контент-анализ, анкетирование, интервью, наблюдение. Методология исследования основана на сочетании качественных и количественных методов. Приведем некоторые результаты этого исследования.

1. Представления бизнесменов о себе, своей социальной и профессиональной среде

Полученные данные показывают, что в идентичности бизнесменов преобладают личностные, социально-деловые и профессиональные характеристики (табл. 1).

Таблица 1 Основные показатели идентичности

В самоописаниях бизнесменов прослеживается их отношение к себе как к людям, которые умеют ставить перед собой четкие цели, мыслить деловыми и социальными категориями. Они могут много работать, не любят праздно проводить время, делают бизнес не только ради денег, но и для реализации новых идей и проектов. Практически все опрошенные представляют собой примеры энергичных, целеустремленных, деятельных людей, которые многократно испытывали состояния неопределенности, метания из стороны в сторону в поисках себя. Стремление успеть, не упустить момент в деловых вопросах ограничивало их возможности самоопределения.

В представлениях бизнесменов о себе сосредоточены различные знания, которые мы условно объединили в три группы.

I. «Профессиональная деятельность». Многие опрошенные пытались найти наиболее подходящее название своей деятельности. Но поскольку бизнес как профессиональная сфера еще только формируется, в ответах использовались различные варианты слов как из современного списка профессий, так и из прошлых лет: бизнесмен, предприниматель, руководитель, купец, коммерсант, деловой человек и т. п. Чаще всего употребляются слова «бизнесмен» и «предприниматель».

II. «Профессиональная среда, бизнес-сообщество». Отмечаются различные особенности бизнеса, такие как жесткая конкуренция, динамичность среды и отношений, требования к имиджу, общению, выбору статусно-ролевых отношений. В то же время на основе описаний бизнесменов можно выделить и ценностные категории, соответствующие этой среде: роль слова, умение держать марку, добиваться поставленных целей, пускать пыль в глаза и т. д.

III. «Профессионально-важные качества», среди которых отметим такие, как знание бизнеса, управления, людей, умение выстраивать требования, гибкость, нацеленность на развитие, нечувствительность к обидам и т. п.

2.  Основные проблемы самоопределения личности в бизнесе
Многие участники исследования отмечали проблемы, касающиеся социального или профессионального самоопределения (экономические, социально-политические, личные проблемы). Каждый бизнесмен в ответе на поставленный вопрос касался своих переживаний, преодолеваемых кризисов, сомнений, стрессов. Более того, в ходе исследования выделилась группа испытуемых, которые столкнулись с серьезными психологическими проблемами в личной жизни. На основании частотного анализа ответов были выделены наиболее выраженные в изучаемой группе проблемы самоопределения, список которых затем предлагался каждому испытуемому для ранжирования. Так был получен проранжированный список основных проблем самоопределения (табл. 2).
Таблица 2 Основные проблемы самоопределения субъектов бизнеса

Проблемы самоопределения личности в бизнесе связаны с наличием многочисленных ролевых позиций субъектов бизнеса, которые по-разному влияют на поведение человека, на успешность реализации генеральных целей, развитие бизнеса, его конкурентоспособность и т. д. Самоопределение бизнесмена с психологической точки зрения представляет собой анализ многочисленных проблемных ситуаций, решение различной степени сложности задач, формирование чувства причастности к профессиональному сообществу, обретение профессионально-важных качеств и т. д. Как деятельность бизнес сопровождается личностным и профессиональным развитием и самосовершенствованием субъектов бизнеса.

В изучаемом нами ракурсе наиболее сложными для многих представителей бизнеса являются проблемы, связанные с многоплановостью статусно-ролевого репертуара, размытостью ценностей и профессиональной неопределенностью бизнеса. Большинство опрошенных получали основное образование еще до перестройки или в период начала социально-экономических преобразований в нашей стране. Для них важно было чувствовать себя профессионалом в какой-то области, но эта установка расходилась с реальным статусом бизнесмена, который до сих пор слабо воспринимается как профессиональный. Сложно было определиться по отношению к ценностям бизнес-сообщества, которые были и остаются во многом противоречивыми в силу истории становления бизнеса. Поэтому многие из опрошенных долго не воспринимали себя в качестве профессиональных бизнесменов.

На начальном этапе самоопределения проблемы многих из опрошенных были связаны с тем, что приходилось работать в очень сильном темпе, концентрироваться на деле, бизнесе, престиже, успехе, отказываться от гармоничного отдыха, саморазвития, отношений с близкими людьми. Все это сказывалось на возможностях самопознания, рефлексии, планировании личных отношений и т. п.

3.  Кризисы самоопределения личности в бизнесе

Анализ биографических самоописаний, интервью показал, что практически у всех бизнесменов в жизни наблюдались периоды, когда они испытывали трудности самоопределения, резкое изменение смысловых и ценностно-мотивационных ориентиров и т. п. Почти у каждого из опрошенных с различной силой и продолжительностью был период смены условий жизни (места жительства, семьи, направления бизнеса и т. п.), которому предшествовал анализ своих мыслей, чувств. Субъективно кризис проявлялся в том, что в какой-то момент возникало ощущение потери смысла происходящего, тупика в развитии, чувство непонимания близкими людьми, разочарования в себе или поставленных задачах и т. п.

Выявлены различные степени переживания кризисов, связанных с профессиональным и социальным самоопределением. Некоторые бизнесмены глубоко и сильно переживают кризисную ситуацию, другие менее эмоционально и более поверхностно. Но практически все участвующие в исследовании бизнесмены продемонстрировали способность рационально анализировать сложившуюся ситуацию, принимать необходимые решения, прилагать усилия для преодоления последствий кризиса. Большинство из них имеют опыт анализа и преодоления этих проблем. В то же время многие отмечают, что неоднократно сталкивались в своей жизни с такими ситуациями, в которых они не были до конца уверены в том, что смогут преодолеть все трудности и найти себя. Выходу из кризиса помогали, по их мнению, такие качества, как активность, целеустремленность, легкое отношение к жизни, самоуверенность, знание людей и вера в успех.

Качественный анализ результатов позволил выделить две крайние группы испытуемых с различиями переживания кризиса. В первую группу вошли те, кто переживал эту ситуацию субъективно особенно остро (12 человек). Эти люди долго не могли понять реальную ситуацию, оценить новые требования, найти новую профессиональную и социальную позицию, адекватную этим требованиям и своим возможностям. У них кризис носил ярко выраженный и затяжной характер (от года до двух лет). Вторая группа – это люди, которые проходили через кризис с минимальными болезненными переживаниями, кризис разрешался сравнительно быстро (до полугода) и завершался новыми успешными проектами, расширением круга знакомых, иногда сменой места жительства и даже семьи (10 человек). Эти люди быстро ориентировались в новой обстановке, принимали меры для выхода из кризиса, осознавали новые перспективы и возможности в связи с этой ситуацией.
Рассмотрим некоторые личностные особенности и проявления кризиса самоопределения в этих группах. В рамках развиваемого нами подхода в данном случае анализировались показатели идентичности, ценностей, мотивации и способов принятия решений в период переживаемых кризисов (на основе биографических самоописаний).
I. Особенности идентичности. Если сравнить показатели идентичности в двух группах, то можно выделить лишь несколько различий (рис. 1).

Рис. 1. Сравнение идентичности в группах с различным уровнем кризиса самоопределения.

Ряд 1 – первая группа, ряд 2 – вторая группа.

По горизонтали: 1 – рефлексивная идентичность;

2 – учебно-профессиональная позиция; 3 – этническая; 4 – семейная,

5 – локальная; 6 – религиозная; 7 – гражданская, 8 – деятельность;

9 – общение; 10 – физическое Я; 11 – собственность; 12 – глобальная.
По вертикали: уровень выраженности.
Во второй группе несколько выше показатели статусно-ролевых позиций, связанных с образованием и деятельностью. В то же время в первой группе преобладают показатели рефлексивной и семейной идентичностей. Но, учитывая, что выборки небольшие, можно говорить лишь о некоторой тенденции большей выраженности профессиональной и деловой идентичности у испытуемых, которые легче переживают кризис. Можно с долей вероятности сказать, что кризис идентичности проявляется в сужении социальных категорий, большей выраженности характеристик, связанных со знакомыми, понятными общностями (семья, друзья и т. п.), в которых индивид чувствует себя защищенным и востребованным, лучше ориентируется в системе требований, норм и личностных перспектив.

II. Субъективные проявления кризиса идентичности.

Анализ результатов качественного анализа идентичности позволил выявить более определенные различия в сравниваемых группах. В табл. 3 приводятся примеры проявлений кризиса идентичности в двух группах.
Из таблицы видно, что главные различия между группами касаются характера идентичности, т. е. не просто выраженности тех или иных параметров, а того, как они представлены в общей картине идентичности. В частности, во второй группе сохраняются перспективные аспекты идентичности, причем они проявляются не только по отношению к деловому Я, но и к физическому (потребность в смене имиджа). В целом идентичность становится более системной: выделяется ведущая характеристика (чаще всего профессиональная или деятельная), которая группирует вокруг себя все остальные. Расширяется сфера Я, человек вспоминает или находит примеры своего участия в различных общностях, профессиональных структурах и т. п. Наблюдается снижение эмоционального уровня переживаний, стремление рационализировать стрессы. Человек регулирует свою энергию, как бы готовится к активному шагу, экономит свои усилия.
Таблица 3 Психологические проявления кризиса идентичности

В первой группе дело обстоит иначе: человек расходует свою энергию на переживание момента, неприятной ситуации, но при этом теряет перспективу. Анализ биографических описаний показал, что ситуации кризиса у этих испытуемых были связаны с неумением индивида быстро решать возникающие проблемы, отключаться от них, расслабляться, «замедлять поток жизни», отдыхать от сенсорной перегрузки. Затянувшийся кризис по своей сути – это растянутое во времени решение проблемы, связанной с личным, профессиональным и социальным самоопределением.

III. Ценностные проявления кризиса.

Проводился анализ содержания ведущих личностных конструктов, которые были отнесены к одной из десяти выделенных для анализа ценностей (рис. 2). Учитывая сложность и субъективный характер данной процедуры, в ней участвовали эксперты – специалисты-психологи, имеющие опыт работы с личностными методиками. Процедура работы с каждым испытуемым заключалась в обсуждении выявленных конструктов и ретроспективным анализом представлений о своих ценностях в прошлом. Для этого задавались вопросы, позволяющие человеку сопоставить себя в настоящем и прошлом и сказать, отражают ли выявленные конструкты его прошлое состояние, или ключевые ценности, по его мнению, изменились.

Сравнение этих показателей позволяет говорить о тенденции большей выраженности ценностей самоактуализации, общения, здоровья, общественной пользы, автономии во второй группе. Похоже, что пережить кризис человеку помогает направленность на внешний мир, желание расширять контакты и приносить пользу. В то же время важно не забывать о своем здоровье и благополучии, а также свободном развитии. Но эти ценности, к которым пришли испытуемые, постоянно развивались. Многие отмечали, что до кризиса они не уделяли внимание той или иной стороне своего развития.

Рис. 2. Сравнение ценностного содержания ведущих конструктов.

Ряд 1 – первая группа, ряд 2 – вторая группа.

По горизонтали: 1 – самоактуализация; 2 – забота о своем здоровье;

3 – общение; 4 – материальное благополучие; 5 – комфорт;

6 – поддержание моральных устоев; 7 – состояние внешней среды;

8 – общественная полезность; 9 – семья; 10 – автономия.
По вертикали: уровень выраженности.
Изменение смысловых и ценностных аспектов поведения могло носить серьезный характер. Мы отметили феномен, которому было дано рабочее название «ценностная адаптация», т. е. человек переживает кризис идентичности, в основе которого лежит резкое изменение личных ценностей. Некоторые данные пока что вызывают у нас трудности в интерпретации. В частности, остается неясным вопрос о том, почему более благополучное преодоление кризиса сопровождается увеличением ценностей здоровья, автономии. Как правило, профессиональная идентификация на поведенческом уровне сопровождается большей активностью субъекта, что приводит к снижению заботы о своем здоровье. В нашем исследовании получены данные иного плана: человек, у которого актуализирована профессиональная идентичность, начинает более внимательно относиться к своим собственным ресурсам (здоровье, энергия и т. п.). Видимо, необходим еще более глубокий качественный анализ происходящих в самосознании индивида изменений.

IV. Особенности принятия решений.

Проводился анализ трех основных способов принятия решений: логический, эмоциональный, смешанный (рис. 3).

Результаты показывают, что некоторые различия касаются лишь одного способа – смешанного. Возможно, что этот показатель свидетельствует о большей интеллектуальной гибкости испытуемых из второй группы. Вообще, параметр интеллекта незаслуженно обходят стороной исследователи (это касается и нас). Бизнес как сложная деятельность требует когнитивного напряжения, уровня развития качеств, способствующих приему, хранению и переработке информации. Конечно, рамки данной работы не позволяют нам уделить большее внимание этой проблеме, мы можем лишь подчеркнуть ее значение для будущих исследований.

Рис. 3. Сравнение способов принятия решений.

Ряд 1 – первая группа, ряд 2 – вторая группа.

По горизонтали: 1 – логические; 2 – эмоциональные; 3 – смешанные.
По вертикали: уровень выраженности.
Качественный анализ самоописаний испытуемых выявил различия в поведении представителей двух групп на стадии обнаружения проблемы, когда человек чувствует угрозу своему положению (материальному и социальному) и появляется внешний толчок к самоопределению. Например, в ситуациях, когда руководство компании объявляет о реорганизации, вводятся новые должностные обязанности и т. п. Практически у всех опрошенных в этот период, если они не обладали точной информацией о благополучном исходе, наблюдалось изменение критериев оценки людей и событий в сторону более негативных ожиданий, преувеличения «образа врага», опасности. Когда ситуация начинала разрешаться, представители второй группы быстрее возвращались к более объективной и взвешенной оценке происходящего. Выявленная тенденция говорит о том, что необходимо и далее изучать особенности поведения представителей бизнеса в кризисных ситуациях.

Хотелось бы еще раз подчеркнуть, что последствия и проявления кризисов самоопределения пока что слабо изучены в психологии. В данной работе была сделана попытка объективировать исследования в этой области, показать, что нам в этом направлении дает анализ параметров идентичности и принятия решений, выделенных в нашей модели самоопределения. Исследование показывает, что человек в ситуации кризиса испытывает трудности в осмыслении своей новой социальной позиции, в принятии новой роли и адаптации к ней.

В целом можно сказать, что кризис самоопределения проявляется в изменении структуры идентичности, ведущих ценностей, а также в некоторых особенностях принятия решений. Так же как и кризис возрастного развития, он сопровождается депрессивными состояниями, проблемами личностного характера (неудовлетворенность собой, пересмотр своих ценностей), неудовлетворенностью межличностными отношениями. Это одно из самых болезненных жизненных переживаний. Многие представители бизнеса в процессе своей социализации и профессионализации проходили через кризисные периоды, которые оставили заметный след в их самосознании и повлияли на дальнейшую жизнедеятельность. Особенно явно проблема кризисов профессионального и социального самоопределения проявилась в условиях резких социально-экономических перемен, когда многие люди столкнулись с задачами поиска новой работы, места жительства и т. д.

В итоге хотелось бы подчеркнуть, что в нашем исследовании сделана попытка выйти за рамки сложившегося в психологии отношения к проблеме самоопределения личности, найти подход к анализу этого явления с учетом как развития самосознания личности, так и особенностей деятельности. В рамках развиваемого нами подхода сущностную основу социального и профессионального самоопределения составляет социальная идентичность, мы концентрируем свое внимание на проявлениях кризиса идентичности, а также способах анализа и осмысления личностью кризисной ситуации и выбора оптимальной стратегии разрешения кризиса субъектами бизнеса. Конечно, выявленные результаты можно отнести к разряду предварительных (пилотажных), требуются исследования на более широкой выборке. Тем не менее из полученных данных видно, что используемая нами модель дает нам новые возможности анализа кризиса самоопределения по отношению к такой сложной профессиональной и социальной среде, как бизнес. В частности, на выборке представителей бизнеса, которые пережили в наибольшей степени состояние кризиса самоопределения (12 человек – руководители организаций среднего и малого бизнеса) выявлено, что в основе проблем самоопределения личности в бизнесе лежит комплекс мотивационных и когнитивных факторов. Кризис проявляется в том, что меняются способы и скорость анализа информации, на первый план выходят новые ценности, которые не вполне вписываются в ценностно-мотивационную картину личности. Поскольку при этом происходит изменение показателей принятия решений, то требуется время и волевая активность для преодоления этого кризиса.
Полученные данные могут быть полезны для более полного понимания природы и механизмов активности личности в ситуации выбора, смены профессиональной и социальной среды и, как следствие, для развития системы психологического консультирования, обучения и терапии как в индивидуальном, так и организационном контекстах.

Литература

Андреева Г.М. Психология социального познания. М.: Аспект-Пресс, 2000.

Бардиер Г.Л. Бизнес-психология. М.: Генезис, 2002.

Бауман З. Индивидуализированное общество. М.: Логос, 2002.

ЕмельяновЕ.Н., Поварицына С.В. Психология бизнеса. М.: Армада, 1998.

Ермолаева Е.П. Психология профессионального маргинала в социально значимых видах труда (статья вторая) // Психологический журнал. 2001. Т. 22. № 5. С. 69–78.

Журавлев А.Л., Купрейченко А.Б. Проблемы экономической психологии. Том 1. М.: Институт психологии РАН, 2004.

Иванова Н.Л. Самоопределение личности в бизнесе. М. – Ярославль: МАПН, Аспект-Пресс, 2008.

Иванова Н.Л. Типологические особенности самоопределения представителей менеджмента бизнес-организаций // Психология образования. 2009. № 3.

Иванова Н.Л. Структура социальной идентичности личности: проблема анализа // Психологический журнал. 2004. Т. 2. № 1. С. 52–60.

Иванова Н.Л., Михайлова Е.В., Штроо В.А. Введение в психологию бизнеса. М. Изд. дом ГУ ВШЭ, 2007.

Карпов А.В. Психология принятия управленческих решений. М.: Юристъ, 1998.

Келли Д. Теория личности. Психология личностных конструктов. СПб.: Речь, 2000.

КлимовЕ.А. Психология профессионального самоопределения. Ростов-на-Д.: Феникс, 1996.

Кун М., Макпартленд Т. Эмпирические исследования установок личности на себя // Современная зарубежная социальная психология: тексты. М.: Издательство МГУ, 1984. С. 180–188.

Лебедева Н.М. Социальная идентичность на постсоветском пространстве: от поисков самоуважения к поискам смысла // Психологический журнал. 1999. Т. 20. № 3. С. 48–58.

Мазилова ГБ. Динамика социальной идентичности личности в меняющемся обществе: дис…. канд. психол. наук. Ярославль, 2006.

Машарова Т.В. Социальное самоопределение учащейся молодежи в условиях современного общества. Киров: Издательство ВГУ, 2003.

Машарова Т.В., Сырцова Е.Л. Социальное самоопределение учащейся молодежи: возможности и проблемы. Киров: Издательство ВГУ, 2007.

МелияМ. Бизнес – это психология. М.: Альпина Бизнес Букс, 2006.

Митина Л.М. Психология развития конкурентоспособной личности. М.: Издательство МПСИ, НПО «МОДЭК», 2002.

Мнацаканян И.А. Адаптация учащихся в новых социокультурных условиях: дис…. канд. психол. наук. Ярославль, 2004.

Павленко В.Н. Разновидности кризиса социальной идентичности в Украине // Этническая психология и общество. М.: ИЭА РАН, 1997. С. 88–96.

ПряжниковН.С. Психология труда и человеческого достоинства. М.: Академия, 2001.

Пряжников Н.С. Теория и практика профессионального самоопределения. М.: МГППИ, 1999.

Психология. Словарь / под ред. А.В. Петровского, М.Г. Ярошевского. М.: Политиздат, 1990.

Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. СПб.: Питер, 2006.

Румянцева Т.В. Трансформация идентичности студентов медицинского вуза в меняющихся социальных условиях: дис…. канд. психол. наук. Ярославль, 2005. СвенцицкийА.Л. Социальная психология. М.: Проспект, 2004.

Селин А.В. Жизненный путь личности в социальной ситуации хронического соматического заболевания: дис…. канд. психол. наук. Курск, 2009.

Стефаненко Т.Г. Социальная психология этнической идентичности: дис…. д-ра психол. наук. М., 1999.

Хесле В. Кризис индивидуальной и коллективной идентичности // Вопросы философии. 1994. № 10. С. 112–123.

Шадриков В.Д. Проблемы системогенеза в профессиональной деятельности. М.: Наука, 1982.

Эриксон Э. Идентичность: юность и кризис. М.: Прогресс, 1996.

Augoustinos M., Walker I. Social Cognition. London-New Delhi: Sage, 1995.

Bauman Z. Identity – then, now, what for? // Polish Sociological Review. 1998. 3(123). P. 206–216.

Deci E.L., Ryan R.M. The «what» and «why» of goal pursuits: Human needs and the self-determination of behavior // Psychological Inquiry. 2000. Vol. 11. P. 227–268.

Gockowski J. Identity and adaptation // Polish Sociological Review. 1998. 2(22). P. 133–149.

Haslam A.S., Jetten J. Social identity, health and well-being: an emerging agenda for applied psychology // Applied Psychology: an International Review. 2009. 58(1). P. 1–23.

Haslam A.S., Reicher S. Stressing the group: social identity and the unfolding dynamics of responses to stress // Journal of Applied Psychology. 2006. Vol. 9. No. 5. P. 1037–1052.

Kloskowska A. The response of national cultures to globalization and its effect on individual identity // Polish Sociological Review. 1998. 1(21). P. 3–19.

Ryan R.M., Deci E.L. Self-regulation and the problem of human autonomy: Does psychology need choice, self-determination, and will? // Journal of Personality. 2006. Vol. 74. P. 1557–1585.

Tajfel H. Experiments in vacuum // The Context of Social Psychology: A Critical Assessment. London: Academic Press, 1972.

Tajfel H., Turner J.C. The social identity theory of intergroup behavior // Psychology of Intergroup Relations / Eds. S. Worchel, W.G. Austin. Monterey, CA: Brooks/ Cole, 1986. P. 7–24.

Weinreich P., Saunderson W. Analyzing Identity: Cross-cultural, Societal, and Clinical Contexts. London, N.Y.: Routledge, 2003.

Zurcher L. The Mutable Self: A Self-Concept for Social Change. СА: Beverly Hills, 1977.

В.В. Белоусова Профессиональное самоопределение личности в пространстве современного бизнеса

Проблема профессионального самоопределения личности вызывала и продолжает вызывать широкий интерес как научного, так и делового сообщества. И это далеко не случайно. Профессиональное становление и развитие человека, возможность наиболее полной профессиональной самореализации неотрывно связаны с профессиональным самоопределением. Профессиональное самоопределение является одним из значимых факторов профессиональной успешности. Современная ситуация в обществе, развитие новых социально-экономических отношений привносят свои особенности в процесс профессионального самоопределения. На сегодняшний день большинство направлений профессиональной деятельности осуществляется в рамках бизнес-структур.

Бизнес – это сложное явление, которое может описываться многопланово. С психологической точки зрения это сложная системно-организованная деятельность, в которой принимают участие представители самых разных профессий [Иванова, Михайлова, Штроо, 2007]. Активная представленность и постоянный рост и развитие бизнес-структур на рынке труда формирует пространство профессионального самоопределения личности – пространство современного бизнеса. При этом бизнес – это динамичная, активно развивающаяся система, диктующая свои условия в мире профессий, изменяющая его. В ситуации появления новых видов профессиональной деятельности, изменения существующих профессий, а также в условиях высоких требований, предъявляемых бизнес-средой к уровню профессиональной успешности, особенно остро как в теоретическом, так и в практическом плане встают вопросы профессионального самоопределения личности.

Профессиональное самоопределение – понятие, достаточно часто используемое в современном научном языке. При этом его трактовка, содержательное наполнение разнятся в зависимости от подхода и взгляда на проблему. Так, Е.А. Климов определяет профессиональное самоопределение как «деятельность человека, принимающая то или иное содержание в зависимости от этапа его развития как субъекта труда». Прежде всего это образы желаемого будущего, особенности осознания себя и своего места в системе деловых межлюдских отношений [Климов, 1996, с. 74]. В данном определении отражается как активно-деятельностный, так и временной компоненты профессионального самоопределения. Кроме этого, Е. А. Климов выделяет два уровня профессионального самоопределения – гностический и практический. При этом на гностическом уровне в процессе профессионального самоопределения происходит перестройка сознания и самосознания, а на практическом – реальные изменения социального статуса человека [Климов, 1983].

Основной акцент на ценностно-смысловой стороне процесса профессионального самоопределения делает Н.С. Пряжников. Он указывает, что «сущностью профессионального самоопределения является самостоятельное и осознанное нахождение смыслов выполняемой работы и всей жизнедеятельности в конкретной культурно-исторической (социально-экономической) ситуации» [Пряжников, 1996, с. 16]. В более поздней своей работе Н.С. Пряжников еще ярче подчеркивает смысловую сторону профессионального самоопределения. Так, профессиональное самоопределение понимается им как «поиск и нахождение личностного смысла в выбираемой, осваиваемой и уже выполняемой трудовой деятельности, а также – нахождение смысла в самом процессе самоопределения» [Пряжников, 2001, с. 330].

Одним из основных пунктов расхождения взглядов на профессиональное самоопределение является вопрос о временных границах данного понятия, который, в свою очередь, отражает его объем, содержание и широту. Достаточно часто профессиональное самоопределение связывается с этапом выбора профессии и ограничивается им. Так, например, А.М. Кухарчук и А.Б. Ценципер полагают, что «самостоятельный выбор профессии, осуществляемый в результате анализа своих внутренних ресурсов, в том числе и способностей, и соотнесение их с требованиями профессии, следует называть профессиональным самоопределением» [Кухарчук, Ценципер, 1976, с. 7]. При данном подходе к рассмотрению профессионального самоопределения само это понятие очень часто редуцируется и обозначает процесс принятия решения о выборе профессии или даже сам акт выбора. Такая узкая трактовка профессионального самоопределения нередко способствует терминологической путанице и в последнее время находит все меньше сторонников.

С целью избежать недостатков данного подхода ряд ученых [Сафин, 1986; Обоносов, 1998 и др.], говоря о профессиональном самоопределении, расширяют границы данного понятия и включают в рассмотрение не только этап выбора профессии, но и последующее профессиональное обучение. Так, В.Ф. Сафин утверждает, что профессиональное самоопределение как термин «отображает процесс поиска и приобретения профессии. Финалом его служит начало трудовой деятельности…» [Сафин, 1986, с. 19]. Еще большая временная протяженность процесса профессионального самоопределения подчеркивается Е.А. Климовым [1996]. В своих работах он неоднократно подчеркивает, что профессиональное самоопределение – это не однократное деяние, а длительный многолетний процесс, связанный с разными целями и имеющий разное содержание на разных возрастных этапах.

В своих взглядах Е.А. Климов не одинок. По утверждению многих авторов, профессиональное самоопределение протекает на протяжении практически всей жизни, способствуя развитию личности [Литвинова, 1992; Маркова, 1996; Климов, 1996; Кузнецов, 2000; Борисова, 1995 и др.]. Так, Е.Ю. Литвинова [1992] отмечает, что профессиональное самоопределение не является одиночным фактором выбора, не совершается один раз и пожизненно, а предполагает «разворачивание» личности в аспекте профессиональной деятельности. Ту же мысль высказывает и А.К. Маркова – «профессиональное самоопределение начинается с выбора профессии, но не заканчивается на этом, ибо человек в течение всей жизни сталкивается с непрерывной серией профессиональных выборов» [Маркова, 1996, с. 59]. Е.М. Борисова [1995] рассматривает профессиональное самоопределение как длительный, динамичный процесс, охватывающий значительную часть жизненного пути индивида, имеющий выраженные этапы. Каждый из этапов характеризуется качественно-своеобразной структурой основных психологических составляющих. К таким составляющим профессионального самоопределения относятся профессиональные способности, профессиональная мотивация, свойства темперамента и межличностные отношения.

Однако значительное расширение границ понятия профессионального самоопределения привносит и новые трудности в его изучение. Глубоко и полностью охватить весь процесс профессионального самоопределения становится практически нереально. Один из способов преодолеть данное затруднение, на наш взгляд, состоит в том, что бы подходить к рассмотрению профессионального самоопределения как длительного процесса, обращая при этом особое внимание на определенный период. Исходя из данного представления, рассматривая профессиональное самоопределение как длительный жизненный процесс, мы акцентируем свое внимание на этапе определения профессионального жизненного пути в юношеском возрасте. Важно отметить, что профессиональное самоопределение затрагивает не только процесс первичного выбора профессии в школе, но и продолжается дальше на этапе профессионального обучения.

Именно в юношеском возрасте профессиональное самоопределение выступает на первый план, формируя основу личностного развития. Перед каждым без исключения школьником встает вопрос выбора профессии, выбора жизненного пути. Как указывает Е.А. Климов, «профессиональное самоопределение является системообразующим центром для всей системы возможных «самоопределений» подрастающего человека как субъекта деятельности и гражданина» [Климов, 1996, с. 14]. Выбор профессии в юношеском возрасте является первым большим шагом на пути профессионального самоопределения личности и именно поэтому его значимость сложно переоценить. В этот период происходит формирование позиции взрослого человека, с осознанием себя как члена общества, с необходимостью решать проблемы своего будущего. Проблема выбора профессии становится аффективным центром жизненной ситуации старших школьников [Божович, 1986]. При этом «преодоление момента выбора превращается в механизм формирования профессионального опыта» [Стрелков,

1999, с. 125]. М.Р. Гинзбург [1994] также отмечает важную роль выбора будущей профессии в юношеском возрасте, который фактически означает проецирование в будущее определенной социальной позиции, что делает смысловое будущее определенным.

Вообще, на вопросе соотношения выбора профессии и профессионального самоопределения необходимо остановиться особо. С одной стороны, активно-деятельностный компонент самоопределения базируется на совершаемых человеком выборах. Следовательно, выбор профессии является составляющей профессионального самоопределения. С другой стороны, выбор профессии происходит в процессе самоопределения личности, на основе его ценностно-смыслового компонента. Соответственно можно сделать вывод, что профессиональное самоопределение подготавливает выбор профессии, при этом развиваясь на его основе.

Профессиональное самоопределение в подходах зарубежных авторов не выделяется как самостоятельное понятие, а рассматривается в общем контексте существующих теорий развития карьеры. Так в рамках карьерного консультирования наряду с другими вопросами анализируется проблема выбора профессии, поиска наиболее подходящего вида деятельности. Характерной особенностью психодинамических теорий (У Мозер, Е. Бордин, А. Роу, Р. Хоппок, М. Боуен и др.) является акцентирование особого внимания на значении бессознательной мотивации, различных форм потребностей, от витальных инстинктов до комплексных психодинамических механизмов, в процессе выбора профессии и дальнейшем профессиональном пути. Теория А. Роу [Roe, 1956] достаточно четко характеризует данное направление. По мнению А. Роу, в результате взаимодействия родителей с детьми происходит формирование потребностей, определяющих профессиональный выбор. Содержание потребностей обусловлено прежде всего ранней атмосферой родительского дома и типом детско-родительских отношений, которые через удовлетворение или фрустрацию первичных потребностей формируют индивидуальную потребностную структуру. Бессознательное побуждение, сформированное в раннем детстве, способствует выбору такой карьеры, в которой эти потребности могут быть выражены и удовлетворены. Такие параметры взаимодействия родителей с детьми, как эмоциональное приятие/неприятие, наличие/отсутствие контроля и стимулирование/нестимулирование активности ребенка, соответственно определяют тип ориентации профессиональных интересов: индивидная/ предметная, защитная/незащитная, на других/на себя. Однако дальнейшие эмпирические исследования не подтвердили основные положения данной теории [Гледдинг, 2002; Кондаков, Сухарев, 1989].

В теориях развития (Э. Гинзберг, Д. Сьюпер и др.) также уделяется внимание профессиональному выбору, который рассматривается как одна из стадий профессионального развития. По мнению Э. Гинзберга, профессиональный выбор – это длительный, продолжающийся более десяти лет процесс, включающий в себя ряд взаимосвязанных решений. Этот процесс необратим, так как более ранние решения ограничивают дальнейшие возможности. Заканчивается профессиональный выбор компромиссом между внешними (престиж) и внутренними (индивидуальные особенности и т. п.) факторами. Профессиональное развитие – последовательность качественно специфических фаз, где разделительным критерием выступают содержание и форма перевода индивидуальных импульсов в профессиональные желания. Ход профессионализации подростков определяется решением ими таких проблем, как испробование своих способностей, обдумывание своей временной перспективы, поиски адекватной формы удовлетворения личных потребностей и интересов. При этом решение данных проблем обусловлено в первую очередь способностью ребенка идентифицировать себя с образцом представителя конкретной профессии [Кондаков, Сухарев, 1989].

Основываясь на работах предшественников – Ш. Бюлер, Э. Гинзберга и др., – Д. Сьюпер [1957] разработал ступенчатую модель профессионального развития. По мнению автора, профессиональное развитие имеет ряд последовательных стадий и фаз, при этом особенности профессионального развития определяются социально-экономическим уровнем родителей, свойствами индивида, его профессиональными возможностями и т. д. Важнейшим детерминантом профессионального пути являются представления человека о себе. Профессиональное развитие состоит в сущности в развитии и реализации «Я-концепции». Развивая идею «конгруэнтности Я-концепции и профессии», Д. Сьюпер отмечает, что профессиональным развитием можно управлять как через формирование интересов и способностей, так и через влияние на «Я-концепцию».

Человек неосознанно ищет профессию, в которой он будет сохранять соответствие своим представлениям о себе, а «входя в профессию», будет искать осуществления этого соответствия [Kidd, 1984]. Соответственно удовлетворенность работой зависит от того, в какой мере индивид находит адекватные возможности для реализации своих способностей, интересов, свойств личности в профессиональной деятельности. Д. Сьюпер [1957, 1971] выделил пять стадий профессионального развития: стадию пробуждения (от рождения до 14 лет), стадию исследования (от 15 до 24 лет), стадию консолидации (от 25 до 44 лет), стадию сохранения стабильности (от 45 до 64 лет) и стадию спада (с 65 лет). Каждая из стадий характеризуется определенной задачей развития. На стадии пробуждения происходит формирование «Я-концепции», развитие представлений о себе как личности, а также происходит первое знакомство со сферой профессиональной деятельности. Данная стадия делится на несколько периодов: фантазии (от 4 до 10 лет), интересов (от 11 до 12 лет), способностей (от 13 до 14 лет). Основной задачей стадии исследования является формирование профессиональных планов на основе более глубокого изучения особенностей профессий, выполнения пробных ролей. Выделяются пробный период (от 15 до 17 лет), переходный (18–21), период апробации (18–21). Стадия консолидации характеризуется укреплением профессиональной позиции и подразделяется на два периода – стабилизации (25–30 лет) и продвижения (31–44 года). На стадии сохранения стабильности основной задачей является поддержание достигнутого положения, осознание своих ограничений. Стадия спада характеризуется постепенным снижением профессиональной активности вплоть до ее полного прекращения, что приводит к необходимости освоения новых ролей.

Концепция возрастных стадий карьеры Д. Сьюпера на сегодняшний день является одной из самых популярных за рубежом теорий профессионального развития. Так, А. Анастази отмечает: «многие новые инструменты встроены в комплексные программы исследования карьеры, являющиеся логическим продолжением взглядов Д. Сьюпера на профессиональный цикл человека и подхода Дж. Голланда к выбору профессии» [Анастази, Урбина, 2001, с. 441]. В основе концепции, разработанной Дж. Голландом, лежит попытка объединить теорию выбора профессии с теорией личности. Дж. Голланд вводит термин «профессиональный тип личности» и отмечает, что каждый человек может быть отнесен к одному из шести профессиональных типов – реалистическому, исследовательскому, артистическому, социальному, предпринимательскому, конвенциональному – или охарактеризован через комбинацию нескольких типологических особенностей. В основе выделения «профессиональных типов» лежит предположение о наличии групп людей, обладающих сходными профессиональными и личностными признаками [Holland, 1966; Басимов, 1998; Воробьев и др., 1994].

Дж. Голланд отмечает существование относительно устойчивого эмоционального ядра, связанного с развитием интересов, склонностей и способностей личности. Интересы и способности личности формируют определенные личностные диспозиции, которые определяют то, как человек воспринимает окружающий мир, думает и действует. В этом отношении теория Голланда близка концепции Е.А. Климова, в которой выделяется пять сфер профессиональной деятельности по предметному содержанию и при этом отмечается, что на основе природных данных, определяющих интересы и склонности, формируется профессиональная направленность на профессии определенной сферы, связанные с наиболее положительными аффективными переживаниями.

В свете проблемы профессионального самоопределения понятие профессиональной направленности требует более подробного рассмотрения. Направленность, по-разному раскрываемая в работах классиков отечественной психологии С.Л. Рубинштейна («динамическая тенденция»), А.Н. Леонтьева («смыслообразующий мотив»), Л.И. Божович («система устойчиво доминирующих мотивов») и др., выступает как системообразующее свойство личности, определяющее ее психологический склад. Под направленностью личности понимается совокупность устойчивых мотивов, ориентирующих деятельность личности и относительно независимых от наличных ситуаций. Направленность личности характеризуется ее интересами, склонностями, убеждениями, идеалами, в которых выражается мировоззрение человека.

В содержательном плане понятия «интерес» и «склонность» четко разводятся – «от интереса как специфической направленности на тот или иной предмет отчленяется склонность как направленность на соответствующую деятельность» [Рубинштейн, 2000, с. 414]. Склонности и интересы человека, связанные с областью профессиональной деятельности, характеризуют профессиональную направленность личности. Профессиональная направленность имеет непосредственную связь с профессиональным самоопределением личности. Профессиональную направленность определяют как «сложную черту личности, отличающуюся не только положительным отношением к определенным профессиям, но и активным желанием трудиться в той или иной профессии» [Иовайша, 1983, c. 66], а также как сложное психологическое явление, характеризующее психологическую готовность субъекта к выбору направления его будущей профессиональной деятельности. Профессиональную направленность можно рассматривать как «отражение в психологической структуре личности существенных сторон и особенностей профессиональной деятельности» [Основы…, 1991, с. 114]. Соответственно можно предположить, что чем больше сближаются профессиональная направленность и сфера профессиональной деятельности, тем более эффективно проходит процесс профессионального самоопределения.

При рассмотрении проблемы практических подходов к исследованию самоопределения рядом авторов отмечается, что «самоопределение является достаточно сложным, многоаспектным и неопределенным во времени процессом, и его непосредственное экспериментальное исследование практически невозможно» [Семенов, Репецкий, 1999, с. 32]. Одним из способов преодоления данной трудности, по мнению авторов, является редукция наиболее важных аспектов самоопределения к более определенным психологическим концептам и феноменам. По нашему мнению, наиболее ярко современные тенденции профессионального самоопределения отражаются при рассмотрении факторов, оказывающих влияние на процесс профессионального самоопределения.

Профессиональное самоопределение каждого конкретного человека – индивидуально, при этом форма, направление, характер протекания данного процесса во многом определяется влиянием многочисленных факторов. Причем данное влияние может приводить как к позитивным, так и к негативным результатам. Е.А. Климов [1996] рассматривает восемь основных факторов, которые необходимо учитывать при выборе профессии и которые, безусловно, влияют в целом на процесс профессионального самоопределения. К таким факторам относятся: позиция старших, позиция сверстников, позиция учителей, личный профессиональный план, способности и умения, склонности, уровень притязаний, информированность о мире профессий. Еще более обширный перечень факторов выбора профессии предлагает С.А. Боровикова [1991]. Она относит к таким факторам интересы (познавательные, профессиональные), склонности, способности, темперамент, характер, самооценку, уровень подготовки, состояние здоровья, информированность о мире профессий, социальные факторы (окружение, домашние условия, образование родителей, сценарии воспитания).

Е.М. Борисова [1995] подчеркивает важную роль способностей, мотивации, свойств темперамента и межличностных отношений в формировании направления и особенностей протекания процесса профессионального самоопределения. Являясь главными структурными составляющими профессионального самоопределения, они интегрируются в качественно-своеобразные иерархические структуры на разных этапах овладения профессией. Признавая влияние всех вышеперечисленных факторов, РМ. Шаминов [1997] акцентирует внимание на уровне личной зрелости как одном из ведущих факторов адекватного выбора профессии. Проведенное им исследование показало наличие зависимости между уровнем личностной зрелости и адекватностью профессионального самоопределения. При этом уровень личной зрелости формируется такими свойствами, как ответственность, самостоятельность, способность адекватно оценить свои качества.

Представляют интерес и результаты исследований С.И. Вершинина [1996]. Автором выделяются две группы факторов, влияющих на профессиональный выбор: внешние (объективные) и внутренние (субъективные) факторы. К внешним факторам относятся: престиж профессии на рынке труда; семейные традиции, пример родителей; ожидания референтной для процесса самоопределения группы; профиль трудового обучения; опыт трудовой деятельности; занятия по интересам (клубы, кружки); влияние учителей, уроки. В свою очередь внутренние факторы включают в себя: профессиональные интересы; профессиональные возможности; самооценку интересов и возможностей; ведущие мотивы; профессиональные идеалы. Факторы, выделяемые разными авторами, при их объединении составляют достаточно большой перечень, при этом они зачастую разноплановы, что значительно затрудняет их анализ и классификацию. Кроме того, зачастую бывает сложно определить основание для выделения именно данных факторов конкретным автором. Достаточно давно назрела объективная необходимость в создании общей модели.

По нашему мнению, на процесс профессионального самоопределения оказывают непосредственное влияние три большие группы факторов, и еще одна группа влияет опосредованно. Необходимо отметить, что название этих групп во многом условно и не является жестким и однозначным, а скорее отражает некоторую общую специфику объединенных факторов (рис. 1).

Рис. 1. Схема соотношения факторов, оказывающих влияние на профессиональное самоопределение

Опираясь на представления С.Л. Рубинштейна о триединстве в структуре личности – «чего хочет человек, что для него имеет привлекательность (это так называемая направленность как мотивационно-потребностная система личности, ценности, установки, идеалы), что может человек (это его способности и дарования), наконец, что есть он сам, т. е. что из его тенденций, установок и поведения закрепилось в его характере» [Рубинштейн,

2000, с. 510], можно выделить и структурировать группу факторов, условно названную нами личностные особенности.

Группа факторов, названная «представления о себе», включает представления человека о своих возможностях и особенностях – темпераменте, характере, способностях, знаниях, умениях и навыках, а также физических возможностях и здоровье. Представления человека о себе, его «образ Я» включены в структуру самосознания человека.

В группу социальных факторов нами были отнесены мода, престиж, а также школа (влияние учителей и оценочной системы), референтная группа (друзья, сверстники) и семья (родители, родственники). Во многих приведенных выше работах отмечается влияние социального окружения на профессиональное самоопределение личности. Однако если исключить из рассмотрения случаи выбора профессии по указанию родителей (что, по сути, и не имеет никакого отношения к профессиональному самоопределению), то становится заметным, что прямого влияния данные факторы на процесс профессионального самоопределения не оказывают. При этом социальные факторы оказывают значительное влияние на процесс формирования профессиональных представлений и представлений человека о себе, тем самым опосредованно влияя на сам процесс самоопределения.
Немаловажную роль в процессе профессионального самоопределения играют представления о мире профессий. Существующие у человека представления далеко не всегда могут адекватно и полностью отражать реальность. Выбор, основанный на таких представлениях, в большинстве случаев оказывается ошибочным, что приводит к трудностям в профессиональном самоопределении. Именно данная проблема характерна для юношеского возраста, «от характера образа, от его качественной специфики во многом зависит профессиональное самоопределение молодого человека» [Обоносов, 1998, с. 37]. Информацию о профессиях школьники заимствуют в основном из внешних источников – от родственников, знакомых, друзей, из средств массовой информации. Характерной для юношеского возраста является и ориентация на «внешнюю» сторону профессии [Лукина, 2004]. Соответственно говорить о полноте и точности представлений очень сложно. Успешность профессионального самоопределения во многом зависит не только от представлений о самой профессии, но и от представления о тех качествах, которые являются важными для успешного осуществления той или иной деятельности.

Однако не только фрагментарность получаемой информации, но и ее усвоение, на которое оказывают влияние существующие установки, формируют те представления, на основе которых и делается выбор [Калинина, 1998]. Представления о профессии являются тем узловым звеном, в котором соприкасаются профессиональный, личностный и социальный аспекты профессионального самоопределения [Брагина, 1976]. Под профессиональным представлением часто понимается некоторая совокупность имеющейся у субъекта информации о профессии, осведомленность о мире профессий. Следует отметить, что понятия «представления о профессии» и «профессиональные представления» тождественны друг другу и употребляются в качестве синонимов. Существуют и более развернутые определения. Так, под представлениями о профессии понимается совокупность знаний субъекта об аспектах, отражающих социально-экономическую (общественную значимость профессии, перспективы профессионального и социального роста, специальности, заработную плату), производственно-техническую (продолжительность рабочего дня, условия работы, характер нервно-психической напряженности), производственно-педагогическую (тип учебного заведения, срок обучения, служебные обязанности) и социально-психологическую (систему требований к узкопрофессиональным, нравственным и организационным качествам) стороны профессии [Брагина, 1976].

Профессиональные представления носят двойственный характер: они, с одной стороны, социальны, поскольку исторически обусловлены, а с другой – индивидуальны, так как отражают опыт конкретного субъекта. В процессе профессионального самоопределения представления о выбранной профессии выполняют регулятивную функцию. Причем регулятивная функция профессиональных представлений реализуется сразу на нескольких уровнях: когнитивном, эмоциональном и поведенческом [Брагина, 1976; Обоносов, 1998]. Важной характеристикой профессиональных представлений является их динамичность [Кирт, 2000; Брагина, 1976; Обоносов, 1998; Шнейдер, 2001; Кудрявцев, Шегурова, 1983 и др.]. Представления о профессии могут в ходе профессионального самоопределения меняться, корректироваться или даже разрушаться.

Таким образом, профессиональное представление можно определить как сложное динамическое информационное образование, отражающее особенности мира профессий и конкретных видов профессиональной деятельности в сознании человека. Необходимо отметить значительную роль социальных факторов в формировании представлений и эмоциональной оценки конкретных видов профессиональной деятельности. Согласно ряду зарубежных теорий, люди борются за положительную социальную идентификацию, стремясь стать членами групп с более высоким статусом [Тернер и др., 1994]. Высокая актуальность для групп юношеского возраста мотива престижа, регулятивная роль «престижности» отмечается и многими отечественными исследователями [Лукина, 2004; Вершинин, 1996; Мкртчан, 1983; Кудрявцев, Шегурова, 1983 и др.]. Так, на основе тенденций, происходящих в обществе, выделяются модные и престижные профессии, которые обладают заведомо большей привлекательностью для молодежи. Адекватность представлений о подобных профессиях при этом зачастую уходит на второй план.

В процессе формирования представлений о мире профессий и влиянии данных представлений на профессиональное самоопределение немаловажную роль играют стереотипы. Так, исследователями отмечается, что «ориентация старшеклассников на те или иные виды профессий во многом обусловлена системой социокультурных стереотипов, которые связываются с теми или иными профессиями» [Собкин и др., 1990, с. 24]. Стереотипы являются одним из видов социальной установки. Знания о людях, накопленные как в личном опыте взаимодействия, так и из других источников, обобщаются и закрепляются в сознании людей в виде устойчивых представлений – стереотипов. Они достаточно широко используются, так как упрощают и облегчают процесс познания. Термин «социальный стереотип» введен в социальную психологию У Липпманом [1922] для обозначения предвзятых мнений и представлений. Подростки строят свои базовые представления о той или иной профессии на реально доступном слое стереотипов, которые они воспринимают в средствах массовой информации, где определенным образом фиксируются связи между профессиями и социальным стереотипами.

Заметную роль в профессиональном самоопределении играют и существующие гендерные стереотипы. Несмотря на то что на сегодняшний день практически полностью размыты границы чисто женских и чисто мужских профессий, как отмечает О.М. Разумникова [2004], исторически сложившиеся стереотипные представления о «мужских» и «женских» специальностях преобладают среди значительной части населения. Типично «мужской» образ включает в себя такие черты, как профессиональная компетенция, рациональное мышление, активная жизненная позиция, а «женский» чаще всего связывается с социальными и коммуникативными навыками, душевной теплотой и эмоциональной поддержкой. Однако данные представления имеют под собой некоторые основания: определенные гендерные различия фиксируются не только на психологическом, но и на психофизиологическом уровне, так, например, отмечается, что мужчины превосходят женщин в оперировании пространственными представлениями, в этой связи у них более развит технический интеллект [Ильин, 2003].

Следует отметить, что профессиональные стереотипы в большей степени касаются личностных свойств и качеств представителей конкретных профессиональных групп, нежели самой профессиональной деятельности, формируя, таким образом, персонифицированный образ профессии, т. е. обобщенный образ типичного профессионала. Так, в ряде исследований говорится о подверженности стереотипизации представлений о психологе как субъекте деятельности [Петренко, 1986; Донцов, 1999]. Однако исследований, посвященных проблеме изучения профессиональных стереотипов и их влияния на профессиональное самоопределение, существует на сегодняшний день крайне мало.

Таким образом, в рамках рассмотрения актуальной проблемы профессионального самоопределения большое значение имеет анализ не только существующих представлений о профессиональной деятельности, но и об «образе профессионала».

Целью нашего исследования являлось изучение этих представлений применительно к профессиям сферы информационных технологий как одной из наиболее современных и динамично развивающихся областей.

Методы исследования, выборка. При проведении эмпирического исследования использовались как известные методики (методика свободного описания профессий и др.), так и разработанные нами методики («Степень знакомства с профессией», «Профессиональные предпочтения», «Мода и престиж», «Образ профессионала»). В исследовании приняли участие 307 человек: школьники (с 7 по 11 класс) и студенты (2 и 4 курса) трех специальностей – информационные технологии, эргономика, педагогика и психология.

Результаты. Наиболее модными и престижными профессиями как школьники, так и студенты вне зависимости от специализации считают такие профессии, как веб-дизайнер, дизайнер, программист, имиджмейкер, менеджер, юрист, визажист, психолог, системный администратор, журналист, экономист, актер. А наиболее немодными и непрестижными, по мнению студентов и школьников, являются такие профессии, как слесарь, металлург, библиотекарь, корректор, геодезист, преподаватель, провизор и шофер. Таким образом, необходимо отметить, что представления о модности и престижности профессий практически не изменяются и не зависят от выбранной специализации. Полученные данные свидетельствуют, что профессии сферы информационных технологий как школьники, так и студенты относят к числу модных и престижных. Эти мнения характеризуются высокой степенью согласованности. Соответствующие коэффициенты конкордации статистически значимы (р < 0,05). Однако привлекательность этих профессий респондентами оценивается ниже.

Высокий престиж профессии программиста сочетается с наличием непривлекательных качеств, приписываемых профессионалам в данной области деятельности (таких как необщительность, оторванность от реальности, занудность, физическая слабость и другие). В формировании этих представлений большую роль играют возрастные особенности и уровень профессиональной подготовки учащихся. Например, мнения школьников о коммуникативных качествах программиста существенно меняются от 7-го класса (где программиста считают общительным более 40 % респондентов) к 11-му классу (где 75 % опрошенных полагают, что «типичный программист» – необщительный, замкнутый человек). Непривлекательные черты в образе типичного программиста отмечаются также и студентами. Отличия наблюдаются только в представлениях студентов, выбравших в качестве специализации информационные технологии. На начальных этапах обучения «образ профессионала» наделяется более позитивными чертами, а у студентов-старшекурсников образ программиста является наиболее бедным по количеству выделяемых характеристик. Такое явление объясняется происходящим в процессе обучения накоплением разностороннего опыта (как взаимодействия с профессионалами, так и непосредственной практической работы), и соответственно стереотипное представление о «типичном» профессионале практически перестает существовать.

Анализ полученных данных, выделение факторов, обеспечивающих привлекательность/непривлекательность того или иного вида трудовой деятельности позволил сформировать обобщенный образ высокопривлекательной трудовой деятельности – модная, престижная и достаточно легкая работа, способствующая развитию и творческой самореализации, с хорошим заработком и возможностью общения, при наличии интереса и способностей к этому виду деятельности у самого человека. Необходимо при этом оговориться относительно возможности общения, которая выделяется как фактор привлекательности во всех группах, за исключением студентов, специализирующихся в области информационных технологий, и студентов-эргономистов старшего курса. Обобщенный образ непривлекательной профессии – сложная, скучная, однообразная и при этом бессмысленная работа, с отсутствием перспектив развития, требующая физических усилий, а также не соответствующая способностям и личным качествам человека. В ряде групп этот образ дополняется еще непрестижностью и низкой оплатой труда. Помимо этого, девушками в отношении непривлекательных видов деятельности отмечается такой фактор, как гендерная специфика.

На примере профессий сферы информационных технологий становится ярко заметен противоречивый характер профессиональных представлений. На профессиональное самоопределение личности оказывают влияние содержательные аспекты и степень выраженности расхождений между представлениями о профессиональной деятельности и об «образе специалиста». Наличие такого расхождения может не только усложнить процесс профессионального самоопределения, но и придать ему конфликтный характер.

Выявленные особенности профессионального самоопределения позволяют усовершенствовать профориентационную и профконсультационную работу, повысить эффективность мероприятий, направленных на информирование о профессиональной деятельности, а также на формирование адекватных представлений о профессионалах не только в сфере информационных технологий, но и в целом в пространстве современного бизнеса.

Литература

Анастази А., Урбина С. Психологическое тестирование. СПб.: Питер, 2001.

Басимов М.М. Типология личности и профессиональной среды Дж. Холланда. Курган: Издательство КГУ, 1998.

Борисова Е.М. Профессиональное самоопределение: Личностный аспект: дис…. д-ра психол. наук. М., 1995.

Боровикова С.А. Профессиональное самоопределение // Психологическое обеспечение профессиональной деятельности: учеб. пособие. СПб.: Издательство СПбГУ, 1991. С. 6–22.

Божович Л.И. Личность и ее формирование в детском возрасте. СПб.: Питер, 2008.

Брагина В.Д. Влияние представлений о выбранной профессии на профессиональное самоопределение учащейся молодежи: автореф. дис. канд. психол. наук. М., 1976.

Вершинин С.И. Основы принятия решения о профессиональном выборе. М.: Школа и производство, 1996.

Воробьев А.Н., Сенин И.Г., ЧирковВ.И. Опросник профессиональных предпочтений (Адаптация теста Дж. Холланда «Самонаправленный поиск»). Ярославль: НПЦ «Психодиагностика», 1994.

Гинзбург М.Р. Психологическое содержание личностного самоопределения // Вопросы психологии. 1994. № 3. С. 43–52.

Донцов А.И., Белокрылова Г.М. Профессиональные представления студентов-психологов // Вопросы психологии. 1999. № 2. С. 42–49.

Иванова Н.Л., Михайлова Е.В., Штроо В.А. Введение в психологию бизнеса. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2007.

Ильин Е.П. Дифференциальная психофизиология мужчины и женщины. СПб.: Питер, 2003.

Иовайша Л.А. Проблемы профессиональной ориентации школьников. М.: Педагогика, 1983.

Калинина С.В. Соотношение профессионального и личностного самоопределения в подростковом возрасте: дис…. канд. психол. наук. СПб., 1998.

Кирт Н.Л. Динамика представлений о профессиональной карьере психологов в процессе профессионального самоопределения: автореф. дис…. канд. психол. наук. М., 2000.

Климов Е.А. Психолого-педагогические проблемы профессиональной консультации. М.: Знание, 1983.

Климов Е.А. Психология профессионального самоопределения. Ростов-на-Д.: Феникс, 1996.

Кондаков И.М., Сухарев А.В. Методологические основания зарубежных теорий профессионального развития // Вопросы психологии. 1989. № 5. С. 158–164.

Кудрявцев Т.В., Шегурова В.Ю. Психологический анализ динамики профессионального самоопределения личности // Вопросы психологии. 1983. № 2. С. 51–59.

Кузнецов И.Ю. Психологические особенности профессионального самоопределения личности в разнотипных профессиях: дис…. канд. психол. наук. М.,

2000.

Кухарчук А.М., Ценципер А.Б. Профессиональное самоопределение учащихся. Минск: Народная асвета, 1976.

Литвинова Е.Ю. Рефлексивные аспекты самоопределения личности в особых жизненных ситуациях: дис…. канд. психол. наук. М., 1992.

ЛукинаВ.С. Исследование мотивации профессионального развития // Вопросы психологии. 2004. № 5. С. 25–32.

Маркова А.К. Психология профессионализма. М.: Международный гуманитарный фонд «Знание», 1996.

Мкртчян Г.М. Ценностные ориентации молодежи в процессе профессионального самоопределения: автореф. дис…. канд. филос. наук. М., 1983.

Обоносов В.Н. Представление о профессии как фактор профессионального самоопределения учащихся ПТУ: дис. канд. психол. наук. М., 1998.

Основы теории и практики профориентации / под ред. Н.В. Кузьмина. Л.: ЛГУ, 1991.

Петренко В. Ф. Семантический анализ профессиональных стереотипов // Вопросы психологии. 1986. № 3.

Пряжников Н.С. Профессиональное и личностное самоопределение. М. – Воронеж: Институт практической психологии; НПО «МОДЭК», 1996.

Пряжников Н.С., Пряжникова Е.Ю. Психология труда и человеческого достоинства: учебное пособие. М.: Академия, 2001.

Разумникова О.М. Взаимодействие гендерных стереотипов и жизненных ценностей как факторов выбора профессии // Вопросы психологии. 2004. № 4. С. 76–83.

Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. СПб.: Питер, 2000.

Сафин В.Ф. Психология самоопределения личности. Свердловск: Свердловский пединститут, 1986.

Семенов И.Н., Репецкий Ю.А. Личностное самоопределение как ключевой фактор образования взрослых // Мир психологии. 1999. № 2.

Собкин В.С., Грачева А.М., Нистратов А.А. Возрастные особенности ориентации в социально-профессиональной сфере // Вопросы психологии. 1990. № 4. С. 23–31.

СтрелковЮ.К. Психологическое содержание операторского труда. М.: РПО, 1999.

Тернер Дж., Оукс П., Хэлем С., Дэвид В. Социальная идентичность, самокатегоризация и группа // Иностранная психология. 1994. № 2.

Шаминов Р.М. Личностная зрелость и профессиональное самоопределение в подростковом и юношеском возрасте: дис…. канд. психол. наук. СПб., 1997.

Шнейдер Л.Б. Профессиональная идентичность: Монография. М.: МОСУ, 2001.

Holland J. The Psychology of Vocational Choice. Waltham, MA: Blaisdell Publishing Co., 1966.

Kidd Y. The relation of self and occupation concepts // Journal of Vocational Behavior. 1984. V. 24. № 1.

Roe A. The Psychology of Occupations. N.Y.: Willey, 1956.

SuperD.E. Vocational Development: A Framework of Research. N.Y., 1957. Super D.E., Bahn M.Y. Occupational Psychology. L.: Tavistock, 1971.

А.Е. Бугаенко Динамика типов профессионального самоопределения менеджеров в условиях ликвидации компании

«Зачем вы работаете?» – спросил философ мозаичников.

Первый ответил: «Я работаю, чтобы есть».

Второй сказал: «Чтобы меня похвалил учитель».

Третий произнес: «Чтобы сделать потрясающую картину».

Притча

В процессе профессионального самоопределения мотивация индивида играет важную роль. Социальная значимость (мотив «чтобы меня похвалил учитель») профессии может быть решающей в ее выборе. В процессе социализации формируются личностные качества, которые выражают представления индивида о своем месте в социальной и профессиональной среде. Какими мотивами движимы менеджеры высшего звена в своем профессиональном самоопределении? Какова динамика этого процесса?

В развиваемом Н.Л. Ивановой подходе социальное самоопределение выступает «как процесс, в ходе которого происходит конструирование социальной идентичности. Идентичность, наряду с самооценкой и персонификацией личности, является одним из результатов и в то же время механизмов самоопределения» [Иванова, 2008]. Мы продолжаем наметившуюся в психологии тенденцию исследования личностных качеств, формирующихся в процессе социализации, в них выражается представление индивида о своем месте в социальной и профессиональной среде. Эти качества закладывают личностную основу поведения и деятельности индивида, в ходе которой рождается профессиональная идентичность личности.

Профессиональная идентичность является актуальной областью современных исследований в психологии. В современных исследованиях профессиональная идентичность выделяется как основной критерий профессионального развития личности и ведущая характеристика субъекта труда [Иванова, 2008; Мищенко, 2005; Поваренков, 2002]. В предыдущих работах мы уже отмечали, что подобная точка зрения является развитием сложившейся в отечественной психологии труда логики осмысления критериев профессионального развития – от эффективности деятельности исполнителя до характеристик профессионала [Иванова, Степанищева 2009]. Профессионал как субъект труда, в отличие от исполнителя, сам ставит цели деятельности, определяет пути и средства их достижения, несет ответственность за последствия ее реализации. Он владеет деятельностью в целом, удерживает ее предметность в многообразных практических ситуациях, способен к построению деятельности, ее изменению и развитию [Шадриков, 1982]. Поэтому в качестве объекта нашего исследования выступает менеджер высшего звена (топ-менеджер), в профессиональные задачи которого входит постановка целей деятельности, определение путей и средств их достижения, ответственность за последствия. В сложившихся экономических условиях особенно актуальной является проблема профессионального самоопределения личности в условиях повышенной конкуренции на рынке труда, смене основного направления работы компании, а также в условиях ликвидации компании. Топ-менеджер компании, столкнувшись с необходимостью ликвидации компании в связи с меняющимися внешними экономическими условиями, неизбежно принимает часть ответственности за крах компании, что отражается на профессиональной идентичности личности.

В настоящее время сложилось реальное противоречие между требованиями к руководителю, которые предъявляет изменившаяся социально-политическая и экономическая ситуация, и способностями руководителей высшего звена, управляющими сегодня предприятиями. Новый способ организации общества требует от топ-менеджера более высокой чувствительности к меняющимся условиям, т. е. более высокой рефлексивной самоорганизации и более адекватного самоопределения руководителя по отношению к своим функциональным нормам. Именно эти внутренние факторы позволяют успешно действовать в сложных условиях профессиональной деятельности менеджера высшего звена.

Уровень профессионализма топ-менеджера – качественная характеристика степени соответствия реальной деятельности топ-менеджера предъявляемым ей профессионально-культурным требованиям. Повышение профессионализма топ-менеджера под воздействием самоопределения есть процесс трансформации системы профессиональных качеств управленцев при понимании и принятии объективных требований управленческой функции, с последующим овладением и адекватным использованием средств управленческой культуры, что ведет к повышению продуктивности и качества решения руководителем профессиональных задач и проблем.

Наиболее развернутой теоретической базой для выведения типов профессионального самоопределения руководителей высшего звена, на наш взгляд, является концептуальная модель управленческой деятельности, разработанная О.С. Анисимовым [Анисимов, 1998]. В рамках концептуальной картины О.С. Анисимова менеджер высшего звена имеет несколько типов профессионального самоопределения. Для постановки и контроля поручений исполнителям от менеджера высшего звена требуется адекватное продуктно-процессное самоопределение по отношению к рамкам своей деятельности. Данное самоопределение возможно только при отходе на время деятельности от логики удовлетворения своих жизнедеятельностных (т. е. додеятельностных) потребностей (индивидное поведение ) и строгом подчинении их требованиям управленческой функции (субъектно-деятельностное поведение).

Поскольку менеджер высшего звена призван решать проблемы исполнительской деятельности, то в некоторых случаях могут возникать собственно управленческие проблемы, которые он должен уметь снять за счет творческого переосмысления, пересмотра и совершенствования своих норм. Для этого от него требуется личностно-деятельностное самоопределение . Менеджер высшего звена в своей деятельности должен быть готов как к поддержанию существующего уровня функционирования деятельности, так и к развитию форм деятельности при возникновении такой необходимости. Другими словами, он должен сочетать как функционарный подход в своем самоопределении (направленный на поддержание уровня функционирования деятельности), так и развивающий самоопределенческий подход (направленный на развитие деятельности).

В свою очередь определение потребности в развитии деятельности возможно только при наличии стратегии и тактики управления деятельностью, которое предопределяется тактико-стратегическим самоопределением топ-менеджера. Эффективность управленческой деятельности предопределена качеством принятия управленческого решения, т. е. уровнем управленческой аналитики, которая, в свою очередь, зависит от особенностей самоопределения топ-менеджера по отношению к видам аналитической работы (ситуационный анализ, проблематизация, проектирование и т. п.). Кроме того, управленческая продуктивность напрямую связана с правильно выстроенными формально-неформальными отношениями с коллегами и подчиненными, что обеспечивается самоопределени

ем топ-менеджера в отношениях с коллегами. Поскольку управленческая деятельность немыслима без профессиональных коммуникаций и согласования точек зрения с коллегами (при решении сложных аналитических задач), от топ-менеджера требуется адекватное коммуникативное и согласовательное самоопределение. Сложность управленческой деятельности предопределяет требования к самопознанию и профессиональному саморазвитию топ-менеджера, что может быть обеспечено только при наличии соответствующих самоопределенческих акцентировок в отношении самопознания и саморазвития [Анисимов, 1998].

Опираясь на приведенную выше концептуальную картину, мы выделили следующие содержательные направления профессионального самоопределения менеджера высшего звена:

•  продуктно-процессно-рефлексивное;

•  ситуативно-тактико-стратегическое ;

•  индивидно-субъектно-личностное.

Рассмотрим подробнее направления профессионального самоопределения топ-менеджера, дифференцируя каждое из них качественными показателями профессиональной деятельности (от менее развитых до более развитых). Далее на рис. 1, 2, 3 представлены основные этапы самоопределения в рамках каждого направления.

Рис. 1. Продуктно-процессно-рефлексивное направление профессионального самоопределения менеджера (снизу вверх приводятся этапы самоопределения от менее развитых до более развитых)

Продуктно-процессно-рефлексивное направление предполагает следующий ряд предпочтений топ-менеджера: 1) сугубо целевая ориентация ; 2) ориентация на организацию процесса достижения цели; 3) своевременность рефлексивного реагирования на затруднения в процессе достижения цели (рис. 1). В качестве основания для этих этапов мы взяли модель О.С. Анисимова: «продуктность – процессуальность – рефлексия – критериальное обеспечение», в которой каждый последующий тип самоопределенческого акцента является более развитым типом предыдущего [Анисимов, 1998].

Рис. 2. Ситуативно-тактико-стратегическое направление профессионального самоопределения менеджера (снизу вверх приводятся этапы самоопределения от менее развитых до более развитых)

Целевая ориентация свойственна допрофессиональному самоопределению менеджера, так как при таком самоопределении игнорируется способ получения результата, что делает случайным, негарантированным успешность такой деятельности.

Тип самоопределения – ориентация на организацию процесса достижения цели – снижает степень случайности получения продукта. Расчлененность процесса на последовательные шаги действий вносит организованность в работу управленца и дает возможность в благоприятных условиях достичь намеченной цели. Однако при неблагоприятных обстоятельствах, при возникновении непредвиденных затруднений, приводящих к нарушению плана работы, такой тип самоопределения также малоэффективен.

Рис. 3. Индивидно-субъектно-личностное направление профессионального самоопределения менеджера (снизу вверх приводятся этапы самоопределения от менее развитых до более развитых)

Реализуя своевременное реагирование на затруднение в процессе достижения цели, управленец пребывает в состоянии готовности к своевременной рефлексии. Начальный подтип такого самоопределения – это готовность управленца к стихийной рефлексии затруднений. Развитый подтип – готовность управленца к процессуально-организованной рефлексии затруднений, т. е. придание значимости соблюдению типа аналитической работы. Однако только лишь соблюдение последовательности не гарантирует качественный результат рефлексии, а следовательно, и деятельности в целом.

Следующее направление профессионального самоопределения менеджера высшего звена – ситуативно-тактико-стратегическое. Данное направление включает в себя ряд ступеней: 1) ситуативность (случайность) действий топ-менеджера; 2) действия топ-менеджера в рамках тактической нормы (с опорой на тип ситуации); 3) действия топ-менеджера в рамках стратегии (рис. 2).

Данное направление обусловлено концептуальным представлением, в котором действия топ-менеджера могут иметь различный уровень нормативной организованности. В случайных действиях топ-менеджера нормативная определенность минимальна, поэтому этот уровень можно отнести к допрофессиональному (дилетантскому). И на тактическом, и на стратегическом уровнях основанием действий топ-менеджера является норма. Однако тактическая норма более конкретна и менее целостна, чем стратегическая, следовательно, обладает меньшим потенциалом реализуемости. В свою очередь стратегический профессиональный уровень топ-менеджера не исключает необходимости использования управленцем более конкретных тактических норм.

Первая ступень самоопределения – готовность к ситуативно-интуитивному реагированию на ситуацию без наличия оснований, т. е. принятие решения и его реализация «по ощущению». Этот тип самоопределения относится к допрофессиональному уровню и характеризуется случайным выбором способа реагирования на изменения ситуации и направленного на достижение цели. При реализации такого типа самоопределения менеджер высшего звена случайностью, негарантированностью своих действий может порождать дополнительные трудности в достижении целей исполнительской системой.

Вторая ступень самоопределения – тактико-ситуативная – характеризуется стремлением топ-менеджера использовать тактические нормы с опорой на тип сложившейся ситуации. Это означает, что менеджер высшего звена готов к реагированию не на единичный, уникальный случай, возникший в ситуации решения задачи, а на тип сложившейся ситуации . Для перехода на данный самоопределенческий уровень с предыдущего менеджер высшего звена не только должен обладать минимальным опытом, но и осуществить переосмысление и обобщение своего опыта с выделением типа возможных ситуаций и типа тактического реагирования на них на протяжении всего цикла работы топ-менеджера.

Следующая (третья) ступень самоопределения – стратегический уровень . Этому типу присуща высокая значимость реализации ценностей в осуществляемой деятельности. Под ценностями в данном случае мы понимаем абстрактные потребности всеобщего типа. В этих абстрактных потребностях снят эгоцентризм системы деятельности в силу встроенности этой системы в логику удовлетворения общественно-значимых потребностей. Воплощение менеджером данного подтипа самоопределения наиболее эффективно как для системы деятельности, так и для внешних социокультурных сред.

Третье направление профессионального самоопределения менеджера высшего звена – индивидно-субъектно-личностное (рис. 3). Данное направление охватывает самоопределенческую направленность топ-менеджера по категориальной тройке «индивид – субъект – личность», характеризующей развитость качественных уровней личности топ-менеджера [Анисимов, 1995].

1.  Индивидный тип самоопределения. Основа мотивов профессиональной деятельности для данного типа – получение средств для удовлетворения собственных потребностей. Менеджер может изменить некоторые нормы трудовой деятельности в угоду собственным интересам. Менеджер высшего звена с индивидным самоопределением преследует свои интересы или удовлетворение своих амбиций, даже если они идут в разрез с деятельностью, которой он управляет.
2.  Субъектный тип самоопределения. Такой тип оценивает деятельность с точки зрения выполнения функциональных и нормативных требований. Основной акцент деятельности человека с таким самоопределением – исполнительский, т. е. реализация данных ему норм. Любая неопределенность в способе решения задачи сопровождается психологическим дискомфортом. Имея самоопределенческую установку субъектного типа, менеджер не любит неопределенных условий работы; не любит заданий, которые требуют в своем выполнении творческого, инновационного подхода. Менеджер высшего звена с таким типом самоопределения теряется при необходимости принимать самостоятельное творческое и ответственное решение в сложной обстановке.

3.  Личностный тип самоопределения. В рамках деятельности личностное самоопределение проявляется как действия, направленные на развитие уровня деятельности фирмы. Личностный (инновационный) тип управленческого самоопределения означает наличие у руководителя мотивационно-операциональной направленности на творческий подход в решении своих задач и проблем [Анисимов, 1998]. Менеджер высшего звена стремится к нестандартным решениям, к непрерывному совершенствованию норм, внесению инноваций в свою деятельность и в деятельность управляемой им исполнительской системы в проблемных ситуациях.

В рамках эмпирической части работы мы провели пилотажное исследование, целью которого было выявить и проанализировать типы профессионального самоопределения менеджеров высшего и среднего звена в ситуации ликвидации компании. В исследовании выдвигались следующие гипотезы.

1. В ситуации ликвидации компании происходит переосмысление профессионального самоопределения менеджеров высшего и среднего звена.

2. При устойчивой связи профессионального и личностного самоопределения в ситуации ликвидации компании у менеджеров высшего и среднего звена укрепляется вера в верность выбора профессии. При неустойчивой связи – происходит смена профессии.

3. Существует обратная зависимость наиболее устойчивой связи профессионального и личностного самоопределения у менеджеров с наиболее развитыми «уровнями профессиональной развитости».

В исследовании принимали участие сотрудники двух коммерческих организации г. Москвы, компании которых были ликвидированы в течение 2008–2009 гг. Общее число испытуемых и респондентов составило 27 человек, среди них 5 топ-менеджеров и 22 менеджера среднего звена. Методами, применяемыми в исследовании, являлись беседа, нестандартизированное интервью, типология О. С. Анисимова. Исследования проходили в три этапа.

Первый этап был проведен на момент благополучного состояния обеих компаний; беседы и нестандантизированные интервью, посвященные профессиональному самоопределению, позволили выделить и охарактеризовать типы профессионального самоопределения. Второй этап исследования происходил в момент первых проявлений в России последствий мирового экономического кризиса, отразившегося на деятельности компании. Целью данного этапа было выявить изменения профессионального самоопределения менеджеров, проследить динамику изменения данного явления.

Последний этап происходил в момент завершения работы компаний. Основной целью исследования было получение данных о динамике профессионального самоопределения и изменения жизненных и профессиональных целей менеджеров среднего и высшего звена.

Исследование проводилось в течение 11 месяцев, перерыв между этапами составлял от 1 до 4 месяцев. В результате исследования были получены следующие данные. Динамика первого направления профессионального самоопределения менеджеров отражена на рис. 4–6. Если на первом этапе исследования к типу «рефлексивное реагирование на затруднения» было отнесено 52 % менеджеров, то в ситуациях угрозы компании и ее распада – 70 % и 81 % соответственно. Данную статистику можно интерпретировать, исходя из мотивации менеджеров. В благоприятный для компании период менеджеры занимались рутинной ежедневной работой, затруднения в которой возникают, однако решаемы по мере поступления. Лишь в ситуации угрозы и ликвидации компании встает вопрос о профессиональной компетенции менеджеров – что повышает их мотивацию на преодоление трудностей и необходимость доказать себе и окружающим свою значимость и трудоспособность. В борьбе за самооценку и в анализе ошибок и действий, приведших к краху, повышается процент по типу рефлексивного реагирования на затруднения.

Динамика второго направления профессионального самоопределения менеджеров представлена на рис. 7–9. Анализируя данные, можно выделить увеличение ситуативного типа самоопределения у менеджеров по мере приближения к ликвидации компании. Если на первом этапе 33 % опрошенных были отнесены к этому типу, то по мере приближения краха компании процент растет: 52 % и 45 % соответственно. Возможно, смена рабочих ситуаций, когда большинству менеджеров надо реагировать на ежедневные новые задания по ликвидации фирмы (решение вопросов по распродаже имущества поставщикам, закрытие отчетностей), привела к тому, что стратегические задачи компании перешли на второй план по значимости. Хотя и на втором, и на третьем этапе исследования остаются топ-менеджеры, которые смотрят в будущее компании (возможность ее восстановления на новом уровне и рынке, переговоры с партнерами по организации нового бизнеса).

Рис. 4. Принадлежность менеджеров к типу профессионального самоопределения на продуктно-процессно-рефлексивном направлении самоопределения (1-й этап исследования)

Рис. 5. Принадлежность менеджеров к типу профессионального самоопределения на продуктно-процессно-рефлексивном направлении самоопределения (2-й этап исследования)

Рис. 6. Принадлежность менеджеров к типу профессионального самоопределения на продуктно-процессно-рефлексивном направлении самоопределения (3-й этап исследования)

Рис. 7. Принадлежность менеджеров к типу профессионального самоопределения на ситуативно-тактико-стратегическом направлении самоопределения (1-й этап исследования)

Рис. 8. Принадлежность менеджеров к типу профессионального самоопределения на ситуативно-тактико-стратегическом направлении самоопределения (2-й этап исследования)

Рис. 9. Принадлежность менеджеров к типу профессионального самоопределения на ситуативно-тактико-стратегическом направлении самоопределения (3-й этап исследования)

Рис. 10. Принадлежность менеджеров к типу профессионального самоопределения на индивидно-субъектно-личностных уровнях самоопределения (1-й этап исследования)

Рис. 11. Принадлежность менеджеров к типу профессионального самоопределения на индивидно-субъектно-личностных уровнях самоопределения (2-й этап исследования)

Рис. 12. Принадлежность менеджеров к типу профессионального самоопределения на индивидно-субъектно-личностных уровнях самоопределения (3-й этап исследования)

Динамика третьей линии профессионального самоопределения менеджеров отражена на рис. 10–12. Ее анализ показывает, что индивидно-субъектно-личностное направление самоопределения менее всего подвержено изменениям в связи со сменой жизненной и профессиональной ситуации. На всех трех этапах исследования 26 % респондентов были отнесены к типу личностного самоопределения, для которого характерно наличие у руководителя мотивационно-операциональной направленности на творческий подход в решении своих задач и проблем. Для данного руководителя деятельность на благо фирмы и собственная деятельность равнозначны.

Совсем небольшая динамика также наблюдалась по типу субъектно-деятельностного определения: поскольку многие менеджеры среднего звена являются исполнителями, для них в любых ситуациях было важно получить четную инструкцию по дальнейшим действиям (как в условии благополучной работы фирмы, так и в условии ее ликвидации).

Исходя из полученных в исследовании данных можно сделать следующие выводы.

1. Менее всего подвержено изменениям индивидно-субъектно-личностное направление профессионального самоопределения.

2. В зависимости от ситуации (благополучия или ликвидации фирмы) меняются типы профессионального самоопределения, что не подтверждает гипотезу об обратной зависимости наиболее устойчивой связи профессионального и личностного самоопределения у менеджеров с наиболее развитыми «уровнями профессиональной развитости».

3. В ситуации ликвидации компании происходит переосмысление профессионального самоопределения менеджеров высшего и среднего звена.

Таким образом, ситуация ликвидации фирмы влияет на осмысление профессионального «Я» менеджеров среднего и высшего звена, однако самоопределение менеджера, характеризующее развитость уровней личности управленца, остается неизменным.

Литература

Анисимов О. С. Акмеология и методология: проблемы психотехники и мысле-техники. М.: Рос. акад. госслужбы при Президенте России, 1998.

Анисимов О.С., Деркач А.А. Основы общей и управленческой акмеологии. М.: РАГС, 1995.

Бодров В.А. Профессиогенетический подход к проблеме формирования профессионала // Психология субъекта профессиональной деятельности. М. – Ярославль: ЯрГУ, 2001. С. 54–71.

Буякас Т.М. Проблема и психотехника самоопределения личности // Вопросы психологии. 2002. № 2. С. 28–39.

Зеер Э.Ф., Сымалюк Э.Э. Кризисы профессионального становления личности // Психологический журнал. 1997. Т. 18. № 6. С. 35–44.

ИвановаН.Л. Самоопределение личности в бизнесе. М. – Ярославль: МАПН, Аспект-Пресс, 2008.

Иванова Н.Л., Степанищева А.Е. Особенности становления профессиональной идентичности субъектов бизнеса // Вестник Костромского Гос. ун-та им. Н.А. Некрасова. 2009. Т. 15. № 1. С. 156–161.

Маркова А.К. Психология профессионализма. М.: Международный гуманитарный фонд «Знание», 1996.

Мищенко Т.В. Становление профессиональной идентичности у студентов педагогического вуза: дис…. канд. психол. наук. Ярославль, 2005.

Поваренков Ю.П. Психологическое содержание профессионального становления человека. М.: Издательство УРАО, 2002.
Шадриков В.Д. Проблемы системогенеза в профессиональной деятельности. М.: Наука, 1982.

Н.В. Антонова Имидж как инструмент бизнеса

В современном бизнесе возрастает роль личностных факторов, одним из которых является имидж бизнесмена. Ведение любого бизнеса сопровождается множественными контактами бизнесмена с другими людьми и организациями. Имидж непосредственно влияет на принятие решений в процессе переговоров, на отношение клиентов и партнеров к бизнесмену и организации в целом. Имидж конкретной бизнес-организации и бизнеса как социально-психологического феномена определяет отношение к ним со стороны государства и общественности.

Понятие «имидж» появилось в научной психологической литературе не так давно, и до сих пор его использование вызывает дискуссии. Многие считают, что это всего лишь модное слово, обозначающее давно известные психологические феномены. Отчасти это действительно так, ведь исследования социальной перцепции имеют долгую историю. Однако появление новых терминов нельзя объяснить лишь модой. Как правило, за ними кроется некая новая реальность, не вполне охватываемая устоявшейся терминологией. Напомним, что подобная ситуация была несколько лет назад с термином «идентичность», который сейчас уже используется повсеместно. Наличие кандидатских и докторских диссертаций по проблематике имиджа (Е.Б. Перелыгина, Е.А. Володарская, Д.Г. Давыдов и др.) показывает продуктивность научных исследований в данном направлении.

Бизнес – именно та сфера, в которой использование данного понятия в наибольшей степени оправданно. Бизнес как объект психологического исследования также является новой областью для отечественной психологии. Научная проработка бизнес-проблематики только начинается, и только начинают выделяться специфические для этой области психологического знания проблемы [Емельянов, Поварницына, 1998; Иванова, Михайлова, Штроо, 2008]. Одной из таких областей, на наш взгляд, и является психология имиджа. Конкурентные отношения в бизнесе обуславливают использование имиджа для повышения эффективности деятельности бизнесмена и бизнес-организации. Имидж опосредует практически все процессы в бизнесе. Отношение к бизнес-организации со стороны общества и государственных структур также во многом определяется ее имиджем.

Имидж бизнеса как социально-психологического явления в целом влияет на отношение общества к бизнесу и бизнесменам, определяя среди прочего законодательные инициативы в отношении бизнеса.

«Image» в переводе с английского означает «образ», а категория образа в психологии существует достаточно давно. Однако с понятием «образ» в психологии связана определенная теоретическая традиция, а именно исследования перцептивного образа, в первую очередь традиция гештальт-психологии и психологии восприятия. Понятие «имидж» апеллирует к социально-перцептивным процессам, которые имеют свои законы и динамику [Андреева, 2005]. Именно специфика предметной области обусловила необходимость использования данного слова в виде кальки с английского языка и введения таким образом нового термина в понятийный аппарат психологии. Е.Б. Перелыгина определяет имидж как «символический образ субъекта, создаваемый в процессе субъект-субъектного взаимодействия» [Перелыгина, 2002, с. 23]. Использование понятия образа включает проблематику имиджа в контекст исследований социальной перцепции и социального познания. Действительно, имидж – это образ социального объекта, поэтому он является продуктом социального познания. Однако многие исследователи имиджа подчеркивают, что это целенаправленно создаваемый образ. На это указывает слово «создаваемый» (а не «возникающий»), которое использовано в приведенном выше определении. Целенаправленность считается видовой особенностью имиджа как психического образа [Перелыгина, 2002; Давыдов, 2005 и др.]. Следует, однако, отметить, что процесс создания имиджа не обязательно является осознанным. Однако в любом случае он связан с целенаправленной активностью субъекта.

Целенаправленная деятельность субъекта, осуществляющего создание или коррекцию имиджа, мотивируется несовпадением представлений о том, как должен был бы восприниматься объект, и о том, как он реально воспринимается. Целью такой деятельности является реализация функций имиджа. Обобщение различных подходов (В.М. Шепель, Е.Н. Богданов,

В.Г. Зазыкин, Е.Б. Перелыгина и др.) позволяет выделить две группы психологических функций имиджа: внутренние – обеспечивающие влияние имиджа на самого субъекта самопрезентирования; внешние – основанные на возможностях социально-психологического влияния имиджа на внешнюю среду [Давыдов, 2005].

В настоящее время сформировались три основных теоретических подхода к пониманию и исследованию имиджа.

1. Семиотический подход (Ч. Пирс, Ф. де Соссюр; В. А. Лабунская, Е.А. Петрова и др.). С точки зрения семиотического подхода имидж представляется как символический образ, оформляемый с помощью некоторого языка, понимаемого в самом широком смысле как синтаксическом (включая невербальные знаки), так и семантическом (включая и предметные, и оценочные значения). При этом имидж представляет собой не отдельный единичный знак, а знаковую структуру – организованную совокупность знаков, которая сама является знаком и представляет некоторый объект. Примерами таких знаковых структур являются литературное произведение, художественный фильм, кукла и т. п. [Перелыгина, 2002]. Е.А. Петрова считает, что предметом психосемиотического изучения внешнего облика субъекта общения является роль и функции визуальных знаков в повседневном (обыденном) общении людей [Петрова, 2000]. Визуальная психосемиотика общения, разрабатываемая автором, исследует знаковые системы внешнего облика как личностный феномен, как коммуникативное средство и как предмет социального познания.

Психосемиотический подход дает возможность учитывать возможности интерпретации аудиторией имиджа того или иного знака в составе имиджа. Так, Е.А. Петрова считает важнейшим фактором адекватной самоподачи «Я» психосемиотическую компетентность и рефлексию семиотических компонентов собственной экспрессии [Петрова, 2002]. Психосемиотическая компетентность заключается в способности к адекватной интерпретации знаков общения. Психосемиотическая рефлексия – способность воспринимать порождаемые самим собой знаки «со стороны» (рефлексия первого порядка) или глазами партнера (рефлексия второго порядка). Эффективность деятельности по созданию собственного имиджа определяется степенью развития этих способностей.

2. Интеракционистский подход (Дж. Мид, Т. Кун; Е.Б. Перелыгина и др.) позволяет рассматривать имидж как образ «Я», создаваемый для других в процессе субъект-субъектного взаимодействия.

3. Когнитивно-ориентированный подход (Е.Б. Перелыгина, Г.М. Андреева). В рамках данного подхода имидж рассматривается как когнитивная структура, имеющая структуру социальной установки и занимающая определенное место в общей системе установок личности. Имидж тесно связан с другими когнитивными структурами, такими как Я-концепция, Я-идеальное, Я-зеркальное, а также с «образом мира» в целом.

4. Социально-психологический подход (Е.Б. Перелыгина, Т.А. Бусыгина). В контексте социально-психологического подхода имидж рассматривается как социально-психологический феномен и продукт социального познания. Теоретико-методологической базой для психологического анализа имиджа как социально-психологического феномена явились исследования психологических закономерностей восприятия и понимания человека человеком, специфики формирования феномена первого впечатления, социально-психологических эффектов и механизмов межличностного и межгруппового восприятия, изучение содержания социальных представлений и стереотипов, процессов массовой коммуникации. Центральными проблемами психологии имиджа как самостоятельной области исследования являются вопросы социально-психологической природы имиджа, социального познания и управления имиджем.

Перечисленные теоретические подходы не противоречат, а, напротив, взаимодополняют друг друга и могут использоваться в различных сочетаниях.

Методы исследования имиджа . Для исследования имиджа используется качественно-количественный подход. Применимы практически все методы социальной психологии и психодиагностики, что зависит от конкретных целей исследования, но предпочтение отдается качественным и проективным методикам. В частности, в исследованиях по проблематике имиджа используются такие методы, как [Давыдов, 2005; Бусыгина, 2004 и др.]:

• ассоциативный эксперимент – позволяет выявить ассоциации, связанные с индуктором имиджа;

• свободное описание с последующей контент-аналитической обработкой;

• модификации теста «Кто Я?» М. Куна, Т. МакПартленда;

• техника репертуарных решеток Дж. Келли в различных модификациях;

• метод семантического дифференциала в различных модификациях;

• метод интент-анализа вербальной продукции;

• метод опроса;

• контент-анализ продукции СМИ и других документов;

• глубинные интервью и фокус-группы.

Субъекты имиджа. Имидж – это социально-психологический феномен, что означает необходимость участия как минимум двух человек в процессе его создания. Бессмысленно говорить об имидже, если отсутствует воспринимающая сторона. Следовательно, в процессе создания имиджа участвуют два субъекта (каждый из которых может быть групповым). Во-первых, это индуктор (прототип) имиджа – субъект, образ которого формируется. Индуктором имиджа может быть человек, группа, организация, предмет (товар). Во-вторых, это реципиент имиджа – субъект, воспринимающий индуктора, в чьих глазах формируется имидж. Реципиентом может быть отдельный индивид или группа (аудитория имиджа). В некоторых случаях может присутствовать третий субъект – субъект коррекции – человек или группа людей, чья целенаправленная деятельность состоит в организации восприятия индуктора реципиентом определенным образом [Давыдов, 2005]. При этом субъект коррекции может способствовать формированию положительного имиджа индуктора (имиджмейкер), а может и разрушать его, проводить деструктивную по отношению к имиджу индуктора деятельность (противоборствующая сторона, например, в политической кампании).

Средства самопрезентации – это средства, используемые индуктором с целью повлиять на свой имидж в глазах реципиента. Так как имидж формируется в процессе общения, в качестве средств самопрезентации могут использоваться практически все средства общения (составляющие коммуникативной, социально-перцептивной и интерактивной его сторон). Таким образом, имидж как социально-психологический феномен обладает следующими характеристиками [Перелыгина, 2002]: а) имидж формируется в процессе непосредственного или опосредованного взаимодействия людей; б) имидж зависит как от свойств индуктора, так и от свойств реципиента; в) имидж выступает в форме обобщенного группового образа, постепенно принимающего форму социального стереотипа; г) имидж имеет символическую форму; д) имидж требует специальных усилий со стороны индуктора.

Виды имиджа . Существуют различные классификации видов имиджа. Например, по типу индуктора выделяют три основных вида имиджа:

1) индивидуальный имидж – имидж отдельного человека, личности;

2) групповой имидж – имидж группы. Разновидностями группового имиджа являются: корпоративный (организационный) имидж; этнический имидж; гендерный имидж; профессиональный имидж и т. д.;

3) предметный имидж – имидж предмета, товара.

Основным механизмом формирования второго и третьего типов имиджей является персонификация – приписывание группе или предмету свойств субъекта, личности. Поэтому базовым видом имиджа является индивидуальный имидж, механизмы его формирования и функционирования универсальны. При создании группового имиджа необходимо учитывать, что в этом случае включаются специфические механизмы межгруппового восприятия, которые могут повлиять на итоговый продукт социального познания [Андреева, 2003]. Групповой имидж тесно взаимосвязан с индивидуальным имиджем. Имидж группы (большой или малой) влияет на индивидуальный имидж ее членов; в свою очередь члены группы персонифицируют свою группу, и их индивидуальный имидж является составной частью группового имиджа. Именно поэтому для создания позитивного имиджа организации необходима работа над позитивным имиджем ее сотрудников и в первую очередь руководителей.

В настоящее время разрабатываются также подходы к исследованию имиджа социальных явлений. Так, Е.А. Володарская провела анализ имиджа науки как социально-психологического феномена [Володарская, 2009]. Она показала, что имидж социально-психологического явления по своему содержанию является синтезом индивидуального имиджа (имиджа представителей данного сообщества), группового имиджа (имиджа соответствующих организаций) и предметного имиджа (имиджа продуктов деятельности организаций и представителей данного сообщества). Данный подход может явиться основой для исследования других социально-психологических явлений, например имиджа бизнеса. Эта проблематика практически не изучена в отечественной психологии.

Таким образом, в целях повышения эффективности деятельности в сфере бизнеса необходимо исследование следующих продуктов социального познания:

1) индивидуального имиджа бизнесмена;

2) корпоративного имиджа конкретных бизнес-организаций;

3) профессионального имиджа бизнесменов (как большой группы);

4) имиджа бизнеса как социально-психологического явления, а также взаимовлияние и сочетание перечисленных видов имиджа.

По средствам создания имиджа можно выделить имидж, формирующийся в непосредственном межличностном общении, и опосредованный имидж – формирующийся в результате использования средств массовой коммуникации. В зависимости от степени осознанности процесса создания имиджа индуктором выделяют осознанный и неосознанный имидж. В зависимости от способа формирования выделяют стихийный и управляемый имидж. Стихийный имидж создается индуктором неосознанно и, следовательно, не может сознательно корректироваться. Управляемый имидж формируется осознанно и позволяет целенаправленно выбирать средства самопрезентации и управлять впечатлением, формирующимся у реципиента об индукторе. По эмоциональному знаку выделяют позитивный и негативный имидж. Позитивный имидж способствует позитивному восприятию индуктора реципиентом, негативный имидж вызывает отвержение индуктора. Возможно выделение нейтрального имиджа – имиджа, не имеющего яркой эмоциональной окраски. Е.Б. Перелыгина выделила два типа индивидуального имиджа на основании преобладающего типа мотивации, лежащей в основе деятельности по созданию имиджа [Перелыгина, 2002]:

1) имидж, ориентированный на самоощущение, – в основе его создания лежит мотивация повышения своей самооценки и достижения психологического комфорта;

2) имидж, ориентированный на восприятие, – в его основе лежит прагматическая мотивация, связанная с желанием использовать имидж для более эффективного социального влияния и достижения внешних целей.

Два вида имиджа не являются взаимоисключающими, более того, именно их сочетание приводит к наибольшему успеху в создании имиджа. Такой имидж возможен, когда система ценностных установок индивида совпадает с актуальными социальными ожиданиями. Если же человек ставит исключительно прагматические цели, процесс формирования имиджа затрудняется и становится менее успешным, так как в созданном образе отсутствует органичность.

Структура имиджа как результата социального познания . Как любой результат социального познания, имидж имеет структуру аттитюда и включает соответствующие компоненты.

1. Когнитивный компонент – знание об особенностях личности индуктора. Отметим, что для реципиента имидж является символическим отображением личности индуктора: это означает, что в сознании реципиента имидж и личность индуктора не различаются. Знаки, включенные в систему имиджа, расшифровываются реципиентом в терминах личностных особенностей индуктора имиджа.

2. Аффективный компонент – эмоциональное отношение реципиента к индуктору имиджа. Каждый когнитивный компонент получает определенную эмоционально окрашенную оценку. Из этих оценок складывается общее отношение к индуктору имиджа [Андреева, 2005].

3. Поведенческий компонент – действия реципиента по отношению к индуктору имиджа, обусловленные сложившимся знанием и отношением к нему.

Следовательно, по своей сути управление имиджем – это управление мыслями, чувствами и поведением реципиента в отношении индуктора.

Личностные истоки имиджа . В процессе создания имиджа важно исходить из реальных личностных особенностей индуктора. Имидж – «маска», включающий набор необходимых с точки зрения ожиданий имиджевой аудитории, но не свойственных данному индивиду характеристик, не может быть эффективным, так как задает искусственный, неаутентичный имидж. «Маска» может быть использована как первый шаг при разработке имиджа для создания типажа, шаблона, для опробования различных моделей поведения. Но затем необходима индивидуация имиджа – наполнение его индивидуальными чертами, свойственными данному индивиду. В основе процесса индивидуации имиджа лежит определенная работа, связанная с отбором тех присущих данному индивиду личностных качеств, которые будут отображаться в создаваемом имидже. Для успешного осуществления этого процесса необходимо познание этих качеств, результатом которого является идентичность личности.

Идентичность – структура представлений о себе, убеждений, ценностей, жизненных целей человека, переживаемая субъективно как ощущение тождественности и постоянства своей личности при восприятии других признающими это тождество [Erickson, 1968]. Я-концепция является одной из составляющих этой структуры. Я-концепция более изменчива во времени, идентичность же более постоянна, она обеспечивает ощущение себя в прошлом, настоящем и будущем как единой личности. Я-концепция – это обобщенное представление о себе, система установок относительно собственной личности, «теория самого себя». Как всякий аттитюд, Я-концепция имеет три компонента: когнитивный, эмоционально-оценочный и поведенческий. Когнитивный компонент – это образ «Я» (что человек думает о себе); эмоционально-оценочный – как он себя оценивает и какие чувства испытывает по отношению к себе (самооценка, самопринятие, самоуважение); поведенческий – как он ведет себя. Таким образом, поведение человека определяется тем, что он думает о себе и как себя оценивает. Это позволяет сделать вывод о том, что выбор средств самопрезентации также определяется Я-концепцией и идентичностью.

Г. Брейкуэлл [Breakwell, 1986] также выделяет в структуре идентичности оценочный и содержательные компоненты (аналог аффективной и когнитивной составляющим). Она добавляет еще один компонент – временное измерение, которое описывает существование идентичности во времени (проспективная, настоящая, перспективная идентичность). Содержательное измерение идентичности расширяется по мере жизни человека. Актуальные содержания идентичности не статичны, как и их структурная организация. Они изменяются вслед за изменением социального контекста. Люди различаются по степени связанности элементов идентичности. Одни обладают строгой иерархической структурой идентичности, другие – хаотичным набором отдельных элементов. Были предприняты различные попытки выделить типы, или виды идентичности. Наиболее значительные типологии принадлежат Э. Эриксону и Дж. Марсиа. Основные типы, по Дж. Марсиа [Marcia, 1980]: 1) диффузная идентичность – неструктурированная, человек не имеет прочных целей, ценностей; 2) преждевременная идентичность – человек принял ценности, цели, убеждения, которые ему внушали окружающие, однако не осмыслил их; 3) мораторий – состояние кризиса идентичности, поисков; 4) состояние достижения идентичности – у человека, который прошел через кризис и принял решения относительно того, кто он и чего хочет в жизни.

Обобщив различные классификации типов идентичности, мы пришли к выводу, что их можно представить следующим образом: первый тип – открытая нестабильная идентичность: открытость восприятию нового, склонность к самоизменению, состояние поиска; второй тип – закрытая нестабильная идентичность: ощущение собственной неадекватности, но при этом высокая личностная ригидность, нежелание меняться; третий тип – закрытая стабильная идентичность: отсутствие внутренней конфликтности, нет стремления к самоизменению, склонны к защите наличного «Я»; четвертый тип – открытая стабильная идентичность: сильное ощущение «Я», осознание своих целей и ценностей, но при этом сохранение открытости собственному опыту и готовность к дальнейшим изменениям (рис. 1).

В процессе профессионализации происходит автономизация компонентов Я-образа и его качественное переструктурирование: професиональная идентичность занимает близкое к центру положение, а интеллектуальные качества и особенности физического «Я» отходят на периферию структуры идентичности. С возрастом склонность к открытости снижается, что может приводить к деструктивным состояниям идентичности.

Рис. 1. Типы идентичности [Антонова, 2003]

Состояние идентичности – основа для формирования имиджа: привлекательный, непротиворечивый, влияющий образ можно создать лишь на основе открытой стабильной идентичности. На основе личностной идентичности формируется еще одна когнитивная структура – предъявляемая, или публичная идентичность, «образ Я для других». Понятие предъявляемой идентичности было введено Р. Фогельсоном [Fogelson, 1982]. Он различал личную идентичность (в ней выделяются два аспекта – социальный и личностный) и предъявляемую идентичность, включающую в себя тот набор самопрезентаций, которые индивид осознанно или неосознанно отбирает для трансляции другим людям с целью повлиять на формирующийся у них образ собственной личности. Предъявляемая идентичность, как и личная, может включать личностный и социальный аспекты в различном соотношении (в зависимости от целей самопрезентации). Предъявляемая идентичность связана с личной идентичностью, так как использует содержание последней, однако может значительно отличаться от нее по объему включенного содержания. Это динамичная структура, изменяющаяся иногда даже в течение одного акта общения (например, если изменилась ситуация или состав участников общения). Она может приближаться или к Я-реальному (тогда индуктор будет использовать стратегию самораскрытия как стратегию формирования имиджа), или же к Я-идеальному (тогда индуктор будет прибегать скорее к стратегии самопредъявления и, возможно, даже манипуляции).

Для публичной идентичности отбирается не все содержание личной идентичности, а лишь то, которое релевантно целям самопрезентации. Однако публичная идентичность не должна значительно отличаться от личной идентичности, иначе будет читаться фальшь в поведении. Предъявляемая идентичность транслируется с помощью средств самопрезентации и таким образом определяет их выбор индуктором имиджа. Влияние Я-концепции на имидж было проанализировано в исследовании Е.М. Забазновой имиджа учителя [Забазнова, 2001]. В данной работе было показано, что имидж имеет социально-психологическую природу, детерминированную субъектом личности учителя как специалиста-профессионала. Формирование имиджа учителя включает в себя два основных аспекта: во-первых, создание субъектом идеального образа себя; во-вторых, процесс имиджевого взаимодействия, в результате которого происходит коррекция имиджа в направлении реализации Я-концепции субъекта.

Взаимосвязь идентичности и имиджа была показана в исследовании Е.А. Володарской на примере имиджа ученого [Володарская, 2005].

В задачи данного исследования входили: 1) анализ профессиональной идентичности ученых в современной России путем выделения основных смысловых категорий самоописания респондентов; 2) сравнение основного содержания представлений о современном российском ученом с характеристиками его профессионального образа «Я». Основная гипотеза исследования состояла в том, что профессиональная идентичность ученого как часть внутреннего имиджа имеет структуру, сходную со структурой социальных представлений, складывающихся об ученом в обществе, а именно предметный, социальный и психологические компоненты. В качестве дополнительной гипотезы было рассмотрено предположение о том, что содержание структурных элементов внешнего и внутреннего имиджа ученого будут различны.

Выяснилось, что образ ученого «глазами других» и «взгляд на себя» имеют сходную структуру, а именно когнитивный, социальный и психологический компоненты. Таким образом, основная гипотеза исследования, согласно которой образ «Я» ученого как профессионала имеет структуру, сходную со структурой социальных представлений об ученом (предметно-логический, социально-научный и личностно-психологические компоненты), нашла свое подтверждение. Однако утверждения, характеризующие данные структурные составляющие, по-разному представлены в образе ученого, существующем в обществе, и в образе «Я» у самого исследователя. Данное исследование подтверждает тезис о взаимосвязи идентичности и имиджа как продуктов социального познания.

Идентичность реципиента и процесс формирования имиджа . Как говорилось выше, имидж – двусторонний процесс, в его создании участвуют как минимум два субъекта: индуктор и реципиент. Идентичность индуктора обуславливает выбор им средств самопрезентации и стратегии построения своего имиджа. Однако особенности идентичности реципиента также влияют на конечный результат – сформированный имидж. Это подтверждается следующими фактами. Известно, что самооценка воспринимающего обуславливает его отношение к воспринимаемому субъекту; так, при низкой самооценке собственной привлекательности снижается степень аттракции по отношению к внешне привлекательным людям, и повышается степень аттракции по отношению к людям, которых воспринимающий считает равными себе по внешней привлекательности. В исследовании Д.Г. Давыдова имиджа Вооруженных сил РФ [Давыдов, 2005] было показано, что идентичность молодых людей и имидж ВС РФ являются взаимосвязанными элементами образа мира, складывающегося у молодого человека. Причины негативного имиджа ВС РФ автор связывает с кризисом социальной идентичности российской молодежи, при котором происходит преимущественная актуализация личностного полюса идентичности и соответственно подавление социального. Это приводит к отрицательному восприятию этноса, государства и Вооруженных сил. Если же самокатегоризация, производимая молодежью, объединяет в одну группу и себя, и военнослужащих («Мы»), то имидж ВС РФ с большей вероятностью станет положительным. Иными словами, имидж армии зависит от степени актуализированности общественной и военной идентичности.

Исследования взаимосвязи имиджа и идентичности (как индуктора, так и реципиента) представляются нам актуальными в плане дальнейшей разработки технологии создания и коррекции имиджа в контексте бизнес-проблематики.

Механизмы формирования индивидуального имиджа . Основными механизмами формирования имиджа являются социальная категоризация как базовый механизм, основанный на отнесении воспринимаемого индивида к определенной категории [Перелыгина, 2002; Андреева, 2005], а также все механизмы социальной перцепции – идентификация, эмпатия, каузальная атрибуция, социально-психологическая рефлексия [Андреева, 2003, 2005]. Кроме того, к ним относятся механизм когнитивного диссонанса [Перелыгина, 2002] и некоторые иррациональные механизмы (перенос; ассоциации; актуализации архетипов и т. п.) [Змановская, 2005]. Из представленных механизмов наименее изучен с точки зрения создания имиджа механизм формирования когнитивного диссонанса. Е.Б. Перелыгина [Перелыгина, 2002] предлагает анализ включения данного механизма как запускающего деятельность по созданию имиджа. В этом случае рассматривается когнитивный диссонанс в когнитивной сфере индуктора имиджа, что выделяет данный механизм из ряда остальных, действующих в когнитивной сфере реципиента.

В когнитивной сфере индуктора его собственный имидж представлен в виде структуры «Я глазами других» (в традиционной терминологии «зеркального Я»). Соответственно имидж тесно связан с Я-концепцией и идентичностью личности [Антонова, 2003]. При возникновении диссонанса между Я-реальным, Я-идеальным и Я-зеркальным возникает стремление индивида к деятельности по созданию имиджа, т. е. воздействию на реципиента с целью коррекции «образа себя у другого». Следует заметить, что зеркальное Я, т. е. представления индуктора о том, как его воспринимают другие люди, может не совпадать с реальным образом себя у других, т. е. имиджем. Степень их совпадения зависит от уровня развития социально-психологической рефлексии реципиента, его чувствительности к обратной связи и других переменных. Е.Б. Перелыгина выделяет еще одну подструктуру – «образ себя для других» – как цель самопрезентации. Эта когнитивная структура формируется в результате отбора тех составляющих Я-реальное и Я-идеальное, которые с точки зрения индуктора наиболее точно соответствуют целям его самопрезентации. Мы не разделяем мнения Е. Б. Перелыгиной о том, что эта структура и есть имидж [Перелыгина, 2002], так как реальный имидж относится к когнитивной сфере реципиента, а не индуктора. Скорее «образ себя для других» содержательно идентичен тому, что Р. Фогельсон называл «предъявляемой идентичностью» [Fogelson, 1982]. Таким образом, имидж связан с Я-концепцией и идентичностью индуктора не прямо, а через предъявляемую идентичность (рис. 2). Тогда действие механизма когнитивного диссонанса осуществляется следующим образом: при несоответствии когнитивных элементов Я-зеркального и Я-идеального включается процесс коррекции предъявляемой идентичности и затем – выбор новых средств самопрезентации.

Можно ли рассмотреть данный механизм с «другой стороны» – со стороны реципиента? Очевидно, это возможно, если рассматривать его в связи с действием известных эффектов «первичности» и «новизны». Диссонанс, возникающий между когнитивными элементами, сформированными ранее и поступающими вновь (вследствие, например, изменения стратегии самопрезентации индуктора), вызывает у реципиента потребность снять (компоненты когнитивной сферы индуктора выделены курсивом) этот диссонанс и запускает известные механизмы: или переструктурирование образа Другого и формирование нового имиджа, или же, вследствие включения сопротивления изменениям, избегание новой информации и непринятие новых средств самопрезентации. Таким образом, последствия использования новых средств самопрезентации предугадать достаточно трудно. Механизм когнитивного диссонанса можно также использовать в контексте описания межличностного взаимодействия между индуктором и реципиентом по модели Т. Ньюкома. Этот механизм подробно описан Е.Б. Перелыгиной [Перелыгина, 2002].

Рис. 2. Взаимосвязь различных аспектов Я-концепции и имиджа в когнитивной сфере индуктора имиджа

Имиджформирующая знаковая система . А.Ю. Панасюк выделил два вида имиджформирующей информации, или канала трансляции имидж-формирующих знаков [Панасюк, 2001]. Косвенная имиджформирующая информация – трансляция имиджформирующих знаков вне непосредственного контакта индуктора и реципиента имиджа. К данной системе относятся: 1) сообщения «третьих лиц» об индукторе (в качестве третьих лиц могут выступать СМИ); 2) средовой имидж – особенности среды обитания индуктора; 3) результаты деятельности индуктора. Прямая имидж-формирующая информация – трансляция имиджформирующих знаков в процессе непосредственного контакта индуктора и реципиента имиджа. В данную систему знаков входят: 1) система габитарного имиджа – знаковая система внешнего облика человека. К ней относятся: особенности телосложения, фигуры; костюм; прическа и оформление внешности (макияж); «овеществленный имидж» – предметы, имеющиеся у человека при себе; 2) система невербального имиджа – все виды невербальной коммуникации, ведущая роль среди которых принадлежит оптико-кинетической системе знаков; 3) система вербального имиджа – особенности речевой продукции человека. В процессе общения все знаковые системы взаимодействуют и расшифровываются реципиентом в совокупности.

Этапы формирования и изменения имиджа . Технологии целенаправленного формирования индивидуального и корпоративного имиджа являются сходными и включают в себя следующие этапы.

Этап 1. Формулировка имиджевых целей. Необходимо четко сформулировать послание, которое содержится в желаемом имидже.

Этап 2. Анализ имиджевой аудитории. На этом этапе проводятся количественные и качественные исследования имиджевой аудитории.

Этап 3. Прорисовка имиджевых характеристик. Составляется список качеств, которые необходимо транслировать имиджевой аудитории.

Этап 4. Соотнесение наличных и желаемых характеристик. В результате такого анализа формируются три списка характеристик: 1) характеристики, имеющиеся у руководителя (организации) и работающие на создаваемый имидж, – их необходимо усиливать и демонстрировать; 2) характеристики, имеющиеся у руководителя (организации), но снижающие или даже разрушающие создаваемый имидж; от них необходимо избавляться или же не афишировать; 3) характеристики, необходимые для создания имиджа, но отсутствующие у человека (организации). Их необходимо нарабатывать.

Этап 5. Выбор средств самопрезентации личности или организации. Здесь подбираются конкретные техники, направленные на достижение имиджевых целей.

Этап 6. Вхождение в образ – собственно воплощение имиджа в реальной жизни.

Этапы вхождения в образ .

Этап 1. Имитационный образ, рисуемый в собственном воображении. Он проигрывается в уме, апробируется. Человек представляет себя уже обладающим желательными качествами, умениями. Продумываются условия, необходимые для воплощения образа.

Этап 2. Ролевой образ. Осуществляется практическое освоение образа, создается его «внешняя оболочка». Анализируются оценки окружающих.

Этап 3. Жизненный образ. Вырабатывается стереотип поведения в созданном образе, в итоге образ воспринимается окружающими как реальная личность. Происходит слияние личности с образом.

Стратегии и техники самопрезентации. Самораскрытие в бизнесе: возможности и ограничения . Успех деятельности по формированию имиджа зависит от правильного выбора техник самопрезентации. Под самопрезентацией обычно понимают процесс целенаправленного управления собственным имиджем, т. е. впечатлением, который человек производит на других людей [Михайлова, 2006]. Теоретической основой анализа процесса самопрезентации являются: концепция социальной драматургии И. Гоффмана; символический интеракционизм Дж. Мида (самопрезентация в этом случае рассматривается как средство формирования и поддержания структуры «me», а также и самооценки индивида); когнитивный подход (теории когнитивного баланса: самопрезентация для индивида есть средство восстановления баланса между своими и чужими оценками самого себя) и др. Достаточно распространено представление о самопрезентации как о средстве поддержания завышенной самооценки.

Самопрезентация обычно противопоставляется самораскрытию. Самопрезентация трактуется как манипуляция образами других людей ради достижения собственных целей [Доценко, 1997]. Манипуляция связана, как правило, со скрытым воздействием, т. е. сокрытием истинных мотивов воздействующего. Самораскрытие же означает раскрытие другим людям интимной, значимой информации о себе [Jourard, 1964; Амяга, 1991]. При этом большинство авторов согласны с тем, что самораскрытие и самовыражение является важным элементом сохранения и достижения психического здоровья, эффективного функционирования психики. Некоторые упоминают даже о том, что способность к самораскрытию является признаком сильной и здоровой личности [Jourard, 1964]. Е.Б. Перелыгина решает эту дилемму, вводя две стратегии формирования имиджа – имиджа, ориентированного на самоощущение, и имиджа, ориентированного на восприятие. В реальном общении возможно сочетание двух стратегий в различной пропорции или же доминирование одной из них. Стратегия, ориентированная на восприятие, обеспечивает социальный успех и достижение собственных целей. Однако при этом может теряться субъективное благополучие. Стратегия, ориентированная на самоощущение, обеспечивает наличие субъективного благополучия и комфорта, но при этом человек может оказаться в ситуации дезадаптации, что означает в лучшем случае приобрести репутацию «чудака», в худшем – оказаться в ситуации социального неуспеха (потерять работу и т. п.).

Предпочтение той или иной стратегии в бизнес-организации изучалось Е.В. Черниковой под нашим руководством в рамках магистерского диссертационного исследования. Исследовалась лишь габитарная составляющая имиджа, т. е. оформление внешности. Мы предположили, что в бизнес-организациях, имеющих «прописанный» дресс-код, будет преобладать стратегия имиджа, ориентированного на восприятие, т. е. ориентация на требования и четкое их соблюдение. В организациях же с более свободным отношением к внешнему виду сотрудников будет преобладать стратегия построения имиджа, ориентированного на самоощущение.

Наша гипотеза подтвердилась частично. Действительно, в организациях с «прописанным» дресс-кодом (банк) сотрудники в большей степени стремились к соблюдению требований и принимали эти требования. Однако в чистом виде стратегии, ориентированной на восприятие, не было обнаружено. Даже в банке – организации с наиболее жесткими требованиями к внешнему виду сотрудников – присутствовала в небольшой степени ориентация на самоощущение. В то же время в фотостудии, где требования к внешнему виду сотрудников отсутствовали вообще, при стремлении к проявлению индивидуальности все же присутствовали элементы ориентации на некие нормы (рис. 4).

По результатам кластерного анализа анкетного опроса респондентов были выделены следующие стратегии самопрезентации в ситуации делового общения (рис. 3).

Стратегия 1. Люди, полностью соблюдающие требования к внешнему облику. Важно, что эти люди чувствуют себя комфортно в своем облике на рабочем месте среди коллег и умеют управлять впечатлением о себе.

Стратегия 2. Люди, которые соблюдают требования, однако делают это не очень строго, позволяя себе немного и слишком неявно самораскрываться через внешний облик (добавлять «изюминку»). Такие люди обычно чувствуют себя комфортнее в своем обычном облике на рабочем месте среди коллег, однако соблюдение всех требований также не вызывает у них дискомфорта. Они не склонны управлять впечатлением о себе.

Стратегия 3. Люди, которые предпочитают самораскрываться, учитывая, однако, при этом существующие требования. Такие люди обычно чувствуют себя комфортно в своем обычном облике на рабочем месте среди коллег и некомфортно при соблюдении всех требований. Они не склонны управлять впечатлением о себе.

Рис. 3. Стратегии деловой самопрезентации. 1-5 – стратегии; рубежные точки – параметры оценки

Стратегия 4. Люди, которые стремятся строго следовать существующим требованиям, но у них это не получается. В результате в своем обычном облике они чувствуют себя дискомфортно на рабочем месте среди коллег.

Стратегия 5. Люди, которые активно раскрываются через внешний облик. Такие люди одинаково комфортно чувствуют себя в своем обычном облике на рабочем месте среди коллег и при соблюдении всех требований.

Оценивалась также успешность деловой самопрезентации людей, использующих различные стратегии. Была выявлена наиболее успешная стратегия самопрезентации для всей выборки. Так, наибольшей вероятностью успеха обладает стратегия создания такого внешнего облика, который отвечает всем требованиям, однако имеет некоторую «изюминку» и позволяет человеку несколько самораскрываться и чувствовать себя комфортно (стратегия 2). Таким образом, была подтверждена гипотеза о том, что стратегия самопрезентации, основанная на сочетании соответствия социальным требованиям и самораскрытия, способствует повышению успешности самопрезентации. Стратегия, основанная на строгом соблюдении всех требований, оказалась менее успешной даже в организациях с наиболее строгим дресс-кодом.

В различных организациях наиболее успешные стратегии самопрезентации оказались различными. В организациях с жесткими требованиями к поведению и внешнему облику сотрудников наиболее успешной стратегией будет небольшая степень самораскрытия в пользу большего соответствия требованиям. В организациях, где предъявляемые к дресс-коду требования минимальны, наиболее успешной стратегией будет сочетание соответствия требованиям и самораскрытия. В организациях, где предъявляемые к сотрудникам требования отсутствуют, наиболее успешной стратегией будет самораскрытие с учетом существующих требований или полное самораскрытие. Таким образом, в бизнес-организациях не всегда должны преобладать чисто манипулятивные стратегии самопрезентации. Напротив, определенная ориентация на самоощущение и использование элементов самораскрытия способствует не только достижению психологического благополучия, но и социальному успеху даже в самой жесткой бизнес-среде.

Техники самопрезентации . Выбор конкретной техники самопрезентации зависит от имиджевых целей. Выделяют три основных имиджевых цели и соответственно три группы техник управления имиджем [Змановская, 2005]: 1) техники возвышения имиджа; цель – повысить значительность, воспринимаемый статус, авторитетность, убедительность образа;

2) техники создания узнаваемого образа (бренда); цель – привлечь внимание, запомниться, стать узнаваемым; 3) техники формирования позитивного отношения; цель – вызвать положительные чувства: доверие, симпатию, интерес. В свою очередь к техникам формирования позитивного отношения относятся повышение внешней привлекательности и позитивный настрой. Известна закономерность: привлекательны те люди, которые хорошо относятся к нам. Следовательно, позитивное отношение к различным группам общественности обеспечивает их ответное позитивное мнение об организации. Создание безупречной репутации обеспечивается планомерной конструктивной деятельностью, выполнением своих функций. Позитивные послания группам общественности – выражения благодарности, проявления уважения, поздравления; искренний интерес к людям, оказание поддержки и реальной помощи; дистанцирование от негативных символов (компрометирующих факторов, фигур, групп).

Техники создания яркого и узнаваемого образа включают в себя подбор подходящего имени, которое несет в себе информацию о миссии организации; типизацию и стилизацию имиджа – выбор стиля, оформления, соответствующего целям и миссии организации; использование имиджевой символики (герба, логотипа, слогана, в емкой форме выражающих цели и ценности организации); мифологизацию образа – создание мифологического контекста с привлечением архетипических образов коллективного бессознательного.

Наконец, к техникам возвышения имиджа относятся: присоединение к безусловным социальным ценностям, т. е. включение в основное сообщение ценностей, разделяемых целевыми группами общественности; усиление личной власти; повышение физической силы руководителя; повышение уверенности и внутренней энергии; демонстрация заслуг, достижений, наград; миссионерство – возложение на себя обязательств в решении актуальных социальных задач (благотворительность, спонсорство и т. п.); присоединение к общепринятым авторитетам (контакты и демонстрация хороших, близких отношений с авторитетными людьми, организациями).

Подбор техник для каждой конкретной ситуации необходимо проводить индивидуально, так как все компоненты имиджа находятся во взаимосвязи и влияют друг на друга.

Корпоративный имидж бизнес-организации . Корпоративный, или организационный имидж – это образ организации в представлении различных групп общественности. Целенаправленное формирование позитивного корпоративного имиджа является одной из целей деятельности по связям с общественностью.

Элементы корпоративного имиджа. Внешний, или визуальный имидж. Это тот слой имиджа, который непосредственно воспринимается реципиентом. К этому уровню относятся:

• визуальная атрибутика организации (логотип, слоган, фирменные бланки и т. п.) – это важнейшие составляющие корпоративной идентичности организации;

• дизайн и месторасположение помещений, используемых организацией;

• «овеществленный имидж» – вещи, которыми пользуются сотрудники организации, ее техническая оснащенность;

• форма, внешний вид сотрудников, их манера поведения;

• результаты деятельности организации.

Смыслообразующая (внутренняя) составляющая имиджа – это характеристики имиджа, которые считываются реципиентом на основе «расшифровки» знаков внешнего имиджа. Имидж важен не сам по себе – это символическое отображение сущности и смысла существования организации. Поэтому очень важно осознать и прописать следующие компоненты имиджа:

• миссия организации – ради чего она существует и что дает обществу;

• цели организации;

• ценности организации.

Для достижения необходимого воздействия на реципиента и формирования требуемого имиджа важно разработать корпоративную имиджевую политику. Под корпоративной имиджевой политикой понимается набор положительных характеристик продукции, услуг или видов деятельности организации, ориентированный на благоприятное общественное восприятие. В данном случае имеется в виду публичная составляющая деятельности организации. Этой составляющей является общественная польза от деятельности предприятия.

Выделяют два вида имиджа организации. Внутренний имидж организации – образ организации в глазах сотрудников. Внешний имидж организации – образ организации в глазах внешних по отношению к ней групп общественности. Внешний и внутренний имиджи тесно взаимосвязаны. Негативное мнение сотрудников об организации неизбежно будет транслироваться ими окружающим и снижать внешний имидж. В свою очередь позитивный внешний имидж улучшает отношение сотрудников к организации, так как способствует повышению их собственной самооценки от осознания принадлежности к позитивно оцениваемой обществом группе.

Рис. 4. Соотношение индивидуального имиджа руководителя и имиджа организации

Имидж организации тесно связан с имиджем руководителя организации. Руководитель персонифицирует организацию, задавая основные смысловые параметры ее восприятия. Стержнем имиджа – и корпоративного, и индивидуального – являются ценности, смыслы и миссия организации. Именно они составляют основное сообщение имиджа. Индивидуальные ценности руководителя должны соответствовать ценностям и миссии организации, тогда его имидж будет работать на создание позитивного имиджа организации (рис. 4).

Резюме. Проведенный анализ проблематики имиджа в современной отечественной психологии показал плодотворность исследований в данном направлении. Исследование различных видов и механизмов функционирования имиджа может внести весомый вклад в развитие психологии бизнеса. Основными направлениями исследования могут быть: 1) исследование имиджа предпринимателя и бизнесмена в различных социальных группах российского общества; 2) исследование имиджа как социально-психологического феномена; 3) исследование имиджа различных бизнес-организаций; 4) исследование индивидуального имиджа отдельных бизнесменов как представителей своей профессиональной группы; 5) исследование различных механизмов формирования и функционирования индивидуального и группового имиджа, таких как социальная категоризация, когнитивный диссонанс, атрибутивные процессы и др.;
6) исследование взаимосвязи личностных и имиджевых характеристик индуктора имиджа; личностных характеристик реципиента, влияющих на формирование имиджа. Выявленные закономерности помогут выработать рекомендации по созданию более благоприятного имиджа бизнеса в России, что является необходимой основой для его дальнейшего развития.

Литература

Амяга Н.В. Самораскрытие и самопредъявление личности в общении // Личность. Общение. Групповые процессы. М.: ИНИОН, 1991.

Андреева Г.М. Психология социального познания. М.: Аспект-Пресс, 2005.

АндрееваГ.М. Социальная психология. М.: Аспект-Пресс, 2003.

Антонова Н.В. Личностные истоки имиджа // Имиджелогия: современное состояние и перспективы развития / под ред. Е.А. Петровой. М.: Альфа, 2003.

С. 37–40.

Бусыгина Т.А. Индивидуальный имидж как социально-перцептивный компонент профессиональной компетентности преподавателя вуза: автореф. дис…. канд. психол. наук. Самара, 2004.

Володарская Е.А. Социально-психологическая концепция имиджа науки в обществе: автореф. дис…. д-ра психол. наук. М., 2009.

Володарская Е.А. Имидж ученого: анализ самовосприятия субъектов науки. http://www.5ka.ru/68/50243/1.html/

Володарская Е. А. Профессиональная идентичность ученого и имидж науки в обществе // Науковедение и новые тенденции российской науки / под ред. Н.Н. Семеновой, А.Г. Аллахвердяна, А.В. Юревича. М.: Логос, 2005. С. 187–201.

Давыдов Д.Г. Социально-психологические особенности имиджа Вооруженных сил России в молодежной среде: автореф. дис…. канд. психол. наук. М., 2005.

ДоценкоЕ.Л. Психология манипуляции: феномены, управление и защита. М.: ЧеРо, Издательство МГУ, 1997.

Забазнова Е.М. Влияние Я-концепции на формирование конгруэнтного имиджа личности: автореф. дис…. канд. психол. наук. Краснодар, 2001.

Змановская Е.В. Руководство по управлению личным имиджем. СПб.: Речь,

2005.

Иванова Н.Л., Михайлова Е.В., Штроо В.А. Введение в психологию бизнеса. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2008.

Михайлова Е.В. Обучение самопрезентации. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2006.

Панасюк А.Ю. Вам нужен имиджмейкер? Или о том, как создавать свой имидж. М.: Дело, 2001.

Перелыгина Е.Б. Имидж как феномен интерсубъектного взаимодействия: содержание и пути развития: дис…. д-ра психол. наук. М., 2003.

Перелыгина Е.Б. Психология имиджа. М.: Аспект-Пресс, 2002.

Петрова Е. А. Визуальная психосемиотика общения: дис. д-ра психол. наук. М., 2000.

Петрова Е.А. Психология имиджа: Психосемиотический подход // Психология как система направлений. Ежегодник Российского психологического общества. 2002. Т. 9. Вып. 2.

Breakwell G.M. Coping with Threatened Identities. London – N.Y.: Mithuen, 1986.

Erickson E.H. Identity. Youth and Crisis. London: Faber & Faber, 1968.

Fogelson R.D. Person, self and identity // Psychosocial Theories of the Self / ed. by Benjamin Lee. N.Y.: Plenum Press, 1982. P. 115–132.

Jourard S.M. The Transparent Self: Self-Disclosure and Well-Being. Princeton, N.J.: Van Nostrand, 1964.

Marcia J.E. Identity in adolescence // Handbook of Adolescent Psychology / ed. by J. Adelson. N.Y.: John Willey, 1980. P. 213–231.

О.И. Патоша Психологический анализ мотивации поведения потребителей на рынке товаров бытового потребления

Важнейшей характеристикой общества, в котором развивается рыночная экономика, является возможность проявления свободы личности в экономическом контексте. Эта свобода диктует новые требования потребительскому поведению личности, способности делать выбор, принимать решения, нести ответственность и т. д. Кроме того, постоянно растет интерес к психологическим исследованиям поведения потребителей со стороны организаций, производящих или продающих товары и услуги. Несмотря на то что данная проблема масштабно изучалась на протяжении XX в. и широко представлена в таких дисциплинах, как маркетинг, экономическая психология, психология рекламы, на сегодняшний день остаются нерешенными вопросы, касающиеся комплексного психологического анализа поведения потребителей, а также использования теоретических и методических конструктов для его проведения.

Преследуя цель дать комплексное, всестороннее объяснение процесса приобретения, специалисты по маркетингу обращались к построению моделей поведения потребителей. Наибольшее распространение получили так называемые многофакторные модели потребительского поведения. Их разработка связана с именами таких исследователей, как Д. Ф. Энджел, РД. Блэкуэл, П.У Миниард, Дж. Э. Ховард, Дж. Н. Шет, Ф.М. Никосиа, А.Р. Андреасен и т. д. Эти модели разрабатывались для упорядочивания больших объемов эмпирической информации и логического представления данных в сжатой форме, а также для обеспечения методологической структуры дальнейших исследований [Handbook of…, 1988]. В настоящее время многофакторные модели потребительского поведения подвергаются критике за формальность, абстрагированность от реальности и тем самым ограничение практической ценности, а также трудность эмпирической проверки. Если все же проверка имеет место, то полученные результаты неоднозначны, отношения между переменными кажутся произвольными [Лукьянова, 1998; Фоксол, 2000]. В моделях, построенных по необихевиоральному принципу, поведение рассматривается как определенная реакция на действия различных стимулов, а потребитель – как машина по переработке информации. Таким образом, комплексные исследования поведения потребителей, построенные на основе маркетинговых многофакторных моделей, не позволяют изучить собственно психологические стороны потребительского поведения, такие как мотивация, принятие решения, ответственность за выбор, целеполагание в процессе покупки и т. п.

В литературе отмечается условность термина «поведение потребителя». В реальности существует просто поведение людей, а «потребительским оно становится под особым углом зрения исследователя, выделяющего в целом комплексе поступков человека только те действия, которые касаются потребления» [Мельникова, Ширков, 2002, с. 259]. Изучая поведение потребителя, мы должны делать акцент на исследовании не рынка, а человека в рынке. Поэтому в основу объяснения поведения человека на рынке необходимо положить фундаментальную психологическую теорию поведения (деятельности). А модель поведения должна строиться исходя из качественного анализа исследуемой деятельности. В отечественной психологии при изучении деятельности постулируются такие ее значимые характеристики, как активность и целенаправленность (С.Л. Рубинштейн, А.Н. Леонтьев, Б.Ф. Ломов, В. Д. Шадриков, О.К. Тихомиров и др.). В качестве методологического основания изучения деятельности отечественными исследователями признается необходимость системного подхода.

Таким образом, поведение потребителей следует рассматривать как активную, целенаправленную деятельность, связанную с выбором, приобретением и потреблением товаров и услуг, направленную на достижение целей и освоение общественного опыта потребления. Вышеперечисленные основания к рассмотрению деятельности отражены в концепции системогенеза деятельности, в рамках которой В. Д. Шадриков разработал функциональную систему деятельности [Шадриков, 2008]. Эта модель позволяет свести разнообразные формы деятельности к определенному теоретическому конструкту, в котором отражены общие для любой деятельности компоненты и связи. Функциональная система деятельности успешно применялась при исследовании различных видов профессиональной и учебной деятельности. В ходе исследований была показана способность данной модели к описанию деятельности во всей полноте взаимосвязей каждого блока, а также ее ценность при проведении исследования и описании его результатов теми или иными профессионалами.

Для всестороннего и комплексного исследования поведения потребителей мы использовали функциональную систему деятельности, поскольку она позволяет рассматривать потребителя как субъекта деятельности, самостоятельно принимающего решения, вырабатывающего собственные программы поведения, способного к отражению результата деятельности и корректировке поведения на основе вектора «цель – результат». На основе функциональной системы деятельности нами была разработана функциональная модель поведения потребителей (ФМПП) на рынке товаров и услуг (рис. 1). В соответствии с функциональной системой деятельности мы выделили следующие компоненты ФМПП, отражающие поведение потребителей на рынке товаров и услуг.

Мотивация поведения потребителей – совокупность осознанных и неосознанных побуждений, направляющих и регулирующих процесс выбора, приобретения и потребления товаров и услуг через поставленные человеком цели, принятые решения и намерения под влиянием внешней и внутренней информации. В основе мотивации приобретения лежит потребность личности, которая, преломляясь сквозь призму личностного смысла, становится целью покупки.

Целеполагание в процессе приобретения товара – регуляционный механизм поведения потребителей на рынке, при котором на основе доминирующих потребностей и под влиянием личностного смысла возникают цели как предвосхищение будущего результата и осуществляется их связь с оценкой наличных (субъективных и объективных) условий деятельности.

Программа поведения, связанного с покупкой,  – это конкретный план поведения, определяющий место, время, обстоятельства определенных действий и отвечающий на вопросы, что, где, когда и как покупать.

Принятие решения о покупке – процесс подготовки и совершения программы поведения, связанного с покупкой, в основе которого лежит освоение и (или) выработка решающего правила и критериев достижения цели и предпочтительности.

Информационная основа поведения потребителей – включает в себя объективные (существующие независимо от субъекта) и субъективные (связанные непосредственно с потребителем) условия покупки, а также различные источники информации, с которыми взаимодействует потребитель при выборе и приобретении товаров или услуг.

Индивидуальные особенности потребителя – это психологические характеристики субъекта, которые способствуют или препятствуют поведению, связанному с покупкой.

Рис. 1. Функциональная модель поведения потребителей

Предложенная ФМПП позволяет провести полный качественный психологический анализ деятельности потребителя, включая как рассмотрение каждого блока в отдельности, так и в их взаимосвязи. Данная модель явилась для нас теоретическим основанием для проведения эмпирического исследования в области поведения потребителей. Согласно положениям маркетинга, покупка совершается не просто так, а с целью удовлетворения определенной потребности [Мельникова, Ширков, 2002]. В то же время исследование мотивации потребительского поведения также необходимо предполагает исследование процесса целеполагания, поскольку он является регулирующим механизмом поведения потребителей, при котором потребности, интересы, желания человека посредством личностного смысла и оценки наличных условий связываются с целью, организуя всю психологическую систему поведения. Поэтому в данном исследовании был сделан акцент на изучении блоков мотивации и целеполагания потребителей в процессе совершения покупки.

Анализ литературы показал, что наиболее адекватным дизайном эмпирического исследования поведения потребителей является сочетание качественных и количественных методов [Семенова, 1998], т. е. использование проективных, нестандартизированных методов для вскрытия глубинных структур личности совместно с прямыми методами, рассчитанными на самоотчет испытуемых о своих действиях, намерениях, желаниях.

Мы использовали ассоциативные проективные методы: «Глубинное интервью», «Словарные ассоциации» и «Метод незаконченных предложений». На основе данных методик были разработаны задания, в которых испытуемым было предложено вспомнить совершенную недавно покупку какого-либо предмета бытового потребления, постараться как можно более точно и полно воссоздать в памяти размышления и чувства, которые предшествовали и сопутствовали покупке, и закончить следующие предложения. Испытуемым необходимо было также указать пять основных причин покупки данного предмета бытового потребления и ранжировать их. В итоге нами были получены следующие индикаторы мотивации и целеполагания: 1) индикаторы потребностей покупки – указанные испытуемыми собственные причины покупки, а также причины покупки для большинства людей; обоснование того, что представляет предмет покупки для испытуемого (заботиться о своем здоровье, получать необходимую информацию, хорошо выглядеть и т. д.); 2) индикаторы предмета покупки – обозначенные испытуемыми качества, признаки приобретенного товара (цена, качество, цвет, скидки и т. д.); 3) индикаторы торговой точки – выделенные испытуемыми признаки места, в котором была совершена покупка.

На основе данных индикаторов была разработана анкета. Индикаторы потребностей были представлены в виде утверждений: «Я совершил покупку для того, чтобы…», а также «Я хочу…», верность которых необходимо было оценить по пятибалльной шкале. Данная процедура позволяет, на наш взгляд, изучить потребности личности, связанные и не связанные с покупкой. Индикаторы предмета покупки и торговой точки также необходимо было оценить по пятибалльной шкале в соответствии с тем, на что больше всего обращали внимание испытуемые при покупке. Таким образом, мы выявляли значимые признаки при отражении товара и торговой точки в процессе покупки.

В основной части исследования приняли участие 157 человек, средний возраст 32±13,7. Все они являются участниками потребительского рынка Москвы. Полученные данные были подвергнуты статистической обработке (факторный и корреляционный анализы). При процедуре факторного анализа применялись методы главных компонент и Варимакс, а количество отобранных факторов определялись по критерию отсеивания Р. Кеттелла, т. е. по точке перегиба на графике собственных значений до его выхода на пологую прямую после резкого спада [Наследов, 2004]. Корреляционный анализ проводился путем расчета коэффициента корреляции Пирсона.

В результате факторного анализа мы выявили группы потребностей, удовлетворенных в процессе покупки, а также группы признаков товара и торговой точки, значимые при отражении в процессе выбора и покупки товара. Факторная структура целей покупки и потребностей личности представлена в табл. 1. Полученные факторы описывают структуру основных потребностей личности, в которой в качественном отношении выделяются три категории потребностей – материальные, духовные (в нашем случае один из ее видов – познавательные), социальные [Здравомыслов, 1986, Шадриков, 2001 и др.].

Результаты факторного анализа признаков товара и торговой точки представлены в табл. 2. В качестве групп признаков, которые являются значимыми для потребителей при отражении объективных и субъективных параметров товаров в процессе покупке, мы выделили прагматические, информационные и эстетические признаки.

Подобные группы значимых для потребителей признаков при покупке обозначены в наиболее распространенной в маркетинге классификации мотивов потребительского поведения [Беленов, Стадническо, 2001; Зазыкин, 1992]. Исследователи выделяют, помимо прочих мотивов, утилитарный (прагматичный), когда потребителя в первую очередь интересуют эксплуатационные характеристики товара, гарантийный срок, надежность; эстетический мотив – ориентация потребителя на внешний вид изделия (форму, цвет); а также мотив подобия, связанные с ориентацией на мнения других людей.

Таблица 1
Факторная структура индикаторов потребностей покупки

Примечание : в скобках указаны значения факторных нагрузок переменных.

Факторная структура индикаторов признаков торговой точки представлена в табл. 3. Индикаторы, представленные в факторе «прагматические признаки торговой точки», описывают услуги, возможности, предоставляемые торговой точкой потребителям в процессе покупки. Фактор «внешние признаки торговой точки» содержит индикаторы, связанные с внешней обстановкой в торговой точке. В фактор «практические признаки торговой точки» вошли индикаторы, связанные с прошлым опытом посещения места – самого потребителя и значимых других лиц.

Таблица 2

Факторная структура индикаторов признаков товара

Примечание: в скобках указаны значения факторных нагрузок переменных.

Таблица 3

Факторная структура индикаторов признаков торговой точки

Примечание : в скобках указаны значения факторных нагрузок переменных.

Для определения индивидуальной выраженности факторов для каждого испытуемого мы вычислили факторные оценки, которые получаются путем подстановки в регрессионное уравнение с Р-коэффициентами z-значений соответствующих исходных переменных [Наследов, 2004, с. 281] и подвергли их корреляционному анализу. В результате корреляционного анализа были получены статистически значимые положительные корреляции между потребностями покупки и признаками товара и торговой точки, представляющие параметры цели (рис. 2): социальные потребности покупки и эстетические признаки товара (r = 0,24, р < 0,01); социальные потребности покупки и внешние признаки торговой точки (r = 0,33, р < 0,01); материальные потребности покупки и прагматические признаки товара (r = 0,28, р < 0,01). Между оценками признаков товаров и признаков торговых точек также обнаружена статистически значимая положительная корреляция: прагматические признаки товара и прагматические признаки торговой точки (r = 0,46, р < 0,01); информационные признаки товара и практические признаки торговой точки (r = 0,21, р < 0,01); эстетические признаки товара и внешние признаки торговой точки (r = 0,21, р < 0,01).

В ходе корреляционного анализа не было обнаружено значимых связей между познавательными потребностями покупки и предпочтениями тех или иных признаков товаров и мест покупки. Таким образом, в исследовании было показано, что структура потребностей, удовлетворенных в результате покупки, отражает общепсихологическую структуру потребностей личности, которая описывается материальными, познавательными и социальными потребностями.

Рис. 2. Взаимосвязь потребности покупки и параметров цели

Также в работе были выявлены параметры товара и торговой точки, значимые при отражении субъективных и объективных признаков. Параметры товара представлены прагматичными признаками (цена, качество, гарантия, наличие скидок и т. д.); признаками, связанными с внешним видом товара (цвет, запах, оригинальность и т. д.); представлениями о товаре других людей (рекомендации знакомых, консультантов, представленность в рекламе и т. д.). Признаки торговой точки группируются на прагматичные (ценовая политика, возможность выбора, наличие доставки, возможность кредита и т. д.); признаки, связанные с внешней обстановкой точки (размер, комфорт, музыкальное сопровождение и т. д.) и опытом посещения торговой точки (собственный опыт, опыт друзей, знакомых).

Согласно результатам исследования, блоки мотивации и целеполагания взаимосвязаны между собой. Обнаружено, что чем выше социальная потребность покупки, тем более значимыми для потребителя являются внешний вид товара (цвет, запах, упаковка и т. д.) и организация торговой точки (обстановка, размер и т. д.). При доминирующей материальной потребности покупки повышается значимость для потребителя прагматичных признаков товара (цена, качество, надежность, гарантия). В исследовании были также выявлены взаимосвязи внутри параметров цели – между признаками товаров и признаками торговых точек, схожими по смыслу. Так, эстетические признаки товара, отражающие ориентацию покупателя на внешний вид изделия, связаны с внешними признаками торговой точки, характеризующими внешний вид магазина. Прагматические признаки товара (цена, качество и др.), в свою очередь, связаны с прагматическими признаками торговой точки (ценовая политика, предоставляемые услуги и др.). Можно предположить существование двух типов тенденций в потребительском поведении. Первая тенденция заключается в ориентации на внешние характеристики как товара, так и торговой точки; вторая – в ориентации при выборе товара на внутренние характеристики выбираемого предмета и торговой точки, а именно на его качественно-ценовые характеристики и возможности. Тем не менее данный вывод требует дальнейшего подтверждения в исследованиях.
В результате применения функциональной модели поведения потребителей для анализа мотивации потребительского поведения были выявлены потребности покупки, не отдельно изолированные от различных компонентов поведения, а во взаимосвязи с параметрами цели. В дальнейшем планируется продолжение эмпирического изучения остальных компонентов функциональной модели (информационной основы поведения, принятия решения о покупке, индивидуальных особенностей потребителей, программы поведения, связанного с покупкой, принятия решения о покупке, информационной основы) на рынке товаров и услуг. В результате предполагается разработка методики комплексного изучения поведения потребителей в едином теоретическом контексте, которая позволит всесторонне исследовать процесс потребления и создать систему рекомендаций по продвижению товаров и услуг.

Литература

Беленов О.Н., Стадническо Л.И. Поведение потребителей: учеб. пособие. Воронеж: Издательство Воронеж. гос. ун-та, 2001.

Зазыкин В.Г. Психология в рекламе. М.: ДатаСтром, 1992.

ЗдравомысловА.Г. Потребности, интересы, ценности. М.: Политиздат, 1986.

Лукьянова А.В. Маркетинговое исследование мотивации потребителей на товарных рынках (на примере автомобильного рынка): дис…. канд. экон. наук. М.: РГБ, 2002.

Мельникова О.Т., Ширков Ю.А., Фоломеева Т.В. Потребительское поведение: теория и действительность // Социальная психология в современном обществе: учеб. пособие для вузов / под ред. Г.М. Андреевой, А.И. Донцова. М.: Аспект-Пресс, 2002. С. 258–271.

Наследов А.Д. Математические методы психологического исследования. Анализ и интерпретация данных: учеб. пособие. СПб.: Речь, 2004.

Семенова В.В. Качественные методы: введение в гуманистическую социологию. М.: Добросвет, 1998.

Фоксолл Г.Р. Поведение потребителей: практическое руководство. М.: МГИМО, 2000.

Шадриков В.Д. Введение в психологию: мотивация поведения. М.: Логос, 2001.

Шадриков В.Д. Проблемы системогенеза профессиональной деятельности. М.: Логос, 2007.

Handbook of Economic Psychology / eds. W.F. Van Raaij, G.M. Veldhoven, K.E. Warneyd. Boston, London: Kluver, 1988.

О.И. Патоша, Н.Е. Коробкова Исследование «нерациональных» эффектов поведения потребителей

В современной экономической ситуации знание и понимание закономерностей и факторов, определяющих поведение потребителей, является одним из факторов успешной деятельности бизнес-организации. Анализ истории изучения поведения потребителей показывает, что проблема объяснения потребительского поведения и выявления факторов, влияющих на покупку товара, являлась значимой для исследователей различных областей знания – обществоведения, экономики, социологии, психологии. В истории изучения данного вопроса можно выделить основную тенденцию – постепенный переход от изучения рациональных факторов к нерациональным, влияющим на потребительское поведение.

Так, первоначально основным объяснительным принципом являлся экономический подход, связанный с пониманием потребителя как человека рационального. Собирательный образ экономического человека поддается следующему определению: «Это человек, избирающий лучший с позиции собственных целей, интересов, предпочтений способ экономического поведения» [Радаев, 2000]. Основной целью рационального поведения потребителей является максимизация прибыли, или максимизация полезности, другими словами, каждый потребитель стремится получить за свои деньги максимум с точки зрения качества и количества продукции [Гаспарян и др., 2004; Макконнелл, 2006]. В противовес экономической теории стали появляться концепции, которые при объяснении различных закономерностей поведения потребителей переносили акцент не на экономические, а на психологические механизмы, стимулы. Первым предложил рассматривать экономические процессы как проявления человеческого поведения и анализировать их с точки зрения современной психологии Дж. Катона [Katona, 1963]. Исследователи, работающие в данной парадигме, проводили анализ влияния мнений, ценностей и психологических установок на экономическое поведение людей. В русле критики полной рациональности как объяснительного механизма потребительского поведения также было разработано множество экспериментально подтвержденных теорий [Саймон, 1993; Шумейкер, 1994; Канеман и др., 2003 и др.]. В противовес экономической парадигме в объяснении поведения потребителей ряд зарубежных исследователей выделили «нерациональные» эффекты поведения при покупке товаров [Лейбенстайн, 1999; Corneo, Jeanne, 1997; Vigneron, Johnson, 1999, Dittmar, Beattie, Friese, 1995 и др.]. К ним относятся эффект Веблена, эффект «сноба», эффект «бэндвэгон», или «присоединения к большинству», и т. п.

Эффект Веблена характеризует феномен «демонстративного потребления», который был впервые описан Т. Вебленом в книге «Теория праздного класса» [Веблен, 1984]. Экономически он проявляется в том, что с повышением цены увеличивается спрос на товар и, наоборот, снижение цены уменьшает количество покупок. Демонстративное потребление характеризуется избыточностью потребления, потреблением «дорогих» товаров и предметов роскоши – соответствующих украшений, автомобилей и т. д. Исследователи данной проблемы выявили, что цена товаров часто положительно коррелирует с восприятием качества и является показателем престижа [Лейбенстайн, 1999; Vigneron & Johnson, 1999]. Таким образом, для потребителя наиболее значимыми являются ценовые характеристики товара, его престижность, принадлежность к «высшему классу».

Эффект «сноба» отражает поведение индивида при покупке в зависимости от поведения других покупателей на рынке. Этот эффект наблюдается при двух условиях: 1) когда новый престижный продукт появляется на рынке, «сноб» первым приобретет его, чтобы стать уникальным обладателем товара в данный момент; 2) «сноб» откажется от товара, когда большинство начнет покупать его. Согласно исследованиям, воспринимаемая ограниченность предложения на товар увеличивает потребительскую ценность и предпочтения для бренда. Товары, предложение которых ограничено, имеют большую ценность, нежели более доступные [Corneo, Jeanne, 1997]. Следовательно, избегание популярных товаров и покупка новых, редких, уникальных товаров будет являться индикатором эффекта «сноба».

Эффект «присоединения к большинству» является противоположным эффекту «сноба» и отражает ситуацию, когда товар покупается не в силу необходимости, а в силу желания не отстать от других, быть как все. Таким образом, спрос на товар повышается, когда другие потребители начинают покупать товар [Haugtvedt, 2008]. Иными словами, для потребителей-последователей наиболее значимым является факт наличия товара у представителей референтной группы, популярность товара, покупка товара другими потребителями.

Рассмотренные эффекты связаны с таким важным рыночным показателем, как спрос, с одной стороны, и с различными психологическими характеристиками потребителей, с другой. Изучение проявления данных эффектов на современном рынке при покупке разных категорий товаров является актуальной задачей торговых структур, поскольку это позволит более грамотно разработать стратегию продвижения товара, сформировать более успешную тактику позиционирования своего продукта на рынке. Несмотря на практическую актуальность изучения «нерациональных» эффектов при покупке, данный аспект практически не представлен в отечественной экономической психологии. Поэтому эмпирическое исследование эффектов позволяет обогатить теорию потребительского поведения, а также методический инструментарий для его изучения.

Пилотажное исследование феноменов нерационального поведения у российских потребителей было проведено нами в 2009 г. Целью данного исследования было выявить факторы нерационального потребления у покупателей при выборе товаров разных категорий. Выборку составили 60 студентов московских вузов в возрасте от 18 до 24 лет, из них 65 % девушек. В качестве испытуемых неслучайно была выбрана студенческая аудитория. В этом возрасте человек обычно начинает самостоятельно распоряжаться деньгами, и поэтому можно говорить о начале независимого потребительского поведения. К тому же в этом возрасте еще очень велико влияние референтных групп, а это, как мы выяснили, является значительным фактором, детерминирующим потребительское поведение.

Для эмпирического выявления факторов выбора товара различных категорий был применен частный семантический дифференциал, шкалы которого включают основные проявления «нерациональных» эффектов при покупке (табл. 1), описанные зарубежными исследователями. Испытуемым предлагалось оценить значимость представленных характеристик товара при покупке товаров двух различных категорий: товары длительного пользования (одежда, техника, портативная электроника, парфюмерно-косметические средства), товары личного пользования (бытовая химия, предметы личной гигиены). Выбор данных категорий товаров обусловлен различным проявлением влияния референтных групп на поведение потребителя.

Для анализа данных, полученных с помощью частного дифференциала, был проведен факторный анализ отдельно по каждой товарной категории методом главных компонент с последующим вращением факторов по методу Варимакс. Количество факторов определялось графиком собственных значений. Факторная структура индикаторов категории «Товары длительного пользования» представлена в табл. 2. Коэффициент KMO = 0,65, что свидетельствует об адекватности выборки и указывает на то, что факторный анализ приемлем для данной выборки.

Таблица 1 Шкалы оценки товаров при покупке

В результате было получено два фактора. Фактор «Престижность» содержит такие характеристики товара, как высокая цена, престижность, мода. Эти товары продаются только в «дорогих» магазинах, они дороже других товаров данной категории, и их могут позволить себе только люди из «высшего» общества. Фактор «Эксклюзивность» включает в себя такие характеристики, как эксклюзивность, новизна, редкость, оригинальность, «товар не пользуется большим спросом», «такого товара нет у представителей референтной группы респондента».

Таблица 2 Факторная структура индикаторов категории «Товары длительного пользования»

В табл. 3 представлена факторная структура индикаторов выбора товаров личного пользования. Коэффициент КМО = 0,6 свидетельствует об оправданности проведения факторного анализа для данной выборки. Было получено три фактора. Фактор «Престижность» объединяет товары с высокой ценой, которые продаются только в дорогих магазинах», «эксклюзивный», «редкий», «престижный». Фактор «цена – качество» включил товары, которые дороже и качественнее других товаров данной категории. Фактор «Распространенность» объединил такие характеристики, как «доступный», «популярный», «есть у представителей референтной группы».

Таблица 3

Факторная структура индикаторов категории «Товары личного пользования»

При анализе полученных факторов были выявлены различия в факторах, которые являются решающими при покупке товаров различных категорий – товаров длительного пользования и товаров личного пользования. Так, например, для товаров длительного пользования отчетливо проявились две тенденции. Первая: покупка товара по той причине, что он престижен, соответствует моде, статусу покупателя или людей, значимых для него, что в литературе описывается как «показное потребление» [Vigneron, Johnson, 1999]. Вторая: выбор и покупка товара в связи с его эксклюзивностью, редкостью, непопулярностью, для того чтобы подчеркнуть свою индивидуальность (в литературе описывается как эффект «сноба») [Corneo, Jeanne, 1997]. Для товаров личного пользования в качестве основного был выявлен фактор, который мы назвали «Распространенность», связанный с тенденцией приобретать товары, которые покупают значимые люди. Данный фактор отражает эффект «присоединения к большинству» [Haugtvedt, 2008]. Был также выявлен фактор, связанный с соотношением «цена – качество». Эффекты «показного потребления» и «сноба» не были отчетливо представлены в данной категории товара.

Таким образом, «нерациональные» эффекты потребительского поведения были разработаны экономистами и описывали потребительское поведение, противоречащее рациональному экономическому поведению. В концепции рационального экономического человека утверждалось, что цена и доход прямо пропорциональны спросу. Выявленные «нерациональные» эффекты доказали обратное – поведение потребителей не подчиняется простым закономерностям максимизации выгоды, рациональных оценок, расчета и выбора; помимо функционального спроса, относящегося к качествам, присущим товару, существует нефункциональный, обусловленный различными психологическими причинами – мода, престиж, желание подражать или выделяться, надежда улучшить образ «Я» и др.

В результате проведенного исследовании были выявлены факторы поведения потребителей, связанные с «нерациональными» эффектами при покупке, причем содержание этих эффектов различно в зависимости от категории товаров. Эффект «показного потребления», обнаруженный Т. Вебленом, а также эффект «сноба» проявились в нашем исследовании при покупке товаров длительного пользования в факторах «Эксклюзивность» и «Престижность». Что касается товаров личного пользования, полученные факторы скорее отражают ориентацию потребителей на соотношение в товаре показателей «цена – качество», а также на опыт приобретения данных товаров другими значимыми людьми. Тем не менее данное исследование является пилотажным, и его результаты требуют дальнейшей эмпирической проверки. Для дальнейшего исследования «нерациональных» эффектов при покупке планируется расширение выборки, включение других индикаторов, а также предметов для оценки и выявления взаимосвязи эффектов с психологическими особенностями покупателей.

Литература

Веблен Т. Теория праздного класса. М.: Прогресс, 1984.

Гаспарян В.Р., Пушкарев Е.А. Система оценки факторов потребительского поведения и ее использование при формировании управленческого решения. Ростов-на-Д.: РГЭУ «РИНХ», 2004.

Канеман Д., Тверски А. Рациональный выбор, ценности и фреймы // Психологический журнал. 2003. Т. 24. № 4.

Лейбенстайн Х. Эффект присоединения к большинству, эффект сноба и эффект Веблена в теории покупательского спроса // Теория потребительского поведения и спроса / под ред. В.М. Гальперина. СПб.: Экономическая школа, 1999.

Макконнелл Р., Макконнелл К. Экономикс: принципы, проблемы и политика. 16-е изд. М.: ИНФРА-М, 2006.

Радаев В.В. Экономическая социология: курс лекций. М.: Аспект-Пресс, 2000.

Саймон Г. Рациональность как процесс и продукт мышления // THESIS 1993. Вып. 3. www.hse.ru/science/igiti/thesis3/3_1_2Simon.pdf

Шумейкер П. Модель ожидаемой полезности: разновидности, подходы, результаты и пределы возможностей // THESIS 1994. Вып. 5. www.old.econ.pu.ru/ files/mme281.pdf

Corneo G., Jeanne O. Snobs, bandwagons, and the origin of social costumes in consumer behavior // Journal of Economic Behavior and Organization. 1997. Vol. 32.

Dittmar H., Beattie J., Friese S. Gender identity and material symbols: objects and decision considerations in impulse purchases // Journal of Economic Psychology. 1995. No. 16. P. 491–511.

Handbook of Consumer Psychology / ed. by C.P. Haugtvedt, P.M. Herr, F.R. Kardes. N.Y.: Lawrence Erlbaum Associates, 2008.

Katona G. Psychological Analysis of Economic Behavior. N.Y.: McGraw-Hill, 1963.
Vigneron F., Johnson L.W. A review and a conceptual framework of prestige-seeking consumer // Journal of Consumer and Marketing Research. 1999. http://www.amsre-view.org/articles/vigneron01-1999.pdf

Раздел 2 Организационная психология бизнеса

С. А. Липатов Социальная психология организационного поведения

В современных условиях одной из основных задач бизнес-психологов является разработка новых концептуальных подходов и поиск путей обеспечения работоспособности и психического здоровья людей в организациях различного типа. Рассматривая человека как субъекта деятельности, мы лишь условно можем изъять его из системы отношений, в которой он является членом той или иной организации. Поведение личности в современном обществе – это в основном поведение в структуре организационно опосредованных систем ценностей, норм и целей. Можно сказать, что в рамках организаций повсеместно осуществляется человеческая деятельность. Нет организаций без людей, равно как и нет людей, которым не приходится иметь дело с организациями [Мильнер, 1998]. Именно поэтому научное изучение поведения людей в организациях и практическое приложение полученных наукой знаний становится весьма значимым для эффективного функционирования и развития современных бизнес-организаций. В организационно-управленческой литературе организационное поведение рассматривается либо в качестве совокупности феноменов и процессов, либо как область научного исследования. Как совокупность феноменов и процессов организационное поведение – это поведение индивидов и групп в организационных условиях. Люди в организациях делают свою работу, управляют машинами, преследуют свои интересы, взаимодействуют с другими, пытаются совладать со стрессом, влиять на других, принимают решения и т. д. Когда такое поведение влияет на организационное функционирование или определяется организационными силами, тогда оно может быть квалифицировано как организационное поведение [Organ, Bateman, 1986]. Рассматриваемое в качестве области научных исследований, организационное поведение понимается как изучение поведения людей (индивидов и групп) в организациях и практическое использование полученных знаний. Исследования организационного поведения позволяют определить пути повышения эффективности трудовой деятельности человека. Таким образом, организационное поведение – это научная дисциплина, в которой к основному массиву знаний постоянно добавляются результаты новых исследований и концептуальных разработок. И в то же время организационное поведение – прикладная наука, благодаря которой информация об удачах и фиаско компаний распространяется в других организациях [Ньюстром, Дэвис, 2000].

Социальная психология, организационная психология и организационное поведение как области научного исследования тесно связаны между собой. Так, например, известные социальные психологи К. Левин и Дж. Морено изучали организационные проблемы, а первопроходцы в области исследования организаций были под сильным влиянием социально-психологической науки. Более того, данные науки концентрируют свое внимание на изучении тех же самых процессов и феноменов. Например, межличностное восприятие являлось одной из главных областей исследования в социальной психологии и важным аспектом в исследованиях отбора и оценки персонала в организационной психологии. То же можно сказать и про процессы группового принятия решений, переговоры, конфликты и многое другое [Dreu, Levine, 2006]. Таким образом, «местом встречи», где пересекаются интересы социальной психологии и организационных наук, являются организации.

Как известно, организации рассматриваются как специфический вид социальных систем, который занимает своеобразное «промежуточное» положение между малыми и большими группами. Главная особенность организаций – высокая степень формализации целей и структуры, искусственная стабилизация способов поведения, доминирование организационных (а не индивидуальных) мотивов и ценностей. Ключевым элементом организации являются люди и их взаимоотношения друг с другом. Организация существует, когда люди взаимодействуют ради выполнения действий, необходимых для достижения общих целей. Следовательно, перед организацией неизбежно встают не только организационные, управленческие, экономические, но и психологические проблемы, успешное решение которых помогает повысить эффективность деятельности организации. В организации связаны воедино многие психологические феномены и процессы: процессы групповой динамики и лидерства; феномены индивидуальной конформности, межличностных отношений и межгрупповых взаимодействий, группового фаворитизма; способы социального познания и оценки ситуаций и т. д. [Липатов, 2002].

Таким образом, можно утверждать, что организация является одной из важнейших сфер приложения социально-психологических знаний. Тем не менее социальная психология сравнительно долго не проявляла достаточного внимания ни к изучению феноменов организационного поведения, ни к организационным группам в целом. Достаточно длительное время работы социальных психологов были сконцентрированы в основном на изучении или малых групп, или определенных больших социальных категорий, и сейчас наблюдается явный недостаток исследований «промежуточных» групп, к которым относится большинство организаций [Hartley,1996]. Однако создание организаций и эффективное управление ими невозможно без знания и использования законов социально-психологической регуляции их деятельности. При этом, как отмечает украинский психолог

В.П. Казмиренко, предмет социальной психологии организации шире, нежели изучение межличностных отношений, взаимодействия и общения в первичных трудовых коллективах. Социально-психологическая регуляция реализуется не только в малых производственных группах, но и на уровне организации в целом. В ней возникают процессы, опосредованные сложными структурными отношениями и взаимосвязями, которые присущи только организации как особой форме социально-психологической общности [Казмиренко, 1993].

В зарубежной управленческой литературе принято выделять три уровня анализа проблемного поля организационного поведения: уровень индивида (проблемы социального восприятия, мотивации, научения, установок и т. д.); процессы и явления групповой динамики (команды, конфликты, лидерство и т. д.); уровень целостной организации (теория и строение организаций, организационная культура и развитие и т. д.) [Лютенс, 1999; Robbins & Judge, 2007]. К данным аналитическим уровням в качестве самостоятельных можно отнести также уровни межличностных и межгрупповых отношений. Так, Дж. Ньюстром и К. Дэвис утверждают, что организационное поведение как наука позволяет менеджерам анализировать поведение индивидов в организациях и способствует пониманию проблемы межличностных отношений при взаимодействии диады (коллега – коллега, начальник – подчиненный); пониманию динамики отношений внутри малых групп (формальных и неформальных); пониманию межгрупповых отношений (например, в ситуациях, когда необходима координация усилий двух и более групп – технических служб и отдела продаж) [Ньюстром, Дэвис, 2000].

Все вышесказанное вызывает необходимость формулирования целостной системы механизмов и параметров социально-психологической регуляции организационного поведения на всех уровнях анализа: индивидуальном, межличностном, групповом, межгрупповом и организационном. Одной из сложнейших проблем при этом является, на наш взгляд, проблема интеграции выделенных аналитических уровней. В литературе отмечается, что каждый уровень анализа связан динамическими отношениями с другими. Эти отношения имеют свои корни в системной динамике организаций, т. е. между уровнями анализа организаций формируются сложные сети взаимоотношений [Coghlan, 2000]. Найти механизмы, которые позволяли бы представить процессы социально-психологической регуляции деятельности организации в целостности и взаимосвязанности, – одна из важнейших задач социальной психологии организаций.

В последние десятилетия в организационной психологии все большее число публикаций посвящается изучению когнитивных процессов в организациях. Изучаются схемы причинности, «имплицитные теории организации», «причинные карты» и т. п. В некоторых теоретических моделях организации в целом описываются как системы интерпретаций [Daft, Weick,

1984]. Исследование когнитивных аспектов в деятельности организации, которые рассматриваются как индивидуальные или коллективные формы сознания, является чрезвычайно важным при анализе многих организационных явлений и процессов. С данных позиций люди и организации обрабатывают информацию, используя одни и те же принципы, описываемые в психологии социального познания. Обработка информации начинается с концентрации внимания, затем происходит ее кодирование, запоминание, информационный поиск, отбор информации и оценка полученного результата. Данный подход трактует обработку и структурирование знаний как попытку создания более или менее объективной картины мира, пропущенной через фильтр когнитивных механизмов и структур познающего субъекта, которые и детерминируют поведение последнего. Все это отражает возросший интерес к изучению социального познания в самой социальной психологии [Андреева, 2000; Haslam, 2001]. Однако использование данной модели социального познания в изучении организаций часто приводит к игнорированию социальной (групповой) природы организационной жизни, связанной с межличностными и межгрупповыми отношениями. С точки зрения социальной психологии сложные организации можно рассматривать как внутренне структурированные социальные системы, состоящие из различных групп, которые находятся в сложных сетях межгрупповых отношений [Hogg & Terry, 2000]. Люди, работающие в организациях, отличаются друг от друга членством в различных подразделениях, рабочих группах или командах, местом в организационной иерархии или профессией. Таким образом, работники могут идентифицировать себя с организацией в целом, подразделениями, рабочими группами или профессией.

Сравнительно недавно в рамках зарубежной социальной психологии (в первую очередь в Европе) возникла традиция изучения социальной идентичности работников организаций, рассматривающая организационные структуры как новое поле для применения теорий социальной идентичности и самокатегоризации [Riketta, 2005; Edwards, 2005]. С позиций самокатегоризации индивидов в социальном контексте стали переосмысливаться многие традиционные проблемы организационной психологии, обосновывается важность изучения социальной идентичности работников для понимания большинства организационных процессов (см., например: [Haslam, 2001]). Особое внимание уделяется исследованиям организационной идентификации , основные постулаты которой базируются на концептуальном подходе социальной идентичности А. Тэшфела и Дж. Тернера [Tajfel, 1982; Turner, 1985], согласно которому индивиды определяют себя в терминах своего членства в социальной группе (или группах), и такое восприятие себя влияет на социальное поведение и межгрупповые отношения. Организационная идентификация понимается как восприятие и чувство единства с организацией или принадлежности к организации, когда индивид определяет себя в терминах организации, членом которой он является [Lipponen, 2001]. В соответствии с теориями социальной идентичности и самокатегоризации выделяют разные объекты [2] идентификации (карьера, рабочая группа, организация) и компоненты идентификации: когнитивный, аффективный, оценочный и поведенческий [Ван Дик, 2006]. В организационных науках первая концептуальная модель организационной идентификации была предложена Дж. Марчем и Г. Саймоном [March & Simon, 1958], однако в последующие двадцать лет вышло лишь несколько работ по данной проблеме. В 1970-х годах Л. Портер и его коллеги [Mowday, Steers & Porter, 1979] предложили рассматривать идентификацию как компонент приверженности к организации. Позже некоторые авторы стали использовать понятия «организационная идентификация» и «организационная приверженность» и как сходные, и практически синонимичные (см., например, [Lipponen, 2001]). В то же время другие исследователи рассматривают первое понятие в качестве составляющей организационной приверженности [3] .

В конце 1980-х годов исследователи вновь обратились к изучению организационной идентификации как уникального конструкта. После работы Б. Эшфорта и Ф. Маэла [Ashforth & Mael, 1989] увеличилось число как теоретических, так и эмпирических исследований в данной области. Анализ литературы по изучению идентификации с организацией позволяет выделить по крайней мере две традиции в исследовании данной проблемы. Первая традиция связана с именем американского ученого Дж. Ченея [Cheney, 1983], в ней переплетаются исследования организационной идентификации и коммуникации. Второе направление составляют работы последователей теории социальной идентичности А. Тэшфела, которые развивают его идеи об идентификации человека и группы, рассматривая организацию в качестве разновидности социальной группы. В то же время в зарубежной и отечественной литературе для определения и описания феномена взаимосвязи человека и организации используются и другие тесно пересекающиеся понятия: лояльность, приверженность, обязательство, преданность, привязанность и т. д.

Уже свыше тридцати лет в зарубежной организационной психологии изучаются приверженность организации (organizational commitment) и ее взаимосвязи с различными ситуационными характеристиками, аттитюдами и поведением работников. Выделяют два основных подхода к рассмотрению феномена приверженности – установочный и поведенческий [Джуэлл, 2001]. Понимаемая в качестве установки приверженность организации чаще всего определяется как: 1) сильное желание остаться членом данной организации; 2) желание прилагать максимальные усилия в интересах данной организации; 3) твердая убежденность в корпоративных ценностях и принятие целей данной организации [Mowday et al, 1982]. Другими словами, данная установка напрямую связана с лояльностью сотрудников к своей организации и в то же время представляет собой непрерывный процесс воспроизводства такого отношения, при котором работники выражают свою заботу об организации, ее преуспеянии и процветании. Дж. Мейер и Н. Аллен [Allen & Meyer, 1990] предложили другую трехкомпонентную модель приверженности организации как установки.

1. Аффективная приверженность включает эмоциональную привязанность к организации, самоидентификацию с организацией и вовлеченность в ее дела и проблемы.

2. Приверженность, обусловленная стажем, связанная, в частности, с пониманием тех потерь, которые вызовет уход из организации.

3. Нормативная приверженность, т. е. ощущение работником своей обязанности оставаться в организации.

В многочисленных исследованиях было выявлено, что на приверженность организации влияют факторы как личного порядка (возраст, стаж работы в ней, черты характера), так и организационного (исполняемые обязанности и стиль непосредственного руководителя). Кроме того, вне-организационные факторы, такие как наличие альтернатив после принятия решения о вступлении в данную организацию, также оказывают некоторое влияние на последующую приверженность организации [ван Дик, 2006].

Поведенческий подход к пониманию приверженности организации (behavioral commitment) рассматривает ее как склонность индивида к определенным поведенческим действиям, совершенным свободно и публично и связанным с продолжением работы в организации [Джуэлл, 2001]. Общим для установочного и поведенческого подходов является понимание приверженности как психологического состояния, которое характеризует взаимосвязь сотрудников и организации и связано с их решением по поводу того, продолжать или не продолжать членство в организации.

В отечественной психологии эта тема теоретически и эмпирически пока еще мало разработана и терминологически запутана. Синонимами лояльности персонала в отечественной литературе часто выступают такие термины, как надежность, патриотизм, благонадежность, приверженность, преданность [Доминяк, 2006; Ребзуев, 2006; Магура, 1999]. Например, организационная приверженность исследовалась как эмоционально положительное отношение работника к организации, предполагающее готовность разделять ее цели и ценности, а также напряженно трудиться в ее интересах. Отсутствие приверженности выражается в отчуждении работника от организации [Магура, 1999]. Были также предприняты попытки адаптации методики Мейера – Аллен «Шкала приверженности организации», предназначенной для измерения вышеуказанных трех видов организационной приверженности [Доценко, 2001; Доминяк, 2006]. И хотя результаты исследований в целом подтвердили трехфакторную структуру данной установки и на российских выборках, русскоязычный вариант методики, предложенный Е. Доценко, показал неудовлетворительные результаты проверки надежности – согласованности пунктов одной из шкал, а также не соответствующие трехфакторному конструкту корреляции между нормативной шкалой и аффективной шкалами и шкалой приверженности, обусловленной стажем [Доминяк, 2006].

Таким образом, на основе анализа литературы можно сказать, что соотношение понятий приверженности и идентификации до конца не прояснено. Часть исследователей отождествляют идентификацию и приверженность, в то время как другие рассматривают первое понятие в качестве составляющей организационной приверженности. Понятия «лояльность», «преданность», «обязательство» и «привязанность» также часто используются как составляющие идентификации и приверженности [Edwards, 2005]. Однако некоторые авторы в последнее время утверждают, что исследования организационной идентификации и организационной приверженности представляют собой различные подходы к изучению связи работников с их организациями, причем организационная идентификация считается преимущественно социально-психологическим конструктом, а организационная приверженность – организационно-психологическим [van Dick, 2001; ван Дик, 2006]. Эти подходы одно время развивались относительно независимо друг от друга; в результате произошло смешение содержаний данных понятий, что вызвало разногласия среди исследователей.

В последнее время предпринимаются попытки развести понятия организационной приверженности и идентификации на концептуальном и инструментально-измерительном уровнях. Например, М. Эдвардс предлагает «концептуальную номологическую модель организационной идентификации» для иллюстрации соотношения концепций организационной идентификации и приверженности, а также психологических состояний, которые могут быть следствиями этих процессов [Edwards, 2005]. Согласно данной модели, идентификация ограничена субъективными ощущениями индивида – самокатегоризацией и эмоциональной привязанностью. Данное субъективное состояние не включает оценочного компонента (гордость за принадлежность к организации); в него также не входят ни желание остаться в организации, ни различные проявления членства. Таким образом, организационная приверженность – более широкий конструкт, который включает в себя как субъективные состояния идентификации, так и определенные психологические состояния, которые будут проявляться, если человек идентифицирует себя с организацией. К этим состояниям относятся: готовность к проявлению активности внутри организации; позитивная оценка организации; желание остаться в организации [Edwards, 2005].

Дж. Мейер, Т. Беккер и Р. ван Дик предложили «объединенную процессную модель идентичности и приверженности», в которой идентификация и приверженность рассматриваются как самостоятельные, но связанные конструкты [Meyer et al., 2006]. Причем приверженность вытекает из ситуационной идентификации (situated identification) или глубинной идентификации (deep structure identification) [Rousseau, 1998]. Ситуационная идентификация (стихийный, поверхностный уровень) связана с особенностями ситуации, в которой находится индивид, она в большой степени является ответом на эту ситуацию. Данный уровень организационной идентификации основан на разделении общих для индивида и организации интересов. Индивид при этом начинает рассматривать себя как члена группы, работающего для достижения определенной цели. Ситуационная идентификация является элементарной формой идентификации, которая может сравнительно быстро как сформироваться, так и исчезнуть, в зависимости от ситуации и выпуклости (salience) той или иной категории. Глубинная идентификация является более стабильной и постоянной, в меньшей степени зависящей от внешних обстоятельств. Она предполагает встраивание индивидом связи между ним и организацией в свою ментальную модель, в когнитивную схему существования. Организационные характеристики становятся частью Я-концепции индивида, поэтому данный тип идентификации подразумевает, что индивид разделяет цели и ценности организации. Такая идентификация образуется в специфических условиях, в которых работники действуют в интересах друг друга, а локус контроля сдвигается от индивида к организации [Rousseau, 1998].

Итак, мы видим, что оба конструкта (организационная приверженность и идентификация) довольно активно используются в эмпирических исследованиях: делаются попытки построения моделей, которые, с одной стороны, провели бы между данными понятиями четкие границы, а с другой – объединили бы их и все связанные с ними наработки. Однако пока эта задача окончательно не решена. Нам представляется, что понятие организационной идентификации (а также организационной идентичности [4] ) позволяет более полно учесть социальный контекст функционирования индивида в организации и вне ее, а не просто рассматривать психологическую связь индивида и организации в отличие от понятия организационной приверженности, которое в этом смысле является индивидуалистически ориентированным конструктом организационной психологии.

Изучение организационной идентификации с необходимостью требует принятия во внимание существования сложной системы взаимосвязанных групп разных уровней, образующих структуру конкретной организации. Ведь источниками формирования социальной идентичности в организационном контексте могут стать как группы, составляющие организационную структуру, так и социальные категории, которые «выходят» за границы организации [Brewer, 1995]. Другими словами, возникает необходимость описания взаимосвязей между уровнями анализа организационного поведения, которые носят динамичный характер [Coghlan, 2000]. В частности, обеспечение высокой степени приверженности работников своей организации, предполагающее усиление идентификации работников с профессиональной ролью, подразделением или корпорацией в целом, рассматривается современными компаниями как один из наиболее важных элементов организационной культуры.

Понятие организационной культуры фокусирует внимание исследователей на осмыслении и интерпретации работниками своего внутриорганизационного окружения. Традиционные теории организации, рассматривая сущность организационной культуры и ее особенности, выделяют, в частности, такие характеристики, как наличие критериев организационного членства и границ, общей цели, формальной структуры, внешнего окружения, по сути, фиксируя безличный характер отношений. Другими словами, традиционно организационная культура рассматривается как объект, независимый от людей и их отношений между собой. Работники же рассматриваются как работающие в организации и для организации. Люди в целом понимаются как обладающие фиксированными, неизменными качествами, которые не зависят от контекста, в котором они находятся. Парадигма же социального конструкционизма подчеркивает субъективность познания человеком окружающего мира. Согласно конструкционистскому взгляду на социальное познание, когнитивные процессы не воспроизводят внешний мир, а конструируют его. Описанные представления о процессе социального познания тесно связаны с пониманием организационной культуры как процесса и результата коллективного познания. Члены организации, находясь в различных отношениях с другими людьми и их действиями, создают (творят) отношения, которые характеризуются различными социальными конструкциями реальности, придающими смысл всему, что происходит (или должно происходить) в организации [Hosking & Morley, 1991]. Основой организационной культуры являются разделяемые членами организации ценностные ориентации, верования, базовые принципы, ожидания, нормы, способы действия, лежащие в основе отношений внутри организации и за ее границами, определяющие и регламентирующие определенные модели поведения.

Организационная культура обладает тремя ключевыми для процессов идентификации работников с организацией признаками. Во-первых, являясь групповым феноменом, основывающимся на общем принятии и разделении норм, ценностей, значений, смыслов, она характеризует организацию как целостность. Во-вторых, организационная культура заключает в себе общие для работников признаки, характеристики всех членов организации обобщены в культуре. Можно сказать, что каждый член организации так или иначе, в большей или в меньшей степени оказывает влияние на ее культуру. Это касается как руководства организации, так и рядовых сотрудников. В-третьих, организационная культура является уникальной характеристикой организации, отличающей ее от других организаций. Большинство исследователей организационной культуры согласны в том, что она в большой степени зависит от лидеров и/или основателей организации, а также от того, как организация справлялась с критическими для нее ситуациями на начальных этапах ее существования [Шейн, 2007].

Именно с культурой связывают понятие организационной идентичности , которая рассматривается как продукт саморефлексии динамических процессов организационной культуры. По мнению М. Хэтч и М. Шульца, организационная идентичность укоренена в культуре организации, она формируется на основе сложившихся в организации верований, значений и символов и проявляется посредством культурных артефактов [Hatch & Schultz, 1997]. Таким образом, работник, разделяющий общие цели и ценности с другими членами организации, поступающий в соответствии с принятыми в организации нормами и правилами, выполняющий какую-либо деятельность принятым в организации способом, воспринимается как член данной организации. Отклонение же от этих норм, правил и образцов воспринимается как признак другой категории [Сушков, 1994]. Более того, привязанность к группе или организации является результатом идентификации с аттитюдами, ценностями и целями данной группы или организации [O\'Reilly & Chatman, 1986]. Следовательно, можно говорить о культуре как о характеристике организации, рассматриваемой в качестве социальной категории, а организационную идентификацию можно определить как психологическую связь между индивидом и организацией как социальной категорией, которая основана на восприятии индивидом сходства характеристик между ним и организационной культурой. Посредством данного психологического механизма индивид определяет себя как члена данной организации и выявляет эмоциональное значение для себя этого членства. Данные положения выдвигают задачу выявления сложного комплекса взаимосвязей между организационной культурой и организационной идентификацией [Липатов, Жилкина, 2005].

Как отмечает С.А. Хаслам [Haslam, 2001], социально-психологическим подходом, объединяющим анализ социального контекста организационной жизни с анализом психологических процессов в организациях, является концепция социальной идентичности, которая включает в себя теорию социальной идентичности А. Тэшфела [Tajfel, 1982] и теорию самокатегоризации Дж. Тернера [Turner, 1985]. Все возрастающее число работ опирается в своем анализе организационного поведения на положения концепции социальной идентичности. Наряду с теорией социальных представлений С. Московичи данная концепция считается выражением принципиальной позиции европейской социальной психологии, настаивающей на большей «социальности» социально-психологического исследования [Андреева, 2000]. Представляется, что, опираясь на представления, развиваемые в этих теориях, можно решить поставленную выше задачу интеграции уровней анализа организационного поведения.

Литература

Андреева Г.М. Психология социального познания. М.: Аспект-Пресс, 2000.

Ван Дик Р. Преданность и идентификация с организацией. Харьков: Гуманитарный центр, 2006.

Доминяк В.И. Организационная лояльность: модель реализации ожиданий работника от своей организации: автореф. дис…. канд. психол. наук. СПб., 2006.

Доценко Е. Измерение приверженности персонала с помощью опросной методики // Психология бизнеса: управление персоналом в государственных организациях и коммерческих структурах. Часть 2. СПб.: Речь, 2001.

Джуэлл Л. Индустриально-организационная психология. СПб.: Питер, 2001.

КазмиренкоВ.П. Социальная психология организаций. Киев: МЗУУП, 1993.

Липатов С.А. Личность и организация // Социальная психология в современном мире / под ред. Г.М. Андреевой, А.И. Донцова. М.: Аспект-Пресс, 2002.

Липатов С.А., Жилкина О.В. Процессы социальной идентификации в организациях // Журнал практического психолога. 2005. № 2.

Лютенс Ф. Организационное поведение. М.: ИНФРА-М, 1999.

Магура М.И. Приверженность работников своей организации: дис…. канд. психол. наук. М., 1999.

МильнерБ.З. Теория организаций: курс лекций. М.: ИНФРА-М, 1998.

Ньюстром Дж., Дэвис К. Организационное поведение. СПб.: Питер, 2000.

Ребзуев Б.Г. Четырехслойная модель аффективной преданности работников организации: опыт применения на российской выборке // Психологический журнал. 2006. Т. 27. № 2.

Сушков И.Р. Самокатегоризационная теория и групповые феномены // Психологический журнал. 1994. Т. 15. № 1.

Шейн ЭХ. Организационная культура и лидерство. СПб.: Питер, 2007.

Albert S. & Whetten D. Organizational identity // Research in Organizational Behavior / eds L.L. Cummings & B.M. Staw. Vol. 7. Greenwich: JAI Press, 1985.

Ashforth B.E. & Mael F. Social identity theory and the organization //Academy of Management Review. 1989. Vol. 14.

BrewerM.B. Managing diversity: The role of social identities // Diversity in Work Teams: Research Paradigms for a Changing Workplace / eds S.E. Jackson & M.N. Ru-derman. Washington: American Psychological Association, 1995.

Cheney G. The rhetoric of identification and the study of organizational communication // Quarterly Journal of Speech. 1983. Vol. 69(2).

Coghlan D. The interlevel dynamics of large system change // Organization Development Journal. 2000. Vol. 18(1).

Daft R. L., Weick K. E. Toward a model of organizations as interpretation systems // Academy of Management Review. 1984. Vol. 9(2).

Dreu C.K.W. De & Levine J.M. Bridging social psychology and the organizational sciences // Bridging social psychology: Benefits of transdisciplinary approaches / ed. P.M. Van Lange. Mahwah: Erlbaum, 2006

Edwards M.R. Organizational identification: A conceptual and operational review // International Journal of Management Reviews, 2005. Vol. 7(4).

Hartley J.F. Intergroup relations in organizations // Handbook of Work Group Psychology / ed. M.F. West. Chichester: Wiley, 1996.

Hatch M.J., Schultz M. The dynamics of organizational identity // Human Relations. 2002. Vol. 55(8).

Haslam S.A. Psychology in Organizations: The Social Identity Approach. London & Thousand Oaks, CA: Sage., 2001.

Hogg M.A. & Terry D.J. Social identity and self-categorization processes in organizational contexts // Academy of Management Review. 2000. Vol. 25.

Hosking D. – M. & Morley I.E. A Social Psychology of Organizing: People, Process and Context. London: Harvester Wheatsheaf, 1991.

Lipponen J. Organizational Identifications: Antecedents and Consequences of Identifications in a Shipyard Context. Helsinki: Edita, 2001.

Mael F. & Ashforth B.E. Alumni and their alma mater: A partial test of the reformulated model of organizational identification // Journal of Organizational Behavior. 1992. Vol. 13.

March J.G. & Simon H.A. Organizations. N.Y.: John Wiley, 1958.

Meyer J.P., Becker T.E., van Dick R. Social identities and commitment at work: Toward an integrative model // Journal of Organizational Behavior. 2006. Vol. 27(5).

MowdayR.T., PorterL.W., & SteersR.M. Employee-Organization Linkages: The Psychology of Commitment, Absenteeism, and Turnover. N.Y.: Academic Press, 1982.

Mowday R.T., Steers R.M., & Porter L.W. The measurement of organizational commitment // Journal of Vocational Behavior. 1979. Vol. 14.

O’Reilly C., Chatman J. Organizational commitment and psychological attachment: the effects of compliance, identification, and internalization on prosocial behavior // Journal of Applied Psychology. 1986. Vol. 71(3).

Organ D.W. & Bateman T. Organizational Behavior. Plano, Texas: Business Publications, Inc., 1986.

Riketta M. Organizational identification: A meta-analysis // Journal of Vocational Behavior. 2005. Vol. 66(2).

Robbins S.P. & Judge T.A. Organizational Behavior. 12th ed. Upper Saddle River, N.J.: Prentice-Hall, 2007.

Rousseau D.M. Why workers still identify with organizations // Journal of Organizational Behavior. 1998. Vol. 19(3).

TajfelH. Social Identity and Intergroup Relations. Cambridge: Cambridge University Press., 1982.

Turner J.C. Social categorization and the self-concept: A social cognitive theory of group behaviour // Advances in Group Processes. Vol. 2. Greenwich: JAI Press, 1985.

van Dick R. Identification in organizational contexts: Linking theory and research from social and organizational psychology // International Journal of Management Reviews. 2001. Vol. 3(4).

А.В. Ловаков Современные тенденции в исследованиях организационной идентификации

На сегодняшний день проблематика социальной идентичности является одной из наиболее активно разрабатываемых в социальной психологии. Она широко представлена как в собственно социально-психологических исследованиях, изучающих гражданскую, этническую, религиозную, гендерную идентичности, так и в исследованиях смежных наук. В организационной психологии данная проблематика находит свое воплощение в исследованиях организационной идентификации (organizational identification), т. е. идентификации работниками себя с организацией, членом которой они являются. Членство в трудовой организации является одним из важнейших аспектов жизни многих людей, возможно, даже более важным, чем принадлежность к другим социальных категориям [Bergami, Bagozzi, 2000; Hogg, Terry, 2000]. В связи с этим изучение идентификации индивидов с организациями, в которых они работают, полезно не только для осмысления и предсказания их поведения, связанного с трудовой деятельностью, оно также позволяет лучше понять общие механизмы взаимовлияния личности и группы.

Прежде чем говорить об исследованиях данного феномена, необходимо указать на связанную с ним терминологическую особенность. А. Тэшфел определял социальную идентификацию как процесс, а социальную идентичность как продукт этого процесса [Андреева, 2005]. Однако в случае с использованием данных терминов в организационном контексте и процесс, и продукт этого процесса чаще всего обозначаются одним и тем же термином «организационная идентификация». Термин «организационная идентичность» в этом случае не используется, так как в зарубежной литературе, в которой преимущественно и представлены исследования идентификационных процессов в организации, за ним закрепилось другое содержание. Под организационной идентичностью понимается совокупность разделяемых членами организации характеристик и атрибутов этой организации, отличающих ее от других организаций [Albert, Whetten,

1985]. Данный термин используется главным образом в литературе по маркетингу. Таким образом, субъектом организационной идентичности является не индивид, а организация. Поэтому и процесс идентификации работником себя со своей организацией, и результат этого процесса в организационной психологии принято называть термином «организационная идентификация». Данной традиции мы также будем придерживаться далее в нашем обсуждении.

Изучение процессов идентификации работников с организацией, в которой они работают, имеет относительно давнюю историю. Анализ литературы показывает, что самым ранним определением организационной идентификации, представленным в ней, является определение Г. Саймона, датируемое 1947 годом. Он определял идентификацию как «процесс, посредством которого индивидуальные цели замещаются организационными, … при этом они становятся детерминантами при принятии организационных решений» [цит. по: Bergami, Bagozzi, 2000, p. 557]. Затем на протяжении последующих двадцати лет данному конструкту в литературе не уделялось большого внимания. Первые эмпирические исследования идентификации работников с организацией появились в конце 1960-х – начале 70-х годов [Brown, 1969; Lee, 1969, 1971; Hall et al., 1970; Hall, Schneider, 1972; Rotondi, 1975]. При этом авторы в каждом случае по-своему определяли организационную идентификацию, предлагали свой вариант операционализации этого конструкта и соответственно инструмент для его измерения. В связи с этим представления о содержании данного понятия на этом этапе были чрезвычайно разрозненными.

На сегодняшний день самым распространенным подходом к пониманию организационной идентификации является подход с позиции теории социальной идентичности А. Тэшфела [Tajfel, 1982] и теории самокатегоризации Дж. Тернера [Turner, 1985], широко применяющихся, преимущественно в европейской науке, в качестве объяснительного инструмента во многих областях социальной и организационной психологии. С точки зрения теории социальной идентичности индивиды склонны относить как окружающих их людей, так и себя к тем или иным социальным категориям (пол, раса, этнос, профессиональные и религиозные группы и т. д.), основываясь при этом на восприятии своих и чужих характеристик и атрибутов. Подобная категоризация дает возможность индивиду, во-первых, структурировать свое социальное окружение и, во-вторых, определить свое место в этом окружении. Одним из ключевых понятий теории является понятие «социальной идентичности», которое А. Тэшфел определял как «часть Я-концепции индивида, возникающая из осознания своего членства в социальной группе (или группах), взятая вместе с ценностным и эмоциональным значением, которое придается этому членству» [Tajfel, 1978b, p. 63]. Б. Эшфорт и Ф. Маел предложили рассматривать организационную идентификацию как специфическую форму социальной идентификации [Ashforth, Mael, 1989]. Они определяют ее как «восприятие сходства или принадлежности к организации, когда индивид определяет себя в терминах той организации, членом которой он является» [Mael, Ashforth 1992, p. 104]. По их мнению, организационная идентификация должна рассматриваться как когнитивный конструкт, подразумевающий восприятие работниками своей принадлежности к организации как социальной категории и связанный со специфическими формами поведения и эмоциональными состояниями. Работник, идентифицирующийся с организацией, стремится ее поддерживать, способствовать достижению ее целей и интересов, а также чувствует свою эмоциональную привязанность к ней. Данный подход получил довольно широкое распространение в литературе по организационным наукам. А опросная методика из шести суждений, оцениваемых по пятибалльной лайкертовской шкале, созданная Ф. Маелом [Mael, 1988; Mael, Ashforth, 1992] в рамках данного подхода, стала одной из самых популярных методик оценки уровня организационной идентификации, используемых в эмпирических исследованиях.

Сегодня проблема организационной идентификации довольно активно изучается в западной организационной психологии и в других организационных науках. Анализ публикаций последних лет позволяет выделить следующие основные направления теоретических разработок и эмпирических исследований в данной области.

1. Проблема структуры организационной идентификации:

а) выделение различных объектов организационной идентификации;

б) выделение различных компонентов организационной идентификации.

2. Проблема взаимосвязи организационной идентификации с установками и поведенческими проявлениями индивидов, связанными с работой.

3. Организационная идентификация в контексте организационных изменений, слияний и поглощений.

4. Проблема соотношения организационной идентификации и организационной приверженности.

Проблема структуры организационной идентификации

В соответствии с современными представлениями организационная идентификация представляет собой многомерный конструкт, включающий в себя различные составляющие. Такой подход ставит вопрос о том, какие именно компоненты являются составляющими организационной идентификации. Обзор литературы по данной проблематике позволяет говорить о существовании двух подходов к пониманию ее структуры: 1) выделение различных объектов [5] , с которыми может идентифицироваться работник, и

2) выделение различных компонентов организационной идентификации.

Объекты организационной идентификации. Подход к структуре организационной идентификации с точки зрения выделения ее объектов представлен в литературе довольно широко [Bartels et al., 2006; Christ et al., 2003; Riketta, van Dick, 2005; van Dick, Wagner, 2002; van Dick et al., 2004c, 2005b; van Knippenberg, van Schie, 2000; Vora, Kostova, 2007]. В качестве объектов, с которыми работник может себя идентифицировать, выделяют организацию как целое, подразделение (рабочую группу, коллектив, команду), профессию (профессиональную группу), карьеру. Однако следует заметить, что такой объект идентификации, как карьера, скорее связан не с социальной идентификацией (формой которой является организационная идентификация), а с индивидуальной. Поэтому исследователи, рассматривающие идентификацию работника со своей карьерой как объект организационной идентификации, в определенном смысле смешивают две различающиеся формы идентичности – индивидуальную и социальную. Идентификацию сотрудника организации с его профессиональной группой также можно рассматривать как часть организационной идентификации лишь частично, так как профессиональная группа, к которой принадлежит тот или иной работник, выходит далеко за пределы отдельной, конкретной организации. Вследствие этого на величину данной переменной могут оказывать влияние множество факторов, напрямую не связанных с организацией, членом которой он является. Таким образом, в структуру организационной идентификации целесообразнее включать лишь идентификацию работников с их рабочей группой (подразделением) и с организацией как целым. Результаты эмпирических исследований показывают, что величина идентификации работников с рабочей группой чаще всего выше, чем величина их идентификации с организацией в целом [van Knippenberg, van Schie, 2000; Riketta, van Dick, 2005]. Авторы объясняют это следующими обстоятельствами:

1) люди предпочитают идентифицироваться с относительно небольшими группами, так как идентификация с группой большого размера несет в себе угрозу стирания индивидуальных различий между индивидами, а поскольку рабочая группа по определению всегда меньше, чем вся организация, то работники сильнее идентифицируют себя именно с ней;

2) индивид в большей степени идентифицирует себя с группой, члены которой во многом похожи на него, а поскольку внутригрупповое сходство между членами рабочей группы выше, чем между всеми работниками организации (их объединяет одна и та же деятельность, общая история), то работники сильнее идентифицируют себя именно с рабочей группой;

3) большую часть своего рабочего времени люди проводят внутри своей рабочей группы, лучше знают и понимают ее членов, чем членов организации, работающих в других рабочих группах и подразделениях, поэтому работники сильнее идентифицируются именно со своей рабочей группой;

4) современные организации все чаще стараются перейти от бюрократического типа к более динамичным типам структур, что влечет за собой ослабление вертикальных командных структур и систем управления и делает горизонтальные связи и совместную трудовую деятельность более заметными и значимыми для отдельного рядового сотрудника, поэтому они сильнее идентифицируются именно со своей рабочей группой.

Результаты метаанализа, проведенного М. Рикеттой и Р. ван Диком [Riketta, van Dick, 2005], включающего данные 40 исследований, показывают, что идентификация с рабочей группой сильнее коррелирует с переменными, связанными с рабочей группой (например, воспринимаемый климат в рабочей группе, удовлетворенность коллегами и непосредственным руководством, альтруистическим поведением), чем идентификация с организацией. С другой стороны, идентификация с организацией сильнее коррелирует с намерением уйти из организации. Таким образом, как идентификация с рабочей группой, так и идентификация с организацией в целом имеют большое значение для установок и поведения, связанного с работой и нахождением в организации.

Компоненты организационной идентификации . В рамках подхода, рассматривающего различные компоненты организационной идентификации, исследователи чаще всего вслед за А. Тэшфелом, выделявшим в социальной идентичности когнитивный, оценочный и аффективный компоненты [Tajfel, 1978a], пытаются выделить в структуре идентификации работника с организацией различные аспекты, стороны этого процесса. В табл. 1 приведены некоторые системы компонентов организационной идентификации, представленные в зарубежной литературе, а также результаты их эмпирической проверки.

Таблица 1

Системы компонентов организационной идентификации

Из таблицы видно, что единства среди исследователей относительно того, какие компоненты составляют структуру организационной идентификации, на сегодняшний день пока не существует. Разные авторы предлагают и пытаются верифицировать различные, часто весьма специфические комбинации компонентов, которые не всегда можно соотнести друг с другом. Однако можно отметить несколько компонентов, чаще других выделяемых в структуре организационной идентификации. К таким компонентам можно отнести прежде всего когнитивный (знание о принадлежности к организации, самокатегоризация), аффективный (эмоциональная привязанность к организации, чувство принадлежности) и оценочный (оценка самой организации или факта членства в ней). Специфическим для организационной идентификации является выделение в качестве ее компонента такой переменной, как разделение работником целей и ценностей организации [Brown, 1969; Lee, 1969, 1971; Edwards, 2005; Edwards, Peccei, 2007]. Под разделением работником целей и ценностей организации понимается степень интеграции индивидом организационных целей и ценностей в свою собственную систему целей и ценностей. Организация и ее характеристики при этом становятся частью Я-концепции индивида. Некоторые исследователи рассматривают данный компонент как наиболее существенный для организационной идентификации, так как цели и ценности являются ключевыми характеристиками организации, а их разделение следует рассматривать как ядерный (центральный) элемент идентификации работника с организацией, в большой степени ее определяющий. Наряду с указанными компонентами некоторые исследователи выделяют также поведенческий компонент идентификации, т. е. поведенческие проявления, характеризующие индивида как члена определенной организации [Cheney, 1983; van Dick, 2001; van Dick, Wagner, 2002; van Dick et al., 2004c]. Поведенческий аспект заимствован из исследований этнической идентичности, где он рассматривается как механизм осознания и проявления себя членом определенного этноса. Однако результаты множества эмпирических исследований дают основание не рассматривать поведение в качестве необходимого элемента идентичности [Стефаненко, 2003].

Данные подходы анализируют составляющие организационной идентификации в разных плоскостях и поэтому не исключают друг друга. Первый акцентирует внимание на идее существования множественной идентификации, предполагающей одновременную идентификацию индивида со многими социальными категориями, а второй рассматривает психологическое содержание процесса идентификации с каким-либо одним объектом. Поэтому идентификация с каждым из выделяемых объектов содержит в себе несколько компонентов (например, когнитивный, аффективный, оценочный). Таким образом, для понимания сущности организационной идентификации работника предпочтительнее рассматривать структуру с точки зрения выделения ее компонентов.

Проблема взаимосвязи организационной идентификации с установками и поведенческими проявлениями индивидов, связанными с работой

Еще одним направлением исследований организационной идентификации является изучение ее связей с переменными организационного поведения. Результаты большого количества исследований, проводимых в данной области преимущественно западными исследователями, показывают наличие устойчивой связи между идентификацией работников с их организацией и множеством аттитюдов и поведенческих проявлений, связанных с работой. Среди наиболее значимых коррелятов организационной идентификации можно назвать следующие: 1) удовлетворенность работой;

2) намерение уволиться; 3) надролевое поведение или гражданское поведение в организации.

Организационная идентификация и удовлетворенность работой . В исследовании Р. ван Дика и У Вагнера регрессионный анализ показал, что высокоидентифицирующиеся со своей организацией учителя рассматривают свою работу как более значимую, в большей степени удовлетворены работой, чем учителя с низким уровнем идентификации [van Dick, Wagner, 2002]. Данные результаты подтверждаются как на сходных выборках [Feather, Rauter, 2004], так и на отличающихся выборках [van Dick et al., 2005b]. По результатам метаанализа, проведенного М. Рикеттой, включающего данные 96 исследований, организационная идентификация коррелирует с удовлетворенностью работой на уровне 0,54 [Riketta,

2005]. Р. ван Дик, ссылаясь на исследования немецких коллег, пишет о двух моделях взаимосвязи организационной идентификации и удовлетворенности работой [ван Дик, 2006]. В первой модели подразумевается, что удовлетворенность работой является одним из аспектов общего благополучия и зависит от идентификации, т. е. идентификация первична по отношению к удовлетворенности и детерминирует ее (если у работника высокий уровень идентификации с организацией, в которой работает, то и уровень удовлетворенности выполняемой в этой организации работой у него будет высоким). Во второй модели идентификацию можно объяснить, исходя из удовлетворенности, так как удовлетворенность первична по отношению к идентификации (поскольку работник удовлетворен своей работой в данной организации, то и уровень идентификации с этой организацией у него, вероятнее всего, будет высоким). Результаты ряда исследований [van Dick et al., 2004a; ван Дик, 2006] показали, что существуют эмпирические подтверждения как одной модели, так другой. Таким образом, нельзя сделать однозначный вывод о направленности связи между данными конструктами.

Организационная идентификация и намерение уволиться . Еще одной переменной, с которой прослеживается устойчивая связь уровня организационной идентификации, является намерение работника покинуть организацию, уволиться из нее. Г. Харрис и Дж. Кэмерон выделяют в структуре организационной идентификации три компонента: 1) когнитивная централизация (позиция группы в структуре Я-концепции индивида);

2) ингрупповые эмоции (позитивность чувств, испытываемых индивидом в связи с его членством в группе); 3) ингрупповые связи (восприятие сходства и принадлежности к другим членам группы). Каждый из трех компонентов отрицательно коррелирует с выраженностью намерения сотрудников уволиться из организации (r = -0,31, p < 0,05; r = -0,73, p < 0,001; r = -0,66, p < 0,001 соответственно) [Harris, Cameron, 2005]. По данным Р. ван Дика и его коллег, собранным на разных выборках, идентификация работников с организацией в целом сильнее всего связана с их намерением уйти из организации (r колеблется от-0,25 до-0,43), в то время как идентификация с другими объектами (карьера, рабочая группа) в меньшей степени связана с данной переменной [van Dick et al., 2005b]. Результаты метаанализа подтверждают наличие данной связи (r = -0,48) и дают основание рассматривать уровень идентификации работников с организацией в качестве обратного предиктора намерения работника уволиться из организации [Riketta, 2005]. Результаты другого метаанализа также показали, что именно идентификация с организаций в целом значимо сильнее, чем идентификация с рабочей группой связана с намерением уволиться из организации [Riketta, van Dick, 2005]. Таким образом, на основании эмпирических данных можно сделать вывод о том, что именно уровень идентификации с организацией как целым является важным фактором для снижения текучести кадров.

Организационная идентификация, надролевое поведение и гражданское поведение в организации . Понятие «надролевое, или сверхролевое поведение» (extra-role behavior) используется в англоязычной литературе как оппозиция понятию «внутриролевое поведение» (in-role behavior). Поведение работника называют внутриролевым, если он выполняет только то, что предписано ему его должностными инструкциями, т. е. только то, за что ему платят заработную плату. Если же работник делает для организации что-то сверх того, что прописано в его контракте и за что он получает заработную плату, то это поведение называют надролевым или сверхролевым. К проявлениям надролевого поведения можно отнести участие в качестве добровольца в различных комитетах и целевых группах, пребывание на рабочем месте сверх положенного времени с целью выполнения своей работы, помощь в работе коллегам, участие в организации корпоративных праздников и мероприятий и т. п. В ряде исследований изучалась взаимосвязь надролевого поведения с уровнем организационной идентификации работников. В соответствии с результатами метаанализа уровень идентификации работников со своей организацией значимо коррелирует с проявлением ими надролевого поведения (r = 0,35) [Riketta, 2005]. Причем если говорить об идентификации с разными объектами, то надролевое поведение по отношению к организации в целом примерно одинаково связано как с идентификацией с организацией в целом, так и с идентификацией с рабочей группой [Riketta, van Dick, 2005].

Для описания поведенческих проявлений, сходных с проявлениями надролевого поведения, в англоязычной литературе также используется и другое, но близкое по содержанию понятие «гражданского поведения в организации» (organizational citizenship behavior). Гражданское поведение в организации – это полезные для организации действия работников, которые не включены непосредственно в их должностные обязанности и формальные инструкции. Таким образом, данные понятия можно рассматривать как синонимичные. Проявления гражданского поведения в организации можно разделить на три группы: 1) по отношению к собственной квалификации (индивидуальный уровень); 2) по отношению к команде, или рабочей группе (групповой уровень); 3) по отношению к организации (организационный уровень). По результатам исследования О. Криста и его коллег идентификация работников с разными объектами оказалась по-разному связана с перечисленными уровнями гражданского поведения в организации. Идентификация с карьерой сильнее связана с гражданским поведением в организации по отношению к собственной квалификации (r = 0,31, p < 0,01); идентификация с рабочей группой увеличивала проявления гражданского поведения в организации по отношению к рабочей группе (r = 0,33, p < 0,01); идентификация с организацией в целом способствовала проявлениям гражданского поведения в организации по отношению ко всей организации в целом (r = 0,54, p < 0,01) [Christ et al., 2003]. В своем исследовании Р. ван Дик и У. Вагнер выделяют несколько аспектов организационной идентификации: 1) персональная самооценка; 2) самокатегоризация; 3) оценочная идентификация; 4) аффективная профессиональная идентификация; 5) идентификация с командой; 6) командное членство, или польза для команды. Каждый из этих компонентов значимо связан с проявлениями гражданского поведения в организации (r = 0,40, p < 0,01; r = 0,21, p < 0,01; r = 0,15, p < 0,05; r = 0,44, p < 0,01; r = 0,15, p < 0,05; r = 0,46, p < 0,01 соответственно) [van Dick, Wagner, 2002]. Наличие значимой положительной связи между уровнем организационной идентификации и проявлениями гражданского поведения в организации подтверждаются и результатами других исследований [Dukerich et al., 2002; Feather, Rauter, 2004; van Dick et al., 2004c; van Dick et al., 2005a]. Обобщая результаты, можно сделать вывод о том, что идентификация является важной переменной, которую можно рассматривать в качестве предиктора многих установок и поведенческих проявлений работников, связанных с выполняемой ими деятельностью и нахождению в организации.

Организационная идентификация в контексте организационных изменений, слияний и поглощений. Все большую распространенность в современном мире приобретают процессы слияния, поглощения, приобретение компаний. При этом недооценка персональной стороны данных процессов (например, в виде сопротивления персонала компаний происходящим изменениям) может повлечь за собой большие финансовые потери. В связи с данными обстоятельствами в последнее время в организационных науках возрастает количество исследований, рассматривающих разнообразные аспекты процессов слияния и поглощения организаций. Что касается психологических аспектов данных процессов, на первое место здесь выходят идентификационные процессы, так как любое слияние или поглощение организаций напрямую связано с изменением группового членства для персонала этих организаций. Данные процессы приводят к тому, что целые группы работников в одночасье становятся сотрудниками новых организационных структур (трансформированных или вновь созданных из предыдущих). В связи с этим изменяется и их идентификация с этими структурами. Основываясь на теории социальной идентичности

А. Тэшфела и теории самокатегоризации Дж. Тернера, в контексте процессов слияния и поглощения наиболее значимыми факторами, влияющими на идентификацию с организаций, можно назвать: 1) статус групп; 2) легитимность межгрупповых различий; 3) проницаемость границ групп.

Статус групп . В процессе слияния или поглощения одна организация всегда поглощает другую. Равноправные слияния являются большой редкостью. Поэтому между работниками новой организации, пришедшими из разных родительских организаций, практически всегда существуют различия в статусе. Критериями этих различий могут выступать различные характеристики родительских организаций: размер, капитализация, положение на рынке, инициатива слияния и т. п. Можно предположить, что работники из отличных по статусу родительских организаций будут по-разному переживать процесс слияния и по-разному относиться к новой для них организации. Основываясь на результатах проведенных исследований, Д. ван Книппенберг с коллегами утверждают, что у работников, родительская организация которых обладала более высоким статусом (доминирующая организация), идентификация с родительской организацией в большей степени связана с идентификацией с новой организацией, образовавшейся после слияния. А у тех работников, родительская организация которых обладала более низким статусом (подчиненная организация), идентификация с новой организацией после слияния оказалась ниже, чем идентификация с родительской организацией [van Knippenberg et al., 2002]. Авторы предполагают, что ключевым для обеспечения идентификации работников с новой организацией является ощущение непрерывности (sense of continuity). Если работники не рассматривают грядущее слияние как изменение, которое сильно повлияет на их ежедневную работу, то их идентификация с родительской организацией легко трансформируется в идентификацию с новой организацией, возникшей после слияния. С другой стороны, если изменения в организационной культуре и климате приведут к тому, что работники будут воспринимать определенный разрыв между тем, что было до слияния, и тем, что стало после, то маловероятно, что работники будут идентифицироваться с новой организацией на таком же уровне, на котором они идентифицировались с родительской организацией. Во втором случае работникам необходимо заново формировать идентификацию с новой организацией. Таким образом, результаты исследований позволяют Д. ван Книппенбергу с коллегами сделать вывод, что доминирующая позиция при слиянии способствует возникновению ощущения непрерывности между идентификацией до слияния и идентификацией после слияния (процесс слияния проходит гладко, спокойно, малозаметно, без ущерба для чувства принадлежности персонала), а подчиненная позиция приводит к разрыву между идентификацией до слияния и после слияния (работники вынуждены пересматривать свое членство; возможно возникновение эффектов межгрупповой дифференциации). Результаты исследования Ф. Боина и его коллег показали, что у работников, воспринимающих свой статус до слияния как низкий, статус после слияния положительно связан с их идентификацией с новой организацией. Причем данная корреляция у них выше, чем у работников, воспринимающих свой статус до слияния как высокий. При этом у работников, воспринимающих свой статус до слияния как низкий, статус после слияния и идентификация с новой организаций значимо связаны не были. Таким образом, идентификация работников, которые до слияния уже принадлежали к группе с высоким статусом, не определяется статусом новой организации, а идентификация работников, которые до слияния принадлежали к группе с низким статусом, в большой степени определяется воспринимаемым ими статусом новой организации [Boen et al., 2006]. Эти результаты указывают на то, что менеджеры смогут увеличить идентификацию с новой организацией работников из родительских организаций с низким статусом, если будут акцентировать внимание на ее конкурентных преимуществах, обеспечивая благоприятное сравнение ее с другими организациями. Ф. Боин с коллегами также отмечает, что статус новой организации был положительно связан с идентификацией с ней работников, однако только у тех из них, которые низко идентифицировали себя с родительской организацией. Это означает, что работникам, слабо идентифицирующимся с родительской организацией, психологически легче расстаться с ней. С другой стороны, работникам, которые чувствуют сильную связь с родительской организацией, психологически труднее изменить объект своей идентификации. Следовательно, информация о превосходящем положении новой организации относительно конкурентов будет наиболее эффективна только среди членов родительских организаций с низким статусом [Boen et al., 2006].

Легитимность межгрупповых различий . В ситуации слияния организаций работники могут воспринимать различия между членами родительских организаций в статусе, а также и в других характеристиках как легитимные (законные), или нелегитимные. По мнению Р. ван Дика, чем выше уровень воспринимаемой сотрудниками легитимности различий между членами родительских организаций, тем положительнее она будет влиять на идентификацию работников с вновь образованной организацией [ван Дик, 2006]. Исследования показывают, что у членов родительской организации с низким статусом воспринимаемая легитимность различий в статусах между работниками разных родительских организаций связана с более позитивной оценкой слияния и положительным отношением к новой организации, восприятием ее как группы с общей идентичностью [Terry, O’Brien, 2001].

Проницаемость границ групп . Здесь речь идет о восприятии членами организации возможности их перехода из одной группы в другую. Например, член поглощенной организации может воспринимать различия в статусе как относительно стабильные или как подвижные, что повлечет для него разные карьерные возможности в новой организации. Предполагается, что чем выше проницаемость межгрупповых границ, тем позитивнее это будет отражаться на идентификации работников с вновь образованной организацией [ван Дик, 2006]. Исследование персонала авиакомпании показывает, что у членов родительской организации с низким статусом уровень воспринимаемой проницаемости межгрупповых границ в новой организации положительно связан с их идентификацией с этой организацией, а также с некоторыми установками, связанными с работой (приверженность новой организации, удовлетворенность работой, эмоциональное благополучие) [Terry et al., 2001]. Таким образом, фактором успешности слияния и средством борьбы с сопротивлением этому процессу со стороны персонала является степень проницаемости границ внутри новой организации.
В рамках проблемы организационной идентификации в контексте слияния и поглощения организаций исследователи также интересуются взаимосвязями идентификации с родительской и новой организациями и такими переменными, как удовлетворенность работой, надролевое поведение и намерение уйти из организации, так как их можно рассматривать в качестве критериев успешности проведенных изменений. В процессе слияния и поглощения организаций всех работников можно разделить на четыре группы: 1) те, кто высоко идентифицировался с организацией до слияния и высоко идентифицируется с ней после слияния (высоко/высоко); 2) те, кто слабо идентифицировался с организацией до слияния и слабо же идентифицируется с ней после слияния (слабо/слабо); 3) те, кто высоко идентифицировался с организацией до слияния, но после слияния стал слабо идентифицироваться с ней (высоко/слабо); 4) те, кто слабо идентифицировался с организацией до слияния, но после слияния стал высоко идентифицироваться с ней (слабо/высоко). Р. ван Дик с коллегами сравнили выраженность установок и поведенческих проявлений в этих четырех группах. Результаты показали, что как идентификация с родительской организацией, так и идентификация с новой организаций оказались положительно связанными с удовлетворенностью работой. Работники, которые слабо идентифицировались как с родительской, так и с новой организацией, показали самый низкий уровень удовлетворенности работой. Исходя из этого, авторы сделали вывод о том, что ключевым предиктором организационного поведении после слияния является идентификация с новой организацией, образовавшейся после слияния. Именно с ней в большей степени связаны проявления работниками гражданского поведения в организации, уровень удовлетворенности трудом, намерение уволиться из организации [van Dick et al., 2004b]. Высоко идентифицироваться с организацией после слияния – значит воспринимать вновь созданную организацию как группу людей, имеющих общие характеристики, прежде всего общие цели и интересы. Из этого следует, что в процессе слияний и объединений организаций основная задача менеджмента – это организация интеграционных механизмов, результатом которых должно стать восприятие работниками членов отдельных до слияния организаций как объединенных общими характеристиками (целями и интересами), как представителей одной группы.

Проблема соотношения организационной идентификации и организационной приверженности

Объяснение связи индивида и организации не исчерпывается использованием только конструкта организационной идентификации. В организационно-психологической литературе встречаются и другие понятия, описывающие данную связь, прежде всего понятие «организационной приверженности» (organizational commitment). Исследования организационной идентификации и организационной приверженности представляют собой различные подходы к изучению связи работника с организацией, причем организационная идентификация считается преимущественно социально-психологическим конструктом, а организационная приверженность – организационно-психологическим [van Dick, 2001; ван Дик, 2006]. Одно время данные подходы развивались относительно независимо. В результате произошло смешение содержаний данных понятий, относительно которых исследователи пока не достигли согласия. В связи с этим актуальной становится проблема соотношения данных конструктов, проведения между ними четких границ. Некоторые исследователи делают попытки соотнести их друг с другом как на теоретическом, так и на эмпирическом уровне. На сегодняшний день в литературе существуют несколько точек зрения на соотношение организационной идентификации и организационной приверженности:

1) организационная идентификация и организационная приверженность рассматриваются как синонимы;

2) организационная идентификация рассматривается как компонент организационной приверженности как более общего конструкта;

3) организационная приверженность рассматривается как компонент организационной идентификации как более общего конструкта;

4) организационная приверженность рассматривается как следствие организационной идентификации работников с организацией.

Идентификация и приверженность как синонимы . Рассматривая приверженность в рамках трехкомпонентной модели Дж. Мейера и Н. Аллен [Allen, Meyer, 1990; Meyer, Allen, 1991], некоторые исследователи приравнивают организационную идентификацию к аффективной приверженности (affective commitment). Например, Ю. Липпонен, проведя анализ содержания методик для оценки идентификации и приверженности, пришел к выводу, что групповая идентификация и аффективная приверженность являются одним и тем же конструктом на концептуальном и операциональном уровнях [Lipponen, 2001]. Однако результаты упомянутого выше метаанализа показали, что, хотя эмпирически организационная идентификация и аффективная организационная приверженность схожи (61 % общей вариации), организационная идентификация достоверно отличается от аффективной приверженности.

Организационная идентификация слабее, чем приверженность, коррелирует с удовлетворенностью работой, намерением оставаться членом организации и абсентеизмом и сильнее коррелирует с надролевым поведением и включенностью в работу [Riketta, 2005]. Различия между идентификацией и приверженностью на эмпирическом уровне подтверждаются также и другими исследованиями [Cole, Bruch, 2006; Gautam et al., 2004; van Knippenberg, Sleebos, 2006; ван Дик, 2006].

Идентификация как компонент приверженности . Р. Моудэй с коллегами определяют приверженность как многомерный конструкт, включающий в себя три компонента: 1) идентификацию – сильную веру и принятие организационных целей и ценностей; 2) вовлеченность – желание прилагать значительные усилия в интересах данной организации;

3)  лояльность – сильное желание остаться членом данной организации [Липатов, 2004]. Ч. О\'Рейлли и Дж. Четмэн также говорят о трех компонентах организационной приверженности: 1) согласие – инструментальная вовлеченность, основанная на вознаграждении; 2) идентификация – привязанность, основанная на желании быть связанным с организацией; 3) интернализация – вовлеченность, основанная на согласованности (соответствии) индивидуальных и организационных ценностей [O’Reilly, Chatman, 1986]. Несколько отличающуюся от двух предыдущих модель соотношения идентификации и приверженности предлагает М. Эдвардс. В его «концептуальной номологической модели организационной идентификации» идентификация не рассматривается в качестве компонента приверженности, однако при этом приверженность является более общим конструктом, включающим в себя организационную идентификацию. Субъективное состояние идентификации заключает в себе только самокатегоризацию и аффективную привязанность, чувство принадлежности к организации. А организационная приверженность наряду с субъективным состоянием идентификации включает в себя также оценочный компонент (проявляющийся в чувстве гордости от принадлежности к организации), желание оставаться в организации и включенность в ее деятельность [Edwards, 2005]. Таким образом, в рамках данной модели приверженность можно было бы трактовать как следствие, результат идентификации работника со своей организацией. Однако взаимосвязанность обсуждаемых конструктов, когда один конструкт (идентификация) включен в другой (приверженность), не позволяет давать подобную трактовку.

Приверженность как компонент идентификации . Н. Эллемерс с коллегами, основываясь на работах А. Тэшфела, в качестве аспектов социальной идентификации выделяют три компонента: самокатегоризацию (когнитивный компонент, связанный с осознанием индивидом своего членства в социальной группе); приверженность группе (эмоциональный компонент, связанный с ощущением индивидом своей включенности в группу); групповую самооценку (оценочный компонент, связанный с позитивной или негативной оценкой индивидом своего членства в социальной группе) [Ellemers et al., 1999]. Здесь также речь идет именно об аффективной приверженности. М. Бергами и Р. Багоцци перенесли данную структуру социальной идентификации в организационный контекст [Bergami, Bagozzi, 2000].

Приверженность как следствие идентификации . Дж. Мейер, Т. Беккер и Р. ван Дик предложили «объединенную процессную модель идентичности и приверженности», в которой идентификация и приверженность рассматриваются как самостоятельные, но связанные конструкты, причем разные типы приверженности являются следствиями разных типов идентификации [Meyer et al., 2006]. Авторы модели исходят из идеи Д. Руссо, которая предлагает рассматривать два типа или уровня организационной идентификации: ситуационную идентификацию (situated identification) и глубинную идентификацию (deep structure identification) [Rousseau, 1998]. Ситуационная идентификация (стихийный, поверхностный уровень) связана с особенностями ситуации, в которой находится индивид, она в большой степени является ответом на эту ситуацию. Данный уровень организационной идентификации основан на разделении общих для индивида и организации интересов. Индивид при этом начинает рассматривать себя как члена группы, работающего для достижения определенной цели. Ситуационная идентификация является элементарной формой идентификации, которая может довольно быстро как сформироваться, так и исчезнуть в зависимости от ситуации и выпуклости (salience) той или иной категории. Глубинная идентификация (более высокий уровень идентификации) является более стабильной и постоянной, в меньшей степени зависящей от внешних обстоятельств. Она предполагает встраивание индивидом связи между ним и организацией в свою ментальную модель, в когнитивную схему существования. Организационная сущность и ее характеристики становятся частью Я-концепции индивида, поэтому данный тип идентификации связан с тем, что индивид разделяет организационные цели и ценности. Такая идентификация образуется в специфических условиях, в которых работники действуют в интересах друг друга, а локус контроля сдвигается от индивида к организации. В соответствии с «объединенной процессной моделью идентичности и приверженности» разные типы идентификации характеризуются разными следствиями (приводят к развитию разных типов приверженности, выделенных Дж. Мейером и

Н. Аллен [Allen, Meyer, 1990; Meyer, Allen, 1991]). Ситуационная идентификация инициирует отношения, основывающиеся на взаимной выгоде, поэтому она в большей степени связана с континуальной и нормативной приверженностью. В то время как результатом глубинной идентификации становится аффективная приверженность. Именно данный тип идентификации имеется в виду в исследованиях, рассматривающих связь между идентификацией работников с организацией и их установками и поведенческими проявлениями в организации. Очевидно, глубинная идентификация в большей степени, чем ситуационная, связана с данными установками и поведенческими проявлениями. Таким образом, можно сделать вывод, что на сегодняшний день в литературе представлен довольно широкий спектр подходов к пониманию соотношения этих двух конструктов, вплоть до противоположных друг другу мнений. При этом в последнее время все же делаются попытки построения моделей, которые, с одной стороны, провели бы между данными понятиями четкие границы, а с другой – дали бы представление об их соотношении. Однако эта работа в большей степени ведется пока на теоретическом уровне.

Заключение

Обобщив все приведенные выше исследования, можно сказать, что интересы современных исследователей идентификации работников с организацией лежат преимущественно в области изучения ее прикладных аспектов, ее практической значимости. Об этом говорит большое количество исследований, направленных на изучение возможностей использования организационной идентификации для предсказывания установок и поведенческих проявлений членов организации, связанных с их трудовой деятельностью и взаимоотношениями с организацией в целом. Данные переменные часто рассматриваются в качестве следствий идентификации работников с их организацией. Другим активно развивающимся направлением исследований организационной идентификации, связанным с ее использованием в практической работе с организацией, является изучение идентификационных процессов в условиях организационных изменений, слияний и поглощений. Очевидно, это обусловлено большим интересом к практике реализации организационных изменений со стороны организационных наук в целом.

Завершая обзор основных направлений исследований идентификационных процессов в организационном контексте, хотелось бы сказать несколько слов об исследованиях организационной идентификации в отечественной организационной психологии. Здесь дело обстоит иначе. Проблеме организационной идентификации посвящены немногочисленные публикации. Значительная их часть носит преимущественно теоретический или обзорный характер [Базаров, Кузьмина, 2005; Липатов, 2004, 2005, 2006а]. Публикаций, описывающих результаты эмпирических исследований, насчитываются единицы. В них рассматриваются социально-психологические факторы организационной идентификации [Липатов, Жилкина, 2005; Липатов, 2006б; Липатов, 2008]; соотношение идентификации и организационной приверженности [Липатов, 2007]; взаимосвязь организационной идентификации и организационной культуры [Ловаков, 2008]. По представленности публикаций по данной проблематике в отечественной литературе можно констатировать отсутствие большого интереса к ней со стороны отечественных исследователей. Учитывая же существование в отечественной психологической и социологической науках довольно серьезной традиции изучения идентификационных процессов на национальном, этническом, социетальном уровнях, можно говорить о дисбалансе между организационной психологией и другими отраслями психологической науки в исследованиях данных процессов. В качестве причины здесь можно указать на слабость самой отечественной организационной психологии в сравнении с другими отраслями, в рамках которых изучается идентификация.

Литература

Андреева Г.М. Психология социального познания: учеб. пособие для студентов вузов. 3-е изд. М.: Аспект-Пресс, 2005.

Базаров Т.Ю., КузьминаМ.Ю. Процессы социальной идентичности в организациях // Российский психологический журнал. 2005. Т. 3. № 1. С. 30–44.

Дик Ван Р. Преданность и идентификация с организацией. Харьков: Гуманитарный Центр, 2006.

Липатов С.А. Идентификация и приверженность персонала организации // Современные проблемы организационной психологии: материалы Всероссийской научно-практической конференции. Екатеринбург, 2007. С. 122–125.

Липатов С.А. Проблема организационной приверженности и идентификации с точки зрения социальной психологии // Мир психологии. 2004. № 2. С. 142–148.

Липатов С.А. Социальная идентичность в организационном контексте // Психология социальности: межвузовский сб. науч. трудов / под ред. Е.А. Петровой. М.: РИЦ АИМ, 2005. С. 75–77.

Липатов С.А. Социальная идентичность и организационные процессы // Психология индивидуальности: материалы Всероссийской конференции. Москва, 2–3 ноября 2006 г. / отв. ред. В. Д. Шадриков. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2006. С. 357–360.

Липатов С.А. Социальная идентичность работников в организационных условиях // Идентичность и организация в меняющемся мире: сб. науч. ст. / под ред. Н.М. Лебедевой, Н.Л. Ивановой, В.А. Штроо. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2008. С. 191–212.

Липатов С.А. Социальная идентичность работников и межгрупповые отношения в организации // Социальная психология в стенах РГСУ: коллективная монография / под ред. Е.А. Петровой. М.: РИЦ АИМ, 2006. С. 81–88.

Липатов С.А., Жилкина О.В. Процессы социальной идентификации в организациях // Журнал практического психолога. 2005. № 2. С. 25–40.

Ловаков А. В. Взаимосвязь организационной идентификации и организационной культуры // Психология индивидуальности: материалы II Всероссийской конференции. Москва, 12–14 ноября 2008 г. / отв. ред. А.К. Болотова. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2008. С. 324–326.

Стефаненко Т.Г. Поведенческий компонент этнической идентичности: «за» и «против» // Кризис идентичности и проблемы становления гражданского общества: сб. науч. трудов / отв. ред. Н.Л. Иванова. Ярославль: Изд-во ЯГПУ, 2003. С. 127–134.

Albert S., Whetten D. Organizational identity // Research in Organizational Behavior. Vol. 7 / ed. by L.L. Cummings, B.M. Staw. Greenwich, CT: JAI Press, 1985. P. 263–295.

Allen N.J., Meyer J.P. The measurement and antecedents of affective, continuance and normative commitment to the organization // Journal of Occupational Psychology. 1990. Vol. 63. No. 1. P. 1–18.

Ashforth B.E., Mael F. Social identity theory and the organization // The Academy of Management Review. 1989. Vol. 14. No. 1. P 20–39.

Bartels J., Pruyn A., De Jong M., Joustra I. Multiple organizational identification levels and the impact of perceived external prestige and communication climate // Journal of Organizational Behavior. 2006. Vol. 28. No. 2. P. 173–190.

Bergami M., Bagozzi R. P. Self-categorization, affective commitment and group self-esteem as distinct aspects of social identity in the organization // British Journal of Social Psychology. 2000. Vol. 39. Part 4. P 555–577.

Boen F., Vanbeselaere N., Cool M. Group status as a determinant of organizational identification after a takeover: A social identity perspective // Group Processes & Intergroup Relations. 2006. Vol. 9(4). P. 547–560.

Brown M.E. Identification and some conditions of organizational involvement // Administrative Science Quarterly. 1969. Vol. 14. No. 3. P. 346–355.

Cheney G. The rhetoric of identification and the study of organizational communication // Quarterly Journal of Speech. 1983. Vol. 69. No. 2. P. 143–158.

Christ O., van DickR., Wagner U., Stellmacher J. When teachers go the extra-mile: Foci of organizational identification as determinants of different forms of organizational citizenship behavior among schoolteachers // British Journal of Educational Psychology. 2003. Vol. 73. No. 3. P. 329–341.

Cole M. S., Bruch H. Organizational identity strength, identification, and commitment and their relationship to turnover intention: Does organization hierarchy matter? // Journal of Organizational Behavior. 2006. Vol. 27. No. 5. P. 585–605.

Dukerich J.M., Golden B.R., Shortell S.M. Beauty is in the eye of the beholder: The impact of organizational identification, identity, and image on the cooperative behaviors of physicians // Administrative Science Quarterly. 2002. Vol. 47. No. 3. P. 507–533.

Edwards M.R. Organizational identification: A conceptual and operational review // International Journal of Management Reviews. 2005. Vol. 7. No. 4. P. 207–230.

Edwards M.R., Peccei R. Organization identification: Development and testing of a conceptually grounded measure // European Journal of Work and Organizational Psychology. 2007. Vol. 16. No. 1. P. 25–57.

Ellemers N., Kortekaas P., Ouwerkerk J.W. Self-categorization, commitment to the group and group self-esteem as related but distinct aspects of social identity // European Journal of Social Psychology. 1999. Vol. 29. No. 2/3. P. 371–389.

Feather N.T., Rauter K.A. Organizational citizenship behaviours in relation to job status, job insecurity, organizational commitment and identification, job satisfaction and work values // Journal of Occupational and Organizational Psychology. 2004. Vol. 77. No. 1. P. 81–94.

Gautam T., van Dick R., Wagner U. Organizational identification and organizational commitment: Distinct aspects of two related concepts // Asian Journal of Social Psychology. 2004. Vol. 7. No. 3. P. 301–315.

Hall D.T., Schneider B. Correlates of organizational identification as a function of career pattern and organizational type // Administrative Science Quarterly. 1972. Vol. 17. No. 3. P. 340–350.

HallD.T., SchneiderB., NygrenH.T. Personal Factors in Organizational Identification // Administrative Science Quarterly. 1970. Vol. 15. No. 2. P. 176–190.

Harris G.E., Cameron J.E. Multiple dimensions of organizational identification and commitment as predictors of turnover intentions and psychological well-being // Canadian Journal of Behavioural Science. 2005. Vol. 37. No. 3. P. 159–169.

Hogg M.A., Terry D.J. Social and self-categorization processes in organizational contexts // The Academy of Management Review. 2000. Vol. 25. No. 1. P. 121–140.

Johnson W.L., Johnson A.M., Heimberg F. A primary-and second-order component analysis of the organizational identification questionnaire // Educational and Psychological Measurement. 1999. Vol. 59. No. 1. P. 159–170.

Lee S.M. An empirical analysis of organizational identification // The Academy of Management Journal. 1971. Vol. 14. No. 2. P. 213–226.

Lee S.M. Organizational identification of scientists // The Academy of Management Journal. 1969. Vol. 12. No. 3. P. 327–337.

Lipponen J. Organizational Identifications: Antecedents and Consequences of Identifications in a Shipyard Context. Helsinki: Department of Social Psychology, University of Helsinki, 2001.

Mael F. Organizational Identification: Construct Redefinition and a Field Application With Organizational Alumni: Doctoral dissertation completed at Wayne State University, Detroit, Michigan, 1988.

Mael F., Ashforth B.E. Alumni and their alma mater: A partial test of the reformulated model of organizational identification // Journal of Organizational Behavior. 1992. Vol. 13. No. 2. P. 103–123.

Meyer J.P., Allen N.J. A three-component conceptualization of organizational commitment // Human Resource Management Review. 1991. Vol. 1. No. 1. P. 61–89.

Meyer J.P., Becker T.E., van Dick R. Social identities and commitment at work: Toward an integrative model // Journal of Organizational Behavior. 2006. Vol. 27. No. 5. P. 665–683.

O’Reilly C., Chatman J. Organizational commitment and psychological attachment: The effects of compliance, identification, and internalization on prosocial behavior // Journal of Applied Psychology. 1986. Vol. 71. No. 3. P. 492–499.

Riketta M. Organizational identification: A meta-analysis // Journal of Vocational Behavior. 2005. Vol. 66. No. 2. P. 358–384.

Riketta M., van Dick R. Foci of attachment in organizations: A meta-analytic comparison of the strength and correlates of workgroup versus organizational identification and commitment // Journal of Vocational Behavior. 2005. Vol. 67. No. 3. P. 490–510.

Rotondi T. Organizational identification: issues and implications // Organizational Behavior and Human Performance. 1975. Vol. 13. No. 1. P. 95–109.

Rousseau D.M. Why workers still identify with organizations // Journal of Organizational Behavior. 1998. Vol. 19. No. 3. P. 217–233.

Tajfel H. Interindividual Behavior and Intergroup Behavior // Differentiation between Social Groups: Studies in the Social Psychology of Intergroup Relations / ed. by H. Tajfel. London: Academic Press. 1978a. P. 27–60.

Tajfel H. Social Categorization, Social Identity and Social Comparison // Differentiation between Social Groups: Studies in the Social Psychology of Intergroup Relations / ed. by H. Tajfel. London: Academic Press. 1978b. P. 61–76.

TajfelH. Social Identity and Intergroup Relations. Cambridge: Cambridge University Press, 1982.

Terry D.J., Carey C.J., Callan V.J. Employee adjustment to an organizational merger: An intergroup perspective // Personality and Social Psychology Bulletin. 2001. Vol. 27. No. 3. P. 267–280.

Terry D.J., O’Brien A.T. Status, legitimacy, and ingroup bias in the context of an organizational merger // Group Processes & Intergroup Relations. 2001. Vol. 4(3). P. 271–289.

Turner J. C. Social categorization and the self-concept: A social cognitive theory of group behaviour // Advances in group processes. Vol. 2 / ed. by E.J. Lawler. Greenwich, CT: JAI Press, 1985. P. 77–122.

Van Dick R. Identification in organizational contexts: Linking theory and research from social and organizational psychology // International Journal of Management Reviews. 2001. Vol. 3. No. 4. P. 265–283.

Van Dick R., Christ O., Stellmacher J., Wagner U., Ahlswede O., Grubba C., Hauptmeier M., Hohfeld C., Moltzen K., Tissington P.A. Should I stay or should I go? Explaining turnover intentions with organizational identification and job satisfaction // British Journal of Management. 2004a. Vol. 15. No. 4. P. 351–360.

Van Dick R., Wagner U. Social identification among school teachers: Dimensions, foci, and correlates // European Journal of Work and Organizational Psychology. 2002. Vol. 11. No. 2. P. 129–149.

Van Dick R., Wagner U., Lemmer G. The winds of change – Multiple identifications in the case of organizational mergers // European Journal of Work and Organizational Psychology. 2004b. Vol. 13. No. 2. P. 121–138.

Van Dick R., Wagner U., Stellmacher J., Christ O. Category salience and organizational identification // Journal of Occupational and Organizational Psychology. 2005a. Vol. 78. No. 2. P. 273–285.

Van Dick R., Wagner U., Stellmacher J., Christ O. The utility of a broader conceptualization of organizational identification: Which aspects really matter? // Journal of Occupational and Organizational Psychology. 2004c. Vol. 77. No. 2. P. 171–191.

Van DickR., Wagner U., Stellmacher J., Christ O., Tissington P.A. To Be(long) or Not to Be(long): Social Identification in Organizational Contexts // Genetic, Social, and General Psychology Monographs. 2005b. Vol. 131. No. 3. P. 189–218.

Van Knippenberg D., Sleebos E. Organizational identification versus organizational commitment: Self-definition, social exchange, and job attitudes // Journal of Organizational Behavior. 2006. Vol. 27. No. 5. P. 571–584.

Van Knippenberg D., van Knippenberg B., Monden L., de Lima F. Organizational identification after a merger: A social identity perspective // British Journal of Social Psychology. 2002. Vol. 41. No. 2. P. 233–252.

Van KnippenbergD., van Schie E.C.M. Foci and correlates of organizational identification // Journal of Occupational and Organizational Psychology. 2000. Vol. 73. No. 2. P. 137–147.

Vora D., Kostova T. A model of dual organizational identification in the context of the multinational enterprise // Journal of Organizational Behavior. 2007. Vol. 28. No. 3. P. 327–350.

Е.С. Искандарова, В. А. Штроо Динамика приверженности персонала в процессе слияния организаций

Стремясь приспособиться к стремительно меняющейся среде в условиях глобальной экономики, бизнес-организации стали все чаще прибегать к слияниям и поглощениям. С целью поиска новых возможностей для прибыльного роста компании стали использовать всевозможные реорганизации, которые позволяют им достигать быстрого выхода на новые рынки или увеличивать их долю, существенно ускорять процесс развития, диверсифицировать свой бизнес или достигать эффекта синергии. Область слияний и поглощений в США и Европе продолжает значительно расти. Последняя волна слияний, начавшаяся в 1990-е годы, характеризуется мегаслияниями, и к настоящему времени все больше сделок реализуются на международном уровне. В связи с этим становится необходимым постоянное совершенствование методов, применявшихся в сделках слияний и поглощений, а также поиск и разработка процедур, сопровождающих интеграции компаний.

Российский рынок слияний и поглощений также продолжает активно расти [Молотников, 2007]. В 2006 г. общая стоимость сделок увеличилась на 57 % по сравнению с 2005 г. и составила 64 млрд долларов. 2007 г. также был насыщен слияниями и поглощениями, и итоговое число сделок превысило в несколько раз показатели предыдущих лет. В 2008 г. продолжалась волна роста количества и объемов сделок по слияниям и поглощениям на разных рынках, однако в связи с экономическим кризисом к концу года произошло замедление прогрессивного развития. Несмотря на тяжелые экономические обстоятельства, число сделок, реализованных в 2008 г., составило 1184, что всего на 150 сделок меньше показателя 2007 г. Таким образом, вопрос развития научных представлений о сопровождении проектов, связанных со слияниями и поглощениями, не теряет своей актуальности: продвинувшись на теоретическом и практическом уровне в этой области знаний, мы сумеем обеспечить более высокое качество будущих сделок. Все большее количество российских компаний рассматривает сделки по слияниям и поглощениям как наиболее быстрый и эффективный способ увеличения своей доли на рынке, получения доступа к новым ресурсам, построения вертикально-интегрированной структуры, приобретения новых продуктов и развития на новых рынках. Сделки становятся более разнообразными по форме реализации, а также по способам финансирования. Возрастает роль финансовых институтов, повышается заинтересованность банков, фондов в финансировании транзакций. Крайне важным для достижения успеха становится глубокое понимание не только стратегической целесообразности и процесса проведения покупки компании, но и всего разнообразия методов структурирования и финансирования сделки. Активность слияний и поглощений на российском рынке способствует развитию специализации в этой области и научным исследованиям этой сложной сферы бизнеса.

Большинство слияний и поглощений представляют собой разовые мероприятия, требующие от управляющих ими людей огромных усилий. Процент компаний, заключающих подобные сделки достаточно часто, чтобы иметь возможность разработать и совершенствовать какие-либо процедуры управления этим процессом, крайне невелик. В связи с этим интеграция рассматривается не как управляемый процесс, а как что-то неизбежное и требующее лишь доведения до конца с целью обеспечения дальнейшей работы компании. Тенденция относиться к сделкам слияний и поглощений как к отдельно взятому событию довольно сильно распространена, поскольку в большинстве случаев они проходят крайне болезненно и сопровождаются различными проблемами: переводы на другую должность, лишение власти, сокращения. Отсюда возникает единственная цель управленцев – довести сделку до завершения как можно скорее, и, следовательно, задумываться о том, как лучше и эффективнее организовать процесс слияний и поглощений в следующий раз, не приходится. Несмотря на колоссальный рост активности в области слияний и поглощений, многие сделки, первоначально оцениваемые как хорошо продуманные и с финансовой, и со стратегической точки зрения, не оправдывают в конечном счете ожиданий их участников. Вопреки оптимистической статистике многие компании разрушаются или испытывают серьезные проблемы после проведения реорганизаций. Вот лишь несколько примеров [Слияния…, 2007].

• В ходе исследования, проведенного Coopers & Lybrand в 1992 г., было установлено, что 85 % топ-менеджеров, принимавших участие в ряде провалившихся слияний и поглощений, заявляли о различиях в управленческой практике как о главной причине неудач.

• В обзоре British Institute of Management упоминалось о недооценке трудностей, возникающих при слиянии двух корпоративных культур и систем ценностей.

• В ходе исследования, проведенного компанией A.T. Kearney, было проанализировано 155 слияний и поглощений в различных отраслях, на основе чего сделан вывод, что в большинстве случаев причиной неудач стал «человеческий фактор».

Таким образом, если финансовым и юридическим аспектам уделяется хоть какое-то внимание, поскольку сама сделка без этого не может быть реализована, и многие авторы посвящают свои исследования анализу финансовых составляющих, то вопросы внутренней среды организации, ее изменений, а также влияния интеграционного воздействия на персонал компании освещаются весьма неудовлетворительно. Существует небольшой ряд публикаций в американских периодических изданиях, посвященных исследованию человеческого фактора в сделках слияний и поглощений, где затрагиваются некоторые аспекты, подверженные влиянию интеграционного процесса. В России же в связи с тем, что данная проблематика является для нас относительно новой, только начинают разрабатываться финансовые и юридические модели по реализации сделок, отражающие специфику российского рынка. Поэтому проблемы организационно-психологического характера, связанные с объединением организаций, еще не освещены в российской литературе и требуют своего теоретического и эмпирического изучения, что подтверждает актуальность нашего исследования. В зарубежной литературе существует ряд работ, посвященных изучению идентификации сотрудников в процессе слияний и поглощений [Dick, Stellmacher, Christ, 2005; Knippenberg et al., 2002], где рассматриваются предпосылки и закономерности формирования новой идентичности или трансформации старой после реорганизации компаний. Авторы подобных исследований рассматривают закономерности, предпосылки и следствия самокатегоризации сотрудников, а также их идентификации с ценностями и нормами компании, происходящие после слияния организаций. Мы же делаем акцент на изучении организационной приверженности персонала как показателя степени взаимосвязи сотрудников и организации, проявляющегося в их стремлении оставаться членами данной организации или покинуть ее. Особый интерес представляют изменения, происходящие с эмоциональной привязанностью к организации, а также формирующееся чувство ответственности и обязательства работника по отношению к организации, которые не входят в понятие «идентификация».

Слияния и поглощения как организационные изменения . Сегодня под «слиянием» подразумевается любое объединение хозяйствующих субъектов, в результате которого образуется единая экономическая единица из двух или более существовавших ранее структур [Гохан, 2007]. И хотя структура объединения организаций в каждом случае очень отличается, как правило, равных объединений не бывает, т. е. всегда есть «компания-поглотитель» и поглощаемая компания. В связи с этим важно отличать термин «слияние» от термина «консолидация», означающего объединение двух или более компаний с целью создания совершенно новой компании с образованием нового юридического лица. Выделяют горизонтальное, вертикальное и конгломеративное слияние. Горизонтальное слияние происходит, как правило, при объединении двух бывших конкурентов и приводит к увеличению рыночной силы. Вертикальное слияние является объединением компаний, находящихся в отношениях покупателя и продавца. Конгломеративное слияние имеет место тогда, когда объединяемые компании не являются ни конкурентами, ни покупателем-продавцом. Чаще всего это объединение компаний разных отраслей промышленности, связанных технологическим процессом производства готового продукта. В зависимости от позиции, занимаемой менеджерами компаний, и их целей различают дружественные и враждебные слияния.

Одна из фундаментальных целей, преследуемых при слиянии, – это, безусловно, рост. Внутреннее развитие организации – довольно длительный и трудоемкий процесс, тогда как рост посредством слияния может быть гораздо более быстрым, хотя и несущим определенные риски. Другой важной целью слияния становится стремление достичь синергетического эффекта. Здесь синергия означает способность объединенной корпорации стать более прибыльной, чем суммарно объединяемые компании. Двумя главными типами синергии считаются операционная и финансовая. Другими целями, достигаемыми в слиянии, являются диверсификация как рост компании за пределы своей отрасли, горизонтальная и вертикальная интеграция. Однако, несмотря на убедительную статистику рекордных сумм и количества сделок, совершенные в последние годы, слияния компаний далеко не всегда приводят к достижению поставленных стратегических целей, заявленных перед началом объединительного процесса. Только в четверти случаев поглощения оправдывали понесенные на них затраты, около половины топ-менеджеров поглощенной компании увольняются в течение года после сделки и до 75 % – в течение трех лет. Синергетический эффект от объединений в 70 % случаев не достигается.

Слияния и поглощения представляют собой одну из самых сложных форм менеджмента изменений. Слияния и поглощения компаний происходят на основе различных стратегий и могут затрагивать разные организационные уровни. В каких-то случаях происходит лишь смена акционера, а где-то новым собственникам приходится прибегать к сокращению штата и полной реструктуризации компании. Безусловно, подобные изменения влекут за собой сильнейшие проблемы организационно-психологического характера. Важно понимать, что в случае стратегического поглощения или создания совместного предприятия должна достигаться не ассимиляция, а полноценная интеграция организаций. В таком случае пристального внимания требует не только сам процесс покупки активов компании, а период до начала активных действий и после. И культура, и люди имеют огромное значение для дальнейшего существования компании, поэтому поглощающая компания должна приложить усилия для удержания сотрудников. Среди организационно-психологических факторов, подвергаемых существенным изменениям в процессе интеграции компаний, можно выделить следующие: 1) система коммуникаций и информирования внутри компании; 2) человеческий капитал; 3) организационная структура; 4) корпоративная культура; 5) мотивация и удержание ключевых сотрудников.

Даже в текущей ситуации мирового экономического кризиса рыночная активность снижается несущественно, поскольку крупные игроки получили возможность выкупать активы более слабых компаний за небольшие деньги, и, следовательно, сами слияния становятся еще более травмирующими для персонала компаний, поскольку, как правило, подобные объединения происходят от безысходности и с целью избегания банкротств. Понятно, что подобные интеграционные воздействия создают серьезную угрозу сохранению человеческих ресурсов компании. Исследования в области слияний и поглощений убедительно доказывают наличие серьезных проблем организационно-психологического характера, связанных с интеграционным процессом, а именно несоответствие корпоративных культур и управленческих практик, отток ключевых сотрудников, снижение приверженности и мотивации и ряд других факторов. Следовательно, возникает острая необходимость в изучении характера и степени воздействия интеграционного процесса на человеческие ресурсы компании. В данной статье ключевое внимание уделено одной из ключевых, на наш взгляд, характеристик человеческого капитала компании – организационной приверженности. Поскольку в процессе интеграции компаний существуют большие риски потери ключевых сотрудников компаний, было бы важно проследить динамику изменения степени организационной приверженности сотрудников двух компаний в процессе их интеграции.

Теоретические предпосылки изучения организационной приверженности . Проблема организационной приверженности довольно глубоко исследуется зарубежными авторами; более того, некоторые аспекты организационной приверженности изучаются российскими учеными, такими как М.Б. Курбатова, O.E Овчинникова, В. Доминяк, С.А. Липатов, Б.Г. Ребзуев [Липатов, 2004; Овчинникова, 2006; Ребзуев, 2006]. Однако, несмотря на достаточно большой интерес к проблематике приверженности персонала, это понятие до сих пор по-разному интерпретируется как в западной, так и в отечественной литературе. Наблюдаются существенные расхождения по вопросам объяснения происхождения приверженности, ее развития, управления и характера влияния на поведение сотрудников. Одним из первых словосочетание «organizational commitment» употребил Ч. Бернард в 1930-х годах, подразумевая под данным понятием устойчивую привязанность работников к своей компании как одно из измерений организационной эффективности. Начало современным исследованиям приверженности положила статья американского социолога Г. Беккера [Becker et al., 1996], посвященная анализу этого понятия и заложившая основу первой линии исследований в области преданности организации, носящей название социологической, поведенческой, или иррациональной. В таких исследованиях под преданностью в первую очередь понимается специфическое поведение, проявляющееся в том, что человек продолжает трудиться в своей организации, хотя объективно он мог бы себе найти более привлекательную работу. Сегодня как в отечественной, так и зарубежной литературе существуют значительные расхождения в определении структуры и предмета приверженности. «Приверженность» трактуется одними авторами как конструкт многомерный [Herscovitch & Meyer, 2002; Meyer & Allen, 1990; Mowday, Porter, Steers, 1982; O’Reilly & Chatman, 1986 и др.], другими – как одномерный [Cheney, 1982; Cheney & Tompkins, 1987; Mael & Ashforth, 1995]. Рассматривается приверженность по отношению к организации, должности, области, самой работе. Некоторые авторы, предлагая определение данного конструкта, пытаются найти ключевое значение, которое отличает приверженность от других психологических конструктов [Edwards, 2005].

В отечественной литературе в качестве синонимов к словосочетанию «organizational commitment» употребляются термины «приверженность», «преданность» и «верность». Но, как правило, в отечественной социально-психологической литературе «commitment» обычно переводится как «приверженность», что мы и будем использовать в данной статье, поскольку такой перевод наиболее четко отражает данное организационно-психологическое явление. В качестве синонима мы также будем использовать термин «преданность». Анализируя предлагаемые различными авторами определения, можно выделить два основных компонента, характеризующих понятие «приверженность»: 1) воздействующая сила, которая 2) направляет поведение индивида. Дальнейшие различия в определениях, как правило, касаются природы и источников происхождения данного фактора, а также предмета направленности и индикаторов. Опираясь на существующие в литературе дефиниции, под приверженностью организации в данной работе мы понимаем психологическое состояние, характеризующее степень взаимосвязи сотрудника и организации и проявляющееся в его стремлении оставаться ее членом.

Дж. Мейер и Н. Аллен в своем подходе предпринимают попытку объединения поведенческого и аттитюдинального подходов к изучению приверженности организации [Meyer & Allen, 1990]. Модель Дж. Мейер и Н. Аллен представляет собой трехкомпонентную структуру приверженности: аффективный, континуальный и нормативный компоненты. Аффективная преданность (аттитюдинальный компонент) – это убежденность индивида в правильности преследуемых организацией целей; ощущение важности ценностей организации; личное удовлетворение, получаемое от вовлеченности в организацию. Сотрудники с высоким уровнем аффективной приверженности продолжают оставаться членами организации, потому что они хотят этого. Временная преданность (континуальный компонент) зависит от степени затрат, которые может повлечь за собой уход с данного места работы, и ограниченности альтернативных возможностей трудоустройства. Сотрудники с доминирующим континуальным компонентом продолжают оставаться членами организации, потому что они нуждаются в этом. И наконец, третий компонент, который был добавлен авторами позже, – нормативная приверженность, т. е. личные обязательства перед данной организацией. Сотрудники с высоким уровнем нормативной приверженности остаются членами организации из чувства долга. Важно отметить, что авторы выделяют именно компоненты, а не виды приверженности, и полагают, что индивид может испытывать все три формы приверженности в разной степени их проявления. Один человек, например, может ощущать сильное желание и необходимость оставаться членом организации, но абсолютно не считать себя обязанным это делать, тогда как у другого сильно развито чувство долга перед организацией, но при этом нет желания или особой необходимости продолжать работать.

Как подтвердили в своем исследовании авторы модели, развитию аффективной приверженности способствует в первую очередь опыт работы, который создает чувство комфорта и ощущение собственной профессиональной компетентности внутри организации. Предиктором континуальной приверженности служит оценка возможных потерь, связанных с уходом из организации (льготы, бенефиты, предоставляемые сотрудникам, отсутствие достойных альтернатив). Возникновению нормативной приверженности служит интернализация норм организации. Таким образом, авторы модели доказали, что каждый сотрудник обладает профайлом приверженности, т. е. набором всех трех компонентов в разной степени проявления, иллюстрирующим степень желания, необходимости и обязательства оставаться членом организации. Аффективная приверженность развивается на основании осознания сотрудником поддержки со стороны организации, коорая заботится о его благополучии и здоровье. Нормативная приверженность отражает привязанность человека компании вследствие моральных и нормативных представлений. Данный тип приверженности возникает на основе вклада организации в развитие сотрудника. Объяснением подобного взаимодействия служит целый ряд социально-психологических теорий, посвященных описанию справедливости и законности отношений сотрудника и организации, например теория справедливости С. Адамса (сравнение соотношения собственных усилий и получаемой прибыли с соотношением усилий и прибыли у других сотрудников). Отсюда вытекает предположение о том, что сотрудники, оценивающие получаемое от организации вознаграждение как достаточное, более удовлетворены своей работой и в большей степени привязаны к организации.

Континуальная приверженность отражает стремление сотрудника оставаться членом организации. Согласно «теории группового пари» Г. Беккера, причиной возникновения континуальной приверженности является то обстоятельство, что люди, долго работающие в одной организации, приобретают различные льготы и привилегии, которые придется утратить при уходе из компании. В то же время развитию континуального типа приверженности служит субъективное восприятие отсутствия альтернатив трудоустройства. Если человек считает, что для него на рынке существуют аналогичные или лишь незначительные по преимуществу предложения, он, скорее всего, будет оставаться членом это организации. Таким образом, в случае с континуальной приверженностью можно говорить о зависимости сотрудника от организации, а следовательно, и о чувстве недостаточной удовлетворенности. Это объясняет полученную в результате исследований отрицательную корреляцию континуальной приверженности с текучестью кадров, продуктивностью и удовлетворенностью сотрудников [Meyer et al., 2002]. Люди продолжают работать в организации не потому, что они испытывают позитивные чувства по отношению к компании, как в случае с аффективной приверженностью, и не из чувства обязанности, как в случае нормативной приверженности, а ввиду необходимости и безвыходности. Выделяя три компонента приверженности, Дж. Мэйер и Н. Аллен рассматривают следующие предпосылки возникновения приверженности:

• поддержка, забота, способствующие формированию аффективной привязанности;

• представление о потере вкладов и прибыли в связи с уходом из организации (формирование континуальной приверженности);

• убежденность в необходимости быть лояльным по отношению к организации (формирование нормативной приверженности).

Следовательно, авторы считают, что управление уровнем приверженности возможно только посредством изменения системы убеждений и представлений сотрудников и в первую очередь должно касаться аффективного компонента как наиболее важной формы приверженности. Мероприятия, способствующие повышению уровня приверженности компании, могут влиять на разные ее компоненты и соответственно регулировать также и правильное восприятие (с учетом индивидуальной интерпретации) сотрудниками проводимых в организации процедур.

Эмпирическое исследование динамики приверженности персонала в процессе слияния организаций . Наше исследование было проведено на материале объединения в 2008–2009 гг. двух компаний телекоммуникационного сектора, в результате которого компания «ВымпелКом» (торговая марка «Билайн») приобрела 100 % акций компании «Совинтел» (торговая марка «ГолденТелеком»). Таким образом, одна из компаний выступала покупателем, а вторая была компанией-целью, т. е. поглощаемой. В течение шести месяцев было осуществлено три замера уровня организационной приверженности персонала на одной и той же выборке испытуемых (n = 120; по 60 сотрудников из каждой компании). Основные характеристики выборки представлены в табл. 1. В исследовании принимали участие сотрудники трех департаментов: дирекция по международным продажам; дирекция по исследованиям и бизнес-анализу; финансовая дирекция по России. Замеры проводились на каждом этапе интеграционного процесса.

Общей гипотезой нашей работы послужило предположение о том, что под влиянием интеграционного процесса будет наблюдаться изменение уровня организационной приверженности персонала: существенный спад уровня организационной приверженности по сравнению с ее уровнем до начала интеграции, а также дальнейший рост общего уровня на посторганизационной стадии.

Таблица 1

Характеристики выборки (n = 120)

Общая гипотеза раскрывается в частных гипотезах следующим образом:

• уровень аффективного компонента организационной приверженности подвергается наиболее сильной динамике по сравнению с уровнями континуального и нормативного компонентов;

• существует взаимосвязь между уровнями организационной приверженности на пред-и постинтеграционных этапах: у сотрудников с высоким уровнем приверженности к компании, диагностируемом на прединтеграционном этапе, будет наблюдаться также высокий уровень организационной приверженности и на этапе постинтеграционном;

• уровень организационной приверженности компании-покупателя на постинтеграционном этапе будет в среднем выше уровня приверженности сотрудников поглощаемой компании.

Методы сбора эмпирических данных. Для получения эмпирических данных в качестве методов сбора данных использовалась методика «Шкала организационной приверженности» («Organizational commitment scale») Дж. Мейер и Н. Ален [48], а также полуструктурированное интервью с руководящим звеном трех дирекций компаний, участвующих в исследовании. Методика включает в себя три субшкалы: шкала аффективной приверженности (Affective Commitment Scale – ACS), которая измеряет степень вовлеченности и эмоциональной привязанности работника к организации; шкала континуальной приверженности (Continuous Commitment Scale – CCS), измеряющая степень зависимости сотрудника и отсутствия альтернатив для ухода из организации; шкала нормативной приверженности (Normative Commitment Scale – NCS) – степень ощущения работником своих обязательств перед организацией. При этом авторы утверждают, что аффективная, континуальная и нормативная приверженности являются компонентами организационной приверженности, а не отдельными ее типами, и могут рассматриваться в терминах профиля приверженности. Соответственно измерения каждого компонента являются независимыми и относительно не связаны друг с другом. Опросник содержит в себе 18 вопросов, по шесть для каждого из трех компонентов приверженности. Респондентам необходимо выбрать один из семи вариантов ответа, указав степень своего согласия или несогласия с каждым предложенным утверждением. В качестве дополнительного метода сбора данных был использован метод полуструктурированного интервью. Интервью включает часть фиксированных вопросов о степени удовлетворенности работой, желании продолжать работать или покинуть компанию, ясности в отношении будущего и другие психологические конструкты, а также часть вариативных вопросов, отражающих особенности каждого из трех этапов проводимой реорганизации. В качестве испытуемых в интервью принимали участие шесть человек – представители обеих компаний, являющиеся руководителями групп и отделов своих департаментов.

Этапы и процедуры исследования. Общий план исследования представляет собой три этапа сбора данных (рис. 1).

I. Первый этап характеризует ситуацию до начала слияния организаций. На данном этапе достигнуто соглашение о поглощении компанией «ВымпелКом» компании «СЦС Совинтел», 100 % акций теперь принадлежит торговой марке «Билайн». Однако структурных изменений пока не происходит. Сотрудники основных профессиональных департаментов пока не проинформированы о грядущих изменениях.

Рис. 1. Концептуальная схема исследования. V – компания «ВымпелКом», G – компания «ГолденТелеком»

На этом этапе мы провели первый замер – сотрудникам обеих компаний был предложен опросник «Шкала организационной приверженности». Целью данного замера было диагностировать уровень организационной приверженности в обычных, свойственных ежедневным характеристикам условиях.

II. Второй этап относится к самому процессу интеграции двух компаний: слияние компании «ВымпелКом» и компании «ГолденТелеком». На этом этапе сотрудники проинформированы о предстоящих изменениях, более того – начинаются реальные действия, направленные на интеграцию компаний. Происходит объединение департаментов, меняется иерархия и структура соподчинения, в некоторых департаментах происходит изменение функций и зоны ответственности сотрудников. Сотрудники компании «ГолденТелеком» в ближайшем будущем должны будут представлять интересы новой компании – торговой марки «Билайн». На данном этапе мы произвели повторный замер уровня организационной приверженности с целью диагностики произошедших под влиянием интеграционного процесса изменений.

III. Третий этап относится к постреорганизационной стадии. Объединение произошло, реструктуризация и интеграция департаментов завершена, установлены новые или преобразованные зоны ответственности и функции. Сотрудники продолжают работать под объединенной маркой «ВымпелКом». На третьем этапе мы провели завершающий замер уровня организационной приверженности уже единой интегрированной организации с помощью опросника «шкала организационной приверженности». На третьем этапе была также проведена серия полуструктурированных интервью с руководящим звеном трех департаментов, участвовавших в исследовании, с целью более глубокого анализа произошедших изменений, что поможет нам в анализе полученных данных и будет способствовать объяснению полученных результатов. На каждом этапе фиксировалось количество сотрудников, покинувших организацию, как поведенческого индикатора снижения уровня преданности компании, что являлось дополнительным источником сбора данных. По возможности также выясняются мотивы ухода из компании.
Результаты эмпирического исследования динамики организационной приверженности при слиянии компаний. В табл. 2 представлены описательные статистики для показателей общего уровня организационной приверженности на трех стадиях объединения организаций, а также показатели отдельно для трех компонентов приверженности: аффективного, континуального и нормативного.
Таблица 2 Описательные статистики для трех стадий слияния организаций

Для сравнения средних значений общего уровня организационной приверженности на трех стадиях объединения организаций, а также сравнения средних по каждому из трех компонентов организационной приверженности на трех стадиях слияния компаний был использован однофакторный дисперсионный анализ (табл. 3).

Таблица 3

Результаты дисперсионного анализа показателей уровня организационной приверженности

Как мы видим из таблицы, вероятность ошибки для всех четырех измерений меньше или равна 0,05 (для нормативного компонента приверженности), что указывает на то, что разность между средними значениями переменных уровня приверженности для четырех измеряемых групп статистически достоверна.

Поскольку шкала используемого нами опросника является порядковой, мы провели анализ средних значений, используя непараметрический критерий Фридмана для трех и более независимых выборок по уровню выраженности порядковой переменной. Получены сходные результаты, а именно достоверность различий показателей уровня приверженности на разных стадиях объединения организаций. Это, в свою очередь, свидетельствует о том, что степень взаимосвязи сотрудников и организации претерпевает существенные изменения при объединении двух рассматриваемых организаций.

Наглядное представление о динамике организационной приверженности на трех стадиях слияния компаний «ГолденТелеком» и «ВымпелКом» можно получить на рис. 2.

На рис. 3–5 представлены графики, отражающие динамику каждого из компонентов организационной приверженности по отдельности на трех этапах объединения компаний.
На рис. 3 видно, что исходный уровень аффективной приверженности, равный 4,84, резко падает до показателя 4,19 на этапе слияния организаций, затем несколько повышается до уровня 4,50, не достигая исходного уровня.

Рис. 2. Интегральный график динамики уровня организационной приверженности на трех этапах объединения организаций

Рис. 3. Динамика аффективной приверженности на трех этапах слияния компаний

На рис. 4 видим, что первоначальный уровень континуального компонента равен 4,19. Затем на второй стадии, отражающей процесс объединения организаций, происходит резкое снижение показателя приверженности до 3,74 и на последнем этапе возрастание до 3,93.

Уровень нормативной приверженности (рис. 5) на первой стадии объединения организации равен 4,29, затем наблюдается снижение уровня до 3,94 и вновь возрастание на третьей стадии до 4,02.

Рис. 4. Динамика континуальной приверженности на трех этапах слияния компаний

Рис. 5. Динамика нормативной приверженности на трех этапах слияния компаний

Таким образом, динамика уровня приверженности в целом и ее трех компонентов в отдельности аналогична: на стадии объединения организаций происходит резкое падение уровня организационной приверженности и затем на постинтеграционном этапе следует рост показателя уровня приверженности. Однако, несмотря на общую тенденцию, следует отметить разницу в амплитуде изменений по каждому из трех компонентов: аффективный компонент приверженности подвергается наиболее сильным колебаниям в процессе объединения организаций по сравнению с двумя другими.

Статистически значимые различия между двумя компаниями, участвующими в слиянии, по каждому из сравниваемых параметров (общий уровень организационной приверженности и уровни его отдельных компонентов) не обнаружены.

Для оценки связи социально-демографических характеристик персонала с уровнем его органиизационной приверженности была использована процедура оценки корреляции. В результате обработки данных была выявлена статистическая значимая положительная связь уровня организационной приверженности с тремя характеристиками: общий стаж работы, должностной уровень (положение в иерархии компании) и уровень заработной платы. Другими словами, чем больше общий стаж работы сотрудника, чем выше его должностной статус и заработная плата, тем выше уровень его организационной приверженности.

Можно заключить, что полученные результаты подтверждают основную гипотезу нашего исследования и статистически доказывают, что в ходе интеграционного процесса происходит существенное снижение общего уровня организационной приверженности персонала с последующим его ростом на постинтеграционном этапе. Это может объясняться повышением уровня тревожности и стресса у сотрудников компаний, участвующих в объединении, в связи с низкой степенью уверенности в будущем. На стадии объединения происходят существенные изменения в корпоративных стандартах, политиках, структурах, процедурах работы, зонах ответственности и т. д., не говоря уже о нарушении внутренней организационной культуры компаний, в которую внедряется внешний субъект. Очевидно, что сотрудники в такой ситуации теряют уверенность в своем будущем внутри данной компании, снижается удовлетворенность работой и, следовательно, падает уровень организационной приверженности. К третьей стадии наступает прояснение ситуации, сотрудники адаптируются к новым условиям работы, им ставятся новые задачи, предлагаются новые алгоритмы их реализации, что служит постепенному восстановлению уровня организационной приверженности.

Как удалось выяснить в ходе исследования, компанию «ВымпелКом» покинули порядка 50 % вице-президентов. Чуть меньший процент сотрудников покинули свои посты в рассматриваемых нами департаментах уровня руководителей групп, отделов, департаментов. Существенному оттоку сотрудников подвергся финансовый департамент: в частности, компанию «ГолденТелеком» покинул почти весь отдел, занимающийся международной финансовой отчетностью; эти посты заняли сотрудники «ВымпелКома». Многие сотрудники среднего звена покидали компании в связи с изменением условий работы. Таким образом, за период интеграции произошел существенный отток сотрудников разных уровней из обеих компаний. Мотивы ухода различны, но все они опосредованно связаны с происходившей реогранизацией компаний.

Причины ухода и внутреннюю обстановку в компаниях мы проясняли в ходе полуструктурированного интервью с несколькими сотрудниками руководящего уровня обеих компаний. В целом удалось обнаружить, что сопровождение процесса интеграции было более тщательно продумано в компании «ВымпелКом». Как рассказывала руководитель отдела по международным продажам, для сотрудников отдела устраивали два выездных тренинга командообразования, где рассказывали о планируемых изменениях еще до их начала: о том, как руководство видит новую структуру, каким образом и в какой момент произойдет интеграция, что поменяется в ежедневных процедурах сотрудников и, самое главное, о стратегических целях этого шага. Однако данные программы проходили до начала интеграции, адаптации же после слияния компаний руководство внимания не уделило. В компании «ГолденТелеком» в указанных департаментах вообще не проводились мероприятия, направленные на поддержку и информирование сотрудников. На момент интервьюирования у сотрудников компании не было ясности в структуре иерархии компании, отсутствовало понимание, кому именно они теперь подчиняются. Им были разъяснены новые должностные обязанности, представлена краткая информация об усложнившейся структуре соподчинения, а также изложена процедура работы в связи со сменой торговой марки. Таким образом, руководство компании «ГолденТелеком» уделило сотрудникам крайне недостаточное внимание, хотя им пришлось столкнуться с намного более существенными изменениями в процедуре их работы, начиная со смены визитки и представления себя от лица новой торговой марки, новых слоганов и миссии до новых обязанностей и новой структуры подчинения.

Покидали компанию, как удалось выяснить, по разным причинам. Во всех департаментах происходил процесс реорганизации, где-то в меньшей, где-то в большей степени. Везде менялась структура и руководство. Как рассказывал руководитель направления по исследованиям и бизнес-анализу, практически во всех отделах происходили «выборы» руководителей на те или иные должности: отдельно устраивались презентации, где сотрудникам, претендующим на эти должности, предоставлялась возможность описать свое видение развития отдела, свои сильные стороны, возможный вклад в развитие отдела прошлые достижения. В связи с этим уходили те руководители, которые становились лишними в новой структуре, как правило, не соглашаясь на менее привлекательные должности. Более того, во множестве случаев уход был связан в целом с изменением должности и условий работы. Было много случаев, когда сотрудников компании «ГолденТелеком» переводили в компанию «ВымпелКом», предлагая меньший уровень заработной платы или более низкую в иерархии должностную позицию. Основная масса сотрудников уходила в связи с этими изменениями, хотя кто-то оставался из-за отсутствия более привлекательных альтернатив, что свидетельствует о наличии довольно высокого уровня континуальной приверженности. Согласно данным, полученным в ходе нескольких интервью, во время процесса интеграции отмечался высокий уровень дискомфорта и стресса. Сотрудники обеих компаний теряли интерес к дальнейшей работе на благо компании по следующим причинам: команда компании «ГолденТелеком», как уже говорилось ранее, была более активной, более «пробивной» и инициативной по причине более высокой необходимости в развитии. Сотрудники же компании «ВымпелКом» привыкли работать в более спокойном и «расслабленном» режиме, что создавало сложные условия для сотрудников обеих компаний. Бизнес компании «ГолденТелеком» первоначально и на момент слияния является более сложным, чем у компании «ВымпелКом», что объясняется глобальными целями и миссией компаний. «ВымпелКом», выступая на рынке телекоммуникаций под «номером один», ставил перед собой цели поддерживать достигнутый уровень, тогда как целью компании «ГолденТелеком» всегда было стремление к безграничному развитию. Таким образом, используя метод полуструктурированной беседы, мы выяснили, что руководство компании «ГолденТелеком» уделяло сопровождению процесса интеграции существенно меньше внимания, однако степень воздействия и следствий слияния оказалась примерно одинаковой для сотрудников обеих компний, поскольку сотрудники компании «ВымпелКом» столкнулись с новыми для них процедурами работы, что затрагивает даже глубинные уровни культуры и подвергает существенным изменениям уровень организационной приверженности. Полученные данные являются дополнительным объяснением отсутствия значимых различий в динамике общего уровня организационной приверженности и ее компонентов.

Выводы

1. Под влиянием интеграционного процесса в ходе слияния двух компаний происходит существенное снижение общего уровня организационной приверженности их персонала с последующим его ростом на постинтеграционном этапе.

2. Динамика аффективного компонента организационной приверженности является наиболее выраженной в сравнении с нормативным и континуальным компонентами организационной приверженности.

3. При наличии высокого показателя уровня организационной приверженности на этапе до начала слияния компаний наблюдается его высокое значение и на этапе постинтеграционном. Чем сильнее сотрудник привязан к своей прежней организации, тем в большей мере он будет предан новой объединенной компании, так как частью новой компании будет его прежняя.

4. Уровень организационной приверженности на постинтеграционной стадии у сотрудников компании-покупателя является более высоким, чем аналогичный показатель у сотрудников поглощаемой компании.

Литература

Гохан П.А. Слияния, поглощения и реструктуризация компаний. 3-е изд. М.: Альпина Бизнес Букс, 2007.

Липатов С.А. Проблема организационной приверженности и идентификации с точки зрения социальной психологии // Мир психологии. 2004. № 2. С. 142–148.

Молотников А. Слияния и поглощения. Российский опыт. 2-е изд. М.: Вершина, 2007.

Овчинникова О.Г. Лояльность персонала. М.: ООО «Журнал «Управление персоналом»», 2006.

Ребзуев Б.Г. Четырехслойная модель аффективной преданности работников организации: опыт применения на российской выборке // Психологический журнал. 2006. Т. 27. № 2. С. 44–59.

Слияния и поглощения / под ред. А Комарец. М.: Альпина Бизнес Букс, 2007.

Becker T.E., Billings R.S., Eveleth D.M. & Gilbert N.L. Foci and bases of employee commitment: Implications for job performance // Academy of Management Journal. 1996. No. 39. P. 464–482.

Cheney G. Organizational identification as a process and product: a field study. Unpublished master’s thesis, Purdue University, 1982.

Cheney G., Tompkins P.K. Coming to terms with organizational identification and commitment // Central States Speech Journal. 1987. Vol. 38. P 1-15.

Edwards M.R. Organizational identification: A conceptual and operational review // International journal of management reviews. 2005. Vol. 7. P. 207–230.

Herscovitch L., Meyer J.P. Commitment to organizational change: extension of a three-component model // Journal of Applied Psychology, Inc. 2002. Vol. 87. No. 3. P. 474–487.

Knippenberg van D., Knippenberg van B., Monden L, Lima de F. Organizational identification after a merger: A social identity perspective // British Journal of Social Psychology. 2002. Vol. 41. P. 233–252.

MaelF.A., Ashforth B.E. Loyal from day one: Diodata, organizational identification and turnover among newcomers // Personnel psychology. 1995. Vol. 48. P. 309–333.

Meyer J., Allen N. The measurement and antecedents of affective, continuance and normative commitment to the organization // Journal of Occupational Psychology. 1990. Vol. 63. P. 1–18.

Meyer J., Stanley D.J., Herscovitch L., Topolnytsky L. Affective, continuance, and normative commitment to the organization: A meta-analysis of antecedents, correlates, and consequences // Journal of Vocational Behavior. 2002. Vol. 61. P. 20–52.

Mowday R.T., Porter L.W., Steers R.M. Employee-Organization Linkages: The Psychology of Commitment, Absenteeism, and Turnover. New York: Academic Press, 1982. P. 123–160.

O’Reilly C.A., Chatman J. Organizational commitment and psychological attachment: The effects of compliance, identification, and internalization on prosocial behavior // Journal ofApplied Psychology. 1986. Vol. 71. P. 492–499.
Van DickR., Stellmacher W.U., Christ J.O. Category salience and organizational identification // Journal of Occupational and Organizational Psychology. 2005. Vol. 78. P. 273–285.

А.Г. Ларионов, Е.А. Орел Опыт анализа социальных сетей организаций с помощью методики «Азимут»

По мере роста конкуренции на мировых рынках, быстрого развития компьютерных технологий и, как следствия, необходимости обеспечения инвестиционной привлекательности в коммерческих организациях все отчетливее ставятся вопросы повышения эффективности работы, снижения внутренних издержек, создания для персонала приемлемых условий труда, оптимизации организационной структуры. Руководители и акционеры предприятий ставят перед организационными психологами задачи по диагностике и оптимизации взаимодействия сотрудников. Организационным психологам требуются новые диагностические инструменты, на основании которых они смогут предоставлять руководителями обоснованные рекомендации по организационным решениям. Вместе с тем возможности психологов по выполнению поставленной задачи ограничены. Существующие инструменты ориентированы в большинстве своем на оценку отдельного сотрудника и не учитывают сетевой характер рабочих и неформальных связей внутри коллектива [Шмелев, 2002].

В некоторых видах деятельности основные потери эффективности в работе коллектива происходят на участках взаимодействия между его членами, когда общая задача решается совместными усилиями, а взаимодействующие сотрудники, например, отвечают за разные части одной общей задачи. Недостаточно четкое разделение участков работы, различие в понимании поставленной задачи также приводит к снижению общей эффективности предприятия. Хотя формулирование рабочей задачи для сотрудников и разбиение общего процесса на операции обычно лежит за пределами компетентности организационного психолога, у последнего остается задача оптимизации взаимодействия, с тем чтобы неизбежно возникающие неточности или непредусмотренные производственным процессом ситуации не приводили к конфликтам между сотрудниками, разрешались наиболее экономичным образом. Таким образом, оценивая лишь личностные и профессиональные качества отдельных людей, мы не учитываем характер их потенциального взаимодействия, вынуждены делать выводы о нем на основе полученных данных, опосредующих это взаимодействие лишь косвенно.

Немногочисленные попытки разработки инструментария, учитывающего сетевой характер взаимодействия сотрудников организации, проводились вне контекста задач организационной психологии и опирались прежде всего на социологические методы [Градосельская, 2001; Scott, 2005; Kilduff, Krackhardt, 2008]. Нам бы хотелось восполнить существующий пробел и построить компьютерную методику, автоматизирующую сбор и анализ данных для оптимизации взаимодействия сотрудников организации в контексте задач организационного психолога.

Отношения как предмет психологического исследования . «Отношение как связь субъекта с объектом едино, но в многообразии отношений выступают то более, то менее отчетливо отдельные компоненты, которые можно назвать частичными отношениями, или сторонами отношения, или видами его» [Мясищев, 1995]. Разделяя компоненты отношений на три класса – эмоциональные, волевые, и когнитивные, В.Н. Мясищев дает определение психического отношения: «особенная важность этого понятия для психологии, как нам представляется, заключается в том, что, во-первых, категория психических отношений вынуждает объединить внешнее с внутренним. Во-вторых, исследование отношений целостно-личностное, потому что относится к человеку в целом как личности. В-третьих, в системе отношений человека к действительности с исключительной убедительностью выступает доминирующая и все определяющая роль отношений к людям. В-четвертых, особенно характерно, что в главном, т. е. применительно к людям, выступает двусторонний взаимный характер этих отношений. Они выступают не только как отношения субъекта-человека к другому человеку как объекту-субъекту, но как взаимоотношения двух субъектов». Говоря об отношении людей в коллективе,

В.Н. Мясищев отмечает, что «очевидно, эти черты не являются ни свойствами психических процессов, ни свойствами личности, а представляют те сознательные избирательно активные связи между людьми, которые и составляют психические отношения» [Мясищев, 1995]. Такое объединение «внешнего с внутренним», а также выделение отношения к людям в качестве доминанты, несводимость отношений к личностным чертам или психическим процессам, по В.Н. Мясищеву, позволяют говорить о важности понятия отношения при диагностике и оптимизации процессов взаимодействия между людьми [Мясищев, 1995].

Опираясь на выявленные «сознательные избирательно активные связи» между членами коллектива, а также на современные методы анализа и обработки данных из математики и социологии (основанные прежде всего на применении теории графов), можно надеяться на построение всесторонней модели взаимодействия людей как в рамках малого рабочего коллектива, так и в рамках большого предприятия. Очевидно, что для рассмотрения отношения каждого из членов коллектива к каждому другому в отдельности и ко всему коллективу в целом необходимо иметь большое количество исходных данных, методики сбора которых, к сожалению, проработаны в настоящий момент недостаточно полно. Такие данные, отражающие многочисленные, основанные на качественно различных отношениях взаимосвязи между членами коллектива, очевидно, должны иметь сетевую структуру, где узлами или акторами сети выступают члены коллектива, а различные направленные связи между узлами вместе с их численно выраженными свойствами представляют различные аспекты рабочих и неформальных взаимоотношений членов коллектива. Современные математические методы позволяют производить обработку таких сложных данных, имеющих сетевую структуру. А уже достаточно проработанный в социологии, но еще малоизвестный в индустриальной и социальной психологии подход, называемый «анализом социальных сетей», в применении к анализу отношений («сознательных избирательно активных связей», как рабочих, так и неформальных) между сотрудниками организации, на наш взгляд, позволит построить инструмент для организационного психолога, адекватный задачам сегодняшнего дня.

Особенности взаимоотношений людей, работающих в одной организации, заключаются в их многоплановости. Отношения не исчерпываются только рабочими или технологическими, необходимыми для решения производственных задач. Сотрудники организации вовлечены, кроме того, в систему формальных и неформальных взаимоотношений. Р. Дабин [Dabin, 1958] выделяет четыре подсистемы в производственной структуре организации: технико-технологическую, формальную, внеформальную и неформальную. Каждая из этих подсистем определяет свой класс отношений между сотрудниками. Отношения сотрудников в рамках технологической подсистемы задаются производственными целями и участием людей в различных этапах технологического процесса, формальная подсистема строится на субординационных и нормативных отношениях, неформальная – на «обычных» дружеских или эмоциональных отношениях между людьми. Отдельный интерес в этом контексте представляет четвертая, «внеформальная» подсистема – качественное смешение формальной и неформальной подсистем. В рамках этой системы взаимоотношений сотрудники решают рабочие организационные или технологические вопросы неформальными методами. По словам В.Н. Мясищева [1995], отношение к человеку имеет смысл рассматривать как целостно-личностное: именно отношение одного сотрудника организации к другому как целостной личности определяет характер их взаимодействий. Полностью отделить, например, технологические и неформальные взаимоотношения, как правило, не получается, что хорошо просматривается на примере «внеформальной» подсистемы организации.

Современные специалисты по разработке и внедрению корпоративной организационной культуры [Kilduff, Krackhardt, 2008] также делают значительный акцент на выгодном для организации сочетании формальных и неформальных отношений между сотрудниками. Т.С. Кабаченко [2000] пишет о динамике отношений – о взаимных оценках между сотрудниками организации по результатам деятельности в рамках различных подсистем: «эти оценки могут реализоваться через изменение статуса данного лица в рамках формальной, внеформальной и неформальной подсистем. Возможно даже изменение его статуса в технологической подсистеме. Например, вследствие проявленной высокой компетентности в конкретном вопросе ему и в последующем делегируется решение этого круга вопросов». Здесь речь идет в первую очередь об имплицитных оценках, или о рефлексивно-оценочных суждениях, которые, однако, иногда могут быть вербализованы и разделены с другими сотрудниками. С точки зрения диагностики такие лишь изредка и избирательно эксплицируемые оценки практически невозможно измерить непосредственно, хотя, на наш взгляд, именно они и представляют наиболее ценный материал для построения модели взаимодействия сотрудников организации.

Социометрия как методическая база для исследования отношений в организации . Возвращаясь к понятию «отношение», используемому В.Н. Мясищевым, необходимо отметить, что это понятие носит в основном философско-общепсихологический характер и нуждается в конкретизации и операционализации, приведению к «измеряемому виду» для практического использования в инструментарии организационного психолога. Операционализация понятия «отношение» достигается в социометрическом подходе. Сужение контекста рассмотрения отношений между людьми – сначала до рассмотрения отношений между сотрудникам организации, а затем до измеряемых и эксплицируемых по запросу исследователя представлений этих сотрудников – является, на наш взгляд, одним из немногих доступных подходов к измерению отношений, в рамках которых сохраняется возможность проводить массовые стандартизированные обследования.

Современные социометрические методы, основанные первоначально на взаимных выборах или оценках в исследуемой группе людей, базируются на технике, разработанной Дж. Морено [Морено, 1958]. Под социометрией Дж. Морено понимает «измерение социальных отношений, в самом широком смысле – любое измерение любых социальных отношений». Первые социометрические процедуры состояли в следующем: исследователь, опираясь на основания самого широкого плана, отбирал возможные критерии для оценки членов группы, а затем разрабатывал опросник на основе этих критериев. Когда критерии и вопросы были готовы, они предлагались участникам исследования либо в письменном виде, либо задавались самим исследователем в ходе устного интервью. Каждый участник исследования отвечал на них, осуществляя и фиксируя выбор среди других членов группы в зависимости от своего отношения к ним, симпатий, антипатий, представлений об их личностных качествах или способностях. В предъявляемых участникам исследования вопросах им предлагалось, как правило, выбрать нескольких (иногда заданное число, иногда – любое) своих коллег по заданному критерию. Наиболее известный вопрос звучал так: «С кем из перечисленных здесь членов вашего коллектива Вы пошли бы в разведку»?

Результаты, полученные в результате социометрического исследования, использовались в дальнейшем как материал для группового обсуждения под модераторским руководством исследователя. Найденные в процессе обсуждения «острые углы» подробно обсуждались в целях личностного роста членов группы. Таким образом, социометрия как метод служила психотерапии как практике.

«Гарвардский прорыв» и анализ социальных сетей . «Анализ социальных сетей» – раздел социологии, получивший свое развитие в Великобритании (Манчестерский университет) и США (Гарвардский университет) в 1960-х годах и использовавшийся изначально для анализа больших и малых социальных сообществ со сложной структурой связей между членами (в качестве первых сообществ для анализа использовались небольшой британский город, а также небольшие африканские племенные сообщества). Своими истоками анализ социальных сетей уходит в социометрические методы, гештальт-теорию и исследование в ее рамках групповой динамики в 1930-х годах [Kunda, 2006]. В работах Дж. Морено [Морено, 1958] по изучению возможностей психотерапии для выявления структуры дружеских отношений в группе встречаются термины «социальные конфигурации» (social configurations) и «социальные объединения» (social aggregates), служащие целям структурного описании межличностных отношений.

«Топологический подход», основанный на графическом изображении сообществ в виде «точек», соединенных «связями», был, по-видимому, впервые осуществлен в рамках теории поля Курта Левина [Kunda, 2006]. А использование для анализа социальных сообществ математического аппарата теории графов (а не только изобразительных средств) в качестве развития идей К. Левина и Дж. Морено было впервые осуществлено в конце 1940-х годов Д. Картрайтом и Ф. Харари. Использовав математический аппарат, они разработали модели групповой кооперации, социального давления, социальной власти и лидерства [Kunda, 2006].

«Гарвардский прорыв», как некоторые исследователи называют окончательное формирование идей, положивших начало анализу социальных сетей, произошел под руководством Х. Уайта и его коллег из Гарвадского университета [Scott, 2005]. Ключевым элементом «прорыва» считают параллельное использование двух математических инноваций:

1) разработку алгебраической модели теории групп на базе теории множеств;

2) разработку многомерного шкалирования – техники шкалирования, позволяющей представлять отношения в виде «социальных дистанций», в численном виде, а затем отображать их в виде диаграмм на «социальном пространстве».

В России термин «социальная сеть» известен относительно недавно. В последний год, однако, его популярность резко возросла, он вышел за пределы словаря профессионалов-социологов и используется повсеместно в бизнес-среде и в интернет-сообществах для обозначения прежде всего различных систем интернет-блогов и самих сообществ. Впрочем, блоги и сообщества, строго говоря, могут являться социальными сетями лишь потенциально, так как в их рамках далеко не всегда используются связи более высоких порядков, чем непосредственные связи. Без использования таких связей система не является сетью в строгом смысле этого слова, а представляет собой просто сообщество с возможностью установления двусторонних и/или односторонних связей между его членами.

Ключевым содержательным моментом в исследованиях с использованием аппарата анализа социальных сетей является выбор смысловой нагрузки связей между узлами сети, адекватный задачам исследователя. В зависимости от смысла, вкладываемого в понятие «связь», необходимо выбрать адекватный способ ее измерения, а также, используя подходящие алгоритмы анализа, строить с учетом этого смысла интерпретацию полученных результатов. Социологи в качестве связей в социальных сетях обычно используют понятие обмена различными ресурсами [Градосельская, 2001]. В качестве таких ресурсов выступают как материальные ресурсы, так и «символические»: деньги, труд, общение, информация. Иногда связи в моделях социальных сетей строятся на основе родственных связей, общих интересов (причем этот случай особенно интересен – для того чтобы исследователь мог провести такую связь, членам сети не обязательно даже быть знакомыми друг с другом). Широкое распространение в литературе получил пример с «председательствованием в совете директоров нескольких компаний» (interlocking directorship) [Kunda, 2006]. В нем несколько человек (директоров) включены в советы директоров нескольких компаний. Пример при всей своей простоте интересен симметрией в данных: исследователь может рассматривать директоров в качестве узлов сети, а в качестве связей между ними – факт совместной работы в совете директоров одной или нескольких компаний. С другой стороны, за узлы сети можно принять компании, и тогда связью между двумя компаниями становится факт участия в их советах директоров одних и тех же людей. Примечательно, что используемые для анализа алгоритмы в обоих случаях могут быть одними и теми же.

Основное достоинство методов социально-сетевого анализа, на наш взгляд, состоит в том, что в их рамках появляется отсутствующая в других методах возможность взглянуть на организацию или на коллектив в целом, свести серию одиночных взаимодействий к единым для сети показателям эффективности, выраженным в числах. Кроме того, что немаловажно, он позволяет проследить степень и характер влияния (и опять же выраженные математически) одиночного взаимодействия на сетевые показатели (метрики) в целом, а значит, и наметить пути оптимизации взаимодействий. Тем не менее возможность использования социально-сетевых методов для анализа взаимодействия людей в организации представляет собой отдельный вопрос. Социологи, говоря о применении таких методов, делают акцент на несовпадении формальной и функциональной структуры организации: «эти проблемы обусловлены трансформацией социальных институтов современных обществ в систему коммуникативных взаимодействий, границы которых конституируются не внешними ограничениями, а внутренними функциональными связями» [Градосельская, 2001]. Понимая, что именно социально-сетевые методы сбора и анализа данных способны выявить такие функциональные связи, Г.В. Градосельская пишет о процессах трансформации структуры современных организаций (о процессе повышения значимости функциональных связей): «данный процесс, обозначенный в современной социологии как процесс «сетевизации» (М. Кастельс), обусловливает позиционный конфликт между институтами и сетями» [Градосельская, 2001]. Под институтами здесь понимается формальная подсистема организации [Dabin, 1958].

Очевидно, что на одном множестве вершин, представляющих людей – сотрудников организации, можно построить несколько социальных сетей, каждая из которых будет объединять сотрудников связями с различным смысловым содержанием. Связи между двумя людьми в таких сетях могут быть обозначены как объективными показателями, так и субъективными, построенными на результатах самоотчета самих сотрудников: «степень близости сотрудников в формальной иерархической структуре организации», «степень личного знакомства между ними», «профессиональная близость – сходство профессиональных знаний и навыков», «степень симпатии», «количество писем, отправленных сотрудниками друг другу по корпоративной электронной почте в течение последнего года» – любой вариант «отношения» одного человека к другому, который можно оценить или измерить. Очевидно, большой интерес представляет совместный анализ нескольких сетей на одном множестве вершин, построенных на основе объективных и субъективных связей. В литературе такой анализ еще не описан, и, на наш взгляд, от него можно ожидать выявления некоторых неочевидных на первый взгляд связей и закономерностей.

Основные принципы построения методики «Азимут». В основе методики «Азимут», предназначенной для диагностики социальной сети организации, лежит математический аппарат анализа социальных сетей, базирующийся на применении теории графов. При таком подходе сотрудники организации (или отдельные подразделения) представляются вершинами графа, а их отношения или ситуации взаимодействия – ребрами этого графа. При этом особый интерес представляет совместный анализ нескольких отношений (предполагающий построение нескольких графов-сетей на одном множестве вершин), позволяющий найти противоречия, например, между актуальными отношениями и представлением об оптимальных (рис. 1).

Рис. 1. Пример графа, построенного по результатам социальных сетей

Используя аппарат анализа социальных сетей, можно выделить неформальные группы в рабочем коллективе – кластеры сотрудников (задаваемых подграфами полного графа) и проанализировать различия между ними. Наложив результаты этого анализа на результаты, полученные в рамках перекрестной оценки, можно попытаться выделить индикаторы проблемного взаимодействия и обосновать корректирующие организационные меры. Еще одно направление анализа данных методики «Азимут» – выделение сотрудников, занимающих ключевые с точки зрения структуры сети позиции, и анализ объективных характеристик этих сотрудников, а также оценок, полученных ими от коллег. Кроме того, методы анализа социальных сетей предполагают наличие симметрии между участниками отношений (вершинами графа – cases) и самими отношениями (ребрами графа – affiliations). Развернув анализ по отношению к взаимодействиям в организации (в этом случае вершинами становятся ситуации взаимодействия, а ребрами – сотрудники, вовлеченные в эти взаимодействия), можно попытаться получить обоснованные выводы по оптимизации схемы взаимодействий.

Исходные данные для анализа – выборы и оценки, в которых и объектами, и субъектами выступают сами сотрудники организации. В качестве объективных составляющих возможно использование информации, получаемой от отдела кадров организации, – информация о поле, возрасте сотрудников, занимаемой ими должности, пространственной близости рабочих мест взаимодействующих сотрудников, продолжительности рабочего дня, а также другие факторы. При этом могут быть рассмотрены отдельные подграфы, выделенные по критерию пола, возраста и т. д. Сравнение рассчитанных для таких подграфов метрик с метриками для организации в целом также может стать источником информации о продуктивном направлении развития. При анализе графов, кроме того, возможен моделирующий подход – варьирование веса отдельных связей, добавление новых связей, удаление или добавление новых вершин, а также пробное изменение атрибутов вершин с целью нахождения конфигурации сети, в большей степени отвечающей потребностям организации. Большое разнообразие форм анализа с использованием ограниченного набора методов позволяет не концентрироваться на технической стороне анализа, а уделить больше внимания содержательным вопросам.

Структура методики . Методика «Азимут» состоит из 16 вопросов, в каждом из которых респонденту необходимо выбрать одного или нескольких своих коллег по некоторым предложенным критериям. В частности, такими критериями выступают личное знакомство, совместное решение рабочих задач, симпатия, субъективная эффективность взаимодействий. В некоторых вопросах оцениваемым сотрудникам необходимо осуществить простой выбор, в некоторых – выбор, сопряженный с оценкой выбранных коллег по пятибалльной шкале. Сбор данных осуществляется с помощью компьютера, подключенного к сети. Все члены оцениваемого коллектива, открыв браузер, заходят в систему оценки, а затем отвечают на вопросы «Азимута».

Обработка данных, полученных с помощью методики «Азимут». Обработка результатов «Азимута» производится при помощи методов анализа социальных сетей. Показатели, рассчитываемые в результате обработки, можно разделить на показатели, являющиеся атрибутами отдельных сотрудников, и показатели-атрибуты взаимодействий между отдельными парами сотрудников (диадических взаимодействий). Показатели (метрики) сотрудников по принципу расчета можно условно разделить на «сетевые» и «несетевые». Если для расчета несетевых метрик сотрудника достаточно оценок, поставленных непосредственно оценившими его коллегами (учитываются только непосредственные связи в сети взаимодействий сотрудника), то при расчете сетевых показателей используются связи более высокого порядка – здесь необходимо учитывать оценки и связи коллег, которые оценивали сотрудника (а для них соответственно связи и оценки, полученные оценившими их коллегами, и т. д.). Таким образом, расчет сетевых показателей может быть чрезвычайно трудоемкой процедурой, которая может занять значительное время даже при расчете на современных компьютерах. Для каждого из сотрудников рассчитываются следующие показатели.

1. Общая доступность для рабочих контактов. Показатель доступности складывается из оценок доступности, поставленных сотруднику коллегами с учетом интенсивности взаимодействий. Оценки от коллег, более интенсивно взаимодействующих с сотрудником, внесут больший вклад в общий показатель доступности.

2. Общая эффективность взаимодействий с коллегами. Это также несетевая метрика. Принцип ее расчета такой же, как и для показателя общей доступности, только за основу берутся оценки коллег по эффективности взаимодействия с сотрудником.

3. Индекс востребованности сотрудника – насколько данный сотрудник востребован своими коллегами для решения рабочих задач. Это – сетевая метрика. Ее расчет осуществляется на основе алгоритма PageRank, лежащего в основе современных индексов цитирования. Расчет показателя осуществляется итеративно, количество проведенных итераций (шагов алгоритма расчета) зависит от размеров сети компании и от точности оценки, которую необходимо достичь. Для первичной оценки востребованности сотрудника (первый шаг расчета) используются оценки «нужности» рабочего контакта с сотрудником всех взаимодействующих с ним коллег (под «нужностью контакта» здесь понимается нужность сотрудника коллегам для решения их рабочих задач). При всех последующих шагах «нужность» всех сотрудников сети перераспределяется таким образом, что сотрудники, востребованные более востребованными сотрудниками, получают дополнительные баллы.

4. Индекс влияния сотрудника – насколько данный сотрудник влиятелен в своем рабочем коллективе. В основу его расчета положен тот же алгоритм, что и для расчета показателя востребованности. А в качестве исходных данных используются оценки коллегами личных симпатий и профессионального доверия к сотруднику. В основу концепции этого показателя положены концепции социальной власти Р. Л. Кричевского [Кричевский, Дубовская, 1991]. Из пяти принципов социальной власти в методике «Азимут» использованы две – референтная власть (на основе ответов коллег о симпатиях к сотрудникам) и экспертная власть (ответы коллег о профессиональном доверии к оцениваемому сотруднику).

5. Индекс корпоративной интеграции сотрудника – это также сетевой показатель. Показатель корпоративной интеграции сотрудника основан на его положении в структуре сети компании – насколько его положение позволяет ему пользоваться «властью посредника», third in the middle (рис. 2).

Этот граф хорошо иллюстрирует смысл данной метрики. На нем наглядно показано, что взаимодействие между двумя группами сотрудников (A, B, C и G, H, I) осуществляется только через сотрудников D и E. Следовательно, у обоих показатель корпоративной интеграции будет высоким.

Рис. 2. Пример графа, включающего позицию посредника

Мартин Килдуфф и Дэвид Кракхард заинтересовались вопросом о факторах, влияющих на профессиональные достижения разных людей. Почему одни люди оказываются более продуктивными, чем другие? Почему карьера одних людей движется быстрее, чем карьера других? В рамках исследования в небольшой химико-технологической компании (116 сотрудников) показали, что продвижение сотрудников на работе зависит от двух факторов [Kilduff, Krackhardt, 2008].

1. Положение сотрудника в структуре сети взаимодействий компании, связанное с обладанием «властью посредника». В качестве этого показателя исследователи использовали betweenness centrality – количество кратчайших путей в сети между сотрудниками компании, проходящих через заданного сотрудника. Необходимо отметить фундаментальную трудоемкость расчета показателя betweenness, а также некоторые его свойства, связанные с его «нелокальностью» (под нелокальностью мы здесь понимаем учет всей сети компании для оценки центральности отдельного сотрудника). Это может приводить, например, к завышению оценок у взаимодействующих сотрудников из слабо взаимодействующих подразделений компании, неоправданному с точки зрения уровня их «власти посредника». Так, если при оценке сети крупной компании окажется, что из двух филиалов, расположенных в разных городах, в решении совместных рабочих задач принимают участие только сотрудники бухгалтерии (решая частные задачи, связанные со сдачей квартальных отчетов), то эти сотрудники получат очень высокие показатели по betweenness centrality (поскольку все кратчайшие пути между другими невзаимодействующими сотрудниками филиалов в сети взаимодействий в компании будут проходить через бухгалтеров), неоправданные с точки зрения уровня их «власти посредника». В действительности в описанной ситуации именно частность задач бухгалтеров не дает им реальной «власти посредника» – они не являются «проводниками взаимодействий» других сотрудников. Однако показатель betweenness centrality это предусмотреть не может из-за отсутствия в нем учета «границ взаимодействия». В отличие от подхода, принятого у Дж. Скотта [Scott, 2005], показатель корпоративной интеграции в методике «Азимут» рассчитывается по локальной окрестности: какое количество своих коллег, не взаимодействующих напрямую, связывает данный сотрудник. При этом учитывается и интенсивность взаимодействия. На наш взгляд, именно невозможность учесть содержательную часть взаимодействия сотрудников в социально-сетевых моделях (из-за многообразия решаемых задач) позволяет отдать предпочтение локальным метрикам, учитывающим соседние взаимодействия из некоторой ограниченной окрестности каждого сотрудника.

2. Личностное свойство сотрудника, которое авторы назвали «self-monitoring» (способность и желание контролировать впечатление, которое они производят на окружающих). Человек с высоким показателем по характеристике «self-monitoring», оказавшись в той или иной ситуации, задается вопросом: «Чего от меня ждут в этой ситуации?» и действует, исходя из ожиданий партнеров, в то время как человек с низким значением этого показателя ставит внутренний вопрос по-другому: «Как я могу быть собой в этой ситуации?». Такая разница в поставленных вопросах приводит к принципиально разному уровню осведомленности и соответственно дает возможность людям с высоким значением этого показателя получить преимущества при продвижении по службе. Авторы также показали, что для успешного продвижения необходимо именно взаимодействие двух факторов – структурного и личностного. И именно люди с высоким значением показателя «self-monitoring» способны извлечь максимум пользы от своего структурного положения в сети.

Для каждого диадического взаимодействия рассчитываются следующие показатели.

1. Интенсивность взаимодействия (относительные затраты рабочего времени). Отвечая на вопросы методики «Азимут», сотрудники оценивают взаимодействие друг с другом по интенсивности по пятибалльной шкале, по уровню временных затрат. Необходимо отметить субъективность таких оценок, так как два сотрудника, оценивающих одно общее взаимодействие, могут оценить его интенсивность по-разному. Масштаб количества затраченного времени у каждого свой.

2. Нужность контакта для каждого из взаимодействующих сотрудников. В этом показателе нет сложных расчетов: он отображается так, как оценил его каждый из сотрудников в диаде (рис. 3).

Рис. 3. Эгоцентрическая сеть

3. Конфликтность контакта для каждого из взаимодействующих сотрудников. Этот показатель позволяет выявить «сговор» в коллективе против одного человека или группы людей. Если весь коллектив ставил друг другу в целом хорошие оценки, а кому-то одному (или определенной группе) – низкие, показатель конфликтности позволит выявить сложившиеся в коллективе группировки.

4. Взаимная оценка доступности каждого из взаимодействующих сотрудников для другого коллеги.

5. Взаимная оценка эффективности взаимодействия от каждого из взаимодействующих коллег.

При обработке результатов мы решали задачу приведения оценок взаимодействий каждого из сотрудников с коллегами к одной шкале. Чтобы на схеме эгоцентрической сети сотрудника взаимодействия с разными коллегами (и с учетом их оценок) изображались в едином масштабе, при обработке данных по методике «Азимут» учитываются экспертная точность (рассчитывается на основе коэффициента корреляции Пирсона) каждого сотрудника в оценке интенсивности взаимодействий, а также общее направление искажений оценок (на сколько в среднем баллов по пятибалльной шкале сотрудник завышал оценки интенсивности по сравнению с мнением взаимодействующих с ним коллег). В результате корректировок оценок интенсивности на эгоцентрической сети каждого сотрудника удается учесть мнение его коллег, сохранив при этом оценки интенсивности в одном масштабе.

В результате использования методики «Азимут» для каждого сотрудника в коллективе строится так называемая эгоцентрическая сеть. Пример такой сети приведен на рис. 3.

Литература

Градосельская Г.В. Анализ социальных сетей: автореф. дис…. канд. социол. наук. М., 2001.

Кабаченко Т.С. Психология управления: учеб. пособие. М.: Педагогическое общество России, 2000.

Кричевский Р.Л., Дубовская Е.М. Психология малой группы. М.: Издательство МГУ, 1991.

Ларионов А.Г. Современные реализации корпоративных психодиагностических методик: проблемы и решения // Доклад, представленный на конференции «Психологическая диагностика и тестирование персонала». М., 2005.

Ларионов А.Г. Архитектура и реализация компьютерных тестовых методик: краткий обзор. [Business Software Solutions. http://bssl.ru/articles/?id=1]

Макаренко А.С. Методика организации воспитательного процесса // Макаренко А.С. Педагогические сочинения в 8 т. Т. 1. М.: Педагогика, 1983.

Морено Дж. Л. Социометрия. Экспериментальный метод и наука об обществе. М.: Иностранная литература, 1958.

Мясищев В.Н. Психология отношений. М.: Издательство «Институт практической психологии»; Воронеж: НПО «Модек», 1995.

Спенсер Л.М., Спенсер С.М. Компетенции на работе. М.: HIPPO PUBLISHING LTD, 2005.

Суходольский Г.В. Математические методы в психологии. Харьков: Гуманитарный Центр, 2004.

Уорд П. Метод 360 градусов. М.: HIPPO PUBLISHING LTD, 2006.

Шмелев А.Г., Ларионов А.Г. Телетестинг: Простота и скорость дистанционной обработки как фактор надежности результатов // Информационные технологии в образовании – 2000. Тезисы конференции. М.: МИФИ, 2000.

Шмелев А.Г., Ларионов А.Г. Телетестинг: надежность и валидность результатов // Школьные технологии. 2001. № 3.

Шмелев А. Г. Основы психодиагностики. Ростов-на-Д.: Феникс, 1996.

Шмелев А. Г. Психодиагностика личностных черт. СПб.: Речь, 2002.

Kilduff M., Krackhardt D. Interpersonal Networks in Organizations. N.Y.: Cambridge University Press, 2008.

Kunda G. Engineering Culture. Philadelphia: Temple University Press, 2006.
Scott J. Social Network Analysis: A Handbook. London: Sage Publications LTD, 2005.

Т.А. Нестик Психологическое время руководителей: отношение к будущему организации и полихронность

Управление в условиях непрерывных изменений предъявляет к лидеру в современной организации целый ряд требований как в отношении организации его времени, так и в отношении видения им прошлого, настоящего и будущего своей жизни и жизни коллектива, который он возглавляет. Психологическое время руководителя становится все более важным фактором эффективности совместной деятельности. Несмотря на то что за рубежом изучение темпоральных аспектов лидерства ведется с середины 1980-х годов, по мнению большинства специалистов, данная область исследований находится еще в зачаточном состоянии. В отечественной психологии отношение руководителей к времени изучалось с точки зрения организации ими своего времени [Сергеев, 1999; Романько, 2007, 2009 и др.]. Вместе с тем такие характеристики отношения лидера к времени, как управленческое видение, отношение руководителя к прошлому, настоящему и будущему своей организации, специально не изучались, хотя и признаются важными факторами эффективности управленческой деятельности [Журавлев, 2002; Регуш, 2003; Нестик, 2004; Базаров, 2007].

Цель настоящей статьи состоит в выявлении и анализе связанных с эффективностью лидерства особенностей психологического времени руководителей: временной перспективы и полихронности, т. е. предпочтения одновременно выполнять несколько задач. Опираясь на проведенное нами эмпирическое исследование, мы анализируем взаимосвязь лидерского видения будущего с рядом других психологических характеристик (отношение к прошлому, настоящему и будущему, доверие, организационная идентичность). Впервые в отечественной литературе нами анализируется полихронность как характеристика индивидуального отношения руководителя к времени. В заключении мы намечаем ряд перспективных направлений дальнейшего изучения временных аспектов лидерства.

Особенности временной перспективы российских руководителей . Наше исследование проводилось в 2006–2008 гг. и преследовало решение нескольких задач. Во-первых, выявить различия в отношении ко времени и характеристиках временной перспективы между руководителями и рядовыми сотрудниками организаций. Во-вторых, определить особенности полихронных и монохронных руководителей и выделить психологические типы отношения к времени на основе двух характеристик – ориентации на будущее и полихронности, т. е. склонности одновременно выполнять несколько задач. В-третьих, установить характер взаимосвязи между характеристиками лидерского видения и временной перспективой руководителя.

Участниками исследования стали руководители и сотрудники российских коммерческих организаций общей численностью 1047 человек (28 % – руководители высшего звена, 20 % – руководители среднего и низшего уровней и 52 % – рядовые сотрудники; средний возраст испытуемых составил 32 года; среди них 48 % мужчин и 52 % женщин). Не всем опрошенным предлагались одни и те же методики, поэтому выборка варьировалась от 132 до 1047 человек.

Для измерения временной перспективы нами использовался Стенфордский опросник временной перспективы (ZTPI) Ф. Зимбардо в адаптации А. Сырцовой, а также методика «Временная протяженность» Т. Коттла. Для измерения временной ориентации была использована методика «Временные децентрации» В. Головахи и А. Кроника. Для измерения полихронных предпочтений мы использовали сокращенную методику А. Блюдорна «Индекс полихронности», показавшую высокую конструктную и внутреннюю надежность в предыдущих исследованиях на российской выборке (N = 594; M = 3,03; SD = 0,894; а Кронбаха = 0,833). Для измерения лидерского видения нами использовались несколько методик: 1) шкала «Лидерское видение» П. Томс; 2) субшкала «Видение» из опросника Дж. Кузеса и Б. Познера «Лидерское поведение»; 3) модифицированные методики «Линия» и «Круги» Т. Коттла, в которых испытуемым предлагалось изобразить прошлое, настоящее и будущее своей организации на 20-сантиметровой линии, а также в виде кругов. Ориентация на долгосрочные отношения измерялась с помощью модифицированной пятибалльной шкалы Ш. Генсена [Ganesan, 1994].

Лидерство требует тщательного планирования и прогнозирования будущего, поэтому мы предположили, что по сравнению с рядовыми сотрудниками руководители будут иметь более выраженную ориентацию на будущее. Кроме того, исследования временной перспективы личности, проведенные ранее с использованием методики ZTPI, показали, что наиболее важным предиктором способности личности к совладанию с жизненными трудностями является ее отношение к прошлому. Управленческая деятельность предъявляет особые требования к способности личности преодолевать жизненные трудности и ценить накопленный опыт. На этом основании мы предположили, что руководители характеризуются более положительным отношением к своему личному прошлому, чем рядовые сотрудники.

Анализ значимости различий с использованием коэффициента Манна – Уитни подтвердил обе наши гипотезы. По сравнению с рядовыми сотрудниками топ-менеджеры имеют более низкие показатели негативного прошлого, гедонистического и фаталистического настоящего и более высокие показатели ориентации на будущее как по методике ZTPI, так и по методике «Временная ориентация» Е. Головахи и А. Кроника (табл. 1).

Таблица 1 Различия в отношении ко времени в зависимости от должностного уровня

По-видимому, это объясняется как изначальной временной ориентацией личности руководителей, так и их адаптацией к профессиональным задачам. С одной стороны, мотивация к карьерному росту связана с ориентацией на достижения, которая требует устойчивой ориентации на будущее [Нюттен, 2004]. С другой стороны, специфика деятельности руководителя высшего звена связана с необходимостью постоянно удерживать во внимании долгосрочные цели, сверять текущую ситуацию с запланированными краткосрочными и долгосрочными показателями. По сравнению с другими категориями персонала топ-менеджеры находятся ближе всех к границе между настоящим и будущим организации, они вынуждены жить будущим. Руководители характеризуются более высокой ориентацией на долгосрочные деловые отношения, чем у рядовых сотрудников. Очевидно, устойчивые горизонтальные связи, межфункциональные и межорганизационные партнерские отношения являются ценным ресурсом в управленческой деятельности. Завязывая такие отношения, руководитель вынужден оценивать их не только с позиций настоящего, но и видеть их в перспективе отдаленного будущего.

В другом нашем исследовании для измерения управленческого видения будущего использовалась шкала «Лидерское видение» П. Томс. На российской выборке шкала показала высокую внутреннюю надежность (N = 209, M = 3,92; SD = 0,626; а Кронбаха = 0,879). Несмотря на то что данная шкала рассматривается самой П. Томс как одномерная, проведенный нами факторный анализ с вращением Варимакс позволил выделить три фактора, объясняющие 65 % всей дисперсии. Первый фактор получил название «Отчетливость образа будущего организации» (M = 3,69; SD = 0,795; а Кронбаха = 0,813): «Я могу отчетливо представить себе, к какому типу организаций она будет относиться», «Я могу ясно представить себе, какого рода люди будут работать в моей организации» и т. д. Второй фактор получил название «Положительная оценка будущего организации» (M = 4,04; SD = 0,693; а Кронбаха = 0,764): «Думая о будущем своей организации, я оцениваю его положительно», «Для меня совершенно ясно, что эту организацию ждет успех в будущем» и т. д. Наконец, третий фактор получил название «Видение своей роли в будущем организации» (M = 4,13; SD = 0,706; а Кронбаха = 0,777): «Я легко могу представить себе свою будущую роль в этой организации», «Мне легко представить, как я буду работать в своей организации в будущем» и т. д. Для измерения ориентации руководителей на формирование командного видения нами использовалась субшкала «Видение» из опросника Дж. Кузеса и Б. Познера «Лидерское поведение» (M = 3,50; SD = 0,853; а Кронбаха = 0,839). Руководители, как правило, сильнее идентифицируют себя со своей организацией, чем рядовые работники. Можно предположить, что чем выше организационная идентичность, тем более значимым и многообещающим для сотрудника является будущее организации. На этом же основании мы предположили, что для руководителей характерны более отчетливое представление о будущем организации, более позитивная его оценка, а также большая протяженность будущего организации.

Исследования в области психологии прогнозирования указывают на наличие взаимосвязи между способностью к антиципации и эмоциональной сферой [Регуш, 2003]. Эмоции являются своего рода «спусковым крючком» интуиции, равнодушие же ее сдерживает. В частности, обнаружено, что позитивные эмоции, хорошее, приподнятое настроение повышают способность к интуитивным суждениям и ассоциативному мышлению, а негативные эмоции (гнев, страх, тревога) подавляют интуицию [Bolte, 2003]. В исследованиях управленческой интуиции обнаружена взаимосвязь предвидения с эмоциональным интеллектом. С одной стороны, если менеджер не способен сопереживать, сочувствовать другим людям, он испытывает значительные затруднения при принятии интуитивных решений [Hayashi, 2001]. С другой стороны, индивиды, которые легко дают названия своим чувствам и хорошо объясняют свои эмоциональные состояния, менее успешны в использовании интуиции [Chatterjee, 2000]. В соответствии с этим мы предположили, что отчетливость управленческого видения прямо связана с общим уровнем эмоционального интеллекта, а также такой его составляющей, как понимание чувств других людей.

Отношение руководителя к будущему организации может быть тесно связано с характеристиками временной перспективы. В частности, мы предположили, что чем выше ориентация руководителя на будущее, тем более отчетливо он видит будущее своей организации. Результаты анализа значимых различий и корреляционного анализа полностью или частично подтверждают выдвинутые нами предположения. По сравнению с рядовыми сотрудниками руководители высшего звена более отчетливо представляют себе будущее организации и свою будущую роль в ней, а также чаще обсуждают будущее организации со своими коллегами (табл. 2).
В представлениях руководителей будущее организации предстает как более протяженное, чем в представлениях рядовых работников. Напротив, последним представляется более протяженным прошлое организации. Возможно, в основе этих различий лежит различие в субъектной позиции по отношению к прошлому и будущему организации, в оценке их управляемости. Для рядовых сотрудников более понятным и ценным является прошлое организации: узнавая о нем, интерпретируя его, работники получают руководство к действию, определяют, чего ждать от будущего. Для топ-менеджеров более определенным и ценным является будущее организации: в своей деятельности они ориентируются на соответствие между результатами и намеченными отдаленными целями.
Таблица 2

Различия характеристик организационного видения в зависимости от уровня управления

Вместе с тем не были выявлены значимые различия в оценке организационного будущего, что, как нам представляется, связано с ограниченностью выборки и нуждается в дальнейшей проверке. И среди руководителей, и среди рядовых сотрудников преобладает положительная оценка будущего организации. Это может объясняться эффектом переоценки позитивного исхода, хорошо известным в психологии социального познания: независимо от должностного уровня работники склонны переоценивать вероятность позитивного исхода и недооценивать возможность негативных последствий [Taylor, 1989]. По-видимому, положительная оценка будущего связана с мотивационными механизмами и играет важную роль в сохранении позитивной идентичности сотрудника.

Отчетливость образа будущего организации тем выше, чем выше возраст (r = 0,261 при p < 0,001) и должностной уровень испытуемых (r = 0,306 при p < 0,001). А вот отчетливость представления о своей роли в будущем

организации связана не только с возрастом и управленческим уровнем, но также и со стажем работы на руководящих должностях (г = 0,210 при p = 0,004). Мы не выявили значимых связей управленческого видения с полом руководителей и продолжительностью их работы в организации. Как и предполагалось, нами была обнаружена прямая связь силы организационной идентичности с отчетливостью видения будущего организации (г = 0,300 при p = 0,023), протяженностью организационного будущего в представлениях сотрудника (г=0,196 при p = 0,023), а также ориентацией на формирование командного видения (г = 0,333 при p = 0,011). По-видимому, чем более значима принадлежность к организации для сотрудника, тем больше у него оснований обсуждать ее будущее со своими коллегами, прорисовывать в своем воображении ее будущие очертания.

Как мы и ожидали, управленческое видение оказалось связанным с рядом характеристик индивидуальной временной перспективы руководителя. Ориентация личности на будущее наиболее тесно связана с отчетливостью образа будущего организации (г = 0,451 при p < 0,001), а также с отчетливостью представления о своей роли в будущей организации (г = 0,307 при p < 0,001). Возможно, эмоциональная значимость будущего и ориентация на его планирование способствуют прорисовыванию в воображении будущего организации и своей роли в его достижении. Негативное отношение к личному прошлому обратно связано с отчетливостью представления о своей роли в будущем организации (г = -0,205 при p = 0,003). Опираясь на данные исследований взаимосвязи временной перспективы и мотивации [Нюттен, 2004; Zimbardo, Boyd, 2008], можно предположить, что чем негативнее представление руководителя о своем прошлом, тем менее он мотивирован на достижения, что, в свою очередь, затрудняет формирование позитивной и отчетливой Я-концепции в будущем.
Была установлена также обратная взаимосвязь ориентации на фаталистическое настоящее с характеристиками управленческого видения: прежде всего с позитивной оценкой будущего организации и с представлением о своей роли в этом будущем (соответственно г = -0,225 p = 0,001 и г = -0,258 при p < 0,001). Чем менее руководитель уверен в своей способности влиять на будущее, тем более пессимистично и отстраненно он представляет себе будущее своей организации. Кроме того, чем более выражена ориентация на негативное прошлое и фаталистическое настоящее, тем более протяженным в представлениях руководителей является прошлое организации (соответственно г = 0,399 при p = 0,002 и г = 0,354 при p = 0,006). Таким образом, негативное отношение руководителя к своему прошлому и отказ от контроля над своим личным будущим приводят к росту эмоциональной значимости прошлого организации. На наш взгляд, этот сдвиг временной ориентации на прошлое организации можно рассматривать как форму эскапизма, бегства от реальности и отказа от попыток что-либо изменить в организации.

«Полихронные» и «монохронные» руководители . Понятие «полихронность» было введено в социальные науки Э. Холлом в 1959 г. для обозначения склонности заниматься одновременно несколькими делами, которая характерна для определенных культур [Hall, 1959]. Наблюдения над тем, как относятся к времени жители разных стран, привели его к следующему выводу: жители Западной Европы и США склонны планировать время заранее, располагая дела одно за другим, тогда как в странах Южной Европы, Латинской Америки, Африки и арабского Востока дела планируются как набор возможностей и почти никогда не выполняются в строгой последовательности. Согласно Э. Холлу, полихронные культуры ориентированы на настоящее, на общение с людьми, налаживание связей, на семью, а монохронные культуры ориентированы на будущее, на задачу, работу с формальными данными, на индивидуальные достижения. Россия принадлежит к числу стран, где полихронная (полиактивная) деловая культура преобладает: согласно данным Р. Льюиса, на этой шкале мы оказываемся где-то между чилийцами, португальцами и полинезийцами [Льюис, 1999].

С начала 1990-х годов полихронность стала рассматриваться не только как этнопсихологическое измерение, но и на индивидуальном уровне – как устойчивая личностная характеристика. В частности, А. Блюдорн определяет полихронность как степень, в которой индивид 1) предпочитает быть включенным в решение нескольких задач или осуществление нескольких деятельностей одновременно и 2) полагает, что именно такое «запараллеливание» задач является наилучшим способом вести дела. Наоборот, склонность заниматься в утренние часы или в течение определенного интервала времени (например, трех-четырех часов) только одним делом, рассматривается как признак монохронности. Вместе с тем важно помнить, что полихронность характеризует именно предпочтения личности, а не ее реальное поведение [Persing, 1999]. Принято также считать, что полихронность и монохронность являются полюсами одной шкалы, на континууме которой и располагаются наши индивидуальные предпочтения.

Полихронные сотрудники склонны признавать вполне допустимым поведение руководителя, когда он несколько раз прерывает совещание, чтобы переговорить с кем-то из коллег, проходящих мимо, и узнать о ходе выполнения порученных им задач [Cotte, Ratneshwar, 1999]. Д. Персинг приводит в качестве примера полихронности поведение биохимика, который предпочитает проводить одновременно два эксперимента, читая при этом научную статью и периодически отвечая на электронную почту. При этом его монохронный коллега предпочитает проводить эксперименты один за другим, не отвлекаясь на остальные задачи [Persing, 1999].

В ходе ряда исследований была выявлена слабая, но достоверная прямая взаимосвязь полихронности с личностными характеристиками, входящими в конструкт поведения типа А, подверженного стрессам: тревожность в отношении времени, ориентация на достижения, нетерпение и раздражительность. Установлена также взаимосвязь полихронности с экстраверсией и когнитивной гибкостью. Напротив, полихронность отрицательно связана с такими характеристиками, как сознательность, склонность к планированию и пунктуальность. Кроме того, полихронность отрицательно связана с предпочтением работать в организации, которая требует от своих сотрудников пунктуальности, планирования, соблюдения сроков и установленных процедур [Conte et al., 1999; Benabou, 1999; Conte, Gintoft, 2005].

По мнению Э. Шейна, А. Блюдорна и других исследователей, полихронность может оказывать различное влияние на эффективность сотрудника в зависимости от характера выполняемой им деятельности. Например, вождение автомобиля требует моноактивной ориентации, тогда как работа руководителя, терапевта или дантиста требует полихронности [Bluedorn, 2002]. Полихронность востребована в ситуациях, характеризующихся высокой неопределенностью, дефицитом времени и включенностью в общение с другими людьми. Напротив, монохронность требуется в ситуациях, требующих заранее спланированных и скоординированных действий [Шейн, 2003]. Это предположение подтверждается эмпирическими исследованиями, выявившими разную взаимосвязь полихронности с эффективностью деятельности на разных профессиональных группах испытуемых: например, она оказалась отрицательной у диспетчеров железнодорожных станций и положительной у менеджеров по продажам [Conte, Gintoft, 2005]. Наконец, полихронность востребована в малых компаниях и при матричной организационной структуре, тогда как в крупных компаниях и при функциональной структуре более востребована моноактивность [Eisenhardt, 1989].

Полученные нами результаты подтверждают и дополняют результаты других эмпирических исследований. В частности, корреляционный анализ позволил установить связь полихронности с такими характеристиками отношения к времени у руководителей, как склонность переключаться с одного дела на другое (г = 0,343 при p < 0,001) и готовность легко менять свои планы (г = 0,234 при p < 0,001). Кроме того, у рядовых сотрудников полихронность отрицательно связана с ориентацией на планирование своего времени (г = -0,203 при p = 0,001), однако у руководителей такой взаимосвязи нами не обнаружено. По сравнению с рядовыми сотрудниками топ-менеджеры характеризуются более высокой полихронностью (соответственно 2,89 и 3,05 при p = 0,004). Действительно, успешность управленческой деятельности в условиях неопределенности и быстрых изменений требует готовности руководителя быстро переключаться, корректировать свои планы и удерживать внимание одновременно на нескольких задачах.

Корреляционный анализ с использованием критерия Спирмена позволил установить связь полихронности с гедонистическим настоящим как у руководителей, так и у рядовых сотрудников (г = 0,186 при p < 0,001). Эта взаимосвязь хорошо сочетается с образом «полихронного человека», созданным в культурной антропологии Э. Холлом. Согласно исследованиям Ф. Зимбардо и Дж. Бойда, ориентация на гедонистическое настоящее тесно связана с поиском новых и сильных ощущений, импульсивностью, открытостью дружеским контактам [Zimbardo, Boyd, 2008]. В качестве гипотезы, требующей дальнейшей проверки, можно предположить, что стремление заниматься несколькими делами одновременно может быть связано с темпераментальными характеристиками личности. Чем выше полихронность испытуемых, тем менее они предпочитают работу в уединении (г = -0,165 при p = 0,019). Этот результат вполне согласуется с данными, полученными другими исследователями, в частности с наличием взаимосвязи между полихронностью и экстраверсией [Conte, Gintoft, 2005]. По-видимому, полихронность на индивидуальном уровне дает определенные преимущества тем сотрудникам, которые включены в интенсивное общение с коллегами, должны удерживать одновременно большое количество контактов. Можно предположить, что полихронность связана и с другими коммуникативными характеристиками личности. Косвенно это предположение подтверждается обнаруженной нами прямой взаимосвязью между полихронностью и общим уровнем эмоционального интеллекта (г = 0,214 при p = 0,024).

Анализ данных, полученных нами и другими исследователями, позволяет утверждать, что полихронность не исключает ориентации на достижения. Напротив, она может быть результатом адаптации руководителя к высокой неопределенности и одновременному решению множества коммуникативных задач. Несмотря на то что в культурной антропологии принято связывать полихронность с ориентацией на настоящее, индивидуальная полихронность может, на наш взгляд, сочетаться с высокой ориентацией на будущее. Мы предположили, что существуют различные психологические типы как полихронных, так и монохронных руководителей и сотрудников.

Чтобы проверить эту гипотезу, мы провели кластерный анализ по всей выборке с использованием двух переменных – «полихронности-монохронности» и «ориентации на будущее». Таким образом, мы выделили пять психологических типов отношения к времени (рис. 1 и табл. 3).

Первый тип испытуемых (N = 197), названный нами «стратегами», характеризуется монохронностью (2,72 по пятибалльной шкале) и ярко выраженной ориентацией на будущее (5,66 по семибалльной шкале). Данный тип получил название «стратегов», так как его представители характеризуются наиболее высокой ориентацией на планирование своего времени, включая задачи отдаленного будущего. По шкале фаталистического настоящего у них наиболее низкие показатели: они склонны верить, что отдаленное будущее зависит от их усилий. По сравнению с другими типами их временная перспектива более связная: будущее теснее связано с настоящим и прошлым. На рисунках испытуемые данного типа склонны изображать будущее крупнее, чем настоящее и прошлое. Они наиболее ориентированы на будущее, тогда как прошлое для них является наименее значимым. Они предпочитают таких деловых партнеров, которые так же, как и они сами, ориентированы на будущее, но в большей степени способны переключаться с одной задачи на другую. Большинство руководителей, относящихся к данному типу, являются менеджерами среднего (11 %) и высшего звена (60 %), причем среди них преобладают мужчины (65 %).

Рис. 1. Результаты кластерного анализа отношения к времени у рядовых сотрудников и у руководителей высшего звена (в %)

Таблица 3

Характеристики типов отношения к времени

Второй тип испытуемых (N = 109), названный нами «гонщиками», характеризуется высокой монохронностью (2,28) и низкой ориентацией на будущее (3,03). Подобно гонщикам на скоростной трассе, они ценят свое рабочее время, сфокусированы на настоящем, не склонны переключаться с одной задачи на другую. Прошлое, настоящее и будущее в их временной перспективе наиболее четко дифференцированы друг от друга, причем настоящее сужено до минут и часов, а отдаленное прошлое и будущее – до нескольких месяцев. По сравнению с другими типами они наиболее негативно оценивают свое прошлое и не склонны ориентироваться на долгосрочные деловые отношения. В качестве деловых партнеров предпочитают подобных себе – монохронных и ориентированных на нужды сегодняшнего дня. Руководители данного типа являются менеджерами низового (42 %) и высшего (58 %) звеньев, причем большинство из них мужчины (64 %).

Испытуемые третьего типа (N = 88), «коммуникаторы», характеризуются полихронными предпочтениями (3,84) и низкой ориентацией на будущее (3,12). Для них характерна низкая ориентация на планирование, причем время они ценят меньше, чем представители других типов. Границы прошлого, настоящего и будущего в их временной перспективе четко не определены, по продолжительности модусы времени накладываются друг на друга. Вместе с тем по сравнению с другими типами их временная перспектива наименее связная: будущее воспринимается ими как менее связанное с настоящим и прошлым. На рисунках представители данного типа склонны рисовать настоящее как более крупное, чем прошлое и будущее. При этом продолжительность настоящего измеряется для них неделями. Характеризуясь высокими показателями по шкале гедонистического настоящего, они дружелюбны и склонны более других типов проводить время в Интернете. Среди руководителей, относящихся к данному типу, большинство является менеджерами низового (45 %) и высшего (45 %) звеньев, причем подавляющая их часть – женщины (70 %).

Испытуемые четвертого типа (N = 198), «прагматики», обладают умеренной ориентацией на будущее (4,35) и ярко выраженной монохронностью (2,21). Представители данного типа характеризуются ориентацией на тщательное планирование своего времени, причем время для них является ценным ресурсом. Будущее воспринимается ими как тесно связанное с настоящим. При этом в отличие от «стратегов» они менее склонны строить долгосрочные планы, они ориентированы на прогнозируемое будущее. По сравнению с другими типами у них самые низкие показатели по шкале гедонистического настоящего. В качестве делового партнера они предпочитают таких же, как они, «монохронных», ценящих время и ориентированных на будущее. Среди руководителей, относящихся к данному типу, большинство является менеджерами низового (30 %), среднего (21 %) и высшего (49 %) звеньев, причем среди них преобладают мужчины (60 %).

Наконец, пятый тип (N = 211), получивший название «визионеры», характеризуется полихронностью (3,82) и высокой ориентацией на будущее (4,58). Для них характерна низкая ориентация на планирование, однако время они считают ценным ресурсом. Испытуемые данного типа сами предпочитают переключаться между задачами, а не работать над одной проблемой и ждут того же от своих коллег. В их временной перспективе настоящее измеряется неделями и совпадает по своим границам с ближайшим прошлым и ближайшим будущим. При этом они характеризуются высокой ориентацией на долгосрочные отношения, любят говорить и думать о будущем. Значительную часть испытуемых данного типа составляют руководители высшего звена (62 %), соотношение мужчин и женщин здесь примерно одинаковое (соответственно 51 % и 49 %).

По сравнению с рядовыми сотрудниками среди руководителей высшего звена наиболее распространенными оказались типы «стратега» и «визионера», характеризующиеся высокой ориентацией на будущее, но различной полихронностью (рис. 1).

Выводы по результатам эмпирического исследования

1. Обнаружен ряд различий в отношении к времени у руководителей и рядовых сотрудников коммерческих организаций. По сравнению с рядовыми струдниками топ-менеджеры имеют более низкие показатели негативного прошлого, гедонистического и фаталистического настоящего (по Стенфордскому опроснику временной перспективы (ZTPI)) и более высокие показатели ориентации на будущее и ориентации на долгосрочные деловые отношения. Другая особенность топ-менеджеров состоит в более высокой полихронности, т. е. склонности браться одновременно за несколько дел.

2. По сравнению с рядовыми сотрудниками руководители высшего звена более отчетливо представляют себе будущее организации и свою будущую роль в ней, а также чаще обсуждают будущее организации со своими коллегами. В представлениях руководителей будущее организации оказывается более протяженным, чем в представлениях рядовых работников. Напротив, для последних более протяженным является прошлое организации.

3. Нами была обнаружена прямая связь между характеристиками управленческого видения (отчетливость видения будущего организации и своей роли в нем, оценка будущего организации, протяженность организационного будущего, ориентация на формирование командного видения) и двумя организационно-психологическими характеристиками сотрудников – силой организационной идентичности и оценкой уровня внутриор-ганизационного доверия. Уровень управленческого видения также связан с эмоциональным интеллектом и рядом характеристик индивидуальной временной перспективы руководителя: ориентацией на будущее, отношением к своему прошлому, ориентацией на фаталистическое настоящее. Ориентация личности на будущее наиболее тесно связана с отчетливостью образа будущего организации, а также с отчетливостью представления о своей роли в будущей организации. Установлено, что негативное отношение руководителя к своему прошлому и низкая оценка контролируемости своего личного будущего связаны с ростом эмоциональной значимости прошлого организации.

4. Полихронность связана с такими характеристиками отношения к времени у руководителей, как склонность переключаться с одного дела на другое и готовность легко менять свои планы. У рядовых сотрудников полихронность отрицательно связана с ориентацией на планирование своего времени, однако у руководителей такой взаимосвязи мы не обнаружили. Установлена связь полихронности с гедонистическим настоящим как у руководителей, так и у рядовых сотрудников, что хорошо сочетается с образом «полихронного человека», созданным в культурной антропологии. Обнаружена взаимосвязь полихронности с коммуникативными характеристиками личности (предпочтение работать в окружении других людей, уровень эмоционального интеллекта).

5. Существуют различные психологические типы как полихронных, так и монохронных руководителей и сотрудников. Кластерный анализ по всей выборке с использованием двух переменных, полихронности-монохронности и ориентации на будущее позволил выделить пять психологических типов отношения к времени: три монохронных («стратеги», «гонщики», «прагматики») и два полихронных («коммуникаторы» и «визионеры»). Показано, что полихронность может сочетаться с высокой ориентацией личности на будущее.

Заключение

В заключение хотелось бы наметить несколько перспективных направлений дальнейших исследований временных аспектов лидерства. Большое теоретическое и прикладное значение имеет проблема соотношения индивидуально-личностных, групповых и организационных факторов отношения лидера к времени. До сих пор эмпирически не изученными являются условия, при которых востребованными оказываются те или иные характеристики организации и восприятия времени лидером при управлении совместной деятельностью. Например, при каких условиях эффективным оказывается руководитель с временной ориентацией на настоящее, а при каких – менеджер, ориентированный на будущее? Как характеристики совместной деятельности, ее объективная пространственно-временная организация влияют на эффективность лидеров с полихронными или монохронными предпочтениями? В этом же ряду открытых вопросов оказывается и взаимосвязь между характеристиками временной перспективы лидера и предпочитаемыми им стилями руководства.

Мало изучены культурные факторы успешности лидеров с различными характеристиками отношения к времени. Кросскультурные исследования в этой области только начинаются, однако уже сегодня очевидно, что восприятие, переживание и организация времени лидером имеют большое значение для смешанных команд, участники которых опираются на разные национальные образы и нормы времени. Отдельного внимания требует измерение и развитие кросскультурной компетентности руководителей в области отношения к времени. Непроясненными остаются механизмы воздействия лидера на психологическое время группы. Нуждается в дальнейшем изучении взаимосвязь временной перспективы лидера и представлений сотрудников группы о прошлом, настоящем и будущем своего коллектива. За последние 50 лет в литературе, посвященной лидерству, подчеркивалось значение видения будущего как одной из составляющих влияния лидера на своих последователей при внедрении организационных изменений. Вместе с тем крайне малоизученной остается роль отношения лидера к прошлому – как своему собственному, так и групповому, общеорганизационному. Заметим, что к началу XXI в. Россия и весь мир знают немало примеров провала социальных изменений, в ходе которых лидеры перечеркивали, отрицали, недооценивали прошлое своего народа, общественного движения или организации. Данная проблема становится особенно актуальной в связи с ростом интереса социальных психологов к механизмам социальной памяти. Представляется важным выявление способов воздействия лидера на историческое сознание, групповой нарратив. Каким образом лидер формирует групповую идентичность, подчеркивая наличие совместного прошлого, высвечивая в нем одни события и затеняя другие? Как положительная или негативная оценка лидером событий совместного прошлого влияет на сплоченность группы? Какую роль в формировании групповой идентичности играет жизненный путь лидера? В каких случаях он рассматривается членами группы как прототипичный, или образцовый? Наконец, мало изучены психологические факторы готовности лидера к анализу группового прошлого, ориентации на извлечение уроков из предыдущих проектов, на обмен опытом. Между тем способность руководителя увязывать будущее команды с ее прошлым является все более важным фактором успешности совместной деятельности в эпоху экономики знаний.

Литература

Базаров Т.Ю. Психологические грани меняющейся организации. М.: Аспект-Пресс, 2007.

Нестик Т.А. Социальное конструирование времени // Социологические исследования. 2003. № 8. С. 12–21.

Нестик Т.А. Горизонты управления временем в организации: от личности к группе // Кадровая служба и управление персоналом предприятия. 2004. № 4. С. 8–20.

Нестик Т.А. Отношение группы к времени: социально-психологический анализ // Психология отношений человека и психическая регуляция деятельности / сост. А. Л. Журавлев и В. А. Зобков. М. – Владимир: Собор, 2007. С. 42–61.

Нестик Т.А. Социально-психологические факторы группового отношения к времени // Современная психология: многообразие научного поиска / под ред. Р.А. Ахмерова, С.П. Дырина, А.Л. Журавлева. М.: Изд-во «Институт психологии РАН»; Набережные Челны: Изд-во Института управления, 2007. С. 150–172.

Нестик Т.А. Механизмы легитимации власти в психологическом времени группы // Тетради международного университета в Москве: сб. науч. трудов. Вып. 8. Власть в современной России: сущность и эволюция. М., 2007. С. 191–199.

РегушЛ.А. Психология прогнозирования: успехи в познании будущего. СПб.: Речь, 2003.

Романько И.Н. Профессионально-психологические портреты руководителей: автореф. дис…. канд. психол. наук. СПб., 2007.

Сергеев В.А. Оптимизация временного ресурса государственных служащих с учетом личностно-профессиональных особенностей: автореф. дис…. канд. психол. наук. М., 1999.

Benabou C. Polychronicity and temporal dimensions of work in learning organizations // Journal of Managerial Psychology. 1999. Vol. 14. P. 257–268.

Bluedorn A.C., Ferris S.P. Temporal depth, age, and organizational performance // Fighting for Time: Shifting Boundaries of Work and Social Life / eds. C.F. Epstein and A.L. Kalleberg. N.Y.: Russell Sage Foundation, 2004. P. 113–149.

Bluedorn A.C., StandiferR. Groups, boundary spanning, and the temporal imagination // Research on Managing Groups and Teams. 2004. No. 6. P. 159–182.

Bluedorn A.C., Standifer R. Time and the temporal imagination // Academy of Management Learning & Education. 2006. Vol. 5. No. 2. P. 196–206.

Bluedorn A.C. The Human Organization of Time: Temporal Realities and Experience. Stanford, CA: Stanford University Press, 2002.

Conte J.M., Gintoft J.N. Polychronicity, big five personality dimensions, and sales performance // Human Performance. 2005.No. 18(4). P. 427–444.

Conte J.M., Rizzuto T.E., Steiner D.D. A construct-oriented analysis of individual-level polychronicity // Journal of Managerial Psychology. 1999. No. 14. P. 269–287.

Cotte S., Ratneshwar S. Juggling and hopping: What does it mean to work poly-chronically? // Journal of Managerial Psychology. 1999. No. 14. P. 184–204.

Eisenhardt K. Making fast decisions in high-velocity environments // Academy of Management Journal. 1989. Vol. 32. No. 3. P. 543–76.

HallE.T. The Silent Language. N.Y.: Anchor, 1959.

Hayashi A.M. When to trust your gut // Harvard Business Review. 2001. Vol. 79. Issue 2. P. 59–65.

Kaufman-Scarborough C., Lindquist J.D. Time management and polychronicity: Comparisons, contrasts, and insights for the workplace // Journal of Managerial Psychology. 1999. No. 14. P. 288–312.

Persing D.L. Managing in polychronic times: Exploring individual creativity and performance in intellectually intensive venues // Journal of Managerial Psychology. 1999. No. 14. P. 358–373.

TaylorS.E. Positive Illusions. N.Y.: Basic Books, 1989.
Thoms P. Driven by Time: Time Orientation and Leadership. Westport, CT: Praeger, 2004.

В. А. Штроо Организационные коммуникации в норме и патологии

Реализация основных функций управления в любой организации – планирование, организация, мотивирование и контроль – невозможна без налаженной системы коммуникаций. Именно поэтому процесс коммуникации, наряду с принятием решений и разрешением конфликтов, находит свое место среди так называемых связующих процессов в организации [Мескон и др., 1995]. Под коммуникацией в организации принято понимать информационные взаимодействия, которые создаются и поддерживаются людьми при выполнении своих должностных обязанностей [Снетков, 2002]. Однако, строго говоря, в этом случае анализ ограничивается лишь «внутриорганизационной» коммуникацией. Картина будет неполной, если в нее не включать «внешнеорганизационную» коммуникацию, которая реализует информационные взаимодействия организации с внешней средой. Сюда следует отнести прежде всего рекламу, маркетинг и связи с общественностью.

Внутриорганизационная коммуникация выполняет две важнейшие функции: 1) достижение основных целей организации и решение актуальных задач управления; 2) удовлетворение потребностей работников организации, прежде всего таких, как потребность в информированности относительно предстоящей работы; потребность получения обратной связи по итогам работы; потребность в новой информации; потребность в социальной принадлежности и поддержке. В большинстве литературных источников, посвященных описанию или анализу коммуникации в организации, за основу берется модель коммуникации как процесса передачи информации К. Шеннона. К ее основным структурным элементам относятся: источник информации (коммуникатор); получатель информации (реципиент); устройство кодирования и декодирования информации; сигнал как передаваемая информация в кодированном виде; канал передачи сигнала и источник возможных помех. Довольно традиционными для данной области являются также представления о существовании «коммуникативных структур», связанные с оценкой эффективности передачи информации и восходящие еще к классическим экспериментам Г. Левитта. В этих экспериментах создавались различные коммуникативные структуры из определенного количества звеньев, соединенных одно-или двусторонне направленными связями, получившие различные названия (например, «цепь», «колесо», «штурвал», «игрек» или «паутина»). Общий вывод заключался в утверждении, что централизованная коммуникация более эффективна при решении простых проблем, а децентрализованная – при решении так называемых сложных проблем. Позже были введены критерии оценки коммуникативных структур: надежность – вероятность прохождения и получения информации каждым элементом в случае разрыва коммуникативной цепи; скорость прохождения информации – время, необходимое для достижения информацией конечного элемента; коэффициент искажения и потерь информации в цепи и т. п. На этой же основе было предложено различение так называемых коммуникативных ролей в организации в зависимости от положения, занимаемого сотрудником как элемента в определенной коммуникативной структуре, и выполняемой им функции, например: «сторож» («секретарь») – контроль объема передаваемой информации; «диспетчер» – распределение информации по различным потокам; «связной» – обеспечение контактов между группами (подразделениями организации); «космополит» – осуществление связи организации с внешней средой; «лидер мнений» – воздействие на оценку передаваемой информации и другие.

Справедливости ради стоит заметить, что уже в конце 1990-х годов выражались серьезные сомнения по поводу экологической валидности и эмпирической достоверности результатов, полученных в искусственных лабораторных условиях, для реальной организационной практики [Scholl, 1997]. Известным компромиссом в данном случае может стать реконструкция реальной коммуникативной структуры конкретной организации – коммуникаграммы – методом модифицированного социометрического опроса: «От кого Вы получаете наиболее важную для Вашей работы информацию?», «Кому Вы сами передаете важную информацию?».

В качестве каналов коммуникации в организации (по направленности потока информации) различают вертикальные (нисходящие и восходящие), т. е. обеспечивающие прохождение информации вдоль иерархической структуры управления, и горизонтальные, связывающие подразделения и отдельных работников, расположенных на одном иерархическом уровне. Как уже было отмечено выше, при прохождении сообщений по цепи, состоящей из нескольких звеньев, неминуемо возникают потери и искажения передаваемой информации. В американском менеджменте принято считать, что в среднем потери информации при переходе с одного уровня управленческой иерархии на другой достигают 10 %. Кроме того, говорят также о формальных и неформальных каналах коммуникации в организации. Они различаются прежде всего по степени нормативной регуляции содержания, форм и средств передачи информации, а также по степени свободы выбора человеком своего участия в самом коммуникативном процессе. В этом смысле можно говорить об особенностях содержания, например, формальной нисходящей, восходящей и горизонтальной коммуникации в организации. Неформальные же каналы внутриорганизационной коммуникации принято характеризовать через понятие «коммуникативные сети». Коммуникативная сеть – группа людей, развивающих и поддерживающих неформальный обмен информацией, обычно по представляющим взаимный интерес вопросам [Ньюстром, Дэвис, 2000]. Именно неформальная коммуникация в организации позволяет ее работникам в максимальной степени удовлетворять свои социальные потребности, о которых речь шла выше. Участие работника в социальной сети способствует расширению круга его интересов, повышению авторитета, оперативности получения профессиональной информации, приобретению навыков, повышающих эффективность его деятельности, наращиванию «социального капитала».

Отдельной темой в области организационных коммуникаций, имеющей как теоретическую значимость, так и практическую ценность, является эффективность коммуникации. Обычно в качестве критерия эффективности используется мера потерь и/или искажения информации, проходящей по коммуникативным каналам. Однако данный критерий, будучи формальным, характеризует именно движение информации и относится скорее к коммуникативной структуре в целом, не затрагивая содержательные, сущностные моменты коммуникации. В такой же степени формальной можно считать оценку эффективности по соотношению затрат и результата; правда, тут же возникает новая серия вопросов, что считать результатом коммуникации и как измерить затраты. Один из вариантов ответа на эти вопросы уже становится более содержательным, поскольку в качестве результата предлагается оценить степень реализованности поставленной коммуникативной цели. Но и здесь мы снова сталкиваемся с необходимостью, во-первых, различать собственно коммуникативную цель, достигаемую непосредственно в процессе коммуникативного акта, и коммуникативную перспективу как изменение в предметном, внеязыковом мире, которое ожидается вследствие осуществленного коммуникативного акта [Клюев, 2002], а во-вторых, принимать во внимание, что в коммуникативном акте участвуют как минимум два субъекта, а значит, достижение чьей цели мы имеем в виду? Ведь тогда в ситуации взаимоисключающих целей партнеров по общению достижение цели одного означает недостижение цели другого, т. е. коммуникация, эффективная, например, для коммуникатора, становится неэффективной для реципиента. Более того, в психологии общения [6] известны случаи, когда партнерам только кажется, что они оба достигли своих целей, а иногда более важным результатом может оказаться обнаружение несостоятельности, неверности исходно поставленной цели и понимание необходимости ее изменения.

Таким образом, если обратиться к собственно содержательной стороне деловой коммуникации (по поводу чего осуществляется коммуникативный акт), мы обнаружим, что именно разрешение возникшей проблемы или по крайней мере продвижение по пути ее разрешения (например, более полное понимание самой проблемы, ситуации ее возникновения, возможных путей развития событий и т. п.) и может стать искомым критерием эффективности. Однако следует признать, что данный критерий, вполне удовлетворительный с теоретической точки зрения, может быть использован только ретроспективно, поскольку требует дополнительных сведений о сути самой проблемы и степени реалистичности найденных путей ее решения. Эмпирическим же критерием эффективности самого акта коммуникации в связи с этим становится мера взаимопонимания собеседников, возникающего в результате обмена их предметными позициями. Следовательно, эффективной следует считать такую коммуникацию, которая обеспечивает продвижение в решении проблем путем достижения взаимопонимания между партнерами [Жуков, 1988].

Приведенные выше рассуждения позволяют психологически более точно охарактеризовать специфику делового общения, не отождествляя его с ролевым общением и не противопоставляя его личностному общению, вопреки распространенным заблуждениям, представленным в том числе и в популярно-психологической литературе. С научно-психологической точки зрения подлинным антиподом делового общения следует считать светское общение как общение беспредметное (люди говорят не то, что думают, а то, что принято говорить в подобных ситуациях) и закрытое (предметные позиции собеседников не имеют никакого значения для беседы). «Открытость общения» в данном случае характеризует общую коммуникативную установку общающихся и понимается как открытость предметных позиций собеседников, проявляющаяся в готовности высказать свою точку зрения на предмет общения, с одной стороны, и учесть при этом позицию партнера, с другой [Жуков, 1988]. Традиционное противопоставление ролевого и личностного общения несостоятельно еще и по той причине, что ролевому общению, как правило, приписывается подчиненность некоторым социальным нормам и правилам, от которых якобы свободно общение личностное. На самом же деле и при наличии сугубо интимного предмета межличностных отношений люди тем не менее ведут себя в соответствии с определенными, пусть и не всегда осознаваемыми, нормами поведения. Их нарушение легко распознается по возникающему у партнеров чувству неловкости или недоумения. Это относится не только к личностному общению. Можно утверждать, что любой тип общения регулируется определенными правилами, знание их и умение ими пользоваться составляет одно из условий успешности коммуникации. Принципиальным здесь является наличие разных правил для разных типов общения. В целом выделяемые исследователями коммуникативные правила можно объединить в три группы: правила коммуникативного этикета, правила согласования коммуникативного этикета и правила самоподачи. Каждая из этих групп правил регулирует определенный аспект коммуникативного акта и выполняет соответствующие функции [Жуков, 1988]. Если правила коммуникативного этикета представляют собой своеобразный фильтр на входе в коммуникативный акт (их соблюдение дает право на само участие в общении), то правила согласования коммуникативного взаимодействия во многом задают сам тип общения. Например, свод правил, названный «Кодексом вежливости», соответствует светскому общению, а вот деловое общение регулируется преимущественно «Кодексом кооперативности». Выполнение же правил самоподачи, которыми насыщены многочисленные руководства из серии «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей», направлено на создание позитивного мнения о себе в глазах собеседника и не связано напрямую с общей эффективностью коммуникации.

Организационные коммуникации и управление знаниями . Глобальные тенденции развития экономики определяют стратегическое направление модернизационных процессов в современной России. Главной целью модернизации становится создание новой экономики – «экономики знаний» – и взращивание таких социальных институтов, которые будут способствовать ее устойчивому развитию. Знание превращается из ресурса в товар, трансформируя не только характер экономических отношений между субъектами экономической деятельности, но и социально-психологические отношения внутри организации. По мнению ряда зарубежных исследователей, сегодня внутренние коммуникации в организации могут и должны использоваться прежде всего для создания конкурентной дифференциации, освоения новых продуктов и рынков, сокращения издержек и выбора оптимальной организации бизнес-процессов, приобретения поддержки сотрудниками избранной стратегии развития бизнеса. Однако важнейшую роль внутриорганизационные коммуникации призваны играть в процессе добавления ценности в создаваемый компанией продукт путем более полного изучения потребностей клиентов [Кверк, 2006].

С социально-психологической точки зрения всеобщая переориентация бизнес-организаций на непрерывность инновационного процесса, когда считается, что скорость изменения, обучения и адаптации является ключом к конкурентному преимуществу на рынке, содержит в себе ряд серьезных противоречий. Убежденность в том, что «скорость осуществления важнее гениальности стратегии», приводит к разрыву между смыслом, который вкладывают в свои сообщения менеджеры, и тем смыслом, который извлекается из этих сообщений исполнителями, т. е. теми, от кого непосредственно зависит успех осуществления всех разрабатываемых наверху замечательных стратегий. Избыточная, плохо структурированная, неконкретная информация, передаваемая по всем мыслимым и немыслимым каналам коммуникации, лишь порождает недоверие к себе, а значит, и к ее источникам. Вместе с тем анализ жизненного цикла любой развивающейся организации показывает, что внутренние коммуникации в первую очередь обеспечивают сохранение целостности организации по мере того, как меняются она сама и ее сотрудники. При условии, конечно, что эти коммуникации правильно организованы.

Управление знаниями часто понимают как процесс использования личных знаний сотрудников в корпоративных целях. Эффективность этого процесса определяется, во-первых, возможностью повысить таким образом прибыльность без дополнительных материальных вложений и, во-вторых, способностью организации создавать новые знания. Для того чтобы информация стала знанием, необходимо создать условия, в которых она воплощается в действия, а для этого, в свою очередь, требуемая для выполнения поставленных задач информация должны быть доступна исполнителю. Кроме того, в зависимости от способа получения знания и возможности его передачи различают явные и неявные знания. Явные знания, как правило, отчуждаемые от их источника или носителя, могут быть кодифицированы и сохранены в общедоступной форме как документ в библиотеке или файл в электронной базе данных. Неявные же знания с трудом могут быть отчуждены от их носителя, но могут быть приобретены другим человеком при их продолжительном взаимодействии.

Следовательно, координация внутрикорпоративных коммуникаций должна быть нацелена на превращение совокупности хранилищ информации, которыми сегодня располагает любая бизнес-единица, в сети знаний, по которым эта информация могла бы свободно циркулировать. Современные информационные технологии позволяют решить такую задачу довольно легко. Как показывает опыт, чаще всего на этом процесс модернизации и заканчивается. К сожалению, поскольку это – необходимое, но не достаточное условие. Понимание информации, заложенной в сообщении, необходимое для ее превращения в знание, происходит только в процессе обмена смыслами. Этот обмен включает в себя, помимо прочего, личностно-пристрастное, обязательно эмоционально окрашенное отношение не только к сути обсуждаемого, но и к собеседнику. Каналами передачи информации в организации, как правило, являются иерархические связи руководства-подчинения. Знания передаются, помимо управленческой иерархии, по сетям, которые построены на доверии и личных взаимоотношениях, что способствует возникновению свободного желания у сотрудников поделиться своими знаниями друг с другом [Ходкинсон, Сперроу, 2007]. Есть много причин, препятствующих этому. Часть из них подробно изучается социальной психологией в контексте проблематики организационного научения.

Научные концепции различных явлений и процессов, в том числе и таких, как организация, создавались учеными на основе исторически обусловленных способов изучения и понимания окружающего мира. Свою убеждающую силу созданные концепции организации черпают в особых мыслительных фигурах, или метафорах, вносящих некоторую упорядоченность в необозримое множество организационных проявлений, и делают их тем самым доступными для понимания. Начиная с первой метафоры индустриальной организации – метафоры эксплуатации, они сменяли друг друга, формируя образ организации в массовом сознании. В этих метафорах организация выступала как идеальный (бюрократический) механизм; как условие реализации социальных потребностей своих работников; как совокупность процессов решения проблем; как политический процесс распределения власти и согласования интересов; как биологический организм; как социотехническая система; как культура; как область снижения трансакционных издержек [Morgan, 1997; Scholl, 2004]. С появлением Интернета возникла новая организационная метафора – метафора сети . Организационные сети, сетевые организации, предприятия без границ, виртуальные организации и т. д. стали отражать основные тенденции организационной теории нового тысячелетия. Внимание исследователей фокусируется теперь на коммуникационных связях, осуществляемых с помощью информационных технологий, и на возникающих вследствие этого организационных изменениях. Метафора сети указывает на проницаемость организационных границ и переводит исследовательский взгляд с организации-субстанции на организацию-процесс. На передний план выходят такие процессуальные аспекты, как коммуникация, кооперация, разрешение конфликтов, научение, принятие решений и изменения.

С увеличением числа и многообразия организаций накапливалось и знание о них. Если проследить историю сменяющих друг друга теорий организационного управления, то можно легко обнаружить стоящие за ними специфические представления о человеке, прежде всего о человеке-работнике. Такие своеобразные «имплицитные управленческие теории личности», сменяя друг друга, задавали главную перспективу внимания теоретиков организации и практиков-управленцев к тем или иным аспектам строения и функционирования организаций. Это находило затем свое воплощение в представлении об успешной, или идеальной организации и, следовательно, о соответствующем ей в наибольшей степени человеке-работнике. По мнению специалистов, можно говорить о пяти основных взглядах на человека-в-организации: «человек экономический», «человек социальный», «человек самоактуализирующийся», «человек комплексный» и «человек постмодернистский» [Kirchler et al., 2004].

Подобные образы работающего человека часто содержали в своей основе упрощение человеческой психологии, многообразие личностных особенностей сводилось к одной-единственной черте. Попыткой преодолеть эти ограничения стало предложенное Э. Шайном представление о «человеке комплексном», которое должно было учесть не только межиндивидуальные различия, но и внутреннюю неодномерность и неоднозначность человека-работника. Идеи постмодернизма, в которых отражаются реалии постиндустриального общества, несут в себе и новые представления о человеке-в-организации. Творчество, свобода и ответственность за самого себя как ведущие постмодернистские ценности находят свое воплощение в представлении о человеке как о «сотруднике, производящем знания». Это представление еще только формируется, но уже сегодня многие исследователи отмечают, что в организациях новой экономики, называемой еще экономикой знаний, работа должна доставлять человеку удовольствие и предоставлять ему возможности для творчества; в ней важна коммуникация с другими людьми; разделение труда уступает место совместной работе в команде. Чем динамичнее окружающая среда, тем большую роль для организации начинает играть личность сотрудников организации, личная воля и критичность. Именно личностные проявления работника становятся основой для роста производительности, в первую очередь такие, как социальная компетентность и эмоциональный интеллект [Horx, 2001]. Поэтому, строго говоря, сотрудники, производящие знания, больше не являются подчиненными. Такие сотрудники достаточно мобильны, они не привязаны к организации. Чтобы их привлечь, организация должна создать такие условия работы, которые позволяли бы сотрудникам принимать самостоятельные решения и совершенствоваться.

Патологии организационных коммуникаций . Во-первых, проблематику патологические коммуникации в организации целесообразно рассматривать в рамках организационного научения, включенного, в свою очередь, в более широкий контекст формирования новой экономики – экономики знаний. Организации как таковые, утверждает К. Арджирис [2004], не совершают действий, ведущих к научению. Именно люди, выступая «от имени организации», осуществляют поведение, приводящее к накоплению новых знаний и опыта, т. е. к научению. Организации же могут лишь создавать условия, определяющие восприятие и понимание людьми возникающих проблем и их решения. Во-вторых, необходимо проводить принципиальные различия между двумя типами научения, характеризуемыми с точки зрения той роли, которую играет обратная связь, – научение с одинарной петлей и научение с двойной петлей обратной связи. В первом случае при обнаружении несоответствия между результатом действия и намеченной целью обратная связь приводит к изменению действия. Однако, по сути, меняются лишь пути или способы осуществления действия, направленного на достижение первоначальной цели. Во втором случае обратная связь приводит к изменению оснований самого действия – целей, ценностей, убеждений, т. е. управляющих переменных. Таким образом, лишь двойная петля обратной связи приводит к подлинному научению, т. е. научению индивида, группы или организации тому, как учиться.

При внимательном анализе организационного поведения обнаруживается, что одним из самых мощных препятствий для организационного научения и изменения становятся так называемые организационные защитные практики. Они активизируются в тех случаях, когда сотрудники сталкиваются с какими-либо деловыми или межличностными проблемами, ставящими их в затруднительное положение или создающими для них угрозу. К защитной практике относятся любые действия, направленные на предотвращение попадания людей в угрожающее или затруднительное положение таким образом, чтобы препятствовать установлению и/ или способствовать устранению причин возникновения затруднения или угрозы. Наиболее яркие примеры защитных практик мы находим в процессах коммуникации. Организационные коммуникации, выстроенные вдоль иерархических связей руководства/подчинения, насыщены распоряжениями, которые руководитель отдает своим подчиненным. Характерными для организационных защитных практик являются распоряжения в форме «двойной связки», или «двойного зажима» (double bind). Это высказывания, двойственные по смыслу («да, но») или содержащие в себе логическое противоречие. Использование такого рода высказываний было отнесено группой исследователей под руководством Г. Бэйтсона к ярчайшим признакам патологической коммуникации, разрушающей подлинные человеческие связи. Общая логика защитной организационной практики такова:

1. Отдать двойственное или непоследовательное распоряжение.

2. Действовать так, как будто оно не является двойственным.

3. Наложить запрет на обсуждение предыдущих двух пунктов.

4. Сделать их необсуждаемость не подлежащей обсуждению.

Возникает парадокс – даже при создании всех необходимых условий для организационного научения с двойной петлей, например в ходе внешнего консультативного вмешательства, сотрудники оказываются не в состоянии обнаружить у себя «защитное поведение». Следовательно, им недоступны выявление у себя «подразумеваемого знания» и пересмотр управляющих ценностей с точки зрения их фальсификации, т. е. обнаружения ограничений, при которых данные суждения перестают быть верными. Как только такой тип коммуникации становится организационной нормой , обычно задаваемой «сверху вниз» вдоль иерархии управления, организационная защита становится фактором, препятствующим организационным изменениям. Это, в свою очередь, позволяет включить ее в область разрабатываемой нами проблематики групповой психологической защиты и ее механизмов. Проведенные в последние годы на факультете психологии ГУ ВШЭ под нашим руководством эмпирические исследования различных аспектов проявления отдельных групповых защитных механизмов в организационном контексте открывают новые перспективы в дальнейшей разработке этой проблематики.

Литература

Арджирис К. Организационное научение. М.: ИНФРА-М, 2004.

ДафтР. Организации: учеб. для психологов и экономистов. СПб.: Прайм-Еврознак, 2002.

Джуэлл Л. Индустриально-организационная психология. СПб.: Питер, 2001.

Жуков Ю.М. Эффективность делового общения. М.: Знание, 1988.

Кверк Б. Создавая связи. Внутрикорпоративные коммуникации в бизнес-стратегии. М.: Вершина, 2006.

Мескон М., Альберт М., Хедоури Ф. Основы менеджмента. М.: Дело, 1995. Морган Г. Имиджи организации: восемь моделей организационного развития. М.: Вершина, 2006.

Мюллер А.П., Кизер А. Организационная коммуникация. Харьков: Гуманитарный Центр, 2005.

Ньюстром Дж. В., Дэвис К. Организационное поведение. СПб.: Питер, 2000.

Почебут Л.Г., Чикер В.А. Организационная социальная психология. СПб.: Речь, 2002.

Пригожин А.И. Методы развития организаций. М.: МЦФЭР, 2003. Управление персоналом: учеб. для вузов. 2-е изд. / под ред. Т.Ю. Базарова, Б. Л. Еремина. М.: ЮНИТИ, 2001.

Снетков В.М. Психология коммуникации в организациях. М.: Институт общегуманитарных исследований, 2002.

Шейн Э.Х. Организационная культура и лидерство. СПб.: Питер, 2002.

Ясин Е.Г. Модернизация экономики и система ценностей. Кн. 1. // Модернизация экономики России: Социальный контекст. В 4-х кн. / отв. ред. Е.Г. Ясин. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2004. С. 9–67.

Argyris C. Overcoming Organizational Defenses: Facilitating Organizational Learning. Boston: Allyn and Bacon, 1990.

Horx M.  Smart Capitalism. Das Ende der Ausbeutung. Frankfurt: Eichborn Verlag, 2001.

Kirchler E., Meier-Pesti K., Hofmann E.  Menschenbilder in Organisationen (Arbeits-und Organisationspsychologie 5). Wien: Universitatsverlag, 2004.

Morgan G. Images of Organizations. Thousand Oaks: Sage, 1997.
Scholl W. Grundkozepte der Organisation // Lehrbuch Organisationspsychologie / hrsg. von H. Schuler. Bern: Verlag Hans Huber, 2004. S. 515–556.

О. Т. Мельникова, Н.В. Шевнина Проективные методики в качественном исследовании трудовой мотивации

Исследования, посвященные выявлению трудовой мотивации, давно стали обычными во многих организациях. Руководители компаний, специалисты по управлению персоналом осознают, насколько важно знать ведущие факторы мотивации своих сотрудников, чтобы грамотно выстраивать процесс управления организацией. Как правило, такие исследования проводятся при помощи количественных методов исследования, так как это позволяет сэкономить на всех требуемых для проведения исследования ресурсах: человеческих, временных, экономических. Принято считать, что количественные методы исследования предоставляют более достоверную информацию, чем качественные методы. Но действительно ли количественные методы будут выявлять все ведущие факторы мотивации персонала?

Во всем разнообразии методов исследования трудовой мотивации персонала можно выделить ряд наиболее распространенных.

1.  Тесты – это «стандартизированные краткие и чаще всего ограниченные во времени испытания, предназначенные для установления количественных (и качественных) индивидуально-психологических различий» [Гуревич, Борисова, 2000, с. 35]. В данном случае тесты позволяют выявить индивидуально-психологические различия трудовой мотивации сотрудников. Существует большое количество тестов, направленных на изучение мотивации. Так, Дж. Майер, М. Фебер и К. Ху в своей работе, посвященной исследованию истории мотивации, пишут о том, что они выявили как минимум 230 тестов, направленных на изучение мотивации [Mayer et al., 2007]. В качестве примера можно привести тест Элерса «Методика диагностики личности на мотивацию к избеганию неудач», «Диагностика мотивационной структуры личности» В.Э. Мильмана и др.

2.  Опросники – наиболее распространенный инструмент исследования мотивации, представляет собой «стандартизированный самоотчет» участников исследования, при этом вопросы и утверждения в опроснике могут быть как открытыми, так и закрытыми [Гуревич, Борисова, 2000]. Среди существующего разнообразия опросников трудовой мотивации можно выделить следующие: «Методика изучения трудовой мотивации» И.Г. Кокуриной, «Методика исследования структуры трудовой мотивации» (СТМ) Е.А. Куприянова и А.Г. Шмелева, «Опросник для измерения аф-филятивной тенденции и чувствительности к отвержению» A. Мехрабиана, «Опросник для измерения мотивации достижения» A. Мехрабиана и многие другие.

3.  Проективные методы. Изначально методы, основанные на принципе проекции, использовались в рамках клинической психологии, но в дальнейшем стали удобным инструментом и в экспериментальной психологии. Процедура проективных методик заключается в предъявлении участнику неясных, неопределенных стимулов, которые он должен дополнять, интерпретировать и т. д. За интерпретацией предъявляемых стимулов открывается «уникальная система личностных смыслов и особенностей когнитивного стиля субъекта» [Социологическая…, с. 575]. Таким образом, проективные методы позволяют исследовать то, что человеком в полной мере не осознается, в случае изучения мотивации, это – глубинные неосознаваемые мотивы.

4.  Ситуационное интервью (case-интервью). С.В. Иванова в своих работах описывает еще один интересный метод исследования мотивации персонала – «case-интервью». Данный метод С.В. Иванова описывает в контексте изучения мотивации потенциальных сотрудников на этапе подбора персонала в организацию. Процедура сбора данных заключается в следующем: интервьюируемому предлагают рассмотреть определенную ситуацию, затем просят описать его действия в данной ситуации или принимаемые им решения. Ситуации разрабатываются заранее таким образом, чтобы проверить именно то, что интересует исследователя. Приведем пример case-интервью, нацеленного на изучение мотивации: «Представьте себе, что Вам одновременно поступили два предложения от работодателей. Как Вы будете делать выбор?» [Иванова, 2007, с. 45].

С целью выявления содержательной составляющей трудовой мотивации нами было проведено исследование, опирающееся на качественную парадигму. Для сбора качественных данных мы использовали полуструктурированное интервью с включенными в него проективными методическими приемами «Метод неоконченных предложений» и «Метод образных ассоциаций». Остановимся более подробно на каждом.

При проведении полуструктурированного интервью была разработана стратегия беседы, выделены основные темы для обсуждения, но не было строгой детализации вопросов и строгого плана ведения беседы, последовательности задаваемых вопросов, вариантов ответа и т. д. Цель интервью была открыта для участников исследования. Подготовка к интервью включала определение основных тем для обсуждения на основе анализа формулировок основных мотиваторов работников [Иванова, 2007]. В интервью применялись как тематические вопросы (относящиеся к теме интервью, теоретическим предпосылкам и процедурам дальнейшей интерпретации), так и динамические вопросы (способствующие поддержанию доверия, позитивного настроя, интереса испытуемого к процессу исследования). При использовании методики «Образные ассоциации» респонденту предлагались несколько журналов, ему ставилась задача – выбрать иллюстрации, которые ассоциируются у него с обсуждаемой темой, после чего его просили прокомментировать свой выбор. Данная методика позволяет получить более сложную картину отношения испытуемого к исследуемому предмету. «Метод неоконченных предложений» заключался в том, что респонденту предъявлялся ряд неоконченных предложений по изучаемой теме, которые он должен был завершить. В отличие от вопросов интервью, где респондент, как правило, дает обдуманный или социально желательный ответ, при завершении предложения акцент смещается на процедуру и скорость ответа. Респондент отвечает первой пришедшей ему в голову фразой или словом. Как правило, респондент не стремится оценить свой ответ или отредактировать его.

Вопросы интервью были сформулированы на основе вопросов из «Опросника для определения приверженности организации» Л. Портера, «Опросника для измерения организационной приверженности» Дж. Мейера и Н. Аллен (перевод и модификация Е. Доценко), а также на основании примеров проективных вопросов из case-интервью С.В. Ивановой:

• Для меня важно, чтобы работа…

• Люди преданы работе, когда.

• Большинство людей получают удовольствие от работы, когда.

• В компании я чувствую себя.

• Люди принимают решение покинуть компанию, если.

• Я смог бы работать еще более напряженно, если.

• Не стоит работать там, где.

• Наиболее важными критериями любимой работы являются.

Для обработки полученных при помощи качественных методов данных был использован метод обосновывающей теории А. Страусса и Дж. Корбин [2001]. Данный метод заключается в выделении ключевых категорий, которые отражают значимые аспекты анализа, и индикаторов, отражающих суть конкретной категории. В нашем исследовании категории – это ключевые факторы мотивации; индикаторы – конкретные примеры проявления того или иного фактора мотивации. Преимущество данного метода заключается в том, что, по сути, интерпретация данных заменяется аналитическими процедурами, что существенно снижает вероятность субъективного влияния исследователя на выводы.

Исследование проводилось на сотрудниках крупной телекоммуникационной компании. Своим сотрудникам данная компания предоставляет хорошие условия: полное соблюдение Трудового кодекса РФ, уровень зарплат для подавляющего большинства позиций соответствует среднерыночным показателям. Компания предоставляет ряд дополнительных преимуществ: добровольное медицинское страхование, посещение фитнес-клубов со скидками, продукты и услуги, которые компания продает своим клиентам, сотрудникам предоставляются по очень низким ценам и т. д. Для сотрудников организуется обучение (внутреннее и внешнее), проводятся различные мероприятия по командообразованию, карьера сотрудников планируется, предоставляются ресурсы для их развития внутри организации. Однако мировая финансовая нестабильность сказалась и на бизнесе данной организации: клиентов у компании стало меньше, экономическая прибыль уменьшалась, что повлекло за собой ряд управленческих решений относительно работников – последние полгода периодически в разных подразделениях происходят сокращения персонала, были отменены премии, оплата обедов и т. д.

В исследовании приняли участие 11 сотрудников компании Х, все – женского пола в возрасте от 23 до 33 лет. Респонденты являются сотрудниками одного структурного подразделения компании, работают в сходной трудовой среде, к ним применяются одни и те же схемы стимулирования и мотивации. Этого количества респондентов было достаточно для получения достоверных и устойчивых данных. Так, С. Квале утверждает: «В современных исследованиях с помощью интервью количество респондентов обычно находится в пределах 15±10, это количество объясняется удачным сочетанием времени и ресурсов, которые имеются в распоряжении, и действием закона минимизации повторов» [Квале, 2003, с. 106]. Качественные методы (интервью, методики неоконченного предложения и образных ассоциаций) позволили нам существенно дополнить стандартный список факторов мотивации, представленный в литературе по данному вопросу, поскольку стимулировали респондентов к более глубокому раскрытию своего отношения к работе. Дополнительно были выделены следующие мотиваторы.

«Удовольствие».

Для меня важно, чтобы работа доставляла удовольствие…
Наиболее важными критериями любимой работы являются то, что я прихожу домой уставшая, но довольная.
«Хорошее настроение». А если там солнышко на дворе, в личной жизни все хорошо, коллеги все цветут и пахнут, тогда и работать хочется.

«Позитивная оценка работы, похвала».

Ну, это (похвала) очень приятно. Да, это приятно и при этом это тебя стимулирует, и ты понимаешь, что видят твои заслуги, что ты не просто так сидишь, что там делаешь-делаешь, а потом: «Ну, она там делает и пусть делает, это ее работа…». То есть ты понимаешь, что замечают, ценят, что ты не просто так работаешь. Кто-то видит, как ты работаешь, и это оценивают.
Если ты сделал хорошо, хочется опять сделать хорошо, даже, может быть, еще и лучше. Если опять же похвала: тебя похвалили, это все-таки нравится человеку. Не важно как, пусть даже на словах, но все равно мотивирует.
«Интерес». Ну, чтобы не шел на работу и не думал: «О, Боже, опять на работу!», чтобы была интересной.

«Ощущение команды». Опять же футбол – игра, команда. Это слаженная команда, человек не может работать один.

«Общность мышления, ощущение единства, командный дух».

Общность мышления. Болеть за свою команду.

Больше командная работа, какой-то дух команды: мы всех порвем, кто считает не так, как мы.

В коммерческой структуре сотрудники могут и не соглашаться, скажем, с политикой организации, а, например, в армии – общность мышления, единство…
Когда работа слаженна, когда твой кусок хорошо работает и все вместе хорошо работает – ну, меня это мотивирует.
«Отношения в коллективе». Нравится (коллектив) открытостью отношений и возможностью опереться: попросить помощи у кого-то, если нужно. Тебе эту помощь окажут. Такая общая дружественность. Все на одной волне, так скажем.

«Причастность».

Люди преданы работе, когда считают себя причастными идее компании, бизнесу.

Каждый – часть взаимосвязанной работы. Полномочия, ответственность, самостоятельность.

У каждого очень сложная задача, но все эти задачи связаны какой-то схемой между собой. Причем эта схема показывает, что каждый кусочек – это целое производство, вместе это и мегагигантская схема.

Во-первых, нужно сделать так, чтобы твой участок работал, во-вторых, чтобы это все вместе заработало. Как объяснить… ну, нужно давать возможность сотрудникам самим принимать решение не на глобальном уровне, а в их компетенциях.
Когда чувствуешь себя причастным к чему-то важному.
«Интересные задачи, профессиональный рост». Мне важно, чтобы я не стояла на месте, потому что, если я ничем не занимаюсь, я чувствую, как я отупеваю. Иногда мне кажется, что мозг у меня становится неповоротливым. Поэтому для меня важно, что мне дают интересные задачи, интересные проекты. В этом плане даже не очень показательны деньги. Для меня более важны интересные задачи, я даже готова сидеть сверхурочно, например, если мне дают задание, которое я должна делать в свое свободное время, я готова, если это интересно.

«Ощущение полезности своей работы, видимый результат».

Как человек, все это знающий изнутри, могу сказать, что это люди, которые верят в свое дело, в том, что они делают, в государство, в работу, в том, что они приносят реальную пользу…
Большинство людей получают удовольствие от работы, когда видят результат своей деятельности.
«Ощущение значимости своей работы». Люди совместно держат земной шар, но у меня почему-то ассоциация не командной работы, потому что рук много, а мне почему-то наоборот кажется, что твоя работа значима, то есть ты своей работой поддерживаешь мир. То есть ты делаешь настолько важную работу, что без этой работы случится катастрофа. Для меня тут именно важность работы, которую ты выполняешь.

«Социальная защищенность, социальные гарантии». Компания меня защищает от таких колебаний на рынке. Например, я завтра не приду, и мне не скажут: «А Вы здесь больше не работаете». То есть если вдруг что-то происходит, то я получаю некоторые выплаты…

«Престиж компании».

И я сделала выбор в пользу текущего места работы, потому что это бренд…
Это известная компания, все узнают ее название. Все говорят: «Ты где работаешь?», ты говоришь: «Там-то и там-то» и тебе говорят: «Ооооо! Круто!»
«Этика отношений». Важно, чтобы разница в рангах была на должностном уровне, а не на личностном.

«Интенсивность работы». Сотрудники не ищут, чем бы им сейчас заняться, у них всегда есть работа…

«Развитие кругозора».

Наиболее важными критериями любимой работы являются интерес и развитие.
Это то, что тебе пригодится не только в этой работе, но и в повседневной жизни. То есть ты узнаешь что-то новое, что раньше не знала, но если ты встретишься с какими-то другими людьми, если затронут такой разговор, ты уже будешь в курсе, ты уже будешь это знать. То есть такое развитие кругозора…
«Идея, цель, исполнение мечты».

То есть люди настолько высокозамотивированные, проходят через такие испытания, чтобы попасть к своей мечте, к космосу.
В общем мышлении, я так понимаю, они думают одинаково. Они стремятся к общей цели.
Применение в качественном исследовании проективных методик оправдало себя: они позволили нам выявить важные факторы мотивации, о которых испытуемые не упоминали в ходе интервью. Неоконченные предложения дополнили список факторов мотивации – в среднем для каждого респондента было обнаружено до четырех дополнительных мотиваторов, а образные ассоциации позволили получить до восьми мотиваторов для каждого респондента. Кроме того, полученные в результате качественного исследования данные позволили нам выявить ряд демотивирующих для наших испытуемых факторов, причем не всегда они были прямой противоположностью мотиваторам. К ним относятся следующие.

«Негативная атмосфера в коллективе»

Состояние такое некой общей нервозности выводит из равновесия.
Наверное, первое, если бы у меня испортились отношения с коллективом, с руководителем – это первое, так как это психологический момент, для меня он самый важный. Для меня важен комфорт, чтобы я к людям хорошо относилась и чтобы они ко мне хорошо относились.
«Неструктурированность». . коммуникации в других подразделениях: если там все легко происходит, то и приятно работать с ними, ходишь и замечательно. А если все сложно, то не хочется даже браться за это.

«Негативная обратная связь». Возникает много проблем. И поскольку я являюсь контактным лицом для клиента, то весь негатив спускается на меня.

«Отсутствие результата». А если это что-то такое, где бьешься-бьешься об стенку, а не получается, и самооценка падает.

«Плохие взаимоотношения с руководителем». …давление со стороны руководства, когда тебя постоянно вгоняют в стресс, в уныние, когда ничего не хочется делать.

«Несоответствие ценностям». Люди принимают решение покинуть Компанию, если что-то идет вразрез с их ценностями.

«Отсутствие работы как таковой». «Работы нет, скучно, тупо сидишь перед компьютером или читаешь книжки…

«Отсутствие возможности самосовершенствоваться, профессионально расти, потеря профессиональных знаний, навыков».

Приятно, конечно, за ничегонеделанье получать деньги, но мозги как-то атрофируются.
Многие разочаровываются и понимают, что в работе нет такого развития, работа – это обязанность как таковая.
«Работа «впустую». Не всегда очевидно, что то, что ты делаешь, будет применено в будущем. И это очень сильно демотивирует, потому что ты очень много вкладываешь, выкладываешься, но у тебя нет четкой уверенности в том, что тот труд, который ты делаешь, будет применяться, а не ляжет куда-то…

«Отсутствие информации». … приводит к непониманию того, что будет, что ты делаешь, оно очень сильно раздражает, демотивирует.

«Отсутствие оценки, обратной связи, похвалы».

Я бы хотела и от руководителя услышать что-нибудь хорошее.
В компании я чувствую себя легко заменимым «винтиком».
«Отсутствие новизны, рутинная работа». Я не могу все время работать по отработанной схеме… Ну, из минусов, как раз если бы их не было, этих новинок.

«Ограниченные полномочия, ответственность». Если говорим о работе вообще, то, наверное, узкий функционал – это минус в моей работе…

«Непрофессиональность руководства». Ну, еще одна причина, по которой ушла бы из компании,  – если бы у меня был бы непрофессиональный руководитель.

«Отсутствие карьерного роста, перспектив».

Когда вырастаешь из должности, когда ты уже можешь делать уже что-то другое, но тебе не могут этого дать…
Если бы по продолжительному периоду никаких изменений в моей карьере не происходило, я бы ушла.
Таким образом, можно сделать вывод, что качественные методы, примененные нами для исследования трудовой мотивации, позволили выявить не только большее (по сравнению с описанными в литературе) количество мотиваторов, но и наполнили их конкретным содержанием. Итогом исследования стало развернутое описание перечня мотивирующих факторов, понимание которых позволит принимать соответствующие управленческие решения.

Литература

Гуревич К.М., Борисова Е.М. Психологическая диагностика: учеб. пособие. М.: УРАО, 2000.

Иванова С.В. Кандидат, новичок, сотрудник. Инструменты управления персоналом, которые реально работают на практике. 2-е изд. М.: Эксмо, 2007.

Квале С. Исследовательское интервью. М.: Смысл, 2003.

Социологическая энциклопедия. Т. 1 // Социологическая энциклопедия в 2 т. / под ред. Г.Ю. Семигина и др. М.: Мысль, 2003.

Страусс А., Корбин Дж. Основы качественного исследования. Обоснованная теория. Процедуры и техники. М.: Едиториал УРСС, 2001.
Mayer J.D., Faber M.A., Xiaoyan Xu. Seventy-five years of motivation measures (1930–2005): A descriptive analysis // Springer Science+Business Media. 2007.

М.Е. Балакшин Деловые партнерские отношения в психологическом анализе: специфика, оценка, развитие

В современной российской экономике с ее складывающейся системой рыночных отношений становится очевидным, что достижение устойчивого положительного результата практически невозможно без привлечения потенциала сотрудничества между различными фирмами и предприятиями, особенно учитывая многообразие форм таких взаимоотношений: межгосударственное, социальное, межфирменное партнерство. Однако создание деловых партнерских отношений подразумевает определенную готовность к ним с обеих сторон, а также значительные усилия для их поддержания. Неслучайно в западных странах культура создания и поддержания деловых партнерских отношений имеет богатую историю, и также неслучайно появление таких должностных позиций, в функциональные обязанности которых входит именно поддержание и развитие партнерских отношений с представителями других фирм. В нашей стране еще рано говорить о сложившейся культуре деловых партнерских отношений [Шихирев, 2000], однако использование подобного рода отношений в качестве дополнительного ресурса является очевидным преимуществом для представителей многих отраслей экономики и бизнеса. В результате отдельной самостоятельной деятельностью становится проведение переговоров, сопровождение разнообразных проектов, возникает целая система, ориентированная на поддержание складывающихся и развивающихся деловых партнерских отношений.

Изучение деловых партнерских отношений, их специфики, факторов, влияющих на успешность их развития, с одной стороны, очень актуально и имеет серьезную не только научную, но и практическую ценность. С другой стороны, практическая ценность исследований и разработок в этой области не афишируется широко из-за возможности коммерческого использования результатов, которые сами по себе являются объектом продажи и одним из элементов ведения успешного бизнеса. В то же время широкое распространение популярной литературы, основанной не на научных исследованиях, а чаще всего на практическом опыте того или иного автора, отражает реальную востребованность знаний, необходимых для успешного выстраивания партнерских отношений, которые все глубже проникают в мир большого, среднего и малого бизнеса. Именно поэтому изучение деловых партнерских отношений в аспекте их развития стало основным фокусом нашего исследования. Что представляют собой успешные деловые партнерские отношения? Какие факторы способствуют их развитию? Можно ли спрогнозировать пути развития отношений, и если да, то на каких основаниях? Какие этапы проходят партнеры при выстраивании деловых отношений? Насколько они универсальны?

Прежде чем искать ответы на эти и другие вопросы, нам представляется необходимым очертить круг явлений, которые можно было бы назвать деловыми партнерскими отношениями. В данном понятии нам особенно важно было подчеркнуть партнерскую природу отношений (в противовес, например, иерархическим отношениям), а также их деловую направленность (в отличие, например, от партнерства в браке). Обобщение литературных источников, посвященных данному вопросу, позволило выделить принципиальные моменты для деловых партнерских отношений [Богданова, 2006; Купрейченко, 2008; Сушков, 2008; Социальные., 2008; Shiu & Tjosvold, 2004]. Во-первых, каждая из сторон имеет свои собственные цели (или иначе – выгоды), достижение которых возможно только в результате совместной работы. Во-вторых, выдвигаемые цели каждого из партнеров являются достаточно значимыми. В-третьих, сотрудничество потенциально может продолжаться в течение длительного периода (и даже не иметь четко намеченного окончания), хотя в каждый момент времени любой из партнеров может принимать решение о продолжении или приостановлении сотрудничества. И наконец, в деловых партнерских отношениях одновременно реализуются не только деловые отношения как таковые (каждый из партнеров может представлять компании, коллективы и т. д.), но и личные отношения между партнерами (взаимная симпатия, интерес и т. д.).

Необходимо отметить, что эмпирическое изучение такого сложного явления, как деловые партнерские отношения, достаточно затруднительно, поэтому для первоначальных ответов на возникающие в нашем исследовании вопросы в качестве экспертов были привлечены лица, имеющие реальный и разнообразный продолжительный опыт построения партнерских отношений в бизнесе. Основной задачей являлся анализ представлений экспертов о природе деловых партнерских отношений, условиях и механизмах их создания и развития. Экспертами (10 человек) выступили владельцы и топ-менеджеры компаний, бизнес которых построен на развитии партнерских отношений с другими компаниями. Опыт каждого эксперта в сфере построения деловых партнерских отношений превышает 10 лет. Среди многообразия вопросов (об опыте работы, понимании феномена деловых партнерских отношений, анализе успешных и неуспешных деловых партнерских отношений), которые предлагались экспертам, наиболее значимыми для нас были три момента:

1) представления экспертов о возможных этапах развития деловых партнерских отношений;

2) описание характеристик успешных деловых партнерских отношений;

3) выделение личностных особенностей, способствующих созданию таких отношений.

В.В. Масленников рассматривает партнерство в контексте динамики создания определенного коммерческого продукта силами нескольких субъектов бизнеса. Приводимые им стадии развития являются, по сути, шагами к достижению этого совместного результата. В фокусе внимания находится конечный продукт, а отношения между партнерами по бизнесу подробно не рассматриваются, при этом имеется лишь упоминание о появлении и развитии новых коммуникационных возможностей между партнерами [Масленников, 1998]. Стадии, приводимые А. Л. Журавлевым, характеризуют этапы совместной деятельности, но также не отражают отношенческий компонент в бизнес-партнерстве [Журавлев, 2005]. Анализ материалов интервью, полученных в нашем исследовании, позволил предложить «рабочую» модель развития деловых партнерских отношений, включающую ряд этапов. На начальном этапе происходит знакомство партнеров друг с другом и установление определенной структуры отношений (разработка и соблюдение регламента партнерских отношений) [Sydow, 1998]. В дальнейшем происходит упорядочивание отношений, которое часто сопровождается чрезмерно завышенными ожиданиями по поводу партнерства (по словам некоторых экспертов – «эйфория»). Этот этап может продолжаться около полугода до момента возникновения той или иной серьезной и содержательной проблемы, которая оказывается, с одной стороны, проверкой стабильности и при этом гибкости созданных отношений, а, с другой стороны, может стать катализатором перехода отношений на качественно иной уровень развития при условии успешного выхода из проблемной ситуации. После преодоления создавшейся проблемы отношения переходят к этапу интенсивного формирования, протекающему в тесной совместной работе; на этом этапе партнеры достигают быстрых, выгодных для обоих результатов. Однако такая интенсивность отношений не может поддерживаться бесконечно; она идет на спад с появлением большого объема рутинной работы, исчезновением элементов новизны в работе и отношениях, а также с появлением потребности в стабильном и предсказуемом результате. С этого момента отношения партнеров выходят на некое плато, на котором осуществляются привычные, уже отработанные схемы действий и взаимоотношений, приводящие к устойчивому позитивному результату. После этого (достаточно длительного) периода происходит угасание отношений, которое потенциально имеет два исхода: прекращение отношений, связанное с появлением новых задач у одного из партнеров или расхождением в целях и способах их реализации; либо возобновление нового интереса в отношениях, связанного с новыми целями и новыми смыслами, которое снова может сопровождаться радужными ожиданиями (по сути, выход на новый цикл в деловых отношениях). Таким образом, на основании мнений наших экспертов можно проследить динамику развития отношений бизнес-партнеров, которая в целом выглядит достаточно похожей на динамику развития внутрисемейных отношений партнеров в браке. Такое наблюдение ставит под сомнение специфичность этапов развития именно деловых отношений и величину вклада межличностного взаимодействия партнеров как универсального фактора.

Одним из аспектов построения деловых партнерских отношений могут быть разнообразные личностные проявления партнеров, которые могут вносить свой существенный вклад в успешное развитие отношений между партнерами. Так, О.И. Титова, обобщая разнообразные исследования личностных предпосылок успешного партнерства, приводит перечень отдельных качеств, таких как уверенность в себе, тактичность, вежливость, добросовестность, коммуникабельность, серьезность, внимательность к потребностям других, уважение к другим, принятие другого мнения, умение приспосабливаться, надежность, готовность оказать помощь, справедливость, сильная личность [Титова, 2007]. В нашем исследовании экспертами особо выделялись такие личностные качества, как коммуникабельность, надежность, высокая сила личности, стремление к взаимовыгодному сотрудничеству, ответственность по отношению к состоянию дел и людей. Таким образом, полученные данные согласуются с результатами более ранних исследований. Однако ни в обзоре, сделанном

О.И. Титовой, ни по данным нашего исследования нет возможности разделить упоминаемые личностные качества на ведущие, предопределяющие успешность партнерских отношений, и второстепенные, которые являлись бы желаемыми, но не обязательными. Ответ на этот вопрос может иметь большую практическую значимость, связанную с выделением определенных базовых качеств и навыков, важных как для кадровых расстановок, так и для всей системы обучения и развития персонала.

При ответе на вопрос о сущности успеха в развитии деловых партнерских отношений наши эксперты отмечали такие аспекты, как достижение намеченных целей, т. е. наличие фактического результата совместной деятельности, удовлетворение от процесса совместной деятельности, ощущение комфорта от взаимодействия, возможность конструктивно преодолевать возникающие рабочие конфликты, а также формирующееся ощущение надежности партнера. При этом анализ выделенных критериев успеха деловых партнерских отношений выявил высокую степень согласованности мнений экспертов в отношении такого критерия, как взаимное доверие. С другой стороны, негативный вариант развития взаимоотношений может быть спровоцирован отсутствием открытого общения, совместного обсуждения перспектив, неисполнительностью и необязательностью, а также снижением уровня доверия к партнеру. Полученные в нашем исследовании данные позволяют заключить, что эффективное партнерство напрямую зависит от доверия и взаимопонимания, которые складываются со временем и требуют постоянных усилий. В самом деле, невозможно все заранее оговорить в контракте (соглашении), особенно при обращении к новым сферам деятельности. Необходимо гибкое реагирование партнеров на неожиданные события и взаимный учет интересов друг друга. Таким образом, можно заключить, что доверие является важным фактором в формировании деловых партнерских отношений, что подтверждается целым рядом исследований доверия в различных областях науки [Купрейченко, 2008]. При этом понимание доверия именно как психологического отношения с акцентом на взаимоотношении, вслед за А.Б. Купрейченко, видится нам наиболее перспективным для дальнейших исследований. В этом случае под доверием будет пониматься «отношение, построенное в результате проверки и объективного оценивания людей и объектов окружающего мира как достойных, заслуживающих доверия» [Купрейченко, 2008, с. 85]. Однако наряду с важностью такой характеристики отношений, как доверие, многие эксперты подчеркивают значимость надежности партнера для успешного развития дела и отношений. В связи с этим отдельной теоретической задачей дальнейшего исследования может стать разведение понятий «доверие» и «надежность» в сфере деловых партнерских отношений, а также проверка гипотезы о возможности успешного развития деловых партнерских отношений, наполненных не только позитивными эмоциональными переживаниями, но и приносящими эмоциональный дискомфорт.

Таким образом, проведенное нами исследование позволило наметить общие контуры рабочей модели развития деловых партнерских отношений, которая требует своего дальнейшего теоретического уточнения и эмпирической проверки.

Литература

Богданова Л.С. Доверие как социальный фактор развития партнерских отношений между организациями: дис…. канд. психол. наук. М., 2006.

Болотова А.К., Жуков Ю.М., Петровская Л.А. Социальные коммуникации: учеб. пособие. М.: Гардарики, 2008.

Журавлев А.Л. Психология совместной деятельности. М.: Изд-во Института психологии РАН, 2005.

Купрейченко А.Б. Психология доверия и недоверия. М.: Изд-во Института психологии РАН, 2008.

Масленников В.В. Формирование партнерских отношений в предпринимательской деятельности: дис…. д-ра эконом. наук. М., 1998.

Сушков И.Р. Психологические отношения человека в социальной системе. М.: Изд-во Института психологии РАН, 2008.

Титова О.И. Гендерные различия в отношениях российских предпринимателей к конкуренции и партнерству: дис…. канд. психол. наук. М., 2007.

ШихиревП.Н. Введение в российскую деловую культуру. М.: Новости, 2000.

Shiu Ho Wong, Tjosvold D. Developing relationships for leading in Asia: Studies on cooperation and competition in the supply chain // Paper presented at the 28th International Congress in Psychology. Beijing, China, 2004.

Sydow J.V Understanding the constitution of interogranizational trust // Trust Within and Between Organizations / eds. C. Laneand R. Bachmann. Oxford: Oxford University Press, 1998. P. 31–63.

Раздел 3 Социокультурные факторы бизнеса

Н.М. Лебедева, К. Лю Культура и отношение к инновациям в России и Китае

В настоящее время для ученых и политиков многих стран становится очевидным тот факт, что необходимым условием экономического роста и процветания является переход экономики в инновационную фазу развития. С этой целью во многих государствах осуществляются усилия по развитию национальных инновационных систем, увеличению государственных и частных инвестиций в научные разработки, созданию специальных кластеров инновационного развития (свободных экономических зон, технопарков, центров превосходства и т. п.) и другие экономические и политические меры. При этом, как правило, мало внимания уделяется анализу национальной культурной специфики, что, на наш взгляд, способно все смелые и правильные идеи, изложенные в страновых программах развития, привести к обратному результату по известной формуле «хотели как лучше, а получилось как всегда». Почему же получается «как всегда»? На наш взгляд, прежде всего потому, что в планируемые процессы вмешивается неучтенный фактор, а именно культура или национальный менталитет. Это выражается в веками накатанных, привычных моделях поведения, в основе которых лежат неосознаваемые и потому особенно прочные (и трудные для анализа) культурные ценности и представления.

Признавая важнейшую роль культуры в социально-экономическом развитии, мы тем не менее считаем, что и эта сложная область подвластна научному анализу, а со временем – и направленному изменению [Лебедева, Ясин, 2009]. Проблема очевидна: в настоящий момент Россия стоит перед вызовом, от ответа на который зависит ее судьба – быть процветающей передовой страной или еще больше отстать и остаться на периферии мирового развития. При такой постановке вопроса очевидно, что инновационная экономика – это единственный адекватный ответ на вызов. Однако инновационная экономика, способная генерировать массовый поток нововведений, особенно требовательна к культурной среде, к науке, образованию, условиям для свободы творчества, предпринимательства, развития как интеллекта и креативности, так и способностей успешно внедрять инновации в условиях рыночной экономики. Для России это означает необходимость серьезных институциональных преобразований, преодоления культурного барьера. Массовый поток инноваций, инноваций для рынка, должен опираться на соответствующую научную, образовательную и социально-культурную базу. Это переворот, какого мы никогда не переживали [Ясин, Снеговая, 2009].

Странам «догоняющего» развития, среди которых – Россия и Китай, по мнению специалистов, предстоит преодолеть так называемый культурный барьер, чтобы развить инновационную экономику. Этот культурный барьер во многом сходен в обеих странах: бюрократия, отношения собственности, слабость правовой системы, родственные и личные связи, авторитаризм, коррупция и др. Данные социокультурные особенности проистекают из веками складывавшихся ценностных приоритетов, отражавших реалии аграрной экономики и авторитарной модели правления. В современную эпоху, отвечая на вызовы времени и стремясь достичь успеха в международном соревновании, Китай и Россия демонстрируют высокие темпы экономического роста. При этом Китай занимает второе место (после США) в динамике затрат на инновации, а в России сохраняется непозволительно низкий для мировой державы уровень инновационной активности [Инновационное…, 2008], несмотря на то что интеллектуальный и креативный потенциал российской молодежи очень высок в сравнении с другими странами [Лебедева, 2008; Kharkurin & Motalleebi, 2008].

Согласно мнениям экспертов, в сфере науки и инноваций в России десятилетиями наблюдается удручающая стагнация. В докладе «Инновационное развитие – основа модернизации экономики России», опубликованном в 2008 г., обобщена статистика инновационной активности в межстрановом сопоставлении, проанализированы меры и инструменты господдержки (ФЦП, фонды, госкорпорации и т. п.). Согласно докладу, инновации внедряют лишь 9,4 % российских предприятий (в области производства летательных и космических аппаратов – 34,3 % предприятий). Даже в восточноевропейских странах предприятий-инноваторов больше как минимум вдвое, а в Германии, например, в восемь раз. Доля инновационной продукции у нас – лишь 5,5 %. Наиболее высока доля инноваторов среди крупных предприятий, интегрированных в холдинги, а также среди не очень больших по размеру высотехнологических компаний. В малом бизнесе инноваторов крайне мало, даже среди тех, кто занимается высокими технологиями. При этом, как отмечается в докладе, инновации не слишком эффективны. За период между 1995 и 2006 гг. ежегодные затраты на инновации выросли вдвое, а объемы инновационной продукции – всего на 49 %. Отстает Россия и по числу патентных заявок, и по публикациям статей в научных журналах [Инновационное…, 2008]. В итоге доля России на мировых рынках высокотехнологической продукции – едва различимые на уровне Чехии, Норвегии и Португалии 0,3 %.

Имеющиеся институты развития доклад характеризует вполне однозначно: «они ни по разнообразию, ни по эффективности не дотягивают до уровня, характерного для стран, обеспечивших на разных этапах перелом негативных тенденций своего развития». Новые средства стимулирования запаздывают, их применение откладывается, у компаний заметно снизился интерес к интеллектуальной составляющей. Налоговые льготы «не слишком масштабны и трудноадминистрируемы». У предприятий нет финансовых ресурсов на инновации, мал горизонт планирования. Меры господдержки откровенно разрознены и неэффективны. Однако основную вину авторы доклада возлагают не на государство как на поставщика законов и мер, а на деловой климат в целом [Инновационное… 2008]. Таким образом, диагноз налицо: все хотят и понимают, что надо развивать инновационную экономику, но получается плохо. Что-то мешает. Что именно? Что у нас есть и чего нет, чтобы инновации стали действенным фактором развития экономики и улучшения жизни людей?

С одной стороны, «инновации» сейчас одно из самых модных слов; с другой – встает вопрос: готова ли в России социальная, техническая и ценностная база под инновационные процессы? С понятием «инновация» тесно связаны понятия «новшество», «изобретение», «открытие», которые являются продуктами креативности . Однако если креативность подразумевает выдвижение новых идей, то отличительным признаком инновации является воплощение их на практике . В рамках такого понимания инновация не является инновацией до того момента, пока она успешно не внедрена и не начала приносить деньги. Поэтому в узком, экономическом, смысле инновация – это продукт (новая конструкция, технология, организационный прием и т. п.), доведенный до состояния товара, который можно продать на рынке, на который есть спрос именно в силу его новизны. Казалось бы, к чему все стремятся, когда говорят об инновациях? Отодвинуть так называемую технологическую границу, т. е. создать новые технологии, которые позволят экономике вырваться вперед. Поэтому возникает четкое ощущение, что когда наши политики и экономисты говорят об инновациях, они имеют в виду лишь технологические инновации. Но возможно ли совершить технологическую революцию, не затрагивая социокультурных и организационных основ действующей экономики (и общества в целом)?

По мнению ученых, в инновационный процесс обязательно входят организационно-экономические, социокультурные условия нововведения, так как оно предполагает определенное взаимодействие подразделений и организаций, обучение и переподготовку специалистов, планирование, разработку систем мотивации, преодоление нежелательных последствий [Чепуренко, 2004]. Однако это еще не все. Необходимо изменить ценностные приоритеты и создать новые социально-экономические институты, основанные на этих ценностях, чтобы заработала инновационная экономика. А эта задача не только не ставится, но мало кем осознается.

Основные характеристики социальных инноваций, которые как минимум должны идти параллельно с инновациями технологическими (а лучше опережать их, расчищая им путь), – их культурная и социально-психологическая природа . Социальные инновации – это прежде всего новые социально-экономические институты, результат реформирования, изменения «правил игры», типичных моделей поведения. Считается, что социальные нововведения осуществляются особенно трудно, поскольку неопределенность их параметров и результатов позволяет имитировать требуемые изменения без фактической реализации (что в России довольно часто и происходит). От чего зависит нежелание социальных инноваций и сопротивление им? Во-первых, от того, что предметом изменений в этих нововведениях становятся сами люди, их статус, привычки, установки, поведение, их ценности и представления. Во-вторых, от традиционного уклада общества, его социальных институтов, сложившейся экономической и политической системы, моделей отношений между людьми. За всем этим стоят базовые культурные ценности – мощный смыслообразующий и мотивирующий конструкт.

Культурные ценности и отношение к инновациям: мировой опыт . Исследования в области кросскультурной психологии и смежных дисциплинах указывают на то, что базовые ценности культуры влияют не только на экономическое развитие, состояние здоровья популяции, продолжительность жизни, ощущение благополучия и счастья, но и на изобретательность и инновационные диспозиции личности [Inglehart & Baker, 2000; Diener et al., 2000; Triandis, 1994; Shane, 1992, 1995]. Тем не менее связь между культурными ценностями, с одной стороны, и инновационностью и изобретательностью членов данного общества, с другой, недостаточно изучена. С. Шейн провел исследование и написал по его результатам статью под названием «Почему некоторые общества изобретают больше, чем другие?» [Shane, 1992]. Он выделил два культурных измерения, влияющих на степень инновативности общества.

Первое – степень иерархичности (горизонтальности-вертикальности) общественного устройства:

• изобретательность более вероятна в менее иерархичном обществе, так как бюрократия подавляет творческую активность;

• коммуникация способствует изобретательности, поскольку она требует «вклада» от других (в иерархических обществах коммуникация между начальниками и подчиненными менее развита, чем в менее иерархических);

• инновации требуют децентрализованной власти, поскольку такая структура дает больше информации для высших менеджеров и сильнее стимулирует служащих, а в иерархических обществах обычно власть более централизованна;

• в иерархических обществах более распространены системы контроля, основанные на правилах и процедурах, а не на доверии, и такой контроль подавляет креативность и изобретательность;

• изобретения – тяжелый труд и требуют строгой трудовой этики, а иерархические общества более фаталистичны, люди в них меньше считают, что инновации требуют серьезного труда;

• наконец, изобретения часто влекут за собой радикальные социальные изменения (иерархические общества стремятся минимизировать эти изменения, поскольку страшатся перераспределения власти).

Второе измерение – индивидуализм (приоритет индивидуальных целей над групповыми):

• в индивидуалистических обществах свобода больше ценится, а свобода необходима для творчества;

• изобретательность требует поиска внешней информации; индивидуалистические культуры не так ценят лояльность, как коллективистские, поэтому люди в таких культурах способны собрать больше информации, необходимой для изобретений;

• малые фирмы более изобретательны, чем крупные, в индивидуалистических обществах отдают предпочтение малым фирмам;

• изобретателей нужно вознаграждать за изобретения деньгами и признанием, что более типично для индивидуалистических обществ, умеющих ценить и выделять индивидуальность;

• для возникновения инноваций необходима поддержка руководства организаций, и в индивидуалистических обществах люди чаще ищут ее и находят;

• наконец, психологические характеристики независимости, достижения и нонконформизма, необходимые для инноваций и изобретательности, более распространены в индивидуалистических обществах.

Результаты исследований в США [Shane, 1992] показали, что индивидуалистические и неиерархические («горизонтальные») общества более изобретательны и более склонны к инновациям. Это неудивительно, поскольку психологические характеристики инновационной деятельности требуют определенной среды: равенства в отношениях, одинаковых возможностей для всех, поощрения индивидуального развития, наличия некоторой степени свободы, хороших коммуникаций, в частности возможности свободно выражать свои мысли и чувства. В исследовании С. Доллингера с соавторами, проведенном в США [Dollinger, Burke & Gump, 2007], было показано, что более креативные студенты имеют иную систему ценностей, чем их однокурсники. Выполнение ими тестовых заданий новыми, творческими способами позитивно коррелировало с такими индивидуальными ценностями (по Шварцу), как самостоятельность, стимуляция и универсализм, и негативно – с ценностями традиции, безопасности и власти. Это исследование подтвердило исходное предположение, что креативность напрямую зависит от ценностных приоритетов личности. Какие еще культурные особенности влияют на инновации?

Особенности коммуникаций : Арбисон и Бёрджесс выявили, что поскольку во Франции, Бельгии и Италии показатели дистанции власти значительно выше, чем в США, в этих странах предложения со стороны исполнителей не только не ожидаются, но и не поощряются [Harbison & Burgess, 1954]. Томпсон доказал, что всесторонние коммуникации – горизонтальные и вертикальные в обоих направлениях – существенно оживляют процесс обмена идеями и повышают инновативность. Так, в IBM персонал всех уровней может предлагать свои идеи и даже критиковать решения начальства [Thompson, 1967].

Уровень доверия (социальный капитал): в культурах с низкой дистанцией власти контроль основан на доверии, что свидетельствует о высоком социальном капитале. Доверие – очень важный фактор для осуществления инноваций в компании, поскольку строгий контроль способствует пассивности персонала и убивает желание что-то изобретать и вносить предложения.

Трудолюбие и настойчивость: способность человека (новатора) преодолевать как сопротивление общества, так и рыночное сопротивление новой идее, проекту, продукту. Способы продвижения инноваций также зависят от культуры. В кросскультурном исследовании стратегий продвижения инноваций, выполненном в 30 странах [Shane, Venkatarman & Mac-Millan, 1995], были выявлены интересные культурные различия, связанные с измерениями Г. Хофстеда. Чем выше уровень избегания неопределенности в обществе, тем сильнее ожидания того, что новаторы будут следовать организационным нормам, правилам и процедурам при внедрении инноваций. Если в обществе значительная дистанция власти , от новаторов ожидают серьезных усилий в получении поддержки начальства при продвижении инноваций, а не в формировании широкой базы поддержки новых идей среди рядовых членов организаций. Чем выше уровень коллективизма в культуре, тем скорее люди будут ожидать от новаторов вовлечения как можно большего количества людей в процесс внедрения инноваций. Любопытно, что чем заметнее сопротивление инновациям в обществе, тем жестче требования к психологическим, прежде всего лидерским, качествам новаторов.

Внутренний локус контроля (опора на собственное мнение, стремление брать на себя ответственность): новаторам присущ внутренний локус контроля, т. е. в своих решениях, как и при оценке результатов своей работы, они опираются на преимущественно внутренние критерии, нежели на мнение окружающих. Высокая дистанция власти положительно коррелирует с конформностью и отрицательно – с внутренним локусом контроля [Shane, Venkatarman & Mac-Millan, 1995].

Итак, зарубежные исследования указывают на некоторые культурные и психологические факторы, которые оказывают влияние на инновации и отношение к ним. Среди них стремление к отсутствию иерархии, равенство прав и полномочий, высокий уровень доверия, т. е. социального капитала, децентрализация власти. Не менее важны психологические качества, присущие членам индивидуалистических культур: автономия, ответственность, распределение обязанностей, мобильность, стремление к успеху, желание награды и поощрения, опора на собственное мнение. Но, может быть, это верно лишь для западных культур, а у нас изобретательность подчиняется иным культурным и психологическим законам? Мы решили проверить в серии социально-психологических и кросскультурных исследований универсальность выявленных в культурах Запада закономерностей.

Ценности и отношение к инновациям россиян. Влияют ли ценности культуры на способность человека к творчеству, стремление создавать что-то новое и на инновационный климат в обществе? Ценности, доминирующие в обществе, – это главный элемент культуры, и ценностные приоритеты индивидов реализуются в основных целях поведения. В настоящее время наиболее популярным и активно используемым подходом к исследованию ценностей в психологии является подход Ш. Шварца [Schwartz, Bilsky, 1987, 1990]. Основываясь на теоретических и эмпирических исследованиях, Шварц сгруппировал ценности в десять блоков (типов мотивации): власть, достижение, гедонизм, стимуляция (ценность разнообразия, новизны), самостоятельность, универсализм (равное отношение к «своим» и «чужим»), благожелательность, традиция, конформность, безопасность. Результаты многочисленных эмпирических исследований подтвердили наличие близкого к универсальности набора из десяти типов ценностей и структуры отношений между ними. Хотя индивиды из разных культур могут приписывать отдельным ценностям разное значение, все ценности организованы в ценностно-мотивационные оппозиции, расположившиеся на двух биполярных осях: Открытость изменениям (ценности самостоятельности и стимуляции) – Сохранение (безопасность, конформность и традиция) и Самоутверждение (власть, достижение, гедонизм) – Самопреодоление , или Выход за пределы своего Я (универсализм и благожелательность) [Schwartz, Bilsky, 1987; Schwartz, Bardi, 2001; Лебедева, 2001]. Помимо описанных выше, Шварц и Билски предложили еще одно деление ценностей на две большие группы.

1.  Ценности, выражающие интересы индивида (Personal Focus). Им соответствуют следующие мотивационные блоки: власть, достижение, гедонизм, стимуляция, самостоятельность . Это ценности, которые сфокусированы на личности, они определяют то, каким образом индивид выражает свои собственные личностные интересы, характеристики, особенности.

2.  Ценности, выражающие интересы группы (Social Focus). К ним принадлежат такие мотивационные блоки, как благожелательность, традиция, конформность . Это ценности, которые сфокусированы на социальных особенностях: каким образом люди связаны с окружающими и каким образом они воздействуют на тех, кто их окружает.

Исходя из теории Шварца, резонно предположить, что ценности, относящиеся к полюсу Открытость изменениям (самостоятельность и стимуляция), должны быть связаны со стремлением к творчеству и инновациям, а ценности противоположного полюса – Сохранение (безопасность, традиция и конформность) – наоборот, характеризуются негативной связью со стремлением к инновациям. В международном исследовании влияния социокультурной среды на креативный потенциал американских, российских и иранских студентов было выявлено, что американские и российские студенты обладают более выраженной способностью генерировать оригинальные решения поставленной проблемы по сравнению со своими иранскими сверстниками. Эти результаты свидетельствуют о том, что оригинальность и инновативность зависят от социокультурного контекста [Kharkurin & Motalleebi, 2008]. В 2008 г. мы провели собственные эмпирические исследования взаимосвязи культурных ценностей индивида с установками по отношению к инновациям в России и Канаде. Для исследования были взяты три группы студентов (канадцы, русские и представители народов Северного Кавказа) из культур с разной степенью модернизированности с целью выявления межгрупповых различий ценностей и отношения к инновациям, а также характера взаимосвязей между ними [Лебедева, 2009]. В исследовании были выявлены значимые межкультурные различия в установках по отношению к инновациям: установки канадских и русских студентов являются более позитивными, чем установки студентов с Северного Кавказа. При этом различий между русскими и канадскими студентами не было выявлено, а между русскими и кавказскими студентами наблюдаются значимые различия в отношении к инновациям: такие показатели, как креативность, ориентация на будущее, уверенность в себе и общий индекс инновативности личности , значимо выше у русских, чем у кавказских студентов [Лебедева, 2009]. В другом кросскультурном исследовании, выполненном выпускницей магистратуры ГУ ВШЭ А.Я. Каллер в России и США в 2009 г. под руководством Н.М. Лебедевой, было также выявлено, что уровень креативности и индекс инновативности личности значимо выше у российских, чем у американских студентов.

Итак, по креативности и стремлению к инновациям русские студенты не уступают своим западным сверстникам, и ценностные различия между ними не слишком радикальны: наши студенты высоко ценят cамостоятельность и стимуляцию ( Открытость изменениям ), вместе с тем они ценят безопасность и власть, которые на Западе не являются приоритетными ценностями и не способствуют инновативности. В этом наша культурная специфика. Другая важная особенность – культурная разнородность российского социума, представленная обществами, находящимися на разных ступенях модернизации и по-разному относящихся к инновациям. В этом кроются большая сложность и серьезный вызов на пути развития инновационной экономики.

Эмпирическое исследование влияния культуры на отношение к инновациям российских и китайских студентов. Согласно нашим предыдущим исследованиям, инновативные установки молодежи выше, чем у представителей старшего поколения [Лебедева, 2008], поэтому для исследования мы выбрали студенческую молодежь. Россия и Китай выбраны вследствие сходства в ценностях культуры и различий в уровне социального капитала и временной перспективе [Лебедева, Чирков, Татарко, 2007], что позволит, на наш взгляд, выявить специфику влияния культуры на инновативные диспозиции и пролить свет на существующие различия в современном инновационном развитии Китая и России.

Основная цель исследования – сравнительный анализ влияния характеристик культуры на отношение российских и китайских студентов к инновациям.

Объект исследования : установки по отношению к инновациям.

Предмет исследования : влияние культуры на отношение российских и китайских студентов к инновациям.

Теоретическая гипотеза : ценности индивидов взаимосвязаны с их отношением к инновациям, и характер этой взаимосвязи обусловлен культурой.

Исследовательские гипотезы .

1. Существуют межкультурные различия в индивидуальных ценностях: российские студенты будут предпочитать ценности, выражающие интересы индивида ( Открытость изменениям и Самоутверждение ), а китайские студенты – ценности, выражающие интересы группы ( Сохранение и Самопреодоление ).

2. Существуют межкультурные различия в установках по отношению к инновациям: установки русских студентов являются более позитивными, чем установки китайских студентов.

3. Ценности Открытости изменениям способствуют позитивным установкам студентов по отношению к инновациям, а ценности Сохранения – препятствуют.

4. Связи ценностей и установок по отношению к инновациям имеют как универсальный, так и культурно-специфический характер.

Методика исследования . Участники исследования: 293 респондента; среди них – 193 русских студента Государственного университета – Высшей школы экономики (Москва, Россия), 100 китайских студентов Харбинского педагогического университета (Харбин, Китай) – см. табл. 1.

Таблица 1

Состав выборки

Процедура исследования. Участникам предъявлялся для заполнения опросник, в который входил набор методик, позволяющих выявить индивидуальные ценности респондентов и их установки по отношению к инновациям. Русские студенты заполняли опросник на русском языке, китайские студенты – на китайском. Бланки опросника предъявлялись исследователем очно группе респондентов (15–20 человек), и каждый респондент заполнял опросник индивидуально (время заполнения 15–25 минут). Таким образом, порядок предъявления методик для обеих выборок был одинаковым. В опросник вошли следующие методики.

1. «Методика культурных ценностных ориентаций» Ш. Шварца (SVS57) в переводе на русский язык Н.М. Лебедевой [Лебедева, 2000], на китайский – Конгуинг Лю.

2. Авторская методика «Инновативные качества личности» [Лебедева, Татарко, 2009], состоящая из 15 утверждений, в которых респондентам предлагалось оценить степень своего сходства с человеком, чьи характеристики описывались с помощью пятибалльной шкалы от 1 – «абсолютно не похож на меня» до 5 – «абсолютно похож на меня». Методика содержит четыре основных шкалы, выделенных с помощью эксплораторного факторного анализа по методу главных компонент путем вращения корреляционной матрицы по типу Варимакс. Шкалы методики:

а)  Креативность (6 вопросов, пример: «Ему (ей) нравится делать все по-своему, оригинально», а Кронбаха = 0,80);

б)  Риск ради успеха (4 вопроса, пример: «Он (она) готов(а) идти на риск ради достижений», а Кронбаха = 0,69);

в)  Ориентация на будущее (4 вопроса, пример: «С его (ее) точки зрения сегодняшние потери совсем не обязательно плохи для будущего», а Кронбаха = 0,74).

Среднее значение вышеуказанных трех шкал составило интегральный Индекс инновативности личности (а Кронбаха = 0,79 – русские; 0, 80 – китайцы).

Апробация и адаптация методик осуществлялась в ходе четырех исследований (1342 респондента): первое исследование было проведено в 2007 г., выборка составила 637 респондентов (360 – русские, 267 – представители народов Северного Кавказа); второе проведено в 2007–2008 гг. под нашим руководством студенткой факультета психологии ГУ ВШЭ О. Ковалевой, в выборку вошли 123 менеджера; третье проведено нами в 2008 г., в выборку вошли 293 служащих международной компании; четвертое – в 2008 г. проведено в России и Канаде (в выборку вошли 193 русских и 96 канадских студентов).

Независимые переменные.

1. Блоки индивидуальных ценностей (10 переменных): безопасность, конформность, традиция, благожелательность, универсализм, самостоятельность, стимуляция, гедонизм, достижение, власть. Каждая переменная рассчитывается как средняя арифметическая ценностей, входящих в данный блок в соответствии с ключом.

2. Ценностные оппозиции (4 переменных): Сохранение – рассчитывается как среднее арифметическое блоков ценностей «безопасность», «конформность», «традиция». Открытость изменениям – рассчитывается как среднее арифметическое блоков ценностей «самостоятельность», «стимуляция». Самопреодоление – рассчитывается как среднее арифметическое блоков ценностей «благожелательность», «универсализм». Самоутверждение – рассчитывается как среднее арифметическое блоков ценностей «гедонизм», «достижение», «власть».

Зависимые переменные.

3. Инновативные качества личности:

а)  Креативность – рассчитывается как средняя арифметическая ответов на вопросы, входящие в шкалу (5 вопросов);

б)  Риск ради успеха – рассчитывается как средняя арифметическая ответов на вопросы, входящие в шкалу (4 вопроса);

в)  Ориентация на будущее – рассчитывается как средняя арифметическая ответов на вопросы, входящие в шкалу (3 вопроса);

г)  Индекс инновативности личности – рассчитывается как среднее арифметическое шкал «Креативность», «Риск ради успеха» и «Ориентация на будущее».

Обработка данных проводилась с помощью пакета SPSS 11.0. Для определения внутренней согласованности психологических оценок использовалась процедура Reliability, вычислялся коэффициент а Кронбаха; для определения достоверности различий применялся U -критерий Стьюдента для независимых выборок; для определения взаимосвязей переменных использовался парциальный корреляционный анализ c контролем возраста и пола.

Результаты исследования . Межгрупповые различия ценностей и отношения к инновациям русских и китайских студентов. Описательные статистики и межгрупповые различия ценностей студентов представлены в табл. 2–3.
Из данных табл. 2 мы видим, что приоритет ценностей, входящих в блоки Сохранение (безопасность, конформность) и Самопреодоление (универсализм), существенно выше у китайских студентов. Русские студенты, в свою очередь, отдают приоритет ценностям Открытость изменениям (самостоятельность, стимуляция) и Самоутверждение (гедонизм, власть) по сравнению с китайскими студентами. В целом это свидетельствует о том, что между китайскими и российскими студентами есть значимые различия по оси Ценности, выражающие интересы группы (предпочитаются китайцами) – Ценности, выражающие интересы индивида (предпочитаются россиянами).
Таблица 2

Межгрупповые различия ценностей русских и китайских студентов

* р < 0,05. ** р < 0,01.

***

р

< 0,001.

В табл. 3 представлены различия в показателях отношения к инновациям у русских и китайских студентов.

Из данных табл. 3 мы видим, что такие показатели отношения к инновациям, как Креативность, Риск ради успеха и общий Индекс инновативности личности существенно выше у русских студентов, чем у китайских.
Взаимосвязь ценностей и отношения к инновациям. Связаны ли выявленные межгрупповые различия в показателях отношения к инновациям с различиями в индивидуальных ценностях и являются ли эти связи универсальными, т. е. тождественными в обеих группах? Для ответа на этот вопрос мы проделали парциальный корреляционный анализ ценностей и отношения к инновациям в общей выборке и отдельно – в выборках русских и китайских студентов (с контролем по полу и возрасту). Результаты анализа представлены в табл. 4–6.
Таблица 3

Межгрупповые различия отношения к инновациям у русских и китайских студентов

* р < 0,05. ** р < 0,001.

Мы видим, что на всей выборке с отношением к инновациям позитивно связана ценность-оппозиция Открытость изменениям (и входящие в нее ценности самостоятельности и стимуляции) и негативно – ценность-оппозиция Сохранение (при этом входящие в нее ценности безопасности, конформности и традиции не показали значимых связей с отношением к инновациям). Значимые позитивные связи также выявились между показателями отношения к инновациям и ценностями благожелательности, достижения и частично власти. Согласно результатам корреляционного анализа на русской выборке, с отношением к инновациям так же, как и на всей выборке, позитивно связана ценность-оппозиция Открытость изменениям (и входящие в нее ценности самостоятельности и стимуляции) и негативно – ценность-оппозиция Сохранение (при этом входящие в нее ценности безопасности, конформности и традиции тоже не показали значимых связей с отношением к инновациям). Сильнее, чем на всей выборке, у российских респондентов проявилась связь благожелательности, достижения и власти с отношением к инновациям. Выявилась и новая связь между ценностями гедонизма и риском ради успеха.

Таблица 4

Взаимосвязь ценностей с отношением к инновациям (вся выборка)

* р < 0,05. ** р < 0,01.

***

р

< 0,001.

Корреляционный анализ результатов исследования на китайской выборке показал, что с отношением к инновациям так же, как и на всей и российской выборках, позитивно связана ценность-оппозиция Открытость изменениям (и входящие в нее ценности самостоятельности и стимуляции) и негативно – ценность-оппозиция Сохранение . Отличия от русских респондентов заключаются в том, что у китайцев прослеживаются связи не со всеми показателями отношения к инновациям; к тому же эти связи заметно слабее. Кроме этого, у китайцев существует позитивная взаимосвязь ценностей безопасности с отношением к инновациям, что противоречит теории и нашим гипотезам. Взаимосвязь ценностей достижения с отношением к инновациям у китайцев слабее, а взаимосвязь ценностей власти с отношением к инновациям вообще отсутствует. Выявилась новая связь ценности-оппозиции Самопреодоление с креативностью и риском ради успеха, отсутствующая в общей и русской выборках. Обсуждение результатов . Итак, в исследовании выявлены межкультурные различия в индивидуальных ценностях русских и китайских студентов.

Таблица 5

Взаимосвязь ценностей с отношением к инновациям (русская выборка)

* р < 0,05. ** р < 0,01.

***

р

< 0,001.

Выявленные межкультурные различия в ценностных приоритетах, на наш взгляд, отражают различия по линии «традиционализм– модернизм», где китайская культура располагается ближе полюсу традиционализма (выше ценности Сохранение и Самопреодоление , выражающие интересы группы), а русская культура на этом континууме ближе к полюсу модернизированности (выше ценности, выражающие интересы индивида, – Самоутверждение и Открытость изменениям ). Согласно Шварцу, ценности-оппозиции являются центральными для Я-концепции человека и мотивируют его на соответствующее поведение в терминах выгоды/цены [Schwartz, 2006]. В этой парадигме поведение в соответствии с ценностями Сохранения может привести к социальному одобрению, а отвержение этих ценностей – к социальному неодобрению или угрозе безопасности. Ценности Открытости изменениям мотивируют наше стремление к внутренней свободе, творчество, любознательность, удовольствие; отказ от этих ценностей означает отказ от развития и самовыражения личности.

Таблица 6

Взаимосвязь ценностей с отношением к инновациям (китайская выборка)

* р < 0,05. ** р < 0,01.

***

р

< 0,001.

Таким образом, можно предположить, что модернизация способствует динамике ценностных предпочтений от полюса Сохранения к полюсу Открытости изменениям. Любопытно, что ценности традиции имеют равно низкую значимость и для российских, и для китайских студентов, что, на наш взгляд, отражает бурно идущие в обеих странах процессы социально-экономической модернизации.

Таким образом, первая гипотеза о наличии межкультурных различий по оппозициям «ценности, выражающие интересы индивида» ( Открытость изменениям и Самоутверждение ) – «ценности, выражающие интересы группы» ( Сохранение и Самопреодоление ) нашла свое подтверждение в нашем исследовании.

Межгрупповое сравнение установок по отношению к инновациям показало наличие значимых различий между русскими и китайскими студентами: такие показатели отношения к инновациям, как Креативность, Риск ради успеха и общий Индекс инновативности личности , существенно выше у русских студентов, чем у китайских. Таким образом, наша вторая гипотеза о наличии межкультурных различий в отношении к инновациям также подтвердилась.

Результаты парциального корреляционного анализа взаимосвязей ценностей и инновативных установок с контролем по полу и возрасту позволили в целом подтвердить на общей, русской и китайской выборках нашу третью гипотезу о том, что ценности Открытости изменениям способствуют позитивным установкам по отношению к инновациям, а ценности Сохранения – препятствуют. Эти результаты согласуются с данными предыдущих исследований [Dollinger, Burke & Gump, 2007; Лебедева, 2009] и свидетельствуют о близком к универсальности характере этой взаимосвязи.

Согласно обобщениям Шварца на репрезентативных выборках из многих стран, иерархический порядок предпочтения ценностей удивительно схож в разных странах, что является, по мнению автора, следствием общей человеческой природы и адаптивных функций, которые ценности выполняют в поддержании социальной жизни. Наиболее предпочитаемыми и панкультурными являются ценности благожелательности, универсализма и самостоятельности; наименее предпочитаемыми являются ценности власти и стимуляции. В целом такой порядок ценностей наблюдается и в наших выборках, но при этом есть и культурная специфика, нуждающаяся в понимании. По сравнению с русскими студентами китайские студенты больше предпочитают ценности безопасности наряду с ценностями конформности. О чем это говорит в свете нашего исследования? Ценности безопасности и конформности способствуют гармонии социального взаимодействия, помогают избегать конфликтов и нарушения групповых норм. Однако акцент на этих ценностях и поддержании статуса-кво препятствует поиску новых решений стоящих перед обществом задач, а значит – инновационности.

Ценности самостоятельности, наиболее предпочитаемые русскими студентами, – источник креативности, они побуждают к инновациям и способствуют продуцированию новых решений в условиях кризисов, с которыми сталкиваются общества. Поведение, основанное на этих ценностях, внутренне мотивировано, оно способствует удовлетворению индивидуальных потребностей без ущемления интересов других людей и редко несет угрозу социальной гармонии.

Культурная специфика взаимосвязей ценностей и отношения к инновациям проявилась в русской и китайской группах. В русской выборке ценности власти существенно более выражены, чем в китайской, и позитивно связаны с такими показателями отношения к инновациям, как креативность и риск ради успеха. Предпочтение ценностей власти, согласно Шварцу, может привести к нарушению социальной гармонии, но при этом они помогают мотивировать людей работать ради групповых интересов [Schwartz, 2006]. На наш взгляд, взаимосвязь позитивного отношения к инновациям с ценностью власти в русской выборке может объясняться высокой ценностью иерархии в нашей культуре [Лебедева, Татарко, 2007] и тем, что инновации в таких культурах в основном внедряются «сверху» и риски, связанные с новыми решениями, могут как подкрепляться авторитетом и ресурсами власти, так и подкреплять, в случае успеха, саму власть.

Сильнее, чем на всей и китайской выборках, у российских респондентов проявилась связь благожелательности и достижения с отношением к инновациям. Выявилась и новая связь между ценностями гедонизма и риском ради успеха. Это говорит о том, что ценности Самоутверждения (достижение, гедонизм) и Самопреодоления (благожелательность) у русских студентов частично способствуют позитивному отношению к инновациям. У китайцев взаимосвязь ценностей достижения с отношением к инновациям слабее, чем у русских, а взаимосвязь ценностей власти с отношением к инновациям вообще отсутствует. Наряду с этим в китайской выборке выявилась новая связь ценности-оппозиции Самопреодоления с креативностью и риском ради успеха, отсутствующая в общей и русской выборках.
На наш взгляд, эти различные взаимосвязи ценностей и отношения к инновациям могут свидетельствовать о том, что мотивация инновационной деятельности в разных культурах может опираться на разные ценностные приоритеты. Так, в более модернизированной культуре (русской) мотивировать к инновациям могут ценности, выражающие интересы индивида (самостоятельность, стимуляция, власть, гедонизм), а в более традиционной китайской культуре основой мотивации инновационной деятельности могут также служить ценности, выражающие интересы группы (благожелательность, универсализм и даже безопасность). Таким образом, нашла подтверждение четвертая исследовательская гипотеза о том, что связи ценностей и установок по отношению к инновациям имеют как универсальный, так и культурно-специфический характер. Данные предположения нуждаются в дополнительной проверке, но в любом случае наличие культурно-специфических связей ценностей и инновативных установок не только подтверждает нашу теоретическую гипотезу, но и ставит практическую проблему внедрения инноваций с учетом культурной специфики.

Выводы

1. Выявлены межкультурные различия в индивидуальных ценностных приоритетах российских и китайских студентов: россияне предпочитают ценности, выражающие интересы индивида ( Открытость изменениям и Самоутверждение ), а китайцы – ценности, выражающие интересы группы ( Сохранение и Самопреодоление ).

2. Выявлены межкультурные различия в установках по отношению к инновациям: установки российских студентов являются более позитивными, чем установки китайских студентов.

3. Ценности индивидов взаимосвязаны с их отношением к инновациям, и характер этой взаимосвязи обусловлен культурой.

4. Ценности Открытости изменениям способствуют позитивным установкам студентов по отношению к инновациям, а ценности Сохранения – препятствуют.

5. Связи ценностей и установок по отношению к инновациям имеют как универсальный, так и культурно-специфический характер, обусловленный ценностными приоритетами членов данной культуры.

В заключение следует отметить, что ценности индивидов, несомненно, взаимосвязаны с инновативными установками личности, и эта взаимосвязь опосредована культурной социализацией. Несомненно, что в основе инновационных установок лежат ценности, выражающие интересы индивида, – ценности Открытости изменениям ; это, похоже, универсальный закон – чтобы создавать что-то новое, личность должна ценить самостоятельность и разнообразие. Однако если культура не поощряет человеческую уникальность, а требует стремиться к групповой гармонии и подчинять свою жизнь служению группе, то инновативная деятельность может найти источник своей мотивации в ценностях Самопреодоления (универсализм и благожелательность).

На сегодняшний день, как показывает наше исследование, отношение русских студентов к инновациям более позитивно, чем отношение китайских студентов (при том что инновационная активность Китая на государственном уровне в разы превышает аналогичную активность России). Следовательно, китайскому правительству лучше удается мотивировать и стимулировать инновационную активность в своей стране, чем российскому. Возможно, при разработке соответствующих программ не учитывается культурная специфика России и меры, стимулирующие инновационную деятельность, не учитывают ценностных приоритетов граждан современной России.

Литература

Инновационное развитие – основа модернизации экономики России: Национальный доклад. М.: ИМЭМО РАН, ГУ ВШЭ, 2008.

Культура имеет значение. Каким образом ценности способствуют общественному прогрессу / под ред. Л. Харрисона и С. Хантингтона. М.: Изд-во Московской школы политических исследований, 2002.

Лебедева Н.М. Базовые ценности русских на рубеже ХХ1 века // Психологический журнал. 2000. Т. 21. № 3. С. 73–87.

Лебедева Н.М. Ценностно-мотивационная структура личности в русской культуре // Психологический. журнал. 2001. Т. 22. № 3. С. 26–36.

Лебедева Н.М. Кросскультурные особенности отношения российской молодежи к инновациям // Молодые москвичи. Кросскультурное исследование. М.: РУДН, 2008. С. 9–40.

Лебедева Н.М. Ценности культуры, экономические установки и отношение к инновациям в России // Психология. Журнал ВШЭ. 2008. Т. 5. № 2. С. 68–88.

Лебедева Н.М. Ценности и отношение к инновациям российских и канадских студентов // Психологический журнал. 2009. № 4.

Лебедева Н.М., Татарко А.Н. Ценности культуры и развитие общества. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2007.

Лебедева Н.М., Чирков В.И., Татарко А.Н. Культура и отношение к здоровью: Россия, Канада, Китай. М.: РУДН, 2007.

Лебедева Н.М., Ясин Е.Г. Культура и инновации: к постановке проблемы // Форсайт. 2009. № 2(10). С. 16–26.

Советова О.С. Социальная психология инноваций. СПб.: Изд-во С. – Петербургского ун-та, 2000.

Чепуренко А.Ю. Малое предпринимательство в социальном контексте. М.: Наука, 2004.

Ясин Е.Г., Снеговая М.В. Тектонические сдвиги в мировой экономике: Что скажет фактор культуры? М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2009.

Culture and Subjective Well-Being / eds. Diener E. Suh. London, 2000.

Dollinger S.J., Burke Ph. A. & Gump N.W. Creativity and values // Creativity Research Journal. 2007 (in press).

Harbison F.H., & Burgess, E.W. Modern management in Western Europe // American Journal of Sociology. 1954. 60:15–23.

Culture Matters: How Values Shape Human Progress / eds. L.E. Harrison, S.P. Huntington. N.Y.: Basic Books, 2000.

Inglehart R., & Baker W.E. Modernization, cultural change and the persistence of traditional values // American Sociological Review. 2000. Vol. 65. P. 19–51.

Kharkhurin A., Motalleebi S.N.S. The impact of the creative potential of american, Russian, and Iranian college students // Creativity Reseacrh Journal. 2008. 20(4). P. 404–411.

Lubart T.I. Creativity across cultures // Handbook of creativity / ed. R.J. Sternberg. Cambridge: Cambridge University Press, 1999. P. 339–350.

Schwartz S.H., & Bilsky W. Toward a universal psychological structure of human values // Journal of Personality and Social Psychology. 1987. Vol. 53. P. 550–562.

Schwartz S.H., & Bilsky W. Toward a theory of the universal content and structure of values: Extensions and cross-cultural replications // Journal of Personality and Social Psychology. 1990. Vol. 58. P. 878–891.

Schwartz S.H., & Bardi A. Value hierarchies across cultures: Taking a similarities perspective // Journal of Cross Cultural Psychology. 2001. Vol. 32. P. 268–290.

Shane S. Why do some societies invent more than others? // Journal of Business Venturing. 1992. No. 7. P. 29–46.

Shane S., Venkatarman S. & I. Mac-Millan, Cultural differences in Innovation Strategies // Journal of Management. 1995. Vol. 21. No. 5. P. 931–952.

Smith P., Peterson M., Schwartz S. Cultural values, sources of guidance and their relevance to managerial behavior // Journal of cross-cultural psychology. 2002. Vol. 33. No. 2. P. 188–208.

Tompson J. Organizations in Actions. N.Y.: McGraw Hill, 1967.

TriandisH.C. Culture and Social Behavior. N.Y.: McGraw-Hill, 1994.

О.В. Ковалева Взаимосвязь ценностей и отношения к инновациям в организациях

На изменяющемся глобальном рынке информации и технологий ключевым конкурентным преимуществом многих организаций становится способность внедрять инновации. В современной экономике значение инноваций как фактора успеха постоянно возрастает под воздействием ускоряющихся темпов изменения в научных разработках и технологиях, регулировании бизнеса и социальных ценностях, угрозы устаревания существующих товаров и услуг. В результате в значительной степени изменяется положение организаций относительно конкурентов, и поэтому инновации становятся одним из наиболее важных направлений деятельности бизнеса, позволяющих поддерживать и расширять свои позиции на рынке товаров и услуг. Инновации – это магистральный путь, обеспечивающий постоянный рост и процветание компании. Компании, пренебрегающие инновационной деятельностью, в сущности, предельно уязвимы в ситуации динамичного и стабильного роста конкурентов, сокращения жизненного цикла товаров и ухудшения рыночной конъюнктуры. Будущее за теми организациями, которые быстро и эффективно осваивают результаты научно-технического прогресса, ориентированы на постоянные обновления, новые технологии. Инновации быстро становятся важнейшим элементом бизнеса образца XXI столетия. Для России, в условиях высокоизменчивой экономики, управление инновациями особенно актуально. Но большинство отечественных компаний подходят к этому процессу пока несистемно. Для российской действительности и менталитета также характерно сопротивление инновациям, и это сопротивление часто завуалировано. Ведь «инновации» – это сейчас модно, тем не менее далеко не во всех российских организациях подготовлена социальная, техническая и ценностная база под инновационные процессы.

К настоящему времени сложилась целая самостоятельная область науки – инноватика. Внутри самой инноватики появились относительно самостоятельные направления, занимающиеся исследованием отдельных проблем, таких как формирование новшеств; сопротивление нововведениям; диффузия новшеств; адаптация к ним человека и приспособление их к человеческим потребностям; инновационные организации; выработка инновационных решений и т. д. В нашей стране велик интерес к этой области знания и деятельности, но далеко не все аспекты теории и практики нововведений освещены в работах отечественных авторов.

Нововведения в их социально-психологическом аспекте изучаются многими исследователями, среди которых можно назвать Г.М. Андрееву, В.И. Антонюка, В.Ф. Галыгина, Н.А. Ильину, Г.И. Максимова, Л.И. Под-лесную, А.Л. Свенцицкого и др. В рамках этого направления рассматриваются социально-психологические факторы, оказывающие влияние на успешность внедрения инноваций в трудовых коллективах.

Актуальность вопроса отношения к инновациям в российских организациях, а также недостаточная теоретическая и практическая проработка вопросов взаимосвязи ценностей индивида и отношения к инновациям явились источником интереса для нашего исследования. Практическая значимость исследования состоит в том, что полученные результаты относительно взаимосвязи ценностей и отношения к инновациям позволят установить, какие индивидуальные ценности способствуют инновационной деятельности, а какие обуславливают негативное отношение к инновациям. Это позволит осуществить дифференцированное и эффективное воздействие, например при подготовке социальной базы для инноваций. На основании выявленных слов-маркеров завуалированного негативного отношения к инновациям возможно разработать методическое переложение антиинновационных реакций, а также опросник на выявление сопротивления инновациям. Научная новизна исследования состоит в том, что автором была разработана и апробирована методика анализа фраз-маркеров негативного отношения к инновациям. Результаты исследования могут быть использованы как для дальнейших научных исследований, в том числе и кросскультурных, так и в практической деятельности участников инновационных процессов.

Ценности в кросскультурной психологии . «Ценностные ориентации (англ. value orientations)  – важный компонент мировоззрения личности или групповой идеологии, выражающий (представляющий) предпочтения и стремления личности или группы в отношении тех или иных обобщенных человеческих ценностей (благосостояние, здоровье, комфорт, познание, творчество и т. п.)» [Мещеряков, Зинченко, 2004, с. 596]. «Ценности представляют собой базовые представления о том, что определенные идеи, цели, формы поведения или институты являются индивидуально или социально предпочтительнее иных идей, целей, форм поведения» [Занковский, 2002, с. 571]. Ценности несут в себе нравственные представления индивида о том, что является правильным, положительным или желательным, они – осознанный или интуитивный нравственный выбор того, что для человека является важным и стоящим. Совокупность сложившихся, устоявшихся ценностных ориентаций образует своего рода систему личностных координат, обеспечивающую устойчивость и преемственность определенного типа поведения и деятельности, выраженную в направленности потребностей и интересов человека. В силу этого ценностные ориентации выступают важнейшим фактором, регулирующим и детерминирующим поведение человека [Занковский, 2002].

Кросскультурные исследования ценностей проходят на двух различных уровнях анализа: на индивидуальном и культурном [Лебедева, 2000, 2001]. На индивидуальном уровне ценности рассматриваются как основы мотивов, которыми люди руководствуются в своей жизни. Отношения между различными ценностями отражают психологическую динамику конфликта и согласия, испытываемую людьми, когда они в своем поведении руководствуются определенными ценностями. Иерархия ценностей, взаимосвязь между рангами ценностей для индивида отражает внутренние измерения. Различия на культурном уровне менее изучены. Когда ценности используются для характеристики культур, то исследуют разделяемые в обществе абстрактные идеи о том, что считается хорошим, правильным и желательным в этом обществе или культурной группе. Социальные институты общества в своих целях и способах деятельности выражают приоритетные культурные ценности. Когда люди выполняют свои роли в социальных институтах, они апеллируют к культурным ценностям, решая, какое поведение будет соответствующим, и оправдывая свой выбор в глазах других [Лебедева, 2000].

Теоретико-метологическую основу нашего исследования составила теоретическая модель ценностей Ш. Шварца, разработанная на индивидуальном уровне. Данный выбор обусловлен универсальностью выявленных им конструктов (методика прошла апробацию во многих странах), универсальностью содержания, структуры и иерархии ценностей, понимаемых на индивидуальном уровне как цели, которые служат ориентирами для оценок и действий индивидов, что в дальнейшем позволит изучать данную тематику и в кросскультурном аспекте. Ш. Шварц исходил из того, что фундаментальные человеческие ценности можно обнаружить во всех культурах, так как они соответствуют универсальным требованиям человеческого существования, универсальным человеческим потребностям (биологическим потребностям, потребностям в социальном взаимодействии и требованиям выживания и функционирования в группе) [Schwartz, Bilsky, 1987, 1990]. Ценности на индивидуальном уровне понимаются как цели, которые служат ориентиром для оценок действий индивидов. И они не специфичны для культуры. Ценности выводятся из требований, которые стоят перед нами как социальными существами, а эти требования существуют в любой культуре [Schwartz, 1994, 2008; Schwartz, Bilsky, 1987, 1990; Schwartz, Bardy, 1997; Smith, Schwartz, 2001].

Шварц и Билски выводят основные типы человеческой мотивации (всего ими было выделено десять типов). Они, по мнению авторов, и определяют направленность как конкретных действий индивида, так и всей его жизненной активности. Каждому типу мотивации соответствует своя ведущая мотивационная цель (рис. 1).

1.  Самостоятельность (Self-direction – SD). Мотивационная цель – свобода мысли и действия (свобода выбора, творчество, познание), обусловленные потребностью индивида быть автономным и независимым.

Рис. 1. Динамическая структура мотивационных блоков (по Шварцу и Билски)

2.  Стимуляция (Stimulation – ST)  – полнота жизненных ощущений. Мотивационная цель – новизна и состязательность в жизни, необходимые для поддержания оптимального уровня активности организма. Это ценности, которые основаны на стремлении к разнообразию, к тому, чтобы жить интересной жизнью.

3.  Гедонизм (Hedonism – HE). Мотивационная цель – удовольствие, чувственное наслаждение, наслаждение жизнью. В основе его лежит необходимость удовлетворения биологических потребностей и испытываемое при этом удовольствие.

4.  Достижение (Achievement – AC). Мотивационная цель – достижение личного успеха в рамках разделяемых культурных стандартов, социальной группы и вследствие этого – получение социального одобрения, восхищения со стороны других.

5.  Власть (Power – PO). Мотивационная цель – достижение социального статуса, престижа и влияния на других людей. В основе – потребность в доминировании, господстве, лидерстве. Это контроль над ресурсами, над средой, контроль над другими людьми.

6.  Безопасность (Security – SE). Мотивационная цель – стабильность, безопасность и гармония общества, семьи и самого индивида. В основе – потребность в адаптированности и предсказуемости мира, снижении неопределенности.

7.  Конформность (Conformity – CO). Мотивационная цель – ограничение действий и побуждений, причиняющих вред другим или нарушающих социальную гармонию; действия согласно ожиданиям других, избегание поведения, которое может привести к неприятностям. Выводится из потребности групп к самосохранению и выживанию и потребности личности гармонично взаимодействовать с другими людьми, подавляя при этом свои социально-разрушительные наклонности.

8.  Традиция (Tradition – TR). Мотивационная цель – уважение и поддержание обычаев, принятие и признание идей, существующих в определенной культуре и религии. Традиционное поведение становится символом солидарности группы, выражением уникальности ее картины мира. Как и ценности конформности, ценности, связанные с традициями, также подразумевают соответствие внешним ожиданиям; но это прежде всего подчинение чему-то, что больше нас (например, религиозным идеалам).

9.  Благожелательность, или благосклонность (Benevolence – BE). Мотивационная цель – поддержание и повышение благополучия людей, с которыми человек находится в контакте. В основе лежит потребность позитивного взаимодействия в целях благополучия группы и индивидуальная потребность в аффилиации. Доброта, готовность прощать, готовность оказать помощь, т. е. действия в интересах окружающих нас людей.

10.  Универсализм (Universalism – UN). Мотивационная цель – понимание, благодарность, терпимость и поддержание благополучия всех людей и природы, справедливость, равенство. Следует отметить, что этот мотивационный тип не был выведен априори из трех указанных универсальных человеческих потребностей, а был обнаружен эмпирическим путем при исследованиях ценностей. В основе этой цели, по-видимому, лежат универсальные потребности в красоте, гармонии и справедливости.

Шварц и Билски также разработали теорию динамических отношений между данными ведущими типами человеческой мотивации и предложили структуру континуума мотиваций (структура круга, организованная через мотивационные сходства и противоположности). Данная структура, согласно авторам, универсальна во всех обществах и практически во всех культурах. Логика отношений между ценностями выводится авторами из отношений между мотивами поведения и соответствующими им поступками. Каждый тип мотивации имеет цель, руководящую стремлениями человека, которые, в свою очередь, приводят к согласованным или противоречивым действиям. Таким образом, конфликт или гармония между ценностями определяют в конечном счете стратегию поведения [Schwartz, Bilsky, 1987, 1990].

Авторы предложили следующую типологию противоречий. Ценности Сохранения (Conservation) (безопасность, конформность, традиция) противоречат ценностям Открытости изменениям (Openness to Change) (стимуляция, самостоятельность). Здесь явная оппозиция между ценностью сохранения традиций, поддержания стабильности общества, сохранения статус-кво – и ценностью автономии взглядов и действий индивида, открытости, готовности к изменениям. Ценности Самопреодоления (Self-Transcendence), или Центрация на других – выход за пределы собственного эго, выход за пределы собственных личных интересов, забота о благополучии других (универсализм, благожелательность) противоречат ценностям Самоутверждения (Self-Enhancement), или Центрации на себе – акцентированию «самости», стремлению достичь того, что служит собственным интересам (власть, достижение, гедонизм). В данном случае также явная оппозиция между заботой о благе других и стремлением к доминированию над другими.

Таким образом, эмпирические исследования в разных культурах подтвердили, что люди в большинстве культур различают десять типов ценностей в качестве руководящих жизненных принципов, т. е. эти типы ценностей могут считаться универсальными. Согласно Ш. Шварцу, основную идею теории можно выразить в одном предложении: все люди в любом обществе имеют общий набор ценностей, который они разделяют и понимают; этот базовый набор ценностей структурирован соотношением соответствий и противоречий в круге (имеется в виду структура мотивационного круга), универсальном для людей любого сообщества. Однако Ш. Шварц все же признает, что в некоторых случаях эмпирическая структура ценностей может иметь расхождение с «идеальной» Это может быть связано с особыми социальными условиями жизни респондентов, а также с контекстом ситуации [Schwartz, 1994, 2008; Schwartz, Bilsky, 1987, 1990].

Эмпирическое исследование взаимосвязи ценностей и отношения к инновациям в организациях

В данной работе мы провели эмпирическое исследование взаимосвязи культурных ценностей на индивидуальном уровне с отношением к инновациям в организациях.

Цель исследования – выявление взаимосвязи ценностей и отношения к инновациям в организациях.

Объект исследования – отношение к инновациям в организациях. Предмет исследования : взаимосвязь ценностей индивида и отношения к инновациям в организациях. Гипотезы эмпирического исследования. Общая гипотеза: ценности индивида влияют на отношение к инновациям в организациях. Частные гипотезы: 1) позитивное отношение к инновациям положительно коррелирует с такими ценностями, как самостоятельность, стимуляция, универсализм; 2) негативное отношение к инновациям положительно коррелирует с такими личностными ценностями, как безопасность, конформность, традиция.

Методика исследования. Участниками исследования выступили представители различных российских организаций и профессиональных групп: представители государственных учреждений (ФГУ МО РФ, УВД г. Москвы, государственных педагогических учреждений г. Москвы и Московской области); представители научно-исследовательского центра ТЕХНОПАРК г. Зеленограда; представители коммерческих организаций (рекламное агентство MUVI, коммерческий банк «Московский Областной Банк», бутик женской одежды, гостиничный комплекс «Националь»). Общее число респондентов – 130 человек; 115 респондентов являлись жителями г. Москвы/ближайшего Подмосковья, 15 респондентов – жители г. Калининграда (табл. 1). Исследование проводилось весной 2008 г. Перед респондентами ставилась задача ответить на вопросы анкеты, исследование проводилось индивидуально [7] .
Методы исследования. Для целей исследования был разработан опросник, включающий в себя следующие методики. Для исследования ценностей респондентов использовалась методика Ш. Шварца, измеряющая ценности на индивидуальном уровне. Опросник содержит 40 утверждений. Каждое утверждение относится к тому или иному мотивационному типу. Например, отношение респондента к ценностям универсализма выявляется с помощью ответа на утверждения такого типа: «Он считает важным одинаковое отношение ко всем людям. Он хочет справедливости для каждого, даже для тех, с кем незнаком». К каждому мотивационному типу относится от 2 до 4 утверждений. Для подсчета результатов используется симметричная шестибалльная шкала от «очень похож на меня» до «совсем не похож на меня». Результат подсчитывается путем вычисления среднего балла по каждому из 10 блоков ценностей индивидуального уровня, выделенных Ш. Шварцем (самостоятельность, безопасность, традиция, власть, стимуляция, конформность, универсализм, гедонизм, достижение, благожелательность), как для мотивационного типа отдельного человека, с дальнейшим построением личностного мотивационного профиля, так и для вычисления значимости конкретного мотивационного типа для группы людей. Для исследования отношения к инновациям на индивидуальном уровне была применена методика «Шкала самооценки инновативных качеств личности» [Лебедева, Татарко, 2009], состоящая из 15 утверждений. Степень согласия-несогласия с ними оценивается по пятибалльной шкале: 1 – абсолютно не согласен, 2 – скорее не согласен, 3 – не знаю, не уверен, 4 – скорее согласен, 5 – абсолютно согласен. Авторы данной методики с помощью факторного анализа по методу главных компонент путем вращения корреляционной матрицы по типу Варимакс выделили четыре основных шкалы: Креативность, Риск ради успеха, Ориентация на будущее, Уверенность в себе . Среднее значение вышеуказанных шкал составляет Индекс инновационности личности . Для исследования уровня межличностного доверия был использован вопрос из опросника World Values Survey (Р. Инглхарт).
Таблица 1

Характеристики выборки исследования

Респонденту предъявлялся альтернативный вопрос, а ниже приводилась семибалльная шкала, представляющая собой некий континуум между полярными вариантами ответа. Респонденту необходимо было обвести ту цифру, которая в наибольшей степени отражает его мнение. Например, «Считаете ли Вы, что большинству людей можно доверять или что нужно быть осторожным с людьми?». 1 балл: «Нужно быть осторожным с людьми», 7 баллов: «Большинству людей можно доверять». Для выявления вариантов фраз-маркеров негативного отношения к инновациям (т. е. вариантов латентного сопротивления инновациям) была разработана авторская методика, которая составила третью часть анкеты. Респондентам предлагались несколько вариантов характерных возражений типа «да, но…». И прилагалась следующая инструкция: «Ниже представлены некоторые варианты словесного уклонения от нововведений. Что, на Ваш взгляд, на самом деле стоит за этими словесными оборотами? Мы будем Вам признательны, если Вы напишете свои размышления и приведете свои примеры словесных возражений, с которыми, возможно, Вам пришлось столкнуться на практике».

Обработка данных проводилась с помощью пакетa SPSS с использованием критерия Колмогорова – Смирнова, корреляционного анализа и множественного регрессионного анализа (метод stepwise), а также качественного анализа фраз-маркеров негативного отношения к инновациям.

Результаты исследования и их обсуждение . Межгрупповые различия в отношении к инновациям и ценностях между «новаторами» и «консерваторами». В результате ранжирования респондентов по значению интегрального показателя Индекс инновационности личности из общей выборки были выделены две группы: «новаторы» (позитивное отношение к инновациям) и «консерваторы» (негативное отношение к инновациям). Выделение данных групп производилось по следующему принципу. В группу «новаторов» вошли 40 респондентов с наиболее высоким значением индекса инновационности личности (диапазон баллов: min = 3,58 max = 4,88), а в группу «консерваторов» – 40 респондентов с наименьшим значением по данной шкале (диапазон баллов: min = 1,6 max = 2,99) (исходя из того, что общее число выборки – 130 респондента). Далее мы рассмотрели, существуют ли различия в ценностных ориентациях в целом между «новаторами» и «консерваторами», и проанализировали, как отличаются ценности по Шварцу на индивидуальном уровне у представителей данных групп (табл. 2).

Согласно данным табл. 2, для представителей группы «новаторов» существенно выше приоритет таких ценностей, как самостоятельность, стимуляция (ценности Открытости изменениям ) и достижение и власть (ценности Самоутверждения ). В группе «консерваторов» значимо выше приоритет ценностей традиции и конфомности (ценности Сохранения по Ш. Шварцу). Не было выявлено значимых различий между группами в таких ценностях, как безопасность, благожелательность, универсализм, гедонизм.

Взаимосвязь ценностей и отношения к инновациям в организациях. Далее была проверена взаимосвязь ценностей и отношения к инновациям в организации по всей выборке. В табл. 3 приведены результаты корреляционного анализа посредством коэффициента Кендала взаимосвязей между ценностями и отношением к инновациям.
Как видно из табл. 3, наши гипотезы подтвердились частично. Позитивное отношение к инновациям действительно положительно коррелирует с такими ценностями, как самостоятельность, стимуляция, однако по данной выборке позитивное отношение никак не связано с ценностью универсализма. Негативное отношение к инновациям положительно коррелирует с такими личностными ценностями, как конформность, традиция; взаимосвязи с ценностью безопасности не было выявлено. Согласно данным табл. 3, с позитивным отношением к инновациям положительно связаны такие ценности, как власть, достижение, что можно объяснить спецификой российской выборки. Проверка обусловленности инновативных установок индивидуальными ценностями с помощью регрессионного анализа на всей выборке показала, что с инновативными установками личности позитивно связаны ценности самостоятельности и стимуляции, негативно – ценности традиции. Выявлены различия между группами «новаторов» и «консерваторов». В группе «новаторов» с инновативными установками связаны такие ценности, как самостоятельность (связана с Креативностью ) и гедонизм (связана с общим Индексом инновационности личности ). В группе «консерваторов» с инновативными установками позитивно связаны такие ценности, как стимуляция (связана с общим Индексом инновационности личности и Креативностью ) и безопасность (связана с общим Индексом инновационности личности и Ориентацией на будущее ).
Таблица 2

Различия ценностей представителей группы «новаторов» и представителей группы «консерваторов»

* Различия достоверны на уровне р < 0,05.

** Различия достоверны на уровне р < 0,01.
*** Различия достоверны на уровне р < 0,001.
Таблица 3

Взаимосвязь между ценностями и отношением к инновациям (вся выборка)

* Корреляция является значимой на уровне 0,05 (2-сторонняя).

** Корреляция является значимой на уровне 0,01 (2-сторонняя).
*** Корреляция является значимой на уровне 0,001 (2-сторонняя).
Анализ фраз-маркеров негативного отношения к инновациям. Теперь перейдем к обсуждению результатов по выявлению фраз-маркеров негативного отношения к инновациям, по выявлению возможных причин (объективных и субъективных) негативного отношения к инновациям и недоверия к различным инновационным процессам, характерных для российской действительности. Был проведен качественный анализ высказываний респондентов относительно смысла предложенных им нескольких характерных возражений, подразумевающих скрытое негативное отношение к инновациям, а также анализ личных примеров такого рода высказываний, с которыми, возможно, респондентам пришлось столкнуться на практике. На основании пилотажного исследования и анализа литературы по данной проблематике была выстроена категориальная схема для анализа эмпирических данных по выявлению причин негативного отношения к инновациям. В табл. 4 представлены обобщенные и систематизированные причины негативного отношения к инновациям (категориальная схема), а также примеры типовых фраз респондентов, раскрывающих основания выделения данных категорий.

Далее было произведено методическое переложение выявленных в ответах респондентов типичных фраз-маркеров, маскирующих негативное отношение к инновациям, т. е. были раскрыты возможные субъективные причины негативного отношения к инновациям (табл. 5).
Таким образом, любое изменение традиционных методов или подходов в работе создает сопротивление у людей, которых затронуло это изменение. Это в равной степени касается как руководителей, так и подчиненных. В любой организации есть те, кто не заинтересован в изменениях, кто стремится сохранить существующее положение. Люди негативно относятся к инновациям по разным причинам: неопределенность, ощущение потерь, убеждение, что перемены ничего хорошего не принесут. По этим причинам в организации может возникать множество конфликтов. Признаками негативного отношения к инновациям являются обычно высказывания: «Практика выглядит совсем по-другому!», «Из этого ничего не выйдет!», «Возможно, несколько позже!», «Поверьте нашему многолетнему опыту!», «Это, однако, очень рискованно!» и ряд других.

К сожалению, российский опыт показывает, что в организациях часто не уделяется должного внимания подготовке к изменениям, сопровождающим создание инноваций. Иногда совершаются откровенно импульсивные действия, допускается импровизация при реализации сложных проектов.

Таблица 4

Причины сопротивления инновациям

Таблица 5

Фразы-маркеры скрытого негативного отношения к инновациям, выявленные в ходе исследования

Таким образом, условием успешного внедрения инноваций может быть лишь тщательная и всесторонняя подготовка социальной базы инноваций с опорой на психологические компоненты: выработка у сотрудников психологической готовности к нововведениям (мотивационный компонент); подготовка к жизнедеятельности в новых условиях (знания, умения, навыки, опыт); поощрение реальной активности (действий по внедрению и освоению инноваций). Быть руководителем инноваций в современных условиях – значит прежде всего оказывать помощь служащим в правильном восприятии перемен во внешней среде, убеждать их в необходимости инноваций и создавать благоприятные условия для их реализации.

Таким образом, проведенное нами исследование позволило сделать ряд выводов .

1. Существуют различия в ценностных приоритетах индивидов, принадлежащих к группам «новаторов» (позитивно относящихся к инновациям) и «консерваторов» (негативно относящихся к инновациям, сопротивляющихся им). В первой группе доминируют ценности Открытости изменениям (самостоятельность, стимуляция) и ценности Самоутверждения (достижение и власть), у представителей второй группы – ценности Сохранения (традиция и конформность).

2. Гипотезы исследования подтвердились частично. Позитивное отношение к инновациям, действительно, положительно связано с такими ценностями, как самостоятельность, стимуляция, однако по данной выборке позитивное отношение к инновациям не связано с ценностью универсализма. Негативное отношение к инновациям, их непринятие, положительно связаны с такими ценностями личности, как конформность, традиция; взаимосвязь с ценностью безопасности не была выявлена. С позитивным отношением к инновациям положительно связаны такие ценности, как власть, достижение, что можно объяснить спецификой российской выборки.

3. Выявились значимые различия между группами «новаторов» и «консерваторов» в отношениях к инновациям: все показатели позитивного отношения к инновациям и оценка инновационного климата в организации выше у группы «новаторов».

4. С инновативными установками личности во всей выборке позитивно коррелируют такие ценности, как самостоятельность и стимуляция, достижение и власть (как мы предполагаем, это специфика российской выборки); негативно – ценности конформности и традиции.

5. Проверка с помощью регрессионного анализа обусловленности инновативных установок индивидуальными ценностями на всей выборке показала, что с инновативными установками личности позитивно связаны ценности самостоятельности и стимуляции, негативно – ценности традиции.

6. Выявлены различия между группами «новаторов» и «консерваторов». В группе «новаторов» с инновативными установками связаны такие ценности, как самостоятельность (связана с Креативностью ) и гедонизм (связана с общим Индексом инновационности личности ). В группе «консерваторов» с инновативными установками позитивно связаны такие ценности, как стимуляция (связана с общим Индексом инновационности личности и Креативностью ) и безопасность (связана с общим Индексом инновационности личности и Ориентацией на будущее ).

7. Данные проведенного исследования в целом согласуются с данными отечественных и зарубежных исследователей [Лебедева, 2008; Doll-inger, Burke & Gump, 2006; Schwartz, 2008; Schwartz, Bilsky 1990; Schwartz, Bardy, 1997; Smith, Schwartz, 2001]. Тем не менее в исследовании проявились и специфичные черты для российской выборки.

8. На основании эмпирических данных была разработана категориальная схема, выявляющая латентные причины негативного отношения к инновациям, и было произведено переложение (раскрытие истинного содержания) характерных фраз-маркеров, скрывающих неприятие инноваций.

Заключение

В современной экономике постоянно возрастает значение инноваций как фактора успеха под воздействием ускоряющихся темпов изменения в научных разработках и технологиях, регулировании бизнеса и социальных ценностях. Инновации быстро становятся наиважнейшим элементом бизнеса образца XXI столетия. Направленность страны на инновационную политику является одним из важнейших условий успешного социально-экономического развития. Настоящая интенсификация инновационных процессов, ускорение нововведений необходимы стране как фактор цивилизации, организациям – как средство конкуренции – людям как способ улучшить свое существование. В данной работе было проведено исследование взаимосвязи таких субъективных факторов, как ценностные установки индивида и отношение к инновациям в организациях. Полученные результаты относительно взаимосвязи ценностей и отношения к инновациям позволили установить, какие индивидуальные ценности способствуют инновационной деятельности, а какие обуславливают негативное отношение к инновациям на российской выборке. На основании эмпирических данных была также разработана категориальная схема, выявляющая латентные причины негативного отношения к инновациям, и было произведено переложение (раскрытие истинного содержания) характерных фраз-маркеров, скрывающих неприятие инноваций. Данное методическое переложение может быть весьма полезно с практической точки зрения: оно позволит неспециалистам раскрыть, как «консерваторы» скрывают, маскируют свое отношение к инновациям. Выявление негативного отношения к инновациям, таящегося во внешне нейтральных фразах, и понимание истинной причины неприятия может помочь разработать программы целенаправленного воздействия.

Литература

Лебедева Н.М. Базовые ценности русских и на рубеже ХХ1 века // Психологический журнал. 2000. Т. 21. № 3. С. 73–87.

Лебедева Н.М. Ценностно-мотивационная структура личности в русской культуре // Психологический журнал. 2001. Т. 22. № 3. С. 26–36.

Лебедева Н.М. Ценности культуры и отношение к инновациям (Исследование проведено при поддержке Научного фонда ГУ ВШЭ (№ проекта 07-01-140).

Лебедева Н.М., Татарко А.Н. Ценности культуры и развитие общества. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2007.

Лебедева Н.М., Павелко Е.В. Исследование преемственности культуры у русских на современном этапе развития // Ежегодник Российского психологического общества. Т. 4. Вып. 1. Ярославль: Изд-во ЯрГУ, 1998.

Лебедева Н.М ., Татарко А.Н. Методика исследования отношения личности к инновациям // Альманах современной науки и образования. № 4(23). Ч. 2. Тамбов: Грамота, 2009. С. 89–96.

Мещеряков Б., Зинченко В. Большой психологический словарь. СПб.: Прайм-Еврознак, 2004.

Amis J., Slack T. Values and organizational change // The Journal of Applied Behavioral Science. December 2002. № 4. P. 436–465.

Dollinger S.J., Burke P.A., Gump N.W. Creativity and values // Creativity Research Journal. 2006.

Inglehart R. & Baker W.E. Modernization, cultural change and the persistence of traditional values // American Sociological Review. 2000. Vol. 65. P. 19–51.

Hofstede G. Culture’s Consequences: International Differences in Work-Related Values. Beverly Hills, CA: Sage, 1980.

Hofstede G . Culture’s Consequences: Comparing Values, Behaviors, Institutions, and Organizations Across Nations. 2nd ed. Beverly Hills, CA: Sage, 2001.

Lebedeva N., Chirkov V., Tatarko A., Lui С. Perceived social capital and its relations to health attitudes, behavior and motivation among Chinese and Russian students // 18th International IACCP Congress. Isle of Spetces, Greece, July 2006 / Program and Book of Abstracts, 2006.

Schwartz S.H. Universals in the structure and content of values: Theoretical advances and empirical tests in 20 countries // Advances in Experimental Social Psychology. Vol. 25 / ed M.P. Zanna, Orlando, FL: Academic, 1992. P. 1–65.

Schwartz S.H. Comparing value priorities across nations. Invited address at 24 Congress of the Interamerican Society of Psychology, Santiago, Chile, 1993, July.

Schwartz S.H. Beyond individualism/collectivism: New cultural dimentions of values // Individualism and Collectivism: Theory, Method and Applications / eds. U. Kim, H.C. Triandis, & G. Yoon. Thousand Oaks, CA: Sage, 1994. P. 85–119.

Schwartz S.H. Are there universal aspects in the structure and contents of human values? // Journal of Social Issues. 1994. Vol. 50. P. 19–45.

Schwartz S.H. Mapping and interpreting cultural differences around the world // Comparing Cultures: Dimensions of Culture in a Comparative Perspective / eds. H. Vinken, J. Soeters & P. Ester. Leiden/Boston: Brill, 2004. P. 43–73.

Schwartz S.H. Cultural value orientations: nature and implications of national differences (Text): presentation at IX International Academic Conference «Economic modernization and globalization», Moscow, Apr. 1–3, 2008 // S.H. Schwartz (The Hebrew University of Jerusalem); State University – Higher School of Economics. Moscow: Publ. house of SU HSE, 2008.

Schwartz S., Bardi A. Value hierarchies across cultures: Taking a similarities perspective // J. of Cross-Cultural Psychology. 2001. Vol. 32. P. 268–290.

Schwartz S., Bilsky W. Toward a universal psychological structure of human values // Journal of Personality and Social Psychology. 1987. Vol. 53. № 3. P. 550–562.

Schwartz S.H. & Bilsky W. Toward a theory of the universal structure and content of values: Extentions and cross-cultural replications // Journal of Personality and Social Psychology. 1990. Vol. 58. P. 878–891.

Shane A.S. Why do some societies invent more than others? // Journal of Cross-Cultural Psychology – Journal of Business Venturing. 1992. No. 7. P 29–46.

Shane S., Venkatarman S. & Mac-Millan I. Cultural differences in innovation strategies // Journal of Management. 1995. Vol. 21. No. 5. P. 931–952.

Smith P.B. & Shcwartz S. Values // Handbook of Cross-Cultural Psychology. 2nd ed. Vol. 3 / eds. Berry et al. Boston: Allyn and Bacon, 1997. P. 77–119.

Triandis H.C., McCuster C., Betancourt H., Iwao S., Leung K., et al. An emic-etic analysis of individualism and collectivism // Journal of Cross-Cultural Psychology. 1993. Vol. 24. P. 366–383.
Triandis H.C. Culture and Social Behavior. N.Y.: McGraw-Hill, 1994.

А.Н. Татарко Этнокультурные особенности социального капитала россиян [8]

Понятие «социальный капитал» исторически восходит к концепциям, разработанным в экономической теории и социологии. Основу социального капитала составляет принадлежность к группе и внутригрупповое доверие. Чем сильнее развита социальная сеть личных отношений, которую индивид создает, тем выше шансы воспроизводства его экономического капитала. Следовательно, социальный капитал способен оказывать влияние на другие формы капитала. Отличие социального капитала, согласно Дж. Колмену, заключается в том, что он включен в структуру отношений между индивидами и не сосредоточен непосредственно в них или средствах производства [Колмен, 2001]. Так же, как физический и человеческий капитал, социальный облегчает производственную деятельность. Например, группа, внутри которой существует полная надежность и абсолютное доверие, способна совершить много больше по сравнению с группой, не обладающей данными качествами [Колмен, 2001]. Подобно другим формам капитала, социальный капитал продуктивен. Он способствует достижению определенных целей, добиться которых при его отсутствии невозможно. С точки зрения П.Н. Шихирева социальный капитал не просто «облегчает» производственную деятельность. Он становится определяющим и, самое главное, обладает гораздо большим потенциалом по сравнению с физическим и человеческим капиталом [Шихирев, 2003].

В настоящее время существует множество определений социального капитала (см., например, обзор в работе [Демкив, 2004]), однако все они сводятся к тому, что это ресурс, в который конвертируются психологические отношения между участниками социального взаимодействия, характеризующиеся взаимной ответственностью, а также благонадежностью и доверием. Таким образом, в основе социального капитала лежит фундаментальная психологическая категория, категория психологических отношений. Следовательно, социальный капитал как конструкт, сугубо психологический по своей сути, является объектом изучения социальной психологии. Анализ данного понятия позволяет предложить его психологическое определение: социальный капитал – это совокупность психологических отношений, которые повышают материальное благосостояние индивидов и групп, не нанося ущерба субъектам экономической системы.

В работах экономистов социальный капитал часто рассматривается как товар, как способ, позволяющий максимизировать полезность и снизить транзакционные издержки. Экономисты включают в структуру социального капитала следующие компоненты: доверие (как системообразующий фактор социального капитала) и социальную сплоченность общества [Колмен, 2001; Полищук, 2005; Фукуяма, 2006]. В социологических работах наиболее часто в структуру социального капитала, помимо доверия и социальных сетей (как в работах экономистов), включаются общие нормы, ценности, общие правила [Baker, 1990; Burt, 1992; Inglehart, 1990]. Предлагаемый в данной работе авторский – психологический — подход к структуре социального капитала делает акцент именно на содержательном направлении, однако структурные компоненты социального капитала тоже учитываются. Определение конечного объема социального капитала строится с учетом плотности социальных контактов и удовлетворенности их результатом.

Наиболее близкими для психологии из всех компонентов социального капитала, рассматриваемых другими науками, являются доверие и социальная сплоченность . Доверие активно изучается социальной психологией [Журавлев, Купрейченко, 2003; Скрипкина, 2001]; существуют социально-психологические теории, в которых рассматривается структура данного феномена [Lewicki, Bunker, 1995]. Сплоченность группы также имеет длительную историю изучения в социальной психологии. Помимо доверия и социальной сплоченности, для изучения социального капитала на социетальном уровне представляется целесообразным включение в его структуру таких компонентов, как гражданская идентичность и этическая толерантность. Ф. Фукуяма сравнивает доверие со «смазкой», позволяющей функционировать социальным механизмам быстро и без сбоев [Культура…, 2002]. Однако если изучается социальный капитал поликультурного общества, то необходимо учитывать еще ту реальность (можно назвать ее «социальным клеем»), которая скрепляет детали «социального механизма». Эту роль в общественных отношениях выполняет гражданская идентичность , состояние которой также является одним из показателей социального капитала поликультурного государства [Социальный…, 2007; Этническая…, 2002]. Еще одним компонентом социального капитала поликультурного общества можно считать взаимную этническую толерантность его представителей. Конечная цель толерантности в отношениях – объединение общества, достижение межнационального примирения политическими средствами, снятие негативных явлений и тенденций в сфере межнациональных отношений посредством восприятия «чужих» культур, обычаев, своеобразия как достойных, ценностных явлений. Поэтому уровень этнической толерантности в поликультурном обществе также является важнейшей составляющей его социального капитала.

Таким образом, синтез существующих в экономике, социологии и социальной психологии подходов к составляющим социального капитала общества позволяет остановиться на следующем наиболее информативном перечне компонентов, входящих в его структуру:

• доверие;

• социальная сплоченность;

• позитивная и «сильная» групповая идентичность (в том числе гражданская, если идет речь о социальном капитале общества);

• взаимная толерантность.

Социальный капитал как интегральное образование обладает новым качеством по сравнению с отдельными своими характеристиками и поэтому должен оцениваться в комплексе его составляющих. В единстве они дают новое качество отношений, которое, собственно, и является социальным капиталом группы. Переходя к вопросу о психологической структуре социального капитала, мы полагаем, что она включает в себя оценку не только социального капитала групп (например, этнических или социальных), но и восприятия группами социального капитала общества. Мы не сможем говорить о высоком социальном капитале общества, если высокое межличностное доверие и социальная сплоченность различных групп (например, этнических) сочетаются с негативной оценкой большинства институтов и недоверием к ним. Таким образом, с наших позиций, психологическая специфика методологии изучения социального капитала общества может состоять в его двунаправленном рассмотрении, при котором изучаются:

1) социальный капитал различных групп;

2) восприятие различными группами социального капитала общества.

Теоретические представления о структуре социального капитала при его изучении в обоих направлениях являются одними теми же, что должно быть отражено в используемом инструментарии. Синтезировав результаты двух указанных направлений оценок социального капитала, можно получить интегральное представление о состоянии социального капитала общества. Таким образом, восприятие группой социального капитала различных институтов , с нашей точки зрения, также входит в структуру социального капитала общества. Именно в этом заключается специфика психологического подхода к структуре социального капитала общества. Одни и те же структурные элементы рассматриваются в двух плоскостях – выраженности этих элементов у группы и восприятии группой выраженности этих же элементов у социальных институтов общества. В конечном счете оценка социального капитала общества складывается из оценок: а) социального капитала групп, составляющих общество, и

б) восприятия этими группами социального капитала различных институтов общества. Поясняя эту мысль, можно провести аналогию с американской валютой, которая в условиях экономического кризиса реально не обеспечена товарами (ее капитализация низка), но ее стоимость только растет. Это происходит вследствие того, что все доверяют этой валюте, воспринимают ее как ценность: благодаря такому отношению со стороны разных государств ценность этой валюты возрастает независимо от ее реальной стоимости.

Изучение социального капитала группы не представляется проблематичным, поскольку существует множество методик, позволяющих оценить доверие, социальную сплоченность, состояние групповой идентичности и этническую толерантность. Для изучения восприятия социального капитала общества группами автор данной работы предлагает использовать методику модифицированного семантического дифференциала, благодаря которой можно дать генерализованную оценку восприятия социальных институтов общества различными группами. Как уже отмечалось, в основе социального капитала лежит понятие «отношения». Отношения, согласно В.Н. Мясищеву, «.образуют систему индивидуальных избирательных сознательных связей личности с различными сторонами объективной действительности» [Мясищев, 1960, с. 111]. Б.Ф. Ломов полагал, что «. в процессе жизни в обществе у каждого индивида формируется сложнейшая – многомерная, многоуровневая, динамическая – система субъективно-личностных отношений. Ее можно было бы описать как многомерное субъективное пространство, каждое из измерений которого соответствует определенному субъективно-личностному отношению (к труду, собственности, другим людям, политическим событиям и т. д.)» [Ломов, 1984, с. 328]. Наилучшей методикой реконструкции отношения к какому-либо объекту, его репрезентации в сознании, является семантический дифференциал [Артемьева, 1999; Петренко, 1997; Серкин, 2004]. «Отношение к объекту, обнаруживаемое при атрибутировании его в семантическом эксперименте, задается совокупностью проекций общественного опыта, формируется в предыстории личных деятельностей текущей деятельности» [Артемьева, 2001, с. 23].

На настоящий момент ни в социальной психологии, ни в социологии нет сравнительных исследований, рассматривающих социальный капитал этнических групп поликультурного общества. Поэтому апробация предложенной психологической структуры социального капитала проводилась не на гомогенной выборке россиян, а на поликультурной, с последующим кросскультурным анализом. Для нашего исследования был разработан специальный инструментарий, включающий две основные методики. Первая предназначена для оценки компонентов социального капитала в соответствии с теоретическими представлениями о его психологической структуре, о которых речь шла выше. Данная методика объединяет в себе существующие и апробированные шкалы для оценки соответствующих компонентов социального капитала. Вторая методика (модифицированный семантический дифференциал) является авторской. Методика предназначена для оценки респондентом социального капитала различных институтов. Шкалы семантического дифференциала, по которым оценивается каждый из 19 институтов, представленных в данной методике, также соответствуют компонентам предложенной нами универсальной психологической структуры социального капитала.

Методика . Участники исследования. Опрос проводился в Республике Башкортостан (опрашивались башкиры и русские), Ставропольском крае (опрашивались чеченцы, армяне, дагестанцы) и в Москве (опрашивались русские). Общий объем выборки – 286 человек. В табл. 1 представлены демографические характеристики выборки.

Таблица 1 Характеристики выборки

Методика исследования состояла из двух блоков.

Блок 1. Социальный капитал группы.

1.  Общий уровень доверия личности. Данный показатель является средним арифметическим двух вопросов, позволяющих оценить, насколько индивид склонен доверять другим людям. Данные вопросы заимствованы из опросника «World Values Survey».

2.  Характеристики гражданской идентичности. В исследовании по пятибалльной шкале оценивались по две характеристики гражданской идентичности.

2.1. «Сила» гражданской идентичности (респонденту задавался вопрос: «В какой степени Вы ощущаете себя представителем своего государства?», и для ответа давалась пятибалльная шкала).

2.2. Валентность (степень позитивности) гражданской идентичности. Задавался вопрос «Какие чувства вызывает у Вас ощущение того, что Вы гражданин своего государства (РФ)?» с вариантами ответов:

1) гордость;

2) спокойную уверенность;

3) никаких чувств;

4) обиду;

5) ущемленность, униженность.

Далее выбор кодировался следующим образом: 5 – гордость, 4 – спокойная уверенность, 3 – никаких чувств, 2 – обида, 1 – ущемленность, униженность.

3.  Социальная сплоченность. Для оценки данного параметра респонденту предлагалось оценить по пятибалльной шкале количество и качество взаимодействия с каждым из 19 социальных институтов (семья, друзья, коллеги, руководство, церковь, образовательные учреждения, милиция, политические партии, органы правосудия и т. д.) [Ясин, 2007]. Оценка взаимодействия с каждым из институтов производилась по четырем параметрам:

а) насколько часто респондент контактирует с представителями данных институтов;

б) насколько значимы для него эти контакты;

в) удовлетворенность результатом этих контактов;

г) субъективная оценка своего вклада в удовлетворенность этими контактами другой стороны.

По каждому параметру вычислялось среднее арифметическое. Индекс социальной сплоченности вычислялся как среднее значение этих четырех параметров.

4.  Этническая толерантность. Для оценки использовалась шкала, состоящая из четырех вопросов, входящих в опросник проекта MUTUAL INTERCULTURAL RELATIONS IN PLURAL SOCIETIES (MIRIPS), осуществляемого в настоящее время под руководством Дж. Берри (надежность– согласованность шкалы по данным всей выборки удовлетворительна: а=0,7). (Примеры вопросов: «Хорошо, когда люди разных рас и национальностей живут в одной стране», «Мигранты имеют такое же право выбирать будущее России, как и люди, которые здесь родились и выросли» и др.) Требовалось выразить согласие по пятибалльной шкале с утверждениями.

При обработке результатов сначала рассчитывались значения по каждому из данных показателей, а затем вычислялся общий индекс социального капитала как среднее арифметическое по четырем указанным показателям.

Блок 2. Оценка восприятия группой социального капитала обществ.

Для целей исследования была разработана модификация семантического дифференциала, позволяющая реконструировать групповую структуру представлений об уровне социального капитала различных институтов. Методика представляет собой семантический дифференциал, шкалы которого соответствуют основным компонентам социального капитала: доверие, социальная сплоченность, толерантность и гражданская идентичность . Респонденту требовалось прошкалировать 19 социальных институтов в соответствии с шестью основными кругами взаимодействия с миром (от семьи и друзей до международных институтов) [Ясин, 2007]. Таким образом, охватывается весь радиус взаимодействий человека, на котором формируется социальный капитал.
Статистическая обработка данных. При выявлении связей компонентов психологической структуры социального капитала использовался корреляционный анализ. Вычислялась парциальная корреляция между показателями социального капитала, в качестве контролируемых переменных задавались пол и возраст испытуемых. Для оценки достоверности межгрупповых различий в показателях социального капитала использовались Н -критерий Крускала – Уоллиса и U -критерий Манн – Уитни. Данные, полученные с помощью модифицированного семантического дифференциала, обрабатывались с помощью факторного анализа с последующей стандартной процедурой построения семантических пространств [Этнос. Идентичность. Образование, 1998; Петренко, 1997].

Результаты

1.  Кросскультурный анализ компонентов психологической структуры социального капитала. В табл. 2 приведены результаты вычисления парциальных корреляций между компонентами социального капитала.

Таблица 2

Матрица интеркорреляций компонентов структуры социального капитала

* Корреляция значима на уровне р < 0,05.

** Корреляция значима на уровне р < 0,01.
*** Корреляция значима на уровне р < 0,001.
Результаты корреляционного анализа показали, что подавляющее большинство показателей, предлагаемых нами в качестве компонентов социального капитала, коррелируют между собой и все связаны с общим индексом социального капитала. Эти результаты говорят о конструктной валидности предлагаемой структуры социального капитала и методик ее оценки. Статистическая значимость различий в значениях показателей социального капитала между этническими группами оценивалась с помощью Н -критерия Крускала – Уоллиса. В табл. 3 приводятся средние значения общего индекса и компонентов социального капитала во всех этнических группах, а также оценка значимости межгрупповых различий по Н -критерию.

В табл. 3 можно видеть, что межгрупповые различия существуют в величинах таких показателей социального капитала, как сплоченность и позитивность гражданской идентичности. Общий индекс социального капитала также имеет достоверные различия в рассматриваемых этнических группах.
Результаты использования Z-критерия Колмогорова – Смирнова для уточнения достоверных различий между конкретными этническими группами в тех показателях, по которым Н -критерий статистически значим, приводятся в табл. 4.
Таблица 3 Описательные статистики показателей социального капитала (шкалы пятибалльные)

* Различия между группами значимы на уровне р < 0,05.
** Различия между группами значимы на уровне р < 0,001.
Таблица 4 Достоверные межгрупповые различия показателей социального капитала [9]

*Различия между группами достоверны на уровне р < 0,05.
**Различия между группами достоверны на уровне р < 0,001.
Наибольшее количество различий с другими этническими группами в показателях социального капитала демонстрируют армяне. Основным показателем социального капитала, по которому обнаружено наибольшее количество межгрупповых отличий, является социальная сплоченность.

2.  Построение семантических пространств, реконструирующих социальный капитал этнических групп.
2.1. Факторный анализ данных модифицированного семантического дифференциала. Результаты факторного анализа данных модифицированного семантического дифференциала (табл. 5) показали, что факторные структуры во всех пяти группах практически идентичны. Соответственно факторам, выделившимся во всех этнических группах, было дано одинаковое название.
Таблица 5

Результаты факторного анализа данных модифицированного семантического дифференциала

Примечание. Полужирным выделены статистически значимые нагрузки шкал в факторах.

В первый фактор вошли шкалы, характеризующие следующие компоненты социального капитала: толерантность (шкала «Принимающие меня»); доверие различных социальных институтов индивиду (шкала «Доверяющие мне»); помощь со стороны социальных институтов как аспект социальной сплоченности (шкала «Помогающие мне»); единую идентичность (шкала «Свои для меня»); уважение как аспект социальной сплоченности (шкала «Уважающие меня»). Данный фактор получил название « Ценность отдельного индивида ». Имеется в виду воспринимаемая респондентами ценность отдельного индивида для различных социальных институтов.

Во второй фактор вошли шкалы, характеризующие следующие компоненты социального капитала: защищенность со стороны социальных институтов как аспект социальной сплоченности (шкала «Защищающие меня»); социальная сплоченность (шкала «У нас общие ценности»); доверие индивида социальным институтам (шкала «Заслуживающие моего доверия»). Второй фактор получил название « Социальная поддержка ». Данный фактор прежде всего характеризует, насколько респонденты ощущают поддержку со стороны различных социальных институтов и общность, солидарность с ними.

2.2. Реконструкция семантических пространств, характеризующих восприятие социального капитала общества различными этническими группами. На основе факторного анализа были построены субъективные семантические пространства, характеризующие восприятие респондентами социального капитала различных институтов.

На рис. 1 изображено субъективное семантическое пространство, характеризующее восприятие социального капитала общества русскими респондентами. Социальные институты, получившие оценку респондентов, распределяются по четырем квадрантам. Можно сказать, что квадранты I,

II, III, IV соответствуют четырем уровням социального капитала.

Если рассмотреть субъективное семантическое пространство русских, то можно видеть, что к первому уровню социального капитала относится ближайшее окружение – семья и друзья, также в данный квадрант у русских попадают образовательные учреждения. Ко второму уровню социального капитала у русских относятся сослуживцы и непосредственный руководитель. По мнению респондентов, они ценят руководителя, но не защищают его. Общественные организации и церковь тоже попадают у русских в данный квадрант, но их значения по фактору «Ценность отдельного индивида» значительно ниже.

К третьему уровню социального капитала русскими отнесены: Президент, международные организации, органы правосудия, частный бизнес и СМИ.

Рис. 1. Семантическое пространство, характеризующее восприятие русскими социального капитала общества. I, II, III, IV – квадранты

В квадрант IV попадает довольно большое количество социальных институтов: парламент, милиция, федеральное правительство, местное правительство, социальные службы, политические партии и армия.

На рис. 2 приведено семантическое пространство, характеризующее восприятие башкирами социального капитала общества.

Рис. 2. Семантическое пространство, характеризующее восприятие башкирами социального капитала общества. I, II, III, IV – квадранты

Мы видим, что распределение многих социальных институтов в пространстве башкир несколько иное, чем у русских. Семья и друзья у башкир также попали в квадрант I, но в него же попали и сослуживцы, а образовательные учреждения переместились в квадрант II, в котором также находятся непосредственное руководство, местное правительство и социальные службы. В квадрант III у башкир, как и у русских, попали Президент и СМИ; помимо данных институтов, в указанном квадранте находятся армия и федеральное правительство. Все остальные социальные институты попали в квадрант IV. Оказалось несколько неожиданным, что религиозная община тоже попала именно в этот квадрант, т. е. она не обладает в Башкирии высоким социальным капиталом (по сравнению с изложенными ниже результатами исследования дагестанцев и чеченцев).

На рис. 3 приведено субъективное семантическое пространство, характеризующее восприятие российскими армянами (Ставропольский край) социального капитала общества.

Рис. 3. Семантическое пространство, характеризующее восприятие армянами социального капитала общества. I, II, III, IV – квадранты

Сразу обращает на себя внимание то, что семантическое пространство армян очень похоже на аналогичное пространство русских, особенно квадранты I, II. А в квадранте III остаются Президент, частный бизнес и, как у башкир, армия. Большинство институтов, по оценкам армян, относится к четвертому, низшему уровню социального капитала, при этом наименьшим социальным капиталом (если исходить из факторных весов объектов) обладают политические партии и парламент.

На рис. 4 представлено субъективное семантическое пространство, характеризующее восприятие дагестанцами социального капитала общества.

Рис. 4. Семантическое пространство, характеризующее восприятие дагестанцами социального капитала общества. I, II, III, IV – квадранты

В квадрант I, помимо семьи и друзей, у дагестанцев попали образовательные учреждения, религиозная община и непосредственное руководство. Сослуживцы, общественные организации и политические партии находятся в квадранте II. Третьим уровнем социального капитала характеризуются: Президент, социальные службы, федеральное правительство, милиция, местное правительство. При этом наибольшие оценки по фактору «Социальная защита» получил Президент. В квадрант IV у дагестанцев попало меньшее (по сравнению с другими этническими группами) количество институтов. В данном квадранте находятся: органы правосудия, СМИ, армия, парламент, международные организации.

На рис. 5 можно видеть субъективное семантическое пространство, характеризующее восприятие чеченцами социального капитала общества. В квадрант I у чеченцев, так же, как и у дагестанцев, вошли друзья, семья, религиозная община и сослуживцы. В квадрант II переместились все те институты, которые у других этнических групп были в квадранте III или IV: органы правосудия, парламент, Президент и международные организации. Если проинтерпретировать отношение к этим институтам содержательно, руководствуясь названиями факторов, то, по оценкам респондентов, это те институты, которые ценят чеченцев, уважают их, но не оказывают им достаточной социальной поддержки. В квадрант III («помогающих, но не ценящих») попало наибольшее количество различных социальных групп. Это социальные службы, СМИ, милиция, федеральное правительство, местное правительство, частный бизнес, образовательные учреждения и даже непосредственный руководитель.

Рис. 5. Семантическое пространство, характеризующее восприятие чеченцами социального капитала общества. I, II, III, IV – квадранты

Самый низкий уровень социального капитала, по оценкам чеченцев, имеют армия и политические партии. Данные социальные институты характеризуются отрицательными значениями по обоим факторам, т. е. воспринимаются как чужие, не заслуживающие доверия, не помогающие, не защищающие, не принимающие и чуждые по своим ценностям.

Обсуждение результатов

1.  Социальный капитал этнических групп. Расчет средних значений по шкалам, характеризующим социальный капитал, позволяет отметить, что социальный капитал россиян в настоящее время низок (табл. 2).

Низкие показатели социального капитала россиян во многом могут быть следствием советской тоталитарной системы. По замечанию М. Пелдема, «…диктатуры обычно приводят к разрушению социального капитала» [Pal-dam, 2000, p. 633]. Из предложенных пяти измерений самые низкие значения имеет показатель доверия. Эти данные согласуются с результатами социологических исследований, указывающими на то, что уровень межличностного доверия у россиян в настоящее время низок [10] . Относительно низкие значения имеет и индекс социальной сплоченности. Из всех компонентов социального капитала самые высокие значения имеют характеристики гражданской идентичности – особенно показатели позитивности гражданской идентичности. Таким образом, в настоящее время основой социального капитала россиян является гражданская идентичность.

Самые сильные межгрупповые различия обнаружены по показателю социальной сплоченности. Данные различия можно объяснить тем, что конструкт социальной сплоченности тесно связан с культурным измерением Г. Хофстеда «индивидуализм – коллективизм». Представители народов Кавказа, этнические группы, исповедующие ислам, характеризуются более высоким уровнем коллективизма. Поэтому более высокий уровень социальной сплоченности народов Кавказа и башкир (по сравнению с русскими) можно объяснить более высоким уровнем коллективизма данных групп. Исключение составляют дагестанцы, продемонстрировавшие самый низкий уровень социальной сплоченности. Данный феномен можно объяснить тем, что в Дагестане на сравнительно небольшой территории проживают, по разным оценкам, от 38 до 50 коренных этносов и среди них идет негласная конкуренция. Поскольку в выборку входили представители не одной этнической группы, а нескольких, то и социальный капитал у дагестанцев в конечном счете получился невысоким.

Самый высокий уровень социального капитала продемонстрировали армяне. Основной вклад в высокий социальный капитал у армян вносит показатель социальной сплоченности. Важно обратить внимание, что данный показатель характеризует не только сплоченность группы, но и включенность группы в систему институциональных отношений (см. раздел «Методика»). Поэтому можно говорить о высокой интегрированности армян в российское общество. Косвенно этот факт подтверждается высоким показателем позитивности гражданской идентичности у армян.

2.  Восприятие этническими группами России социального капитала различных институтов. Анализ субъективных семантических пространств, характеризующих восприятие участвующими в исследовании этническими группами социального капитала различных институтов, позволяет разделить институты на четыре категории в соответствии с восприятием группами их социального капитала.

Первый уровень социального капитала институтов (I квадрант пространства). В него входят институты, которые пользуются максимальным доверием, ценят отдельного индивида и обеспечивают ему поддержку и защиту (как правило, это семья и друзья). Это самый «позитивный» квадрант: институты, вошедшие в него, обладают наибольшим уровнем социального капитала. Условно говоря, это первый уровень социального капитала институтов.

Второй уровень социального капитала институтов (II квадрант пространства). В него входят институты, обладающие меньшим (по сравнению с первым уровнем) социальным капиталом. Это институты, которые ценят индивида, уважают и принимают его, доверяют ему, но не обеспечивают значительной социальной поддержки. Это, как правило, коллеги, сослуживцы, руководство.

Третий уровень социального капитала институтов (III квадрант пространства)  – институты, которые защищают индивида и пользуются в той или иной мере его доверием, но при этом, по его мнению, недостаточно ценят его. Эти институты обладают меньшим (по сравнению со вторым уровнем) социальным капиталом. Часто в этот квадрант входят такие институты, как Президент, местное правительство, армия.

Четвертый уровень социального капитала институтов (IV квадрант пространства). К данному уровню относятся институты, которые, по всей видимости, не только обладают наименьшим социальным капиталом, но и могут быть условно названы «должниками» перед социумом. Они попадают в квадрант, который характеризуется отрицательными значениями по обоим выделенным факторам. Эти институты оцениваются респондентами как не заслуживающие доверия, не защищающие и не помогающие, а также не имеющие общих с группой респондентов ценностей. В основном это политические партии, парламент, милиция.

Анализ семантических пространств показывает, что при оценке социального капитала институтов общества этнические группы демонстрируют больше различий, чем сходств. Универсальным для всех пяти этнических групп оказалось то, что институты семьи и друзей имеют наибольший уровень социального капитала и во всех группах входят в квадрант I.

В отношении других институтов наблюдается много различий. Отметим наиболее яркие из них. 1. Наблюдаются сильные различия в восприятии социального капитала церкви или религиозной общины. Если у русских церковь относится ко второму уровню социального капитала, то у народов Кавказа (религиозная община у чеченцев и дагестанцев и церковь у армян) – к первому. Башкиры, наоборот, воспринимают социальный капитал религиозной общины как очень низкий – у них она отнесена к четвертому уровню. 2. Образовательные учреждения у русских, армян, дагестанцев относятся к первому уровню социального капитала, у башкир – ко второму, а для чеченцев они имеют еще более низкий – третий – уровень социального капитала. 3. По-разному воспринимается социальный капитал института местного правительства. Если башкирами местное правительство отнесено ко второму уровню, то чеченцами и дагестанцами – к третьему. У русских и армян данный социальный институт попадает на четвертый, самый низкий уровень социального капитала.

Таким образом, если социальный капитал самих этнических групп России примерно одинаков (за исключением социальной сплоченности), то восприятие ими социального капитала институтов общества характеризуется большим различием. Полученные результаты могут иметь серьезное практическое значение: они показывают, на какие институты, например, можно опираться при проведении различных реформ (это должны быть институты из числа обладающих высоким социальным капиталом). Аналогично можно говорить, какие из социальных институтов нуждаются в изменении, поскольку не принимаются обществом (т. е. имеют низкий уровень социального капитала).

Выводы

1. В целом социальный капитал россиян в настоящее время довольно низок. Среди оцениваемых компонентов социального капитала наиболее низкие значения имеют уровень доверия и социальная сплоченность, умеренные – этническая толерантность, позитивность и сила гражданской идентичности.

2. Значительных различий в общем уровне социального капитала среди русских, башкир, армян (проживающих в России), чеченцев и дагестанцев не выявлено. Основным компонентом социального капитала, по которому обнаружено наибольшее количество межгрупповых отличий, является социальная сплоченность.

3. Системный подход к оценке социального капитала позволил выявить, что наибольшее количество межэтнических различий в социальном капитале наблюдается не между этническими группами поликультурного общества, а в восприятии этими группами уровня социального капитала различных институтов общества. Выделение четырех уровней социального капитала различных институтов показало, что одни и те же институты могут иметь разный уровень социального капитала в восприятии разных этнических групп.

4. Наибольшим уровнем социального капитала в восприятии всех этнических групп обладают семья и друзья. Имеется ряд социальных институтов, которые, по оценкам представителей пяти этнических групп, принимавших участие в исследовании, обладают низким социальным капиталом (наиболее часто указываются: армия, органы правосудия, милиция, политические партии, парламент).

Литература

Артемьева Е.Ю. Основы психологии субъективной семантики. М.: Наука – Смысл, 1999.

Демкив О. Социальный капитал: теоретические основания исследования и операциональные параметры // Социология: теория, методы, маркетинг. 2004. № 4. С. 99–111.

Журавлев А.Л., Купрейченко А.Б. Нравственно-психологическая регуляция экономической активности. М.: Институт психологии РАН, 2003.

Колмэн Дж. Капитал социальный и человеческий // Общественные науки и современность. 2001. № 3. С. 122–139.

Культура имеет значение. Каким образом ценности способствуют общественному прогрессу // под ред. Л. Харрисона и С. Хантингтона. М.: Изд-во Московской школы политических исследований, 2002.

Ломов Б.Ф. Методологические и теоретические проблемы психологии. М.: Наука, 1984.

МясищевВ.Н. Личность и неврозы. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1960.

Петренко В.Ф. Основы психосемантики. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1997.

Полищук Е.А . Социальный капитал и его роль в экономическом развитии // Вестник С. – Петерб. ун-та. 2005. Сер. 5. Вып. 1.

Серкин В.П. Методы психосемантики. М.: Аспект-Пресс, 2004.

Скрипкина Т.П. Психология доверия: учеб. пособие. М.: Академия, 2001.

Социальный капитал Российского общества: структура, функции, методы оценки // Отчет о научно-исследовательской работе лаборатории «Социально-психологические исследования» Центра фундаментальных исследований ГУ ВШЭ, 2007.

Фукуяма Ф. Доверие. М.: Хранитель, 2006.

Шихирев П.Н. От капитала физического к капиталу социальному. http://hoster.metod.ru:8082/cpt21/pub/teachers/6.2003.

Этническая толерантность в поликультурных регионах России / под ред. Н.М. Лебедевой, А.Н. Татарко. М.: РУДН, 2002.

Этнос. Идентичность. Образование. Труды по социологии образования / под ред. В.С. Собкина. М.: Наука, 1998.

ЯсинЕ.Г. Модернизация и общество. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2007.

Baker W. Market networks and corporate behavior // American Journal of Sociology. 1990. Vol. 96. Р. 589–625.

Burt R. Structural Holes: The Social Structure of Competition. Cambrige, M.A: Harvard University Press, 1992.

Inglehart R. Culture Shift in Advanced Industrial Society. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1990.

Lewicki R.J., Bunker B.B. Trust in relationships: A model of trust development and decline // Conflict, Cooperation and Justice / еds. B.B. Bunker, J.Z. Rubin. San Francisco, C.A: Jossey Bass, 1995.
Fukuyama F. Trust: The social Virtues and the Creation Prosperity. N.Y.: Free Press, 1999.

А. С. Потемкина Социокультурные стереотипы делового общения

Психология сегодня развивается в соответствии с задачами, которые ставит перед ней современное общество. Идущий со стороны общества запрос является причиной возникновений новых научных школ и направлений; как и в экономике, в психологии работает базовый закон – спрос рождает предложение. Появление такого пути развития психологической науки, как психологии бизнеса – неизбежный резонанс, предугадываемое явление. Современный человек стремится к большей самостоятельности, к захвату большей информационной территории путем расширения межнациональных контактов. При этом возникает вопрос эффективности деятельности бизнесмена, который должен знать этикет делового общения, уметь правильно ставить перед собой и организацией цели и задачи, принимать решения, способствующие продвижению своего бизнеса и т. д. Психология бизнеса становится своеобразным руководством, помогающим найти ответы на подобные вопросы, всесторонне рассматривая деятельность субъекта в сфере рынка и бизнеса. К одному из направлений психологии бизнеса относятся исследование делового общения и межкультурные исследования.

В процессе роста и развития мы усваиваем культурные ценности, нормы, установки и т. д., которые снабжают нас общепринятыми в нашей культуре стереотипами поведения в тех или иных стандартных ситуациях. Под «стереотипом» здесь понимаются устойчивые, регулярно повторяемые элементы образа жизни, которые хотя и обладают известной социальной значимостью, однако не носят «событийного характера» и не осознаются носителями поведения как «поступки» [Старовойтова, 1985].

Вопрос социокультурных стереотипов представляется актуальным в силу глобализации и интернационализации современного общества. Происходящие в наше время социальные, экономические и политические сдвиги приводят к увеличению числа контактов между представителями различных культур, прежде всего в деловой сфере. Деловое общение рассматривается как сложный многоплановый процесс развития контактов между людьми в служебной сфере. Его участники выступают в своих официальных статусах и ориентированы на достижение цели, конкретных задач. Специфической особенностью названного процесса является регламентированность, т. е. подчинение установленным ограничениям, которые определяются национальными и культурными традициями, профессиональными этическими принципами. В процессе делового общения ценности и установки одной культуры могут беспрепятственно транслироваться представителям других культур, что может явиться катализатором для процесса культурной экспансии. С этой точки зрения, с точки зрения оптимизации деятельности участников делового общения подобные ситуации должны быть тщательно проанализированы, а сделанные на основе проведенного анализа выводы будут способствовать нивелированию любых возможных негативных эффектов межкультурного взаимодействия.

Изучение социокультурных феноменов неразрывно связано с необходмостью рассмотрения понятия «социокультурный стереотип». Одним из подходов к интерпретации данного понятия, позволяющим оценить степень влияния культурного фактора на общение разноязычных индивидов, является определение социокультурного стереотипа как коллективного программирования мыслей, отличающего одну категорию людей от другой, охватывающего все процессы жизни и деятельности человека, начиная с момента его рождения до смерти. Социокультурные стереотипы, обозначая целиком этническую или национальную группу, также предполагают наличие определенной черты у всех ее представителей. Эти недифференцированные суждения неизбежно содержат в себе определенную оценку. Согласие по поводу такой оценки делает стереотипы одинаковыми для всех членов группы [Стефаненко, 2003]. С нашей точки зрения, социокультурный стереотип – это упрощенный, схематизированный эмоционально окрашенный чрезвычайно устойчивый образ культуры этнической или национальной группы, распространенный на всех ее представителей.

По мнению Т.Г. Стефаненко, в основе стереотипа лежат реальные культурно-специфические различия, которые транслируются представителями различных культур на поведенческом уровне и могут быть легко восприняты участниками делового общения [Стефаненко, 2003]. При этом свойства, приписываемые другим, косвенным образом отражают особенности группы, в которой распространены стереотипы. По этой причине непосредственный контакт с представителями другой культуры оказывает существенное воздействие на шаблоны и стандарты поведения и даже на само отношение к традиционным нормам и ценностям [Агеев, 1983; Агеев, 1985; Агеев, 1990]. Существование культурных различий само по себе не проблематично. Однако потенциальные проблемы возникают при попытке интерпретировать смысл, стоящий за этими различиями или продуцирующий их. Культура действует как фильтр и при восприятии объектов, и при осмыслении и интерпретации событий, поэтому подобного рода интерпретации могут быть ошибочными [Мацумото, 2003]. Нельзя не согласиться с выводами Х. Дейкера и Н. Фрейды о том, что социокультурные стереотипы являются не столько объективным описанием народа и его свойств, сколько свидетельствуют о чувстве вражды или дружбы к этому народу [Дейкер, Фрейда, 1979]. Согласно «гипотезе контакта» Д. Кэмпбелла, чем больше благоприятных условий для контактов между группами, чем дольше и глубже они контактируют, тем выше удельный вес реальных черт в содержании стереотипа [Campbell, 1967]. Известно исследование американского социолога Хартли [1997], в котором предлагалось описать типичные черты нескольких этнических групп и народностей (в том числе трех несуществующих). В опросе принимали участие люди среднего культурного уровня. Результаты исследования выявили тенденцию негативно оценивать представителей совершенно незнакомых этнических общностей [Мацумото, 2003]. Отечественные психологи достаточно единодушны в признании того факта, что изучение происхождения социокультурных представлений невозможно в отрыве от всестороннего анализа соответствующей социальной ситуации. В основе формирования подобного рода стереотипов лежат системы социокультурных представлений. Эти представления, возникая на базе традиционных суждений, бытующих в общественном сознании представителей отдельно взятой культуры, являются продуктами эпохи и социокультурной среды [Кцоева, 1986].

Изучение особенностей социокультурных стереотипов делового общения было основной целью исследования, проведенного в 2007–2008 гг. в Ярославском государственном университете им. П.Г. Демидова под руководством Е.В. Коневой на базе крупных промышленных предприятий: ЗАО СК «Славнефтьстрой», ООО «ПБК» и ОАО «Ярполимермаш-Татнефть». В пилотажном исследовании приняли участие 40 человек – 20 мужчин и 20 женщин в возрасте от 30 до 47 лет. Испытуемым предлагалось ответить на вопрос о том, с представителями каких социокультурных групп им чаще всего приходится сталкиваться в ситуации делового общения. Ответы испытуемых показали, что 85 % выборки в ситуации делового общения имеют дело с представителями «армян», 60 % испытуемых – с представителями «евреев». «Американцев» и «европейцев» указали 42,5 % респондентов. «Белорусов» и «украинцев» – 17,5 %.

Полученные результаты послужили снованием для отбора испытуемых и деления выборки на пять групп:

1) представители еврейской национальности;

2) представители армянской национальности;

3) представители русской национальности;

4) представители русской национальности, оценивающие еврейское деловое общение;

5) представители русской национальности, оценивающие армянское деловое общение.

В исследовании применялись рисуночная методика Н.Г. Холодной «Деловые ситуации» и разработанная нами анкета, направленная на выявление стереотипов делового общения. Выборку составили 150 человек: 78 мужчин и 72 женщины в возрасте от 30 до 45 лет. Это люди, координирующие и контролирующие работу отделов сбыта и реализации выпускаемой продукции. Они представляют свои предприятия на различных выставках и конференциях мирового уровня, участвуют в межнациональных деловых переговорах в качестве руководителей делегаций, экспертов и консультантов. Полученные результаты представлены в табл. 1 (с. 310–315).

Результаты методики «Деловые ситуации» были также обработаны и представлены ниже (рис. 1, табл. 2).

Рис. 1. Типы реакций в деловых ситуациях.

1 – ответы типа I; 2 – ответы типа I’; 3 – ответы типа i; 4 – ответы типа Е;

5 – ответы типа Е’; 6 – ответы типа е; 7 – ответы типа M;
8 – ответы типа M’; 9 – ответы типа m (характеристики типов реагирования соответствуют типам реагирования в методике Розенцвейга).
Таблица 1

Различия стереотипов делового общения

1 – значимость различий для групп «русские» и «русские, оценивающие деловое общение армян»;

2 – значимость различий для групп «русские» и «русские, оценивающие деловое общение евреев»;

3 – значимость различий для групп «русские, оценивающие деловое общение армян» и «русские, оценивающие деловое общение евреев»;

4 – значимость различий для групп «русские, оценивающие деловое общение армян» и «армяне»;
5 – значимость различий для групп «русские, оценивающие деловое общение евреев» и «евреи».
Таблица 2

Различия показателей стереотипов делового общения

Обработка результатов исследования с помощью U -критерия Манна – Уитни выявила значимые различия по вопросам, диагностирующим следующие блоки (табл. 2).

Стратегия подготовки и ведения переговоров . Представители всех групп испытуемых включат в состав делегации как женщин, так и мужчин. Причем сделают это во избежание «обвинений в половой дискриминации», поскольку «мужчины и женщины одинаково способны решать возникающие проблемы, и пол неважен в профессии». В данном случае, как и в случае с молодым руководителем, предпочтение отдается профессионализму человека, на который ни пол, ни возраст, по мнению опрашиваемых, существенного влияния не оказывают. При этом члены группы «русские» считают, что армянам и евреям свойственно комплектовать преимущественно мужские по половому составу группы. Испытуемые объясняют это распространенностью патриархальной организации семейных и деловых отношений, свойственной данным культурам. Данные исследования показывают, что подобное представление о традициях рассматриваемых культур являются своеобразным архаизмом, а испытуемые групп «армяне» и «евреи» предпочтут сформировать делегацию из представителей обоих полов, поскольку «мужчины и женщины по-разному видят ситуацию переговоров». Традициями культур также объясняется приписывание «армянам» и «евреям» факта неподчинения молодому руководителю. Считается, что патриархальная организация предполагает почтительное отношение к старшим, когда молодое поколение руководствуется их советами и учится на их опыте. Это приводит к тому, что «командование молодежи будет рассматриваться как вызов», «проявление неуважения». Представители группы «евреи» в большей степени, нежели остальные, ожидают от молодого руководителя ошибок.

Испытуемые группы «русские» считают, что при подготовке переговоров «евреи» предпочтут тщательно обдумать свою речь, заранее заготовить ответы на возможные вопросы, тогда как «армяне» предпочтут решать вопросы по мере их возникновения, выберут стратегию «решаем по ситуации». При возникновении спорной ситуации на переговорах испытуемые из группы «русские» предоставят право решения своему коллеге, аргументируя это тем, что конфликт может создать у конкурентов неблагоприятное впечатление о компании. При этом представителям группы «армяне» и «евреи» приписывается большая настойчивость в решении спорных вопросов. Считается, что они скорее вынесут спор на общее обсуждение, нежели позволят коллегам решить вопрос самостоятельно. Испытуемые группы «армян» предпочтут взять ответственность на себя и вступить в спор с коллегой, чтобы не создать у конкурентов неправильного мнения относительно сути обсуждаемого вопроса. Тогда как представители группы «евреи» не сочтут подобную стратегию оптимальной в такого рода ситуации.

Этика телефонных переговоров и временные рамки переговоров. Представители группы «русские», посчитали, что «армяне» и «евреи» склонны предъявлять жесткие требования относительно временных рамок переговоров. По мнению «русских» испытуемых, они не согласны ждать опаздывающего свыше 15 минут (чаще, чем «русские», расценивают опоздание как проявление неуважения), а телефонный разговор откладывать более чем на час. «Евреи» и «армяне» отмечают также, что они отложат собственные планы при необходимости встречи с начальством. Собственное опоздание испытуемые, вошедшие в группу «русские», постараются объяснить, тогда как представители еврейской и армянской деловой культуры предпочтут не отвлекать коллег от совещания, предупредив о своем опоздании или тихо войдя в помещение так, чтобы никто не заметил. Предположения испытуемых из группы «русские» относительно большей нетерпеливости и занятости «армян» строятся на основе личного опыта. Как отмечают испытуемые, с представителями данной культуры сложно вести диалог, что обусловлено высокими темпами речи собеседника и постоянной спешкой. Принципиальность выборки представителей «евреев» в отношении временных рамок переговоров объясняется испытуемыми русской выборки «традиционной» для данной культуры «скупостью и расчетливостью», которые проявляются во всех аспектах жизни. Расчетливость «евреев» отмечается также и в вопросе относительно оказания помощи своему коллеги. Представители группы «русские» посчитали, что при отсутствии собственной выгоды «евреи» не будут содействовать коллеге.

Приветствие . Испытуемые группы «армян» посчитают обязательным приветствие работника учреждения, в котором они оказались. Представители «евреев» поздороваются лишь в том случае, если ситуация знакомства будет расценена как выгодная: «если сотрудник будет похож на одного из начальников учреждения», «если надо будет спросить дорогу или узнать характеристики тех, кто будет проводить собеседование». «Русские» не посчитают необходимым здороваться, поскольку «человек незнаком» им.

Требования относительно внешнего вида человека, участвующего в деловом общении. В целом представители всех групп испытуемых уверены в наличии обязательных для ситуации делового общения правил касательно внешнего вида человека. Чаще всего это классический стиль, строгая опрятная одежда. Считаются недопустимыми чрезмерно яркие тона, излишняя косметика у женщин. Представители группы «русские» считают, что «армяне» чаще позволяют себе свободный стиль деловой одежды, выбирая прежде всего то, в чем им будет удобно и комфортно.

Этика деловых подарков . Испытуемые из группы «русские» считают, что дарить подарки как при собеседовании, так и при приеме на работу недопустимо. Это может быть расценено как подкуп. При этом представителям групп «евреев» и «армян» приписывается обратная тенденция. Считается, что для обеих групп испытуемых подарки являются распространенным способом налаживания контактов в деловой сфере. Это справедливо в отношении «армян», но совершенно не соответствует поведению представителей еврейской национальной культуры. В качестве подарков могут выступать различного рода канцелярские принадлежности или выпускаемая продукция с символикой фирмы. Представители русской национальной культуры считают также, что подарком интервьюируемому может послужить небольшое чаепитие. Это поможет создать у кандидата на работу «благоприятное впечатление, немного его расслабить».

Обработка данных методики «Деловые ситуации» показывает наличие значимых различий в количестве экстрапунитивных, импунитивных и интрапунитивных ответов в группе «русские», которым предлагалось отвечать, как, по их мнению, представители еврейского делового сообщества ведут себя, и группе «евреев». Евреям приписывается экстрапунитивная направленность реакций, им в большей степени, чем собственной группе, свойственны экстрапунитивные реакции всех трех типов: разрешающего, эгозащитного и препятственно-доминантного. Это объясняется русскими испытуемыми «неспособностью евреев брать ответственность за ошибки на себя», «склонностью обвинять окружающих во всех бедах», «особенностями культуры, в условиях которой они воспитываются». В то же время представители группы евреев чаще прибегают к интрапунитивным и импунитивным реакциям разрешающего типа. Они выражают намерение самостоятельно решить фрустрирующую проблему, либо надеются, что время, естественный ход событий разрешат сложившуюся ситуацию. Представителям группы «армян» также приписывается экстрапунитивная направленность реакций, хотя в сравнении с «евреями» они видятся как более близкие к группе «русские».

Собственная группа рассматривается как склонная к реакциям интрапунитивного препятственно-доминантного типа. Фрустрирующая ситуация интерпретируется как своего рода благо; степень своего затруднения может также объясняться вовлечением в ситуацию третьих лиц. «Русские» позиционируют себя как оперативных работников, обладающих критичностью ума и умеющих видеть новизну проблемы, оптимистично настроенных, умеющих принимать на себя ответственность за свои ошибки и недочеты.

Заложенное в армянской культуре традиционное уважение к людям старшего поколения отражается на том, что к распоряжениям молодого начальника они будут относиться скептически, но предложат ему свою помощь, а патриархальная организация быта будет проявляться и в деловом общении. Свойственная евреям бережливость и скрупулезность описана в трудах многих авторов [Зеев, 2002; Кочетков, 2002]. Представители данной культуры считают неприемлемым опоздание на совещание или важную деловую встречу, рассматривая это как проявление неуважения по отношению к коллегам; ситуации делового взаимодействия оцениваются прежде всего с позиций личной выгоды и т. д. Распространенное в отечественной и зарубежной литературе мнение о том, что гетеростереотипы отражают объективную реальность, нашло подтверждение и в данной работе. Мнение испытуемых, вошедших в состав групп, объединенных общим названием «русские», относительно особенностей других национальностей выработано непосредственно в процессе развития деловых контактов и распространено на всех представителей этих национальностей.

Отсутствие значимых различий в блоках вопросов, диагностирующих представления испытуемых относительно внешнего вида делового человека, а также норм делового общения, обусловлено прежде всего процессами стандартизации этических норм профессионального общения. Так называемый европейский стандарт предполагает проведение определенной подготовки к переговорам, соблюдение правил (обмен визитными карточками, приветствие, внешний вид и т. д.) Стандартизация делового общения необходима прежде всего для устранения различного рода барьеров, которые могут быть вызваны межкультурными и индивидуальными различиями, различиями в уставах сотрудничающих компаний и так далее.

Мнение испытуемых относительно половых и возрастных особенностей в деловом взаимодействии детерминировано распространенным в последнее время представлением о несущественности подобного рода различий. Вопросу о том, кто лучше ведет переговоры – мужчины или женщины, посвящено множество исследований. Обычно в российских делегациях на переговорах если и есть женщины, то их довольно мало, и они выполняют либо чисто техническую работу, либо занимаются переводом. Количество женщин в армянских делегациях также невелико и часто стремится к нулю. Вместе с тем в силу ряда психологических особенностей порой целесообразно включать женщин в состав делегации для обсуждения именно сути проблем. Наличие определенных различий в решении проблем людьми разного пола или возраста следует учитывать на этапе формирования делегации.

Отношение к подаркам у испытуемых внутри групп оказалось неоднозначным. Некоторые проявили желание использовать небольшие презенты в виде ручки, календарика или блокнота с символикой фирмы для того, чтобы «разрядить обстановку собеседования», «помочь кандидату на должность расслабиться и меньше переживать», «сделать обстановку более домашней». Другие посчитали, что любые подарки неуместны, так как они нарушат «деловую обстановку», «субординацию». Следует отметить, что лишь представители группы «русские» в качестве возможного подарка предложили чаепитие, что отражает ориентацию нашей культуры на преимущественно субъектное общение, предполагающее тесное взаимодействие начальника и подчиненных, отсутствие строгих границ субординации. Деловой этикет подразумевает наличие подарков при проведении различного рода переговоров [Попова, 2003; Зарецкая, 2004], заключении деловых сделок и т. п. Делается это для того, чтобы помочь собеседникам установить доверительные отношения. Подобная практика достаточно распространена во многих европейских и восточных странах, но в России она лишь недавно стала приобретать популярность.

В целом можно отметить тенденцию у группы испытуемых «русские» руководствоваться распространенными в нашем обществе стереотипами относительно психологических особенностей представителей других культур. Несмотря на все расширяющиеся процессы интеграции культур и стандартизации правил делового этикета и норм делового общения, влияние стереотипов остается неизменным. Опыт общения в поликультурном мире делает подобные стереотипы в большей степени соответствующими реальности, но не избавляет от их влияния окончательно. Представители армянского делового сообщества по-прежнему считаются людьми резкими, четко соблюдающими субординацию, экстрапунитивно направленными. Принято думать, что они берут ответственность за исправление ошибок и неточностей на себя, строго контролируют работу подчиненных, предъявляют завышенные требования как к собственной работе, так и к работе своих коллег и сотрудников. В то же время распространено убеждение, что евреи повсюду ищут личную выгоду, они чрезмерно пунктуальны и требовательны, склонны обвинять окружающих в возникающих проблемах и недочетах. Подобные представления далеки от объективной реальности, но упрощают процессы структурирования делового общения.

Полученные результаты показывают, что содержание межгрупповых представлений отражает некоторые объективные позиции группы в реальной социальной ситуации. В частности, особенности темпо-интонационной характеристики речевого высказывания «армян», отличающегося большей по сравнению с представителями еврейской и русской социокультурных групп скоростью, могут создавать впечатление постоянной «спешки». Можно также отметить тенденцию у группы испытуемых «русские» руководствоваться распространенными в нашем обществе стереотипами относительно психологических особенностей представителей других культур.
В заключение следует подчеркнуть интересный факт: Россия является неотъемлемой частью европейского делового сообщества и представляет собой исторически сложившееся многонациональное государство. Развитие межкультурных деловых контактов приводит к тому, что поликультурными становятся не только национальные субъекты Российской Федерации, но и когда-то типично русские провинциальные города. Например, в Ярославской области сегодня проживают более 70 национальностей. В области официально действуют организации, представляющие интересы различных этнических меньшинств: Ярославское областное армянское общество, Общество чечено-ингушской культуры «Ваннах», Еврейский культурный центр, Культурно-просветительский мусульманский центр, Болгаро-русское общество, Ярославская благотворительная организация «Объединение немцев Ярославской области» и др. Крупными являются землячества чеченцев, ингушей, татар, грузин, армян, дагестанцев, ряда азиатских народов [Иванова, Мнацаканян, 2003]. Но, несмотря на все расширяющиеся процессы интеграции культур и стандартизации правил делового этикета, несмотря на упрощение процедур пересечения границ, способствующее увеличению числа межкультурных контактов в бизнесе, влияние стереотипов остается неизменным. Опыт общения в поликультурном мире делает подобные стереотипы в большей степени соответствующими реальности, но не избавляет от их влияния окончательно.

Литература

Агеев B.C. Влияние факторов культуры на восприятие и оценку человека человеком // Вопросы психологии. 1985. № 3. С. 135–140.

Агеев B.C. Межгрупповое взаимодействие: социально-психологические проблемы. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1990.

Агеев В.С. Психология межгрупповых отношений. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1983.

Арутюнов С.А. Народы и культуры: развитие и взаимодействие. М.: Наука,

Арутюнян С.М. Нация и ее психический склад // «Ученые записки» Краснодарского педагогического института. Вып. 53. Краснодар, 1966.

Булгаков С.Н. Размышления о национальности // С.Н. Булгаков. Сочинения. Т. 2. М.: Наука, 1993.

Бенедиктова В.И. Деловая репутация: культура, этика, имидж делового человека. М.: Институт новой экономики, 2000.

Волгин Б. Деловые совещания. М.: Московский рабочий, 1981.

Гнатенко П.И. Национальный характер: мифы и реальность. Киев: Вища школа, 1984.

Гнатенко П.И., Вострюкова Л.О. Национальная психология: анализ проблемы и противоречий. Киев, 1990.

Головин С.Ю. Словарь психолога-практика. Минск: Харвест, 2002.

Громова Н.М. Деловое общение. М.: Экономиста, 2005.

ДебольскийМ. Психология делового общения. М.: ПРИОР, 1992.

Дейкер X., Фрейда Н. Национальный характер в национальные стереотипы // Современная зарубежная этнопсихология / под ред. С.А. Арутюнова и др. М.: ИНИОН СССР, 1979. С. 23–44.

Зарецкая Е.Н. Деловое общение. М.: Дело, 2004.

Зеев Б.А. Эти странные израильтяне. М.: Эгмонт Россия Лтд., 2002.

Иванова Н.Л, Мнацаканян И.В. В поликультурном мире // Высшее образование в России. 2003. № 1. С. 140–145.

Кочетков В.В. Психология межкультурных различий. М.: ПЕР СЭ, 2002.

Кцоева Г. У. Опыт эмпирического исследования этнических стереотипов // Психологический журнал. 1986. № 2. С. 41–50.

Льюис Р.Д. Деловая культура в международном бизнесе. От столкновения к взаимодействию. М.: Дело, 2001.

МацумотоД. Психология и культура. СПб.: Питер, 2003.

Попова Ж.Г. Межнациональные особенности ведения деловых переговоров: социокультурный аспект // Менеджмент в России и за рубежом. 2003. № 1. С. 117–121.

Старовойтова Г.В. Этнические особенности поведения и внешности в восприятии горожан // Этнические стереотипы поведения. Л., 1985.

Стефаненко Т.Г. Этнопсихология. М.: Аспект-Пресс, 2003.

СухаревВ.О., СухаревМ.В. Психология народов и наций. М.: Сталкер, 1997.

Халмухамедов A.M. Армянская диаспора как социокультурный и политический феномен // Социологические исследования. 1999. № 2. С. 54–59.

Campbell D. Т. Stereotypes and the perception of group differences // American Psychologist. 1967. No. 22. P. 817–819.

М.В. Ефремова Роль гражданской и религиозной идентичности в экономическом сознании россиян

В современном российском обществе происходит процесс трансформации культурной и социально-экономической системы, что привлекает интерес исследователей к изучению культурного наследия россиян. Вопрос взаимосвязи общественного развития и культуры широко обсуждается в последние годы среди специалистов в области экономики, социологии, политологии, психологии [Вебер, 2002; Зарубина, 2006; Харрисон, 2008; Элбакян, Медведко, 2001; Barro & McCleary, 2003]. Несмотря на расхождения во мнениях, большинство исследователей указывают на то, что культура и общественное развитие находятся в сложных отношениях взаимного влияния и взаимного изменения. Религия – один из культурообразующих факторов, оказывающих влияние на экономику. Не менее важным фактором в экономическом развитии общества является гражданская идентичность.

М. Вебер, основоположник изучения влияния религиозных ценностей на хозяйственную жизнь общества, подразделяет мировые религии по способу отношения к «миру» на три обобщенных типа. Каждый из этих типов дает свою установку и направление социального действия на стиль хозяйственной жизни верующих. Для буддизма и индуизма характерен отход от мира. Конфуцианство – это религия приспособления к миру. Для иудаизма, христианства и мусульманства характерно стремление к овладению миром [Липов, 2005]. Этносоциолог А. А. Сусоколов выделяет несколько основных направлений возможного влияния религиозных систем на экономическую жизнь [Сусоколов, 2006]. Исследователь считает, что религия может определять основные цели деятельности человека, т. е. терминальные ценности, а также предопределять или ограничивать средства достижения экономических целей. Религиозные институты могут являться самостоятельными экономическими агентами. Религиозные системы формируют устойчивые социальные сети, влияющие на экономику. Экономисты Гарвардского университета Р. Барро и Р. Макклири в 2003 г. опубликовали результаты исследования, посвященного поиску взаимосвязи между степенью религиозности общества и уровнем развития экономики.

Ученые пришли к выводу о том, что «важным продуктом религии можно считать религиозные верования, которые прямо влияют на экономическую деятельность» [Barro & McCleary, 2003].

Россия как поликонфессиональное государство еще в XVIII–XIX вв. использовала свободу вероисповедания в качестве фактора экономического развития. Введение свободы вероисповедания оказалось возможным после секуляризации Русской православной церкви, что в дальнейшем повлияло на улучшение предпринимательства среди старообрядцев и мусульман (освобождение староверов от двойного налогообложения, прекращение дискриминации мусульманского населения). В рамках мусульманской экономической системы существует трудовая этика; но нельзя отрицать того, что и в православии (при отсутствии специальной хозяйственной этики) также сформировались трудовые и хозяйственно-предпринимательские традиции, определенное хозяйственное самосознание, своеобразное социально-экономическое миросозерцание, опирающееся на систему духовных ценностей, формирующее критерии и стимулы экономического поведения [Элбакян, Медведко, 2001].

Анализ литературы по проблеме взаимосвязи религиозности и экономического развития не дает однозначного ответа на вопрос о характере взаимосвязи религии с развитием общества. Согласно многим исследованиям, религиозный фактор играет роль в социально-экономическом развитии общества. Влияние, оказываемое религией на социально-экономическое развитие общества, носит сложный характер и опосредуется различными факторами, среди которых важное место отводится гражданской идентичности. По справедливому замечанию Н.М. Лебедевой, распад СССР и возникновение новых государств породили новую этнополитическую реальность, характерным признаком которой и стал «процесс поиска новой, адекватной реальности этнической, культурной и конфессиональной идентификации у представителей практически всех этносов» [Лебедева, 1993]. Роль гражданской идентичности в развитии российской экономики активно изучается историками. Так, историк Ю. Петров указывает, что московское предпринимательство в дореволюционный период являлось «интегральной моделью российской буржуазии в целом, включая в себя главные этноконфессиональные компоненты населения Российской империи». В современных исследованиях гражданская идентичность рассматривается как один из факторов успешного экономического развития общества. В частности, А. С. Селищев указывает на огромную роль в экономических отношениях стран Восточной Азии чувства национальной гордости и патриотизма [Селищев, Селищев, 2004].

Социальный капитал является еще одним фактором, который выделяют исследователи проблемы влияния культуры на экономику. В исследованиях Н.М. Лебедевой и А.Н. Татарко было выявлено, что гражданская и религиозная идентичности являются компонентами социального капитала. Гражданская идентичность – это некий «социальный клей», который способствует сплочению поликультурного и поликонфессионального общества [Лебедева, Татарко, 2007; Татарко, Лебедева, 2008]. Авторами выявлено также, что выраженность гражданской идентичности позитивно связана с экономическими установками россиян двух поколений [Лебедева, Татарко, 2007]. Исследователь Л.П. Ипатова, поднимая вопрос взаимодействия гражданской и религиозной идентичности, отмечает, что «гражданская компонента православной идентичности порой перевешивает непосредственно религиозную, а иногда может вообще обходиться без нее» [Ипатова, 2006, с. 170]. По мнению Л.П. Ипатовой, основные особенности религиозно детерминированной гражданской идентичности обусловили определяющее влияние духовных ценностей на формы социального поведения и независимость этих ценностей от смены политических систем [Ипатова, 2006, с. 171].

Согласно мнению известного социолога Ж.Т. Тощенко, «в России сблизились понятия национальная и религиозная идентичность, которые взаимно дополняют и заменяют друг друга. Это порождает весьма сложные взаимосвязи в общественном сознании и социальной практике» [Тощенко, 2008, с. 50]. В настоящее время существует ряд исследований, указывающих на то, что религиозная и гражданская идентичность в той или иной степени взаимосвязаны с экономическим сознанием и поведением. Для успешного и эффективного внедрения экономических реформ необходимо изучение религиозной идентичности российского общества как поликонфессионального государства. Этому было посвящено и наше исследование.

Цель исследования: изучение взаимосвязи гражданской и религиозной идентичности с экономическими установками россиян на примере представителей двух религий российского общества – христианство (православие) и ислам. Гипотезы: 1) существуют взаимосвязи гражданской и религиозной идентичности с экономическими установками и представлениями у российских студентов; 2) существуют различия взаимосвязи гражданской и религиозной идентичности с экономическими установками у христиан и мусульман. Объект исследования: социальная идентичность и ее компоненты (гражданская и религиозная идентичность). Предмет исследования: взаимосвязь гражданской и религиозной идентичности с экономическими установками и представлениями.

Методика исследования.

Участники исследования – студенты российских вузов, представители двух религий (христианство и ислам). Объем всей выборки – 298 человек, из них 133 мужчины и 165 женщин, возраст респондентов 17–28 лет (средний возраст – 19 лет). В исследовании использовался опросник, в который входили методики, позволяющие изучить гражданскую и религиозную идентичности и экономические установки и представления. Гражданская идентичность измерялась при помощи методики Н.М. Лебедевой и А.Н. Татарко [Лебедева, Татарко, 2007]. В качестве основных переменных гражданской идентичности выступают шкалы выраженности и позитивности идентичности. Выраженность гражданской идентичности измерялась при помощи шкалы из восьми вопросов, например: «В какой степени вы ощущаете себя гражданином своей страны?» или «Когда я слышу про выдающиеся достижения своего государства, то испытываю чувство гордости». Оценка производилась по пятибалльной шкале, где 1 – совершенно не согласен; 5 – полностью согласен. Альфа Кронбаха для шкалы а = 0,7. Позитивность гражданской идентичности обозначает позитивное эмоциональное отношение к своему государству. Данный показатель разработан Н.М. Лебедевой и измеряется следующим шкальным вопросом: «Какие чувства вызывает у вас ощущение того, что вы гражданин своего государства?». Отношение выражается в таких чувствах, как гордость, спокойная уверенность, обида, ущемленность, униженность [Лебедева, 1993].

Для изучения религиозной идентичности нами была разработана собственная методика «Следование религиозным практикам» [Ефремова, 2009]. Она представляет собой шкалу из нескольких вопросов, затрагивающих два основных аспекта: субъективное определение своего уровня религиозности; формальные аспекты религиозной жизни, касающиеся посещения храма, соблюдения постов и т. д. Альфа Кронбаха для шкалы а = 0,9. Субъективное определение своего уровня религиозности измеряется вопросом «Как бы вы оценили уровень своей религиозности?», где 1 – «убежденный атеист»; 5 – «верую и стараюсь соблюдать обряды своей религии». Формальные аспекты религиозной жизни отражаются в таких вопросах, как «Посещаете ли вы церковь, мечеть?», «Читаете ли вы Евангелие, Коран?», «Соблюдаете ли вы установленные посты?», «Молитесь ли вы Богу?»; где 1 – «никогда», 5 – «регулярно». Позитивность религиозной идентичности (позитивное ощущение от факта принадлежности к религиозному сообществу) измерялась при помощи модифицированного вопроса по измерению гражданской идентичности Н.М. Лебедевой. Отношение выражается в таких чувствах, как неприязнь, безразличие, уважение, радость, любовь.

Социально-психологические феномены экономического сознания изучались с помощью стандартизированной программы исследования экономико-психологических характеристик личности, разработанной лабораторией социальной и экономической психологии ИП РАН [Современнная…, 2002]. Часть вопросов была разработана сотрудниками Лаборатории социально-психологических исследований ГУ ВШЭ [Лебедева, Татарко, 2007]. Показателями социально-экономических установок являлись ответы на блок вопросов, посвященных субъективному экономическому статусу; отношению к конкуренции; установкам на экономический патернализм и на экономическую самостоятельность; прогнозу роста материального благосостояния в будущем; уровню экономических притязаний; удовлетворенности материальных потребностей; представлениям о роли и функциях денег. Для изучения социальных представлений о деньгах респонденту предлагалось оценить, насколько перечисленные суждения соответствуют их представлениям о деньгах. Полученные данные подверглись факторному анализу методом главных компонент. В результате были выявлены два фактора: 1) деструктивная роль денег; 2) смыслообразующая роль денег. Представления о функциях денег изучались по аналогичной схеме. Полученные данные подверглись факторному анализу методом главных компонент. В результате были выявлены три фактора: 1) деньги – источник удовольствий; 2) деньги – источник помощи другим и поддержания нормальных условий жизни; 3) деньги – источник достижения целей и безопасности.

Показатели. Характеристики идентичности измерялись с помощью следующих показателей: выраженность и позитивность гражданской идентичности; выраженность и позитивность религиозной идентичности, «следование религиозным практикам». Измерение экономических установок и представлений личности осуществлялось при помощи следующих показателей: отношение к конкуренции; установка на экономическую конкуренцию по типу самореализации; установка на экономический патернализм; установка на экономическую самостоятельность; прогноз роста материального благосостояния в будущем; уровень экономических притязаний; удовлетворенность материальных потребностей, отношение к деньгам.

Процедура исследования: Группам участников (от 5 до 25 человек) предъявлялся опросник на русском языке для заполнения; он заполнялся участниками в присутствии автора, в случае необходимости давались разъяснения. Среднее время заполнения – 40 мин.

Способы обработки данных. Для выявления взаимосвязи характеристик гражданской и религиозной идентичности и социально-экономических установок использовался множественный регрессионный анализ (метод stepwise). Для установления достоверности различий по определенным параметрам между двумя группами испытуемых использовался непараметрический критерий Колмогорова – Смирнова. Полученные данные о функциях и роли денег обрабатывались путем факторного анализа с помощью метода главных компонент с последующим вращением факторных нагрузок методом Варимакс. Обработка данных осуществлялась с помощью статистического пакета SPSS 14.0.

Межгрупповые различия характеристик гражданской и религиозной идентичности и социально-экономических установок представителей христианства и ислама. На первом этапе исследовались межгрупповые различия характеристик гражданской и религиозной идентичности и социально-экономических установок представителей христианства и мусульманства. Для установления достоверности различий по определенным параметрам между двумя группами испытуемых использовался непараметрический критерий Колмогорова – Смирнова. В табл. 1, 2 приведены средние значения характеристик идентичности и ряда социально-психологических показателей экономических установок и представлений с достоверными различиями.

Таблица 1

Достоверность различий характеристик гражданской, религиозной и этнической идентичности между группами представителей христианства и ислама (методом Колмогорова – Смирнова)

* Различия достоверны на уровне < 0,05.

** Различия достоверны на уровне < 0,01.
*** Различия достоверны на уровне < 0,001.
Между представителями двух религий не обнаружено различий в выраженности гражданской идентичности: и в той, и в другой группе ее значения лежат в диапазоне «от иногда ощущаю» до «ощущаю почти всегда». Позитивность гражданской идентичности и выраженность религиозной идентичности значительно выше у студентов-мусульман. Для представителей мусульманской культуры характерна тесная связь этнической и религиозной самоидентификации, поскольку поддержание религиозной идентичности служит важным фактором сохранения культуры и границ своей этнической группы. Выявлены значимые различия в позитивности религиозной идентичности: она выше у студентов-христиан. По средним результатам позитивное ощущение от принадлежности к религиозному сообществу у студентов-христиан выражалось в таких чувствах, как надежда и любовь, тогда как у студентов-мусульман доминировало чувство уважения. Перейдем к сравнению разности средних по социально-экономическим установкам и представлениям в двух группах.

Таблица 2 Достоверность различий экономических установок и представлений между группами представителей христианства и ислама (методом Колмогорова – Смирнова)

* Различия достоверны на уровне < 0,05.
** Различия достоверны на уровне < 0,01.
Результаты, представленные в табл. 2, демонстрируют наличие значимых различий в представлениях о деньгах как источнике помощи другим и поддержания нормальных условий жизни. Данное представление выше в группе мусульман, что объясняется наличием четко прописанных в Коране предписаний о справедливом распределении средств и экономической деятельности в целом. У студентов присутствуют установки как на экономическую самостоятельность, так и на экономический патернализм. Установки на экономическую самостоятельность значительно преобладают над установками на экономический патернализм. Таким образом, мы наблюдаем стремление студентов к экономической самостоятельности и отказ от представлений о попечительской роли государства. Обнаружены значимые различия в установках на экономический патернализм, удовлетворенность жизнью, удовлетворенность потребительских интересов. Перечисленные социально-экономические установки значимо выше в группе студентов-мусульман. Средние значения таких показателей, как прогноз роста материального благосостояния в будущем, установка на экономическую конкуренцию по типу самореализации, значимо выше в группе студентов-христиан. Конкуренция с целью самореализации для христиан не является грехом и есть исполнение заповедей Писания о труде [1, 2 Фесс. 3:10].

На втором этапе исследовалась взаимосвязь социально-экономических установок и характеристик гражданской и религиозной идентичности. С этой целью использовался множественный регрессионный анализ (метод stepwise) на всем массиве данных (298 человек). Рассмотрим полученные результаты взаимосвязи характеристик гражданской идентичности и экономических установок и представлений. Результаты приведены в табл. 3.
Из табл. 3 видно, что взаимосвязи социально-экономических установок с выраженностью гражданской идентичности существенно преобладают над взаимосвязями с позитивностью гражданской идентичности. Полученные результаты позволяют сказать, что выраженная гражданская идентичность способствует долговременному планированию жизни, представлению о высокой деловой активности, удовлетворенности материальным благосостоянием. Взаимосвязь выраженности гражданской идентичности с показателем временной перспективы можно объяснить тем, что гражданская идентичность обеспечивает личности чувство принадлежности к большой социальной группе, что позволяет индивиду ощущать себя более уверенно перед лицом сложной и не всегда понятной ему социальной реальностью. Вероятно, гражданская идентичность выступает неким «гарантом» надежд на будущее, что способствует увеличению временной перспективы.
Таблица 3

Взаимосвязь характеристик гражданской идентичности с экономическими установками (N = 298)

* Различия достоверны на уровне < 0,05.

** Различия достоверны на уровне < 0,01.
*** Различия достоверны на уровне < 0,001.
Результаты исследования обнаружили наличие связей между выраженностью гражданской идентичности и представлениями о роли и функциях денег. Выявлена взаимосвязь выраженности гражданской идентичности с восприятием денег как источника помощи другим и поддержания нормальных условий жизни. Напомним, что в нашем исследовании восприятие денег как источника помощи другим и поддержания нормальных условий жизни выступает как наиболее продуктивная установка по отношению к деньгам. Выявленная связь выраженной гражданской идентичности с представлением о деструктивной роли денег косвенно указывает на внутренне конфликтное отношение к деньгам. Отсутствие культуры использования денег может быть следствием «сплава» христианского и советского (коммунистического) мировоззрений. В результате регрессионного анализа выявлена отрицательная взаимосвязь позитивности гражданской идентичности с позитивным отношением к конкуренции. Чем позитивнее гражданская идентичность, тем негативнее отношение к конкуренции. В данном случае позитивная гражданская идентичность указывает на ожидание повышения уровня своего благосостояния за счет поддержки государства, а не за счет экономической активности в процессе конкуренции. Рассмотрим полученные результаты взаимосвязи характеристик религиозной идентичности и экономических установок и представлений (по всей выборке). Результаты приведены в табл. 4.

Таблица 4

Взаимосвязь характеристик религиозной идентичности с экономическими установками (N = 298)

* Различия достоверны на уровне < 0,05.

** Различия достоверны на уровне < 0,01.
*** Различия достоверны на уровне < 0,001.
По результатам регрессионного анализа мы можем заключить, что у студентов – представителей двух религий выраженность религиозной идентичности способствует удовлетворенности материальным благосостоянием. На наш взгляд, этот результат объясняется тем, что чем более человек религиозен, тем больше он психологически готов принимать любой экономический статус: «доброе и худое, жизнь и смерть, бедность и богатство – от Господа» (Сир. 11: 14). В исламе (букв. «покорность Богу») для мусульманина наиважнейшим является абсолютное подчинение Богу, в том числе и в вопросе принятия своего материального благосостояния [Gardet, Jomier].

Обнаруженная отрицательная взаимосвязь выраженной религиозной идентичности с позитивным отношением к конкуренции говорит о том, что чем более человек ощущает себя верующим, тем негативнее он относится к конкуренции. Понятие конкуренции в советский период приобрело некоторую негативную окраску, так как конкуренция противопоставлялась государственному планированию экономики. Исследование взаимосвязи позитивности религиозной идентичности и социально-экономических установок позволило нам обнаружить, что позитивная религиозная идентичность способствует прогнозированию роста своего материального благосостояния, предпочтению конкуренции по типу самореализации. При этом позитивная религиозная идентичность коррелирует с неудовлетворенностью потребительских интересов и занижением субъективного уровня материального благосостояния.

Рассмотрим представления о функциях и роли денег в зависимости от степени следования религиозным практикам. По результатам регрессионного анализа во всей выборке была выявлена отрицательная взаимосвязь значений по шкале «следование религиозным практикам» с представлениями о роли денег. Чем выше степень соблюдения религиозных практик, тем меньше деньги наделяются смыслообразующей ролью и являются источником удовольствия. Православная и исламская хозяйственные этики, поддерживая рыночную экономику, предпринимательство, частный бизнес, вместе с тем осуждают достижение материальных благ в виде самоцели. Религиозное мировоззрение не поддерживает приоритет материальных благ над духовными. Сходные результаты у студентов – представителей двух религий получены относительно значимости денег. Выраженная религиозная идентичность связана с низкой значимостью денег. В обеих религиях деньги рассматриваются как средство, с помощью которого человек поддерживает свою жизнь и благосостояние общины, обеспечивает семью, что согласуется с религиозным мировоззрением. Выявлена позитивная взаимосвязь показателя «следование религиозным практикам» с экономическим патернализмом и отрицательная взаимосвязь с уровнем экономических притязаний. Обнаруженная взаимосвязь обозначает, что чем выше степень соблюдения религиозных практик, тем выше оценивается роль государства в обеспечении личных доходов и тем ниже экономические притязания (т. е. готовность обеспечить себе лишь прожиточный уровень, а не полностью обеспечить себе и своей семье будущее).

Взаимосвязь гражданской идентичности и социально-экономических установок и представлений в группе студентов-христиан . Выраженность гражданской идентичности у студентов-христиан связана с представлением о высокой деловой активности и одновременно – с установкой на экономический патернализм (т. е. преобладающую роль государства в обеспечении личных доходов), с выбором экономической конкуренции по типу самореализации, представлением о деньгах как источнике помощи другим и поддержания нормальных условий жизни (табл. 5). Амбивалентные связи характеристик гражданской идентичности указывают на постсоветское влияние патерналистского отношения к государству, что отражается в отсутствии рыночной мотивации.

Позитивность гражданской идентичности образует ряд отрицательных связей с социально-экономическими установками и представлениями, такими как прогноз роста материального благосостояния в будущем, позитивное отношение к конкуренции. Важно отметить, что средний показатель валентности гражданской идентичности значительно ниже у студентов-христиан. Возможно, студенты не ожидают каких-либо улучшений в своем материальном благосостоянии, так как ориентируются на негативный опыт, прочно закрепившийся в сознании граждан.

Взаимосвязь религиозной идентичности и социально-экономических установок и представлений в группе студентов-христиан. Выявлена отрицательная взаимосвязь значений по шкале «следование религиозным практикам» с восприятием денег как источника удовольствий (табл. 6). В православной картине мира духовное имеет абсолютный приоритет над материальным. В православной этике высшее духовное предназначение определяет смысл экономической деятельности христианина.
Чем выше выраженность религиозной идентичности, тем меньше значимость денег, ниже уровень активности в удовлетворении экономических потребностей, негативней отношение к конкуренции.
Таблица 5

Взаимосвязь характеристик гражданской идентичности с социально-экономическими установками у студентов-христиан (N = 167)

* Различия достоверны на уровне < 0,05.

Индивидуальные «высшие» ориентации православия распространяются и на православную хозяйственную этику. Любая мирская деятельность оценивается по ее духовному и нравственному содержанию. Она должна в первую очередь руководствоваться высшими религиозными мотивами, служить душеспасительным, а не меркантильным целям [Зарубина, 2006, с. 74]. Для православия более важны «духовная, внутренняя жизнь человека, внутренние его побуждения и движения сердца» [Коваль, 1994а; Коваль, 1994б, с. 57]. У студентов-христиан позитивность религиозной идентичности способствует межличностному доверию. Интегральное определение доверия раскрывается как «динамическая характеристика взаимоотношений индивида или групп, основанная на взаимной искренности и честности» [Лебедева, Татарко, 2007, c. 172]. В религиозном понимании честность и искренность – одно из важнейших условий межличностных отношений. У студентов-христиан позитивность религиозной идентичности связана с установкой на экономическую конкуренцию по типу самореализации. Понятие самореализации в религиозном мировоззрении складывается из призывов Писания трудиться и развивать свои таланты [Библия, 2009, Мф. 25, 14–30; Мф. 11, 28]. Выявлена позитивная связь показателя по шкале «следование религиозным практикам» с установкой на экономический патернализм. Студентам-христианам свойственно представление о попечительской роли государства.

Таблица 6 Взаимосвязь характеристик религиозной идентичности с социально-экономическими установками у студентов-христиан

* Различия достоверны на уровне < 0,05.

** Различия достоверны на уровне < 0,01.
*** Различия достоверны на уровне < 0,001.
Взаимосвязь гражданской идентичности и социально-экономических установок и представлений в группе студентов-мусульман. В группе мусульман получены результаты (табл. 7), показывающие, что у студентов-мусульман выраженная гражданская идентичность связана с удовлетворенностью жизнью, прогнозом роста своего материального благосостояния, деловой активностью, установкой на здоровый образ жизни. Позитивность гражданской идентичности способствует укреплению межличностного доверия. Гражданская идентичность у студентов-мусульман позитивно связана с социально-экономическими установками, лежащими в основе успешного экономического развития, залогом которого являются установка на здоровый образ жизни, высокое межличностное доверие, удовлетворенность жизнью и отношением к будущим позитивным изменениям своего материального благосостояния.

Таблица 7

Взаимосвязь характеристик гражданской идентичности с социально-экономическими установками у студентов-мусульман (N = 104)

* Различия достоверны на уровне < 0,05. ** Различия достоверны на уровне < 0,001.

Тем не менее стоит заметить, что у студентов-мусульман, в отличие от студентов-христиан, количество образованных связей значительно меньше, и связи носят только позитивный характер. Обратимся к рассмотрению понятия патриотизма в исламе как наиболее близкого к понятию гражданской идентичности. Для приверженца ислама патриотизм имеет особый смысл. Это прежде всего «стремление улучшить положение своей страны, облагородить жизнь, защитить от бед и пороков, привить высшие ценности» [Исаев]. Но при этом ислам предостерегает мусульманина от «слепой любви и болезненной привязанности к чему-либо в этом мире – к своему народу, земле, дому в том числе, без оглядки на истинность и ложность того, на чем они стоят» [там же].

Рассмотрим взаимосвязь религиозной идентичности и социально-экономических установок и представлений в группе студентов-мусульман.

Как видно из табл. 8, выраженность религиозной идентичности у студентов-мусульман связана с удовлетворенностью жизнью, прогнозом роста материального благосостояния в будущем, позитивным представлением о росте своего благосостояния за последние два года, удовлетворением потребительских интересов, удовлетворенностью материальным благосостоянием и установкой на здоровый образ жизни.

Таблица 8

Взаимосвязь характеристик религиозной идентичности с социально-экономическими установками у студентов-мусульман (N = 104)

* Различия достоверны на уровне < 0,05.

** Различия достоверны на уровне < 0,01.
*** Различия достоверны на уровне < 0,001.
Результаты продемонстрировали позитивную связь шкалы «следование религиозным практикам» с уровнем деловой активности и негативную – со смыслообразующей ролью денег и представлением о деньгах как источнике удовольствия. Этот результат, возможно, тесно связан с религиозным представлением о богатстве в исламе: богатство и накопительство ради самого богатства осуждается шариатом как алчность (102:1–8, 104:1–9) [Коран, 2008]. Выраженность религиозной идентичности у студентов-мусульман, так же как и выраженность гражданской идентичности, образует положительные взаимосвязи с продуктивными экономическими установками. Однако присутствует отрицательная взаимосвязь выраженности религиозной идентичности со значимостью денег, что свойственно религиозному мировоззрению.

Выводы

1. Выраженность гражданской идентичности российских студентов – представителей обеих религий – связана с продуктивными социально-экономическими установками и представлениями. Между группами христиан и мусульман выявлены различия во взаимосвязи выраженности гражданской идентичности с экономическими установками и представлениями: у мусульман выраженность гражданской идентичности способствует только продуктивным экономическим установкам и представлениям, в то время как у христиан выявлены амбивалентные связи выраженности гражданской идентичности с социально-экономическими установками и представлениями. Выявлены различия взаимосвязи позитивности гражданской идентичности с социально-экономическими установками и представлениями у студентов-христиан и студентов-мусульман: у мусульман позитивность гражданской идентичности связана с уровнем межличностного доверия, а у христиан обнаружена негативная связь позитивности гражданской идентичности с отношением к конкуренции и прогнозом роста материального благосостояния. Таким образом, выявлена разнонаправленная связь позитивности гражданской идентичности и экономических установок в группе мусульман и христиан.

2. Выявлены различия взаимосвязей характеристик религиозной идентичности с экономическими установками у мусульман и христиан: у мусульман продуктивным экономическим установкам способствует выраженность религиозной идентичности, а у христиан – позитивность религиозной идентичности.

3. Выявлены различия взаимосвязи характеристик гражданской идентичности с представлениями студентов о деньгах. У христиан характеристики гражданской идентичности связаны с взаимоисключающими представлениями о деньгах («деструктивная роль денег» и «деньги – источник помощи другим и поддержания нормальных условий жизни»); у мусульман связей характеристик гражданской идентичности с представлениями о деньгах не выявлено.

4. Характеристики религиозной идентичности у представителей обеих религий связаны с отрицанием значимости денег и их смыслообразующей роли.

Литература

Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета. М.: РБО, 2009.

Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. Ивано-Франковск: Ист-Вью, 2002.

Ефремова М.В. Роль гражданской и религиозной идентичности в экономическом сознании россиян // Вестник университета (ГУУ). М.: ГУУ № 9. 2009.

Зарубина Н.Н. Социология хозяйственной жизни: проблемный анализ в глобальной перспективе. М.: Логос, 2006.

Ипатова Л.П. Православная идентичность как персональный портрет // Гражданские, этнические и религиозные идентичности в современной России / отв. ред. В.С. Магун. М.: ИС РАН, 2006.

Исаев Д. Исламский патриотизм. Является ли любовь к родине частью веры? http://www.islam.ru

Коран. М.: РИПОЛ Классик, 2008.

Коваль Т.Б. Православная этика труда // Мир России. 1994а. № 2. С. 60.

Коваль Т. Б. Этика труда православия // Общественные науки и современность. 1994б. № 6. С. 55–70.

Лебедева Н.М. Социальная психология этнических миграций. М.: Изд. ИЭА РАН, 1993.

Лебедева Н.М. Теоретико-методологические основы исследования этнической идентичности и толерантности в поликультурных регионах России и СНГ. Изменяющаяся социальная идентичность на постсоветском пространстве // Идентичность и толерантность / под ред. Н.М. Лебедевой. М.: Ин-т этнологии и антропологии РАН, 2002.

Лебедева Н.М., Татарко А.Н. Ценности культуры и развитие общества. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2007.

Липов В.В. Религиозные ценности как фактор формирования социально-экономических моделей // Интернет-конференция «20 лет исследования QWERTY-эффектов и зависимости от предшествующего развития с 15.04.05 по 5.06.05» / Федеральный образовательный портал: Экономика, Социология, Менеджмент. www. ecsocman.edu.ru

Селищев А.С., Селищев Н.А. Китайская экономика в XXI веке. СПб.: Питер, 2004.

Современная психология: состояние и перспективы исследований. Программы и методики психологического исследования личности и группы // Материалы юбилейной научной конференции ИП РАН, 28–29 января 2002 г. / отв. ред. А. Л. Журавлев. М.: Изд-во ИП РАН, 2002. C. 19–41.

Сусоколов А.А. Культура и обмен. Введение в экономическую антропологию. М.: Русская панорама, 2006.

Татарко А.Н., Лебедева Н.М. Функциональная роль гражданской идентичности в структуре социального капитала // Идентичность и организация в меняющемся мире / под ред. Н.М. Лебедевой, Н.Л. Ивановой, В.А. Штроо. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2008.

ТощенкоЖ.Т. Религиозная идентичность и бюрократия // Религия в самосознании народа / отв. ред. М.П. Мчедлов. М.: ИС РАН, 2008.

Харрисон Л. Кто процветает? Как культурные ценности способствуют успеху в экономике и политике. М.: Новое издательство, 2008.

Элбакян Е.С., Медведко С.В. Влияние религиозных ценностей на экономические предпочтения верующих россиян // Социологические исследования. 2001. № 8. С. 103–111.

Barro R.J., McCleary R.M. Religion and Economic Growth. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003.
Gardet L., Jomier J. Islam // Encyclopaedia of Islam Online.

Примечания

1

Индивидуальный исследовательский проект № 09-01-0055 «Психологические проявления кризиса самоопределения личности в бизнесе» выполнен при поддержке программы «Научный фонд Государственного университета – Высшей школы экономики».

2

В англоязычной литературе они называются фокусами идентификации.

3

Обзор истории изучения организационной идентификации см. [Edwards, 2005; Riketta, 2005].

4

Под организационной идентичностью обычно понимается коллективно разделяемое понимание (восприятие, мысли и чувства членов организации) отличительных ценностей и характеристик организации [Albert & Whetten, 1985].

5

В англоязычной литературе используется слово «foci».

6

Здесь и далее мы будет употреблять понятия «коммуникация» и «общение» как синонимичные, не углубляясь в нюансы различия их социально-психологического содержания (см., например, Андреева, 2004).

7

Автор выражает благодарность всем респондентам за оказанную помощь в проведении исследования и особую благодарность доктору математических наук, профессору МФТИ, академику А. А. Селину Академии Информатики и Инновационных технологий при Организации Объединенных Наций.

8

Исследование выполнено при поддержке РФФИ. Проект № 10-06-00086-а.

9

В табл. 4 внесены значения Z-критерия только тех пар групп, которые обнаружили достоверные различия в показателях социального капитала. Чтобы увидеть средние значения, содержательно характеризующие приведенные в табл. 4 различия, необходимо обратиться к данным табл. 3.

10

Базы мониторингов доверия в России с 1990 по 1999 гг., выложенные на сайте Мирового опросника ценностей: http://margaux.grandvinum.se/SebTest/wvs/index_data_ analysis

Content

Иванова Наталья Львовна и др Психологические проблемы современного бизнеса: сборник научных статей

Под ред. В. А. Штроо, Н. Л. Ивановой, Н. В. Антоновой Психологические проблемы современного бизнеса

Введение

Н.В. Антонова, Н.Л. Иванова Проблемы подготовки специалистов-психологов для работы в бизнесе

Литература

Раздел 1 Психологические факторы современного бизнеса

Н.Л. Иванова Личность в бизнесе: проблемы и кризисы самоопределения

В.В. Белоусова Профессиональное самоопределение личности в пространстве современного бизнеса

А.Е. Бугаенко Динамика типов профессионального самоопределения менеджеров в условиях ликвидации компании

Н.В. Антонова Имидж как инструмент бизнеса

О.И. Патоша Психологический анализ мотивации поведения потребителей на рынке товаров бытового потребления

О.И. Патоша, Н.Е. Коробкова Исследование «нерациональных» эффектов поведения потребителей

Раздел 2 Организационная психология бизнеса

С. А. Липатов Социальная психология организационного поведения

А.В. Ловаков Современные тенденции в исследованиях организационной идентификации

Е.С. Искандарова, В. А. Штроо Динамика приверженности персонала в процессе слияния организаций

А.Г. Ларионов, Е.А. Орел Опыт анализа социальных сетей организаций с помощью методики «Азимут»

Т.А. Нестик Психологическое время руководителей: отношение к будущему организации и полихронность

В. А. Штроо Организационные коммуникации в норме и патологии

О. Т. Мельникова, Н.В. Шевнина Проективные методики в качественном исследовании трудовой мотивации

М.Е. Балакшин Деловые партнерские отношения в психологическом анализе: специфика, оценка, развитие

Раздел 3 Социокультурные факторы бизнеса

Н.М. Лебедева, К. Лю Культура и отношение к инновациям в России и Китае

О.В. Ковалева Взаимосвязь ценностей и отношения к инновациям в организациях

А.Н. Татарко Этнокультурные особенности социального капитала россиян

А. С. Потемкина Социокультурные стереотипы делового общения

М.В. Ефремова Роль гражданской и религиозной идентичности в экономическом сознании россиян