Светлана Георгиевна Гончаренко

Уйти красиво и с деньгами

1

Павел Терентьевич Одинцов широко прошуршал над столом газетой «Речь», свернул ее пополам, а затем, подумав, согнул поперек. Так удобнее было пробежать глазами самые мелкие заметки, до которых он еще не добрался. Обычно он успевал освоить все важное и серьезное до обеда. А вот житейская дребедень оставалась если не на сладкое (ничего аппетитного в криминальной хронике или перечне происшествий не было), то на необязательное потом.

– Что за гнусности случаются в наше время! – проворчал он через минуту. – Да, нравы… Всеобщее падение!.. Уму непостижимо!

Допивали чай. Разговоры шли вялые, на посторонние темы. Сестра Павла Терентьевича, Анна Терентьевна, спросила без всякого интереса, только для поддержания беседы:

– Какие гнусности? Опять беспорядки?

Сама Анна Терентьевна газет в руки не брала, потому что читала только романы (часто одни и те же и по многу раз). Мелкие и густые газетные буквы, тесные столбцы и вульгарные заголовки ей не нравились. А чего стоили большие листы той же «Речи», которые надо держать безобразно растопырив руки!

Писали журналисты, на ее взгляд, грубо и бестолково, темы выбирали неприятные, в объявлениях врали. Особенно Анну Терентьевну раздражали политические новости – они всегда бывали нехороши или малопонятны. А ведь огорчений каждому и своих хватает! Вот, скажем, последняя: к лету все окна в доме затянули тюлем, но в столовую прорвалась-таки муха. С кухни, что ли?

Муха была июньская – тусклая, прыткая, бесшумная. Она вилась над крыжовенным вареньем. Пусть варенье третьего года, переварено до черноты и потому годится лишь для подачи в домашнем кругу – мухе даже в нем не место!

Павел Терентьевич открыл рот: он собрался зачитать вслух какую-то статейку. Страдальческий взгляд сестры остановил его. Павел Терентьевич вздохнул и принялся наблюдать за увертливой мухой. Улучив момент, когда негодная снизилась и пешком, резвыми рывками двинулась по скатерти, он прихлопнул ее свернутой «Речью». Затем ловко поддел трупик газетой и вышвырнул в окно, отогнув тюль.

Только после этого Анна Терентьевна снизошла до статейки.

– Так где, Паня, ты говоришь, были беспорядки? – переспросила она.

– Беспорядки, Анюточка? – удивился Павел Терентьевич.

Он снова расправил газету и нашел нужную заметку.

– Нет, тут хлеще – жанровая картинка в современном вкусе. Вот смотри что пишут: «В Могилеве в собственной квартире при магазине зарезан ювелир Яновский». Товару взято на четырнадцать тысяч рублей. Каков куш, а? Хорош?

– Не понимаю, чему ты радуешься? – пожала плечами Анна Терентьевна.

– Я не радуюсь, Анюточка, я возмущаюсь. Каковы подробности! «Очевидцы показали, что накануне вечером в магазине долго пребывала и смотрела бриллиантовые вещи некая элегантная дама». А ночью, представь, налет! Хороша дама? Украли именно то, к чему она приценивалась.

– Наверное, совпадение? У дамы хороший вкус, у воров тоже.

– А вот полиция полагает, что дама была с ворами заодно. Одни свидетели утверждают, что она была выдающейся красоты, другие – что уже в летах. Дама долго и откровенно любезничала с несчастным Яновским. Я так думаю, какая-то пташка полусвета пустила в ход свои известные штучки. Вспомни Соньку Золотую Ручку! Старый пень Яновский – хотя, может, он и молодой был? но хорошо бы старый! – растаял и все свои закрома открыл. Ночью дамочка со своим любовником, а то и не с одним…

– Ради бога, Павел! Здесь Лиза! – вскинулась Анна Терентьевна.

Глазами и бровями она указала на племянницу, дочку Павла Терентьевича. Лиза рассеянно допивала третий стакан чаю и смотрела в окно. Там за тюлевой сеткой клонилось к горизонту медленное солнце. Оно было ярко-розовое, как леденец.

Статейку из «Речи» Лиза, судя по всему, пропустила мимо ушей. Тетка этому была рада: в шестнадцать лет девочке не положено знать, что у кого-то бывают любовники, что существуют дамы полусвета и их штучки, а ювелиров неизвестно кто режет на дому.

А вот что следует иметь на уме и языке приличной девице в воздушном Лизином возрасте, Анна Терентьевна знала отлично. Во всяком случае, лучше всех в Нетске. Воспитывалась она в Петербурге, в Павловском институте. Из этого почтенного заведения выпархивали в свет девицы самого безупречного тона. Среди них Анна Терентьевна была не из последних: при выпуске она даже получила медаль.

В захолустном Нетске Анна Терентьевна всегда чувствовала себя белой вороной. Это было не столько тягостно, сколько почетно. Уже более двадцати лет не залетало в эти края особы более светской. Манеры Анны Терентьевны давно были признаны образцовыми, а тон недосягаемо столичным. Когда к кому-либо из России[1] наезжали интеллигентные родственники, Анну Терентьевну всегда звали в гости, чтобы придать беседам непринужденность и лоск. Она состояла во всех дамских комитетах и держалась с редким тактом. Несколько раз ее просили сопровождать состоятельных дам и девиц в столицы – к родне, к врачам, хлопотать по тяжбам. И за границу она однажды прокатилась потому, что дочка и жена маслоторговца Самохина сроду никуда из Нетска не выезжали, а значит, очень трусили поездов и немцев, среди которых Анна Терентьевна была как рыба в воде.

Самохины обе страдали нервами. Они желали излечения полного, основательного, самого современного и за деньгами не стояли. Мечталось им о котором-нибудь из Баденов.

«Бадены – это прошлый век!» – объявил передовой нетский доктор Гук и отправил больных в модную Бельгию, в город Остенде. Об этом Остенде и сама Анна Терентьевна слыхом не слыхала. Но в путешествие с Самохиными пустилась – не пропадать же хворым бедняжкам из-за того, что они дики и ни к каким языкам не способны!

В Остенде пришлось просидеть почти четыре месяца. Все это время Самохины лечились. Трижды в сутки входили они в прохладные блеклые воды Северного моря и оставались там до появления синевы ногтей. Подрожав и растершись фланелью, больные с головы до ног облеплялись мокрыми простынями и еще немного синели. Такова была проверенная метода.

Домой Самохины вернулись иззябшими и присмиревшими. От их нервных болезней не осталось и следа. Самохина-старшая, правда, втихомолку поругивала бельгийскую дороговизну. Самой близкой родне она признавалась, что, кабы знала, не ездила бы в такую даль, а стала бы обливаться на собственном заднем дворе из колодезного ведра. Простыней в доме тоже полно! Однако дочке лечение помогло – ее свадьба с наследником купца Быкова наконец сладилась. Значит, деньги в Европе потрачены были не зря.

У Анны же Терентьевны эта поездка оставила самые отрадные воспоминания. Прижимистые Самохины оплатили дорогу, гостиницу и хлопоты Анны Терентьевны с европейцами, не разумеющими по-русски. Но не досталось на ее долю ни остендского доктора, ни мокрых простыней, ни пары дюжих мужиков, которые таскали больных дам к берегу в плетеных корзинах со шторками. Поэтому Анна Терентьевна даже не искупалась ни разу в модном море. Она лишь гуляла по берегу, который славно припахивал свежестью, сырой рыбой и подзабытым Петербургом. Ветер норовил вырвать из рук Анны Терентьевны белый зонтик и утащить его в неласковые волны. Ленты трепетали на ее шляпе, глаза слезились от зеркальных зайчиков, которые мелькали и прыгали в море, в кафе подавали отличные сливки, и счастье казалось если не возможным, то легко вообразимым. Разве можно такое забыть? И не желать повторения?

Вот почему манеры Анны Терентьевны, ее светский тон, ее бойкий французский, немного спотыкающийся немецкий и никому не понятный английский считались небольшим, но прочным капиталом Одинцовых.

В остальном их дела шли неважно. Павел Терентьевич в своем страховом обществе жалованье имел не ахти какое, а цены росли. Но главное, росла Лиза! Пока что в зимние месяцы ее выручало коричневое форменное платьице Ольгинской гимназии, а на лето шилось и перешивалось что-нибудь простенькое, холстинковое. Светских удовольствий скромному ребенку, к счастью, не требовалось. Однако года через два на руки семейству должна была свалиться готовая невеста!

Воображая эти неминучие времена, Анна Терентьевна всякий раз теряла покой. Еще бы: Лиза, девушка из прекрасной семьи, воспитанная безупречно…

Безупречно ли?

– Лиза, не горбись! Кисти рук на стол!

Анна Терентьевна наставительно позвякала ложечкой по краю чашки, Лиза лениво выпрямилась.

…девушка, воспитанная безупречно, образованная, красивая – или просто глаза привыкли, а на деле не такая уж красавица? Да нет, все в один голос твердят… или льстят?.. Хорошо, пусть даже не красавица, пусть просто девушка очаровательной наружности – но без средств! Что ее ждет? Глупая унылая служба в прогимназии, на телеграфе? Карьера пишбарышни в пишбюро? Нет, Лиза с ее нравом подобного не стерпит. Тогда жди беды…

– Многие девицы теперь стали чересчур бойки. Готовы буквально на все! Взять хотя бы наш кафешантан… – будто отозвался на мысли сестры Павел Терентьевич, хотя толковал, конечно, что-то свое.

– Павел! О чем ты говоришь! – машинально оборвала его Анна Терентьевна. Она вновь яростно и многозначительно выкатила глаза в сторону Лизы.

– О чем я? Да о случае в Могилеве, о чем же еще. Я полагаю, если цыпочка, которая смотрела бриллианты, в самом деле подавала старику – да пусть и не старику! – авансы, после со своим любовником…

– Что на тебя, Павел, сегодня нашло? Что за темы? Уволь! Я не стану больше слушать такие гадости, – тряхнула головой Анна Терентьевна, и сережки возмущенно качнулись в ее ушах. – У нас тут глушь, дичь, Азия – согласна! Но одно хорошо: никаких ужасов, слава богу, не случается. Умертвий, кровопролитий…

– На прошлой неделе застрелился поручик Шляпин, – подала голос Лиза. – Кровищи было!

– Не путай, пожалуйста! Это несчастный случай, – возразила Анна Терентьевна.

– Вовсе нет. Все знают – и вы, тетя Анюта, тоже! – что Шляпин сам застрелился. Из-за любви к Зосе Пшежецкой. Представляю, как она радовалась.

– Лиза, что ты говоришь! Как можно такому радоваться?

– А почему нет? Когда из-за тебя стреляются? Я бы, например, счастлива была. Конечно, если бы Шляпин выжил и остался на всю жизнь калекой – красиво бледным, с легкой хромотой и черной повязкой на лбу – было бы еще лучше. Моя совесть тогда была бы совершенно спокойна. Но насмерть – тоже чудесно!

– Лиза!

– Вы, тетя Анюта, только для вида возмущаетесь. Вы бы тоже такого хотели, я знаю.

– Чего такого?

– Чтоб из-за вас кто-нибудь застрелился. Например, инженер Бородаев.

– Что за бред!

Подобных дерзостей Анна Терентьевна снести не могла. Она шумно задышала и шлепнула по скатерти смятой салфеткой.

Лиза прикусила язык: сорвалась-таки, хотя намеревалась за обедом вести себя безупречно!

«Безупречно» было любимое теткино слово. Имелось еще одно грозное словцо – «беспрекословно». Саму Анну Терентьевну этими двумя словами можно было описать с головы до ног. Например, именно безупречно она была всегда одета к обеду: восседала за столом не в какой-нибудь блузе-распашонке, а в шелковом платье, в тугом скрипучем корсете, в светлых чулках и с пудреным носом. С самого раннего утра она была безупречно причесана. Это значило, что к собственной седоватой косе она прикрутила другую, тоже свою, но молодую, русую. Обе косы складывались горкой на макушке. Потом Анна Терентьевна вынимала из папильоток и взбивала надо лбом куст мелких кудрей. Точно такую же старомодную прическу носила вдовствующая императрица Мария Федоровна.

Вообще Анна Терентьевна чем-то походила на многих императриц. Она знала это и нарочно даже дома держалась по-царски. Как это делать, она представляла хорошо, потому что в своем институте насмотрелась на августейших особ.

– Кстати, элегантная дама, посетившая ювелира Яновского, была неестественно белокура. Крашеная или в парике, – брезгливо добавил Павел Терентьевич. – О, нравы, нравы!

Он философски прихлебнул чаю, удерживая ложечку в стакане двумя пальцами. Чай оказался таким стылым, что даже глотать его не хотелось.

– Ты, Паня, прав, – вздохнула Анна Терентьевна. – Уж кого-кого, а воров в наше время развелось предостаточно. Сидишь и боишься. Жаль, что Керима нам пришлось отдать в деревню. Славный, верный был пес!

Павел Терентьевич фыркнул:

– Славный? А ты вспомни, как прошлым летом он цапнул за ляжку Пиановича! Бедняга тебе, кажется, стишки нес?

– Да, сочинения Бальмонта, – уточнила Анна Терентьевна. – Бедный Игнатий Феликсович! Он пострадал, а за что? Бальмонт, увы, совсем исписался. Оторвался от натуры, а я этого не люблю.

– Даже если б Бальмонт и не исписался, ему все трын-трава. А наш Игнатий, достойный интеллигентный человек, лишился своих варшавских штанов.

Анна Терентьевна строго заметила:

– Паня, в дамском обществе слово «штаны» неприемлемо!

– А как надо говорить? Порты?

– Лучше вовсе этот предмет одежды не упоминать, особенно при молодых девушках. Это неприлично, нехорошо.

– Почему? Люди ведь носят штаны! Это жизнь. Вот без штанов ходить действительно неприлично.

– Разумеется. Но согласись, разглагольствовать на подобные темы воспитанный человек не станет!

Лиза слушала пикировку отца с теткой вполуха. Они, как всегда, спорили от скуки. Молчать за столом Анна Терентьевна считала неприличным. Одна только Лиза, как девица, должна была помалкивать и приятно улыбаться.

Про улыбку Лиза то и дело забывала. А надо было быть начеку, иначе Анна Терентьевна поймет, что у племянницы что-то на уме, и засадит за рояль или рукоделие. Вот где настоящая пытка! Лизины неуклюжие вышивки, дырявые мережки, бесконечный лиловый чулок с пропущенными петлями стыдливо таились в самом дальнем углу комода – показать такое кому-нибудь было стыдно. Начатая зимой салфетка с фиалками превратилась в тканье Пенелопы, которое не двигалось, кажется, лет двадцать: кривые стежки тетя Анюта неумолимо выстригала и заставляла делать сызнова. Нет, только не пяльцы…

Солнце задело огненным боком соседние крыши, и отец с теткой дружно зевнули. Первым не выдержал Павел Терентьевич:

– Я, Анюта, пожалуй, пойду вздремну. С четверть часа, не более. А вечером в клуб…

Анна Терентьевна ответила ему императорской улыбкой – снисходительной и немного печальной. Увы, из-за отсутствия собеседника ей самой придется до вечера прилечь…

Она перевела взгляд на Лизу. Лиза оказалась во всеоружии: глаза потуплены, кисти рук на столе, волосы аккуратно забраны за уши. Загляденье, а не девочка! И голос тихий, кроткий:

– Я, тетя, тоже пойду к себе. Почитаю мадам де Сегюр. В третий раз… Мне очень нравится!

– Конечно, мое дитя! Это будет хорошо для твоего французского.

– А потом на минутку загляну к Фрязиным? Заберу у Мурочки своего Тургенева…

Никакого Тургенева Лиза Мурочке не давала, но с полным правом покинула столовую. Пулей выскочила на крыльцо. Остались позади двор, сараи и огород, именуемый садом. Вот, наконец, забор и соседские владения.

По дороге Лиза первым делом растрепала волосы. У, эти голые оттопыренные уши – глупый знак девичьей скромности и благовоспитанности! У, эта тетя Анюта с ее Павловским институтом! Ни одна дама теперь не показывает в обществе уши. Кому они нужны?

Вообще-то тетку Лиза нисколько не боялась и могла бы вытворять самые отчаянные штуки, не то что чесаться по своему вкусу. Но так уж была устроена тетя Анюта, что малейшее нарушение порядка ее убивало. Вернее, она сама говорила, что убивает. На самом деле она просто плакала, краснела лицом и начинала причитать, что у Лизы одно-единственное достояние – безупречные манеры и репутация. С подобным капиталом сама тетка достойно прожила жизнь, а без него, напротив, давно бы погибла. Погибнет и Лиза, если растеряет свое сокровище.

После получаса теткиных стенаний няня Артемьевна бежала за доктором Фрязиным, доктор прописывал Анне Терентьевне на лоб пузырь со льдом, а внутрь – бром. Больная помещалась на диване со множеством подушек-думок, которые сыпались на пол при малейшем ее движении и даже вздохе. Лизе всегда бывало ужасно стыдно, когда тетя Анюта из-за нее лечилась. Приходилось сидеть подле дивана, менять воду в графине или отсчитывать бромные капли (Лиза вечно сбивалась и забывала, сколько раз булькнуло в стакан). Еще надо было подбирать думки и засовывать их на место, в щель между диванной спинкой и тугим теткиным боком. Стыдно, стыдно, и тетю Анюту жалко!

Сегодня Лизе особенно не хотелось проштрафиться и спровадить тетку на диван: ведь она хотела сбегать к Мурочке и обсудить еще раз утреннее приключение.

Вспоминая о нем за обедом, Лиза всякий раз слегка подпрыгивала на стуле. Один раз даже уронила вилку. С чего бы? То, что случилось, и приключением-то всерьез не назовешь. Просто вполне самостоятельная и независимая девушка (и не при царе Горохе, а летом 1913 года!) взяла и познакомилась с молодым человеком. Подумаешь!

Однако с благовоспитанной Лизой такое случилось впервые – и не в гостях, не на какой-нибудь елке, не на улице даже, где бы она шествовала в неизменной теткиной компании и была представлена какому-нибудь приличному семейству. Нет, знакомство вышло само собой, и где – в публичном саду! Лиза считала себя очень современной и смелой, но сердце у нее до сих пор билось неровно, будто она весь день бегала вприпрыжку.

Знаменитый сад Копытиных, где все и произошло, никаким Копытиным теперь не принадлежал. Он давно был выкуплен в городское пользование у выродившейся фамилии, которая промышляла мясом и кожами. Некогда Копытины жили на широкую ногу. Для собственного променада они проредили березовую рощу, выкорчевали кусты, наделали прямых дорожек и все это назвали садом. С копытинских времен до сих пор остались березы и несколько дряхлых ив. На их стволах зияли расщепы – следы гроз и пыльных бурь, которые случались в Нетске в разгар лета. В саду имелся небольшой кислый прудик, где две лодчонки – «Зина» и «Везувий» – клевали крашеными носами игрушечный причал. На эти лодки зарились только самые отчаянные романтики – в полнолуние, напрочь отбивающее рассудок. Кто в здравом уме сядет на весла в стоячей луже, когда совсем рядом, в двух кварталах отсюда, вольная река Неть?

Вечерами в саду Копытиных было весело: музыка тяжко вздыхала и кликала счастье пожарными трубами, горели настоящие электрические лампочки, подавались фруктовые воды, смеялись барышни. Но гимназистам, гимназисткам, епархиалкам и прочему несовершеннолетнему люду не было ходу в этот ночной Эдем. Бродила там лишь вполне взрослая, свыкшаяся с пороком публика. Она жевала пирожки, восседала на скамейках и утекала в глубь сада, где скрывалось дощатое чудище с резными наличниками в русском стиле – кафешантан.

Лиза в саду Копытиных бывала только днем, зато без тетки. С утра до обеда тут было царство нянек и глупых детишек. Лиза и ее подруга Мурочка Фрязина ходили в сад исключительно из-за качелей.

На качелях и случилось знакомство, которое не давало теперь Лизе покою. Началось с того, что Мурочка и Лиза катались, а совершенно неизвестный и никогда тут прежде не виданный молодой человек стоял рядом и на них глазел.

Мурочке, как всегда, от качелей стало дурно минуты через три. Не зря няня Артемьевна говорит, что голова у нее слабая. Это не значит, что Мурочка глупа. Напротив, учится она прилично, а в математике ей и вовсе нет равных – трехзначные числа запросто в уме складывает! Зато ее вечно укачивает в поезде, в пролетке и даже на санках.

А вот Лиза любила быструю езду («Как Чичиков», – язвила Мурочка, которая не только все читала, но и накрепко запоминала прочитанное). Еще Лиза обожала высоту, всяческую тряску, горки и велосипед. Большими качелями в саду Копытиных она никогда не могла насытиться. Мерные взлеты к вершинам берез, почти в небеса, а потом падения в бездну тени, к земле, к траве – о, если бы это не кончалось! Когда Лиза неслась вниз, внутри у нее вспыхивал холод и так сладко давил сердце, что глаза сами зажмуривались от блаженства.

– Чудо! – вскрикивала Лиза. – До чего я хочу, Мурочка, полететь на аэроплане! Эх, если бы снова этим летом в Нетске были авиаторы…

Авиаторов Лиза видела лишь однажды, два года назад. Странные их решетчатые машины зудели и кружились над Кичеевским полем. Публика ахала и не верила своим глазам. Многие ждали, что какой-нибудь аппарат свалится, зацепившись за крышу колокольни или за флагшток у палатки почетных гостей. Но все обошлось: авиаторы остались целехоньки. Они даже дали себя фотографировать, обнимать и носить на руках взад и вперед по пыльному полю. Их круглоголовые шлемы вошли в моду – такой надел даже губернаторский шофер вместо прежнего ушастого кепи.

В последний день полетов в воздух поднялись пассажиры из отчаянных нетских добровольцев – штабс-капитан Матлыгин, учитель физики Мухин и бесшабашная Зося Пшежецкая. Лиза стояла тогда в толпе и завидовала им до слез. Отец смеялся над ней, как над маленькой. Пусть теперь только попробует не пустить полетать!

Мурочка ни о каких аэропланах не помышляла, особенно на качелях. Она изо всех сил цеплялась побелевшими пальцами за гладкие жерди и бормотала: «Лиза! Хватит! Не могу больше! Даже ради тебя!»

Пришлось ее пожалеть. Бедная Мурочка выбралась на твердую, надежную землю и уселась на скамейку тяжело дыша. Все вокруг казалось ей чрезмерным и противным: песок дорожки ядовито блестел, воробьи свистали оглушительно, как сумасшедшие. «Никогда больше не стану на качелях болтаться!» – обещала подруге Мурочка.

Вот тогда-то и подошел к Лизе незнакомец. Он сказал:

– Можно с вами на качели?

– Можно, – ответила Лиза. – Только раскачивайте посильней.

Был незнакомец длинный, почти на голову выше Лизы, но вряд ли ее старше – просто мальчишка в полотняной белой косоворотке и с какой-то книжкой за поясом. Лизе он не понравился: слишком обыкновенный. Даже обыкновеннее обыкновенного – почти безбровый, белобрысый, с приглаженными мокрыми волосами. Должно быть, в Нети только что искупался. Его манеры не только тетя Анюта нашла бы дурными – улыбался невпопад, краснел поминутно. Герой!

Но был это первый незнакомец, самовольно вступивший в Лизину жизнь. За такую смелость она простила ему даже его шершавый, розовый, обожженный солнцем нос, готовый вот-вот облупиться.

Жаль все-таки, что не нашлось в нем ничего значительного и демонического. Лиза знала, что внимания достойны не такие вот костлявые мальчишки, а мужчины постарше и, главное, брюнеты. Например, трагик Варнавин-Бельский, всеобщий нетский кумир – настоящий брюнет. Таких называют жгучими. И адвокат Пианович тоже жгучий и считается красавцем. Вон он сидит за столиком под черемухами, играет в шахматы с ветеринаром Игруновым. Да, Пианович образцово темноволос! Усы и бородка у него аккуратные, будто нарисованные, а глаза с прищуром, светло-карие – есть такой светлый изюм, самый крупный и сладкий, бухарский. Пожалуй, этот изюмный взгляд как раз подкачал: в глазах демонических брюнетов обязательно должна быть глубокая печаль. И еще, кажется, холодный блеск?

Пока Лиза не очень хорошо разбиралась в красоте сорокалетних мужчин. Она уже несколько раз слегка влюблялась, но все в одноклассников Вовы Фрязина, Мурочкиного брата, и в строжайшей от всех тайне. Недавно она завела дневник для душевных излияний. Пока там было всего три никчемных записи про погоду – на большее пороху не хватило. К первой странице она приклеила открытку: неизвестной девушке молодой человек дарит букет, подкрашенный едко-розовым. Открыточный молодой человек был само совершенство: усики демонические, в глазах блеск (наверное, холодный?), губки крошечные, тронутые той же розовой краской, а руки маленькие, почти женские.

У мальчишки с качелей руки, как назло, были большие, красные и даже – о ужас! – в цыпках. Нет, ровно ничего интересного в нем не было!

Несмотря на это, Лиза гордо летала на качелях среди берез и облаков. Еще бы – она свободна, смела и даже решилась кататься с незнакомцем. А уж незнакомец от нее прямо-таки в восторге. Как хорошо, что надела она белое платье, а не противное форменное! С форменного как раз сегодня тетка сводила чернильное пятно, а заодно распускала защипки, чтобы удлинить подол – Лиза очень выросла за последний год. Таким образом, о блошином коричневом цвете на время можно было забыть, хотя тетка, конечно, старалась и спешила. Как бывшая институтка, она полагала, что скромная барышня не должна щеголять по городским улицам дачными нарядами – вдруг директриса возьмет да увидит случайно какие-нибудь легкомысленные рукавчики или короткую прошлогоднюю юбку.

Белое платье бросало на Лизино лицо снежные отсветы. Ее коса почти расплелась, и волосы золотой паутиной сияли у щек. В щеки, правда, впилась резинка от проклятой шляпы-тарелки, этого воплощения безупречности. Лиза видела себя – даже двух одинаковых себя – в круглых зрачках незнакомца. Она видела свою соломенную шляпу, горящие на солнце волосы, свои раскинутые в стороны руки и белые рукава, которые раздувает ветер. Летало, ширилось и обливалось холодом сердце, как всегда на качелях. Сама жизнь так и распахивалась навстречу всей своей синевой и блаженной неизвестностью. Нынешнее лето начиналось как другой мир!

– Вы совсем не боитесь высоты, – заметил незнакомец.

Его голос дрожал от смущения.

– Не боюсь, – беспечно подтвердила Лиза. – Я даже люблю высоту. Я бы очень хотела полетать на аэроплане или хотя бы на воздушном шаре.

– Воздушные шары признаются специалистами более безопасными. А вот их скорость и управляемость… Однако авиаторы то и дело разбиваются. Теперь, правда, все реже, – бубнил незнакомец.

Неужто он зануда?

– Я не разобьюсь! – усмехнулась Лиза. – Меня ангел держит. Так моя няня говорит.

Она тут же пожалела, что заикнулась про няню. Маленькая она, что ли? И вообще – «ах, няня, няня, здесь так душно!» – всей этой девчоночьей чепухи она терпеть не могла.

– Вы живете здесь недалеко, на Почтовой, – сказал вдруг незнакомец. – Я вас видел: вы заходили к Колчевским. Наверное, музыке учитесь?

Незнакомец, который вульгарно болтался по Почтовой, разочаровал Лизу окончательно. Что он там делал? Уж не сам ли брал уроки у Колчевских? Может, это именно он упорно долбил арпеджио на гнусавой виолончели, которую Лиза всякий раз слышала через стену во время собственных уроков? Вот некстати! Тогда он быстро выяснит, что Лиза – одна из худших учениц мадам Колчевской. Пианино наряду с вышиванием салфеток числилось у нее среди инструментов пыток. Была, правда, надежда, что незнакомец бегает по Почтовой в лавку Маматова за карамелью…

– Хотите леденцов? – в самом деле предложил блондин, начисто лишенный загадочности.

– Не хочу, спасибо, – холодно отказалась Лиза.

– Хорошие леденцы, ландринки…

Ну, о чем с таким разговаривать! Совсем плох.

Лиза устремила глаза в небо. Груда ослепительных ватных облаков то неслась ей навстречу, то отступала назад. Скрипели качели, мерно трудился незнакомец, раскачивая небо и землю. Внизу, в черемухах, бил себя по коленке ветеринар Игрунов и тонко вскрикивал: «Эх я, шляпа! Слона зевнул!» Адвокат Пианович у Игрунова выигрывал и мало смотрел на доску. А вот Лизу на качелях он заметил и весело кивнул. Она долго потом ломала голову, прилично ли отсюда, с качелей, носясь вверх и вниз, раскланиваться со знакомыми.

– Меня зовут Иван, – представился блондин.

Он и фамилию свою назвал, но Лиза из-за качельного скрипа ее как следует не расслышала. Переспрашивать не стала – еще решит, что она тугоухая.

– Елизавета Павловна Одинцова, – ответила она вежливым взрослым голосом. – Давайте тормозить, мне домой пора.

Она сошла с качелей, надменно сдвинув шляпу на лоб, и направилась к Мурочке. Та на скамейке давно уже отдышалась и порозовела. Под руку они удалились из сада Копытиных, а Иван с неизвестно какой фамилией так и остался навытяжку стоять у качелей. Лиза на него даже не обернулась. Она полагала, что выглядит очень взрослой, равнодушной и опасной.

За первым же поворотом улицы подруги, не сговариваясь, расхохотались. Мурочка сказала:

– До чего интересно вышло! Вот бы знать, кто он такой? А ты была ужасно спокойной. И говорила бойко. О чем, если не секрет?

– О музыке, – соврала Лиза. – Он неглуп, но очень неловок. Кажется, играет на виолончели.

Вряд ли играет, но не рассказывать же Мурочке про леденцы!

– Ты его, Лиза, просто с ног сшибла. Ошеломила! Он страшно смущался. И белое тебе ужасно к лицу!

Все-то у Мурочки страшно и ужасно!

– Только вот волосы страшно растрепались, – добавила она. – Все прохожие оглядываются. Вон тот хромой от самых качелей за нами тащится. Как пить дать, тетка убьет тебя, когда узнает, что ты на качелях вытворяла с посторонним мальчиком. Я думала, вы оттуда вверх тормашками свалитесь!

– Я ничего не вытворяла. Просто люблю, когда сильно раскачивают, – сказала Лиза. – И потом, откуда тетя узнает? Ты ведь не скажешь?

Мурочка обиделась:

– Как ты могла подумать! Никогда! Но там ведь сбоку Пианович сидел с ветеринаром. Они видели все!

– Думаешь, они наябедничают? – встревожилась Лиза. – Ветеринар вряд ли: он в шахматы глядел. А вот за Пиановича не поручусь – он часто у нас бывает. Этот может донести! Только зачем?

– От нечего делать, – веско ответила Мурочка. – Такова светская жизнь. Надо же говорить о чем-то в гостях! Младших всегда желают наставлять на истинный путь – уж мы-то с Володькой натерпелись от разных незваных очевидцев! Ты тоже должна знать, что сплетне ничего не стоит погубить репутацию. Вспомни бедную княжну Мери! Или драму «Маскарад». Ведь ужас!

Начитанная Мурочка всегда очень кстати приводила примеры из книжек. Лиза задумалась. Принесла же нелегкая сегодня Пиановича с его шахматами! Если тетя Анюта узнает про Лизины вольности, чего доброго, перестанет пускать в сад Копытиных. А Лиза почему-то твердо знала, что блондин в косоворотке, хоть и не имеет за душой ни капли демонического, завтра будет ждать ее у качелей. И послезавтра будет ждать. И еще долго. Хорошо бы вечно! И если, не дождавшись ее никогда, он застрелится, как поручик Шляпин… Вот было бы отлично!

За обедом Лизе в голову все время лез этот незнакомец из сада Копытиных, а перед глазами качались березовые вершины. Даже качельный скрип стоял в ушах. Почему-то виделась и нога Пиановича, укушенная в прошлом году свирепым Керимом. Округлая эта нога была обтянута полосатой штаниной и время от времени злорадно притопывала по метеному садовому песку. Припомнился и какой-то облезлый господин с толстой тростью, который стоял не у качелей, а поодаль. Когда подруги вышли из ворот сада Копытиных, этот господин, прихрамывая, все время поспевал за ними, только по другой стороне улицы. Мурочка тоже его заметила. Что за Мефистофель? Что ему нужно? Противный невозможно! Впрочем, подобных персон Лиза тогда нисколько не опасалась – они не были вхожи в приличный дом Одинцовых и ничем ей навредить не могли. Зато знакомый адвокат…

Любопытно, зайдет ли Пианович вечером к отцу перед клубом? Встретиться с ним было бы неприятно. Вдруг он вместо привычного «Все хорошеете, Бетти!» ляпнет что-нибудь про растрепанную косу и качели? Ай-яй-яй…

Лиза привычно одолела дыру в заборе и оказалась в саду Фрязиных. Сад этот совсем не походил на владения Одинцовых, где росли патриархальные смородина с крыжовником и были устроены огуречные гряды, высокие, как скамейки. У Фрязиных все выглядело щегольски: ровные дорожки, стриженые кусты. На клумбах ярко зеленели, никак не решаясь зацвести, маргаритки и левкои. Беседок у Фрязиных было целых две. Новая, просторная, с трех сторон занавешена полосатым тиком – здесь принимали гостей и пили чай, жестоко страдая от комаров.

А вот старую беседку, еле заметную за кустами, давно не чинили и не красили. Она покосилась, ее пол бархатно замшел и в одном месте провалился. В крыше светились сплошные прорехи. Мурочка находила все это очень романтичным. Почему-то ей казалось, что Татьяна Ларина мечтала точно в таком же ветхом строении, поэтому беседку она называла ларинской. После обеда подруги обычно встречались именно там.

Лиза забралась в беседку и уселась на шаткую скамью. Уединение располагало к глубоким размышлениям. Вот бы узнать, кто такой этот Иван? Вдруг какой-нибудь обормот, оставленный на третий год в пятом классе? Плохо, что Мурочка не идет в сад. Скоро уже солнце сядет!

Из своей засады Лиза видела не только зады фрязинского дома. Сквозь щели в заборе можно было наблюдать, что происходит в безымянном глухом проулке. Только ничего и никогда там не происходило. С другой стороны, за кустами, виднелся угол дома Одинцовых, где была комната тети Анюты. Анна Терентьевна с послеобеденным сном уже покончила: в окне двигалась ее тень. Блеснула зеркальная дверь открываемого шкафа – это тетка достала лиловое платье с зелеными точечками. Сейчас она в это платье облачится, коралловые сережки поменяет на длинные, с зелеными камушками, которые называются так же, как теткины любимые духи – гелиотроп. И соберутся гости чайку попить, поболтать, в лото поиграть. Скучища!

2

Не дождавшись Мурочки, Лиза стукнула в кухонное окошко Фрязиных. Окно распахнулось, из него высунулось румяное лицо кухарки Сани.

– Где Мурочка? – спросила Лиза.

– Наверху сидят, – ответила Саня. – Делаида Петровна уехали и наказали их во двор не пускать.

– Тогда я сама наверх пройду. Открой, Саня! – потребовала Лиза.

Добросовестная Саня крепко задумалась.

– Делаида Петровна про вас ничего не сказали, – с сомнением пробормотала она. – Идите, барышня, но если что… Если Делаида Петровна вдруг вернутся…

– Пусть! Съест она меня, что ли?

Бедная Мурочка весь день томилась в своей комнатке в мезонине. На ее столе лежал учебник Марго, пара словарей и раскрытый французский роман для девиц, очень глупый. По настоянию тетки Лиза его уже прочитала. Там все дело было в двух сиротках. Свирепые, но благородные цыгане зачем-то похитили их прямо из колыбели и только двадцать лет спустя признались в краже. Две юные цыганки невообразимой красоты и добродетели оказались на деле герцогскими дочками, так что седовласые отцы совершенно зря прокляли двух каких-то виконтов, влюбившихся в этих цыганок. Неужели серьезная Мурочка читает подобную чепуху?

Выяснилось, однако, что Мурочка отбывала повинность. Глубокая рытвина, проделанная на странице мстительным крепким ногтем Аделаиды Петровны, Мурочкиной мачехи, означала место, с какого Мурочке следовало переводить. Получившееся нужно было записывать. Своим круглым почерком Мурочка уже успела вывести: «О, никогда в благодарной груди Викторин не трепыхалось так глубоко спасибо для ее доброго великого папы, укрытого седыми висками!»

– Какой еще великий папа? – засмеялась Лиза. – Римский, что ли? Тут, верно, про дедушку говорится.

– Не учи, сама знаю, – вздохнула Мурочка. – Я нарочно чушь пишу, ей назло! Сижу в заточении, как Золушка. Только та горох перебирала, а я перевожу с французского всякую дрянь. По-моему, горох куда интереснее.

– За что тебе перепало?

– Да ни за что! Из-за Володьки опять. Он накопал червей и одного ей сунул в стакан, а остальных на моей полке спрятал, в банке. Вот и вышло, что все это – моя затея.

Лиза вздохнула. Бедная Мурочка! Бедный Володь-ка! Мелкие придирки тети Анюты ничто в сравнении со строгостями Аделаиды Петровны.

Брат и сестра Фрязины были близнецы – одинаково востролицые, темноглазые и живые. Аделаида Петровна за глаза звала их крысятами. Еще прошлым летом они были Машей и Володей, однако недавно Маша придумала себе и брату имена новые, современные. С Володькой мудрить было нечего – он стал Вовой. Звучало отменно: аристократично и немного залихватски. Сама же Маша долго колебалась между модными Марой и Мурой. Пришлось закрыть глаза и тянуть из конфетной коробки одну из двух бумажек. Попалась та, на которой было написано «Мура».

Лиза с близнецами была знакома с незапамятных времен: Одинцовы и Фрязины были добрыми соседями. Володька, естественно, над девчоночьей дружбой смеялся, но Лизу признавал: она была самой быстроногой в округе и в горелки играла до упаду. Володька увлекался зоологией, то есть нес домой всякую живность – букашек, червей, ежиков. Иногда он притаскивал целое ведро головастиков, добытых в какой-нибудь канаве. Известно, что девчонки головастиков не выносят, особенно тех, у которых уже отрастают лапки. Однако Лиза любовалась этими тварями без всякого трепета и находила, что у них кроткие мордашки. Она даже пугала бедняг, запуская руку в ведро. Все это не могло не вызвать самого серьезного уважения будущего зоолога.

Зато мачеха Аделаида Петровна головастиков боялась. Из-за этого Володька норовил подсунуть банку со своим уловом к ней в спальню, на туалетный столик. Там царил живописный кавардак: цветные флаконы парижских и московских духов, шпильки и гребешки окружали фарфоровую пудреницу в виде белой розы. Пудреница была колоссальных размеров. Мурочка называла ее капустой.

Аделаида Петровна была немного близорука и Володькин живой подарок замечала не сразу. Когда она садилась у зеркала разглядывать свое большое темнобровое лицо, сначала щурила глаза и принимала волнующие позы, которые доставили ей лет пятнадцать назад славу первой нетской красавицы. Теперь ей приходилось улыбаться тоньше, а подбородок сильнее выдвигать вперед, потому что гнездился под ним второй – висячий, неприятный и неискоренимый. Глаза с годами стали мельче, брови реже. Целая пропасть огорчительных мелочей обнаруживалась, если присмотреться!

Аделаида Петровна вздыхала. Ее печальный взгляд падал на ряд знакомых флаконов. Эти флаконы, она помнила, еще утром стояли как-то иначе. В душе сразу вспыхивал едкий гнев на горничную Гашу, которая, должно быть, втайне лила драгоценные ароматы себе на макушку и за пазуху. К тому же среди флаконов и коробок, перепутанных чужой рукой, что-то шевелилось.

Аделаида Петровна щурилась сильнее и приближала лицо к столешнице. Головастики! Они суетились в банке, крутили прозрачными рыбьими хвостами и пучили на Аделаиду Петровну бисерные глазки, отвратительно пристроенные где-то на затылке.

Аделаида Петровна издавала долгий крик. Затем расчетливо – на мягкий ковер или на кушетку – падала в обморок.

Володька не верил в истинность этих обмороков. Крики мачехи его радовали, хотя он знал, что за минутную забаву придется заплатить целым днем сидения в чулане или в запертой приемной отца.

Аделаида Петровна и близнецы никогда открыто не ссорились. Веселый доктор Фрязин не допустил бы, чтоб кто-то притеснял его замечательных детей. Аделаида Петровна это понимала. Поженились они с доктором шесть лет назад по горячей страсти. Оба тогда вдовели. Борис Владимирович Фрязин был живой, невысокий и смуглый – чернявые близнецы пошли в него. Аделаида же Петровна, напротив, отличалась заметным ростом и таким пышным бюстом, что он гнул ее вперед. Хотя эта позировка была как раз в моде и называлась «голубиная грудь», все равно казалось, что Аделаида Петровна рухнула бы под тяжестью бюста, если б он не крепился на сильном торсе и крутых, правильных, как валун, бедрах.

Аделаида Петровна была богатой купеческой вдовой. Платья она выписывала из Москвы и Парижа, любила крупные шляпы с перьями. В тени этих шляп загадочно мерцали ее глаза. Разве мог впечатлительный, с художественной жилкой доктор не влюбиться в такую красоту? «Это не цветок, а целый сад цветущий», – восторгался он. Разве могла Аделаида Петровна остаться равнодушной к натиску доктора – горячего, говорливого, красивого собой, хотя и совершенно лысого?

Была страсть. Но глупые и жестокие дети подобных страстей никогда не разумеют. Аделаида Петровна не имела собственных детей, иметь не надеялась – и не любила ничьих. На Володьку с Мурочкой она не обращала внимания, пока не предоставлялся случай проявить разумную строгость. Бывало это часто. Доктор над выходками близнецов хохотал, но наказывать соглашался. Он считал, что разумные наказания закаляют характер.

– Меня самого отец очень драл, – радостно вспоминал он. – За дело драл, хотя чаще просто под горячую руку. Я зубами скрипел, но не плакал – и вот я жив, и бодр, и удачлив. А вам в чулане посидеть тошно? Эх, богатыри – не вы!

Мурочка тихо ненавидела мачеху. Зато Володька, склонный к естественным наукам, изобретал для бедной Аделаиды Петровны целую кучу, как он говорил, «казней египетских». В ход чаще всего шли червяки и гусеницы. Иногда подбрасывал в шляпную картонку мачехи мышь, придушенную мышеловкой. Недавно отсидел в чулане целый день за то, что посадил майского жука в театральную сумочку Аделаиды Петровны. Предварительно Володька окропил жука одеколоном, и бедное насекомое на время лишилось рассудка.

Аделаида Петровна раскрыла сумочку в самый разгар «Принцессы Грезы» – понадобилось незаметно достать платочек и вытереть увлажнившуюся в духоте шею, не то пудра слиняла бы пятнами. Тогда-то из атласных недр ридикюля и вырвался на волю очумелый жук. Он немного повисел в воздухе перед носом Аделаиды Петровны, а потом, гудя, стал метаться над головой зрителей. Скоро его повлекли огни рампы. Жук кружил над сценой, пока с лету не ударился в благородный лоб трагика Варнавина-Бельского, а потом рикошетом пал без чувств в бархатные колени принцессы Грезы.

Варнавин играл средневекового рыцаря, который только что скончался. Актер полулежал в удобной позе среди красиво расстеленных шелков и даже подремывал.

Нежданно получив в лоб, Варнавин проснулся, сел и оглянулся по сторонам. Он тут же вновь свалился на ложе, но было поздно: поднялся шум и хохот. Нерасторопная принцесса Греза сидела с жуком на коленях и не могла вымолвить ни слова.

Варнавин не сдался. Он стонал и извивался в шелках до тех пор, пока его игра – как всегда, потрясающая – не одолела смех и смущение зрителей. Только тогда он умер второй раз в этот вечер. Его искусство напрочь затмило выходку жука. Зал долго гремел аплодисментами, многие плакали.

За лихие научные опыты Мурочка дала брату прозвище: Чумилка-Ведун. Так звали героя одной детской книжки.

Едва Лиза уселась на Мурочкину кровать и открыла рот, чтобы завести тихий секретный разговор про сегодняшний случай на качелях, как Чумилка затопотал по лестнице. Он до смешного походил на сестру – был такой же щупленький, смуглый, юркий. Только одет был в старую гимназическую куртку хмуро-синего цвета и на голове вместо двух жидких кос имел спартанскую стрижку.

– А я слышал, как ты пришла, – кивнул он Лизе. – Ты, Лизавета, ей-богу, такая стала красивая, что мне совестно говорить тебе «ты».

Лиза усмехнулась. Она считала, что красота тут ни при чем. Просто за последний год она выросла и на целую голову стала выше Володьки. Отсюда его почтение.

– Разве ты, Вова, не должен сидеть сейчас в чулане? – спросила Лиза. – Быть не может, чтоб Мурочка в одиночку расплачивалась за червяков.

– Я сидел, – признался Вова. – Но со мной всегда мой верный друг. – Он вынул из кармана топорного вида перочинный нож и поиграл лезвием. – Догадываетесь, девицы, для чего мне пригодилось это опасное орудие?

– Яблоки чистить, – предположила Лиза.

– А вот и нет! Зря язвите. Я просунул лезвие в дверную щель, поддел крючок – и вот я на свободе.

– Совсем как Нат Пинкертон в «Зеленом фонарике», – вспомнила Мурочка.

– Точно! До девяти часов я буду как ветер, а потом приедут они…

Близнецы мачеху называли между собой не по имени, а безлично – она или издевательски – они, в подражание прислуге.

– …и тогда я вернусь в место своего заключения. Кто-нибудь из вас великодушно накинет снаружи крючок, и все будет шито-крыто.

Лиза решила поддразнить Володьку:

– Я ни за что не буду участвовать в твоем вранье!

– Не удивляюсь, – вздохнул тот. – Красота всегда жестока. Еще бы ты не вредничала! За тобой разинув рот по улицам ходят. Говорят тоже только о тебе…

– Кто это говорит? Ловцы козявок?

Не один Володька, но и все его приятели страстно увлекались естественными науками, сушили гербарии и охотились за блеклыми сибирскими насекомыми.

– Не только ловцы, – сказал Володька. – Например, ты произвела неизгладимое впечатление на Ваньку Рянгина. Интересно только, где это вы с ним виделись? И что ты ему наговорила? Он почему-то находит тебя очень умной.

Лиза с досадой отвернулась к окну. Тот самый Иван? И зачем только она разболталась на качелях о няне и воздухоплавании!

Мурочка все поняла и строго спросила брата:

– Что это еще за Ванька?

– Он недавно из Иркутска приехал. Отец у него строительный подрядчик, будет в полку церковь ставить. А Ванька в нашу гимназию поступил, в шестой класс.

– И тоже мух коллекционирует?

– Что ты! Ванька – голова. Он больше окаменелыми животными занят. Прошлым летом он ездил с отцом куда-то в Югорье и там между делом выкопал настоящие древние кости. Я их видел – темные, будто смоленые. Чей-то зуб громадный, как наша супница!

– Таких зубов не бывает даже у слонов, – не поверила Мурочка.

– Это же древний зуб! Представляете, девы, тут у нас миллионы лет назад было море, потом стоял тропический лес, как в Бразилии, а потом заледенело все. Бродили мамонты, за ними по пятам – древние люди в меховых шубах и с необузданными страстями. Эти люди валили мамонтов, из их бивней делали зубила и рубила и адски боролись за существование. Не люди – звери! Не то что вы, непарнокрылые.

– Что-то не верится. Про этих зверей-людей тебе наплел тот самый неказистый блондин?., как его фамилия?.. Ряскин? – ядовито переспросила Лиза.

Она очень бы хотела запомнить эту фамилию!

Володька просиял от счастья (он посчитал себя казистым брюнетом) и великодушно вступился за приятеля:

– Ну, может, Рянгин немного и невзрачен, но далеко не дурак. И сильный, как черт: два раза Неть переплывает, туда и обратно. У нас ему нравится. Он говорит, Ангара куда холодней и шире Нети и купаться в ней опасно: застынешь и ко дну пойдешь. Еще он на турнике «солнце» делает и в футбол играет. С ним у нас наконец-то выйдет настоящая команда и можно будет кадетов как следует надрать.

– Футбол – скучная игра, – заявила Мурочка. – Мне больше нравится крокет.

– Крокет – забава для тетушек, – парировал Вова. – Лучше уж теннис.

– Или кегли.

– Скажешь тоже! Кегли совсем ерунда!

Лизе дела не было до кеглей, она смотрела в окно. С высоты мезонина далеко были видны крыши и заборы. Небо стало малиновым, в саду Копытиных жарко задышал вальсами оркестр пожарной части. Иногда не в тон музыке попадал какой-нибудь посторонний звук – например, густой гудок, длинный-длинный, как дым, который льнет к земле. Это пароходный. А паровозный другой: веселый, с перехватом – у! у-у-у!

Лето начинается!

Вдруг с улицы постучали в ставню. Лениво тявкнула фрязинская собака Дамка. Трое в мезонине замерли на своих местах и тревожно уставились друг на друга. Грозный призрак Аделаиды Петровны в колоссальной шляпе мелькнул перед их глазами. Неужели?..

Стук повторился, и чей-то голос спросил:

– Эй, Фрязин, ты дома?

Вова подмигнул сестре и Лизе:

– Так это он и есть, Ванька!

Он высунулся из мезонинного окошка и замахал руками:

– Я здесь, Рянгин! Иди к калитке, я открою!

– Ты же в чулане заперт, – напомнила заботливая Мурочка.

– А, ерунда! До девяти еще пропасть времени, под арест засесть успею, – махнул рукой Володька и скатился вниз по лестнице.

Лиза осталась сидеть неподвижно. Второе явление утреннего блондина подстроила, наверное, сама судьба! Ей очень хотелось взглянуть на гостя хоть одним глазком и удостовериться, так ли он неказист.

Мурочка тоже сгорала от любопытства.

– Бунт так бунт! – сказала она. – Как ты, Лиза, считаешь: если я, как Чумилка, сейчас сбегу отсюда, а к девяти вернусь и засяду за перевод, будет это большим преступлением?

– Не думаю, – ответила Лиза. – Я бы вообще ни за что тут не сидела. Тетю Анюту я всегда улещиваю какими-нибудь сладкими словечками. Да еще прилизанными волосами – она это очень ценит.

Мурочка вздохнула:

– У нас такие штуки не проходят! Но мне ужасно хочется спуститься вниз. Вот бы посмотреть, какая физиономия будет у этого Рянгина, когда он тебя увидит. Он ведь сражен, совершенно сражен! С первого взгляда! И Володька то же самое говорит. Интересно, где они сейчас?

Она высунулась в окно и сообщила:

– Они в сад пошли! Давай туда нагрянем, а?

– Ни за что! Он подумает, что я его преследую.

– Не подумает. Ты же не знала, что он сюда притащится. Давай-ка его огорошим! Просто мимо пройдем, и все. Если б ты, Лиза, знала, как я тут измучилась с этими проклятыми французскими цыганами! Заслужила я за свои муки хоть какое-то развлечение?

– Конечно заслужила!

Лиза всегда жалела Мурочку. Сама Лиза с трех лет росла без матери, которую не помнила. Лизу дома баловали и обожали, несмотря на мелкие придирки, все – и отец, и тетка, и няня Артемьевна. А вот Мурочке приходилось быть Золушкой из-за зловредной мачехи. Чтобы повеселить подругу, почему бы и не огорошить Рянгина?

Что с Рянгиным будет, Лиза представляла себе очень хорошо. Была она опытная красавица и с малых лет заметила, что, завидев ее, мальчишки пускаются устраивать глупости двух родов. Одни просто цепенеют, конфузятся, роняют чашки и прячутся под диван. Таких они с Мурочкой называли столбами. Другие начинают бешено визжать, гримасничать и гоготать – эти обезьяны. Они забавнее, но противнее столбов. Рянгин, конечно, типичный столб.

Любопытно, но Мурочку эта классификация веселила не меньше, чем Лизу. Она и не думала ревновать к успехам подруги, потому что была особой серьезной. Влюблялась всегда в кого-нибудь значительного и совершенно недостижимого – в Наполеона, в Лермонтова, в учителя словесности. Сейчас она обожала трагика Варнавина-Бельского.

Лиза с Мурочкой тихонько спустились по лестнице и скользнули к черным дверям через гостиную, столовую и докторскую приемную.

В саду было тихо. Пахло влажной землей, как всегда бывает весной, а еще сиренью и вечерней пылью.

Город Нетск пылью славился – в засуху почва на дорогах истиралась в тончайшую пудру пополам с колючим желтым песком. Если ветер поднимался – закрывай глаза, затыкай уши; даже в карманы пыли нанесет! Теперешний июнь начинался тихо, зелень была еще густая, чистая, но летняя напасть плыла уже над городом золотым туманом.

Выйдя в сад, Лиза сломала большую ветку, чтобы отмахиваться от комаров, если будут докучать. С веткой в руке, позолоченная закатом, с волосами, спущенными вдоль щек, она показалась на дорожке.

Двое приятелей, которые как раз обменивались какими-то книжками, дружно открыли рот. Книжки полетели на песок. Рянгин Иван, дважды в один присест переплывающий Неть, даже моргать перестал. Он залился таким темным румянцем, что ярко обозначились его белые брови. И Вова Фрязин, который видел Лизу в тысяча пятый раз в жизни и третий за сегодняшний день, довольно глупо и смущенно повел носом. Мурочка фыркнула.

– Ага, все про Ника Картера да Пата Коннера читаете, – сказала она, подбирая одну книжку. – Пятак цена, чтение для несмышленых!

– Не суди о том, чего не разумеешь, – огрызнулся Вова. – Я не спорю, глупостей тут много, но и познавательное кое-что есть.

– Ни крошки! Вот посмотри: «Шерлок Холмс против микадо». Это же чушь полнейшая!

Она помахала перед носом брата тоненькой книжкой, которую подняла с дорожки. На обложке красовался ядовито-лимонный профиль знаменитого сыщика. Чуть ниже тот же желтолицый сыщик, не выпуская трубки изо рта, боролся с каким-то человеком в халате. Руки у обоих были зверски вывернуты то ли неистовой борьбой, то ли неопытностью рисовальщика.

Володька выхватил книжку у сестры и сердито сказал:

– Что ты понимаешь! Ты знаешь, кто такие ниндзя? Если б знала, мотала бы на ус: когда ночью куда-нибудь хочешь проникнуть незаметно, надо надеть все черное. И обувь найти, в которой можно ступать бесшумно – например, теннисные туфли. Только они тоже должны быть черные. Их можно тушью покрасить. На голову – черную повязку. Лучше захватить с собой не дубину или багор, а побольше ножей и крючьев. Тогда ты легко взберешься во второй этаж…

– Зачем? – спросила Мурочка. – Всюду есть лестницы. Не воровать же я собираюсь.

– А если она вдруг возьмет и вернется раньше времени? Как ты в мезонин попадешь?

– Неужели же с помощью крючьев?

Лиза старательно обмахивалась веткой: комары в самом деле начали подвывать у уха. Изредка она поглядывала в сторону собственного дома и видела, что там, в гостиной, уже зажгли большую розовую лампу. В окнах, несколько размазанные тюлем, мелькали светлые пятна дамских платьев и летних мужских пиджаков. Вскоре послышался рояль, сладко потянуло Шубертом:

Слы-ы-шишь, в роще за-а-звучали

Песни со-о-ловья…

Иван Рянгин неподвижно стоял под кустом сирени. В сумерках он не казался чересчур белобрысым.

– Вы тоже читаете про Пата Коннера? – спросила его Лиза.

– Читаю, – признался он. – От нечего делать. В жизни ведь никогда не случается ничего необыкновенного.

Мурочку вдруг осенило:

– Послушайте, пойдемте лучше в беседку! Не то Саня нас заметит, а ведь мы с Вовой под арестом.

Скорее всего, Саня сидела у себя на кухне и ни за кем не шпионила. Однако под водительством Мурочки вся компания, пригибаясь за кустами и стараясь не шуметь, пробралась в новую фрязинскую беседку.

Здесь, под глухой крышей, за полосатыми занавесями, было совсем темно. Одно полотнище Вова завязал узлом и впустил в беседку немного света. Теперь можно было разглядеть стол без скатерти, венские стулья и серые вечерние лица друг друга. В щелях между занавесками угасал закат, который на глазах из розового делался зеленым.

Ивана Рянгина сумерки ободрили. Он теперь не сводил глаз с Лизы. Иногда она даже закрывалась своей веткой: ей казалось, что он прикасается к ее лицу своим упорным взглядом, будто горячей рукой.

– А здесь жутковато, – оглянувшись, сказала Мурочка. – Вот когда горит лампа, то за столом всегда уютно. Мотыльки собираются на свет и падают прямо в чашки.

– Кроме нас, тут есть кто-то еще, – проскрежетал Вова страшным голосом. – Кто-то невидимый! Он стоит у меня за спиной и дышит. Ой!

Иван Рянгин его одернул:

– Не мели чепухи! Никого тут нет.

– Нет есть! – поддержала брата Мурочка. – Там слева, за кустами, баня. А в бане, известное дело, полно нечисти.

– Верно! В бане живет банник, – вспомнил Вова.

Лиза хотела было сказать, что ее няня в бане живьем видела чертей. Нет, ни слова больше о няне! Хотя заходить в пустую холодную баню Лиза и сама боялась.

– А вот Лизина няня верит, что повсюду полно чертей, – как назло, вставила Мурочка. – Например, стоит только в ладоши хлопнуть – они тут как тут. Это для них условный знак, потому бить в ладоши грешно, а театр – бесовское игрище. Няня так говорит. Ужасно темная! По ней, и слово «черт» сказать нельзя. Например, кто-то за обедом помянет черта, а черт уже в ложке сидит – маленький, меньше мушки, неприметный, прозрачненький. Проглотишь его невзначай вместе с супом, и вот он уже у тебя внутри. Тогда ты начинаешь куролесить, кричать разными голосами – одним словом, беситься. Только особой молитвой такого черта можно вышептать наружу.

– Вы тоже в это верите? – удивленно спросил Лизу Иван Рянгин.

Она горячо и совершенно неубедительно ответила:

– Нет! Нет, конечно. Какая еще нечистая сила? Разве только на кладбище…

– Не так уж далеко отсюда, – зловеще заметил Вова. – Говорят, ночью там такое творится!

– Что именно? – заинтересовался Иван.

– Да говорят, покойники колобродят – особенно те, которые много грешили при жизни. Нет им успокоения, и вот нечистый, которого Лизина няня боится звать чертом (хотя вряд ли это его настоящее имя!), ночью заставляет мертвецов бродить вокруг своих могил. Они пляшут, плачут и соблазняют прохожих. Таковы местные суеверия.

– Кого могут соблазнить истлевшие трупы или скелеты? – спросил Ваня.

– В свете луны скелеты облекаются призрачной плотью, – пояснила Мурочка. – Если такое увидеть, можно помешаться от ужаса.

– Еще про упырей вспомни! – хихикнул Вова.

– Упыри тоже бывают, только не у нас, а на Балканах. Ты читал графа Толстого? Это, конечно, беллетристика, но ужас как страшно. Когда после этого я смотрю на нашего историка Редедю… Он так чмокает губами, что мороз по коже! Я и сейчас вся дрожу!

– У вас, Мура, просто фантазия богатая, – сказал Ваня. – Упыри такие же сказочные герои, как Колобок или Баба-яга. Разве Колобок существует в реальности?

– Не думаю. И вообще, богатая фантазия не у меня, а у Лизы. Я больше склонна к точным наукам. Однако есть факты, для которых нет научного объяснения. Например, кладбищенские огни…

– Ну, это старые сказки! – оживился Ваня. – Давно известно, что газ метан, происходящий от окисления органических останков, способен не только внезапно выделяться из-под земли, но и светиться синеватым пламенем…

– Ах, при чем тут синеватые останки! Чумилка, расскажи про Соловова, – потребовала Мурочка.

Вова замялся:

– Соловов, может, врал…

– Врал? Тогда почему он после этого целый месяц лежал дома в нервной горячке, а? – не сдавалась Мурочка.

– Он на немецком срезаться боялся и потому остался на второй год. Лидтке – зверь, умучит до смерти, доведет до горячки! Он тоже упырь.

– Так это учитель Лидтке плясал на могилах? – удивился Ваня.

Мурочка даже ногой топнула:

– Володька, расскажи!

– Хорошо, – согласился Володька. – Только за истину рассказа не ручаюсь. За что купил, за то и продаю! Итак, слушайте. Сашка Соловов смертельно боялся экзамена по немецкому. Он просто одурел от страха: зубрил день и ночь, из дому отлучался только в церковь, свечку за себя ставить. И вот его младшая сестра, совершенно безмозглая, где-то узнала верный способ выдержать экзамен. А способ такой: ровно в полночь надо пойти одному на кладбище, взять с могилы праведника земли (горсть, никак не меньше!) и завязать в мешочек. Там же, на кладбище, над этим мешочком нужно прочитать пятьдесят раз «Отче наш» и тридцать «Верую», мешочек повесить на шею – и можно смело идти на экзамен.

– А мешок под рубашку спрятать, как ладанку, или надо его сверху носить? – спросил Ваня.

– Этого сказать не могу, – признался Вова. – До мешка у Соловова дело не дошло. Так вот, потащился этот дурень ночью на кладбище…

– Я бы умерла еще по дороге! – пискнула Мурочка не столько от страха, сколько для придания рассказу нужного настроения.

Вова продолжал:

– Потащился он на кладбище и только по дороге сообразил, что не знает, где похоронены настоящие праведники, где так себе, а где полные грешники. Думал он, думал и вдруг вспомнил, что недавно хоронили дурочку Федосью. Она была, помните, вроде городской юродивой: по дворам побиралась, ходила с богомольцами, носила отрепья. Куда уж праведнее! Да только похоронена-то она была в другом конце кладбища, а не там, где Сашка Соловов стоял. Между тем дело шло к полуночи, оставалось в запасе всего минут десять (Сашка для верности с собой дедовы часы взял). Если вокруг ограды бежать к Федосьиной могиле, не поспеть никак, а уж земли в мешок наскрести и подавно. Оставался только один путь…

– Через кладбище, по аллее, мимо часовни! – выпалила Мурочка. – До чего ты, Володька, рассказываешь нудно – заснуть можно.

– Он хорошо рассказывает, обстоятельно, – не согласился Иван. – Все факты излагает в полной последовательности.

– Если меня перебивать, я до утра не кончу, – возмутился Вова. – На самом интересном месте сбила!

– Ты говорил, что Соловов собрался идти напрямик, мимо часовни, – подсказала Лиза.

Она прекрасно знала историю похождений Соловова. Но то ли в сумерках все казалось значительней и страшней, чем днем, то ли ее начал пробирать от садовой сырости вечерний озноб – только она с удивлением поняла, что дрожит. Так же дрожал, наверное, и глупый Сашка Соловов, и его серенькие, как воробьиные перья, вихры шевелились на макушке.

Еще бы Соловову не струхнуть! Никольское кладбище в Нетске самое старое. Кусты разрослись там в непролазные кущи, а уж возле часовни и вовсе стояли высоченные деревья, как лес над богатыми могилами, над мраморными обелисками да урнами. Бедный, бедный Соловов!

– Всем известно, что на кладбище водится нечистая сила, – загробным голосом гудел Вова. – Но Лидтке Сашка боялся больше, чем самого крупного черта.

Лысая голова Федора Людвиговича, его мефистофельская бородка и пронзительный взгляд внушали Соловову необоримый трепет…

– Чумилка, не увлекайся! – прервала его Мурочка. – К чему эти красоты?

Володька обиделся:

– Сама бы тогда и рассказывала! Ладно, буду краток и сух. Решился Соловов идти к Федосьиной могилке напрямик через кладбище. Сначала он бодро шагал, а потом душа его ушла в пятки – кругом темнотища, только кресты белеют. Вроде бы и луна светила, но как только Соловов забрался далеко в кусты, она сразу за тучу зашла. Сашка зажмурил глаза и припустил бегом. Тут он запнулся за корень – а может, нога о ногу заплелась. Растянулся во весь рост, полежал немного. Руки-ноги вроде целы. Хотел подняться, вдруг слышит шаги. Недалеко где-то, за кустами, топочут: топ-топ-топ. Будто бы даже несколько человек. Или это не люди вовсе?

Володька значительно замолчал. Сразу стало слышно, как под дощатым потолком беседки ноет беспокойный комар, а в доме у Одинцовых весело бьют по клавишам.

– Соловов до того испугался, что как был на карачках, так и пополз с дорожки в кусты. Залег там, прислушался – не только шаги, какие-то голоса слышатся. А потом поплыли огни! – скрежетал Володька, постепенно переходя с шепота на тихий вой. – И не синие огни, болотные, про какие нам тут Рянгин рассказывал, а красные, дьявольские. А между ними тени снуют, мечутся, галдят между собой задушенными неживыми голосами…

– Ай! Не надо больше! – не выдержала Мурочка. – Я не буду слушать! Я в дом пойду!

– Твое место в мезонине – ты ведь там сейчас с французского переводишь, не так ли? – холодно бросил Володька. – Сама же просила рассказать!

– Когда ты рассказывал в комнате, совсем не страшно было!

– Да и теперь ничуть не страшно, – сказал Иван Рянгин. – Все это, по-моему, выдумки и преувеличения. А что было дальше с Солововым?

– Дальше он заорал не своим голосом и бросился со всех ног назад, к кладбищенским воротам. За спиной все время топот слышал, но это как раз могло померещиться. Когда бежишь, тебя всегда будто догоняет кто-то. Прибежал Соловов домой и заболел нервной горячкой. Экзамена он, разумеется, никакого не держал – и до сих пор в пятом классе.

– Думаю, Соловов сам себя напугал, – сделал вывод Иван.

Вова с ним не согласился:

– Нет, все-таки там, на кладбище, что-то эдакое есть. Лечил Сашку наш отец. Он говорил, что нервное потрясение было самое настоящее – и сильнейшее. И другие про кладбище нехорошее говорят – мол, и огни там блуждают, и тени бродят, особенно когда в часовне над покойником не читают и она запертая стоит. Тогда нечистой силе и всякой нежити раздолье.

– Ерунда! – стоял на своем Ваня Рянгин. – В каком месте кладбища Соловов видел огни?

– В самой середке, где могила губернаторши Кригер.

– Я знаю это место! – сказала Лиза. – Там растет большой куст белой сирени. Цветы крупные и с остренькими лепестками, как звездочки. Нигде в городе такой больше нет. Мы пробовали у себя развести – ничего не вышло. Жалко. Такая красота! Сейчас, наверное, этот куст весь в цвету…

Ваня встал, скрипнув стулом. Небо между занавесей стало совсем синим, и по нему высыпались неяркие звезды. На этом фоне Ваня казался еще прямее и выше. «Он похож сейчас на статую командора», – шепнула Лизе начитанная Мурочка.

– Этой ночью, – сказал Ваня серьезно, – я пойду на кладбище и увижу так называемые дьявольские огни. А вам, Лиза, я принесу белой сирени.

3

Прозаический Вова сказал статуе командора:

– Ничего не выйдет! На кладбище сторож – зверь.

– Я не боюсь сторожей, – гордо ответил Иван Рянгин. – К тому же никакой сторож не помешал Соловову пробраться в самую чащу и увидеть огни.

– Тогда я тоже пойду на кладбище! – вскинулся Володька.

Он сообразил, что нехорошо показывать себя трусом.

– Не выдумывай! – испугалась Мурочка. – Мы с Лизой и так согласны, что это метан. Правда, Лиза?

Лиза пожала плечами. Про метан она ничего не знала, а главное, ей было ясно, что Ваня Рянгин исключительно из-за нее затеял эту безрассудную прогулку. Идти ночью на кладбище, конечно, не совсем то же, что застрелиться, но все-таки… Да и к чему Ване сейчас стреляться? Ведь она еще не сделала его несчастным! Плохо лишь то, что Володька вздумал примазаться к рыцарскому подвигу. Этот запросто все может испортить!

– Вова, ты бы лучше дома остался, – посоветовала Лиза. – Если Аделаида Петровна узнает, тебе нагорит.

Володька возмутился. Неужели Лиза считает его малявкой?

– Во-первых, никто ничего не узнает, я позабочусь, – сказал он сердито. – А во-вторых, я и так полдня просидел под домашним арестом. Я имею право вдохнуть глоток свободы. Обязательно пойду! Ты согласен, Рянгин?

Рянгин не слишком обрадовался, но согласился.

– Завтра мы все вам расскажем, – пообещал Володька. – А доказательством того, что мы не струсили и дошли до самой часовни, будет букет белой сирени.

– Тоже мне доказательство, – вдруг заупрямилась Мурочка, которая минуту назад не хотела пускать брата на кладбище. – Этой сирени и поутру можно наломать, когда светло.

– Неужели вы думаете, что мы вас обманем? – обиделся Ваня Рянгин.

– Вы, Ваня, может, и не соврете, но вот Чумилка… Если он в это дело влез, можно ждать всего.

– Чего это всего? – нахмурился Вова.

– Сам знаешь…

Вова примолк. Мурочка явно собиралась припомнить ему ту лодку, которая утонула вместе с пледом и корзиной пирогов (эту лодку Володька взялся доставить на пикник). Или лошадь, на которой Сомовы прибыли на дачу, – Вова вроде бы ее привязал, но она отправилась пастись в луга вместе с очень приличным фаэтоном. Были еще зонтики, которые ему поручали нести всевозможные родственницы и гостьи и которые он забывал в самых непредвиденных местах, включая мужскую уборную на станции.

Поэтому спорить с сестрой Вова не стал, но на кладбище собрался бесповоротно.

Иван Рянгин сказал:

– Чтобы нас не считали хвастунишками, белую сирень мы ночью положим в условленном месте. У вашего порога, Лиза, хотите?

Лиза очень хотела, но Мурочка ответила первая:

– Нет, это нам не подходит! Лиза всегда спит как убитая. Она все прозевает. А я спать не буду. Когда Володька вернется домой, он мне просто стукнет в дверь и покажет сирень.

Вот еще! Лиза совершенно не желала остаться ни с чем.

– Я тоже не буду спать, – решительно сказала она. – Я у тети Анюты отпрошусь к вам на ночь. Мы с Мурочкой дождемся, когда придет Вова…

– И наврет нам с три короба! – закончила Мурочка.

– Никогда! Я тогда и Рянгина вам приведу, пусть он все подтвердит! – кипятился Вова.

На том и порешили. Ночь опасно сгустилась, старшие Фрязины вот-вот могли вернуться из гостей. Иван Рянгин не стал даже соваться во двор – ловко перемахнул через забор. Он исчез бы совершенно бесшумно, если б фрязинская Дамка не подняла лай. Собачий скандал надолго отвлек внимание кухарки Сани, и Лизе даже не пришлось заговаривать ей зубы, пока близнецы разбегались по местам своего заточения.

Дома Лиза с удовольствием обнаружила, что адвоката Пиановича среди гостей нет. Впрочем, теперь ее совсем не беспокоили возможные осложнения. Что за ребячество бояться теткиных запретов! Неужели еще утром она могла холодеть при мысли, что Пианович наябедничает? Ерунда! Ваня Рянгин не боится ночью идти на кладбище, а сама она собирается летать на аэроплане…

К Фрязиным тетя Анюта отпустила Лизу на редкость легко: ее в ту минуту больше волновала партия в пикет, которая складывалась не вполне удачно. А вот Аделаида Петровна, увидев Лизу в своем доме, удивленно подняла брови.

– В чем дело, малютка? – спросила она тем приторным голосом, который означал у нее раздражение.

Аделаида Петровна считалась женщиной загадочной, вроде Незнакомки Блока. Она тоже носила на шляпах целые джунгли перьев. То, что она говорила и делала, надо было понимать не прямо, как есть, а совсем иначе. Если ее голос был медово ласков, значит, она сердилась. Надутые губы знаменовали игривую веселость. Она хохотала, когда бывала в бешенстве, и плакала в голос от удовольствия. Все эти странности интриговали и притягивали посторонних мужчин, зато домашним доставалась масса хлопот.

Борис Владимирович больше всех страдал от загадочного нрава супруги. С годами он научился понимать Аделаиду Петровну правильно, то есть наоборот. Но иногда бывали и промашки. Тогда он получал тяжелую семейную сцену (рыдания, запертая дверь, дрожащая рука, из которой падает сувенирный кинжал, купленный в Кисловодске). Случалось принять и оплеуху на смуглую энергичную щеку.

Близнецы Аделаиду Петровну не выносили, прислуга боялась, собака Дамка при ее приближении угрюмо пряталась в конуру. Но в сущности Аделаида Петровна нисколько не была зла. Лиза это понимала. Она потупила глаза на бледные разводы платья госпожи Фрязиной и проговорила глупейшим голосом Красной Шапочки:

– Аделаида Петровна, тетя очень просит вас приютить меня сегодня. У нас в комнатах мух морят каким-то шведским средством. Оно нехорошо пахнет.

– А как же общество, которое у вас собралось? Ведь сегодня четверг.

Тетя Анюта принимала, как всякая дама высокого тона, не когда попало, а по вторникам и четвергам. Аделаида Петровна это знала.

– Внизу все спокойно: там мух не было. Зато в спальнях… – вздохнула Лиза.

– И Балановский сегодня у вас?

– Нет. Сегодня совсем мало народу, даже Пианович не зашел. А тетя Анюта проиграла в пикет три рубля.

Аделаида Петровна грустно улыбнулась пудреным лицом. Ей почему-то нравилось, когда у Анны Терентьевны случались оплошности и проигрыши. А инженера-путейца Балановского она числила жертвой своей красоты и жестокости. Считалось, что именно из-за несчастной любви Балановский оставил приличное общество. Теперь он пропадал ежедневно в какой-то дурной мужской компании, где пил, ел, пел, плясал вприсядку и закатывался к девочкам на Саперные улицы. Одним словом, горевал.

– Хорошо, раз так, – нахмурилась Аделаида Петровна, что означало прояснение души. – Я велю постелить тебе у Марии на кушетке. Ты уж сама проследи, чтобы было удобно. Я устала до изнеможения. Покойной ночи.

Она медленно двинулась прочь. Вышитый стеклярусом водопад стекал с ее больших бедер и колыхался на подоле. В вырезе платья, меж лопаток, темнела черная бархатная родинка. Эта родинка, как и загадочный нрав, безотказно сводила мужчин с ума. К тому же после свадьбы влюбленный Борис Владимирович признался одному завистливому приятелю (а тот раззвонил всему городу), что такая же родинка, только алая, у Аделаиды Петровны сидит на пояснице, а коричневая – на правом колене. Приятель даже приврал, что на левом, которое ближе к сердцу. После этих сообщений, говорят, и запил Балановский.

Лиза с Мурочкой решили, что ни раздеваться, ни ложиться в кровати не станут. Пока Володька, выпущенный из чулана, готовился к испытанию, то есть набивал живот хлебом с горчицей и вареной говядиной, подруги шептались, сидя на подоконнике. Они всматривались в темень, туда, где за рядами крыш темнее темного вставали волнистые кладбищенские кущи и высокий шатер часовни с золоченым крестом. Лизе даже не хотелось обещанного букета, до того стало жутко.

– Белая сирень не так уж и хороша, – сказала она Мурочке. – Мне все-таки больше нравится лиловая.

– Зачем же ты совсем другое говорила Рянгину? Он ведь из-за тебя все это затеял.

– Я ничего особенного не говорила, только хотела дать примету, где губернаторшина могила. Это ведь ничего не значит… Пусть!

– Ты что-то, Лиза, путаешься, какую-то околесицу несешь. Наверное, в Ванечку влюбилась?

– Этого не может быть. Он некрасивый, – с сожалением сказала Лиза. – Пусть бы он был блондин, но только с черными бровями, как Печорин…

Всезнающая Мурочка усмехнулась:

– Таких не бывает в природе. Это поэтический вымысел! Белобрысые все со светлыми бровями, а глаза у них голубоватые. Те блондины, что с черными бровями, на самом деле не слишком блондинистые – они скорее шатены. И только у природных брюнетов все в порядке, то есть черное. Как у Варнавина. Душка! Правда, душка?

– Чересчур уж большой, – вздохнула Лиза, вспомнив могучую фигуру трагика. – Ты ему по колено будешь. И потом, на макушке у него проплешина.

– Неправда!

– Сущая правда. Зина Келлер все видела сверху, с галерки. Он ведь всегда в париках играет, а тут шла пьеса Островского, и он решил дать роль реалистически.

– Ну и пусть! Зато глаза у него как огонь, а брови как ночь!

– Он их красит, как все артисты. По-моему, твоя мачеха тоже красит брови. А Зося Пшежецкая подводит глаза горелой спичкой. Мне Каша, сестра ее, говорила.

– Зося – да, но не Варнавин! – вступилась Мурочка за своего кумира.

В эту минуту под окнами раздался свист – тихий, но отчетливый. Ванечка!

– Все, девы, не поминайте лихом, – значительно сказал Вова, заглянув в дверь и блеснув черными глазами.

Он был в темной рубашке, в носках, а теннисные туфли держал в руках. Покрасить их тушью он не успел.

– Чумилка, смотри не шуми на лестнице! А крючья ты взял? – заботливо спросила Мурочка.

– Взял. Я их в лебеде у ворот спрятал. А еще у меня есть вот это.

Он достал из кармана и натянул на голову рукав от старого черного свитера. Для глаз прорезал две дырки, одну почему-то больше другой, а для носа третью. Теперь выглядел он устрашающе.

– Ужас! – ахнула Мурочка.

– Сторожа-зверя удар хватит, когда он тебя увидит, – поддакнула Лиза.

– А пусть не лезет!

Лизе и раньше приходилось ждать. Например, в детстве она томительно ждала рождественской полуночи, чтобы легально любоваться елкой, давно рассмотренной в щелку, и ножницами срезать с веток яблочки, пряники и орехи в золотых бумажках. Ждать поезда тоже приходилось. Противно ждать экзамена и чувствовать, как внутри все немеет, сбегается в комок, а в горле селится чужой тусклый голос. Ждать конца нуднейшего урока тоже не мед. Зато ждать весны! Еще тогда ждать, когда сугробы вровень с заборами, на Нети стоит двухаршинный лед, а с деревьев пылит сухой и белый, как сахар, иней! Еще можно с утра ждать вечера, чтоб надеть платье подлиннее и идти в синематограф «Гигант».

Теперь Лиза ждала белой сирени. Время сделалось долгим и вязким. Его тяжелый ход обозначали часы внизу, в столовой Фрязиных. Если прислушаться, можно было различить сиплое тиканье этих часов. Их длинные гири-шишки тяжело висли на каждом мгновении и растягивали ночь. Лиза знала, что звезды должны не стоять на месте, а перемещаться. Но звезды замерли, будто были вбиты в небо, как мелкие гвоздики.

Мурочка сдалась первой: прилегла поверх одеяла. «Боммм!» – пробили часы в столовой.

Мурочка села на кровати.

– А вдруг их сторож поймал? – ужаснулась она.

Лиза даже думать о таком не хотела. И о мертвецах тоже. Нет, ничего такого уж страшного на кладбище нет – только могилы, кресты, каменные плиты, пустые скучные дорожки да сирень, которая действительно лучшая в городе. А у кладбищенской ограды – там, где хоронят всякую голытьбу и где никто не сажает ни бледных березок, ни печальной сирени – полно земляники. Она стелется, льнет к желтой сухой земле. Ее трилистники всегда с красной каймой, будто окровавленные, а ягоды мелкие, твердые и пахнут так сильно, как никогда не пахнут даже лесные. Говорят, они очень сладкие – босые ребятишки наедаются ими и таскают на базар. Но Лиза никогда этих ягод не пробовала – они могильные, их листья в крови…

– Боммм! Боммм! – загудело внизу.

– Только два часа! У меня глаза уже слипаются, – пожаловалась Мурочка.

– Ты спи, я ничего не провороню, – ответила Лиза. – Наверное, ваши часы отстают. Мне кажется, я сто лет тут сижу и уже стала старушкой.

– Как Наина у Пушкина? – тут же вспомнила Мурочка. – Ну нет! Ты такая же красавица. Бывает же людям счастье! Потому тебя все и любят.

Лиза с ней не согласилась:

– Допустим, любят не все. Ваша Аделаида Петровна не любит. Раньше она была такая ласковая, а сейчас видеть меня не желает.

– Она завидует! Красивых она не выносит, а женская ревность самая страшная, – сообщила многомудрая Мурочка. – Она ведь Зоею Пшежецкую едва не отравила нынешней зимой.

– Как это? – ужаснулась Лиза.

– Обыкновенно. У нее есть яд кураре в пузырьке. Думаю, она у отца его выманила или стащила. Когда они ссорятся, она достает пузырек из-за пазухи (а места там предостаточно, четверть, не то что пузырек можно спрятать!) и приставляет к губам. Мол, отравлюсь! Отец тогда плачет, и они мирятся.

– А как она Зоею отравить собиралась?

– Зося лежала при смерти с пневмонией, отец ее лечил и даже сам ей питье готовил из каких-то корешков, каких нигде не купишь, ни в какой аптеке. Вот она и разъярилась: ворвалась в кабинет, разлила отвары, потоптала склянки. Только собралась пить свой кураре, как вдруг захохотала и говорит: «Я буду не я, если не подолью яду в зелье этой твари (Зосе то есть). Пускай она (тварь то есть) издохнет в страшных корчах». Отец сразу свои склянки спрятал, стал лечить Зоею патентованным аспирином, и никто не издох.

– Ужас какой! От Аделаиды Петровны буду теперь держаться подальше, – пообещала Лиза.

– А я тебе что всегда говорю!

Три раза пробили медлительные часы в столовой. Звезды все-таки сдвинулись с насиженных вечерних мест, небо начало сереть. Лиза склонила на подоконник голову, горячую и тяжелую от бессонницы. Она только собралась закрыть глаза, как внизу звякнула Дамкина цепь. Послышался довольный визг.

Лиза толкнула задремавшую Мурочку:

– Идут!

Мурочка сонно вздохнула:

– Кто? Зачем? Откуда?

А в дверь уже скребся Володька и стучал условным стуком. Без рукава на голове, в теннисных туфлях и с какой-то палкой в руке, он ввалился в комнату.

– Рянгин! – шепотом позвал он. – Иди сюда. Все, кончено!

Иван Рянгин, хоть и не был одет в черное, как японский ниндзя или Вова Фрязин, тоже умел ступать бесшумно. Его полотняная рубашка белела в темноте, а в руках он держал пучок сирени. Пучок этот Иван протянул Лизе.

Ваня обломал сирень по-мальчишески бездарно: черенки оказались слишком короткими. К тому же он умудрился основательно растрепать букет. Ванина ладонь была горячая и влажная. Взяв сирень, Лиза почувствовала жар его руки и то, как крепко, изо всех сил, только что сжимал он ветки и хрупкие листья, которые слиплись в комок. Пусть и не в самом нарядном виде, но это была она – губернаторшина белая сирень. Единственная в городе!

– Ну а кладбищенские огни вы видели? – требовательно спросила Мурочка.

Ваня промолчал, а Володька зачем-то оглянулся по сторонам и прошептал:

– Видели! Еще как видели!

– Тогда чего же ты тут расселся? Рассказывай!

И Володька стал рассказывать. Начал с того, что ночью кладбище выглядело ужасающе. Помянул и длинные тени, и бледный, неверный свет луны, и зловещий мрак, и бешеный вихрь, и стаи стервятников, и глухое уханье совы.

– Не ври, пожалуйста! Откуда там стервятники? – возмутилась Мурочка. – Какой вихрь? Не было ни малейшего ветерка. Ваня, лучше уймите его и рассказывайте сами.

– Нет, Рянгин не сможет! – запротестовал Вова. – Он все упустит, он спартанец – в смысле лаконических речей.

– Вот и хорошо! Не надо размазывать!

– Нет, тут надо до последней подробности все дать!

В общем, если отбросить вихри и уханье, получалось, что до зарослей возле часовни Володька с Ваней добрались благополучно. Они повторили путь Сашки Соловова и даже слышали полуночный бой на соборной колокольне. А вот дальше начались странные вещи.

– На кладбище был кто-то еще кроме нас, – объявил Вова и вытаращил глаза, которые так и сверкнули в темноте.

– Вы кого-то видели? – пискнула Мурочка.

– Не видели, но чувствовали!

Мурочка облегченно вздохнула:

– А! Так, значит, это тебе показалось. Что ты, Чумилка, можешь чувствовать, кроме какой-нибудь ерунды?

– Вы не правы, – вступился за приятеля Ваня. – Когда очень тихо, самый слабый звук или движение можно уловить – наверное, по колебанию воздуха. Это трудно объяснить, но так бывает. Нам было ясно, что где-то рядом разговаривают, и не черти, а живые люди. Голоса были мужские, только странные какие-то, глухие, как из подпола.

– Откуда же такие голоса? – спросила Лиза.

– Да мы сначала и сами не могли понять – ведь ни души кругом! Тогда я предложил тихонько подкрасться к часовне, – с жаром поведал Вова и сделал руками такие движения, будто он плыл по-собачьи.

Ваня его поправил:

– Ты как раз предложил вернуться домой. Но глупо было уходить, ничего не узнав. Мы ведь даже до могилы губернаторши не дошли. К тому же скоро показались огни.

– Они в самом деле плавают в воздухе, как рассказывают? – обрадовалась Мурочка.

– Нет, – ответил Ваня. – Огни просто мерцали из-за веток примерно в том месте, о котором говорил Соловов.

– Тогда мы решили сойти с аллеи, – подхватил Володька. – Ведь иначе нас легко можно было заметить. Мы стали подбираться с левой стороны, из-за оградок. Крапивы там тьма – вот, смотрите, все руки ожег! В следующий раз надену перчатки.

– Не надо следующего раза! – взмолилась Мурочка. – Еще одной такой ночи я не переживу.

Лиза потеряла терпение:

– Да ну вас всех! Никак не дождешься самого интересного. Чумилка со своими красочными подробностями пусть лучше помолчит, а то все только запутывает. Лучше вы, Ваня, рассказывайте дальше.

Спартанец тянуть не стал:

– Мы подошли к самой часовне. Тут я и увидел куст, о котором вы говорили. Белая сирень! В самом деле, ничего подобного больше поблизости нет. А рядом надгробие губернаторши – большой мраморный сундук. Только огни к этой могиле никакого отношения не имеют. Соловов ошибся.

– Где же были огни?

– Дальше, в конце поперечной аллеи. Там есть склеп, где у входа сидит мраморный ангел.

Лиза с Мурочкой понимающе переглянулись. Склеп Збарасских! Это было приметное место на кладбище и, пожалуй, самое романтическое. Располагалось оно поодаль от часовни, там же, где все польские могилы (отдельного католического кладбища в Нетске не было). Среди аллегорических колонн, обелисков и саркофагов стояло внушительное сооружение из мрамора. Оно напоминало приземистую беседку и густо позеленело от времени. Его широкие ступени вели вниз, под круглый свод, и дальше, в царство тьмы. Вход в склеп был забран кованой решеткой. Она прикрывала боковой проход – одни говорили, влево, другие – вправо. Невидимые снаружи, ступени вели в подземелье, и сколько было их, точно никто не знал.

Подземелье склепа, говорили, было как в каком-нибудь средневековом замке. Скорбными рядами стояли там шесть мраморных гробов. В гробах лежали Збарасские, гордые паны из Великой Польши, угасшие лет сорок назад в унылой ссылке. Старики и теперь еще помнили блистательных покойников, сказочно богатых на родине и одних только украинских холопов имевших чуть ли не тридцать тысяч. Збарасские говорили по-французски бойчее многих французов, а северных варваров ненавидели с жаром, какой был возможен лишь в истинно романтические времена.

Те, кто видал когда-то Збарасских живьем, утверждали, что они все шестеро (отец, трое сыновей и двое племянников) были на одну колодку – худые, плоскогрудые, с горбатыми и тонкими до прозрачности носами. Держались они всегда вместе, служили как ссыльные на каких-то никчемных и ненужных должностях при губернаторе. Все Збарасские были неподкупны, высокомерны, вечно холодны, и никогда их узкие уста не исторгали ни единого русского слова.

Однажды один из племянников Збарасских поведал кому-то из сослуживцев (по-французски, разумеется), что он во время Великого восстания, гарцуя на верном Сбогаре, вот этой самой рукой (он показал небольшую голубовато-жилистую руку) зарубил саблей сто восемнадцать русских пехотинцев. Слух этот быстро распространился по городу. Число погубленных удалым Збарасским служивых росло с каждым ахом и охом. Лишь доктор Сретенский, известный тогда в Нетске материалист и скептик, смеялся над обывательскими страхами. Он твердил, что особа столь жидкой конституции, каков Збарасский, свершить мало-мальски серьезное физическое действие не в состоянии.

Доктору никто не верил. На Збарасских стали смотреть с ужасом и обходили за версту: если племянник такой свирепый, сколько же народу извел Збарасский – старший? Этот был крепче остальных и надменен до того, что казался слабоумным.

Недолго Збарасские пугали город – их одного за другим свела в могилу фамильная чахотка. Три приехавших невесть откуда пани Збарасских соорудили своим героям пышную гробницу. Погрузив, по странному обычаю, сердца покойных в резные кубки, дамы отправились с ними на родину, а в Сибири оставили лишь опустевшие выпотрошенные тела.

Поляки, которые жили в Нетске, не походили на шестерых кровожадных и заносчивых страдальцев, но патриотически поддерживали порядок в склепе. В особые поминальные дни они ставили на гробовые ступени плошки, в которых колебались и прыгали невысокие огоньки. Внутри, за чугунной решеткой, тоже сияли недоступные чуждым взорам лампады и светилось зыбкое преддверие вечного мрака. Неуютное было место! К тому же над склепом Збарасских восседал небольшой ангел – страшноватый каменный слепец с вечной бело-пегой голубиной струей на плече. Он указывал сломанным пальцем в жестокие сибирские небеса.

– Я знаю это место! – вскричала Мурочка. – И с огнями все понятно: они у склепа Збарасских всегда стоят в чашечках по праздникам!

– Ничего подобного, – возразил Володька. – Во-первых, никаких чашечек на ступеньках не было, а во-вторых, люди сидели в самом склепе, внутри! Мы не разобрали, о чем они говорили, но они не молились и не поминали усопших. Они спорили и смеялись! Почему на кладбище? Ясное дело: это отличное конспиративное место.

– В книжке «Ник Картер против Кровавого приора» описывается черная месса, – напомнила Мурочка. – Ты, Чумилка, сам мне читал. Есть такие особые тайные общества, которые собираются на кладбищах. Они режут младенцев…

– Младенцев там не было, – твердо заявил Ваня. – И мессы тоже – эти люди просто поболтали, как в какой-нибудь лавочке, и разошлись. Было их человек пять. Жаль, мы их толком не разглядели.

– А вдруг это боевая группа? И на кого-то готовится покушение? – предположила Лиза.

Ваня задумался.

– Политика? – сказал он. – Может быть… Нам это как-то не пришло в голову.

– Это тебе не пришло! А я как раз все время про это думал, только тебе не говорил, – без всякого зазрения совести заявил Чумилка. – Нам осталось только узнать, для кого готовится бомба – для губернатора или начальника полиции. А может, для Вурдалака?

Вурдалаком прозвали директора мужской гимназии Неелова за бледность впалых щек и скверный нрав.

– Не пори чушь, – одернула брата Мурочка. – На директоров гимназий не бывает покушений.

– Это еще почему? Вурдалак настоящий зверь!

– Ну и что! Сам подумай: какая это боевая группа будет заниматься такими пустяками, как Вурдалак?

Вова с сестрой не согласился:

– Ты, Маруся, не понимаешь! Как раз группа-то мстителей и имеется. Месяц назад нескольких удальцов из шестого класса (они с тобой, Рянгин, могли бы учиться!) поймали в кафешантане. И позорнейшим образом поймали: они там пива нализались и пели дурными голосами. Троих сразу из гимназии выкинули. Только Фендрикова отец, присяжный поверенный, отстоял. Он доказал, что его Борьку друзья против воли привели веселиться. Пиво в рот тоже насильно лили, а чтоб Борька пел громче всех, приставляли вилку к брюху. Какие-то лакеи все это подтвердили – наверное, папаша Фендриков их подкупил. И вот теперь те, кого исключили, задумали прикончить Вурдалака.

– Зачем? Я бы на их месте Фендрикова прикончила. Или хотя бы отлупила как следует, – сказала Мурочка.

– Они его уже лупили. Три раза! – сообщил Володька. – Только их жажда мести до сих пор не утолена. Вот они и задумали…

Ваня прервал его:

– Ерунда! Разве гимназисты были в склепе? Голоса-то мужские!

– О, ты не представляешь, какие в вашем шестом классе попадаются голоса! Многие ревут, как бараны: Третьяков, Снытин, Болонский… Кстати, их как раз и исключили.

– Мы не рев бараний слышали, а нормальный разговор вполне взрослых людей, – настаивал на своем Ваня. – Там еще женщина была. Ей-то на что Вурдалак сдался?

– Женщина? – в один голос воскликнули Лиза и Мурочка.

– Да! Мы и женский голос слышали, тоненький такой, – подтвердил Вова.

– Чего же вы раньше молчали? Тогда это точно террористы, – обрадовалась Мурочка. – У них всегда полно женщин: Шарлотта Корде, Вера Фигнер, Перовская. А Надя Хлопова!

Надя Хлопова была местная героиня, молоденькая нетская учительница. В конце 1905 года она стреляла в казачьего офицера Драникова, который сек забастовщиков с мыловаренного завода. Скандал был страшный, но кончился мирно: Драников, которого ни одна Надина пуля не взяла, отсиделся на гауптвахте, а Надю оправдали присяжные. Она некоторое время побыла чем-то вроде местной иконы – до тех пор, пока не вышла замуж за заводчика Савватеева и не укатила с ним куда-то на юг. Но ее долго помнили. Даже продавали ее карточки в шубке, с муфтой у щеки, в маленькой шапочке, надвинутой на строгие союзные брови.

– Может, это все-таки не террористы, – задумчиво проговорил Ваня Рянгин. – Надо бы еще разок туда сходить и разузнать хорошенько.

Его серьезное лицо теперь ясно проступало из поредевшей тьмы. Лиза испуганно уткнулась в мятую сирень. Неужели он снова отправится ночью на кладбище, к склепу, в котором горит огонь и неизвестно кто переговаривается?

– Итак, завтра снова туда? – бодро спросил Володька.

– Завтра, может, еще рано. Надо сначала разобраться с уликой, – ответил Ваня.

– С какой уликой? – удивилась Мурочка.

– Ну вот, Рянгин, проболтался! Мы вообще-то решили лишнего вам не говорить, – значительно объявил Вова. – Дело сложное и, скорее всего, опасное. Хотя… Может, все-таки покажем? Вдруг они нас просветят, что мы нашли. Вещица-то определенно дамская!

Ваня пожал плечами и достал из кармана что-то небольшое, но длинное, вершка в полтора. Лиза взяла вещицу, повертела в руках.

– Это шпилька для волос, – сказала она удивленно.

– Ага! Что еще раз подтверждает, что в шайке есть женщина! – торжествовал Володька.

– И женщина достаточно элегантная, раз носит в прическе такое, – добавила Мурочка.

Шпилька в самом деле была необыкновенная. Сделанная в виде павлиньего пера, она заканчивалась ажурным лепестком с камушками. Камни-то, возможно, были и ненастоящие, но работа тончайшая и очень модная.

– Где вы эту прелесть взяли? – спросила Лиза.

– Нашли на второй ступеньке склепа, – ответил Иван.

– Мы искали какие-нибудь следы, чтобы их измерить, – таинственным голосом сообщил Володька. – Потом мы стали бы присматриваться к обуви нетских обывателей…

– Которых тридцать с лишком тысяч? – засмеялась Мурочка. – Вы что, гонялись бы за ними и просили подошвы показать? Как в сказке про Золушку?

Ваня заметно покраснел.

– И потом, откуда сейчас следы возьмутся? – не унималась язвительная Мурочка. – Дождя-то три недели не было. Если только террористы не наступили в какую-нибудь гадость…

– Ты, Мура, все понимаешь буквально! – вспылил Вова. – А я, наоборот, выразился фигурально. Мы искали всякие следы: ног, рук. А еще окурки, сигарный пепел, оброненные записки, забытые перчатки или шляпы. Ты что, книжек не читаешь? На месте преступления всегда такого добра полно. Только нам ничего подходящего, к сожалению, не подвернулось. Зато мы нашли эту шпильку!

– Может, ее еще днем кто-то обронил? – спросила Лиза.

– Исключено! – отрезал Володька. – Вечером вокруг богатых могил всегда сторож подметает. Он не мог не заметить такую блестящую штуку. А то, что мы ночью на ступеньке ее нашли, о чем говорит?

– Ну, и о чем же? – фыркнула Мурочка.

– О том, что дама, ее обронившая, присутствовала на сходке. Она из склепа выходила, голову наклонила – свод-то там низкий! – шпилька и вывалилась из прически. Логично?

Мурочка не нашлась что ответить.

– Надо все это выяснить, – сказал Ваня Рянгин. – Если уж что-то меня задело, я не отступлю, до конца дойду.

Что еще он мог сказать – герой, пловец, знаток косматых мамонтов, бесстрашный посетитель старых кладбищ?

4

Ослепительным утром – белым, сулящим долгий знойный день – Лиза вернулась домой от Фрязиных. В столовой как раз завтракали. Лиза зевала и щурилась на солнечные пятна, которые лежали на скатерти, чашках, салфетках. Теткин начищенный кофейник сиял нестерпимо.

Лиза съела булку с маслом, напилась чаю и ушла к себе с неизменной мадам де Сегюр под мышкой. С порога она бросилась на свою кровать, такую же беленькую, как у Мурочки. Нетронутая постель была прохладной, гладкой, вчерашней. Заснула Лиза мгновенно.

Когда она открыла глаза, было уже поздно – пожалуй, часа три. Зловредное солнце перебралось из столовой в Лизину комнату и накалило белые занавески. Они пылали жаром, а в оплошно оставленную между ними щель пробрался огненный луч и начал греть и жечь ту часть Лизиной головы, которая оказалась ему подвластна. Ухо, глаз и половина щеки горели, будто их натерли горчицей.

Лиза моргнула полуослепшим глазом и передвинулась на теневую часть подушки, блаженно прохладную. Не сразу удалось вспомнить, что же такое странное и интересное было вчера. А ведь что-то было!

Вспоминать мешали голоса в соседней гардеробной. Переговаривались бывшая Лизина няня Артемьевна, которая вела теперь у Одинцовых хозяйство, и девушка Матреша, полукухарка-полугорничная. Обе они возились у шкафов, копошились в тряпье – должно быть, выбирали шерстяное для просушки во дворе. Это был ежегодный обычай в дни, когда устанавливалась жарища.

– И что ж теперь нашей барышне будет? – жалостливо говорила Матреша.

– Пожурит тетка да перестанет – злости настоящей в ней нет. А вот штучку не знаю куда подевают, – отвечала няня.

О чем это они, интересно?

– Вещь, я слышала, дорогая. Откуда взялась? Дал кто-то барышне, что ли? – продолжала беспокоиться Матреша.

– А хоть бы и дал. А хоть бы и кавалер! Девка молода, справна – пусть погулят. Дома томить хуже – сама сбежит али болеть будет.

– Что вы, Артемьевна, такое говорите!

В подобных вопросах Матреша и Артемьевна вечно оказывались несогласны. Это потому, что воспитаны они были слишком по-разному. Артемьевну взяли нянчить еще Лизину мать из глухой, чуть ли не приполярной деревни Перфилово. Лизин дед оказался там проездом по каким-то спекуляциям, которые в конце концов его и разорили. Артемьевна тогда была довольно молодой, очень румяной вдовой. Имя было у нее то ли сказочное, то ли чересчур старинное – Агафоклея. Все до единого жители деревни Перфилово (и Агафоклея, разумеется, тоже, причем как до замужества, таки после, по мужу) носили одинаковую фамилию – Перфиловы. Слыли они чуть ли не потомками самого Ермака и его удальцов. Судя по наружности местных жителей, казачью кровь основательно разбавили скуластые остячки.

Нравов в Перфилове придерживались самых архаических: девки с парнями гуляли невозбранно, на вечерках усаживали возлюбленных себе на колени и замуж шли, родив одного, а то и двух ребят. Детная невеста считалась надежна и плодпива, в отличие от той, которую никто не пожелал или которая слаба оказалась забрюхатеть. А вот перфиловские жены были неприступны и строги, в противном случае побивались крепко.

И муж, и дети у Артемьевны умерли. В Нетск она от вдовьего скучного житья поехала с охотой. Была она веселая, работящая, но перфиловских взглядов на жизнь и любовь в городе не переменила, как и своего исконного говора. Через нее Лиза узнала много такого, что прочим девицам если и снилось, то было решительно непонятно.

Матреша же происходила из переселенческой деревни Касимовки и воспитывалась в строгости, в незыблемых понятиях о девичьей чести. Она была некрасива от природы и от скромности и чиста, как весталка. Самоотверженно нарабатывала деньжат, полотенец и кашемировых подшалков себе на приданое. Почему-то только после накопления этих припасов могла она, как мечтала, соединиться со своим женихом Митрофаном. Верный Митрофан тоже восьмой год, как библейский Иаков, работал у мясоторговца Жунина: сбирал капитал для грядущего счастья с Матрешей.

Такая верность в любви поражала Лизу. Она все просила Матрешу показать фотографию жениха и искала в плоском, плохо слепленном Митрофановом лице следы жаркой страсти. Но Митрофан бессмысленно пучил с карточки глаза и не походил ни на какого героя. Эти двое из Касимовки были слишком некрасивы для своей небывалой любви! Только нежнейшее созвучие их имен – Матреша и Митроша – давало надежду, что любовь эта в самом деле будет вечной, и скопят они сколько надо денег, и поженятся, и даже умрут в один день.

Года три назад Митроша приехал с Матрешей повидаться. Лишь один день побыли они вместе. Даже полдня: жадный Жунин отпустил помощника к обеду, а вечером они оба должны были ехать в Тару.

Митрофан сидел посреди одинцовской кухни почти не двигаясь, будто его снова фотографировали. Оказалось, он точно такой же, как на карточке, только раскрашен ярко-красным, малиновым и кирпичным по плоскому неулыбчивому лицу. Он методически пил чай, ел пироги и баранки.

Поглазев немного на гостя, Артемьевна собралась уйти с кухни и увести любопытную Лизу, чтобы влюбленные помиловались наедине.

Но Матреша, оказывается, ничуть миловаться не желала! Она, как и Митроша, вся раскраснелась и стала от этого совсем некрасивой. Никак не могла она усидеть на месте, металась по кухне, выбегала то в комнаты, то на двор, и от нее кисленько и свежо пахло новым голубым ситцем. Это голубое, в мельчайший цветочек платье Матреша надела в первый раз. Оно топорщилось и было расчерчено квадратными складками, в которые слежалось в сундуке.

Артемьевну Матреша из кухни выпускать не хотела ни за что и поминутно заставляла пить чай. Няня сосала кусочек сахару, обмакивая его в чай, и подначивала Митрошу: мол, трудно смирно сидеть, когда ягодка рядом. Матреша тут же убегала во двор, размахивая руками. Митроша сидел лиловый от смущения, но не отвечал ни слова. Он громко глотал чай и стирал пот, который катил с лица.

Наконец няне надоела эта комедия. Она и сама пошла к себе, и Лизу прочь вытолкала. Матреша увязалась за Артемьевной, в передней вцепилась няне в кофту и горячим шепотом стала умолять еще посидеть на кухне. Люди должны знать, что у них с Митрошей все честно! А то еще наговорят чего, заподозрят Матрешу в беспутстве, и Митроша заболеет с огорчения.

– Дура ты! Каки тут люди? Где они у нас? Под лавкой сидят? – отмахнулась Артемьевна. – С чего Митроше кого слушать, когда он сам знат, что тебя даже не шшупал? Иди приголубь, не то Кондрат его хватит. Он же мушшина, им терпеть трудно. Вон поглянь – сидит, бедный, шшоки красные, ишшо лопнут!

– Что вы такое говорите, Артемьевна? – ахала Матреша. – Беды мне накличете!

– Кака беда, когда девка гулят? Лиза, ну-ка, к себе иди, рано тебе про тако знать! Это Матреше в самый раз. Матреша, горишь ведь, девка! Поди, поди к нему, не томись, не то сухотку каку займешь!

Так и не сговорились тогда Матреша с Артемьевной, и в компанию к неподвижному Митроше для приличия был приглашен дворник Семен. Эти двое выпили два самовара, съели пропасть пирогов. Влюбленные вновь расстались на годы.

Сейчас Матреше было уже двадцать пять лет. Приданое пока не набиралось, да и Митроша у Жунина не забогател. Он по-прежнему писал письма, мечтал о свадьбе, слал каждый год свои карточки с выпученными глазами – почти одинаковые, только его лицо с каждым разом становилось шире и шире.

Лиза и сама за эти годы хоть не поширела, но выросла. До того выросла, что няня стала тетю Анну Терентьевну осуждать за то, что не дает девке воли. Все Лизины шалости и отлучки Артемьевна неизменно покрывала. «Девка гулят» – это для Артемьевны было законом. Конечно, Лиза знала, что барышни гуляют совсем не по-няниному. Но не спать ночь, получить сирень со страшного кладбища и сводить с ума мальчишку, у которого цыпки на руках, – это барышне вполне позволительно.

– А вдруг ту вещицу искать будут? – опять забеспокоилась в гардеробной Матреша.

– Да кто? Когда подарено? – пыхтя, отвечала няня.

Очевидно, она вынимала шубы из шкафа и бросала их в Матрешины растопыренные объятия.

– Зачем тогда она в кармане спрятала, в жакетке, и не показала никому? Даже Анне Терентьевне? Я прибирала и чуть палец не уколола. И кто подарил? У Фрязиных гостей ввечеру не было.

Лиза вдруг сообразила, о чем няня с Матрешей судачат. Это они шпильку с кладбища нашли! И тете Анюте отдали!

Такой оборот событий Лизу огорчил. Ведь она пообещала приятелям что-нибудь разузнать про шпильку. Для этого надо было днем сбегать в магазин к Натансону. Ничего не стоит навести там справки. Дело в том, что, борясь с безденежьем, тетя Анюта снесла к Натансону почти все фамильные ценности – от собственных девичьих сережек до увесистой серебряной крюшонницы, которую Лизин дед в молодые годы выиграл в карты. Натансон разбирался в ювелирном деле, как никто в Нетске. Эту шпильку с камушками он либо сам кому-то продал, либо на ком-то видел. Все, что узнает, Лиза собиралась вечером сообщить в ларинской беседке.

И вот теперь такое замечательное начинание пойдет прахом!

«Зачем только я бросила жакетку в передней! Хотела в шкаф сунуть, да сон проклятый обуял!» – ругала себя Лиза. Легче от этого не становилось. Что теперь сказать тетке? И как вернуть шпильку?

Долго тужить и оплакивать собственные промахи Лиза не любила. Она была нетерпелива и сама бросалась бедам навстречу. Только бы побыстрее все случилось, только бы не ждать ни минуты!

Лиза решительно подошла к зеркалу. Отражение в нем никуда не годилось: лицо сонное, одна щека розовее другой, волосы всклокочены. Лиза взялась за дело. Она тщательно причесала свои буйные космы, сплела из них тугую, как палка, унылую косу, поправила воротничок. Теперь все отлично. Даже уши, кажется, торчат сегодня больше обыкновенного!

Смиренно выпрямившись, чуть согнув и отставив локти (именно так, со скромной грацией, держали себя воспитанницы Павловского института), Лиза двинулась в гостиную. В гардеробной няня с Матрешей действительно разбирали шубы, пальто и суконные платья. Лиза подмигнула няне, та понимающе ухмыльнулась.

Тетя Анюта сидела в гостиной одна, у окна, в любимом полосатом кресле. На столике рядом с ней в продуманном беспорядке лежали предметы, дающие даме тихий и полезный досуг: недавний номер «Нивы», несколько прескучных исторических романов Салиаса в переплетах и просто в растрепанных магазинных бумажках, а также нежданное письмо от старой институтской подруги. Письмо было получено полгода назад и сообщало, что девять из шестнадцати детей, рожденных подругой в счастливом браке, выжили – и теперь подарили ей невероятное число прелестных внучат. Корзинка с вязаньем также стояла на столике.

Анна Терентьевна вязанием сейчас и занималась. Однако белый гарус временами нервно прыгал и путался в ее руках, а крючок, коварно извернувшись, хватал не ту нитку, что надо, так что антимакасар – практичный подголовник на кресло – выходил из рук вон. А все потому, что Анна Терентьевна переживала душевное смятение. Ее губы были сжаты в кучку, брови вскинуты, голова скорбно склонялась набок.

Причина огорчения была под рукой: на том же рабочем столике, не касаясь благородных Салиасов и добропорядочных нитяных клубочков, нагло блестела шпилька в виде павлиньего пера.

Чтоб не срываться на неприличные экспромты, тетя Анюта тяжелые сцены проводила в величавом стиле. Услышав шаги племянницы, она медленно подняла глаза от шкодливого крючка. Негромко произнесла:

– Лиза?

По первому же звуку голоса Лиза поняла, что в намеченной сцене у тетки будет амплуа гранд-дамы, исполненной печали и достоинства. Значит, Лиза должна будет держаться глуповатой инженю. Она послушно споткнулась на полпути к окну: именно там ее заставал в подобных случаях первый теткин вопрос.

– Да, тетя, – с кроткой готовностью подала голос Лиза.

– Лиза, что это такое?

На павлинье перо-шпильку Анна Терентьевна указала одними глазами. Тыкать пальцем, размахивать руками, вообще заметно жестикулировать она себе не позволяла – это вульгарно.

Лиза послушно уставилась на шпильку. В ярком свете дня вещица показалась еще наряднее, чем в утренних потемках. Павлиний глаз в центре пера глядел синим камнем размером с ноготь. Вокруг, в веере золотых ажурных розеток, сидели светлые камушки поменьше.

– Красиво, правда? – не удержалась Лиза.

– Елизавета! Ответь, откуда ты взяла эту вещь?

Когда Анна Терентьевна сердилась, то брата и племянницу, по-домашнему Паню и Лизу, величала Павлом и Елизаветой.

Пока гранд-дама недоуменно скорбела, скрестив руки на гарусе, Лиза прикинула, как выкрутиться.

Главное – выдержать роль. Если б она была просто Лизой, затеявшей игру в сыщики со старыми друзьями Фрязиными и… еще кое с кем! – она обязательно бы покраснела, сфальшивила и голосом, и выражением лица. Но вообразить себя актрисой – другое дело. На сцене вранье называется искусством. Оно изъясняется такими словами, каких в жизни никто не говорит. Да тетя и сама всегда кого-то играет!

Поэтому легче легкого было сказать:

– Тетя, я эту шпильку нашла на Сенной.

Анна Терентьевна округлила глаза:

– Что ты делала на Сенной?

– Я шла в аптеку Бирмана. Эта шпилька лежала как раз напротив дверей – попала в тротуарную щель.

Все это было полнейшей ложью. Однако Лиза почему-то, как наяву, увидела и пыльный дощатый тротуар Сенной, который прыгает и вздрагивает под каблуками, и аптеку, и щель, и даже засевшую в щели шпильку.

– Но что тебе понадобилось в аптеке? – был следующий вопрос. В нем дальней грозой рокотала теткина тревога.

Лиза для убедительности решила плеснуть в бочку лжи ложку горькой правды. Она потупилась и сделала признание:

– Мне очень захотелось взглянуть на пиявок. Я часто туда хожу. Пиявки так потешно крутятся в банке! Они прицепляются изнутри к стеклу губами. Часами можно смотреть!

Все это было истиной. Про пиявок в аптеке Бирмана, которые завораживали ее с детства, Лиза могла рассказывать долго, наслаждаясь собственной правдивостью.

Но тетя Анюта прервала ее:

– Елизавета! У тебя невозможные вкусы. Ты уже взрослая девочка. Поэтому старайся скрывать свои неизящные склонности и занятия, если нет сил от них отказаться. Есть вещи, которые простительны ребенку, но компрометируют девушку.

У, все это Лиза давно затвердила наизусть! Нельзя признаваться знакомым, что ты бегаешь быстрее мальчишек, что руками ловишь головастиков, что у тебя великолепный аппетит, что ты совсем не устаешь и часами можешь гонять на велосипеде. И что стихи, собственную игру на рояле и белые розы на шляпах ты не то чтобы совсем уж терпеть не можешь, но прекрасно прожила бы и без них.

– Хорошо, тетя. Я буду скрывать про пиявок. Хотя они такие милые…

– Не заговаривай мне зубы, – строго прервала тетка. – Зачем ты взяла эту вещь с тротуара? Разве девице допустимо поднимать что-либо с земли?

– Нет, тетя, – отвечала Лиза цыплячьим голоском. – Я просто о чем-то в это время задумалась и подняла машинально. И тут же решила бросить обратно.

– Так почему не бросила?

– Потому что сзади шел сын булочника Сумятова. Если б я бросила что-то, он тут же бы поднял и мне поднес, а потом всем рассказал бы, что это было. К чему нам огласка? А вдруг он не вернул бы мне шпильку? Тоже не годится. Я ведь сразу поняла, что вещь хорошей работы.

– И что из этого?

– А может, ее обронила какая-то почтенная дама? Может, это подарок ее покойного мужа? Теперь она сидит, бедная, и обливается слезами, а этот противный Сумятов положил бы в карман дорогую ее сердцу вещь. Я ведь решила отдать шпильку в аптеке Бирману. Может, та несчастная дама шла как раз в аптеку? Она была нездорова, вот и обронила шпильку, не заметила. А Бирман бы вернул при случае.

– Ну? Ему-то почему не отдала?

– Тетя Анюта, миленькая, я позабыла! Я на пиявок засмотрелась!

– О! О! О! – застонала Анна Терентьевна.

Как полагалось в подобных случаях, Лиза бросилась к тетке, спихнула с ее колен гарус и положила на них свою гладкую повинную голову с ушами, горящими от вранья.

– Ах, Лиза, Лиза! – сокрушалась Анна Терентьевна. – Что мне с тобой делать? Уж не знаю, как это вышло, но твое воспитание никак не приобретет необходимой шлифовки. Это все провинция! Стоячее болото! О, сколько захирело тут блестящих задатков! Сколько погублено многообещающих карьер!

Светская карьера самой Анны Терентьевны не сложилась, как она сама говорила, из-за того, что в Нетске люди сердечные, но донельзя вульгарные. А ее большая любовь… На эту тему допускались лишь самые смутные намеки. Они нагоняли еще больше туману на причины ее стародевства. Упоминался лишь первый бал в Тамбове и белое с перваншевым[2] тогдашнее платье, которое было Анне Терентьевне очень к лицу. На удары судьбы, страдания и погибель любимого человека тоже намекалось, но невнятно.

Теперь, должно быть, все это вновь пришло Анне Терентьевне на ум. Слезы хлынули из ее глаз и носа, и ей пришлось уткнуться в большой, обшитый кружевом платок, который для таких случаев всегда имелся в рабочей корзинке. Уже не скверная, дерзкая Елизавета, а любящая Лиза целовала большую теткину руку – ту, которая была без платка и по-царски горестно лежала на подлокотнике кресла.

– Ну, будет, Лиза, будет! – примирительно, в нос, сказала Анна Терентьевна. – Некогда нам расклеиваться. Надо решать, что делать с твоей злополучной находкой. Пойми, ты попала в немыслимую ситуацию: молодая девушка подобрала на улице дорогую вещь, принесла ее домой, держит у себя… Невозможно! Что о тебе подумают?

– С чего вы, тетя, взяли, что эта вещь дорогая? Работа, не спорю, хороша, но камни… Что-то их многовато. По-моему, это просто стекляшки. Сейчас такие очень хорошо делают.

Анна Терентьевна покачала головой:

– Нет, Лиза! Ты просто никогда не видела по-настоящему ценных вещей.

– Да, вы мне их не показывали, когда они у нас еще были. Все под замком держали, – подхватила злопамятная Лиза.

– Это к лучшему! Теперь тебе не о чем жалеть. Но я-то повидала в жизни много хороших камней. Когда мой обожаемый папа был еще жив, и княгиня Пронская завещала ему все свое состояние… Лиза, ты знаешь, что это?

Анна Терентьевна указала на камушек, который красовался в центре павлиньего глаза. В камушке этом жила и металась отсветами глубочайшая синева.

– Это сапфир, Лиза! Немаленький. А вокруг бриллианты – семь совершенно одинаковых бриллиантов. Это очень дорогая вещь.

Лиза с новым интересом стала разглядывать Ванину находку. Неужели в террористическую группу из склепа затесалась какая-то миллионерша? Кажется, не водилось в Нетске романтических богачек. Все состоятельные дамы держались за свои денежки и никакой революции не сочувствовали.

Тогда, быть может, сами террористы ограбили миллионершу? Это у них называлось каким-то длинным словом на «э», которое Лиза никак не могла вспомнить. Нет, тоже невероятно! Если б случился такой грабеж, шуму было бы на весь город. А шума нет. Странно…

– Ума не приложу, что предпринять с этой вещью, – повторила Анна Терентьевна.

Лиза сделала вид, что соображает, но на самом деле давно придумала, как быть. С теткой ли, без тетки, она сделает все по-своему!

– Знаете, тетя… – задумчиво начала Лиза. – У нас есть, кажется, только один способ выпутаться из щекотливого положения.

– Что за способ? – недоверчиво спросила Анна Терентьевна.

– Нам надо сговориться с няней, а потом пойти к Натансону. Мы ему покажем шпильку и скажем, что ее нашла Артемьевна. Ей ведь и поднять на улице что-то не грех, правда? Натансон в ювелирных делах дока. Он или скажет, чья это штучка, или аккуратно наведет справки.

– Ох, нехорошо!

– Почему? Раз вещь, вы говорите, дорогая, хозяйка или хозяин обязательно отыщутся и еще нам спасибо скажут! Мы ведь, как благородные люди, вернем потерю. А могли ведь потихоньку сбыть – либо шпильку целиком, либо камушки сковырнуть…

– Лиза! Лиза! – отшатнулась от нее тетка. – Что за мысли, что за слог!.. Хотя ты, кажется, права. Завтра я съезжу к Натансону…

– Сегодня, тетя, сегодня! Не то будет похоже, что мы тянули время и пробовали выковыривать камни. Пойдемте! И я с вами.

– Нет, это лишнее. Тебе нечего лезть в такое дело. Молодая девица…

– Должна витать в облаках, как мошка? Я это знаю, но все равно с вами пойду. Ведь эту шпильку нашла я! К тому же мне так хочется посмотреть у Натансона жемчуга, какие теперь самые модные – эти длинные нити, о которых все говорят. У Аделаиды Петровны, например, жемчуг до самых колен висит. Я сама вчера видела!

Анна Терентьевна одобрительно вздохнула:

– Да, ничего не поделаешь – юность всегда тянется к прекрасному!

Интерес молодой девушки к жемчугу показался ей более симпатичным, чем тяга к пиявкам.

– Ладно, так и быть, едем к Натансону, – решилась она.

«Едем» было сказано из приличия и по привычке. К Натансону тетя и племянница отправились пешком. Извозчика брать не стали – всего-то полчаса ходу!

Такой променад с целью экономии Анна Терентьевна находила вполне приличным и нисколько не оскорбительным. Собственных выездов у Одинцовых давно не водилось. В их каретном сарае громоздился разный хлам. Однако на один бок осевшая, старомодная, с проломленным дном коляска до сих пор пылилась в углу. Она напоминала о былом достатке, о езде с ветерком, о рыжей гривастой паре, что обитала некогда рядом, в беленой конюшне. Теперь и в конюшне тоже копилась неизбежная рухлядь, хотя и потягивало иногда конским духом, сенцом, навозом и дальней веселой дорогой.

В самом начале лета случаются в Нетске внезапные жары. Небо тогда дышит огненной пещью, воздух сам собою потрескивает и колышется волнами. Именно в такой день Анна Терентьевна с Лизой двинулись к Натансону.

Они шествовали по улице, которая называлась Новый бульвар. Правда, там не росло ни одного дерева. Растительности на бульваре не завели, ссылаясь на общее мнение, что в Нетске на улицах деревьям не жизнь. Название же было данью мечтам о том, как через триста лет настанет лучшая, осмысленная, красивая жизнь. Тогда и бульвар зазеленеет – быть может, даже сам собой.

Дамы шли по солнцепеку в летних туалетах. Наряды считались летними лишь потому, что были сшиты из более светлых и чуть более редких, чем обычно, материй. Глухие воротники, длинные рукава, чулки, тесные туфли – до чего все это было старомодно и глупо! Лиза от души страдала в своем белоснежном гипюре, под ненавистной шляпой-тарелкой с куцей девической лентой. Хорошо еще, что тетя Анюта разрешила не надевать перчатки. Прошлым летом на даче Лиза преспокойно щеголяла в короткой матроске и босиком – о, блаженство! Но в этом сезоне Анна Терентьевна решила, что с Лизиной шеей случилось нечто важное и надо прятать это в воротник, простирающийся до самых ушей.

Сама Анна Терентьевна выступала рядом с Лизой затянутая, с императорской челкой, прилипшей ко лбу. На голове она несла целую корзину шелковых роз, которые декадентски поблекли за четыре года, прошедшие с того дня, как они распустились в шляпной мастерской мадам Шипиловой. Несмотря на жару, Анна Терентьевна шла ровно и плавно. Ее красные губы изо всех сил пытались сложиться в небрежную улыбку; ее кружевной зонтик, искусно заштопанный в двух местах, отбрасывал рябую тень.

Только у Натансона можно было перевести дух после экономической прогулки. Магазин был устроен отлично: при открывании дверей тихо тренькал над головой колокольчик, стены обшиты деревом, за стеклянной витриной стояли два молодых Натансона, из которых младшему стукнуло лет сорок пять. Но главное, тут всегда было темновато и прохладно. Летом это очень кстати.

Анну Терентьевну, как всегда, встретил сам хозяин, Натансон-отец. Сыновья лишь безмолвно улыбались по углам. Натансон-старший, очень пожилой, очень бледный, с тусклыми, будто выплаканными глазами, манеры сохранил превосходные. Его ласковый голос таял, как масло в каше. Одинцовым он очень обрадовался – наверное, решил, что, оторвав от сердца, они принесли очередную семейную реликвию (как правило, весьма хорошего вкуса).

Смущенная Анна Терентьевна приложила платочек к потному лицу. Очень издали завела рассказ о злополучной шпильке. История у нее получилась такая путаная, что даже Лиза ничего не поняла. Зато Натансон качал головой и поддакивал.

Наконец тетя Анюта извлекла из ридикюля вчерашнюю находку. Старик Натансон взял шпильку длинными восковыми пальцами, которые у него не до конца разгибались, да и сгибались как-то странно, не в ту сторону, куда положено. Подержал шпильку перед носом, ласково улыбнулся. Затем вставил в глазницу монокль и стиснул стеклышко кожными складками так, что оно не вываливалось даже тогда, когда он сам склонялся очень низко. Включил особую электрическую лампочку, несильную, но немигающую, и медленно в ее свете повернул шпильку так и эдак. Впился водянистым своим зрачком, который в монокле сделался огромным, в павлиний глаз синего камня. Даже потрогал этот камень кончиком кривого мизинца – так осторожно потрогал, будто камень был живой и мог поежиться.

Наконец экономный Натансон потушил электричество и положил шпильку на стеклянную витрину перед Анной Терентьевной.

– Мадам имеет хорошую вещь, – весомо сказал он.

Из вежливости Натансон всегда обращался к клиентам в третьем лице, что выдавало в нем уроженца западных губерний. О себе он тоже говорил в третьем лице – «наша фирма», «наш магазин». Лицо второе или первое, быть может, и употреблялось Натансоном где-то в семейном кругу, но то было его сугубо частное дело.

– Это ваша работа? – обрадовалась Анна Терентьевна.

– О нет. Наша фирма может делать хорошую работу. Но эту не делала!

Он гордо упирал на слово «может». Анна Терентьевна совсем растерялась. Лиза пришла ей на помощь. Писклявым детским голоском, изображающим дремучую наивность, она спросила:

– А это вправду сапфир?

– О да, мадемуазель. Не шпинель, не аметист, а именно сапфир. Хороший камень – тон густой, почти лиловый. Скорее всего, это цейлонский сапфир, но огранен в Европе лет сорок назад. Голландия? Нюрнберг?.. А вот золотая работа недавняя, российская – возможно, петербургская или варшавская. Но не Москва, нет! Не тот вкус!.. Что еще? Бриллианты небезупречные, но подобраны хорошо – все голубой воды, огранены почти идеально. Мадам имеет вещь!

– Ах, эта вещь совсем не моя! – нахмурилась Анна Терентьевна.

Она звонко щелкнула замком ридикюля, дав понять, что в руки больше не возьмет нежданно приблудившуюся к ней варшавскую работу с небезупречными бриллиантами.

Лиза по-прежнему изображала глупую bebe[3] и не сводила глаз с массивного деревянного слона с фальшивыми камнями вместо глаз. У слона в спине была обложенная бронзой дыра, и оттуда торчали карандаши.

– Настоящая индийская работа, – снисходительно улыбнулся Лизе и слону Натансон.

– Однако, Самуил Акимович, я бы вас попросила… – замялась тетя Анюта. – Господи, дело такое щекотливое… Если вы не делали и не продавали этой шпильки, как же теперь?.. Ее нашла наша няня… Не наведете ли вы справки, чья это вещь? Я бы хотела вернуть!

Натансон склонил голову, прикрыл глаза тонкими складчатыми веками.

– Наша фирма эту вещь не делала. Наш магазин эту вещь не продавал. Но это не значит, что фирма не имеет сведений. Вещь хорошая. Вещь известная. Вернее, две вещи.

– Какие две? Что вы имеете в виду?

– Этих шпилек две. Они парные. Одна, как я вижу, потеряна, и ваш человек нашел ее.

– А кто потерял, вы знаете? Не томите! – взмолилась Анна Терентьевна. – Кто та дама, которая…

– Не дама – девица. Юная девица, мадемуазель Пшежецкая, – сказал Натансон, не открывая глаз.

– Ах, боже ты мой!

Анна Терентьевна вновь щелкнула ридикюлем, выхватила платочек и приложила его к вспыхнувшему лицу. Чем дальше, тем дело становилось неприличней. Шпилька, оказывается, была Зосина. Ничего хуже быть не могло!

Ах, эта Зося… Анна Терентьевна даже не могла подобрать для нее точного слова, уместного в дамских устах. Куртизанка? Гетера? Камелия высшего разбора? В Нетске хватало веселых и нестрогих дам: они всегда заводятся там, где полно офицеров, чиновников, торгового люда. Были певички, артистки, швейки. Встречались тихие содержанки, которые оказывались вернее многих жен, и бесшабашные милашки, что не прочь на часок заглянуть в номера «Англии». Прочие веселые особы относились к самым низам ремесла и селились скопом на Саперных улицах.

Однако Зося Пшежецкая ни к одному из этих разрядов не относилась. Она, несомненно, являлась самым ядовитым цветком в Нетске. И самым дорогим – тем, который почти нельзя запросто купить. Зато скандалы, разорения и любовные безумства были по ее части.

Самым же скандальным в Зосе было то, что она происходила из очень порядочной нетской семьи. Во всяком случае, ее покойный отец, рыжий штабс-капитан Пшежецкий, пусть и любил покутить, и в карты играл много и неосторожно, но считался бравым офицером. Он любил говорить, что на самом деле он граф, вот только в каком-то XVIII веке в геральдических документах рода какие-то негодяи описались, и титул как-то сам собою, вместе с очень красивым гербом, сгинул. Мать Зоей, Антония Казимировна, вообще славилась набожностью и строгостью нрава. Младшая Зосина сестра училась в Ольгинской гимназии вместе с Лизой и Мурочкой. Одна лишь Зося была паршивой овцой в честном семействе. Одинцовы, само собой разумеется, с Зосей не знались и не водились.

– Самуил Акимович, не могли бы вы передать шпильку этой… Пшежецкой? – начала было Анна Терентьевна.

– Увы, мадам, – развел негнущимися руками старый Натансон. – Наша фирма делает вещи, продает вещи, но подобные комиссии взять на себя не может. Нет, никак не может! При глубочайшем уважении к мадам…

– Но отчего же?

– Слишком хороший камень, цейлонский, скорее всего. Огранка голландская. Сама работа петербургская. И лежит на тротуаре? Мадам, вероятно, пожелает вознаграждение за возврат вещи.

– Нет, нет! – вспыхнула тетя Анюта.

– Фирма может рекомендовать человека, который за разумные комиссионные, возможно, согласился бы уладить дело, – невозмутимо продолжал Натансон. – Мадам справедливо замечает – очень деликатное дело. Дорогая вещь, цейлонский сапфир. Вознаграждение будет хорошее, человек может иметь с него проценты.

– Вот еще! Ничего настолько деликатного тут нет. Не украли же мы эту шпильку! – возмутилась Анна Терентьевна и высокомерно направилась к выходу. – Как-нибудь я сама этот пустяк улажу.

Вдруг она остановилась и подозрительно оглянулась по сторонам. Никого в магазине не было, даже младшие Натансоны куда-то пропали.

Однако Анна Терентьевна грозно сказала:

– Надеюсь, наш разговор останется между нами?

– Мадам совершенно права! Никакого разговора не было. Наша фирма имеет репутацию. Мадам всегда может быть довольна: магазин дает хорошие цены, приватные сделки без лишнего шума. Наша фирма могила, и если мадам говорила лишнего…

Анна Терентьевна с достоинством выплыла на солнцепек, открыла зонтик и топнула ногой.

– Вот видишь, Лиза, какую непростительную ошибку ты совершила, – недовольно сказала она. – Теперь не расхлебаешь! Глупый магазинщик! Бог знает что обо мне подумал.

– Он подумал, что вы эту шпильку стащили и теперь хотите за возврат получить побольше денег, – беспечно предположила Лиза. – Кстати, сколько нам на самом деле могли бы дать?

К Лизе вернулась веселость: она сумела-таки узнать о ночной находке самое главное. Теперь можно и дальше расследовать эту историю со склепом и террористами. Может получиться совсем как в Володькиных книжках про Шерлока Холмса и других молодцов-сыщиков! Правда, по законам этих книжек Зося, потеряв шпильку в опасном месте, должна была впасть в панику и спешно покинуть Нетск. Вот тогда-то Ваня с Володькой могли прибыть на ее квартиру и найти гору новых улик. Например, обрывки лент и кружев в беспорядочно выдвинутых ящиках комода – верное свидетельство смятения и нечистой совести. А где-нибудь под шкафом обязательно лежала бы загадочная записка, подписанная одними инициалами!

Впрочем, такая записка должна была валяться уже на ступеньках склепа, но ее почему-то там не было.

Также не было слышно, что Зося Пшежецкая куда-то подалась из города. Запутанное дело…

Тетя Анюта шла рядом и кипятилась:

– Лиза, молчи, молчи! У тебя что ни слово, то кошмар! Как только поворачивается язык лепетать, что меня приняли за шантажистку? Это чудовищно!

И она в гневе тыкала костяным острием зонтика в знойное марево, которое колыхалось над головой.

– Почему чудовищно? – удивлялась Лиза. – Было бы только справедливо заплатить нам за возврат ценной вещи. Тем более что шпильки парные, а потерять что-то одно из пары – значит потерять, по сути, и другое. Вспомните, как вы куда-то дели сережку с камеей? Ее так и не нашли. А вторая сережка валяется где-то до сих пор, и носить ее нельзя.

– Лиза, это несравнимо. И перестань во весь голос болтать на улице! Так только бабы-торговки поступают. Иди молча и продумывай свое поведение. Оно непростительно глупое. И, боже, не горбись так!

В сердцах Анна Терентьевна легонько стукнула племянницу ридикюлем по лопаткам. Это стало возможным, потому что они свернули с нарядного Нового бульвара, где стоял магазин Натансона, и углубились в тихий невзрачный переулок. Тут не было ни души. Обыватели попрятались от жары, и даже все ставни на солнечной стороне были прикрыты. Только в тени одного парадного крыльца валялась, откинув длинные седые ноги, какая-то собака. Собака вывалила длиннейший язык, который дрожал от частого дыхания, и с прищуром наблюдала за воспитанием девицы из приличной семьи. Воспитание было вполне гуманным: ведь в Павловском институте за понурые плечи и непрямой стан пребольно щелкали линейкой.

Лиза ничуть не огорчилась, получив по спине ридикюлем. Можно и потерпеть! Зато тетка оказалась послушным орудием Лизиных замыслов и потащилась к Натансону. Взрослая жизнь, к которой Лиза отныне принадлежала и которая до сих пор лишь душила ее тугими воротниками и утеснительными правилами, оказалась не так уж хитро устроена. Эта жизнь поддавалась, впускала в себя, принимала за чистую монету Лизины уловки, и от этого делалось легко и весело.

Лиза снова подала голос:

– Нет, тетя, все-таки согласитесь, это совсем не глупая мысль – попробовать всучить Зосе Пшежецкой потерянную шпильку за хорошие деньги.

Теперь Лиза явно хватила через край: Анна Терентьевна остановилась и с шумом вытолкнула из ноздрей воздух. Дремавшая под крыльцом собака почуяла, что дело нехорошо, встала, подобралась и уставила на гневную тетю Анюту бессмысленные карие глаза.

– Елизавета, – тихо, но грозно произнесла Анна Терентьевна. – То имя, что ты в который раз сегодня назвала, чтобы я слышала из твоих уст в последний раз! Ты молодая девушка и должна быть вдвойне осмотрительна. Малейшая капля грязи… Да ты сама знаешь! Вернее, не знаешь, не можешь знать по своей невинности, но… Поверь мне на слово: эта особа… Молчание, только молчание! Ты не знаешь о ней ничего!

5

Как бы не так!

Конечно, Лизе пришлось опустить глаза и кротко проговорить:

– Хорошо, тетя. Я буду молчать.

Однако она никак не могла взять в толк, как можно не знать того, что она давно уже знает. А что представляет собой Зося Пшежецкая, Лизе было известно отлично, и по многим причинам.

Во-первых, жили Пшежецкие на Почтовой, через три дома от Одинцовых, и Лиза наблюдала с детства все семейство собственными глазами. Во-вторых, Зосина младшая сестра училась с Лизой в одном классе. Звали ее Катей, или по-польски Касей. Имя это и она сама, и ее мать произносили слегка пришепетывая, поэтому злые девочки дразнили маленькую Пшежецкую Кашей. Ее подругой Лиза не была – замкнутая Кася всерьез ни с кем не сближалась. Но и не ссорились они никогда, потому что Лиза не любила насмешек и розыгрышей, на какие были горазды другие девочки, та же Мурочка (кажется, именно она и придумала имя Каша).

Дважды в год Анна Терентьевна заходила (заезжала, как упорно продолжала она твердить) к почтенной Антонии Казимировне, Касиной матери. То были соседские визиты, поэтому приходилось принимать и визиты ответные. Ничего скучнее и вообразить было нельзя! Лиза и Кася восседали в гостиной и беседовали по-французски о погоде, чтобы старые дамы исподтишка ими любовались. Сами по себе, где-нибудь в гимназическом коридоре или на углу Почтовой, девочки говорили бы о другом – о трудностях немецких упражнений или о десятичных дробях. Впрочем, и эти разговоры долго не длились: Каша была очень серьезная девочка.

Поэтому основным источником скандальных сведений о Пшежецких, и о Зосе в особенности, была няня Артемьевна. Няня зналась со всей соседской прислугой. В этих кругах ее считали кладезем мудрости. Она давала советы, интересовалась житейскими мелочами и знала всю подноготную многих обитателей Нетска. А уж на Почтовой для нее и вовсе не было никаких тайн.

Все свежие новости Артемьевна обычно выкладывала скромнице Матреше – должно быть, с назидательной целью. Беседы велись шепотком на кухне или в няниной комнате, где стоял знаменитый сундук – такой громадный, что платья в нем лежали расправленные во весь рост. Матреша няне в ответ почти ничего не говорила, только охала и ужасалась. Любопытная Лиза обычно бродила где-нибудь поблизости. Она не столько пугалась, сколько радовалась разнообразию людских проделок.

Именно таким образом Лиза узнала, что рыжий штабс-капитан Пшежецкий, отец Зоей и Каси, не случайно утоп в Нети, заглядевшись на закат и ненароком свалившись со Старого моста, как говорили тетя Анюта и Антония Казимировна. Нет, он, оказывается, перелез через высокие деревянные перила, сам прыгнул в воду и нарочно стал тонуть, хотя был отличный, бойкий пловец. А все потому, что он проиграл поручику Репкину громаднейшие деньги. Чтоб эти деньги заплатить, надо было продать и не слишком казистый домишко Пшежецких, и мебель, и все крестики Антонии Казимировны (других драгоценностей она не признавала), и даже – это Артемьевну особенно поражало – все до последнего горшки с кухни.

Чтобы не делать этого, помраченный горем штабс-капитан утопился по дороге домой из офицерского собрания.

Маленькая Лиза очень жалела бедного штабс-капитана. Ей представлялось, что гордый Пшежецкий, как-никак до XVIII века бывший графом, больше всего горевал, что проиграл счастливцу с такой смешной и несолидной фамилией. Репкин! Лучше бы уж Репин…

Утопившись, рыжий Пшежецкий спас от разорения свое и без того небогатое семейство. Репкин оказался человеком благородным. Проигрыша с Антонии Казимировны взыскивать не стал. «Грех вдову и сирот обижать», – одобрила его Артемьевна.

Странно, но еще задолго до утопления штабс-капитана Антония Казимировна выглядела его готовой вдовой: ходила всегда в черных глухих платьях, траурных вуалетках, носила крестики, четки и какие-то могильные цепочки. Ежедневно она бывала в костеле – замаливала, должно быть, грешки своего лихого супруга.

Дома у Пшежецких тоже было по-костельному мрачно: мебель сплошь темная, аскетически-бесцветные занавески на окнах и дверях висели понуро. Пахло скорбно и сладко – погребом, в котором постоял ванильный пирог. Немудрено, что Кася была такой невеселой, а штабс-капитан стремился вон из дому – к картам. Говорят, он еще и попивал, и на Саперные езживал.

Что до Зоей, то беспутной она, скорее всего, вышла тоже от домашней скуки. Если Кася скуке вся до донышка подчинилась, Зося всегда бунтовала.

Начать с того, что Зося выросла красавицей, хотя ни штабс-капитан, ни Антония Казимировна красотой не блистали. Да и Кася получилась у них полной дурнушкой. Няня Артемьевна этому чуду природы очень дивилась. Вроде бы Зося во всем дочка своих родителей – в отца рыжевата, носик тоненький, как у Антонии Казимировны. А ведь королева девка!

Еще гимназисткой Зося показала, что королева она и есть – веселая, взбалмошная, с ума сводящая шутя, то есть сознательно и жестоко. Училась она плохо, зато плясала до упаду, голосок имела звонкий и нежный, с польским неистребимым акцентом: «я сказава, я узнава». Ни капли застенчивости она не имела и легко управлялась с целой толпой поклонников – от очень взрослых сослуживцев отца до совсем желторотых гимназистиков.

Однако в предпоследнем классе случилась с Зосей беда: она срезалась сразу на двух экзаменах, по географии и геометрии. Пересдача ей не далась. Ничего она не знала ни по каким предметам, но по этим двум особенно! Штабс-капитана уже не было в живых, и Антония Казимировна руководила воспитанием дочерей в одиночку. Наверное, она дала в костеле обет, что гимназический курс они одолеют. Поэтому летом Зося была заточена дома и за опущенными занавесками тоскливого цвета принялась зубрить непроходимо трудные предметы.

Разумеется, сама она вовек бы не разобралась в ученых премудростях. Ей в помощь Антония Казимировна наняла преподавателя начального училища Дюгазона. Этот Дюгазон, хотя родился в Сызрани, был чистый француз, что заведомо обещало ему особый успех в захолустье. Однако был он француз какой-то очень уж неудачный: низкорослый, на косых ножках и с носом настолько большим и повислым, что на него неудобно было долго глядеть.

Дюгазон был нрава угрюмого и тяжелого. Это особенно привлекло Антонию Казимировну: она желала как следует обуздать и приструнить неуемную дочь. К тому же Дюгазон был католик и усердно молился в костеле, спустив нос в свою маленькую, но страшно толстую Библию. А ведь большинство нетских учителей отличались полным свободомыслием!

Занятия пошли своим чередом. К вечеру Зося иногда выпархивала на волю, побледневшая, но по-прежнему шумная и веселая. Лиза тогда слышала, как за домом Пшежецких, в заросшем садике, переходившем в пустырь, гомонили голоса – и мужские, крепкие, и юношеские, с петушиным писком. Плескались там, как речная рябь, гитарные переборы, хохотала Зося, а поручик Кока Леницкий декламировал из Пушкина:

Нет на свете царицы краше польской девицы.

Весела – что котенок у печки —

И как роза румяна, а бела, что сметана…

Чей-то неприятный баритон присоединялся к Коке и подхватывал, завывая на мазурочный мотив:

Очи светятся будто две свечки!

Стоял уже август, когда Артемьевна, отослав Лизу с кухни подальше (Лиза тут же примостилась в сенях за занавеской), сообщила Матреше, что у Антонии Казимировны дочка брюхата.

Лиза, узнав такое, ужаснулась. Она сразу же подумала о Каше: та страстно любила печенье, и Антония Казимировна отбивала у дочки аппетит, рассказывая, какая она станет уродина, если растолстеет. Неужели все-таки это случилось?

Лиза хотела бежать к Пшежецким и посмотреть на Кашино несчастье, но из рассуждений Артемьевны и Матреши вдруг поняла, что брюхата совсем не Каша, а красавица Зося. Причем не от печенья! Безжалостный носатый Дюгазон вынудил бедняжку так усердно зубрить, что у нее теперь будет маленький ребенок!

Сама Лиза училась неважно, потому и перепугалась не на шутку. Но скоро она сообразила, что геометрия ни при чем. Артемьевна о науке слова плохого не сказала, зато ругала Дюгазона кобелем, у которого в Сызрани сидит неразведенная жена. Больше всего няня сокрушалась, что королева Зося загуляла не с веселым каким-нибудь парнем, а со старым, носатым и женатым.

С того дня смолкли на пустыре за садом гитары и баритоны. Адвокат семьи Игнатий Пианович срочно повез Зоею, тихую и перепуганную, в царство Польское, в какой-то Отвоцк. Вроде бы там при смерти лежала какая-то двоюродная бабушка Зосиной тетки и не желала испустить дух, не благословив Зоей, которую сроду в глаза не видала. Эти сказки разносила по городу поблекшая и осунувшаяся Антония Казимировна. Многие ей верили. Однако Артемьевна точно разузнала, что Зосе сделали в Варшаве операцию – не очень, правда, удачную. Зато никакого ребенка теперь уже не будет. Еще бы: благородная барышня не девка-чалдонка, никто ее с приплодом замуж не возьмет.

Через полгода Зося приехала в Нетск от бабушкиной тетки. Она снова сделалась розовой, ослепительной и веселой. Зося не стала ни кончать гимназического курса, ни возвращаться в родной дом, где пахло погребом, а со стен и комодов, из темных рамочек, смотрели некрасивые родственники. Сняла хорошую квартиру на набережной. Туда и перенеслись за нею гитары, баритоны и мазурки.

«Пропала девка, – вздыхала няня Артемьевна. – Исшалалась! Не поймешь, с кем и живет, но ясно, не с одним. И ново платье кажен день заказыват».

Пропала Зося, погибла, проплясала свою молодую жизнь – так все говорили. Однако сама Зося не тужила. Она была хороша, как богиня, и нарядна, как самая дорогая кукла. Жизнь она вела беспечальную и часто покидала Нетск, чтоб заглянуть и в Крым, и на заграничные курорты, и к бабушке тетки в Отвоцк. Эта бабушка так почему-то и не умерла, зато очень полюбила дарить Зосе бриллианты. Так, во всяком случае, объясняла обилие безделушек у дочери Антония Казимировна.

Сама Антония Казимировна больше не желала открыто знаться с Зосей. Многие говорили, что она прокляла дочь. Однако это было неправдой. Кася как-то призналась Лизе, что Зося у них бывает, только попозже, ночью, когда никто не видит. Зося приезжает в бедном платье и под густой вуалью – совсем как в каком-нибудь романе! Дома Зося плачет у ног матери и дает денег. Антония Казимировна берет ровно столько, чтобы ей с Касей не умереть с голоду, и уговаривает Зоею уехать из Нетска и постричься в монахини, чтобы искупить грехи. Антония Казимировна и сама бы с Касей от позора уехала, но у нее нет средств, а у Зоей много она взять не может, это Богу обида. Тем более что Зося в монахини ни в какую не хочет.

Наутро после визита сестры Кася с матерью обязательно ходили в костел. В последние годы Антония Казимировна очень исхудала и стала напоминать впалыми висками и нежной немощью кожи что-то уж совсем замогильное. Касе приходилось поддерживать ее под обе руки. В костеле они обе молились и за Зоею, и за несчастного Дюгазона, который в прошлом году умер от желудочного кровотечения. Дюгазон, оказывается, давно покаялся в том, что сотворил с Зосей. Он тоже без конца молился и даже носил под бельем вериги.

Лиза вериг никогда не видела, знала только, что они очень тяжелые. Поэтому обычно представляла их в виде куска рельса с железной дороги, отягощенного гвоздями, болтами и еще чем-то в этом роде. Но Каша ей объяснила, что вериги – это пояса и браслеты с крючками и терками, которые так дерут кожу, что она никогда не заживает. Истертый и исколотый Дюгазон последнее время очень страдал и стал так свиреп, что ученики боялись его как огня: ничего, кроме неудов, он никому не ставил.

Анна Терентьевна Лизу считала ангелом неведения. Она и вообразить не могла, что ангелу все отлично известно не только о Зосином аборте, но и о том, что Дюгазон носил под фуфайкой терки. Поэтому она не очень рассердилась, когда дома Лиза снова завела речь о злосчастной шпильке.

Анну Терентьевну и саму мучила необходимость держать дома такую сомнительную вещь. Когда она узнала, чья это шпилька, завернула ее в платок и не хотела больше брать в руки, как будто Зося была прокаженная.

Она даже подумывала бросить находку в выгребную яму. Остановило ее лишь то, что Натансон уже видел цейлонский сапфир. Сам ювелир, конечно, ничего никому не расскажет, да и сыновья будут держать язык за зубами. Однако кто поручится, что в магазине никого больше не было? Позади прилавков, за дубовой дверью, имелась у Натансона потайная комнатка. Там постоянный клиент мог без нежелательных свидетелей сбыть что-то ценное или попросить распаять колечко на немилосердно потолстевший палец. Вдруг в этой комнатке кто-то сидел?

Анна Терентьевна пребывала в нерешительности. Что делать? Будто бы невзначай выкинуть шпильку на улице? Зашвырнуть в кусты над Нетью? Подбросить в Мариинский приют? Да что угодно, только бы избавиться!

– Ах, тетя, как я жалею, что принесла вам столько огорчений, – покаянно начала Лиза.

По кислому теткиному лицу она поняла, что та тоже думает о проклятой шпильке.

Анна Терентьевна вздохнула:

– Лиза, не казни себя так. Ты слишком наивна и несведуща в житейских вопросах. Не стоит забивать этим головку. Я что-нибудь придумаю!

– А если я уже придумала?

Анна Терентьевна насторожилась:

– Что такое? Снова предложишь какую-нибудь невозможную ерунду. Заклинаю: не предпринимай ничего без моего ведома!

– Тетя Анюта, только выслушайте! Если не понравится, можете забыть о моей глупости.

– Ну хорошо, говори!

Лиза приподняла уголки рта, а взор устремила к кончику собственного носа. Именно это выражение, уверяли тетку в Павловском институте, должна сутками удерживать на своем лице благовоспитанная девица.

– Я думаю, – сказала Лиза в меру убежденно, в меру наивно, – что мы должны отнести шпильку Пшежецким. Пусть Антония Казимировна что хочет, то с ней и делает – отдаст дочке или себе оставит. Для нас главное – сбыть вещь с рук.

Тетя Анюта немного подумала и удивленно заметила:

– Ты, Лиза, пожалуй, права!

«Конечно права! – ликовала про себя Лиза. – А мы поглядим, что сделает прекрасная Зося».

Антония Казимировна Пшежецкая была поражена и уязвлена внезапным визитом соседок, потому что не было на ней в ту минуту выходного крепового платья, черного, как бездна. Было домашнее, бумажное, в клеточку, не для чужих глаз. Ее полуседые волосы, свернутые на затылке в кукиш, не покрывала густейшая траурная наколка, а на шее висел какой-то серенький крестик вместо золотого, благословленного, как однажды хвасталась Кася, каким-то примасом. Сама Кася тоже была в затрапезном буром ситце.

От смущения Антония Казимировна напустила на себя страдальческий и надменный вид.

– Чем могу служить любезной Анне Терентьевне? – спросила она упавшим голосом.

Вежливость она, как и Натансон, выражала в третьем лице.

– Наша няня на улице нашла головную шпильку, – сразу же приступила к делу тетя Анюта, которая со своей стороны скроила гримасу светскую и непроницаемую. – Это славная вещица хорошей работы. Я показала ее Натансону. Он уверен, что шпилька принадлежит вашей старшей дочери.

Антония Казимировна вздрогнула, побледнела и сухо спросила:

– Где няня, вы говорите, что-то нашла?

«Господи, и чего они обе так ломаются!» – подумала Лиза, а вслух сказала:

– На кладбище нашла, возле склепа Збарасских.

Послышался глухой шлепок: это Анна Терентьевна от неожиданности выпустила из рук ридикюль, и тот упал к ее ногам. На какое-то время она потеряла дар речи.

– Там есть ступеньки вниз, и шпилька лежала на предпоследней, – добавила Лиза.

Мать и дочь Пшежецкие переглянулись. Они ничего не понимали. Анна Терентьевна бессмысленно возилась с ридикюлем. Наконец она пришла в себя.

– Катенька, я знаю, прелестно рисует, – сказала она голосом чересчур сахарным для светской дамы. – Мы так давно у вас не были! Лиза мне все уши прожужжала: хочу видеть последние Катенькины штудии.

«Нужна мне Кашина пачкотня! – усмехнулась про себя Лиза. – Но тетя боится, что я еще что-нибудь брякну».

– Кася, покажи гостье свой натюрморт, – величаво распорядилась Антония Казимировна.

Каша и Лиза друг за дружкой покинули гостиную. По темному коридору они устремились в Кашину комнату. Дом у Пшежецких был в один этаж, низенький. Касе прямо в окна упирались мелколистые ветки сроду не стриженных желтых акаций. И без акаций было бы здесь мрачновато: стены серые, кровать из темного дерева, в изголовье резное распятие с худеньким, в муке изогнувшимся Христом. У ног Христа Кася пришпилила сухие веточки.

На других стенах висели ее собственные произведения, сделанные в рисовальных классах Ефима Мохова. Красовался тут и гипсовый цветок, и гипсовый кирпич, из которого горой рос ноздристый правильный нос. Изобразила Каша и человеческий череп. Этот череп, скорее всего, был не гипсовый, а самый настоящий, потому что у него недоставало нескольких зубов.

«Ну и тощища у них дома, – подумала Лиза. – От этих картинок прямо мороз по коже! Не зря Зося не боится по ночам ходить на кладбище».

Кася достала папку, где было еще несколько рисунков. Рисовала она хорошо, уверенно, но выбирала на редкость тоскливые сюжеты. Интересно, сама-то она не скучала?

В гимназии Лиза никогда Касю не дразнила, но про себя, как и все, звала Кашей. Каша была рыжеватая, как Зося, только совсем некрасивая и с очень неправильными зубами. Вечный акцент – «сказава, узнава», – добавлявший Зосе прелести, у младшей сестры становился настоящей кашей во рту (отчасти потому ее и дразнили). И характер у Каши был какой-то невнятный и унылый. Однако Лиза догадывалась, что Каша вовсе не размазня, просто очень гордая.

Последний рисунок Каша назвала самым удачным, хотя ничего хорошего в нем не было: посреди мятых тряпок стоял чугунок, чумазый даже на ощупь (Лиза его потрогала, и кончик пальца сразу стал сизочерным).

– Эту самую шпильку нашла я, а вовсе не няня. Про няню тетя для приличия говорит. Шпилька действительно была на кладбище, – сказала Лиза, глядя в Кашины блеклые глаза.

Каша потупилась.

– Мне почему-то кажется, что твоя мама сейчас начнет отпираться и скажет, что шпилька не Зосина. Взрослые дамы врут на каждом шагу, – продолжала Лиза. – Все это не по мне. Скажи, есть у твоей сестры две шпильки в виде павлиньих перышек с синими камнями в серединке? Не ври только, я все равно правду узнаю.

– А зачем тебе? – спросила Каша с подозрением.

– Надо! Меня тетка этой шпилькой вконец замучила: зачем подняла? Зачем домой принесла? Столько шуму из-за ерунды!

Гордая Каша ломаться не стала:

– Допустим, я видела у Зоей такие шпильки. И что с того?

– Да ничего! Вернем ей шпильку, и дело с концом.

– А при чем тут кладбище?

– Откуда я знаю? Шпилька почему-то там лежала, на ступеньках склепа. Может, Зося цветочки носила на гробы Збарасских?

– Она никогда этого не делает, – мотнула Каша головой.

– Ах, да не все ли равно! Давай лучше пойдем и послушаем, что про это говорят тетя и твоя мама.

Каша очень удивилась:

– Как это – послушаем?

– Обыкновенно – выйдем в коридор и за вешалкой спрячемся. Оттуда из гостиной все отлично слышно. Мне интересно знать, что они про шпильку говорят.

Кася снова вскинулась:

– Подслушивать? Это низко!

– Почему? Было бы низко, если бы они секретничали и друг другу душу изливали. Только они совсем не подруги и видятся всего-то раза три в год. Светская болтовня, ничего больше. Но я терпеть не могу, когда меня отсылают из комнаты со словами «Тебе это рано знать», а сами болтают про какое-нибудь малиновое варенье.

– Я никогда не подслушиваю! – упиралась Каша.

– Ну и пожалуйста! Ну и глупо! Пропускаешь много интересного. А я всегда, с самого детства, именно так и поступаю. Вообще-то няню с кухаркой куда любопытнее послушать, чем тетю – что в каком случае она скажет, я и так наперед знаю. Но теперь, когда речь идет о Зосиных сапфирах… Какая же ты, Кася, трусливая!

Лиза решительно встала и побежала на цыпочках к вешалке в коридоре. Туфли у нее все-таки немножечко поскрипывали, но вряд ли в гостиной это можно было расслышать. А вот вешалка подвела: из-за того, что стояла жара, одежды там было кот наплакал. Висели только какой-то убогий пыльник, наверное еще штабс-капитанский, да чье-то шелковое пальто с плесенным душком.

Лиза завернулась в полу пыльника. В это время Каша приблизилась к ней, причем в одних чулках. Неглупо! Лиза втащила ее под кров пыльника, и обе уставились на дверь гостиной, которая была рядом. Полузакрытая дверь оставила им для обзора порядочную щель. Щель эта светилась послеполуденным жаром, немного осаженным серенькими летними занавесками. В ней двигалось, чуть меняя очертания и скрипя стулом, большое белесое пятно: это тетя Анюта в своем бледном миткале сидела прямо напротив двери.

– Ах, дорогая, – говорила она своим светским голосом, – я никогда не трачу лишних слов, но я всегда, всегда на вашей стороне. Я сама так много страдала! Так много боли погребено в этой груди!

Мелькнула, блеснув колечком, теткина рука и прижалась к миткалю. Сочно скрипнул стул.

– Поверьте, я ценю ваше сочувствие, – отвечала, как всегда, в миноре Антония Казимировна, и слезы слышались в ее голосе. – Я очень одинока. Кася тоже ни с кем не может коротко сойтись. У нее нет подруг, хотя она всегда очень похвально отзывается о вашей Лизе.

Кася засопела рядом, и Лиза поняла, что ее смертельно ненавидят.

– Мать всегда страдает более всех, – сказала Анна Терентьевна, подхватив унылый мотив своей собеседницы и даже вздохнув на той же ноте. – Я тоже познала родительские радости и горести, заменив Лизе мать. Я так много страдала…

«Из-за меня, что ли?» – обиделась про себя Лиза. Она не помнила за собой тяжких грехов, которые заставляли теперь тетку стонать, тяжело вздыхать и даже всхлипывать в гостиной Пшежецких.

– Мы не только несчастны, но и отвержены, – прошептала Антония Казимировна. – У Зоей золотое сердце – если б вы знали, какое! – но она сумасбродка. Еще в прошлом году Лесковский делал ей предложение. Она колебалась. Пускай Песковский беден, необразован, некрасив собой, пусть ему сорок девятый год – но это был честный выход.

– Как интересно! Совсем как в «Бесприданнице», – шепнула Лиза Каше, но та обиделась за Зоею и так разозлилась, что ответила толчком в бок.

– Да, Зося колебалась! Но тут на беду в наш город в дополнение к прочим перевели еще и пехотный полк… Это ужасно! Зачем она только уродилась с такой красотой! – очевидно, в рукав или в платочек закончила Антония Казимировна: последние ее слова прозвучали слишком глухо.

– Я тоже молю Бога, чтобы Лиза имела скромную, неприметную наружность, – поддакнула Анна Терентьевна. – Только бы она не пошла в мать! Мой бедный брат мог бы сделать блестящую партию. Однако, встретив ветреную Александрину, которая, конечно, была хороша и…

Вдруг она поняла, что гребет в ложном направлении, и поправилась:

– Я хочу сказать, что мужчины так глупы, плоски и бесчестны! Даже лучшие из них. Мой бедный брат не исключение. А уж армейские нравы известны…

– Зося погибнет, – убежденно шептала Антония Казимировна. – Она сводит с ума всех мужчин, она ошалела от своей власти над ними, она погибнет!

Похоже, обе дамы заплакали. Лизе вдруг страшно захотелось свести с ума всех мужчин, как Зося. Каша нахмурилась и гневно вцепилась в край пыльника.

– Так и быть, я передам эту вещь Зосе, – высморкавшись, заговорила Антония Казимировна. – Всех ее безделушек я не знаю, но эта в ее вкусе.

– Как я рада! Наша няня такая бестолковая, – сказала Анна Терентьевна. – Уж и не знаю, какая нелегкая понесла ее на кладбище. Она любит разглядывать могилки, хотя сама совершенно неграмотная…

Ничего интересного, как и предполагалось! Лизе надоело скрываться под пыльником, который вполне оправдывал свое название. К тому же скрип мебели в гостиной говорил, что дамы зашевелились, встали и собираются прощаться.

Кася совсем сгорбилась под тяжестью совершенного ею преступления.

– Не тушуйся, – шепнула ей Лиза. – Ты же видишь, ничего страшного не произошло. Все живы!

Сама она чувствовала себя превосходно и теперь придумывала, каким образом объяснить тетке свою выходку. «Скажу, что так показалось интереснее, вот и придумала про склеп Збарасских, – решила она. – Тем более у Пшежецких дома кладбищенская атмосфера. Мы с тетей Анютой еще вместе и посмеемся над ними!»

Когда вечером она явилась в ларинскую беседку и рассказала близнецам, что ей удалось выведать, те пришли в восхищение.

– Все ясно! – крикнул Володька. – Пшежецкая – вот кто будет бомбисткой! То есть метать бомбу поручат именно ей.

– С чего ты взял? – усомнилась Мурочка.

– А на нее никто не подумает. Я сам недавно читал про случай то ли в Курске, то ли в Твери: приезжает к генерал-губернатору такая же фея, расфуфыренная в пух и прах. В руке у нее шляпная картонка, перевязанная розовой лентой, а под мышкой мопсик, тоже с ленточкой. Генерал-губернатор, естественно, начинает миндальничать, потому что дама на вид благородная. Она говорит, что полковничья дочка, только что из Петербурга и у нее в гостинице украли сто рублей. Генерал-губернатор ахнуть не успел, как фея швырнула в него картонку. А там бомба! Шум, гам, дым! Генерал в клочья!

– А фея?

– Фея в последнюю минуту выпрыгнула в окно, ее ждала пролетка с лихачом. Пустились вскачь, только их и видели!

– А мопсик как же?

– Да ну тебя, Маруся! Всегда к какой-нибудь ерунде привяжешься. Разве в мопсике дело? Ничего про него не пишут. Хотя, наверное, мопсик тоже выпрыгнул в окно – он же на ленточке был. Или на цепочке. Точно сказать не могу.

Что этот Володька мог сказать точно! Пока Лиза добывала сведения о шпильке с сапфиром, он болтался на Нети, ловил рыбу, стал черный от загара, как арапчонок. И подстригли его коротко-коротко – настоящий Чумилка! Наверное, все это время он и не вспомнил ни разу про поход на кладбище и про шпильку-улику. Для Мурочки, скорее всего, это тоже была детская игра, которая поначалу захватывает, а потом надоедает и без следа забывается.

Лизе стало и обидно, и скучно. Она все-таки нашла в себе силы спросить:

– А где же ваш сыщик Иван… Рябов, кажется?

Ванину фамилию она помнила прекрасно, но сам он не интересовал ее ни капельки.

– Рянгин, что ли? – шмыгнул носом Вова. – Ванька с отцом отправился на каменоломни. Когда вернется, не знаю. Ты, Лиза, не беспокойся: он уехал больной от любви. Худой, угрюмый! Мамонты его больше не интересуют. Я виделся с ним: взор его беспокойно блуждал, не в силах остановиться ни на одном предмете. Он бормотал что-то бессвязное, и тусклая бледность заливала лицо. Его руки были холодны как лед, сердце бешено билось…

– Чумилка, перестань! – возмутилась Мурочка. – Терпеть не могу, когда смеются над чувствами.

Хотя Володька был заядлый врун, Лизе снова стало весело.

– Я вовсе не про любовь спрашиваю, – сказала она, – а про расследование. О шпильке я все узнала и даже вернула ее хозяйке. А вы ходили на кладбище, как обещали?

Володька замялся.

– Чумилка нигде не был, – сообщила Мурочка. – Зато накопал в саду червяков и наловил какой-то скверной рыбы, от которой кошку вытошнило. А на кладбище – ни ногой. Трусоват был Вова бедный!

– Я не трусоват! – горячо возразил Вова. – Лиза знает, что я не такого рода. Просто нам нельзя привлекать к себе внимание. Если начнем на кладбище толпами ломиться, сразу вызовем подозрение. Тут главное – осторожность и собирание улик по крупицам.

– И вы чего-нибудь насобирали? – спросила Лиза.

– Зря смеешься: многое у нас уже имеется. Во-первых, Рянгин ходил-таки на кладбище – правда, днем.

– Ага! Не все боятся сторожей и покойников, – вставила Мурочка.

Вова потерял терпение:

– При чем тут это? Я же русским языком сказал: Рянгин днем ходил, когда совсем не страшно. Он взял с собой лупу, обследовал вход в склеп. Впрочем, и без лупы понятно, что кто-то туда частенько наведывается. Ступеньки, которые вниз ведут, все в пыли, да и ветром нанесло туда всякого сору, листиков и палочек. Зато посередке чище – ясно, что там ходили. И не раз!

– Давно известно, что там кто-то бывает, – разочарованно заметила Лиза.

– Погоди! Рянгин посветил фонариком внутрь. Напротив ступенек и решетки глухая стена, а проход в подземелье идет в сторону. Ванька камушки стал кидать и выяснил направление – вправо и вниз. Теперь осталось только подобрать ключ к замку на решетке, отпереть его, сойти по ступенькам – и вот они, бомбы!

Лиза усомнилась:

– Неужели все-таки бомбы?

– Конечно! А что еще там может быть?

– Ой, как все это страшно! Привидения я еще могла бы пережить, – вздохнула Мурочка, – но оружие… Бомбы! Может, лучше в полицию сообщить? Как-нибудь анонимно?

– Стыдись! – шикнул на нее Вова. – Азеф[4] в юбке! Нет, это не годится. К тому же полиция тупа, как сапог. Они влезут в склеп, а там нет ничего. Что мы тогда скажем?

– Как же ничего, когда ты уверяешь, что там бомбы? – удивилась Мурочка.

Вова таинственно повращал глазами и прошептал:

– В жизни не так все просто, как ты думаешь! Рянгин уверен, что бомбы – или что там у них? динамит? – не просто кучей лежат между саркофагами. В склепе должен быть тайник! А может оказаться, что нет бомб, просто эти люди собираются на кладбище, чтобы их никто не видел.

– Зачем?

– Ну, возможно, это не подполье, а шутка какая-нибудь дикая. Ведь Пшежецкая известная сумасбродка. Может, она туда нарочно поклонников водит, чтобы попугать – что называется, пощекотать нервы.

– Чушь какая! – фыркнула Мурочка.

– Не скажи! Она настоящая демоническая женщина. А у демонических как раз такие шуточки в ходу. Я читал, что Сара Бернар даже спала в гробу. Впрочем, мы все скоро узнаем.

– Каким образом?

– Думаю, Рянгин уже многое выведал. Если бы не его каменоломни, мы бы не сидели тут и не гадали. Он ведь что удумал: взял дома штоф водки и пошел к кладбищенскому сторожу.

У Лизы и Мурочки глаза полезли на лоб. Вова усмехнулся свысока:

– Что, скандализированы, кисейные барышни? Да, такова жизнь. Сыщику приходится на все идти ради дела. Кладбищенский сторож Матвеев, согласен, зверь. Но зверь сильно пьющий! Рянгин имеет подход к простому сословию – он у отца на стройках насобачился. Он решил подъехать к этому Матвееву, напоить его и все разузнать.

– И как? – в один голос спросили Лиза и Мурочка.

– Пока не знаю, – важно ответил Володька. – Слишком густой туман скрывает тайну мраморного склепа. Однако кое-какие осколки истины в наших руках. Во-первых, это естественное происхождение пресловутых кладбищенских огней и тайные сборища в склепе Збарасских. Во-вторых, шпилька с цейлонским сапфиром. И наконец, в-третьих, участие в этом деле демонической женщины. Еще немного, и поразительная тайна будет раскрыта!

– Ну и болтун ты, Чумилка!

6

Июнь пылал все жарче. Мостовые высохли, тропинки истолклись в едкую пыль, листья акаций и сирени повисли. Сад Копытиных заметно увял, и противники озеленения торжествовали: нечего было всю эту немочь сажать!

Дневное небо стало бешено-серым. В нем высоко, не сходя даже в полдень, висела маленькая бледная луна, будто надкушенная с одного боку. Сумерки тоже дышали зноем – засуха! Солнце садилось в жарком рыжем дыму. Дым этот ночью светился, и потому казалось, что вдали мерцает и подбирается к городу адское пламя, которое никак не может прорваться за заколдованную черту горизонта.

Однажды огонь все-таки показался собственной персоной.

В пятом часу няня Артемьевна куда-то засобиралась. Это было странно: после обеда она обычно дремала, а тут бодро облачилась в коричневую кофту со сборками на спине и черную юбку, изготовленную из такого бесконечного куска сатина, что в ее складках можно было заблудиться (что с Лизой и случалось лет до пяти). Голову Артемьевна покрыла синим, в розанах, выходным платком. Все эти замечательные вещи Артемьевна надевала, лишь когда собиралась покинуть пределы Почтовой улицы.

– Нянечка, ты куда? – удивилась Лиза.

– На Егорьевской горит, у Морохиных, – деловито сообщила Артемьевна.

Хотя Артемьевна, живя в Нетске уже около сорока лет, побывала и в цирке, и в балаганах, и в дощатом театре Сивкова, и даже в синематографе, ее любимым зрелищем оставались пожары. Деревянный, знойный летом, печной и морозный зимой, Нетск горел часто. Няня не пропускала ни одного пожара и всегда устремлялась на треск пламени и запах дыма своим ровным, прытким шагом. Идти иногда приходилось чуть ли не через весь город. Держась за ее руку, серьезная, вприскочку, бежала когда-то рядом и маленькая Лиза.

Анна Терентьевна строго запрещала эти варварские походы. Она стыдила Артемьевну и читала Лизе вслух книжку про злого императора Нерона, который любовался собственноручно подстроенным пожаром Рима, а потом бросал на растерзание цирковым львам бедных христиан. Конечно, Лизе Нерон не нравился: в книжке он был нарисован толстым, закутанным в простыню, из-под которой высовывались голые пятки. Однако они с няней ничего не поджигали, львов у них не было, потому стыдиться тяги к пожарам не получалось. А уж переделать Артемьевну – ее говор, ее несгибаемый нрав и ее представления о жизни, вывезенные из Перфиловки, – никому было не под силу.

В разные годы Лиза видела, как горели бесчисленные обывательские дома, сивковский театр, лютеранская кирха и даже сама пожарная часть. Однако теперь многое изменилось. Лизу перестал завораживать утробный рев огня, дымные тучи, визг, плач погорельцев, звон маленького пожарного колокола и набатных приходских, сияние медных касок и топот пожарных троек. Да и Артемьевна жила теперь своей домашней жизнью, отдельной от Лизиной. Поэтому нарочно смотреть пожары Лиза больше не ходила.

Однако в конце этого жаркого дня ей сделалось так душно и невесело, что она вышла из калитки вслед за Артемьевной. Нянина юбка и коричневая кофта-распашонка колыхались уже далеко впереди. Отовсюду бежали люди с воплями «Пожар! Пожар!». Поскольку Егорьевская была недалеко, и на Почтовую даже затягивало оттуда дымом, мимо одинцовской калитки народу двигалось множество. Лизу особенно поразила совсем древняя старуха, которая выползла из какого-то дальнего насиженного угла. Она была вооружена двумя толстыми палками и очень ловко ими орудовала, ковыляя на пожар с неправдоподобной скоростью.

Бежать Лиза не стала, но вместе со всеми пошла на Егорьевскую. Народу там собралось так много, что рассмотреть что-то было трудно. Лиза только видела, как над людскими головами пыхал жаром и лился вспять, в небо, многоструйный поток огня. Этот поток был огромный – гораздо выше того двухэтажного дома, который еще утром преспокойно стоял на его месте. Внутри огня громко хрустело, трещало, будто кто-то грыз деревянные кости дома Морохиных. Крики, стук и шум стояли неимоверные.

– Только полчаса горит, а как занялось! – охали рядом с Лизой знатоки.

– Чему удивляться – великая сушь.

– Э, не то! Не иначе как дом подожгли с четырех углов, – сказал кто-то басом.

– Говорят, что хозяин там, внутри был. Где ж он? Выскочить, что ли, не успел?

Дым быстрыми большими клубами валил прямо в небо, которое начало розоветь к вечеру. Закат, казалось, только наддавал жару. Пожарные уже не пытались спасти морохинский дом, как и соседний, малорослый, покосившийся. Тяжелыми струями из брандспойтов они обливали соседние особняки – хорошие, на каменных фундаментах. Народ ломал и растаскивал заборы. Из ближних домов стали выносить диваны, перины, связки картин. Вытащили вместе с прочей мебелью и большое, в рост, зеркало. Теперь оно, прислоненное к чужой ограде, беспомощно глядело в пестрое дымное небо и отражало все наискосок.

Вдруг огонь слегка прилег. Дым понесся над толпой, сыпя искрами и сажей. Толпа дохнула и подалась назад. Рядом с Лизой все закрестились.

– Вот и ветер, как на грех, – заговорили в толпе. – Только бы не так, как в позапрошлом годе – полгорода выгорит!

Ветер – злой, колючий суховей – загулял над землей, закрутил пыль в кольца и воронки. Огонь стал кидаться из стороны в сторону. Где-то рядом истошно закричала женщина – наверное, ее дом лизнул морохинский костер.

Соседние дома обливали теперь не только владельцы и пожарные, но и добровольцы. Они цепочкой, с ведрами, выстроились вдоль улицы и передавали воду с Нети, которая была в трех кварталах. В этой цепочке Лиза вдруг заметила белую рубашку-косоворотку и знакомую светлую голову. Она пробралась поближе, чтобы убедиться, в самом ли деле Ваня Рянгин таскает ведра вместе с мужиками (добровольцы были все из местных мещан, многие босиком и в домашних ситцах). Чистая же публика стояла в сторонке со скорбными лицами. Оттуда доносились слова «городской голова» и «водопровод». Толковали о водопроводе и фельдшер Скопин, и двое статистиков, и Адам Генсерский, помощник и секретарь адвоката Пиановича.

Молодые дальнозоркие глаза не обманули Лизу: да, Ваня Рянгин, краснолицый от усилий, с грязными полосами на белой рубахе, бегал по Егорьевской туда и сюда, таская громадные, полурасплесканные ведра. Его место в цепочке было между сутулым усатым верзилой в железнодорожной фуражке и шустрым пареньком из торговых. На своих каменоломнях Ваня в четыре дня медно загорел, а его волосы окончательно выцвели. Совсем дикарь!

Лиза продвинулась в первый ряд зевак. Она долго ждала, чтобы Ваня ее заметил. Он заметил и сразу стал бежать тяжелее и мельче, а его перепачканное сажей лицо скривилось то ли от улыбки, то ли от досады. Этого Лиза не разобрала, но все-таки помахала ему рукой. Он не ответил. Лиза решила, что ему стало обидно оттого, что он такой загнанный, потный и чумазый, а она стоит себе и красуется в небесно-голубом платье. И белые-то чулочки на ней, и щеки не в саже, а чистые, и не на пожар многие глазеют, а на нее.

– Все хорошеете, Бетти! – вдруг раздалось у Лизы над ухом.

Она засмотрелась на Ваню, а без этого давно бы поняла, откуда в толпе, меж запахов гари и пота, тянет одеколоном. От адвоката Пиановича, от кого же еще!

– Здравствуйте, Игнатий Феликсович, – вежливо отозвалась Лиза.

– Дикое зрелище, правда? – сказал Пианович ей в ухо, потому что кругом все галдели и причитали и в двух шагах ничего не было слышно.

Лиза только плечами пожала. Она не поняла, какое именно зрелище Пианович находит диким – самого пожара, его тушения или всеобщего лицезрения катастрофы.

– Жаль, что вы со стороны себя не видите, – продолжал Пианович, для звучности голоса проложив ладонь между своим ртом и Лизиным ухом. – Живописная, признаюсь, картина, в духе господина Репина. Посреди распаренной грубой толпы в чуйках, грошовых пиджаках и смазных сапогах стоит нечто воздушное, ангелоподобное. Неужели вы питаете слабость к подобным зрелищам?

– Я с няней сюда пришла, – соврала Лиза.

– Понятно. С этой румяной старушенцией, – улыбнулся Игнатий Феликсович. – Такие картины в ее вкусе. Только что-то я ее поблизости не вижу. Как же вам быть? Поискать няню? Привести к вам? Вас тут порядком затолкали. Вон и на ножку наступили, на белую туфельку, причем, как я посмотрю, какой-то медвежьей лапой.

Лиза опустила глаза на туфлю и вздохнула.

– Может, чуть в сторонку пройдете, где поменьше ажиотажа? – забеспокоился Пианович.

– Вообще-то я домой собралась, – сказала Лиза. Ей хотелось отвязаться от забот Игнатия Феликсовича.

Ваня все так же бегал со своим ведром по Егорьевской. Иногда он исподлобья бросал несчастный взгляд на голубое платье. Если б Пианович не дышал в ухо, Лиза, пожалуй, еще немного постояла бы на этом месте, наслаждаясь производимым впечатлением. Но теперь она отвернулась от огня и дыма. Пианович стал прокладывать ей путь в толпе.

Когда они выбрались из гущи зевак, Игнатий Феликсович озабоченно посмотрел по сторонам. Он даже на цыпочки поднялся.

– Пытаюсь определить, где ваша няня, – пояснил он.

– О, не беспокойтесь! – сказала Лиза. – Пусть остается! Няня всегда пожары до конца досматривает, а мне уже надоело. Я пойду домой.

– Позволите вас проводить?

«Не позволю! Отстаньте! Идите к черту!» – ответила бы ему Лиза, если б была девчонкой в ситцевой кофточке, перетянутой грубым поясом с собачьей пряжкой, и в козловых башмаках. Таких простецких девчонок на пожар сбежалось с полсотни. Зато ангелоподобных, в голубом, к тому же безупречно воспитанных, кроме Лизы, никого не было. Пришлось не только согласиться идти с провожатым, но еще и спасибо ему сказать.

В некотором роде Игнатий Феликсович сам был ангелоподобен и бросался в глаза элегантностью, светлой шляпой и приталенным пиджаком, нежно облегавшим его большой торс. В любой, даже не столь непрезентабельной толпе он сразу стал бы заметен. «Красавчик! И барышня-куколка!» – хихикнула ему и Лизе вслед какая-то бойкая бабенка.

Конечно, Игнатий Феликсович красавчик хоть куда – усы и бородка свежеподстриженные, улыбка любезная, нос римский, прочный, а глаза – светлый бухарский изюм. И принесла же его нелегкая на этот пожар! Как было бы хорошо, если б шла теперь Лиза по Егорьевской, а потом по Почтовой совсем одна. Глядела бы она в розовое небо и думала о своем. А теперь, голубушка, будь добра, ступай ровно, смотри на кончик носа и веди светскую беседу.

– Вы все-таки странное дитя, – говорил Пианович, заложив ближнюю к Лизе руку за спину, а другой ловко удерживая трость. Трость у него была щегольская, на среднем пальце темнел перстень с кровавой яшмой. – Когда я вас увидел на этом пожаре, я был поражен. Ваше лицо среди вульгарной толпы сияло ангельской чистотой и в то же время какой-то жестокой радостью. Что это было? Признайтесь, вы любите ужасные зрелища?

– Люблю, – назло Пиановичу сказала Лиза. – Особенно пожары. Хожу на них смотреть с трех лет. А может, и раньше, не помню. Знаете, чем пожар сильнее, тем лучше. Этот не особенно был хорош. Мне очень понравилось, как кирха горела – пламя было длинное, как громадная свечка. До самого неба! Очень красиво. Как видите, я совсем не ангел.

– Вы ошибаетесь, – пророкотал Игнатий Феликсович. – Испокон веку самые нежные и прекрасные женщины любили созерцать все страшное, особенно смерть – гладиаторские схватки, публичные казни, бой быков. Кстати, вы в нашем театре видели «Саломею» Уайльда?

– Нет. Тетя говорит, мне рано.

– Напрасно. Ведь это евангельский сюжет. Он вечен и всем возрастам рекомендован. Варнавин-Бельский неплохо играет Иоанна.

– Как можно поверить, что он много лет сидел в пустыне и питался акридами? Да в нем пудов десять!

Пианович рассмеялся:

– О, только попадись вам на язычок! Бедный Варнавин. А вам, стало быть, нравятся худощавые мужчины?

– Я просто уверена, что Иоанн Креститель был худощавым, как всякий аскет.

– Вы встречали аскетов?

Лиза вспомнила про вериги Дюгазона, но решила, что подобная осведомленность ангелу не к лицу. Она сухо ответила:

– Нет, не встречала. Это что-то из Средних веков.

– Люди во все века одинаковы, хотя на первый взгляд очень разнообразны – такой вот парадокс. В наше практическое время вы можете встретить римлян времен упадка империи, гордецов эпохи Возрождения. И средневековых аскетов тоже! Вы ведь знакомы с Антонией Казимировной Пшежецкой?

Лиза притворно удивилась:

– Она аскет? И ест акриды? А где она их берет?

– Какое вы еще дитя, Бетти! Какое дитя! – засмеялся Пианович.

Лизе нисколько не нравилось имя Бетти. Но Пианович всегда, с самого раннего детства, звал ее так – она казалась ему похожей на картинку из английского кипсека[5].

– С вами просто свежеешь душой, – вздохнул Игнатий Феликсович. – И вместе с тем вы уже совсем взрослая. Я проходил вчера мимо вашего дома и услышал звуки рояля. Сквозь открытое окно я видел – вы играли с изящной, неподдельной страстью!

Лиза не на шутку рассердилась:

– Вы, Игнатий Феликсович, наверное, смеетесь надо мной? Играю я ужасно. Я ненавижу Черни! С отвращением вколачиваю его этюды в рояль и хочу, чтобы клавиши поотскакивали и разлетелись по всей комнате. Мадам Колчевскую со всей ее музыкой я тоже ненавижу.

– Не наговаривайте на себя, – возразил Пианович. – Согласен, играете вы плохо. Даже очень плохо – скверно! Зато вы тонко чувствуете музыку. У вас было необыкновенно просветленное лицо на том благотворительном концерте, где вы с тетушкой…

«Вот прилипала! Хорошо, что наш дом уже виден», – подумала Лиза, а вслух чинно сказала:

– Да, я помню этот концерт. Вы там пели – «О, дитя», кажется.

– Вам понравилось?

– Не очень. У вас нехороший голос. Когда вы поете, похоже, будто большую черствую ковригу режут тупым ножом. Мелодекламация у вас выходит лучше, особенно Апухтин.

– У, как вы строги! – не очень искренне засмеялся Игнатий Феликсович. – И зарумянились, когда я о вашей игре отозвался нелестно. Значит, самолюбивы? И дерзки? И остры? Я знаю, в вас многие влюбляются.

– Не нуждаюсь в этом! И не люблю комплиментов, – надменно сказала Лиза, взявшись за кольцо своей калитки. – Хорошего во мне мало. Я не только скверно играю на рояле – я еще и рисовать не умею. И вышивать. И варить варенье. Не выношу арифметики и делаю грамматические ошибки. Зато я ловлю гусениц и лажу по деревьям, откуда меня иногда приходится снимать. Да, как же я забыла! Вы правы, я люблю кровавые и жуткие зрелища – пожары, порку дворницкого сына, разделку куриц. Я чудовище!

– Вы чудо, – сказал Игнатий Феликсович низким голосом и галантно придержал калитку. – Первый раз с вами как следует поговорил – и вот остаюсь в полном изумлении… Кстати, не забудьте напомнить вашей тетушке: у нас сегодня партия в пикет!

В тот вечер у Одинцовых Пианович играл в пикет блестяще, но все-таки Анне Терентьевне уступил. Лиза могла это видеть собственными глазами, поскольку тетка заставила ее сидеть в гостиной.

– Лиза, хватит быть букой, – решительно заявила Анна Терентьевна. – Близится время, когда тебе придется самостоятельно принимать гостей. Умение быть любезной хозяйкой не приходит в одну минуту. Надень белое с прошивками платье и ступай в гостиную. Будь немногословна, но мила.

Лиза белое, конечно, надела, но этим и ограничилась. Вместо обходительной хозяйки в углу, у лампы, сидела с книжкой в руках особа, совершенно отрешенная от мира. Волосы ее до сих пор отдавали пожарной гарью. Она старательно глядела на страницу, но ни слова не понимала: в это время она размышляла, как это Ваня Рянгин осмелился поить водкой страшного кладбищенского сторожа (интересно, чем там у них кончилось?). Или как это Ваня может вместе с мужиками таскать воду на пожаре? Причем босиком! Посреди городской улицы!

Сама Лиза летом на даче очень любила бегать не только без чулок, но и без туфель. Однако нынче, если они все-таки выберутся в Гиреево, тетка грозилась пресечь эти вольности. В самом деле, неприлично! Большинство знакомых Лиза никак не могла представить себе без обуви. Взять хотя бы Пиановича… У него, наверное, такие же круглые икры и толстые пятки, как у Нерона в книжке.

Лиза подняла глаза на группу играющих в карты. Игнатий Феликсович выделялся непринужденностью позы и особой белизной манжет. Она представила, что у адвоката под столом пятки без ботинок, и усмехнулась. Странно, но Игнатий Феликсович ответно усмехнулся в свою красивую подковообразную бородку и погрозил Лизе пальцем. Она тут же опустила глаза в книгу.

Итак, все отлично: Пианович не наябедничал Анне Терентьевне, что ее благовоспитанная племянница раскатывалась на качелях с незнакомым сыном подрядчика. Наверное, все это пустяк в наш свободный век. Тетя живет в прошлом, вот и придирается к самым невинным вещам. До чего смешно, что няня Артемьевна называет Пиановича Пьяновым! А еще она говорит, что он жил, как и другие, с дочкой Казимировны, то есть с беспутной Зосей. Но если няню послушать, так все со всеми живут или жили. Лизин отец, Павел Терентьевич, шутя говорит, что няня проповедует свободную любовь. Анна же Терентьевна только морщится – что за грубые нравы у простонародья! – и велит Артемьевне держать язык за зубами при Лизе.

Все-таки Нетск очень скучный город! Никаких интересных происшествий или новых лиц. Поневоле весь вечер ничего в голову не лезет, кроме этого Рянгина!

Гости стали расходиться только к одиннадцати. Чтобы избежать нудной церемонии прощания, Лиза сбежала в сад. Она бродила меж колючих кустов крыжовника, которые стали в сумерках неузнаваемо огромными. Надо же, целая неделя прошла с той ночи, когда они с Мурочкой ждали Ваню и Володьку с кладбища. Тогда точно так же повизгивали над головой комариные скрипки, и белые звезды неподвижно стояли в небе. У, эти комары!..

Как нарочно, гости подолгу любезничали с Анной Терентьевной у калитки, а потом не спеша брели по Почтовой. Из-за забора Лиза могла слышать их шаги и разговоры. Сначала прошествовал Пианович с мадам Колчевской – они наперебой ругали композитора Вагнера. Когда их поглотили тьма и тишина Почтовой улицы, восвояси двинулись Гизеры и старая Кодырева. Этих даже в ночи донимали хлебная дороговизна и грядущий из-за засухи неурожай.

Зашаркали еще чьи-то шаги, и дамский голос сказал:

– У Одинцовых, вы заметили, Лиза очень похорошела.

Кто это? Кажется, Тихуновская? Конечно, она, раз тут же встрял ее толстый муж:

– Не заметить трудно. Первая наша красавица будет!

– Зато глупа, как пробка, – вставила Глафира Пантелеевна Пушко, чья дочка, тоже Глафира, училась вместе с Лизой. – Представьте, ни в одном предмете ничего не смыслит. Посмешище класса!

– Э, голубушка! – хохотнул Тихуновский. – К чему красивой девушке ваши науки? Ее дело блистать да нашего брата подманивать. С этим и пробка справится!

Лизе очень захотелось высунуться из-за забора и окатить из лейки обоих – и Тихуновского, и мадам Пушко.

– Кажется, Анна Терентьевна очень рассчитывает на хорошую партию для Лизы, – важно сказала Тихуновская. – Это, пожалуй, единственный выход. Собственные их дела плохи.

– Какие, Ольга Михайловна, партии в наше время? – вздохнула Глафира Пантелеевна. – Повывелись! К тому же молодежь теперь все делает по-своему. Конечно, не вся. Моя Глашенька…

«Такая же толстая кадушка, как вы, мадам!» – про себя закончила Лиза. Кажется, парад гостей закончился, и теперь можно было потихоньку вернуться домой.

В столовой убиралась Матреша. Она громоздила на поднос чашки и закусочные тарелки. Получались целые башни, которые, к удивлению Лизы, всегда благополучно, не рухнув, доезжали до кухни.

Вдруг выяснилось, что сладкоежка Тихуновский заляпал вареньем чайную скатерть. Анна Терентьевна гневно воззрилась на следы его неловкости.

– Срочно скатерть в лохань, в холодную воду, – распорядилась она. – Не то синее пятно останется! До чего не люблю, когда Тихуновский долго засиживается…

– Так гоните его в шею, – посоветовала Лиза, стоя в дверях.

– А, Лиза, это ты? Где ты пряталась? Обязанность хозяйки – встретить и проводить гостей. Ты показалась сегодня неучтивой. Если ты весь вечер не желала поддерживать и оживлять беседу и вообще не проронила ни слова, так могла бы, по крайней мере, выйти на крыльцо и…

– Не могла! – возразила Лиза, на ходу выдумывая причину. – У меня живот схватило.

– Зачем же ты жуешь эту булку? На ней мак! Положи сейчас же, тебе категорически этого нельзя. Я велю Артемьевне запарить черемухи.

– Мне уже лучше, тетя.

– Так снова станет хуже! Положи булку, – приказала тетя Анюта.

– Я есть хочу. А папа где, в клубе?

– Нет, до сих пор на службе. Что-то там у них случилось.

Павел Терентьевич приехал домой на извозчике совсем уже в потемках. Лиза как раз собиралась спать и уже расплетала косу, но услышала в столовой голоса. Она потихоньку спустилась вниз.

Разговор отца с теткой оказался очень любопытным. Они оба непременно бы замолкли, если б Лиза появилась в дверях и принялась им желать покойной ночи. Поэтому Лиза осталась в соседнем со столовой кабинете, пустом и темном. Здесь стоял диван, на котором было удобно сидеть, поджав ноги.

– Этот пожар перепутал все мои планы, – жаловался отец. – Поди, Пианович весь вечер меня в клубе ждал!

– Он сегодня был здесь. Спрашивал, когда ты вернешься, – сообщила Анна Терентьевна. – Проиграл мне семьдесят копеек.

– О, Игнаша галантен, как никто! А я в это время, как проклятый, торчал на пожаре. Потом мотаться пришлось по всяким надобностям.

– Это тот пожар, что у Морохиных? Ты-то, Паня, тут при чем? – удивилась Анна Терентьевна.

– Мы с Семеновым этот дом страховали совсем недавно. И на тебе – пожар. Поджог подозреваем. Дело, похоже, нечисто.

«Последнее время я только и делаю, что подслушиваю. Даже Кашу бедную совратила! – вздохнула Лиза, удобно обняв подушку-думку и прислонившись щекой к репсовой обивке дивана. – Я с ней согласна: подслушивать глупо и низко. Это ребячество. Няня говорит, что я такая пролаза потому, что у меня нет братьев и сестер, и маленькой я очень скучала дома. Наверное!

Мои прятки – дурная привычка, все равно что грызть ногти. Надо избавляться. Ладно, сегодня в последний раз буду плохой, потому что пожар, поджог и дело нечисто!»

– Анюта, помилуй! Я сегодня пять раз в разных концах города пил чай с сайками, – застонал в столовой Павел Терентьевич. – Нет ли чего другого? На бутерброды я тоже смотреть не могу!

Анна Терентьевна поспешно удалилась в кухню, но Лиза знала, что обсуждение поджога у Морохиных продолжится – тетка очень любопытна, хотя, как светская дама, скрывает этот порок от посторонних.

Павел Терентьевич осмотрел принесенные сестрой новые яства.

– Одна дрянь тут осталась, – сказал он, ткнув курицу. – Гляди, даже гузку кто-то отъел!

– Мы же, Паня, обедали, – оправдывалась Анна Терентьевна. – Ты сам сказал, чтоб тебя не ждали. Кстати, гости пили чай, осталось немного колбасы…

Павел Терентьевич ехидно воскликнул:

– Чтоб твой любимый Тихуновский да не доел колбасу? Должно быть, совсем скверная. Ты у Зубова, что ли, брала, Анюта?

– Нет, конечно, у Коковина. Просто Тихуновскому доктор жирное запретил. Сегодня он на варенье налег – всю скатерть измазал.

– Так не зови его всякий день! Он ведь и чашки бьет.

– Зато он любезен, – возразила Анна Терентьевна. – Дам непрестанно смешит, вносит оживление. Только когда засидится, голова начинает от него болеть. Кстати, он говорит, что сегодняшний морохинский пожар – явление абсолютно естественное, потому что стоит сушь.

– А Тихуновский несет чушь, – жуя, сострил Павел Терентьевич. – Поджог тут, натуральный поджог! К девяти вечера все выгорело, и наше страховое общество начало следствие. Соседи показали, что дом вспыхнул сразу в трех местах – с крыльца, с черного хода, да еще в гостиной за занавесками полыхнуло. Мальчишки с голубятни, вдова Короткова, торговец щетками Панов, который как раз мимо проходил, – все поют в один голос, хотя совершенно порознь и разным агентам.

– Может, пожар подстроил какой-то недоброжелатель Морохина? Не мог же он сам…

– Еще как мог! Позавчера он с племянником купил в лавке три большие бутыли керосину. Зачем, спрашивается?

– Про запас.

– А у себя на службе, в банке, он семьдесят тысяч казенных на себя переписал тоже про запас? И тут же, гусь, получил наличными! Растрата только сегодня раскрылась, когда он на службу не вышел, а дом его загорелся.

– Паня, я не верю! – воскликнула Анна Терентьевна. – Морохин такой смирный был, богобоязненный, вдовец. Зачем ему все это?

– Любовь, Анюта, любовь! Седина в бороду – бес в ребро. Как стал твой смирный вдовец заезжать к соседке нашей бывшей, так и попал, как кур в ощип.

Анна Терентьевна всплеснула руками:

– Ах! Мне говорили, а я не верила!

– Ты, Анюта, слишком хорошего тона, чтоб подозревать в приличных людях темные страсти. Между тем Морохин влюбился, как цуцик, и свез этой бестии Пшежецкой конторские семьдесят тысяч. Да еще и завещание на дом на нее оформил! Хотел страховку получить, вот и устроил поджог. Верно, его Пшежецкая надоумила: она любовников в один присест потрошит. Только Морохин, похоже, перестарался.

– Что такое?

– Да не найдут его нигде. На службу не вышел, из дому вроде бы не выезжал. Зато на пожарище – там, где сени, – обнаружен обгорелый человеческий костяк. Черный, просто головешка! Скорее всего, это Морохин и есть.

– Боже! – Анна Терентьевна медленно перекрестилась.

– Только изжога от этой колбасы, – кротко пожаловался Павел Терентьевич. – Жажда у меня, как у верблюда, а чай стылый…

– И без чаю жарко, – отмахнулась Анна Терентьевна.

– А Тихуновскому не жарко было? Однако этот дорогой гость кипяток у тебя хлебал. Жажда, Анюта, жаром и потом лучше исходит – подобное лечи подобным. Или хоть квасу бы… Но что для жары совсем нехорошо, так это шампанское, даже со льда. Пришлось отхлебнуть глоток – у язвы этой Пшежецкой был вечером. Представь, сидит она в своем будуаре в каком-то розовеньком неглиже и шампанское тянет. У ног ведерко со льдом, а оттуда еще две бутылки торчат.

Анна Терентьевна гневно нахмурилась:

– Что ты делал в этом вертепе, Павел?

– Так страховка-то морохинская, оказывается, тоже на нее переписана. Ей и платить будем, если поджог не подтвердится. Но он подтвердится у меня, как миленький! В лепешку расшибусь, а докажу.

– Пусть так, пусть зашел по службе, – неохотно согласилась Анна Терентьевна. – Но как ты, порядочный человек, отец молодой девушки, мог оставаться наедине с этой гарпией?

– Почему наедине? У нее уже и Адам Генсерский сидел (его Пианович прислал, он же семейный адвокат). И следователь Заварзин там был, и Колесников из банка.

– А эти-то к чему?

– Они требовали по-хорошему вернуть казенные деньги – те, что Морохин взял. Но куда там! Никаких семидесяти тысяч, говорит Пшежецкая, ни от кого она не получала, живет честно, на вспомоществование двоюродной бабушки из Отвоцка. Черт его знает, где этот Отвоцк! Эх, до чего девка скверная! Не видать банку этих семидесяти тысяч!

Павел Терентьевич хмыкнул, а его сестра глубоко вздохнула:

– Бедная Антония Казимировна! Она все глаза выплакала из-за этой полоумной!

– Не понимаю тебя, Анюта, – сказал Павел Терентьевич, напившись холодного чаю и впав в задумчивость. – Иногда ты такая моралистка, что любой чих считаешь преступлением против устоев. Теперь же ты ни с того ни с сего сочувствуешь этой сушеной вобле. А ведь она умудрилась воспитать шлюху!

– Павел! Не говори при мне подобных слов – ты знаешь, я не люблю, – одернула его Анна Терентьевна. – Пойми, нельзя по-христиански не пожалеть мать, которая изо всех сил старалась внушить…

Павел Терентьевич не дослушал:

– Да переханжила она, вот что! Пересушила дочку, вот та и взбесилась. И знаешь, Анюта, когда я иногда гляжу, как ты муштруешь Лизочку…

– Павел! Павел!

Анна Терентьевна стукнула сложенной салфеткой по столу – это был у нее знак высшего раздражения. В ее голосе послышались слезы.

– Как ты можешь, Павел, сравнивать клерикальные замашки Антонии Пшежецкой и светское – высочайшей пробы! высочайшего тона! – воспитание, которое я… Павел, ты неблагодарен. Как ты можешь поминать рядом Лизу, ангела чистоты, и распутную девку, которая… сам знаешь что!

– О, как ты права, Анюта! Это такая бестия! – с жаром согласился Павел Терентьевич, пожалев сестру. – Вообрази, следователь Заварзин сказал, что в прежние времена, лет сто назад, ее бы просто высекли на площади, и дело с концом!

– Как это высекли? Она ведь дворянка. Даже, говорят, графского рода, – заметила Анна Терентьевна.

– Анюта, побойся бога! Ты у нас в Нетске встречала хоть одного поляка, который не звал бы себя графом? А то и князем? Покойный Пшежецкий был такой же – как выпьет, так мигом и граф. Кричит, на рожон лезет. Гуляка из гуляк! От подробностей воздержусь, щадя твою скромность, но скажу одно: есть в кого удаться такой дочке.

Анна Терентьевна покачала головой:

– Ты не вполне прав. Все-таки покойный Мечислав Францевич был благородный человек – набедокурил и сам же утопился. А вот его дочка только других морит. Ведь из-за нее совсем недавно застрелился поручик Шапкин…

– Шляпин!

– Тем более! Несчастный молодой человек, единственный сын у родителей. Едва его похоронили – пожалуйста, падение и гибель Морохина. Из этого старого безумца она вытянула кучу денег. Ничего не скажешь, умна, но это грязный ум!

Лиза не могла со своего дивана подать голос, но с теткой она решительно была не согласна. Она нисколько не считала Зоею умной – гимназии та не кончила, поклонников имела без числа, но каких-то неромантических. В основном буйные офицеры, чиновники, ярмарочные кутилы. А теперь еще и нудный, плешивый, весь какой-то пыльный Морохин! Да разве умная девушка забылась бы с колченогим Дюгазоном, у которого нос был больше его кулака? Никогда! Лиза с законной гордостью признала, что она подобной глупости никогда бы не совершила.

– А вспомни, Паня, как прогорел зерноторговец Шишкин, – снова заговорила в столовой возмущенная Анна Терентьевна. – Такой скандал – он, негодяй, спустил миллион на эту негодницу и разорил собственную семью. А свадьба Шубникова, которая из-за нее расстроилась, и невеста травилась сулемой! До сих пор, бедняжка, калека калекой. Даже Пианович чуть было не пропал, так влюбился. Он человек, конечно, пустоватый, но ловкий, себе на уме. И тот попался!

– Не преувеличивай, Анюта, – возразил Павел Терентьевич, – Игнатий голову никогда не терял. Не такой это человек! Конечно, он малость увлекся, но ему простительно: холостой, без всяких обязанностей, нравится дамам. По-моему, у них было обоюдное чувство.

Анна Терентьевна вспыхнула:

– Ты извиняешь порок?

– Ни боже мой! – спохватился Павел Терентьевич. – Я просто хочу сказать, что Пианович не застрелился и состояния не потерял. Это говорит в его пользу. Меня больше удивляет, куда наша падшая деньги девает?

– Как куда? Живет как королева – платья из Парижа, квартиру каждый год отделывает, выезд великолепный держит. Говорят, даже автомобиль из Риги себе выписала! А на днях наша Артемьевна нашла на улице ее шпильку. Я, конечно, вернула находку Антонии Казимировне, но какова эта шпилька! Работы изумительной: в центре громадный сапфир, а вокруг бриллианты. Эту мелочь наша нетская Маргарита Готье[6] обронила в пыль и даже не ищет!

«Ай да тетя! – подумала Лиза. – Ловко меня выгородила! Впрочем, раз у Пшежецких была рассказана сказочка про няню, теперь нигде сбиваться с нее нельзя».

Павел Терентьевич стоял на своем:

– Как хочешь, Анюта, все равно что-то тут не то. Безделушки дорогие, не спорю, но она их без конца продает – тому же Натансону. У Шишкина она миллион взяла – и где этот миллион? В банке? Откуда тогда у нее долги?

– Она живет на широкую ногу…

– Всему городу известно, что за нее – извини, я знаю, как ты скромна! – всюду платят мужчины. Даже прачкам по счетам! А сложи-ка в уме ее добычу только за последние полтора года – от Шишкина миллион, примерно тысяч сорок с Шубникова, сколько-то, но изрядно от того дурачка, что в лотерею выиграл, а потом под поезд попал… Да теперь еще и морохинские семьдесят тысяч! В огороде она все это зарыла, что ли?

– Как только земля носит подобную нечисть! – подвела итог Анна Терентьевна. – Как только Бог терпит! Уж нынешней зимой вроде бы захворала, при смерти лежала. Говорили, помрет – так нет же! Живехонька!

– Все ядовитые гады чрезвычайно живучи, – сказал Павел Терентьевич со знанием дела. – Вот, помню, рассказывал мне Земчинов, как они на охоте приметили с Муториным громаднейшую гадюку…

Голоса отца и тетки Лиза пока различала, но иногда они уже пропадали в дреме, чтоб через мгновение вновь возникнуть. Маячил перед глазами прямоугольник двери в столовую, заполненный темно-красным сумраком. В этом сумраке нестройным лесом теснились стулья, плыл угол белой скатерти. Однако вскоре из тьмы и невозможности выбралась и с поразительной точностью нарисовалась перед глазами какая-то мощенная досками улица. Лиза давно, оказывается, шла по ней и удивлялась, что это Почтовая, но дома совсем другие, и своего ей никак не отыскать.

«Там пожар!» – вдруг крикнул мимо бегущий мальчишка, указывая в незнакомую даль, где, Лиза знала, и есть ее дом. Она побежала, но ноги, как у набитой ватой куклы, шевелились слабо, земли будто не касаясь и никуда не неся. Между тем толпа густела. Мелькнул мимо Пианович в своих сегодняшних щегольски-тесном пиджаке и светлой шляпе. Он даже не оглянулся, что было невозможно.

«Под поезд, под поезд попал!» – стали кричать издалека люди, позабыв про пожар. Толпа запрудила небывалую чужую Почтовую, вдоль которой громоздились теперь каменные дома с башнями. И дворец нетского генерал-губернатора был тут, и зачем-то еще и Колизей, взнесенный на глиняную насыпную кучу.

Лиза больше бежать не могла. Только ужас, что ее дом горит вдали и ее жизнь от этого кончается, сжимал сердце.

Она увидела Ваню Рянгина в грязной белой косоворотке. Он ее не узнавал. Тогда Лиза стала прыгать, махать руками и закричала невнятно, но так отчаянно, что в столовой вздрогнули и вскочили со стульев отец и тетя Анюта.

А кричала она: «Посмотри, это я! Это я! Это я!»

7

На следующее утро, после завтрака, к Одинцовым явилась Кася Пшежецкая. Она вошла в гостиную подчеркнуто церемонно.

Уж чего-чего, а важности напускать на себя она умела! В твердой соломенной шляпе, с косой, по-взрослому подкрученной к затылку, в длинноватом серо-пестреньком платье и с плоской сумочкой на стальной цепочке, она очень походила на приходящую учительницу чего-то крайне скучного, вроде геометрии (о, бедный и ужасный Дюгазон!). Скорее всего, такой учительницей Каша и сделается, когда закончит гимназию, но пока она всего лишь наносила светский визит.

– Проходите, дитя мое! Садитесь вот сюда, в этот уютный уголок, – сказала Анна Терентьевна тем королевски-благосклонным тоном, который был у нее припасен для подобных неясных случаев.

Каша села на краешек стула. Ее длинная постная физиономия ничего не выражала, но указанный уголок делала совсем неуютным. Анна Терентьевна выжидающе приподняла брови.

Каша откашлялась, заглянула в сумочку и вынула оттуда длинную, серую, довольно потертую коробочку. В таких коробочках обычно продают недорогие браслеты или серебряные ложки на зубок.

– Я здесь по просьбе мамы, – объявила Каша. – Третьего дня вы, Анна Терентьевна, принесли в наш дом вещь, которую нашел кто-то из ваших. Вы уверили маму, что эта вещь принадлежит моей старшей сестре. Но вы ошиблись.

«Вызубрила она эту речь, что ли?» – думала Лиза, глядя на бледную и прямую, как палка, Кашу.

– Как же я ошиблась? Я не могла ошибиться, потому что Натансон… – обескураженно пробормотала Анна Терентьевна. – Он вполне определенно узнал…

– Значит, ошибся Натансон, – отрезала неумолимая Каша. – Как бы то ни было, мы возвращаем вам вещь – в наш дом она попала по ошибке. Мама просит извинить ее за то, что она случайно приняла вашу находку. Эта вещь к моей сестре ни малейшего отношения не имеет.

Анна Терентьевна даже порозовела от досады:

– Как же так? Как же не имеет? Что за вздор! Натансон…

– Я прошу простить меня, я должна идти. Маме сегодня нездоровится.

– Что такое с Антонией Казимировной? Она больна? И серьезно?

– Нет. Слегка простужена. Она просит передать вам уверения в своей преданности и наилучшие пожелания. До свидания, Анна Терентьевна. До свидания, Лиза.

«Так и есть, Каша все это вызубрила!» – окончательно уверилась Лиза. Она узнала тот нуднейший тон, каким Каша отвечала уроки (как правило, выученные по учебникам слово в слово). Училась Каша хорошо и умиляла учителей своим неестественным прилежанием.

Между тем Каша покинула гостиную Одинцовых, вышла во двор, залитый жгучим утренним солнцем, и открыла калитку.

Тетя Анюта наконец взорвалась:

– Нет, вы поглядите! «Принесли в наш дом»! «Никакого отношения не имеет»! Лиза, ты слышала? «Наилучшие пожелания»! Простужена в египетскую жару! Я сама была у нее, а она не соизволила, девчонку прислала!.. Ах, шляхетская спесь! Графская кровь! И кто себе позволяет такие фокусы? Всем известные нищеброды! Рыжий ее муж наплутовал в картах и прыгнул с моста. Ее старшая дочь – рыжая потаскуш… Ах, Лиза, ступай, ступай отсюда!

Лиза и сама неслась прочь со всех ног. Быстрее ветра она вылетела на Почтовую и нагнала Кашу. Та, упрямо глядя вперед, продолжала гордо выступать и даже помахивать своей убогой сумочкой.

– Пшежецкая, что все это значит? – спросила Лиза.

Каша молчала. Для верности Лиза придержала ее за серенький рукав. Поскольку Каша дернулась, рукав затрещал. Каша остановилась, но на Лизу не взглянула и ничего не сказала.

Вне себя от досады, Лиза схватила уже не рукав, а Кашину костлявую руку и дернула изо всех сил. Обе они слетели с тротуара и едва удержались на ногах. Гордая шляхтянка оказалась загнанной в седую лебеду, которой заросла Почтовая, и прижалась спиной к шершавому забору.

– Что, драться со мной будешь? На улице? – презрительно сощурила Каша молочно-голубые глаза.

Веки у нее были розовые, всегда в каких-то чешуйках, на щеках – по горстке веснушек, а губы сухие и злые.

– Не знаю, что буду делать. Прохожих нет, никто не увидит… Может, и стукну тебя разок по твоей дурацкой шляпе! – совершенно искренне призналась Лиза. – Вот тогда ты обязательно расскажешь, что за сцену ты у нас разыграла.

– Мужичка! – прошипела Кася, дрожа от негодования.

– Уродина! – тихо ответила Лиза.

В Касиных глазах, на нижних ресницах, вдруг сразу взбухли две блестящие слезищи. Как Каша ни злилась, она понимала, что в самом деле уродина, а вот высокая, длинноногая, смелая Лиза никакая не мужичка, а самая настоящая красавица. Хотя Кася тут же зажмурилась, слезы все равно проникли сквозь сжатые веки и покатились вниз, по веснушкам. Лизе стало стыдно.

– Кася, я совсем не хотела этого говорить, – горячо прошептала она. – Я так даже и не думаю! Ты миловидная, волосы у тебя очень красивые. Только зачем ты все это сотворила сегодня? И почему на меня злишься?

– Это не Зосина шпилька, – упрямо повторила Каша слезливым голосом.

– Неправда! Ты сама мне говорила, что у Зоей есть две шпильки в виде павлиньих перышек. Помнишь, вчера? Зачем теперь врешь? Вчера ты так меня презирала, а ведь ложь – худший грех, чем подслушивание. Про подслушивание в Заповедях ничего нет, а про вранье есть.

Лиза взывала к религиозным чувствам Каси, которая с матерью чуть ли не ежедневно ходила в костел.

Но Кася только огрызнулась:

– Ты меня дурой считаешь?

– Нет, что ты! Но я наверное знаю, что шпилька Зосина. То, что вы ее решили возвратить, очень странно. Это что-то должно означать. Только вот что?

Кася вздохнула. Слезы на ее щеках уже высушил мелкий ручной суховей, который юлил над тротуаром и свивал пыль змейками. Теперь на Касином лице вместо мокрых дорожек красовались длинные грязные полосы.

– Это мама велела вам шпильку вернуть, – призналась Кася, скосив глаза в лебеду. – Зося сказала ей, что шпилька чужая.

– Но почему?

– Так надо. Я ведь Зосе рассказала, что на самом деле шпильку нашла ты, причем на кладбище. Зося очень испугалась.

– Испугалась? Чего? – весело спросила Лиза, а у самой сердце застучало часто-часто. Неужели Зося в самом деле бомбистка? И Володька с Ваней видели на кладбище боевую группу? Тогда дело плохо: бомбисты народ решительный и осторожный. Они встревожатся и в склеп больше не придут. Получится, что именно Лиза их вспугнула.

– Я ничего не понимаю. Зося говорит, очень плохо будет, если про это кто-нибудь узнает, – серьезно сказала Кася. – Лучше вы шпильку никому больше не показывайте.

– Но Натансон-то вещь видел!

– Натансон, сказала Зося, болтать не будет, а вот Анна Терентьевна… Ты как-нибудь сможешь ее упросить молчать? Не вообще, конечно, а про шпильку?

– Могу, – с готовностью согласилась Лиза. – Скажу, например, что шпилька краденая или куплена на казенные деньги. А купил Морохин, который вчера сгорел в своем доме.

– Ты и про это знаешь? Он точно сгорел? – спросила Каша.

– Точно. На пепелище нашли скелет – наверное, это и есть Морохин. Правда, говорят, он мог из города сбежать.

Каша покачала головой:

– Нет, не мог. Без Зоей не мог – а Зося здесь, в Нетске. Господи, как мне страшно! Это все плохо кончится, я знаю.

– Что – кончится? – потеряла терпение Лиза. – Говори же яснее! Если б я тебя сейчас не догнала, ты бы так и ходила с гордой миной, да? В то время как нам с тетей, возможно, грозит что-то ужасное.

– Ох, я сама ничего не знаю! Мы с мамой каждый день молимся, чтоб Бог нас спас. Я вижу, что с Зосей плохо. Когда я ей про шпильку сказала, она вся белая стала и говорит: «Какое несчастье! Страшные люди теперь могут сделать страшное дело». Я, конечно, пристала: что за люди, что за дело, кому будет плохо? А она только плачет и просит маме ничего не говорить. И что это за страшные люди такие?

Лиза пожала плечами. Не рассказывать же Каше про Ваню Рянгина и поход на кладбище! Она только сказала:

– Ты не сердишься на меня, Пшежецкая? Я вечно наговорю какой-нибудь ерунды сгоряча, а потом жалею.

Каша ответила:

– Я не сержусь. Меня никто не любит, кроме Зоей, – даже мама. Насчет своей наружности я не обольщаюсь. Ты, Одинцова, всегда говоришь правду.

А если врешь, мне сразу видно – я привыкла наблюдать людей. Мне твоих нежностей не нужно, я только прошу: сделай так, чтобы про эту шпильку забыли. Придумай что-нибудь! Тетка тебя обожает. Я не знаю, что страшного в этой шпильке, но боюсь за Зоею. Она и без того несчастная! Ее и так сегодня следователь допрашивать будет.

– Хорошо, я что-нибудь придумаю.

– Вот и ладно! Я знала… До свидания!

Каша повернулась и пошла к своему дому – прямая, надутая, в шляпе, которая делала ее старше и некрасивее, чем она была.

«Вот чудачка! – подумала Лиза, все еще стоя в зарослях лебеды, куда она затащила Кашу. – Очень странная особа. «Я знава»! Что она знает? Ничего! И Зося выходит у нее несчастная, будто это не Зося разорила Шишкина, Морохина и еще кого-то, кто бросился под поезд. А теперь Зося связалась с какими-то страшными людьми. Надо все это Мурочке рассказать, чтоб мальчишки больше не лезли на кладбище!»

Лиза вернулась в дом. Тетя Анюта все еще переживала нелепый Кашин визит.

Лиза улыбнулась беспечно и сказала:

– Знаете, тетя, я все-таки вытрясла у этой глупой Пшежецкой ее секрет!

– Секрет? О чем ты?

– О том, почему они нам шпильку вернули.

– И почему же?.. Да не тяни, Лиза! Чепуху несешь без умолку, а когда что-то важное знаешь, клещами из тебя не вытащишь! Что за паузы, к чему?

Лиза наивно похлопала ресницами:

– Вы вправду хотите знать? Это такая ерунда…

– Лиза, не испытывай мое терпение!

Теперь внимание рассеянной и забывчивой тетки было привлечено надежно. Можно было даже попробовать взять с нее обет молчания насчет шпильки!

Лиза сделала глупые круглые глаза:

– Тетя, Пшежецкая призналась мне, что это действительно шпилька ее сестры. Подарок покойного Морохина.

– Отчего же покойного? Что за вздор ты несешь!

– Весь город только и говорит о том, что Морохин сгорел вчера в своем доме, – сказала Лиза, хотя ни о чем весь город с ней не говорил. – Но это не важно! Дело в том, что незадолго до пожара Морохин украл в своем банке деньги и накупил Касиной сестре всякой всячины. И до этого покупал – например, эти шпильки. Зоею Пшежецкую сегодня будет следователь допрашивать – наверное, про подарки Морохина. Вот она от нашей шпильки и открестилась, а свою куда-то спрятала.

– Что-то ты странное рассказываешь. Неужели эта спесивая девчонка взяла и выложила тебе такие подробности? – засомневалась Анна Терентьевна.

– Выложила! Мы же почти подруги. Она во мне души не чает! – приврала Лиза для пользы дела. – Тетя, это все еще цветочки! Главное, Морохин купил шпильки у какого-то темного дельца. Скорее всего, они краденые.

– Боже мой! Краденая вещь в нашем доме!

Тетя Анюта схватилась за тугой ворот своего самого легкомысленного летнего платья. В ее глазах заколыхался ужас.

– Что же нам теперь делать? Что делать? – повторяла она.

– Надеюсь, вчера за картами вы не проговорились соседям о моей находке? – тихо спросила Лиза.

– Конечно нет. Это очень деликатное дело… Постой! Я ведь Пане сказала!

– Ну, это не беда! Папа не выдаст: он никогда ничего не помнит. И вы забудьте, будто ничего не было.

– Как же забыть, Лиза? – простонала Анна Терентьевна. – Ее ведь, эту несчастную шпильку, надо куда-то девать. Ох, недаром я хотела ее на пустырь отнести, куда мусор валят!

– Цейлонский сапфир – и в мусор? – изумилась Лиза. – Тетя, это неразумно. Лучше засуньте ее в комод куда-нибудь подальше. Будет нам на черный день.

Анна Терентьевна достала из рабочей корзинки платочек, спрятанный среди мотков гаруса на случай слез. Промокнув глаза, она с нежностью посмотрела на племянницу:

– Ты наивное дитя, но так заботлива и временами так неожиданно практична! Пожалуй, ты права. Разбрасываться драгоценностями в наше время… Тем более что у твоего отца вечно полно долгов. Да, ты права! Так и сделаем. Поди поцелуй меня. И накапай, пожалуйста, брому…

За обедом Анна Терентьевна пыталась узнать у брата, помнит ли он вчерашний разговор о Зосиной шпильке. Павел Терентьевич только пожал плечами. Он признался, что вчера очень устал, спал на ходу, потому и пропустил сестрины слова мимо ушей. Анна Терентьевна вздохнула с облегчением. Немудрено, что Павел Терентьевич о шпильке ничего не помнил: он не привык прислушиваться к дамской болтовне и домашних мелочей в голове не держал. У него были свои заботы.

– Поджог был у Морохина, явный поджог! – радовался он, поливая котлетку густым, как глина, соусом. – И осколки бутыли из-под керосина нашли, и кривизну голени.

– Кривизну чего? – не поняла Лиза.

– Обгорелый костяк на пожарище – морохинский, и ничей другой! – пояснил Павел Терентьевич. – Морохин в детстве страдал костоедой[7], и у него лодыжка покривилась. Он потом выздоровел, а кривизна осталась – если помните, он прихрамывал. Так вот, обгорелая берцовая кость человеческого костяка с места поджога, по утверждению доктора Кружалова, имеет явное искривление и следы костоеды!

– Ах, Паня, что ты заладил: костяк да костяк! – поморщилась Анна Терентьевна и раздраженно отодвинула от себя тарелку. – Я теперь есть не могу.

– А почему? Матрена превосходно зажарила говядину. А то, что Морохин сгорел… Это жизнь, Анюта, грубоватая и не вполне живописная жизнь, от которой не пристало отворачиваться современной женщине. Вон Лизок кушает, и ничего!

– Лизе тоже не по себе. Но не посмеет же она сделать замечание отцу!

– Мне совсем не противно, папа, – отозвалась Лиза. – Расскажи, пожалуйста, еще про скелет! А семьдесят тысяч так и не нашли?

– Ты и про это знаешь? – удивился Павел Терентьевич. – Вот ведь пролаза и проноза, как выражается наша Артемьевна! Нет, Лизочка, деньги пока не нашли, да вряд ли и найдут. Три часа допрашивали саму Пшежецкую, ее обеих горничных, кучера, Игнату Пиановича, Адама Генсерского – пшик! Даже по магазинам проехали, где могла Пшежецкая деньги спустить, – ничего. Растаяли семьдесят две тысячи! Зато со страховкой ничего у нее не получится – чистый поджог! Достались красотке одни головешки. Эта рыжая чертовка…

– Паня, сколько раз просить: о ней – не при Лизе! – цыкнула на брата Анна Терентьевна.

– Я давно знаю, кто такая Зося Пшежецкая и чем она занимается, – заметила Лиза.

– В самом деле, Анюта, – подхватил Павел Терентьевич. – Перед Лизиными глазами должны, конечно, стоять положительные, отрадные образцы – ее покойная мать, ты сама, да и, в конце концов, гимназическая начальница, эта старая мегера. Однако не помешают примеры и, так сказать, обратные, типы отрицательные, пугающие, дурные. Софья Пшежецкая тут подходит как нельзя лучше.

– Мы после с тобой об этом поговорим, – сказала Анна Терентьевна медовым голосом. Но глаза ее при этом метали молнии.

Конечно, Анна Терентьевна знала, что некоторые городские скандалы и происшествия Лизе известны – хотя бы те, которые попали в местные газеты. Так, «Нетский вестник» сообщал, что в нынешний сочельник Зося была выведена из зала Офицерского собрания за непристойное поведение. Вернее, вела она себя терпимо, зато ее наряд оказался непристойным. Давался бал-маскарад. Нетский бомонд, как всегда, был костюмирован самым скучным образом: мужчины вырядились карбонариями и Евгениями Онегиными, а дамы – пастушками, цыганками и боярынями. Немного оживления внесла лишь актриса Звягина в своем сценическом костюме Саломеи со змеями, вышитыми на животе. Аделаида Петровна

Фрязина в шестой раз за последние восемь лет предстала маркизой Помпадур. Пудреный парик очень шел ее черным бровям, а фижмы – скульптурным бедрам.

Зося, довольно заурядная вакханка в голубом плаще, поначалу не привлекала к себе внимания. Все даже удивлялись, почему сегодня она так скромна: Зося обожала рядиться и надевать парики. Но при первых же тактах мазурки вакханка сбросила плащ и понеслась с капитаном Матлыгиным, притопывая на синкопах золочеными сандалетками, из которых торчали веселые розовые пальчики.

Зал обмер: Зося отплясывала мазурку в одной муслиновой рубашонке! И не в рубашонке даже, а в двух совершенно отдельных тряпочках, никак и нигде не сшитых, а только кое-где прищепленных золотыми пуговками. В муслиновых прорехах мелькали голые коленки и кусочки то стройного бедра, то белоснежного Зосиного бока.

Разумеется, подлинные вакханки на всевозможных фризах и амфорах были одеты примерно так же, как Зося, а то и похлеще. Разумеется, Айседора Дункан в подобном одеянии срывала бешеные аплодисменты по всему миру и вдобавок плясала босой, без всяких сан-далеток. Разумеется, в Париже уже лет пять как не носили корсетов. Но в Нетске! В Нетске за синими окнами Офицерского собрания как раз валил тяжелый ночной снег, до Айседоры Дункан была целая неделя дорожной тоски в Транссибирском экспрессе, а в душной зале теснились самые прозаические маски. Здесь Зосин танец и Зосин муслин произвели потрясение. Особенно муслин, который по своей эфемерной сути ничего не мог скрыть. От этого ничего общество оцепенело. Ни одна пара не присоединилась к скандалистке. Мазурка с хоров стала звучать все жиже и неуверенней.

Аделаида Петровна Фрязина первой пришла в себя. Она возмущенно фыркнула и покинула бал, шурша фижмами. Когда она вышла, стало казаться, что освободилась половина зала. За Аделаидой Петровной ринулись вон две боярышни. Они так спешили, что застряли в дверях, сцепившись нашитым на бока стеклярусом.

Евгении Онегины стояли разинув рот. Офицеры, до того весело теснившиеся в буфете, не только никуда, в отличие от дам, не побежали, но и прихлынули в бальный зал, ахая и смущенно сопя.

Скоро появился полицейский офицер, дежуривший при входе. Учтиво склонив голову, он прошагал от дверей к танцующей паре, но не смог застать ее на месте – быстрый, ловкий, несмотря на саженные плечи, капитан Матлыгин удивительно резво носился по кругу со своей легконогой вакханкой. Он любил приключения и наслаждался всеобщим ужасом. Много раз, говорят, он стрелялся. От начала до конца участвовал в Маньчжурской кампании, исследовал с военными экспедициями то Туркестан, то Подкаменную Тунгуску, летал на аэроплане, держал полудиких азиатских лошадей, дрессировал ездовых собак и славился крутым и дерзким нравом.

Полицейский некоторое время крутил головой, следя за передвижениями пары. Наконец он изловчился, еще официальнее склонил голову к плечу и двинулся рядом с Зосей мелким мазурочным шагом. Дышал он часто, как всякий бегущий и одновременно говорящий.

– Попрошу, сударыня… – нашептывал он Зосе, – удалиться… общество чувствует себя… оскорбленным!.. В случае отказа… насильственные меры…

– Чего еще? – хмыкнул танцующий Матлыгин. – Какие меры? Мы и без тебя желаем удалиться. Скучно тут! Духота, как в парной, из буфета горелым тянет. Пермете[8], мадемуазель?

Зося кивнула, Матлыгин подхватил ее на руки так же легко, как поднял бы с пола платок. Он посадил ее себе на плечо и в скачущем ритме мазурки побежал из зала.

– Гайда! Гайда! – откуда-то из-под самых люстр взвизгнула высоко невесомая Зося, одной рукой вцепившись в жесткие капитанские волосы и весело размахивая другой.

Офицеры, подоспевшие на шум из буфета, ответили ей восторженными голосами. Гаркнули они вразнобой, но вышло громко, потому что оркестр к тому времени совсем смолк. Офицеры стащили Зоею с матлыгинского плеча и на руках пронесли через фойе, мимо гардеробной, где как раз кутались в меха бывшие маркизы и боярышни. Зося отсалютовала им белой ножкой в золотой сандалетке.

В пылу восторга офицеры не только доставили прекрасную Зоею к выходу. Они выволокли ее на улицу и дважды триумфально обнесли вокруг Собрания, оглушительно распевая:

Нет на свете царицы краше польской девицы…

Зося хохотала, как только одна она умела, и подпевала что-то свое – наверное, из подлинного Мицкевича. Декабрьский снег таял на ее румяном лице и горячей груди, которая так и выпрыгивала из муслина от хохота и от нестройных толчков несущих (они то и дело спотыкались на гололеде). Тонкий морозный туманчик окружил Зоею белым маревом. В снежных потемках она казалась совершенно неземной.

В зале же Собрания, как ни странно, возобновился бал. Боярышни и маркиза Помпадур вернулись царить на насиженные места, хотя могли видеть за окнами беспокойные тени и слышать грубые мужские голоса, не в лад выкрикивающие:

И как роза румяна…

И бела, как сметана…

Скандал имел продолжение.

На следующий день, уже с новогоднего, без всяких масок бала, Зоею опять вывели за непристойное поведение. Вернее, за непристойный костюм! На этот раз она какой-то хитростью просочилась на бал в глухом, приютского кроя коричневом платье. Наверное, именно в нем она навещала ночами Антонию Казимировну. Высокий ворот и рукава до ногтей выглядели среди голых плеч и рук других дам безобразно и неприлично. Сама Зося тоже была чересчур прилизанной, бледноватой, с синими кругами у глаз. Она осунулась и неузнаваемо побледнела за прошедшие сутки.

Дежурный офицер – уже другой, не вчерашний – попросил Зоею удалиться. Он обязал ее сменить платье на более открытое, с подобающим случаю декольте.

Зося шла из зала медленно. Она приняла вид христианской мученицы, которую ведут в цирк на растерзание некормленым львам, вепрям и меделянским собакам. Хищников, должно быть, олицетворяли здесь голоплечие и гологрудые бальные дамы. Многие очевидцы этой сцены сразу вспомнили модный роман

Сенкевича[9] и то, что Зося Сенкевичем бредит. Она была в эту минуту так возвышенно прекрасна, что офицеры, бегавшие вчера вокруг Собрания, и еще кое-какие неженатые и с воображением господа потянулись вслед за ней к выходу. В мужских этих лицах, как всегда непоэтически красных, появилось в тот миг что-то христианское. Как назло, и оркестр играл какой-то плаксивый вальс. Быть может, Зося нарочно подгадала к этому вальсу свой выход. Эффект получился оглушительный.

На следующий день Зося слегла. Сначала подозревали скарлатину (у одного из офицеров, носивших Зоею вокруг Собрания, в семье была скарлатина, и двое детишек умерли). Однако у Зоей началось воспаление легких, а потом и плеврит. Две недели она лежала в жару, никого не узнавала, и все были уверены, что она умрет. Кока Леницкий и Митенька Шляпин в отчаянии собрались застрелиться (позже Митя все-таки застрелился, и тоже из-за Зоей, но в других обстоятельствах).

Доктор Фрязин, испробовав все средства, решил лечить больную какими-то опасными кореньями, которые могли спасти Зосину жизнь, но могли и ввергнуть в безумие. Этому эксперименту помешала ревнивая Аделаида Петровна, расколотившая склянки.

Зося выздоровела и без корешков. После болезни она всегда становилась особенно веселой и буйной. На глазах розовела, набирала вес, наливалась своей сметанной красотой. Нетские дамы подозревали в этих метаморфозах нечто дьявольское.

Анна Терентьевна обычно узнавала о выходках Зоей с брезгливым удивлением. Вникать в подробности она не желала. Антонию Казимировну, породившую столь непостижимое чудовище, можно было только жалеть. Одного Анна Терентьевна понять не могла: зачем Зося торчит в Нетске – городе небольшом, захолустном, азиатском? Зачем морочит местных жителей, которых свести с ума ничего не стоит, так мало замечательного видели они в жизни? Зачем она позорит семью, которую по-своему любит? Ведь Зося вполне могла бы сумасбродничать в столицах, где блеску, в Зосином вкусе замешанного на грязи, хоть отбавляй. Там полно состоятельных мужчин, которых Зося любит обирать. А здесь? Ну что такое Морохин?

– Куда ты, Лиза? – вскинулась Анна Терентьевна, увидев, что племянница из столовой скользнула в дверь.

– В сад. Жарко! – ответила Лиза и зевнула.

Зевнула она притворно. Так зевали, судя по книжкам, всякие Онегины и Печорины. На самом деле ни скучно, ни особенно жарко ей не было, хотя сад-огород так и пылал зноем.

Когда Лиза была маленькой, няня с тетей заставляли ее спать после обеда. Сами они делали это без всякого принуждения. Чтоб Лиза в их сонный час не ходила из дому, ее пугали полудницей – страшной зубастой бабой, которая шастает по огородам, прячется в ботве, хрустит в кустах. Эта баба пожирает встречных детей, если дети вместо того, чтоб дремать в жарких постельках, тайком прокрадываются из дому, обирают малину, топчут грядки и суют в рот терпкую неспелую зелень, от которой потом болит живот.

Лиза давно знала, что никакой полудницы нет (прогрессивный Павел Терентьевич говорил, что пугать детей всякой дрянью могут только темные, отсталые люди). Однако послеобеденный жар, знойная тишина, запах перегретой земли и вялых листьев всегда казались Лизе таинственными. Ведь в этот час в жухлой траве, в голых колючках крыжовника, в сиренях всегда кто-то тихонько, на разные голоса сипит и потрескивает. А воздух изгибается волнами, как муаровый! Лизе давно хотелось увидеть в этих зыбких потоках мираж – дальнее озеро, или глинобитный караван-сарай, или какой-нибудь далекий город вроде Семипалатинска, перенесенный сюда тысячей отражений в пыльных частицах. Она читала, что такое вполне может быть, и надеялась увидеть что-то чудесное, когда вглядывалась в раскаленную марь. Но всегда – и теперь! – качались в волнах зноя лишь ближайшие крыши, заборы и заросли лебеды, которая от засухи сделалась хрупкой, а ее стебли и края листьев окровавились, совсем как у кладбищенской земляники.

Впрочем, сегодня огородная картина была веселей, чем обычно: над аккуратным забором Фрязиных, который положил предел зарослям одинцовской лебеды, улыбались две очень похожие черноглазые физиономии. Одна физиономия была под вязаной шляпкой с висячими полями, а другая простоволосая, стриженая. На макушке стриженой головы топорщились два вихра (отчего няня Артемьевна обычно делала вывод, что у Вовы Фрязина будет целых две жены).

– Откуда вы? Где прятались? – закричала Лиза близнецам. – Я тут со скуки пропадаю!

Мурочка сделала страшное лицо и приложила палец к губам:

– Тише! Она! Ее разморило, она накрылась мокрой простыней и спит в новой беседке. Слышишь?

Лиза еще от своего дома услышала какой-то хриплый мерный звук. Она даже подумала, не полудница ли голос подает, но потом себя пристыдила – нет никаких полудниц в природе!

– Так это Аделаида Петровна храпит? – обрадовалась Лиза. – А я думала, может, Дамка… Впрочем, ерунда. Есть дела поважнее. Идите-ка сюда!

У Одинцовых беседок не было, зато имелась довольно укромная скамейка за бывшим каретным сараем. На этой скамейке Лиза и поведала близнецам о Кашином утреннем визите и страшных Кашиных словах.

– Ты предлагаешь наше дело совсем бросить? – разочарованно протянул Вова. – Кашины страхи – полная ерунда! Ничего опасного не вижу. Каша всегда была слегка полоумная.

– А страшные люди? Вы с Рянгиным их сами видели, – напомнила Мурочка.

– Если не лезть им на глаза, они и знать ничего не будут, – отмахнулся Вова. – Я считаю, наблюдение за склепом надо продолжить. А главное, нужно проследить в городе за Зосей Пшежецкой, узнать, с кем она встречается, куда ездит, кто с ней водится. Вдруг появится кто-то подозрительный – в гриме, с накладной бородой?

– Размечтался! – сказала Мурочка. – Где ты видел такие чудеса? И потом, ты сумеешь отличить накладную бороду от настоящей?

– Конечно! Ник Картер умел, а я не смогу? Во-первых, искусственные бороды тусклые, чрезмерно окладистые и густые. А во-вторых, они неподвластны порывам ветра.

– А если ветра не будет?

– Значит, надо подойти и как бы невзначай, указывая, скажем, на горизонт или летящую птицу, задеть рукой сомнительную бороду. Если она посажена на клей, легко отделится от лица.

– А если она настоящая?

– Останется торчать.

– А ты не получишь по затылку? – усомнилась Мурочка.

Вова обиделся:

– Почему же сразу по затылку? Я ведь извинюсь, если борода настоящая. На меня никто и не подумает, что я сыщик. Можно самому загримироваться.

– Где ты возьмешь тусклую бороду? – спросила Лиза.

– У отца, где же еще! Когда зимой любители «Не в свои сани не садись» играли, отец изображал како-го-то купца и бороду себе клеил. Она до сих пор у него в столе валяется. Во всяком случае, месяц назад валялась, сам видел.

– А по-моему, – сказала Лиза, – ничего мы не узнаем. Только влезем куда не надо.

Вова гордо сощурился:

– Что ж, барышни могут перетрусить, уклониться и умыть руки – это как раз их слабонервное дело. Но, скажем, Ванька Рянгин этого всего так просто не бросит. Он ведь даже на кладбище, к сторожу, ходил!

Лиза сразу оживилась:

– Ну, и что он разузнал? Ты у него спрашивал?

– Да так, – неопределенно ответил Вова. – Никаких ценных сведений добыть не удалось, если не считать того, что сторож Матвеев действительно похож на зверя. Он косматый, немытый и полунемой.

– И это все?

– Почти. Сторож выпил рянгинскую водку. А когда Рянгин стал выспрашивать его про склеп и людей, которые там бывают, выпучил глаза, замычал и стал дрожащими от ужаса руками тянуться к горлу.

– Он хотел задушить Ваню? – испугалась Лиза.

– Зачем? Сторож хватался за свое горло. Неопределенными междометиями, хрипя и разбрызгивая хлопья пены, указывал в сторону склепа. Затем, едва не теряя сознание от ужаса…

– Никогда не поверю, чтоб Рянгин рассказывал такими дурацкими словами, – возмутилась Мурочка. – Ты, Чумилка, попросту скажи: сторож ничего не сказал. Он же немой!

Володька замахал руками:

– Нет, он полунемой! Большая разница! Сторож говорил: «Там, там!» – и указывал на склеп. Он говорил: «Они! Они!» – и яростно хватал себя за горло – стало быть, «они» его задушат, если он проговорится. Он хрипел: «Он! Он!» – и тыкал себе на средний палец правой руки средним пальцем левой руки.

– А это что значит? – удивилась Мурочка.

– Откуда я знаю! Наверное, если немой проговорится, какой-то «он» отрубит ему этот самый средний палец.

– Ты же говорил, его задушат!

– Задушат «они», а «он» палец отрубит! А потом немой указал Рянгину на дверь и, хрипя, стал снова сжимать свое горло. Потом он протянул руки к Ванькиному горлу.

– Он все-таки хотел душить Рянгина! – ахнула Мурочка.

– Ну, Ваньку так просто не задушишь, – с уважением заметил Вова. – Сторож просто хотел сказать, что если Рянгин не уйдет, его задушит тот, кто обычно всех душит.

– Да кого же задушили? – не поняла Мурочка. – Ничего такого не было!

– Пока не было…

Лиза слушала все это молча, прислонившись затылком к прохладному кирпичному боку сарая. Она думала о том, что белобрысый Ваня Рянгин не так прост. Не побоялся полоумного сторожа – громадного, чернолицего, зловонного. Ночью ходил на кладбище. Вместе с мужиками таскал ведра на морохинском пожаре. Да ведь он самый необыкновенный человек из всех, кого она встречала! И почему только сейчас она это поняла? Тетины гости, соседи, мальчишки с Почтовой и с дачи, сослуживцы отца, офицеры местного гарнизона все скучные, как персонажи Чехова или лебеда у забора. А Ваня совсем не такой!

Эта мысль настолько поразила Лизу, что она решительно встала и сказала:

– Пойдемте-ка в сад Копытиных.

– По такой-то жарище? По пыли? – захныкала Мурочка.

– Лучше уж на Неть, – предложил Володька. – Там свежее! Я могу лодку зуевскую взять, если только Зуев с утра не уехал на ней рыбачить.

– На качели хочу! – уперлась Лиза.

Мурочка покачала головой:

– На качели? Ни за что! В такую жару меня сразу затошнит. Лиза, ты с ума сошла, что ли?

– Я могу пойти, меня никогда не тошнит, – галантно согласился Вова. – Только на Нети куда лучше! Если, конечно, Зуев не поехал рыбачить.

– Мурочка, посмотри, дело-то к вечеру! Уже не так жарко. Ты посидишь на скамеечке, а мы с Володькой покачаемся, – взмолилась Лиза.

Она знала: если сейчас она не побежит куда глаза глядят, не взлетит в небеса, не прыгнет с какого-нибудь обрыва так, чтоб сначала свистнуло в ушах, а потом вода ударила бы в пятки, поглотила с головой и снова вытолкнула наверх – она просто задохнется.

– Я с вами. Лишь бы дома не торчать и не попасться на глаза ей! – вздохнула Мурочка.

Она кивнула в сторону новой зеленой беседки. Оттуда, из-за полосатых занавесок, доносился мерный храп.

Они вышли на Почтовую. Первым, кого они встретили, был Ваня Рянгин.

8

– Пойдешь с нами в сад Копытиных? – с ходу спросил Володька.

– Пойду, – ответил Ваня без малейших колебаний.

– Я тебя последние дни все время на Почтовой вижу. Если у тебя тут дело, а мы помешали, приглашение берем обратно – мы люди деликатные, – сказал Вова.

– Нет у меня никаких дел, – отрезал Ваня.

Лиза поругала себя за то, что давно не выглядывала на улицу. Конечно, не за леденцами в лавку к Маматову Ваня ходил по Почтовой. Но тетя Анюта спустила на всех окнах тяжелые портьеры, чтобы не было в комнатах жару и мебель не выгорала. Получились не комнаты, а полутемные пещеры, где делать было нечего. Лиза туда не заходила и в окна не смотрела. Оказывается, зря!

– Ты на каменоломнях загорел, как индеец. На Кожаного Чулка стал похож, – с завистью заметил Володька, разглядывая Ваню.

Загар у Вани действительно был медный, индейский. Такой мог считаться признаком красоты где-нибудь в прериях, но не в Нетске.

– А Чумилка на Нети у нас ничуть не хуже закоптился – вылитый Бюг-Жаргаль, предводитель негров[10], – сказала Мурочка. Она любила блеснуть начитанностью.

– Эх, сейчас бы на Неть! – вздохнул Володька. – К чему нам этот дурацкий сад? Там душно и народу полно. Учителя на каждом шагу попадаются, папины пациенты – ну их всех к лешему! Лиза, упасть мне на колени, чтоб ты согласилась туда не ходить?

Лиза коленопреклонений не захотела и без всяких уговоров отправилась на Неть.

Вчетвером они прошли два квартала по Почтовой и свернули на Косой Взвоз. Этот короткий переулок существовал вопреки плану городского архитектора, где значились одни прямые линии. Косой Взвоз вычертила сама природа в виде волнистой загогулины – именно по такому вольному маршруту стремился к Нети талый весенний поток. Домишки вдоль загогулины стояли сплошь деревянные, плохонькие. Зато они ловко преодолевали крутизну берега тем, что один бок, ближний к реке, был у них о двух этажах, а другой, упершийся в обрыв, – одноэтажный. Вместо тротуаров в самых неровных местах устроили дощатые лесенки. Однако спускаться к реке удобнее было по мостовой, по древнему весеннему руслу. Это русло к лету превратилось в твердый желоб. Серо-желтая нетская земля, зноем обращенная в пыль и прах, была горяча, будто ее калили в печи. Зато в конце переулка синел лоскут Нети. Он весь дрожал и передергивался солнечными блестками.

Вдруг шум, говор и смех послышались сверху – с горы, откуда и начинался Косой Взвоз. Сухая твердь переулка содрогнулась от конского топота. Четверо пешеходов тут же благоразумно прижались к забору.

Посторонились они вовремя: из-за угла высыпала целая кавалькада. За нею стлалась густая завеса пыли. Куда направлялись всадники, было понятно: по берегу среди ивняка вилась дорожка в сторону Зерновки. А в Зерновке – лучшее купанье. Вода там, выше Нетска, выше пароходно-фабричной суеты, считалась самой чистой. Берег курился тонким белоснежным песком, предприимчивые торговцы держали на пристани недурной буфет.

Среди всадников, которые спускались по Косому Взвозу, было несколько офицеров в светлых летних кителях. Знаменитого капитана Матлыгина Вова Фрязин узнал сразу. Небольшой, но широкий, с плоским скуластым лицом, уже в начале июня чугунно загорелый (куда Ване!), капитан лениво трусил на рыжей лошадке.

– Монгол! – шепнул Вова с видом знатока. – Я знаю, этого коня Монголом зовут. У Матлыгина самого физиономия вполне инородческая, правда? Когда он в экспедиции надевал местное платье и ездил без седла, аборигены принимали его не просто за своего – за древнего батыра, восставшего из мертвых. То есть за привидение!

– Чушь, – ответила Мурочка, любительница противоречить. – Это не привидение, а урод какой-то! И лошадь его урод.

Мурочка не могла оценить ни Матлыгина, ни его коня. Ведь среди других всадников, тоже не слишком казистых (учитель физики Мухин, помощник адвоката Генсерский, актриса Звягина в английском кепи), был трагик Варнавин-Бельский. А в трагика Мурочка была старательно влюблена уже второй год. Звала она его исключительно душкой и приобрела все три открытки издательства Фишер, на которых Варнавин был снят. Она часами эти открытки разглядывала и не могла решить, кто же краше – кудрявый ли Чацкий с сильно начерненными бровями, столь же кудрявый и бровастый Ромео или, наконец, Отелло. Для этой коронной роли Варнавин мазался жженой пробкой, оставляя светлые круги вокруг глаз и рта. Вдобавок он надевал самый завитой из своих париков и таращился так, что его нельзя было бы узнать, если б на груди мавра фотограф не нацарапал фамилию «Варнавин». На Косом Взвозе трагика выдавал громадный рост. Матлыгин на своем рыжем Монголе едва достигал его груди! Большое правильное лицо Варнавина не сохраняло сейчас величия, каким дышало со сцены. Трагик улыбался направо и налево, показывая крупные зубы, и рассказывал спутникам, что кушал на завтрак. Знаменитый голос артиста был так силен, что, казалось, внутри туловища Варнавина расположены бездонные, играющие эхом пустоты.

Мурочка оцепенела при виде своего кумира. Прочие пешеходы любовались вовсе не им: впереди кавалькады на белой лошади, сытой и капризной, гарцевала сама Зося Пшежецкая.

Амазонки некоторое время назад стали выходить из моды. Многие европейские дамы ездили верхом почти в мужских костюмах. Однако в Нетске подобные вольности пока не привились. Одна Зося из природной дерзости могла бы облечься сегодня в какие-нибудь клетчатые жокейские штаны. Но не облеклась. Амазонка делала ее умопомрачительной – стало быть, никаких штанов! Ядовито-синий цвет, затмивший бы любое другое лицо, не столь яркое, тоже годился. Он заставлял по-особому сиять сметанную белизну Зосиной кожи. Растрепанные волосы казались нимбом вокруг бедовой головы.

Зоею звали рыжей. Однако рыжей в прямом смысле слова она не была. Рыжина в волосах, бровях и немного вокруг глаз только чуть-чуть поблескивала огненными искрами. Считалось также, что Зося красится немилосердно – и действительно, ее вечно хохочущий рот был кровав, мелкие зубы белы, как мел, а вокруг глаз лежали тени, возможно наведенные горелой спичкой. В чертах лица не было ничего античного. Истинные красавицы вроде Аделаиды Петровны находили Зоею всего-навсего смазливенькой. Но знаменитая ее белизна, но грудь, но профиль! И смеялась Зося всем существом – волосами, глазами, запрокинутой белой шеей.

В одной книжке про какую-то красавицу, тоже полячку, говорилось: она так была нежна, что, когда пила, вино просвечивало сквозь ее горло. Докторская дочка Мурочка прочитала это и возмутилась: никакая нежность не позволит вину быть видимым сквозь пищевод, трахею и мышцы шеи. Но Лизе казалось, что Зося именно такая – небывало белая и полупрозрачная, как бисквитный фарфор. Разве можно на како-го-то Варнавина пялиться, когда Зося рядом!

– Какая она все-таки красавица, – прошептала Лиза.

– Вы лучше! – тоже шепотом ответил Ваня, плюясь от пыли.

Лиза недоверчиво покачала головой. Но в глубине души она знала: это правда! И не потому правда, что Ваня это сказал – Ваня влюблен и не такого наговорить может. Но сама Зося – белоснежная, золотая, неземная – натянула поводья и остановила на минуту свою белую танцующую лошадь. Она чуть изогнулась в седле, чтобы лучше рассмотреть Лизу, и прищурилась удивленно и тревожно, будто что-то вдруг помешало ее безусловному торжеству.

Лиза в ответ нахмурилась. Лучше бы презрительно улыбнуться! Это трудно сделать, когда в рот попадает песок, но Лиза очень старалась. Зося тоже усмехнулась своими яркими, будто искусанными губами. Потом ткнула лошадь хлыстиком и дернула ножкой в тугом сапожке. Белая черноглазая лошадь заиграла, заплясала под Зосей, замахала подстриженным хвостом, рванула вперед. Скоро офицерские зады, подскакивающие в скрипучих седлах, заслонили всадницу в синем.

Лошади напылили немилосердно. Лиза закрыла лицо рукавом, но успела заметить, что Зося на повороте оглянулась еще раз. На Лизу она посмотрела пристально, тревожно, без всякой улыбки. Почему? Что ей надо? Может, Зося догадалась, что эта высокая девочка в белом платье – та самая, которая принесла шпильку из склепа Збарасских? Ведь сестра Каша рассказала ей про находку.

«Неужели она меня вспомнила? – удивилась Лиза. – Лицом к лицу мы не встречались лет шесть!»

Да, шесть лет назад Артемьевна иногда водила Лизу к Пшежецким играть с Кашей. Девочки не ладили, зато няньки дружили. Каша вечно дралась, злилась и не желала надевать синий козырек, который ей полагался, чтобы глаза не болели. Зато Зося была веселая и приветливая. Хотя носила скучное гимназическое платье, на других гимназисток не походила – фартук затягивала так, что талия получалась немыслимо тонкой, а прическу взбивала куда пышней, чем полагалось. Лиза знала, откуда эта пышность: Зося на ночь заплетала волосы в мелкие косички. Если такие косички расчесать, выйдет целая копна кудряшек. Лиза сама попробовала такие сделать и получила от тети Анюты страшный нагоняй. А Зося нагоняев не боялась. Она устраивала на голове божественный рыжий беспорядок, хохотала, сводила с ума всех подряд и познавала геометрию и географию в объятиях несчастного Дюгазона.

Последние годы Лиза видела Зоею только мельком – например, когда та проезжала в лакированной коляске, запряженной белой парой (Зося обожала белых лошадей), или в маленьких санках, с зубастым медведем в ногах и с тюменским ковром на спинке.

А вот Зося Лизу не могла видеть никак и нигде. На Почтовую к матери она заезжала по ночам, а в костеле, где все Пшежецкие исправно молились по воскресеньям, Лиза никогда не бывала. К тому же Лиза теперь так переменилась, что мало кто ее узнает даже из позапрошлогодних знакомых. Володька, поссорившись, может назвать ее дылдой, но все прочие в один голос твердят, что она красавица. Теперь и Зося это знает! А может, знает и что-то другое?

Лиза зажмурила глаза, чтобы в них не лезла пыль, и мысленно снова увидела Зосину синюю амазонку, рыжие кудри и Зосин взгляд – обескураженный и тоскливый. Этот миг так растянулся в памяти, будто не пролетел, как ему и положено, а остался в виде подробно прорисованной, странно яркой картины. Когда Лиза разжала веки, всадники были уже далеко – Зоей не разглядеть. Только вилась в конце Взвоза, среди чужих спин, ядовито-синяя длинная вуалька.

– Фу, напылили! – плюнул Володька. – Теперь полчаса жди, пока все осядет!

Лиза отвернулась к забору и снова заслонилась от пыли рукавом. Она не видела, но знала, что Ваня Рянгин стоит рядом, совсем близко, и чувствовала, какой он горячий, хотя не прикасается к ней.

– Хватит тут маяться! Эге-гей! – завопил Вова и вприпрыжку бросился по Взвозу вниз к реке. Остальные побежали за ним.

– Проклятье! Чертовщина! – уже с берега кричал Вова, суетясь возле причала, к которому были привязаны лодки. – Так и есть! Зуевской лодки нет! И Семенцова тоже! Вот канальи!

– Чего ты расшумелся? – одернул его Ваня. – Лодку можно нанять.

– Я ни за что в лодку не сяду, – заупрямилась вдруг Мурочка. – Меня всегда на воде укачивает.

Володька разозлился на сестру:

– Зачем тогда с нами шла? Теперь жди на бережку, пока люди накатаются. Компания «Виктория» своих пароходов тебе пока не доставила. Вот беда: от качелей тебя тошнит, в лодке укачивает. Лиза другое дело – куда угодно полезет, хоть к черту на рога. И ничего!

– Ты, Вова, думай хоть чуть-чуть, когда делаешь барышням комплименты, – назидательно сказала Мурочка. – А Лиза все равно в твоей лодке никуда не поедет.

– Это еще почему?

– Погляди-ка!

Мурочка ткнула пальцем в небеса. Там в самом деле что-то затевалось: облака темнели, густели и так клубились, будто невидимая рука месила на горизонте черное и серое. Однако солнце пекло изо всех сил, и бешено сияли на воде зеркальные блики.

– Будет гроза, – сказал Ваня, сощурившись на пестрые тучи. – Минут через сорок, я думаю. От воды лучше держаться подальше – она притягивает электричество.

– Электричество когда еще начнется! – махнул рукой Володька. – Давайте на остров съездим, а?

Ему очень хотелось каких-нибудь приключений. От реки увлекательно пахло водой и ивняком, щепки и улиточьи ракушки толкались у самого берега в тихих волнах. Как уйти отсюда несолоно хлебавши?

Володька надулся, пнул засевшую в песке корягу:

– Ну вот, тащились сюда по жарище, пыль глотали – и пожалуйста! Хороши сотоварищи… А кстати, как по-вашему, похожа она на бомбистку?

– Кто? – рассеянно спросила Мурочка.

– Да Пшежецкая эта! Если да, то маскируется великолепно – скачет себе по берегу с разными болванами. Хотя постойте! Может, компания, которую мы только что встретили, и есть боевая группа?

Тут все дружно рассмеялись.

– Где ты у них углядел тусклые накладные бороды? – поддела брата Мурочка.

– Тебе бы все хихикать! Что же кроется тогда за этой историей со шпилькой! Лиза, расскажи еще раз, как к вам Каша приходила, а то Рянгин ничего не знает.

– Сам расскажи! – отказалась Лиза.

– Я бы мог, но вы обе потом будете кричать, что я все переиначил и разукрасил.

– Если сильно заврешься, мы поправим! – пообещала Мурочка.

Володька справился с рассказом довольно сносно. От себя он прибавил лишь самую малость – то, что Каша, отдавая шпильку, дрожала, как в лихорадке, а когда поведала Лизе о страшных людях, заставила клясться, что никто ничего про это не узнает. В знак нерушимости клятвы якобы обе ели землю прямо на Почтовой.

Ваня, слушая Володькины турусы, смотрел на Лизу с изумлением. Наверное, там, на качелях, он не поверил, что она ничего не боится и хочет летать на аэроплане. Но теперь он знал, что Лиза не только расспросила у Натансона про шпильку, но и почти выманила у Каши какой-то непонятный Зосин секрет. А то, что пришлось для этого заталкивать Кашу в лебеду и припирать к забору, Лиза не сказала даже Мурочке с Володькой.

– Дело, похоже, нешуточное, – сказал Ваня, когда Володька наконец замолчал. – Только мне кажется, оно не политическое.

– Почему? Мне идея с боевой группой нравится, – возразил Володька. – Очень складно все получается. Сами смотрите: Пшежецкая бомбистка, Матлыгин – руководитель группы. Он ни черта не боится и сам на черта похож, особенно на этой дикой лошади. Адам Генсерский, конечно, пожиже будет, но годится на роль связного. А что? Он помощник Пиановича, по адвокатским делам ездит – и в России, и даже за границу. Дела о наследстве – чем не выгодное прикрытие для конспиративных затей?

Лиза фыркнула. Нет, Адам Францевич Генсерский вряд ли годится для подпольной работы. Слишком он молодой, слишком франтоватый, к тому же слепо копирует своего патрона Пиановича. Только вот варшавские пиджачки сидят на нем кургузо. Усики у Адама бесцветные, а когда он улыбается и даже просто разговаривает, всегда видны десны. Нет, совсем не похож на террориста! Не то что бы Лиза воображала у революционеров какие-то особенные десны или усы, но все-таки должно в человеке хоть иногда просматриваться его истинное лицо! А Генсерский так охотно наряжался, так сладко щурился, когда видел дам или девиц, так медленно тянул дым из папироски, чтоб потом еще медленней выпустить его ноздрями, что никак нельзя было вообразить, чтоб он думал когда-нибудь о страданиях народа, справедливости или хотя бы о пропорциональном представительстве сословий – то есть обо всем том, что занимает революционеров.

Любопытно, что Ваня согласился с Лизой, хотя доводы у него были совсем другие. Он сказал:

– Не может эта веселая компания быть боевой группой. Конечно, бомбисты часто костюмируются, чтоб обмануть полицию. Но это они делают на время, пока акт готовят. Приезжают в какой-нибудь город и организовывают покушение или экс. Когда дело сделано, скрываются, в основном за границу. А эти? Пшежецкая, насколько я знаю, в Нетске и родилась, и живет постоянно. Матлыгин – самый настоящий офицер, его все знают. Куда он скроется? Генсерский…

– Тоже местный! – закончила Мурочка. – Значит, он всю жизнь под фата маскировался?

– Не знаю, как вы, а я нахожу в Генсерском что-то ненатуральное, – возразил Вова. – Он и ноги при ходьбе очень противно подгибает, и бриллианты в его кольцах слишком крупные – явно фальшивые! Мне даже кажется, что он пудрится. Зачем, хотел бы я знать?

– Чтоб стать интересным. Бледные лица выразительнее, чем румяные, – сказала Мурочка. – Артисты, например, всегда грим кладут перед выходом – и выглядят замечательно.

– Точно! Как же я забыл! – хлопнул себя по коленке Володька. – Варнавин тоже пудрится! Вы заметили: он ехал рядом с Генсерским на своем битюге и тоже выглядел бледновато. Он член боевой группы! С Адамом они два сапога пара – оба много разъезжают, оба не вызывают подозрений, оба в пудре. Одна шайка!

Мурочка не могла слушать подобной ереси о своем кумире.

– Как тебе, Чумилка, не совестно! – закричала она. – Варнавина-Бельского знает вся Россия! Это большой артист, это великая душа, это… это…

– Верно! И все девочки по нему с ума сходят. Отличная маскировка! – не унимался Володька. – Это же целые толпы добровольных помощниц! В огонь и воду готовы, стоит ему только свистнуть.

– Неправда! Как ты можешь такое говорить! – застонала оскорбленная Мурочка.

– Нет, Фрязин, твоя идея не годится, – сказал Ваня Рянгин. – Банда пудреных? Ерунда какая-то. Чего тут сидеть и выдумывать? Я считаю, надо следить за кладбищем. Кто-то там, возможно, и появится.

– И за Пшежецкой тоже можно следить, – добавил Вова.

– Согласен. Только это трудно – она, что называется, не нашего круга. Вот скажи, куда она сейчас поехала со всей этой публикой?

– В Зерновке купаться, – предположил Володька. – Или в Дальнюю рощу. Или просто так, по берегу круг сделать.

– Вот видишь! Не бегать же за ней и ее лошадью, высунув язык. Пшежецкая, в отличие от тебя, Фрязин, пешком почти не ходит – ездит, и с ветерком.

– Можно следить за ее квартирой, – не сдавался Вова. Ему очень хотелось за кем-нибудь следить.

– Тебя дворники погонят! Бороду, что ли, себе наклеишь? Напудришься? – хихикнула Мурочка.

– Почему сразу бороду? Я могу одеться нищим. Буду ходить около ее дома, просить милостыню.

– Тебя же все знают! Вон, скажут, сынок доктора Фрязина побирается – наверное, на ириски не хватает. Только опозоришься, и сидеть тебе потом в чулане до самой осени.

Володька обиделся на сестру:

– Какая ты, Маша, несерьезная!

– Напротив, я серьезней вас всех. Надо бросить это ник-картерство! Поиграли, и будет, пока нехорошим не кончилось.

– Чем именно?

– Не знаю, Чумилка, зато чувствую. Я как сегодня увидела эту Пшежецкую на белой лошади, вся не своя стала. Ты знаешь, что такое печать смерти?

– Знаю. Ерунда ненаучная, – твердо ответил Вова.

– Ничего подобного. Вспомни маску Гиппократа из папиной книжки! Давно известно, что в лице человека, которому предстоит скоро умереть, появляется что-то особенное. Я сама это видела у бабушки перед тем, как с ней удар сделался. И у Мити Слепина перед скарлатиной, и у Морохина, который сгорел. Я Морохина накануне на улице видела: он был не такой, как всегда.

– Ух, страху нагнала!

Володька отпрянул от сестры. Тишина, как назло, стояла вокруг полная, глухая, нехорошая.

– В самом деле, Мурочка! Что ты такое говоришь? Кто это должен скоро умереть? – удивилась Лиза.

– Она, – тихо ответила Мурочка. – Зося Пшежецкая. У нее на лице печать смерти.

– Тоже мне пифия нашлась, – буркнул присмиревший Володька.

Лиза вспомнила пристальный Зосин взгляд, синюю вуальку, белое горло с черной лентой – и поежилась.

– Ой, нам всем сейчас достанется! – вдруг пискнула Мурочка. – Заболтались. Посмотрите, что творится! Сейчас дождь будет с грозой. Я ужасно боюсь грома!

– Надо бояться молнии. Гром – это просто сотрясение воздуха, – поправил Мурочку Вова, хотя сам оглянулся на реку с тревогой.

Как это они не заметили, что облачное месиво заполнило все небо? Стало черно, тихо и душно, как в комнате. Неть почти беззвучно плескалась о берег и стала странно светлой, будто в воду подмешали молока.

– Пошли, – решил за всех Ваня.

Все четверо торопливо выбрались из прибрежного песка на твердую глину Косого Взвоза.

Подниматься в гору всегда труднее, чем с нее лететь. Сначала Лиза бежала почти вприпрыжку, но Косой Взвоз был таким крутым, духота такой липкой, а мостовая такой неровной, что пришлось перейти на спотыкающийся шаг. Гроза катила с реки куда быстрей. Она поддувала в спину холодным ветерком и тихонько грохотала. Ваня Рянгин взял Лизу за руку и потащил по крутизне наверх. Лиза хотела было вывернуться – она что, маленькая, чтоб ей помогали таким нелепым образом? Взрослых барышень не за ручку водят, а как-то иначе! Пока Лиза вспоминала, как именно, предпринимать что-то стало поздно. Если сразу не возмутилась, потом глупо дергаться.

Так и мчались они вдвоем, взявшись за руки. Скоро Лиза бежала уже не от грозы, которая догоняла, осыпала сором и песком, гремела и почти касалась низкими тучами и крыш, и деревьев, и Лизиной головы. Бежала Лиза не по Косому Взвозу, а потом не по Почтовой; не домой бежала, не под крышу – она бежала с Ваней все равно куда, только бы не разнимать рук.

Дом Фрязиных на их пути был первым.

– К нам! К нам! – крикнула догонявшая их Мурочка и помахала рукой. Вязаная шляпка свалилась с ее макушки и болталась за спиной на ленточке. По ее плечам и черноволосой голове били крупные капли. Фрязинская Дамка прыгала за забором и радостно хрипела.

– Нет! – крикнула в ответ Лиза. – У вас сейчас все дома!

Благовоспитанная барышня, племянница безупречной Анны Терентьевны, никак не могла ввалиться мокрой и растрепанной в гостиную Аделаиды Петровны. И как затащить туда незнакомого Ваню Рянгина, тоже мокрого? Или надо бросить его под дождем, на раскисшей глине Почтовой, у чужой или своей калитки? И для этого выпустить его руку, до сих пор жаркую, как этот день, который кончился ливнем и громом? О, никогда! И к Фрязиным нельзя, и домой, к тетке, нельзя – можно только в сумасшедшие грохочущие небеса.

– В ларинскую беседку! – решилась Лиза и повернула в калитку, которую открыла Мурочка.

Дорожки фрязинского сада скользили и брызгали под ногами. Аделаида Петровна уже не храпела в новой беседке, с которой до дождя успели снять полосатые занавески, а под водостоки подставить кадки.

Когда Лиза с Ваней добрались до старой беседки, дождь стоял сплошной белой стеной. С романтической ларинской крыши текло. На гнилом полу быстро налилась мутная лужа. Отыскался лишь один нетронутый уголок скамейки, но и сюда со всех сторон заносило шальные капли.

– Какой ливень! – сказал Ваня. – Такой всегда бывает после большой жары. Еще вчера на западе появились перистые облака.

– Да, – сказала Лиза, никаких облаков никогда не наблюдавшая.

Она смотрела на прорехи в крыше. Вдруг прорехи эти и ближние кусты осветились белым огнем. За фрязинским домом загрохотало, будто там упало что-то невообразимо большое. Земля вздрогнула, где-то зазвенело стекло, стукнули рамой, и чей-то испуганный голос, кажется Аделаиды Петровны, крикнул: «Ах, боже мой!»

– Вы не боитесь грозы? – спросил Ваня.

Лиза улыбнулась. Ванино лицо было совсем рядом, все в дождевых каплях, которые он почему-то не осмеливался стереть. Мокрые волосы потемнели и прилипли ко лбу. Теперь он совсем не казался Лизе некрасивым и невзрачным, как раньше, – потому, наверное, что до сих пор держал ее за руку. У него оказались беспримесно-серые глаза и пестрые ресницы – темные, с золотыми кончиками. А нос все-таки обгорел и облез!

– Я ничего не боюсь, – ответила Лиза. – Наверное, это плохо. Это ненормально.

– Скорее необыкновенно. Вы вся необыкновенная. Я вас люблю.

Вот так сразу? Конечно, было бы лучше, если б он говорил много и долго и совершал в придачу какие-нибудь подвиги, а не просто слонялся целыми днями по Почтовой. Он мог бы попытаться застрелиться или хотя бы заболеть от любви! Он должен бы был писать ей длинные безумные письма, чтобы у нее было время колебаться, не верить себе, думать, прятаться и шептаться с Мурочкой, а еще читать подходящие к случаю стихи, которых у Мурочки полно в сиреневой тетрадке. Эх, если бы… А теперь и так все ясно!

– Я вас тоже люблю, – сказала Лиза.

И добавила:

– Поцелуйте меня!

Она боялась, что сам он не догадается.

У нее был уже кое-какой опыт: в прошлом году на даче она почти месяц целовалась с соседскими братьями Кузиными – со старшим, Сережей, а когда тот уехал – с младшим, Петюшей. Оба они, как и другие дачные мальчики, были в нее влюблены, но совсем ей не нравились, хотя Сережа был уже студентом Технологического института, отлично играл на флейте и писал стихи. Ни стихи, ни флейта Лизу не трогали, а с поцелуями вообще все вышло случайно, когда собирали смородину. Сережа потом целыми днями ходил бледный, натыкался на деревья и повторял Лизе при встрече: «Вы играете с огнем!»

Однако про огонь говорилось для красоты. Просто Сережа после обеда ждал ее за домом под лиственницей, бросался навстречу и минут пять не отпускал, целуя и задыхаясь. Потом Лиза шлепала его ладошкой по голове, и он отставал, а она чинно шла по своим делам. Так уж нелепо вышло – целоваться ей нравилось, а вот Сережа Кузин не нравился.

И Петюша Кузин тоже не нравился. Но Сережа уехал, а ей все еще хотелось целоваться под лиственницей. Поскольку братья друг на друга очень походили – оба длинные, худые, губастые, – то и разницы не чувствовалось почти никакой. Лиза себя за свою слабость очень бранила и называла низкой и порочной.

В Нетске она потом изо всех сил делала вид, что с Кузиными почти незнакома и совсем не различает их длинных невыразительных лиц. Сережа на нее обиделся и исчез вместе со своей флейтой, а вот Петюша до сих пор нарочно старался дружить с Вовой Фрязиным, чтоб попадаться Лизе на глаза. Но такой он был унылый и нескладный, что Лиза лишь удивлялась, как она могла с ним целоваться. «Я сделала ложный шаг, – говорила она себе теткиным светским тоном. – Забыть, забыть, забыть!»

Зато теперь, когда Лиза целовалась с Ваней, все было по-другому. Она вместе с ним летала, как бывает во сне, когда сердце замирает, боится, но зря. Ведь не упадешь и не погибнешь – только удивишься, как можно было не знать, что такое чудо бывает на свете.

Ей снова захотелось взглянуть на Ваню, и она откинула голову назад. Мокрая коса холодила шею, а платье было сырое и забрызгано грязью. То-то тетя Анюта раскричится: «Ужас! Не отмыть! В лохань его!» Но ничего теперь не страшно!

– Я бы хотел сейчас умереть, – сказал Ваня так тихо, что его голоса почти не было слышно за шлепаньем дождя.

– Зачем же умирать? – удивилась Лиза.

Впрочем, она понимала зачем – так положено.

Быть может, он и застрелиться теперь захочет?

– Так хорошо, наверное, никогда больше не будет, – ответил Ваня.

– А если будет? И даже лучше?

Ваня только пожал плечами.

– Вы сегодня случайно у фрязинской калитки оказались? – спросила Лиза.

Ей очень хотелось, чтобы их встречу подстроила неотвратимая судьба.

– Нет, нарочно, – признался Ваня. – Я все время по Почтовой хожу – из одного конца в другой. Только у вас на окошках всегда занавески спущены.

– Это из-за жары. Я вообще в окна не смотрю. Тетя говорит, это вульгарно, по-купечески. Ой, извините…

Кажется, она ляпнула что-то возмутительное?

Но Ваня не обиделся:

– Ничего! Я же не купец. Мы из мещан.

– Вот и хорошо! Как хорошо!.. Посмотрите, наша Матреша бежит!

Им виден был кусочек безымянного проулка – за ларинской беседкой в прошлом году вырубили сухую сирень. Прочный забор также давал в этом месте сбой и был временно залатан тощим штакетником. В эту прогалину теперь можно было наблюдать, как Матреша спешит от Тихуновских. Думая, что в проулке никто ее не увидит, она стащила с головы даренный Анной Терентьевной розовый бумажный платок и спрятала за пазуху, чтоб не намок. Юбку подобрала так, что показались не только башмаки, но и серые чулки, закатанные до колен, и сами костлявые Матрешины колени. К дому Матреша спешила крупной рысью.

– Мы ее видим, а она нас нет, – засмеялась Лиза.

Но Ваня не смеялся. Он тут, в беседке, даже не улыбнулся ни разу, только смотрел на Лизу пристально и удивленно.

– Правда то, что вы сказали? Вы не шутите? – спросил он вдруг.

– А что такое я сказала? Про Матрешу?

Он отрицательно покачал головой и взял ее руку, теперь озябшую. Громче зашумел дождь, защелкали по мокрому столику капли с дырявой крыши. Небо опять осветилось белым и зеленым, грохнул гром, только не так скоро и сильно, как в прошлый раз.

– Гроза кружит вокруг нас, – сказал Ваня. – Теперь опять приближается.

В самом деле, свет и грохот стали мелькать и перемежаться все чаще.

Лиза знала, что надо сосчитать секунды и потом умножить на какое-то дробное число верст – так можно понять, далеко ли гроза. Она стала считать, но никак не могла вспомнить, что бывает вперед – молния или гром. А когда загрохотало в следующий раз, они с Ваней, не сговариваясь, бросились друг к другу и впились губами в губы. Лиза даже застонала от счастья и закинула руки на мокрые Ванины плечи. Какая-то шальная струя с потолка беседки полилась ей на лоб, за шиворот, но вода казалась не холодной, а душистой и шипучей, как лимонад.

– Те-те-те! – раздалось вдруг совсем рядом.

Лиза оторвалась от Ваниных губ, но рук не разжала. Она оглянулась и увидела, что за штакетником, в проулке, буквально в двух шагах от них стоит Игнатий Феликсович Пианович. Дождевые струи стекают с его большого черного зонта и часто каплют с острых спиц. Губы и бородка Игнатия Феликсовича улыбаются, а вот в глазах сладости нет.

– Те-те-те! – повторил Игнатий Феликсович.

Он погрозил Лизе пальцем, как это он обычно делал в шутку, и двинулся по проулку дальше, аккуратно обходя лужи и ступая по самым безопасным местам размокшими лаковыми ботинками.

Гроза ушла, а дождь остался. Он был нудный и пах октябрем. Такой раньше, чем через неделю, не кончится!

Лиза таки схватила насморк и хрипоту. Теперь она лежала в постели с шерстяной косынкой вокруг шеи, пила чай с малиной и читала толстый, как полено, роман «Обрыв». Окна ее комнаты выходили, увы, не на Почтовую, где, наверное, потерянно бродил сейчас Ваня. Когда она вставала с кровати, что строжайше было запрещено, видела лишь собственный двор и фрязинскую крышу. Под самым подоконником гнула корявый ствол старая яблоня. Ее ветки-руки широко раскидывались внизу и норовили затенить смородину в огороде.

Артемьевна давно подбивала Анну Терентьевну выпилить пустое и вредное дерево – все равно яблоки на нем мелкие и кислые, зато белого света не видно из-за листвы. Но Лиза умоляла тетку не трогать яблоню. Она говорила, что деревьев в Нетске и без того мало, тем более таких старых и развесистых. Романтическая Анна Терентьевна соглашалась и всякий раз восклицала: «Ах, какой дивный яблоневый сад был у нас в Сопиловке Курской губернии!»

За свою яблоню Лиза стояла горой: по дереву легко и весело было спускаться прямо из окна во двор. Надо было только перебраться на сук, услужливо подставленный к самому окну и похожий на перильце, и спрыгнуть в траву. Лиза проделывала это множество раз. По яблоне можно было и забраться со двора в комнату. Правда, в этом году в окно Лиза еще не лазила – приходилось беречь платья, которых осталось всего два (из прочих она навсегда выросла).

– Лиза, как твое горлышко? – проворковала Анна Терентьевна, входя в комнату семенящей походкой, которая прилична для посещения тяжелых больных.

Ни одна капля не плеснула из большой чашки, которую тетка внесла на серебряном подносике. При виде этой чашки Лиза содрогнулась. Она готова была лечиться безобидными анисовыми микстурами или противными, но мимолетными порошками и каплями (сморщилась, проглотила, забыла!). А разогретый в ложке над спиртовкой кусок сахара, коричневый, горький, незаменимый при кашле, и вовсе прелесть!

Но в теткиной чашке дымилось горячее молоко, в котором был распущен мед, а на поверхности, разнообразно меняя очертания и янтарно блестя, лежали круглые озера топленого масла. Бр-р! Этот дьявольский напиток был главной мукой Лизиных простуд. Хуже только гоголь-моголь!

Анна Терентьевна знала, что Лиза без боя не сдастся. Она с ходу стала наседать:

– Не упрямься, Лиза! Вчера ты была в опасности. Я не спала всю ночь, молилась за тебя. Сегодня лучше, но жар остается. Выглядишь ты ужасно! Молоко укрепит твои силы. Ты так слаба! Ты вся воспалена и дрожишь!

Лиза в отчаянии отвернулась к стенке. Нисколько она не слаба! Да, у нее озноб от позавчерашнего дождя и от любви, ее губы распухли и до сих пор горят от поцелуев, но она совершенно здорова и счастлива. Она хлебнула бы и дегтю, чтоб хоть на минуту показаться в окошке, которое выходит на Почтовую. Однако пить эту приторную гадость…

– Лиза, ты знаешь, что выпить придется. Доктор Фрязин считает, что ничто так не поднимает силы, как мед с маслом в молоке. Даже бульон не то! Даже кагор! Можно принять не все залпом, а по глоточку.

– Не буду!

– Надо терпеть, чтобы выжить, – увещевала тетка. – Зина Козырева, как ты помнишь, умерла зимой от пневмонии.

– А вот Зося Пшежецкая не умерла!

Анна Терентьевна осеклась, испуганно глянула на Лизу и тут же принялась старательно помешивать ложечкой в чашке, разгоняя масляные круги.

– Если ты выпьешь все молоко, – начала она елейно, – тебя ждет сюрприз! Кое-кто пришел тебя навестить. И чем быстрее ты справишься…

Лиза тут же большими глотками, обжигая горло, опустошила чашку. Она только молила Бога, чтоб ее посетила не Глафира Пушко и не мадам Тихуновская со своей нудной Соней, которой всего двенадцать лет, но которую тетка считает подходящей компанией для Лизы.

– Прекрасно! – обрадовалась Анна Терентьевна, забирая чашку. – Доктор Фрязин находит, что у тебя не инфлюэнца, а обыкновенная простуда. Мы очень боялись именно инфлюэнцы. Но кажется, обошлось, и доктор позволил своей дочери…

Мурочка явилась очень серьезная, в суконном платье по случаю влажной погоды. Она дождалась, пока теткины шаги смолкнут на лестнице, и прошептала:

– Ты очень некстати заболела, Лиза.

– Сама понимаю. Ах, если б ты только знала!..

– Еще бы! Что ты об этом думаешь? Это же кошмар! Не пора ли нам наконец что-то предпринять? Я и Володьке сказала.

Лиза ничего не понимала. Мурочкина тирада никак не могла относиться к тому, что Лиза доцеловалась в ларинской беседке до озноба и чуть ли не до инфлюэнцы. Значит, в мире существуют какие-то другие новости?

Мурочка поняла, в чем дело:

– Так и есть! Тетка не захотела тебя волновать: она боится, что ты разболеешься окончательно. Хотя от чего тут разболеться? Вот если б ты вышла на ветер раздетая, или льду бы наглоталась, или наелась немытой ягоды… И почему Анна Терентьевна считает тебя такой слабенькой? Ерунда! Никакого вреда тебе не будет!

Лиза ее прервала:

– Говори толком, Мурочка! Что случилось?

Мурочка снова оглянулась на дверь и прошептала:

– Умерла Зося Пшежецкая. Помнишь, позавчера я говорила, что на ней печать смерти? И вот, пожалуйста!

Лиза от удивления даже под одеяло сползла. Снова перед глазами мелькнули ярко-синяя амазонка и странный Зосин взгляд.

– Ее задушили, – добавила Мурочка.

Вот как! Бедная прекрасная Зося с горлом полупрозрачным, как алебастр, веселая и златорыжая! Та, которая вела мужчин к смерти, любила деньги, а еще белых лошадей и красивые блестящие вещицы вроде шпильки с синим сапфировым глазом!

– Ее нашли вчера утром, – продолжила Мурочка.

– Наш папа ездил на осмотр, потому что полицейского врача Лунца увезли в Патрикеево на другого покойника. И где она лежала, как ты думаешь? На кладбище, неподалеку от склепа Збарасских.

– Не может быть!

– Еще как может! Теперь все сходится – думаю, это бомбисты. Папа рассказывал (мы с Володькой случайно услышали), что лежала она на дорожке лицом вниз, под дождем, совершенно мокрая. На ней были умопомрачительное парижское платье и накидка с соболями. Вся эта роскошь, конечно, превратилась в слякоть, а сама она стала ужасной – шея синяя, глаза закатились под лоб, руки скрючены. Но издали вполне живописная была картина – волосы разметаны по песку, сама осыпана белыми розами.

– Господи, откуда розы? – изумилась Лиза.

Розы в Нетске были куда большей редкостью, чем, скажем, цейлонские сапфиры. Они произрастали лишь в оранжерее купца Шубина. Кое у кого на окошках водились чайные розы в горшках, – тщедушные, недолговечные. И чего им в Нетске недоставало – не солнца же? Быть может, влаги, чтобы дышать? Или особой земли? Или просто привычки?

Изредка розы привозили из Москвы – губернаторше на именины, к особым праздникам или по сумасшедшему чьему-то капризу. Эти нездешние розы вяли особенно быстро. К тому же они совершенно не пахли. Кто же осыпал Зоею невероятными цветами?

– Роз всего было шесть, – уточнила Мурочка. – Одна у нее в руке зажата, так рука и окоченела. Обрати внимание, шесть – число могильное. Отец поразился: шелк, кружева, мех – все это мокрое, жалкое, слипшееся, а белые розы свежие, будто только что срезаны. Отец таких никогда не видел.

– Цветы любят дождь, вот и не завяли, – сказала Лиза. – Только странно все это…

– Ужасно странно! Папа говорит, что душитель был эстет и декадент. Розы-то к чему? И волосы были расплетены, как у русалки. Все так красиво, только лицо у удавленницы страшное. Ужас, ужас! Я это предчувствовала!

– Ты думаешь, боевая группа расправилась с Зосей? – спросила Лиза. – Но за что?

– Значит, есть за что. Хотя некоторые тоже считают, что на террористов не похоже. Боевики предателей не душат, а либо вешают, либо стреляют из револьвера. И с розами они бы возиться не стали, зато обязательно прикололи какую-нибудь записку, вроде «Смерть Иуде», чтоб другим неповадно было.

– Какие ты, Мурочка, противные вещи говоришь! – вздохнула Лиза.

– Это не я, а твой Ваня Рянгин. Кстати, ты что, прогнала его и велела на глаза не показываться? Он совсем потерянный ходит.

Лиза очень обрадовалась такой вести и выложила подруге начистоту:

– Я, кажется, в него влюбилась.

– Вот те на!

Мурочка уставилась на Лизу во все глаза – вдруг та шутит? Однако Лиза сидела среди подушек очень серьезная. Уголок шерстяной косынки воинственно торчал у нее из-за уха, коса была заплетена туго-на-туго, чтоб не свалялась за время болезни.

– Но ты сама говорила, что он неинтересный, – пролепетала обескураженная Мурочка. – Он ведь просто обыкновенный мальчишка…

– Мало ли что я говорила! – оборвала ее Лиза. – Мальчишка? Неужели обязательно надо, чтоб было брюхо и полтора подбородка?

Мурочка поняла, что сейчас достанется ее кумиру-трагику, и примолкла. Лиза сказала решительно:

– Мы любим друг друга. В четверг мы целый час целовались у вас в ларинской беседке. Это все окончательно! Я и не подозревала, что так бывает. Но случилось, и делать нечего.

– Так вот где ты простудилась?

– Я совершенно здорова, – возразила Лиза. – Просто папа и тетя страшно боятся, что я возьму и умру. Все-таки я единственный ребенок в семье. Если б нас, детей, было много, человек двенадцать, меня бы не так донимали. У меня сейчас горло совсем не болит. Я собираюсь сегодня же встать с постели, а завтра пойти к Пшежецким.

– К Пшежецким? Зачем? – не поняла Мурочка.

– Выразить соболезнование Антонии Казимировне и Каше. Надо на Кашу насесть и хорошенько расспросить о Зосе. Она про сестру многое знает, только слишком скрытная.

Мурочка даже подпрыгнула на стуле:

– Как, ты хочешь продолжать игру в сыщики? Даже теперь? Когда страшные черные люди задушили Зоею? Каша ведь говорила тебе, что Зося боялась, а тебя просила помалкивать?

– Я не болтала лишнего, поэтому мне ничего не грозит. Я все равно все узнаю.

– Ты сумасшедшая!

– Дело надо доводить до конца. Ваня Рянгин все равно его не бросит. Раз он так сказал, значит, сделает. Я тоже такая, – надменно заявила Лиза.

Мурочка согласилась:

– Знаю, ты упрямая. Только зачем тебе эти ужасы? Если Рянгину нравится, пусть лазит по кладбищам, беседует с полоумными сторожами и разглядывает всякую мерзость в лупу. Мальчишки вечно играют в такие игры! Наш Чумилка, например, одно лето был каким-то то ли пиратом, то ли капитаном Куком и все открывал Африку в лопухах. Через год сделался индейцем, носил на плечах кухаркину шаль, а на голове – куриные перья. Сейчас он великий сыщик. Все это очень глупо. Я ему посоветовала написать в полицию анонимное письмо про людей на кладбище и огоньки. Это все, что мы можем сделать, разве не так?

Лиза задумалась.

– Знаешь, Мурочка, – сказала она, – мне одна вещь не дает покоя. Помнишь, когда мы стояли у забора на Косом Взвозе, Зося на нас очень странно посмотрела? А потом на повороте обернулась еще раз. Ты у нее на лице увидела печать смерти, а я совсем другое. Она то ли узнать у меня что-то хотела, то ли попросить о чем-то, но заговорить не решилась. У нее был растерянный и испуганный вид. Тебе не показалось?

– Нет, – упрямо отрезала Мурочка. – Она просто предчувствовала смерть. Не всегда ведь сходит с рук, когда чужие деньги в карман кладешь. Да еще с какой-то подозрительной шайкой состоишь в сговоре! Все прочее выдумки. Падшие женщины несчастны только в романах и в опере. А Зося вечно смеялась. Даже в тот день, перед своей смертью, смеялась, помнишь? Наверное, оттого, что ей достались семьдесят тысяч Морохина, который сгорел на пожаре.

Лиза нахмурилась:

– А ты знаешь, что мой папа говорит? Что Морохина тогда в доме заперли! Страховое общество ведет расследование, чтоб не платить по поджогу деньги. Так вот, они на пепелище нашли запертые железные засовы. Баба, что у Морохина служила, сказала, что такие засовы были на парадной и на черной двери. Скелет как раз в сенях нашли – Морохин хотел выйти, но засов кто-то испортил, глиной забил. Морохин остался в сенях и угорел. Понимаешь, что это значит?

– Не понимаю!

– Это значит, что Морохина тоже убили. Сожгли! А почему?

– Ты и эту задачу собралась разрешить? – удивилась Мурочка. – Тогда не говори мне, пожалуйста, что ты влюбилась.

Что-что, а переубеждать тетку Лиза научилась. Анна Терентьевна только казалась упрямой – на самом деле она вечно во всем сомневалась. На следующий день тетка и племянница чинно шествовали по скользким доскам тротуара Почтовой. Частые капли дождя барабанили по черному шелку их зонтиков.

– Все-таки у тебя золотое сердечко, Лиза! – говорила Анна Терентьевна. – Тебе бы еще денька два полежать, а ты вытащила меня к бедным Пшежецким. Я к ним не собиралась – Антония не отдала мне последнего визита, девчонку прислала.

Лиза ответила приторным голосом истинной добродетели:

– Это наш долг, тетя. Обе они такие убогие! Касю в гимназии никто не любит, ее Кашей зовут. Она такая некрасивая, правда? И Антония Казимировна вылитый скелет. Теперь они совершенно одиноки, им очень трудно.

Оказалось, однако, что Пшежецкие не настолько одиноки в своем горе, как расписывала Лиза. Антонию Казимировну утешал местный ксендз Баранек. Лиза исподтишка разглядывала его широкий кушак и странную четырехлопастную шапочку. Она побаивалась священнослужителей любого рода – их необычных одежд, певучих голосов и серьезности занятий.

Еще неприятнее было встретить Игнатия Феликсовича Пиановича. Он выглянул из боковой двери и посмотрел на Лизу очень строго. Впервые за лето он надел темный костюм, а рукав повязал крепом. Лиза сразу вспомнила: он стоял за штакетником и глядел, как она целуется с Ваней. Она опустила глаза и спрятала ноги под стул – прошлогоднее синее платье стало коротковато. Пусть чулки черные, подходящие к случаю, но негоже в доме, где лежит покойник, показывать коленки.

Зося лежала в закрытом гробу в родительском доме. Антония Казимировна сочла невозможным держать тело в собственной Зосиной квартире – на всех стенах там были нарисованы нагие нимфы и утопленницы, пляшущие среди водяных лилий. Даже на потолке водили хороводы голые тела. А вот дом Антонии Казимировны был словно нарочно и давно оборудован для похорон. И на ней самой всегда был готовый и даже чуть ношеный траур: черное кружево в волосах, на шее скромный крестик, в руках четки.

– Благодарю вас, Анна Терентьевна, за участие, – говорила Антония Казимировна слабым ровным голосом. – Сердце матери разбито, но оно чувствует и ценит вашу доброту, поверьте!

В руке Антония Казимировна сжимала платочек, но не плакала. А вот Анна Терентьевна расстроилась всерьез.

– Крепитесь, дорогая! – шептала она, тихо сморкаясь и всхлипывая.

Когда Лиза нашла приличным поднять глаза, Пианович уже не выглядывал из соседней комнаты. Зато оттуда высунулся Адам Генсерский. Этот тоже надел черное, креп и имел заплаканные глаза. Он поглядел на Лизин короткий подол, на черные чулки и быстро скрылся за портьерой. Лиза поежилась и дала себе слово больше не коситься на эту неприятную дверь. Лучше уж разглядывать крестики Антонии Казимировны, которую тактично утешала Анна Терентьевна. Ксендз Баранек время от времени тоже мелодично вздыхал и касался белыми пальцами рукава страдающей матери. Антония Казимировна в ответ смиренно прикрывала бескровные веки.

Каша сидела рядом с матерью. На ней было новое черное платье – глухое, длинное, мешковатое. Его, наверное, сшили в расчете на ближайшие лет двадцать. За это время Каша как раз превратится в мегеру с тяжелым нравом, и платье станет совсем впору.

– Смерть юного существа всегда потрясает. Какой неожиданный удар привел нас в ваш дом! – сказала Анна Терентьевна, прощально привставая.

Антония Казимировна с Кашей тоже встали. Все четверо направились в соседнюю столовую, где стоял красивый, но мрачный старушечий гроб красного дерева. Он ничего общего не имел с прелестной Зосей, скрытой в его утробе. Гроб окружала гора восковых и шелковых венков и гирлянд. Были тут и розы – не белые, которые выбрал убийца, а темнокрасные, бархатные, из оранжереи Шубина.

Лиза с Анной Терентьевной перекрестились на Зосин гроб и чинно двинулись к выходу. Тетя Анюта немного задержалась в дверях, чтобы сказать Антонии Казимировне еще несколько ободряющих слов о Божьей воле, о вечной жизни, о кроткой надежде, которая…

Каша, не слушая, быстро прошла мимо и скрылась в коридоре. Лиза поняла, что торопливость эта не случайна, и юркнула за ней.

Когда они обе оказались на заднем крыльце, Каша заслонила спиной дверь, будто Лиза в любую минуту могла сбежать назад, в скучные комнаты, к тяжелому гробу и восковым цветам. Визитеры к Пшежецким ходили с черного крыльца – парадное давным-давно было заколочено. Во дворе было пусто, но Каша на всякий случай огляделась по сторонам.

– Одинцова! Мне не к кому больше обратиться, кроме тебя, – требовательно и немного в нос начала она.

Только теперь Лиза рассмотрела, как Каша осунулась за последние дни. Глаза у нее сделались совсем красные, веки в желтых чешуйках, губы потрескались, нос стал казаться непомерно большим. Но держалась Каша по-прежнему гордо – ни дать ни взять настоящая графиня с гербом, потерянным в XVIII веке.

– Я могу доверить тебе одну вещь? Сохранить? Чтоб никто не знал? – спросила Каша.

– Если объяснишь, что за вещь и почему ее надо прятать, – ответила Лиза твердо. В конце концов, она сама пятисотлетняя дворянка и даже гербов не теряла!

Каша исподлобья, оценивающе посмотрела на нее. За дверью горестно ворковали женские голоса. Кажется, они приближались, и Каша решилась:

– Это дневник Зоей. Мне его принесла Зосина горничная, Даша. Она сообразила, что это никому не должно попасть в руки – ни маме, ни адвокатам. Никому! Зося прятала дневник в тайнике, за печью. Даша оттуда украла всякие брошки и колечки, а дневник принесла мне. Понимаешь, как он важен?

Лиза кивнула.

– Дома я его держать не могу – сама видишь, что у нас творится, – продолжила Каша. – Я их всех ненавижу! Ведь Зоею убили. Ненавижу!

Она даже поперхнулась от гнева.

– Я возьму дневник, – быстро сказала Лиза.

– Только на время. Когда все уляжется, я его заберу, а пока пусть у тебя полежит. Прочитать его ты все равно не сможешь – он написан по-польски…

Лиза ее оборвала:

– Давай дневник сюда, а то тетя выйдет.

Каша быстро оглянулась по сторонам, задрала тяжелый подол своего нового платья, показав бумажные монашеские чулки и неновые длинные панталоны, выдернула из-за пояса небольшой альбомчик. Он был обтянут бледно-зеленым муаром и поблескивал серебряными уголками и застежками. Вещица дорогая, но приторно-девичья.

Теперь надо было альбомчик спрятать так, чтоб тетя Анюта ничего не заметила. Ничего другого не оставалось, как воспользоваться Кашиным способом. Только бы не вывалилась эта штука, когда придется раскрывать зонтик! Дождь, как назло, снова припустил. Он усердно и густо брызгал на желтые акации, которые чахли во дворе Пшежецких.

– Я на днях к тебе зайду, – шепотом пообещала Каша. – Завтра в два похороны, а потом я буду свободна. Только никому дневник не давай и не говори, что он у тебя.

– Клянусь!

– И спрячь получше…

– Ах, дети, дети! Все щебечут, – скорбно улыбнулась Анна Терентьевна, выйдя на крыльцо и наткнувшись на Лизу с Кашей. – Жизнь продолжается, милая Антония Казимировна. Мы должны смиряться, и надеяться, и любить наших дорогих!

– О да, – только и сказала Антония Казимировна.

В тусклом свете дождливого дня она даже больше напоминала труп, чем те настоящие покойники, которых с неизбежным ужасом приходилось наблюдать Лизе.

– Не пойму я, откуда эта гордыня, – сказала Анна Терентьевна, когда они с Лизой отошли от домика Пшежецких. – Я начинаю жалеть, что послушала тебя и сходила к этой ханже. Сидит с таким видом, будто ее покойная дочь не… будто она была принцессой крови! Бедный Игнатий Феликсович сбился с ног, бегая по поручениям Антонии. Судя по всему, похороны затеваются пышные. А тут еще и я притащилась засвидетельствовать свое почтение!

– Не стоит жалеть о добрых делах, тетя, – кстати вспомнила Лиза какую-то застрявшую в памяти книжную фразу.

Тетя Анюта вдруг раздражилась:

– Много ты понимаешь в подобных вещах! Себя тоже забывать не стоит. И не горбись! Что за дурная привычка держаться за пояс? Руки воспитанной девушки никогда не касаются туловища!

Анна Терентьевна наградила племянницу привычным шлепком ридикюля по лопаткам, и капли с ее зонтика градом посыпались на подол короткого Лизиного платья. Пришлось Лизе благовоспитанно оттопырить локти и надуться, чтобы Зосин альбомчик не выскользнул из-за пояса. Хорошо, хоть идти было недалеко!

Только Лиза приняла требуемый чинный вид, как сердце ее вздрогнуло и запрыгало то ли от радости, то ли от ужаса: навстречу по Почтовой шел Ваня Рянгин. Конечно, это должно было случиться! Лиза знала, что Ваня все время бродит по Почтовой, надеясь увидеть ее хоть краем глаза. Однако встретиться вот так, запросто, она почему-то не предполагала. Шел Ваня без фуражки, накинув темно-серую шинель иркутской, должно быть, гимназии. Шинель эта на плечах была совершенно мокрой. И волосы Ванины намокли, и на лицо брызгали капли – совсем как недавно на Косом Взвозе.

Ваня старался пройти мимо Одинцовых небрежно, будто случайный прохожий. Но еще издали походка его сделалась замедленной и деревянной, глаза умоляюще обратились к Лизе, улыбка получилась не равнодушно-конспиративной, а счастливой и дрожащей. Лиза поняла, что любит его безумно. Она закрылась от тетки зонтиком и улыбнулась в ответ. Как это у нее получилось, видеть она не могла, только Ваня от этой улыбки запнулся на ровном месте и по щиколотку ступил в густую, как какао, глубокую лужу. Такие глинистые лужи вечно наливались на Почтовой в дождь и долго потом стояли в колеях вдоль деревянных тротуаров.

– Ах, Лиза, я с ума сойду от забот, – уже рядом с домом сказала Анна Терентьевна, приспуская спицы зонтика, чтобы втиснуться в патриархально-узкий проем калитки. – Твой отец не знаю что думает, пускаясь в свои прожекты с какими-то бумагами. У меня денег нет и нет, а они нужны непременно! Ты так выросла, что все на тебя заглядываются. Хотя бы этот странный юноша…

– Что в нем странного? – рассеянно спросила счастливая Лиза.

– Не знаю, но есть что-то нехорошее в лице, – весомо ответила тетя Анюта. – Между тем твое платье безбожно коротко. Когда мы его вчера примерили, оно показалось впору, но когда ты села у Пшежецких, коленки так и полезли. Антония глядела осуждающе: она, наверное, решила, что я нарочно одеваю тебя нескромно.

– А на свою Кашу она напялила какой-то угольный мешок.

– Это другое дело! Вкуса у обеих нет. К тому же старая Пшежецкая взбесилась на почве религиозного рвения. Это неприлично. Кстати, есть у меня – ты, Лиза, помнишь? – такое синее в полоску, в которое я уже, увы, не влезаю…

– Только не в полоску! Я его не надену! – вскинулась Лиза.

– Ты не дослушала! Если к этому платью надставить полосатую кокетку и сделать вставной корсажик…

– Еще и корсажик? Ни за что! Это платье в куль да в воду – у него рукава допотопные, – продолжала бунтовать Лиза.

– Можно рукава тоже сделать комбинированные и отделать тесьмой, что привезла из Саратова Евгения Николаевна…

– Ровно сто лет назад! Сейчас никто не отделывает тесьмой платья. Только гробы!

Заикнувшись про гробы, Лиза почувствовала неприятный укол памяти. Зосин гроб, унылый и роскошный, на миг восстал у нее перед глазами. Однако он тут же заслонился серой Ваниной шинелью и его обескураженной улыбкой, поэтому в сени Лиза ворвалась вихрем и состроила рожицу Артемьевне.

– Огонь девка! – одобрительно улыбнулась няня. – Куда это ты, Анюта, ее водила?

Артемьевна знала Анну Терентьевну еще юной, потому звала Анютой, а на «ты» обращалась ко всем, согласно своему невыводимому старосибирскому обычаю. Анна Терентьевна сердилась, зато Павел Терентьевич смеялся и говорил, что по-древнерусски старуха совершенно права. Он еще добавлял: «Вспомни-ка классику – «Ой ты гой еси, царь Иван Васильевич!». А ты, Анюта, все-таки не царь».

Няне Анна Терентьевна ответила рассеянно:

– Мы к Пшежецким ходили, выражать соболезнования. Это все ужасно! Старшая дочь Антонии лежит в закрытом гробу, масса цветов…

– Чего ж Лиза так прыгат? Кто ее там смешил?

– Ах, я ничего не могу понять, – отмахнулась Анна Терентьевна. – Что с ней делается, ума не приложу. Убегает куда-то, рояль забросила, говорит немыслимые вещи. И ведь всегда найдет, что ответить, выкрутится, обморочит, обцелует! Надо с ней построже.

– Не строжись, Анюта! Пускай погулят. Замуж пойдет – дома насидится, наплачется, смирная будет.

Анна Терентьевна вспыхнула:

– Ты опять за свое, няня! Как это «пускай погулят»? Как покойная Пшежецкая, что ли?

– Да разве у Казимировны дочка гуляла? – возмутилась няня. – Когда девка за деньги всем дает, это грех один!

– А без денег не грех? Оставь это, Артемьевна, и лучше скажи, где мое синее в полоску платье, что я шила у Селезневой? Она, негодная, так все обузила, что я его только три раза надела.

– Синее? С пуговками по плечу? Так его моль побила. Не уберегли!

– Как побила? Дотла?

– Нет, на брюхе только.

– Так неси его мне, Лизе перешьем. Проклятые деньги! Разве так одевал меня покойный отец? Я была как кукла!

– Верно! – согласилась няня. – Стать у тебя завсегда была крупная, шшоки красные…

– Ах, молчи, молчи! Ты меня добьешь!

Лиза в это время уже поднялась в свою комнату, достала из-за пояса Зосин дневник и уставилась в первую страницу.

10

Она не обманула, эта противная Каша! Лиза не смогла разобрать в Зосиных писаниях ни слова. Тоненькие шелковистые странички, такие же бледно-зеленые, как переплет, были сплошь заполнены строчками. Как известно, Зося училась в гимназии скверно, но почерк у нее оказался убористый, четкий, кружевной. У Лизы в глазах зарябило от тугих двойных петелек w, от 1, перечеркнутых наискосок, от мушек и птичек над z и i. Что все это значило? Кроме дат, ничего прочитать не удалось.

Лиза вздохнула, поворошила странички. Может, удастся отыскать какие-нибудь имена или фамилии? Она стала водить пальцем по непонятным строчкам, задерживаясь на каждой заглавной букве. Увы, Зося и имен не записывала! Она предпочитала одинокие инициалы, которые выходили у нее особенно щегольскими. Часто, свернувшись змеей, мелькала крупная Z, выведенная с особым нажимом. Попадалась изящно накренившаяся, похожая на язык пламени N и стройная F с двумя буклями на одном боку. Были и О, и К, и даже Q, но кто скрывался за этими буквами, понять было невозможно.

Лиза спрятала дневник в ящик стола. За окном скучно стучал дождь. Слабо шелестела под его шлепками листва старой кривой яблони. Из дому теперь и носу не высунешь! Вот бы выбраться отсюда, найти Ваню, взять лодку и сбежать на какой-нибудь песчаный остров, которых так много на Нети!

Послышался стук в дверь. Лиза прогнала прочь все неисполнимые мечтания, поправила платье, заложила волосы за уши и чинно сказала:

– Войдите!

Лиза совершенно напрасно приняла чопорный вид: к ней пришла всего лишь Мурочка Фрязина с толстой тетрадью под мышкой.

– Ужасно интересно! – выпалила Мурочка, блестя глазами и румяными щеками. – Так это все-таки правда? Ах, я еще тогда предчувствовала!

– Что предчувствовала? – испугалась Лиза. – Опять кто-то умер?

– Совсем наоборот! Хотя от любви тоже умирают, да?

– Говори же толком, что случилось?

Мурочка до предела расширила глаза и сообщила громким заговорщицким шепотом:

– Знаешь, кто к нам сейчас приходил? Твой Рянгин!

Лиза вспыхнула от неожиданного звучания этих двух слов. Ее Рянгин? Мурочка немного полюбовалась произведенным эффектом и продолжила:

– Он у нас был с полчаса назад. Сделал вид, что навещает Володьку, но я-то все поняла! Конечно, для отвода глаз мальчишки пошептались про свое кладбище и смерть Пшежецкой. Но, знаешь, Рянгин совсем без предрассудков! Не церемонясь, подходит ко мне и говорит: «Вы можете передать записку Лизе Одинцовой?» Я сказала, что могу. «И ответ принесете?» – спрашивает. Я говорю: «Принесу…» Я предчувствовала…

– Давай же записку!

Мурочка распушила свою тетрадь, поставила ее домиком, и из растопыренных страниц выпорхнул белый листок, сложенный вдвое.

Лиза схватила листок и развернула. В отличие от Зоей Ваня буквы выводил без всяких украшений. Стиль у него был, как Володька и предупреждал, лаконический. «Чтобы жить, мне надо вас видеть. Скажите, где и когда? И. Р.».

– Да, не слишком цветисто, – вздохнула Мурочка. Как гонец, она с полным правом прочитала эти две строчки из-за Лизиного плеча. – Никаких тебе «люблю» или «целую». Хотя вот это впечатляет: «чтобы жить». Как ты, Лиза, считаешь, не собирается ли он покончить с собой?

– Не думаю.

– Почему ты так уверена?

– Потому что я этого не хочу.

– Значит, ты ему назначишь свидание? – разочарованно протянула Мурочка. – Вот так, сразу?

– Конечно. Иначе я сама умру! Я сейчас же напишу ему ответ.

– А ты придумала, где и когда вы встретитесь?

– Этой ночью у забора Свербеевых.

Усадьба Свербеевых примыкала к Одинцовым со стороны, противоположной Фрязиным. Дом Свербеевых продавался и стоял пустой. Никто там с прошлой осени не жил, не было при нем ни сторожа, ни собаки. Лиза взвесила все обстоятельства и нашла, что лучшего места для встречи и придумать нельзя. Удивительно, почему она раньше не додумалась позвать Ваню в заросший свербеевский огород? Столько времени было потеряно зря!

Лиза спрятала Ванину записку в тот же ящик стола, что и Зосин дневник, и быстро написала на почтовом листке: «Будьте сегодня в девять вечера у куста бузины, там, где наша усадьба граничит со Свербеевыми. О. Е.».

– Надо же, у тебя инициалы как у Евгения Онегина, – сказала Мурочка. – Впрочем, беру это замечание назад – оно глупое. Но неужели ты ночью пойдешь одна к этой бузине? Страшно ведь!

– Я ничего не боюсь, – спокойно ответила Лиза.

– Ты совершенная Джульетта! Помнишь эту пьесу? И как Варнавин с балкона упал? Что значит выдающийся талант – ведь не потерялся, закончил слова лежа, и все плакали.

– Если Варнавин Ромео, я на Джульетту не похожа, – заметила Лиза. – Мне еще нет сорока пяти.

– Ты просто не понимаешь искусства, – вздохнула Мурочка. – Ладно, давай свое послание, я побегу. Рянгин до сих пор у нас сидит, а она не любит, когда к нам кто-то приходит.

Мурочка прощально взмахнула рукой и собралась исчезнуть за дверью, но Лиза ее остановила:

– Постой, а твоя тетрадь? Ты ее на столе забыла.

– Это тебе, от Володьки.

Лиза насторожилась. Господи, неужели в тетради любовные излияния?

– Володька решил увековечить свое расследование, – пояснила Мурочка. – Смотри, какое название придумал – «Дело о кладбищенских огнях». Глупо, правда? Он перечислил все, что им с Рянгиным удалось выведать, в том числе в те дни, когда ты болела. Чумилка сказал: «Лиза девица с мозгами, она поймет». Раз я его сестра, значит, заведомая дура? Почитай его сочинение – посмеешься.

– А вы с Вовой анонимное письмо в полицию написали? – вдруг вспомнила Лиза.

– Конечно, написали.

– И что?

– Не знаю. Но я уверена, что власти примут меры. Все, бегу!

– Постой! – снова остановила ее Лиза.

Она отобрала у Мурочки свою записку, зачеркнула слова «в девять вечера» и вместо них поставила «в полночь».

– Ты что, с ума сошла? – ужаснулась Мурочка. – В полночь еще страшней – не видать же ни зги!

– Вот и хорошо! Я вдруг подумала: если соберутся у тети Анюты гости и засидятся, будут бродить по двору, курить, шуметь. Мне это совсем не нужно.

– Но ведь страшно и ни зги!

– Что, бабай утащит?

Когда Мурочка наконец ушла, Лиза достала из стола записку и перечитала ее пять раз. Чем больше всматривалась в круглые, решительные, без всяких вычур Ванины буквы, тем отчетливее видела самого Ваню, который не говорит лишнего и делает все, что считает нужным. Воспоминания о поцелуях в ларинской беседке настолько лишили ее покоя, что она принялась бегать по комнате от стены к стене, прижимая ледяные пальцы к горящим щекам. «Нет, так не годится! Я не дотяну до полуночи, я умру, я растаю, я уничтожусь», – решила она и заставила себя сесть за стол. Раскрыла синюю тетрадь, на которой Володька любовно, особо нарядными буквами на подгибающихся ножках начертал: «Дело о кладбищенских огнях». Лиза подумала: если прочесть это творение от корки до корки, глядишь, и вечер придет.

Книжки про Шерлока, Ната и Пата, которыми Володька вдохновлялся, были тощими, но сам он исписал уйму страниц. Странное дело – как и Зося, он обозначил действующих лиц одними инициалами. Это напомнило Лизе учебник геометрии, где углы и точки всегда прозывались А, В и С. Вот и у Володьки имелись отважные В. и И. и прекрасные Л. и М. Эти лица переживали леденящие душу события.

Поначалу Володька писал подробно и цветисто, но к середине тетради съехал на скупое перечисление фактов. Среди таинственных инициалов замелькали вполне прозаические и всем известные фамилии Варнавин-Бельский, Генсерский, Матлыгин. Эти торопливые заметки больше понравились Лизе. Володька в них не мучил себя описаниями дикого воя ветра или целого ада злобы, который метался в глазах дворника Зосиного дома (этот дворник грубо погнал Вову в шею и не дал никаких сведений). Зато Лиза признала, что за три дня Вова с Ваней проделали немалую работу. Они составили список подозреваемых в удушении Зоей Пшежецкой и постарались разузнать, кто где был роковой ночью.

Список был огромен и сомнителен. Первым делом, конечно, под подозрение попали всадники, встреченные на Косом Взвозе за день до убийства. Это все были ближайшие Зосины приятели. Им было нетрудно заманить ее на кладбище и прикончить. К тому же несчастное и умоляющее лицо Зоей в тот роковой день говорило не только о страхе, но и о желании скрыть этот страх.

Первыми были избавлены от подозрений офицеры, верхом сопровождавшие Зоею, и в их числе блистательный наездник, батыр, краса Азии Федор Саввич Матлыгин. Как раз в ночь убийства праздновали именины полковника Соковитова. Все подозреваемые офицеры пировали в Щунском лагере, никуда оттуда не отлучались и быстро упились до полной невозможности двигаться и соображать. Эти ценные сведения Ваня Рянгин выудил у буфетчика Офицерского собрания, который обслуживал именинный банкет. Всего за два Ваниных рубля этот буфетчик подробно описал, кто что пил и кого куда тошнило.

Вне подозрений оказался и трагик Варнавин. Это подтвердил некий Афанасий, служивший у Варнавина. Артист в ту ночь имел свидание с дамой, которую Володька деликатно обозначил буквой У. Дама была замужняя, жила на даче в Пыряеве. Трагик отбыл туда сразу после обеда. Его вечер был свободен: в Нетске театральный сезон кончился, а на гастроли в Калугу Варнавин собирался только в июле. От У. актер вернулся лишь на другой день к вечеру.

Володька заметил, что из всех подозреваемых один Варнавин как служитель муз мог бы додуматься осыпать труп белыми розами. Ваня Рянгин с ним не согласился. Он выяснил, что Варнавину такая роскошь не по карману – все, что имеет, трагик пускает на еду. Даже поднесенные публикой лавровые венки и портсигары с именной гравировкой он тут же тащит скупщикам. «А вдруг белые розы артисту подарили, а он их кому-то перепродал?» – допустил Вова. «Варнавин неделю как не играет, – возразил Ваня. – Кто бы ему букет поднес? Даже влюбленная У. ему презентовала в тот вечер не цветы, а настоящий астраханский балык».

Раз балыка возле трупа Зоей не обнаружили, Варнавина Вова начисто отмел. Откуда взялись белые розы, так и осталось тайной. Ни в одном нетском магазине такого товара сроду не бывало.

Еще один подозреваемый всадник, учитель физики Мухин, в ту ночь крепко спал в собственной постели (за сведения сорок копеек физиковой кухарке Прасковье). Адам Генсерский и его патрон адвокат

Пианович в ту ночь играли в клубе в карты. Большего выяснить не удалось: порядки в этом заведении установлены строгие, а лакеи служат неприступные, как индейские петухи (так написал Володька).

Разочаровавшись в участниках конной прогулки, сыщики стали выяснять, что поделывали в ночь убийства жертвы Зосиной алчности. Мог ведь кто-то из них затаить мстительную обиду! Обобранный до нитки Морохин сгорел, но остался его наследник, племянник – тот самый, который простодушно помогал дяде закупать керосин для поджога дома. Этот племянник, скромный служащий почтового ведомства, лишился надежд на наследство и мог…

Не мог, оказывается! Еще за два дня до гибели Зоей молодой Морохин, пережив на пожаре нешуточное потрясение, попал в больницу, метался в жару и бреду. Опасались мозговой горячки (сведения доктора Б.В. Фрязина).

Сыщики В. и И. не поленились проверить ревнивых женщин, чьих мужей и возлюбленных погубила Зосина красота. Оказалось, что невеста Шубникова, брошенная женихом ради минутной Зосиной прихоти и травившаяся сулемой, до сих пор очень больна и слаба. Она живет в Горенском монастыре под Челябинском.

Вова не пощадил даже собственной мачехи: Аделаида Петровна значилась в списке подозреваемых тринадцатой, под литерой Ф. На исходе зимы, ревнуя мужа-доктора, эта Ф. грозилась как отравить, так и удушить Зоею, страдавшую мокрым плевритом. Все кончилось тогда битьем микстурных пузырьков и смуглого лица веселого доктора.

Однако у Аделаиды Петровны нрав был странный и противоречивый. Позже она могла разъяриться еще раз. И ярилась как раз в роковую ночь! Она плакала, ударяла мужа по щеке и вынимала из декольте яд кураре. Однако все это проделывала не из-за рыжекудрой Зоей, а из-за брюнетки Нины Курдюмовой, у которой доктор слишком старательно лечил катар кишечника. Снова не то!

Оставалась еще одна подозреваемая – жена бывшего миллионера-мукомола Шишкина. Этого бедолагу Зося начисто обобрала и сделала неудачником и пьяницей. Однако Шишкина была баба простая и грубая. Задушить разорительницу своими сдобными руками она бы, пожалуй, сумела, а вот осыпать розами – вряд ли. Да и душить самолично не стала бы! В прошлом году, когда произошла ее семейная катастрофа, Шишкина наняла несколько босяков из Муртазинской слободы. Недалеко от городского театра негодяи напали на щегольской Зосин выезд, спихнули кучера с козел, а саму Зоею облили нарочно припасенными помоями. Позже босяки признались, что должны были еще и накостылять барышне Пшежецкой по шее. Однако подоспевшие на Зосин крик прохожие и городовой Бутонов отбили несчастную. Двоих злоумышленников удалось изловить. На следствии разоренная миллионерша, конечно, отреклась от босяков и заявила, что никому денег за пакости не платила. Доказательств никаких не было – основной куш Шишкина обещала после дела, а аванс босяки успели пропить. Нет, если в груди Шишкиной до сих пор пылала жажда мести, она бы утолила ее без всяких декадентских вывертов с розами!

Итак, несмотря на исправно заполненные страницы синей тетради (чистых оставалось только четыре), дело о кладбищенских огнях и гибели Зоей Пшежецкой ничуть не прояснилось. «Белые розы, столь редкие в наших краях, путают все следы, – писал Володька. – Откуда они взялись? Как бы то ни было, ясно, что злодей – сумасшедший романтик, поклонник неизъяснимой красоты смерти, натура тонкая, неординарная, болезненная».

«До чего Володька красиво писать стал! – подумала Лиза, закрывая тетрадь. – А ведь еще в прошлом году он душил нас с Мурочкой скучнейшими трактатами об устройстве чешуекрылых!»

Володькины писания были прочитаны, а времени до полуночи оставалось пропасть. Не развлекла даже внезапно явившаяся Каша: она забрала Зосин дневник, не сказав и трех слов. Лиза снова взялась за необъятно толстый «Обрыв», который скрашивал ей дни болезни, но не смогла прочитать ни страницы. Ее злили медлительные и словоохотливые герои романа, с которыми ничего не происходило. Понравилось лишь то, что негодяй Маркушка назначал свидания в глухих местах.

Бросив книжки, Лиза уселась за рояль и принялась убивать время, воображая, что минуты – это клавиши. Тетя Анюта сначала обрадовалась Лизиному рвению, но скоро попросила пощады:

– Лиза, довольно! Ты мило играешь гаммы, но что-то у меня разболелась голова. Должно быть, погода переменится.

Ужин был нескончаем. Тетя Анюта пыталась поддерживать светскую беседу, но быстро выбилась из сил и набросилась на брата:

– Паня, ты меня слушаешь? Ты здоров?

Павел Терентьевич, почему-то очень притихший в последние дни, лишь пожал плечами. Он пытался и чай пить, и читать газету, но ни то ни другое у него не выходило. Сидел он бледный, потерянный, уставив глаза в какую-то непостижимо притягательную точку на буфете. Лишь иногда испускал вздох, больше похожий на стон.

– Я здоров, Анюта, все хорошо, – отвечал он.

Но его желтое лицо, обвисшие усы и нечитаная «Речь» говорили, что на белом свете что-то и нехорошо, и неладно.

– Как же здоров, когда ты бледен и не ешь! – кипятилась Анна Терентьевна. – Ах, я с вами просто голову теряю! Вон и Лиза сидит как на иголках.

– У меня голова болит. Наверное, погода переменится, – повторила Лиза теткины слова и вышла из-за стола.

– Ты слишком рано поднялась после жара. Надо было недельку отлежаться. И не горбись так! – успела заметить ей вслед тетка.

Лиза услышала эти слова, стремительно удаляясь по коридору, причем не в свою комнату, а в нянину. «Ах, няня, няня, здесь так душно…» Какая ерунда! – бормотала она. – Но я умираю без него!»

Когда Лиза была маленькой, часто бывала у няни. Теперь она редко сюда заходила. Никогда и ничего не менялось в этой комнате. Всегда здесь было уютно и душновато, ситцевые занавески приспущены, грозно смотрит с любимой няниной иконы смуглый старичок – Николай-угодник. В детстве Лиза боялась этого пронзительного взгляда, который настигал и жег в любом углу, куда бы она ни пряталась. Она думала, что Никола знает все ее проделки и отведет глаза, только если она станет ангелочком, но для этого надо умереть. Пока же Никола продолжал гвоздить своими каренькими неподвижными очами и недовольно сжимать узкий рот с крошечным лепестком губ. Ему ясно было, что совершенства в мире нет и не будет, что грех неизгоним, и ничего с этим не сделаешь.

Когда Лиза вошла, няня пила чай и ела какой-то незнакомый круглый пирожок.

– У Чекменевых пекли, – кивнула няня на пирожок. – Герасима, младшего, у них именины. И меня уважили. Ты, Лизушка, не больна?

– Почему сразу больна? Сговорились все, что ли? – нахмурилась Лиза. – У меня дело к тебе, нянечка.

Она уселась на большой сундук. В этом сундуке хранилась пропасть материй, шалей и платков, заслуженных за сорок лет няниной карьеры. Ближе ко дну лежало роскошное сине-золотое платье из переливчатой тафты, какой теперь не делают. Это платье было заказано Лизиным дедом в благодарность за отчаянно нежный нянин уход, когда у трехлетней Лизы мать заболела дифтеритом. Заболела после и няня, но обе поправились. Знаменитое платье Лиза видела всего дважды в жизни. Его и другие диковинные вещицы из сундука няня иногда пересматривала, перетряхивала, пересыпала табаком с полынью – от моли, но никогда не надевала. Место им было в сундуке, а на няне вечно пестрело что-то ситцевое или суконное – одно носилось, другое шилось.

– Няня, вот что, – серьезно начала Лиза. – Сегодня ровно в полночь мне нужно пойти из дому.

Вокруг голубых глаз Артемьевны сложились веерки морщинок-улыбок.

– Парнек какой тебе полюбился? Не черный, фрязинский?

– Чумилка? Вот глупости! Не перебивай! Мне сегодня ночью надо встретиться с одним человеком – недалеко отсюда, у свербеевской бузины. Ты заднюю дверь не запирай и меня жди, хорошо? Сделаешь? Ты все поняла?

– Раз старуха, так девку не понимат? Все сделаю. А парнек хороший? Чьих он? У нас быват?

– Нет, конечно. Его зовут Иван Рянгин.

Артемьевна огорчилась:

– Не слыхала… Из-за Нети он, что ли?

– Они недавно приехали из Иркутска.

– Не слыхала. Расспрошу знающих людей.

– К чему, нянечка? – взмолилась Лиза. – Не надо никаких расспросов!

– Как не надо? Может, он варнак какой.

– Ну конечно! Будто у меня самой глаз нет!

– Девке любовь глаза закрыват, уши зажимат, – сказала Артемьевна со знанием дела. – Дверь я покараулю, а ты, Лизушка, поберегись. Много теперь худых людей, в городу особенно.

– Никого я не боюсь!

Она все-таки пришла, эта ночь! Лиза лежала в своей кровати в ночной рубашке, выпростав обе руки на одеяло, как требовалось в теткином Павловском институте. Сквозь занавески серела глухая тьма. В доме рано легли спать, никаких гостей не было. Лиза слушала тишину и скоро начала улавливать самые мелкие и непонятные шорохи, поскрипывания и постанывания. Они всегда живут в доме, но заглушаются даже слабым шумом дневной суеты.

Наконец Лиза встала, оделась, набросила на плечи теткину шаль, чтобы не мерзнуть под дождем. В одних чулках прокралась к черному входу. Двенадцать часовых ударов настигли ее уже у двери. Здесь она надела туфли и взялась за засов. Он был заранее отодвинут, а из няниной комнаты сочился рыжий свет керосиновой лампы.

Когда Лиза, обуваясь, стукнула каблуком, нянин силуэт, похожий на копну, возник на пороге сеней. Силуэт стал крестить Лизу, а потом то место, где она только что стояла и где вместо закутанной в шаль фигуры осталась приоткрытая дверь.

Лиза в это время бежала в полной темноте по липкой садовой дорожке. Дождь перестал, но деревья и кусты были обвешаны каплями – целые потоки брызг летели на Лизу сами собой, а не только от прикосновения или неловкого движения. Ни луны не было, ни звезд, только слабо светились изнутри бесконечные клубы неподвижных туч. Оказывается, даже в самой кромешной тьме с неба исходит свет!

Каждый встречный куст своего сада Лиза узнавала, даже его не видя. А вот высокий шатер бузины заметил бы любой. Она в конце июня вздумала цвести, эта старая бузина, – поздновато, но так кстати! Белые комья тесно слепленных цветочков светились в потемках. Они одуряюще пахли дождем и свежестью – как арбуз, только резче и горше. Ванина рубашка под шинелью тоже белела в темноте. И его лицо, и волосы. Лиза мчалась на этот свет с неудержимостью серокрылого ночного мотылька, глупого, но упрямого.

Ваня тоже увидел ее и услышал ее шаги. Он шагнул навстречу, сильно качнув бузину. Когда они встретились и губы нашли губы, и руки двумя нерасторжимыми горячими кольцами сковали их в единое странное существо, не способное ни рассуждать, ни замечать ничего вокруг, холодные капли посыпались на них с куста, обдавая жаром и блаженством.

– Я не думал, что в такую ночь вы придете, – прошептал Ваня в растрепанные Лизины волосы.

– Почему? Ночь чудная! Я и не помню такой, – отвечала она.

– Все равно не верится. Я когда увидел вас с музыкальной папкой в руке, у дома Колчевских, меня как молнией ударило. Таких, я подумал, даже не может быть на свете!

Лиза засмеялась:

– Каких таких?

– Красивых. Вы очень красивая. Даже сейчас, когда темно, ваши глаза светятся синим, а волосы как у русалки.

– В потемках всякое чудится!

– Мне не чудится, – не согласился Ваня. – Я от Колчевских тогда на Неть пошел, а там Фрязин и Зуев червей копали. Я им говорю: «Сейчас на Почтовой я видел девушку». Они спрашивают: «Какая она?» Я говорю: «Необыкновенная». – «А! Тогда это Лиза Одинцова». Так я узнал, как вас зовут. Но еще до этого я знал, что люблю вас и буду любить всегда.

– Ах, как я это понимаю! – обрадовалась Лиза. – Ведь что это значит? Это значит судьба! В одну минуту все делается понятно. Значит, это на небе давно решено. И навсегда, навсегда! Поцелуй меня!

Эти поцелуи были даже слаще, чем те, в ларинской беседке. Тихо скрипело колесо Фортуны, поворачиваясь и свивая две жизни, затягивая обоих в непроглядный омут, дна которого не знает никто, кроме силы непонятной и, кажется, совершенно слепой, которая движет все на свете.

– Вы мне сказали: «Поцелуй»? Да? Так? – допытывался Ваня, не выпуская Лизу из сомкнутых рук.

– Да! Поцелуй меня, и потом еще!

– И мне тоже можно вам говорить «ты»?

– Боже мой, зачем ты спрашиваешь? Можно? Нужно! Тебе можно все! Ведь я тебя люблю, люблю!

Облака, стоявшие над их головами неподвижным лепным сводом, вдруг поплыли, чуть вращаясь, будто лежали на глубокой, но быстрой и ясной воде. Снова качнулась, тронулась бузина. Она посыпала дождем и мелким цветочным мусором, и время остановилось.

Тем грубей и неожиданней совсем рядом треснула какая-то ветка. Земля дрогнула от чужих неосторожных ног. Густой, затыкающий уши свист заполнил пустой ночной воздух. Лиза оцепенела. Странные тени – черные, но весомые – с хрустом топтали ближнюю траву. Тени громко дышали, отдавая, кажется, потом и табаком. Одна из теней свистала беспрерывно, и от этого свиста перед глазами мутилась ночь.

– Что это? – вскрикнула Лиза.

Она тут же полетела навзничь, потому что кто-то дернул ее за косу. Падая, успела увидеть, как черная рука сзади перехватила Ванино горло. Лиза начала кричать и хвататься за кусты, но кто-то подхватил ее в падении почти у земли, поставил на ноги и заткнул рот жесткой ладонью в рваной кожаной перчатке. Лиза задергалась и замычала. Однако тот, кто держал ее, был много сильнее. Зато она могла видеть, как Ваня вывернулся из черных рук и, размахнувшись нешироко и ловко, ударил черного человека под дых. Тот сел на землю, треща бурьяном. «Кто они? Откуда? Сколько их? Где их лица?» – сами собой, как горошины в погремушке, сыпались вопросы в Лизиной голове.

Черных то ли людей, то ли чудищ в самом деле было несколько. Одно чудище карабкалось из бурьяна, другое держало Лизу, кто-то прыгнул к Ване. Ваня качнулся, попятился, согнулся. Черный теперь бил его, крякая и охая. Лиза на минуту зажмурилась и потому не видела, что Ваня извернулся, отскочил в сторону и ударил своего обидчика со страшным сырым звуком, как по тесту. При этом присвистнул коротко и зло, почти так же, как черные люди из тьмы.

Никогда прежде Лиза не видала настоящих мужских драк. Она чувствовала, что упадет сейчас замертво от ужаса и отвращения. Ей стало ясно, что чудища, пришедшие неизвестно откуда, сейчас убьют и Ваню, и ее. Из последних сил она вцепилась зубами в перчаточную рвань, в проклятую соленую руку, маравшую ей рот. Рука отдернулась. Какое-то непонятное Лизе ругательство вместе с жарким и зловонным дыханием пахнуло ей в щеку. Она вскрикнула, но еле-еле – сил совсем не осталось.

Все-таки ее услышали.

– Барышню только не трожь, Беха! – рявкнул тот черный, что ползал в бурьяне. – Чтоб ни один волосок с ееной головы не упал! Не держи, пущай до дому бежит.

– Лиза, бегите! – крикнул и Ваня незнакомым хриплым голосом. Он не успел привыкнуть, что они на «ты».

Освободившись от чужих рук, Лиза рванулась в сторону. Она перепрыгнула через знакомую коряжину, в этом беззаборном месте означавшую границу усадеб, и помчалась к своему дому. Никогда еще она не бегала так даже в пылу самой жаркой детской игры. Надо звать на помощь!

Никакого зова не вышло. Когда Лиза ворвалась в темные сени и упала на шею Артемьевне, не в силах ни кричать, ни соображать, ни дышать, с Почтовой, со свербеевской стороны, послышался топот ног, знакомый свист, чьи-то невнятные голоса. После этого вдруг стало тихо, будто уши заложило.

Артемьевна повела Лизу наверх, в ее комнату, помогла снять сырую жакетку, платье, туфли, которые сейчас походили на два кома грязи. Лиза закуталась в одеяло: озноб не отпускал, пробирал до костей, заставляя их дергаться и выписывать глупые танцы ужаса.

Няня присела на кровати. Она положила на дрожащие Лизины ноги большую теплую руку.

– Плохо, детонька? – спросила она, горестно вглядываясь в Лизино лицо, закрытое спутанными волосами. – Дура я, дура старая! Знала, что в городу люди лихие, а тебя пустила.

– Нет, все хорошо, – медленно проговорила Лиза. – Если его не убили, все хорошо. Теперь ведь тихо, правда?

– Тихо.

– Тогда, нянечка… Я знаю, что страшно, жутко, но что делать? Нянечка, милая, возьми на кухне фонарь и сходи к бузине, что между нами и Свербеевыми. Знаешь это место? Если он там…

Ничего больше сказать она не могла. Артемьевна вздохнула и грузно поднялась:

– А чего мне, старой, бояться? Пойду погляну. Ты не таись, Лизушка. Что там у вас было?

Лиза кое-как рассказала няне про черных людей в саду.

– Страх какой! – перекрестилась Артемьевна. – А твой-то сам не из этих лихих? Молчу, молчу, не сердись! Это босяки муртазинские, не иначе. Я слыхала, их фулиганами зовут. Они так гуляют.

Няня помолчала, постояла в дверях.

– Не пойму, что за дело такое, – сказала она. – И на муртазинских-то непохоже! Денег с вас не спросили, тебя не взяли. А какой мушшина таку ягодку отпустит? Нет, нечисто дело!

– Нянечка, ради бога, поди скорей! – взмолилась Лиза. – И еще… Я там шаль потеряла – тетину, такую, знаешь, с бомбошками.

– Посмотрю и шаль. Ты спи, Лизушка.

– Нет, я тебя подожду!

– Нечисто дело! – продолжала ворчать Артемьевна, выбираясь из Лизиной светелки. – Надо было Свербеевым сторожа ставить. Так и дом сожгут! Хозяевам никакой продажи, а соседям сиди дрожи, слушай, как кто-то ходит-свищет…

Как только няня ушла, Лиза спрыгнула с кровати и бросилась к умывальнику. Вот что надо было сделать сразу же – смыть с себя весь этот ужас!

Лиза долго плескалась в холодной воде, и все ей было мало, все отпечаток рваной перчатки жег лицо. Только когда щеки совсем онемели, вернулись и спокойствие, и разум, и память, и вкус Ваниных губ, и уверенность, что судьба все решила, и никому этого не переменить. Лиза расчесала и заплела косу, развесила по стульям мокрую одежду. Тишина и темнота знакомой комнаты успокаивали: были такими же, как всегда. Это значило, что даже самое страшное когда-нибудь кончается!

Артемьевна вернулась через четверть часа. Она принесла теткину шаль, мокрую и грязную, с прилипшим с одного краю бурым песком.

– Шаль под бузиной нашла, – сообщила няня. – Анюта не хватится, так помою завтра. А парнек твой ушел. Крепкий, должно быть, ловкий, раз трое его не свалили. А бились сильно! У Свербеевых как Мамай прошел – поналомано кустов, понабуровлено. Ты, Лизушка, больше своего туда не зови. Уж лучше сразу ко мне идите! Я у Матреши лягу, а вы у меня милуйтесь. Кровать моя мягонька…

– Что ты такое, няня, говоришь? – замахала руками Лиза. – Это невозможно и нехорошо! За кого ты меня принимаешь?

Ночное происшествие теперь пугало меньше. Главное, Ваня не только остался жив, но и не дал себя в обиду муртазинским босякам. Еще бы – он принадлежал к непостижимому миру мужчин, которые вплавь одолевают реки, скачут на лохматых лошадях по соленым азиатским глинам, по сыпучим пескам. Они врубаются в джунгли и дружатся с дикими племенами. Все эти удивительные вещи существуют не только в Володькиных книжках! Даже если сегодняшние черные люди не хулиганы, как считает няня, а боевики из склепа Збарасских, все равно их можно побить. Скоро наступит утро, все страшное исчезнет. Аминь, аминь, рассыпься!

Лиза тогда не могла предположить, что самое страшное для нее только начинается.

11

День, который Лиза запомнила навсегда, с утра не обещал ничего особенного. Дождик перестал, однако было серо, зябко, скучно. Проснувшись, Лиза не сразу вспомнила, что случилось ночью. Неужели все это на самом деле было – мокрая бузина, свист, люди без лиц? Но жакетка, которая для просушки растопырила рукава на спинке стула, но платье на другом стуле, сплошь заляпанное по подолу грязью, говорили: было, было, было!

Первым делом Лиза решила узнать, что с Ваней. Мурочка не зря сравнивала подругу с Джульеттой: Лиза тоже решила послать к возлюбленному няню с запиской. Сидя на кровати и расчесывая косу, Лиза мысленно составляла эту записку, но вдруг в ее комнату постучали.

– Анна Терентьевна вас к себе просят, – сообщила аскетически прилизанная Матрешина голова, сунувшаяся в дверь и тут же пропавшая.

Это был дурной знак. Королевские аудиенции до завтрака назначались тетей Анютой только в самых крайних случаях – если накануне был провален экзамен, или потерян новый зонтик, или самовольно пропущены музыкальные занятия у мадам Колчевской.

Когда Лиза спустилась в гостиную, Анна Терентьевна сидела в своем кресле у окна. Рабочая корзинка была отодвинута в сторону, из нее корой торчал недовязанный антимакасар. Среди разноцветных клубков угрожающе поблескивал праздный крючок. Лицо Анны Терентьевны пылало лиловыми пятнами. Она смотрела не на вошедшую Лизу, а на самую дальнюю крышу за окном.

– Вы звали, тетя? – задала Лиза бессмысленный, но неизбежный вопрос.

После долгой паузы, не спуская глаз с дальней крыши, Анна Терентьевна произнесла:

– У меня только что был Игнатий Феликсович.

– Так рано? У него что-то стряслось? – проворковала Лиза, внутренне обмирая.

– Не паясничай! – вдруг вскрикнула Анна Терентьевна жалким голосом. – Он, как давний друг семьи и благородный человек, зашел меня предостеречь. Я знала, твои вольности закончатся чем-то подобным! Боже, я сквозь землю готова была провалиться!

– Ничего не понимаю, – вяло соврала Лиза.

– Не понимаешь? Ты мне лжешь и лжешь ежедневно! Оказывается, ты бегаешь по всему городу за каким-то мальчишкой. Ты забыла стыд и целуешься с ним по углам! Когда Игнатий Феликсович сообщил об этом, я едва не лишилась чувств. Я в своей жизни ничего подобного не могла…

– С чего он взял? – попробовала защищаться Лиза.

– Он видел все собственными глазами! В какой-то беседке ты… Я даже не могу этого повторить! Мой язык не знает слов, которыми можно описать…

Лиза нахмурилась:

– Допустим, он что-то видел – или ему так показалось. Он бежит сюда, ябедничает вам. И после этого вы называете его благородным человеком?

Тетя Анюта наконец перестала изучать крыши на горизонте. Ее глаза наполнились гневными слезами.

– Конечно, он благороден! Он знает – ты дитя. Он понимает, что ты можешь по неведению увлечься новой незнакомой игрой, не соображая, что творишь. Но другие! Не знающие ни тебя, ни нашей семьи, ни твоего воспитания! Они твое поведение истолкуют превратно. О тебе начнут говорить! Ты не подумала об этом? Заметь, я не допускаю мысли, что ты действительно кем-то настолько увлеклась, что забылась и… Ах, я не могу! Лиза, ты меня убиваешь!

Анна Терентьевна глухо зарыдала в платок. На ее плач (он походил на уханье совы) ступила было в дверь Матреша. Но, увидев понурую Лизу и Анну Терентьевну с мокрым платком, перетрусила и выбежала не только из комнаты, но даже во двор, хотя делать там было нечего.

Когда Анна Терентьевна отняла платок от своего лица, оказалось, что оно в несколько минут опухло и обрюзгло до неузнаваемости. Лизе стало стыдно. Она решила не оправдываться и не спорить.

– Вот что, Лиза, – начала тетя Анюта суровым, окончательным тоном, хотя слезы еще душили ее и заставляли подшмыгивать носом. – Так больше продолжаться не может. Пусть я покажусь ретроградкой, но я уверена, что теперешняя свобода обращения, всякие равноправные общества и царящая в них фамильярная близость полов опасны для юной девушки. Сама я воспитана иначе. Я не знала близко мужского общества, пока меня не начали вывозить, и ни одной минуты не пожалела об этом!

Лиза переминалась с ноги на ногу и готовилась выслушать знакомые истории про блистательный выпуск Павловского института 1885 года, про первый бал в Тамбове и про путешествие в Оденсе. Но сегодня Анна Терентьевна была не в силах предаваться воспоминаниям.

– Отныне, Лиза, – объявила она, – ты не будешь выходить со двора самостоятельно – только в сопровождении отца, моем либо прислуги. Это естественно для девушки твоего круга.

«Какого еще круга? – с тоской подумала Лиза. – Где на Почтовой круги? Правда, если можно будет брать с собой няню…»

– Не строй недовольных гримас! – продолжила Анна Терентьевна. – Придется взяться за ум. Тебе еще два года до окончания курса. Ты дитя! Я обязана обеспечить тебе не только прекрасное воспитание, но и безупречную репутацию. А за то, что ты успела натворить, ты будешь наказана.

Лиза насторожилась.

– Мне больно, Лиза, – искренне призналась тетка, – но я вынуждена… Три дня под замком, увы! Ты обязана хорошенько продумать свое поведение. Не надо кукситься, это не смертельно. Мне самой приходилось в родительском доме, у моего обожаемого отца, подвергаться подобным мерам. И я благодарна моему покойному отцу, что…

– Вы тоже с кем-то целовались, тетя? – поинтересовалась Лиза.

– Не болтай глупостей! – вспыхнула Анна Терентьевна. – Я была воспитана безупречно. Мне и в страшном сне не могло присниться такое!

– За что же вас сажали под замок?

– Перестань! Тебе рано знать те стороны жизни, которые… Ах, ступай! И как следует подумай о том, что ты виновата перед семьей и своим будущим. Завтрак тебе подадут в комнату.

В глубине души Лиза надеялась, что ее просто пугают, и через полчаса можно будет не только помириться с тетей Анютой, но и улизнуть в город. Однако безжалостный ключ – и где только его отыскали? – громко проскрежетал в двери. Стены домашней тюрьмы сомкнулись. Даже завтрак Лизе был дан в пору кающемуся грешнику – чай да сухари. Оставалась, правда, последняя надежда – кривая яблоня под окном. Она дружески подставляла свой знакомый, удобный, гладкий ствол: беги! Но яблоня годилась только на крайний случай.

Пока Лиза маялась в заточении, то есть валялась на кровати, сочиняла и рвала записки для Вани и рассеянно читала вперемежку «Обрыв» и прошлогодний учебник географии, в доме стали происходить странные вещи. Из своей комнаты Лиза слышала, что отец пришел со службы необыкновенно рано. Тетка раздраженно накинулась на него, должно быть расписывая Лизины проказы. Голос ее звучал сначала настойчиво, затем сник и перешел в рыдания, похожие на уханье совы.

Потом заговорил отец. Лиза верила, что он, такой снисходительный, любящий и веселый, немедленно освободит ее из-под дурацкого ареста. Однако ничего похожего не произошло. Снова донеслись со стороны гостиной и кабинета голоса, и снова плакала тетя. Обед принесла Матреша. На все вопросы отвечала настолько невпопад, что Лиза даже спросила, нет ли худых вестей от Митроши. Оказалось, что Митрофан Максимович здоровы и всем кланяются. «Значит, у Матреши от природы лицо плаксивое, – решила Лиза. – Как я раньше этого не замечала?»

О том, что стряслось, она узнала лишь поздним вечером, когда ей пришлось собственной персоной выйти на сцену и сыграть главную роль.

Случилось же вот что. Павел Терентьевич явился домой неурочно рано бледным, серым, всклокоченным, с трясущимися руками. Анна Терентьевна решила, что он захворал. Она стала колебаться, добивать ли его сообщением о Лизиных грехах. В конце концов решилась открыть правду – все равно Павел Терентьевич спросит, где дочь. Тонко и осторожно Анна Терентьевна пересказала брату донос Пиановича и сообщила, что держит теперь сумасбродку под замком на постной пище, которая, как известно, способствует снижению раннего любовного пыла.

Павел Терентьевич внимательно выслушал сестру. Когда она кончила, он задрожал бескровными губами и обиженно сказал:

– Зачем ты, Анюта, мучаешь меня? К чему рассказываешь какую-то ахинею? Что мне до того, с кем целовался Пианович?

Анна Терентьевна так и осталась стоять с открытым ртом. Павел же Терентьевич бросился в ее кресло, опрокинул рабочую корзинку с клубками и зарыдал, как ребенок. Плакал он долго и горько. Когда сестра поднесла ему стакан воды, его руки ходили ходуном. Он взял стакан и, хотя тянулся к нему губами, не выпил ни капли, а всю воду расплескал себе на подбородок и на платье Анны Терентьевны. Даже отдать стакан он не смог: его руки и ноги дергались сами собой и совершенно не слушались.

Анна Терентьевна поняла, что дело плохо, зарыдала в голос и послала Матрешу за доктором Фрязиным.

Матреша бегала по улицам более часа. Дома у Фрязиных она узнала, что Борис Владимирович выехал к Шлегелям, где был кишечный грипп. Шлегели сообщили, что доктор отбыл от них к Ящуржинским, у которых дети тоже страдали животом.

Доктор таки обнаружился у Ящуржинских, где играл на рояле ноктюрн Шопена. Узнав, что у Павла Терентьевича нет ни головокружения, ни жара, ни рвоты, Борис Владимирович по пути зашел еще к старухе Сягиной (та страдала ожирением сердца). «С тобой, дева, войду в эти врата! Будь свидетельницей, не то жена ревновать станет», – объяснил Матреше веселый доктор в дверях у Сягиных. Матреше было не до смеха. Почему-то она была уверена, что Павел Терентьевич за время ее отлучки уже отдал Богу душу, причем именно тогда, когда доктор играл на рояле.

Тщательно прослушав пульс старой Сягиной, доктор не упустил случая отбарабанить новую польку – здесь тоже стоял рояль, а невестка старухи любила поиграть в четыре руки. Невестка эта была напудрена, как кулич, и лицом сильно походила на Аделаиду Петровну.

Когда доктор Фрязин наконец добрался до Одинцовых, Павел Терентьевич, к счастью, был жив. Он сидел в том же кресле, обложенный подушками, но дрожал уже мельче и смог выпить стакан воды. Однако бледность и странная непонятливость с него так и не сошли. Борис Владимирович нашел у больного сильнейшее нервное потрясение и велел дать брому, который рекомендовал во всех без исключения случаях. Затем помог Матреше и Артемьевне переправить Павла Терентьевича в спальню и укрыть одеялом. Больного велел не беспокоить.

После ухода доктора Анна Терентьевна принялась готовить зловонный отвар, который выручал ее обожаемого покойного отца при желчных припадках. Артемьевна предложила попарить Павлу Терентьевичу ноги, чтоб дурные мысли отлили у него от головы. «Слава богу, Лиза под замком и не видит этого ужаса, – шептала Анна Терентьевна, помешивая длинной ложкой в кастрюльке с отваром. – Даст бог, все наладится!»

Надеялась она зря. Павел Терентьевич вскоре призвал сестру к своему одру и прошептал лишь два слова: «Виктория» лопнула!» От этого сообщения побледнела и Анна Терентьевна.

«Виктория» была паевым пароходным обществом. Оно вот-вот должно было открыть на Нети регулярное торговое и пассажирское судоходство и на корню забить отсталые и патриархальные компании, которые уже имелись – «Ермолай Забродов» и «Уник». Их осадистые, прокопченные, медлительные посудины с нелепыми названиями «Ермолай», «Голубка» и «Благословение вод» считались обреченными – ведь чуть ли не в самой Англии были заказаны «Викторией» и шли в Нетск Северным путем суда неправдоподобно элегантные, белоснежные, стерляжьей грации и быстроты. Все знали их имена – «Виктория» и «Витязь».

Фотографии этой блистательной пары то и дело мелькали в нетских газетах.

Быть пайщиком «Виктории» в последние два года стало очень модно. Все приятели Павла Терентьевича приобрели акции, а сам он так увлекся пароходным делом и перспективой пароходных прибылей, что вложил в «Викторию» все свои сбережения. Туда же пошли скудные полторы тысячи, которые достались Анне Терентьевне после кончины обожаемого отца, прожившего тамбовское имение и почти все остальное.

И вот все пошло прахом! «Виктория» оказалась дымом, мечтой, фантомом. Не фантомом даже, грандиозным надувательством, которое разорило пропасть народу и оставило Павла Терентьевича только с тем достатком, какой был у него сегодня в кармане в виде пятидесяти двух рублей. Опустела солидная контора «Виктории», обставленная дубовой мебелью и увешанная фотографиями и акварелями на морские темы (эти изображения и давались в газеты). Трухой оказались красивые акции, на которых в розово-дымчатом колорите отпечатаны были и океанские виды, и хитросплетения каллиграфических завитков, и нагие девы, нескромно обнимавшие якоря. Все исчезло в одну ночь! Исчез директор конторы, длинноусый англичанин Харрисон, умевший говорить и с шотландским, и с малороссийским акцентом. Исчезла его машинистка мадемуазель Самсонова в роговых очках и пароходно-белоснежной блузке. Бухгалтерскую часть вела в «Виктории» пара неприметных и учтивых молодых людей. Они тоже пропали, причем вместе с деньгами пайщиков. Вся четверка умудрилась раствориться в воздухе – ни на пристани, ни на вокзале, ни на извозчичьей бирже они не появлялись. Никто не приметил их отъезда и не знал, куда они делись. По городу пошли слухи, что Самсонова, удирая, переоделась мужчиной, а Харрисон с бухгалтерами надели дамские платья. Только так они и могли незаметно покинуть город.

С крахом «Виктории» семья Одинцовых была разорена и начисто лишена обеспеченного будущего. То, что брат и сестра отложили на старость, а также Лизино приданое перестали существовать. Но главная беда была, оказывается, не в этом.

– Анюта, я чудовище! Я подлец, мне нет прощенья! – стонал Павел Терентьевич, комкая одеяло бледной, почти неживой на вид рукой. – Вас с Лизой ждет позор!

– Бредит! Дай-ка компресс, – вздохнула Анна Терентьевна.

Она приняла из Матрешиных рук кусок полотна, вымоченного в холодной воде, и приложила его ко лбу брата вместо прежнего, нагретого.

– Нет, это не бред, – твердил Павел Терентьевич. – Пусть только Матрена выйдет.

Матреша, вспыхнув, выбежала вон. Павел Терентьевич пригнул сестрино лицо и шею к себе и едва слышно прошептал:

– Я вчера, Анюта, взял у себя в обществе, в кассе, десять тысяч.

– Зачем? Надо все немедленно вернуть! – всполошилась Анна Терентьевна.

– В том-то и дело, что нельзя. Я их вчера же снес в «Викторию». Если б я знал!

– Но зачем, зачем ты это сделал? – запричитала Анна Терентьевна. Ее лицо от ужаса и неудобного наклоненного положения налилось тяжелой синевой.

– Игнаша Пианович сказал, что если сегодня… то есть вчера… внести недостающую до пятнадцати тысяч сумму, будущие дивиденды увеличатся вдвое. Надо было успеть до вчерашнего числа включительно! К тому же пайщики, внесшие деньги именно вчера, должны были получить премию в десять тысяч. Это было тайное распоряжение петербургского руководства. Никто, кроме Игнатия, не знал.

– А Игнатий как проведал?

– Ты же помнишь, Анюта, эта Самсонова, в очках, была влюблена в него, как курица. Она и сказала по секрету… Я десять тысяч отнес, а Игнатий восемь…

– Боже мой, какая глупость! – застонала Анна Терентьевна.

– Теперь понимаю! И Игнатий тоже. Но вчера все казалось таким очевидным! Представь, я вношу эти десять тысяч, а через два дня получаю их назад в виде премии. Да еще и дивиденд удваивается!

Анна Терентьевна наконец выпрямилась и зарыдала в платок.

– Где мы возьмем теперь эти десять тысяч? – говорила она, давясь слезами. – Вдруг в твоей конторе уже хватились?

– Мне только послезавтра отчитываться…

– Но за два дня ничего не продашь! Даже наш дом десяти тысяч не стоит…

Павел Терентьевич прошептал:

– Мне остается только умереть, Анюта. Я сам страстно этого желаю. Не знаю только, успею ли справиться за полтора дня.

– Замолчи, Павел!

Анна Терентьевна отошла к окну. Безнадежно будний день серел на Почтовой улице. «Лиза теперь нищая, – думалось несчастной тетке. – Когда я была в ее возрасте, наши дела были расстроены. Но я смогла закончить образование, меня вывозили в свет, я имела успех, и если б не тот случай… А Лиза? Жить в нищете с ее наружностью, с ее нравом, с ее ранней чувственностью! Да она просто погибнет!»

Траурная туча медленно стлалась вдоль горизонта. Темнело. Гостей сегодня не звали. Павел Терентьевич тихо заснул в своих высоких подушках (особым образом, для больных, взбивать подушки Анна Терентьевна выучилась в лазарете Павловского института).

К вечеру зашел Игнатий Феликсович Пианович. По случаю краха «Виктории» он облачился в тот же темный костюм, в котором хоронил Зоею. Или он до сих пор был в трауре? Он немного осунулся и стал серьезнее. Малиновый рот в обрамлении аккуратной растительности не улыбался, глаза-изюмины сочувственно щурились.

Пианович поцеловал руку Анны Терентьевны и спросил:

– Павел у себя?

– Павел болен, – ответила Анна Терентьевна и разрыдалась.

Она сама удивилась, откуда взялось у нее столько слез после целого дня беспрерывного плача. Она даже не успела вовремя выхватить из рукава платочек, два кривых потока моментально проложили себе путь по свежепудреным щекам.

– Полно, дорогая Анна Терентьевна, – сказал Пианович своим задушевным адвокатским голосом. – Бог милостив! Что с Павлом?

– У него нервное. Он очень плох. Он спит.

– Я все-таки пройду к нему? – настойчиво попросил Игнатий Феликсович.

– Ох, не знаю… Я боюсь за него. Был Фрязин и сказал, что все пройдет, но я не верю. Борис Владимирович такой легкомысленный человек!

– Зато доктор превосходный. Я зайду к Павлу, он нуждается в дружеской поддержке.

Не мешкая и не дожидаясь новых слез и сомнений, Пианович юркнул в комнату Павла Терентьевича. Больной не спал. Он уныло смотрел в потолок. Свет лампы, поверх абажура смягченный зеленой бумажкой, скудно освещал несчастное лицо и облака подушек. На столике рядом с кроватью стоял стакан остывшего чая, фрязинский бром и большая чашка знаменитого угольно-черного отвара Анны Терентьевны. Все это осталось нетронутым.

– Как ты? – спросил Пианович, подсаживаясь к кровати.

– А ты как думаешь, Игнатий? – еле слышно ответил Павел Терентьевич. – Мне впору застрелиться. Но из чего? И вообще, что меня теперь ждет? Суд, тюрьма, разорение.

Пианович горько вздохнул.

– Тебе хорошо, – продолжал Павел Терентьевич. – Ты только деньги потерял, пусть немалые. А я потерял все! Что теперь будет с Лизой, с сестрой? Я их погубил. Представь, днем я плакал, как баба. Я уничтожен. Меня нет!

Повернув лицо к Пиановичу, Павел Терентьевич вдруг с удивлением увидел, что тот тоже плачет! Игнатий Феликсович залился самыми натуральными частыми слезами. Он неловко отирал их дрожащей рукой в крупных мужских кольцах.

– Не трави душу, Игнаша, – сказал Павел Терентьевич. – Слезами горю не поможешь.

– Павел, я знаю свою вину, – сипло проговорил Пианович. – Ведь отчасти я причина твоего горя – ты последовал моим советам. Черт бы побрал эту очкастую мегеру Самсонову! Я хотел сделать как лучше, помочь твоей семье, а вышло… Эх! Мне теперь плевать, что сам я почти разорен. Но видеть тебя таким, знать, что тебя ждет унижение, позор, тюрьма… Павел! – Он закрыл глаза рукой и затрясся от рыданий.

Павел Терентьевич совсем сконфузился:

– Брось, Игнатий, я тебя не виню. Свою голову надо было иметь на плечах! Ты ведь тоже пострадал. Перестань же, ради бога! Я и так сегодня был в припадке, пил какую-то фрязинскую дрянь. После нее спал, как лошадь, и видел кошмары. Лучше б мне Борис яду прописал! Может, до завтра я и сам сумею достать…

– Нет! – воскликнул Игнатий Феликсович, не отнимая руки от глаз. – Я этого не допущу! Когда тебе надо будет дать отчет о десяти тысячах?

– Послезавтра.

– У меня еще остались кое-какие капиталы – не все вляпал в «Викторию». Послушай, достану я тебе эти деньги. Последние свои в банке заберу, займу у кого-нибудь, но достану! Ведь ты из-за моих советов…

Павел Терентьевич распрямился в подушках:

– Игнатий! Неужели?!

– Ты согласен? Возьмешь?

– Конечно, Игнатий. Я тебе расписку дам!

Игнатий Феликсович на миг задумался.

– Расписка не задача, расписку-то я возьму, – сказал он с сомнением. – Только, Паша, ты ведь этого долга мне никогда не вернешь. У тебя нет ничего: все в «Виктории» кануло.

Павел Терентьевич снова зарылся в подушки, закрыл глаза.

– Павел! – вдруг сурово, торжественно и громко сказал Пианович. – Я вполне отдаю отчет, что спасти тебя и дать эти деньги я могу только безвозмездно. Без всяких надежд на возвращение долга! Ты понимаешь, что я не миллионер. Никто и никогда не поймет моего безрассудного поступка. Ты сам не допустишь этого, я знаю. Ты человек чести! Однако если бы я сделал это как твой родственник или свойственник… Тогда другое дело!

Павел Терентьевич протянул худую руку к стакану со стылым чаем, отхлебнул, поморщился.

– Никак не пойму, Игнатий, к чему ты клонишь, – сказал он. – Не мучай меня! Я сам понимаю, что положение мое безвыходное. Твое сочувствие меня только добивает. Топчи меня, хоть колоти, только оставь в покое со своими утешительными прожектами!

– Павел, постой! Ты нездоров, потому не вслушался в мои слова, – медленно, будто диктуя, проговорил Пианович. – Повторяю еще раз: я бы смог погасить твой долг перед товариществом – вернее, имел бы на это моральное право – если бы был не посторонним лицом, а твоим родственником. Род-ствен-ни-ком! Понимаешь ты это?

– Какого черта! Ты же не родственник, – оборвал его Павел Терентьевич. – Разве что… Ты говоришь… Ты, случаем, не жениться ли хочешь? – Он с изумлением уставился на Пиановича.

Тот склонил голову набок и тихо произнес:

– Да, Павел. Чтоб спасти тебя, я пошел бы даже на брак.

Лицо Павла Терентьевича прояснилось. Он так зашевелился в постели, что выскользнула и упала к ногам Пиановича непрочно пристроенная подушка.

– На брак? Игнатий, ты в самом деле? Серьезно? Ну, ежели так… Конечно, это своего рода жертва. Но не я это предложил, не забывай! Хотя… А почему нет? Тебе пора, давно пора! Знаешь, я сам замечал, что Анюта давненько к тебе неравнодушна. Она, конечно, так воспитана, что никогда лишнего слова не выжмешь, но близкий человек чувствует… Она, я думаю, рада будет. И ты, Игнатий, никогда не пожалеешь о своем решении, потому что Анюта…

– Павел, что ты несешь? – прервал Пианович. – При чем тут Анюта? Чтобы спасти тебя, я согласен жениться на твоей дочери.

Павел Терентьевич, подобравший упавшую подушку и начавший пристраивать, уронил ее снова.

– Жениться на… Лизе? – прошептал он. – Да ты спятил! Она ребенок!

– Только в сравнении с Анютой, – парировал Пианович. – Бетти шестнадцать лет, стало быть, вполне невеста. Выходят замуж и моложе, и никто не делает таких круглых глаз, как ты.

– Но, Игнатий…

– Я понимаю, ты несколько ошарашен. Приди в себя, выпей брому, а потом представь перспективу: суд, приговор, возможно, длительный тюремный срок. Посоветуйся с сестрой, она разумная женщина. Времени у нас всего-то полтора дня.

– Воля твоя, Игнатий, это немыслимо! Она не согласится.

Пианович улыбнулся:

– А вот в этом я не уверен. Бетти сообразительнее вас с Анютой, вместе взятых. Не забывай: я нестар, красив, со средствами. Женщины, даже очень юные, именно это ценят в мужчине превыше всего. Что еще нужно для женского счастья? Бетти к браку готова во всех отношениях. Надеюсь, сестра просветила тебя насчет ее проделок?

– Каких проделок? – удивился Павел Терентьевич.

– Значит, тебе еще предстоит узнать! Я очень надеюсь на твердость, благоразумие и такт Анны Терентьевны. Подумайте оба хорошенько и саму Бетти не забудьте спросить. Итак, Павел, поправляйся, завтра я заеду. Будь здоров!

Павел Терентьевич долго лежал в одиночестве и уныло разглядывал блестящие склянки на столике. Он хотел думать о кошмаре своего положения, о своем легкомыслии, погубившем будущее семьи, но об этом не думалось. Он мертвой хваткой уцепился за соломинку, протянутую Пиановичем, и ничего не мог с собой поделать. Так хотелось все поправить! Оставалось только надеяться, что Лиза откажет непрошеному жениху. Тогда Павел Терентьевич возьмет и застрелится. Или лучше отравится? Последнее выглядело не так мужественно, но он, кажется, знал, где Матрена хранит крысиный яд.

С такими мыслями Павел Терентьевич призвал к себе сестру. Анна Терентьевна вплыла в комнату и села у кровати. За день она исплакалась, опухла и лет на десять постарела.

– Чего ты хочешь, Павел? – спросила она тоном королевы, приговоренной к усекновению головы.

– У меня был Игнатий, – тихо сказал Павел Терентьевич. – Он обещал мне безвозмездно десять тысяч, если Лиза пойдет за него.

Величавое, багровое, уже в новых, сегодняшних складочках и мешочках лицо Анны Терентьевны потускнело. Оно стало совершенно бессмысленным. Анна Терентьевна качнулась и тяжело рухнула со стула на бок, на ковер.

– Боже! Анюта!

Павел Терентьевич вскочил с кровати, потряс бесчувственную сестру за плечи, вылил на нее чай и бром. Он хотел как-то ослабить давивший ее шею высокий тугой воротник, но справиться с крючками не мог.

Панически огляделся в поисках ножниц или ножа. Ничего подходящего в спальне не нашлось. Тогда Павел Терентьевич попробовал разорвать воротник руками. Анна Терентьевна захрипела и в ужасе выкатила глаза.

– Анюта! Слава богу! Как ты меня напугала, – с облегчением вздохнул Павел Терентьевич. – Приляг! Тебе лучше?

Прилечь Анна Терентьевна не пожелала. Она кое-как вскарабкалась на тот же стул, с которого падала, и спросила еле слышно, но строго:

– Что со мной было?

Павел Терентьевич замялся:

– Я даже боюсь, Анюта, что-то теперь говорить. Я, дурак, тебя не приготовил, и ты в обморок упала. Не знаю даже, как начать… Обещай ничему не удивляться! Возьми себя в руки, воздуху вдохни побольше…

– Да не тяни же, Паня!

– А падать больше не будешь? Нет? Хорошо. Так вот, Пианович вернет моей конторе десять тысяч, если Лиза выйдет за него замуж. По-моему, это чушь собачья! Даже дико с его стороны… Лиза совсем ребенок, а прожект этот безумный и неприличный…

– Ничего не вижу неприличного, – вдруг твердо возразила Анна Терентьевна. – Я ждала от Игнатия чего-то подобного, рыцарского. Он очень благороден.

– Анюта, ты в своем уме? Что ты говоришь? Лизе еще два года в гимназии учиться!

– Свадьбу можно отложить. Быть помолвленной – это очень красиво. Пианович человек гуманный, с тонкой душой…

– Но не дурак, Анюта! – перебил сестру Павел Терентьевич. – Он практичен до мозга костей. Я так понял, он прямо сейчас хочет жениться. Он же не идиот, чтоб дать деньги мне завтра, а Лизу получить через два года. Бог знает что за это время произойдет – он, в конце концов, сам скончаться может от какой-нибудь холеры. Нет, он на отсрочку не пойдет!

– О, я с ним поговорю, – тонко улыбаясь, пообещала Анна Терентьевна. – Однако даже если свадьба состоится завтра утром, это для нас единственный выход. Как ты не понимаешь, Паня!

– Увы, понимаю, и очень хорошо. Но Лиза! Ты подумала о ней?

Анна Терентьевна пожала плечами:

– Что Лиза? Не стану тебе говорить всего – это в твоем состоянии может повредить, – но, к сожалению, Лиза… Ах, ну чем Игнатий Феликсович ей не жених? Он состоятелен, занимает хорошее положение в обществе. Дел его в подробностях я не знаю, но дурного ничего не слышала. К тому же – он так красив!

– Ты находишь? Я, между прочим, предлагал ему жениться на тебе, но он не захотел.

– Что? – вспыхнула Анна Терентьевна. – Как ты мог, Павел! Ты поступил как какой-то водевильный пошляк! В конце концов, это бесчестно по отношению ко мне. С чего ты взял, что я вдруг с ходу соглашусь…

– Ага, а Лизу, значит, можно ему с ходу сплавить?

– Павел! – Лицо Анны Терентьевны снова стало сизо-багровым.

Брат и сестра долго пререкались, но после постного ужина в своем узилище Лиза была приглашена в гостиную. Она приготовилась слушать нотации и держаться крепко. Однако сконфуженный вид тети и отца ее озадачил.

– Лиза, сядь, – королевским жестом указала Анна Терентьевна из своего кресла на другое, гостевое.

Лиза присела почтительно, на самый краешек, но поняла, что ругать ее не будут.

– На нашу семью, Лиза, обрушился нежданный удар, – объявила Анна Терентьевна и, не глядя, запустила руку в рабочую корзинку за слезным платком. – Мы на краю гибели…

За таким многообещающим прологом последовал рассказ о крахе «Виктории», о десяти тысячах, о завтрашнем аресте отца, суде и разорении. Анна Терентьевна нарисовала живую картину продажи дома и всего имущества, мыканья по чужим углам среди нищеты и позора. Предложение Пиановича было представлено как благородный жест. Но как ни старалась Анна Терентьевна придать этому жесту побольше величия, сама она чувствовала, что есть тут какая-то неуловимая подпинка.

Павел Терентьевич вдруг сорвался с дивана, куда перешел из спальни для решительного разговора с дочерью.

– Нет, Лиза, не слушай всего этого! – закричал он. – Я, старый дурак, забылся, гнусно понадеялся – но нет! Это немыслимо!

Лицо Лизы в продолжение теткиного рассказа было бесстрастно. Она очень прямо сидела в своем домашнем платьице, измятом от сегодняшнего долгого валянья на кровати. Быстрыми руками она заплетала и распускала кончик косы. Два отражения керосиновой лампы, стоявшей на тетином столике, пылали в ее глазах неподвижным рыжим огнем.

– Павел! – оборвала брата Анна Терентьевна. – Давай обойдемся без достоевщины! Сядь, пожалуйста, на место. Я сейчас просто изложу Лизе суть дела, а она хорошенько поразмыслит и примет нужное решение. Не думаешь же ты, что я стану неволить ее или уговаривать? Просто вещи надо видеть такими, каковы они есть. Лиза умная девочка и с сердцем. Не скрою, предложение Игнатия Феликсовича неожиданно и несколько экстравагантно, но, если учесть все обстоятельства, нельзя не признать…

– Ах, тетя, к чему столько слов? – вдруг тихо сказала Лиза, продолжая плести косу. – Все и так ясно. Я выйду замуж за Пиановича.

12

Анна Терентьевна ждала чего угодно, только не такого ответа. Она готова была к слезам, к шумной сцене, к обмороку, наконец. Однако Лиза была деловита и спокойна. Это ни в какие ворота не лезло!

Павел Терентьевич тоже был потрясен. Он, как и утром, зарыдал, будто маленький ребенок.

– Я так не могу! Мне стыдно! Я не вынесу, – пробормотал он и выскочил из гостиной.

Анна Терентьевна осталась восседать в своем кресле и даже сохранила на лице королевскую гримасу с чуть поднятыми бровями и поджатым ртом. Но глаза ее отказались моргать и просто остекленели в орбитах.

– Лиза! – воззвала она по светской привычке не замолкать в сомнительных ситуациях. – Надеюсь, ты отдаешь себе отчет…

– Тетя, вы опять? Ну, чего воду в ступе толочь! Я все понимаю. Не идти же папе в тюрьму, а нам с вами в поломойки.

– Не будь жестокой, Лиза! Мы не собираемся тебя принуждать. Ты вправе…

– Ах, ничего я не вправе! И пусть будет, как я сказала, – отрезала Лиза.

После долгой паузы, когда в беседу вступили гостиные часы, шумно отбившие одиннадцать раз, Анна Терентьевна вновь набралась смелости и открыла рот. Она мягко сказала:

– Мы с папой понимаем, что ты еще очень молода. Я буду просить Игнатия Феликсовича отложить, насколько возможно, вашу свадьбу…

– Он не согласится, поэтому лучше не тянуть, – отмахнулась Лиза.

– Ты так загадочно это сейчас сказала! – удивилась Анна Терентьевна. – Быть может, есть что-то, чего я не знаю? Вы уже переговорили? Может, ты уже любишь его?

– Нет, конечно.

– Неужели Игнатий Феликсович нисколько тебе не нравится? – продолжала допытываться тетка. – Это странно! Он чрезвычайно красивый мужчина.

– Ни капельки не нравится. И на отсрочки не согласится. Я ведь вижу, какой он.

– И какой же?

– Скверный до крайности. Он мне пока мало плохого сделал, но я его терпеть не могу. Поэтому свадьбу надо сыграть как можно быстрей.

Анна Терентьевна раздраженно обмахнулась слезным платком, который призван был насквозь вымокнуть, но так ни разу и не был приложен к глазам.

– Я тебя отказываюсь понимать, Лиза! – сказала наконец тетка. – Ты согласна выйти за человека, которого не терпишь? Я догадываюсь, что ты по-детски употребила слишком сильное слово, но все-таки… Ты обижена на Пиановича за то, что он сказал мне про… Нет, все равно не понимаю! Если терпеть не можешь, почему не откажешь?

– Нам нужны десять тысяч.

– Но твоя судьба? Твое счастье? – спрашивала Анна Терентьевна, краснея и ужасаясь. Больше всего она боялась, что Лиза воспользуется ее замешательством и отвергнет и Пиановича, и всеобщее спасение.

– Мое счастье тут ни при чем, – отрезала Лиза. – К тому же я быстро с ним разведусь. Сейчас все так делают.

– Лиза, что ты говоришь! – вскрикнула Анна Терентьевна. – Откуда у тебя такие мнения?

– Бросьте, тетя! Мы живем в двадцатом столетии. Что ж делать? Я не люблю Пиановича, мне противно его так называемое благородство, меня тошнит от его красоты, но я выйду за него, и у нас будут эти десять тысяч. Все просто! Остальное – мое дело. Не надо только говорить о святости брака. Я очень устала. Спокойной ночи!

Вялой походкой Лиза двинулась к двери, а на пороге задержалась:

– Надеюсь, домашний арест с меня снят?

В своей комнате она легла, укрылась с головой, но все-таки слышала снизу голос отца и теткин плач, похожий на уханье совы.

Следующее утро, ветреное и ясное, ничем не отличалось от других солнечных утр. Однако в доме Одинцовых все встали с неуверенными и тревожными лицами, хотя старательно делали вид, что ничего не произошло. Матреша с Артемьевной преувеличенно гремели на кухне кастрюлями, Павел Терентьевич старательно болел – смирно лежал в кровати и уже дважды выпил бром. Анна Терентьевна неожиданно для себя закончила вязание антимакасара, и пришлось взяться за следующий, не очень-то и нужный.

Напившись чаю, Лиза по привычке взялась составлять в уме послание Ване и воображать, что Артемьевна уже несет это письмо. Но куда несет? Она даже не знает Ваню в лицо!

Лиза вызвала няню с кухни, где затевался какой-то неуместный рыбный пирог. Няня, вытирая руки о фартук, сразу огорошила Лизу:

– А я твоего видала. Волос у него белый, Рянгины фамилия, верно? Парнек хороший.

– Шшоки красные? – фыркнула Лиза.

– Не особенно, – невозмутимо ответила няня. – Молодой он ишшо. А семейства хорошего, я узнавала. Дом купили каменный над самым мостом – деньги есть, значит. Отец у него, два брата женатые, сам он младший. Один брат в Иркутске остался, на тамошнем их деле, а отец с младшими сюда подался. Конечно, они не из благородных, на рояли никто у них не играт, но семья хорошая: в церкву ходят.

– Как будто плохие не ходят?

– Смотря в каку церкву. Вдруг он иной веры? А раз нет, с таким любиться не срам. Зови его ко мне в каморку…

– Няня, няня! Что ты!

Лиза махнула рукой и побежала прочь. Ваню надо было увидеть прямо сейчас, немедленно, и никаких писем! Теперь дома ее никто удержать не посмеет. Она на бегу нацепила шляпку, засунула под шляпную резинку косу и выскочила за калитку.

На Почтовой было пусто. Прохладный ветер вздул Лизино платье и растрепал волосы вокруг лица. Наконец-то Лиза почувствовала себя совершенно свободной – почти как ветер, который гнул бурьян вдоль заборов и свивал тротуарную пыль карликовыми сыпучими вихрями. Сегодня можно делать что хочется!

Почтовая пройдена, а Вани нет. Где же он? Володька с Мурочкой уверяли, что Ваня целыми днями слоняется по Почтовой. Да и сама Лиза его здесь видела, когда ходила с тетей к Пшежецким! Потому пустая улица и редкие ненужные прохожие Лизе показались чуть ли не оскорблением. Она замедлила шаг. Впереди маячили лишь пыльная дорога, пустота и тоска. Даже заплакать захотелось! На том перекрестке, где Косой Взвоз стекал с Почтовой прямо в Неть, она остановилась.

Ваня возник перед нею как из-под земли – выскочил из-за заколоченного, слепого домишки. Лиза едва не вскрикнула. Ваня сразу же пошел вперед, почти на нее не глядя. Лиза двинулась за ним, но все-таки сказала тихо:

– Здравствуй. Куда мы идем?

– В сад Копытиных.

– Я туда не хочу! Отвези меня на остров Буян.

– Это где?

– Если спуститься по Взвозу и взять лодку, он как раз напротив. Чудесный остров, совершенно пустой. Песок там беленький, как сахар, и густые ивы. Когда я была маленькой, очень хотела туда попасть. Я думала, это и есть остров Буян, который у Пушкина.

Ваня покачал головой:

– Не годится. На берегу народу сейчас никого. Уехать нам не дадут.

Лиза так изумилась, что забежала вперед и заглянула в Ванино лицо. Тут только она поняла, почему он отворачивается: его левый глаз совершенно заплыл и был окружен радужным желто-пурпурным пятном.

– Боже! Это они сделали? – прошептала Лиза.

Она сразу же перестала желать лодки и острова и послушно двинулась в сторону городского сада.

– Они, – подтвердил Ваня Лизину догадку. – Это ничего, не больно. Бывали переделки и хуже! Я только вчера все ждал, что вы в окно выглянете. Хоть один разок.

– Меня заперли! Целый день пришлось сидеть под замком. Но я рада, что тоже пострадала, а то было бы несправедливо, правда?

– Нет! Вы не должны страдать. А сегодня вас отпустили?

– В общем-то, да. Только не говори мне «вы», иначе мне кажется, что ничего не было, и мы с тобой почти не знакомы.

Лиза вдруг вспомнила, что выходит за Пиановича. Ей непонятно почему стало страшно. А вчера было все так просто! Она всегда была скора на руку и не любила мешкать и сомневаться. Странная, фантастическая история с «Викторией», десятью тысячами и свадьбой совсем не поразила ее вчера. Себе она казалась очень умной и отважной, и все отлично разрешилось: не надо было больше томиться под замком, играть на рояле, шить гладью. Избавив семью от разорения, она бежала бы прямо из-под венца, в белом платье, вуали и в белых цветах! Они с Ваней уехали бы в Америку или еще какую-нибудь несусветную глушь, чтобы никогда не расставаться.

Сейчас настоящий, а не воображаемый Ваня, бесстрашный и сильный, с синяком под глазом, шел рядом с ней туда, куда сам считал нужным. Она его любила и просто следовала за ним. Она больше ничего не понимала и ничем не управляла. Но Пианович, вчера нестрашный, показался теперь неодолимым. Неужели она наделала глупостей? И все не так просто, как ей думалось вчера?

В саду Копытиных сели на зеленую неудобную скамейку недалеко от входа. Мимо с визгом пробегали детишки, за ними трусили няньки. Взад и вперед бродил по дорожке полоумный толстяк Сущев, размахивая руками и гимнастически отбрасывая в стороны слоновьи ноги. У ворот прохаживался городовой. Все это было ненужно и безобразно. Лиза чувствовала себя очень несчастной до тех пор, пока Ваня на ее руку, сиротливо лежащую на скамейке, не положил осторожно свою.

– Я тебя люблю, – еле слышно сказал он.

Он страшно стеснялся своего подбитого глаза и сидел выпрямившись и показывая Лизе только нетронутый профиль. Лиза сжала изо всех сил его горячие пальцы. Это было совсем не похоже на бесконечные поцелуи в ларинской беседке или под бузиной, но Лизе казалось, она сейчас умрет от счастья.

– В твоей руке моя жизнь, – ответила она тихо.

– Я тебя люблю, – повторил Ваня. – И очень за тебя боюсь.

– Это еще почему?

Ваня чуть повернулся к ней, щурясь и дергая левым глазом, который слезился:

– Помнишь позавчерашних черных людей?

Еще бы Лиза их не помнила! Но пугаться она не собиралась.

– Это хулиганы, – сказала она. – Такова последняя дикая мода у местных босяков. Просто голытьба из Муртазинской слободы!

– Не похоже. Я видел хулиганов, – не согласился Ваня. – Во-первых, хулиганы накачиваются пивом и водкой, а эти были трезвые. Во-вторых, одежда. Хулиганский шик – картузы на макушке, пестрые шарфы и штиблеты со скрипом. Им хочется быть приметными, а эти были черные, как черти.

– Да! Я сразу вспомнила, как Чумилка рассказывал про самураев, которые ходят в черном и ночью не видны. Он сам еще тогда рукав от свитера на голову натянул.

– Вот-вот! Что же, это ниндзя в Нетске появились? Японцы? Ерунда! И что им было надо?

Лиза пожала плечами:

– Не знаю. Попугать? Позабавиться? Меня ведь они отпустили. Я другому удивляюсь: как они нас нашли? Зачем в свербеевскую усадьбу залезли?

– Они за нами следили, – сказал Ваня.

– Как следили? Зачем?

– Сам не знаю. Только я заметил: третий день за мной постоянно ходят какие-то субъекты – то двое сразу, то поодиночке. Может, и больше их, но эта парочка бросалась в глаза. Я потому сейчас решил в сад идти, что здесь народу полно и городовой стоит. Если б мы спустились по Косому Взвозу, наверняка было бы то же самое, что у Свербеевых. Во всяком случае, мои двое шпиков и сейчас тут.

– Где? – изумилась Лиза.

– Только не надо так резко оборачиваться! – остановил ее Ваня. – Один у павильона с водами – вон он к нам сейчас повернулся. А другой остался на улице и иногда в ворота заглядывает.

Лиза исподлобья посмотрела на человека у павильона. Человек, облокотившись о стойку, стоял спиной к задраенному окошку и рассеянно блуждал взглядом в облаках. Одет он был неважно, но франтовато: на голове была не фуражка, венчавшая большинство мужских голов в Нетске, а соломенная шляпа-канотье с затертой малиновой лентой. Галстук он носил тоже малиновый, с розовыми полосками, самого дурного вкуса. Человек в канотье был лет тридцати, крепок, невысок, по-простонародному смугл и имел под носом усики-мушку. Он казался беспечным гуляющим с претензиями на успех у нянек помоложе. Однако, разглядев как следует облака, он вдруг уставился на Лизу с Ваней. Он даже с минуту не моргал, будто его фотографировали, но потом снова устремил взор в небеса.

– До чего противный, – шепотом сказала Лиза. – Что ему надо? Ой, кажется, ему кивает кто-то! Это и есть второй?

– Он самый.

В это время в сад, как бы случайно проходя мимо и картинно подволакивая ногу, заглянул еще один наблюдатель. Этот был уже в картузе и черной блузе. Он явно позировал под модного писателя Горького, хотя имел на носу чеховское пенсне. Лже-Горький также окатил быстрым взором Лизу и Ваню и скрылся за столбиками ворот.

– Господи, кто они все такие? – в панике прошептала Лиза.

– Есть еще и третий, – добавил Ваня. – Тот, как я понял, следит персонально за вами… за тобой. Последние два дня он не покидал Почтовой и фланировал там с утра до вечера. Мне с ним впору уже раскланиваться.

– Если это бомбисты с кладбища, зачем я им нужна?

Ваня покачал головой:

– Идея Фрязина насчет бомбистов меня не убеждает. Те, на кладбище, сразу мне показались странными. Теперь я понял – у них тоже не было лиц. Муртазинские босяки в масках? Чушь. А эти двое? Конечно, не образцы элегантности, но и не представители городских низов. Драка в огороде Свербеевых, эта слежка…

– Это какой-то бред! – закончила Лиза.

– Я все время об этом думаю, – признался Ваня.

– Если б ты была не ты, то есть всем известная благовоспитанная барышня из хорошей семьи…

– То что? При чем тут я? – не поняла Лиза.

– То я решил бы… Знаешь, примерно таким образом берегут и охраняют своих жен и зазноб самые дремучие купцы. Или преступный люд. Тогда эти молодцы в черном либо преданные подмастерья, либо… банда. Но это невозможно! Лиза, вспомни, может, есть у тебя какой-нибудь воздыхатель из лабазников?

– Я вообще не знаю ни одного лабазника, – возмутилась Лиза.

«Зато у меня есть жених, – в очередной раз вспомнила она, и ее сердце тоскливо сжалось. – Сказать Ване прямо сейчас? Нет, нет, нет! У него и без моих новостей такая жалкая улыбка!»

Еще утром она собиралась разыскать Ваню, чтобы сообщить, что бежит с ним в Америку. Она думала об этом всю ночь! Теперь же, при свете дня, сжимая Ванину большую, драгоценную, смугло-красную руку, она не могла повторить вслух эти детские бредни.

Человек в канотье изучающе посмотрел на Лизу и усмехнулся, будто прочитал ее мысли. Он принялся мизинцем о мизинец чистить ногти. Это, наверное, казалось ему занятием изящным и подходящим для публичных мест. Кто его подослал?

– Этот гусь в соломенной шляпе вчера бродил за мной весь день, – сказал Ваня. – Когда дело пошло к вечеру и я понял, что тебя не увижу, я поддался на уговоры Фрязина. Мы с ним отправились в городскую читальню, а этот пошляк потащился за нами. Он даже в читальню влез, листал там годовой комплект «Задушевного слова». Смешно, правда?

– Смешно. А что вы делали в читальне?

– Убивали время. Вернее, я убивал, а Фрязин занимался делом. Он у нас теперь великий сыщик: взял газетные подшивки, стал выискивать в них криминальную хронику и делать какие-то выписки. Он считает, это делает его похожим на Шерлока Холмса – тот тоже вечно рылся в газетах.

– Что именно Чумилка в газетах искал? – поинтересовалась Лиза.

– У него новая идея, и неглупая. Он решил, что, если найти и систематизировать похожие преступления, можно будет сделать вывод, что совершил их один человек. Или одна банда. Он это где-то вычитал и решил применить на практике – вычислить банду по газетным сообщениям.

– И что-нибудь получилось?

– Как ни странно, да. За неделю изысканий в читальне Фрязин обнаружил по крайней мере три разбойничьи шайки. Одна, по его мнению, орудует в поездах Юго-Западной железной дороги – ворует у пассажиров чемоданы и корзины с провизией. Другая шайка в Замоскворечье обчищает квартиры средней руки по большим праздникам, когда все, включая прислугу, отправляются ко всенощной. А вот третья шайка самая интересная и кровожадная. Эти грабят ювелирные магазины. Они часто убивают сторожей либо хозяев, если те неосторожно высунутся на шум.

Лиза наморщила лоб:

– Я, кажется, про это слышала… Верно, отец читал в «Речи» – что-то там приключилось в Могилеве…

– Вот-вот! В Могилеве, а еще в Томске, в Киеве, в Одессе и в Юзовке. Эти удальцы берут только лучшие камни, в основном бриллианты. Они никогда не сбывают украденное в первобытном виде – либо переделывают, либо вынимают камни, потому их даже у скупщиков краденого поймать трудно. Зато наш Вова Фрязин решил вывести их на чистую воду.

– Каким образом?

– О, Фрязин все продумал! Он сопоставил заметки в газетах и определил постоянных участников шайки. Во-первых, это, конечно, главарь – мозг предприятия, профессор Мориарти российского чекана. Фрязин прозвал его Бриллиантовым королем, хотя мазурики сроду не додумаются до такого пышного титула.

– Да, Володька умеет красиво выражаться. Я его тетрадку про кладбище читала! – вспомнила Лиза.

Она немного успокоилась и даже стала с вызовом поглядывать на человека в розовом галстуке. Тот соскучился подпирать заколоченную будочку, из которой вечером подавались воды. Он часто менял позы и курил одну за другой зловонные папироски, которыми был набит его громадный портсигар. Может, если просидеть на скамейке до вечера, этот зловредный щеголь устанет и уйдет? Нет, вряд ли, он мужчина крепкий и на вид очень выносливый.

– Конечно, кроме главаря, в банде есть специалист по вскрытию сейфов. В одном журнале Фрязин прочитал, что на своем языке воры таких умельцев называют очень смешно – медвежатниками, – продолжал Ваня.

Лиза улыбнулась:

– Чумилка если во что-то вцепится, все мелочи подберет. Неужели существуют журналы про воров? А он нашел!

– Хватка у Фрязина есть, – согласился Ваня. – Он заметил еще одну тонкость: обязательно накануне преступления в магазине появляется роскошная дама. Она просит показать лучшие бриллианты, но никогда ничего не берет – просто узнает, что есть самого ценного. Конечно, помимо трех главных лиц имеются и второстепенные: извозчики, помощники, сбытчики. Фрязин всем этим так увлекся, что даже забросил наших бомбистов из склепа. Зря, боевые оказались ребята, хоть и безликие!

– Володька знает, что было в свербеевском саду? – забеспокоилась Лиза.

– Нет, конечно. Этого никто и никогда не узнает, – пообещал Ваня, старательно выдерживая профиль. – Только дальше так невозможно! Я не могу тебя не видеть. Я знаю теперь Почтовую наизусть – две лавки, сто четыре дома, деревянный тротуар, по которому между номером двадцать вторым и двадцать четвертым лучше не ходить, не то провалишься. Многих собак знаю в лицо и по имени: Дамка, Зеро, Шайтан. Изучил дворников, кухарок, мелочных торговцев, мальчишек разных возрастов и званий. Иногда даже знаю, что у кого сегодня готовят, как дурак из сказки Андерсена. И еще знаю, что труднее всего на этой улице встретить тебя.

Лиза сказала, глядя в упор на соглядатая в канотье:

– Это несчастье и стечение обстоятельств, что мы не виделись. Если ты зайдешь к Фрязиным и дашь мне знать, я как-нибудь вырвусь. Я тебя люблю.

Ваня благодарно сжал ее руку.

– Я уже думал, как бы познакомиться с твоей тетей, – уныло сказал он. – Лучше всего было бы, если б она тонула, а я ее спас. Но это вряд ли! Я даже приблизиться к ней боюсь: она очень похожа на императрицу Марию-Терезию из учебника истории. С чего бы она стала тонуть? Но ведь должен быть какой-то выход! Глупо, но мне еще целый год учиться в гимназии.

– А что потом? – спросила Лиза, снова обмирая при воспоминании о десяти тысячах и Пиановиче.

– Я собирался ехать в Петербург, в училище барона Штиглица, изучать архитектуру. Отец очень одобряет – у нас ведь строительное дело. Но теперь я никуда не поеду. Потому что ты здесь.

Лиза задумалась.

– Интересно, нас могут прямо сейчас обвенчать? – вдруг спросила она.

Ваня настолько удивился, что забыл осторожность, повернулся и глянул на Лизу обоими своими глазами – одним расширенным серым, другим сплющенным в щелку, в пурпурной раме.

– Вы… ты бы согласилась? – еле слышно спросил он.

– Да, – быстро ответила Лиза. – Только для этого, кажется, нужно много всего – согласие родителей и прочее. Поэтому надо венчаться тайно.

Эта замечательная мысль только минуту назад пришла ей в голову, но понравилась больше Америки. Если они с Ваней заранее обвенчаются, браке Пиановичем будет признан недействительным, и она прямо в белом платье, в цветах… Что будет дальше, она не знала. Да не все ли равно!

– Представь только, Ваня, как будет интересно! – вскричала она, чтобы не думать о невозможном и плохом. – Мы оба преспокойно ходим в гимназию, а на самом деле обвенчаны! Слово красивое, да? Как будто колокольчики звенят. И никто ничего не будет знать! Я читала, что такое бывало, правда, в старину.

Практический Ваня молчал, явно огорошенный такой перспективой. Он только глядел на Лизу искоса, восторженным здоровым глазом, и то краснел, то бледнел. У него был такой потрясенный вид, что соглядатай в засаленном канотье уже без всяких маскировочных уловок пялился на него и даже чуть присел, чтоб разглядеть получше.

– Ты не хочешь венчаться? – с подозрением спросила Лиза.

– А вы… ты… не пожалеете? Вы… ты… такая необыкновенная, а я… – упавшим голосом бормотал Ваня.

– Ну вот, я так и знала! Русский человек на рандеву! И не надо. И забудь.

Лиза готова была то ли расхохотаться, то ли расплакаться, а скорее всего вскочить и убежать. Это она в конце концов и сделала – вырвала у Вани свою руку и резко встала. Все ее надежды мигом заволокло мраком, даже дышать стало трудно.

Вскочил со скамейки и Ваня:

– Лиза, вы… ты меня не поняла! Я готов! Я все сделаю! Я буду венчаться, я умру за тебя хоть сейчас! Только не плачь…

Она, оказывается, уже плакала? Не только негодяй в канотье глазел теперь на нее, но и гимнаст Сущев, и кое-какие няньки. Толстый зевака в матроске, лет четырех, подошел к Лизе почти вплотную и открыл глупый рот, облепленный песком, который он только что ел.

Лиза взяла себя в руки и приложила палец к губам:

– Тс-с-с! Ваня, пойдем отсюда. Меня, наверное, уже по всему городу ищут. Ты даже представить себе не можешь, до чего я несчастная!

Они быстро вышли из зеленых ворот сада, почти пробежали Самсоновскую и свернули на Почтовую. Долго скучавший человек в канотье с видимым удовольствием припустил за ними рысью. Второй соглядатай – тот, что подволакивал ногу, – держался сзади на изрядном расстоянии, но тоже не отставал.

– Ваня, знай: скоро может случиться что-то ужасное. Я всего сказать не могу, но только… Нет, все равно не могу! Этого не может быть, – быстро, на ходу говорила полушепотом Лиза.

Ваня ничего не понимал, но отвечал твердо:

– Я сделаю все, что ты скажешь. Я навсегда тебя люблю, не сомневайся. Просто я растерялся и не мог поверить, что у нас будет такое счастье.

– Ах, если б только счастье! – почти плача, проговорила Лиза. – Я теперь даже не знаю, что со мной будет. Ты, Ваня, главное, помни, что я одного тебя люблю. Тебя! Тебя! Ты ничему не удивляйся, даже если что-то странное узнаешь, ладно?

– Ладно, – согласился Ваня, запутавшийся вконец.

За квартал до собственного дома Лиза остановилась.

– Все, дальше не ходи, – сказала она. – И помни, что я тебя люблю. Я тебе написала много писем, вчера днем и сегодня ночью. Целых пол-ящика! Может, я даже тебе их перешлю с Мурочкой или Володькой. А когда все устроится… Ах, боже мой, как же устроится?

– Ты согласна со мной венчаться? Это была не шутка? – вдруг спросил Ваня. Он все еще не верил!

– Конечно, согласна. Только тайно и не теперь. Я бегу! – заторопилась Лиза. – Смотри, Тихуновский из окошка смотрит. И эти двое за нами притащились! Я так тебя люблю, так хочу, чтоб ты меня целовал, но тут нельзя. Значит, надо обязательно венчаться!

Она взмахнула рукой и вприпрыжку побежала к своему дому. Ветер раздувал ее белое платье и растрепавшийся конец русалочьей косы. Ваня не шевелясь провожал глазами это странное чудесное видение. Двое преследователей подтянулись почти вплотную и остановились от Вани шагах в пяти.

– Королева! – сипло сказал тот, что был в канотье.

Ваня обернулся, чтобы на месте убить мерзкое животное, но оба шпиона уже удалялись по Почтовой в сторону Косого Взвоза. Как ни странно, под руку!

Лиза пробралась в дом через черный ход. Она решила весело и небрежно поздороваться с тетей и не давать отчета, где была все утро. Однако, выскочив на середину гостиной, застыла в изумлении: здесь собралось общество, чересчур многочисленное для буднего полуденного часа. Тетя Анюта восседала в своем кресле, но не в зеленом домашнем платье, а в парадном лиловом, по которому были нашиты букеты из черного гипюра. Прическа ее была сегодня особенно безупречной, увенчанной испанским гребнем. Павел Терентьевич, правда, надел будничный костюм, зато с новым галстуком. А главное, при Лизином появлении с гостевого дивана одновременно, как заводные, поднялись Игнатий Феликсович Пианович и его секретарь Адам Генсерский.

Эти двое всегда отличались европейским (по крайней мере, варшавским) шиком и одевались похоже, как хористы в опере. Сегодня они превзошли себя: явились в изумительных летних костюмах. У Пиановича наряд имел тонкий зеленый оттенок, а у Генсерского розоватый. Генсерский улыбался всеми своими деснами, Пианович держал в руках большой букет темно-красных роз. Этот букет напомнил Лизе о Зосиных похоронах, но Игнатия Феликсовича она великодушно простила – выбор цветов в Нетске был невелик. К тому же Пианович был сегодня бледнее обычного, не так ловок и скор в движениях, а его рука, сжимавшая шелковистую букетную бумагу, заметно дрожала.

«Ба, да это сватовство!» – догадалась Лиза. На нее напало буйное, мстительное веселье. Она перебросила на грудь совершенно растрепавшуюся косу, дунула с нижней губы вверх, чтобы убрать волосы со лба, и сладко улыбнулась.

– Сегодня очаровательная погода, не правда ли? – сказала она фальшивым голосом и обвела глазами присутствующих.

Тетя Анюта почуяла неладное и заерзала в кресле.

– Лиза, дитя мое, – начала она, скрипнув парижским корсетом, который уже два года не надевала. – Ты так внезапно вбежала… Впрочем, мы ждем тебя уже более часа!

– Я гуляла, – объяснила Лиза. – Гостей я не ждала – мы ведь не принимаем по средам. Но если уж так случилось… Прошу садиться, господа! – Она указала на диван так, как учили тетку в Павловском институте, и даже изящней.

– Позвольте, Елизавета Павловна, преподнести вам это!

Игнатий Феликсович протянул букет. Лиза по-институтски присела и полюбовалась цветами в меру восторженно, в меру небрежно.

– Какая прелесть! Какой аромат! – сказала она, опуская лицо в гущу роз и ощущая легкий запах прели. – Я вам признаюсь, Игнатий Феликсович, никто еще не дарил мне таких дорогих цветов. Подобный букет я видела лишь однажды в жизни – на гробу нашей бывшей соседки Зоей Пшежецкой.

Последние Лизины слова заглушил судорожный теткин кашель, а Игнатий Феликсович стал еще белее и длиннее лицом.

– Вы пока дитя, – пробормотал он, – но впереди вас ждет море цветов, я обещаю. А для сладкоежки Бетти у меня кое-что припасено.

Оказалось, на карточном столе уже разложены две гигантские конфетные коробки. В одной – любимые Лизины конфеты с кремом, в другой – нескромные, пока запрещаемые теткой пьяные вишни.

– О! Какое чудо! – преувеличенно восхитилась Лиза.

Она нетерпеливо вскрыла коробку с вишнями и засунула конфету в рот.

– А когда я стану пьяная? – наивно спросила она. – Или для этого надо съесть много конфет?

– Милое, простодушное дитя! – шепнула Пиановичу Анна Терентьевна, внутренне дрожа от дурных предчувствий. – Ты, Лиза, быть может, поднимешься к себе? Причешешься, переоденешься и вернешься? Нам с тобой есть о чем серьезно поговорить.

– К чему тянуть? Уже битый час тут сидим! – вдруг вскрикнул Павел Терентьевич. Он выглядел очень сконфуженным и недовольным.

Анна Терентьевна глянула на брата укоризненно:

– Павел! Ты не можешь понять: в жизни девушки бывают минуты…

– Мне что-то еще дарить будут? – кукольно захлопала ресницами Лиза.

Она окинула общество холодными глазами и остановилась на улыбающихся деснах Генсерского.

– Постойте… Я, кажется, догадалась. Мне дадут сегодня выпить шампанского! Полный-преполный бокал, верно?

– Лиза, сядь, – прервала Анна Терентьевна. – Так и быть, не станем больше откладывать… Лиза! Игнатий Феликсович оказал нам честь: он просит твоей руки.

Тут уж Анна Терентьевна не смогла удержаться от слез и, выхватив из корзинки платок, уткнулась в него.

Снова встал Пианович:

– Елизавета Павловна! Будучи давно и сердечно привязан к вашему семейству, я не мог… Ваши душевные качества, ваш ум, ваша редкая красота… Я почел бы за честь составить счастье… – И он зачем-то резко, по-офицерски склонил голову.

Лиза никак не ожидала, что Игнатий Феликсович будет так волноваться. Он вдруг налил и залпом выпил целый стакан вчерашней стоялой воды (графин у Одинцовых держали исключительно для гостей, и из-за вчерашних треволнений его содержимое забыли поменять). Затем Пианович достал платок и быстрыми легкими движениями опахнул взмокшее лицо. В комнате сильно и приятно запахло одеколоном.

– Ну, что же, – сказала Лиза надменно. – Не надо больше слов, а то вы, Игнатий Феликсович, совсем запутаетесь. Я согласна.

Анна Терентьевна зарыдала чаще и громче и рукой, свободной от слез и платка, повелительно замахала брату:

– Павел, икону!

13

– Только не это! – воспротивилась Лиза, когда Павел Терентьевич поднялся, чтобы идти в спальню за иконой. – Сейчас благословения не в ходу – слишком патриархально. К тому же господа Пианович и Генсерский, кажется, католики? Значит, выйдет сомнительная сцена. Лучше уж шампанского, а?

Анна Терентьевна укоризненно всхлипнула:

– Лиза! Не шали в такую минуту. Не думайте, господа, она шампанского даже не пробовала никогда. Не знаю, что ей взбрело в голову… Обними меня, дитя мое!

Анна Терентьевна встала с кресла и раскинула руки. Пришлось обниматься. Прижимая к себе Лизу, тетя Анюта исхитрилась ущипнуть ее и прошипеть в ухо: «Не позорь нас!» Павел Терентьевич тоже смущенно обнял дочь, затем брат и сестра заключили в объятия Пиановича. Одному Генсерскому не досталось никаких ласк.

– Ну, вот и хорошо, – подвел черту Павел Терентьевич, который чувствовал себя не в своей тарелке. – Чего теперь тужить? Матрена, так и быть, неси шампанское, что принес господин Пианович. Оно в кадке у колодца, холодное!

Игнатий Феликсович вдруг заволновался, переглянулся с Генсерским и достал из жилетного кармана коробочку:

– Позвольте, Елизавета Павловна, в знак нашей помолвки…

Он вынул из коробочки кольцо и надел его Лизе на безымянный палец. Кольцо удивительно оказалось впору и было с бриллиантовой капелькой, полной колючих цветных искр.

– Мило! Спасибо, – сказала Лиза так, будто ей ежедневно подносили бриллианты.

– Не вы должны благодарить меня, Бетти! Это я вечно буду благодарен вам за счастье, которым вы одарили меня, согласившись стать моей женой. Когда человек, который много страдал, ошибался и потерял надежду, вдруг встречает свой идеал…

«Кажется, что-то такое Чичиков говорил Собакевичу? – припомнила Лиза, которая училась неважно. – Как глупы и пошлы всякие церемонии! И никто не вспоминает ни про «Викторию», ни про десять тысяч. Все счастливы!»

Речь Пиановича, который наконец справился со смущением, потекла рекой. Артемьевна шумно вздыхала в дверях, Анна Терентьевна плакала не переставая. Сцену прервал звон бокалов на подносе: разволновавшаяся Матреша внесла его не так ловко, как обычно.

Шампанским занялся Генсерский. Не переставая улыбаться, он вонзил штопор в пробку, чуть присел, натужился. Раздался залп. Лиза даже глаза зажмурила, но все обошлось: после того как стихли вскрики и улегся пенный фонтан, хлынувший из горлышка, в бутылке осталась почти половина. Другие полбутылки до локтей вымочили рукава Адама и слегка обрызгали брюки его патрона.

– За прекрасную невесту! – тенорком вскрикнул Адам, вздымая бокал мокрой рукой.

– Вы теперь жених и невеста, поцелуйтесь, – распорядилась Анна Терентьевна.

Лиза подставила Пиановичу смеющиеся губы, но в последний миг увернулась и приняла поцелуй и укол усов жениха своей горячей щекой и растрепанной русой прядью.

– Бетти понравилось шампанское? – спросил немного разочарованный жених.

– На квас похоже! – расхохоталась Лиза.

– Лиза! Лиза! – качала головой тетя Анюта.

После шампанского быстро разошлись. Генсерский отправился сушить рукава, Павел Терентьевич – в постель, болеть, а Анна Терентьевна уединилась с Пиановичем в кабинете, чтобы обсудить некоторые практические вопросы.

Лиза не совсем верно угадала намерения жениха. Хотя Игнатий Феликсович и слышать не желал, чтоб невеста закончила полный гимназический курс, со свадьбой не торопил. Он как раз хотел, чтоб все было как положено: венчание в церкви и в костеле, блестящий ужин, а то и бал, проводы молодых в свадебное путешествие. Целью путешествия оказалась не Варшава, как предполагала Анна Терентьевна, а Ницца, о которой она и думать не смела.

Вообще Анна Терентьевна недоумевала. Еще вчера, спасая Одинцовых, Игнатий Феликсович уверял, что эти десять тысяч у него последние, что он жертвует всем и остается после своего благородного жеста гол как сокол, чуть ли не в одном зеленом костюме, который на нем, и в лаковых штиблетах. Однако сегодня возникли вдруг и колечко с бриллиантом, и речи о бале, и поездка в Ниццу. Игнатий Феликсович объяснял чудеса внезапным получением гонорара за некое щекотливое приватное дело. Еще несколько подобных дел должны были вот-вот принести ему кучу денег.

Для очистки совести Анна Терентьевна вновь заикнулась о Лизином образовании. Пианович на сей раз почти вспылил:

– Далась вам, милая Анна Терентьевна, эта гимназия! У Бетти нет ни малейших способностей к наукам. Она преуспевает в одном французском, к которому вы с детства ее приучили. В Ницце она будет совершенствоваться. К чему еще два года маяться за партой?

– Но сейчас принято, чтобы девушки кончали курс.

– Где принято? Кем? Беднотой, которая прочит дочек в кассирши? Помилуйте, ни одна великая княжна гимназий не кончала!

Анна Терентьевна была сражена, но все-таки пробормотала:

– Лиза чересчур молода…

– И вы поете ту же песню, что Павел! Где ж чересчур? Бетти здоровая крепкая девушка. Если б вы, милая Анна Терентьевна, не одевали ее в эти куцые платьица, ей легко можно было бы дать лет восемнадцать, а то и все двадцать. Она физически готова к браку, дала мне согласие с видимым удовольствием – чего ждать? Вы хотите, чтоб она еще два года бегала по кустам с мальчишками? И бог знает что там с ними вытворяла?

Анна Терентьевна покраснела и поджала губы:

– Я попросила бы вас, Игнатий Феликсович, осторожнее подбирать выражения, когда вы говорите о вашей невесте.

Пианович прикусил язык, но быстро нашелся:

– Я не думаю о Бетти дурно. Но я ощущаю груз ответственности за нее. Моя обязанность уберечь невинное дитя от грубых соблазнов нашего захолустья. И не будем больше спорить, милая Анна Терентьевна! Назначим свадьбу на конец августа. До этого времени подготовьте необходимое приданое, я все оплачу. Я не имею в виду мещанские перины и кастрюли, боже упаси! Но завтра же поезжайте к Сапуновой и закажите Бетти приличный гардероб. Подчеркиваю, взрослый!

– Но Лиза так молода…

– Взрослый! – с нажимом повторил Игнатий Феликсович. – Бетти красавица, так пусть все это видят. Мне по портнихам ездить неудобно, но фасоны в журналах я укажу. Бетти девушка английского типа, поэтому ничего кафешантанного и расписного. Косу подобрать – так Бетти сразу станет казаться старше. Никаких роз и сиреней на шляпах, как вы любите! Только перья и газ. Обувь и перчатки исключительно английские, в крайнем случае шведские. И себе закажите что-нибудь приличное и современное. Вот вам на первые расходы – у вас ведь ни гроша.

Сбитая с толку, Анна Терентьевна побурела под пудрой, но деньги взяла. Толщина пачки ужаснула ее больше, чем внезапный хозяйский тон Пиановича. «Бедная моя девочка! – почему-то подумалось ей. – Он богат как Крез. Что с нами всеми будет?»

– К этой субботе должно быть готово хотя бы одно вечернее платье, – подсчитав что-то в уме, сказал Игнатий Феликсович. – Устроим официальную помолвку. Будут немногие, но лучшие. Прятаться я не намерен, это брак по взаимной склонности. Надеюсь, вы не считаете иначе, милая Анна Терентьевна?

– Нет, что вы, – растерянно ответила тетя Анюта.

Она сидела в кресле в своей обычной королевской позе. Ее держали корсет и привычка, но не гордыня. Еще вчера она лихорадочно искала спасения и радовалась, что спасение пришло. Она так расписывала Лизе достоинства жениха, что на дне ее отцветшей души отыскалась даже собственная, десятилетней давности влюбленность в Игнатия Феликсовича, тайная и давно зачахшая. Но теперь Пианович ею управлял, и с ним было непривычно, тесно, душно.

– Меня ждут дела, – объявил вдруг Пианович, вставая.

Наверное, он сам почувствовал, что слишком раскомандовался, потому припал к руке Анны Терентьевны нежно и надолго.

– Пошлите, пожалуйста, Бетти проводить меня до калитки, – ласково проговорил он, все еще пожимая королевскую руку. – Будем привыкать к положению жениха и невесты.

Анна Терентьевна согласно кивнула, но крикнула голосом чужим и плаксивым:

– Матрена! Матрена! Сходи за Лизой!

Лиза явилась в гостиную с беспечным видом. Она до сих пор и не подумала причесаться.

– Проводи Игнатия Феликсовича со двора, Лиза.

Лиза подбежала к конфетным коробкам и сунула за щеку пьяную вишню.

Игнатий Феликсович ждал ее в темных сенях, у раскрытой двери. Суматошный ветер гулял по двору, по траве, снова зазеленевшей после дождя.

– Вы будете у нас вечером? – церемонно спросила Лиза.

– Буду. Мы каждый день теперь будем видеться. Ты рада, Бетти?

– Мне все равно.

Игнатий Феликсович держал в руках шляпу и трость. Одна половина его лица и фигуры была освещена со двора и подрумянена солнцем, а другая таяла в густой тени. Он пристально смотрел на Лизу и улыбался.

– Хочешь, поедем сейчас кататься в пролетке? – спросил он.

– Не хочу. Лучше простимся до вечера.

– Говори мне «ты».

– Не буду!

Лиза вздрогнула от любви и ужаса. Ваня! Это его она сегодня просила говорить «ты»! Если б он сейчас ее видел…

– Бетти, не разговаривай со мной дерзко. Игры и шутки кончились, – сказал Игнатий Феликсович грозно и нежно. – Я стану безумно тебя баловать, если ты будешь слушаться.

– А если не буду?

– Будешь.

– Ну, конечно, вы же меня купили за десять тысяч! – тряхнула она своей нечесаной головой. От этого взмаха, от ее взгляда исподлобья у Игнатия Феликсовича поползли по спине такие сладкие мурашки, что он передернул плечами.

– Ты глупых книжек, наверное, начиталась, – сказал он глухо. – Надо их бросить! У тебя теперь новые обязанности.

– Какие?

– Очень простые: говорить мне «ты», не дерзить, вести себя прилично. Я знаю, ты это отлично умеешь. Еще надо причесываться и подбирать сзади косу, как ты сама давно хотела. Ну, и еще малость осталась. Вот эта…

Лиза вздохнуть не успела, как Игнатий Феликсович прижал ее к дощатой стенке сеней и припечатал ее губы своими. Лиза дернулась, но Игнатий Феликсович был много сильнее. Он крепко притиснул ее к себе, а его ловкая рука быстро прошлась вдоль ее бедер. Все это продолжалось мгновение, но его хватило, чтоб Лиза поняла: этого человека она будет ненавидеть вечно.

Через минуту Игнатий Феликсович отступил к противоположной стене. Он поднял шляпу и трость, которые уронил, целуя Лизу. Когда распрямился, его лицо было недовольным и красным.

– Несложно ведь, правда? – быстро сказал он.

– Мне не понравилось, – ответила Лиза. – У вас слишком жесткие руки и колючая борода. Давайте не будем целоваться до свадьбы.

– Э, не выйдет! – покачал головой Игнатий Феликсович. – Жених имеет право на некоторые скромные ласки невесты. Я и сам не хочу слишком распаляться, однако порядок есть порядок. К тому же ты должна привыкать ко мне. После венчания нас свяжет великая и страшная сила физической страсти. Она соединяет мужчину и женщину помимо их воли. Тобой она овладеет так же, как сейчас владеет мною, а пока ты глупое дитя.

– Я не дитя! Вам не обидно, что я люблю другого?

– Этого белобрысого щенка, которому ты вешалась на шею в беседке у Фрязиных? – пожал плечами Пианович. – Да, пикантное было зрелище. Но ты вела себя настолько неуклюже, что я не сомневаюсь – ты ангел чистоты. Мальчишку забудь. Ты согласилась стать моей. Если у меня жесткие руки, обнимай и целуй меня сама, но только всерьез. Это ведь такой пустяк – за десять-то тысяч!

– Вы негодяй! – не выдержала Лиза.

– Вот ты и начала попрекать меня деньгами! А я просто тебя люблю, и довольно давно. Я спасаю твою семью, даю средства, тебя не соблазняю, а беру замуж. Чего же тут негодяйского?

– Да все!

– Ну и логика! Недаром в гимназии считают, что у тебя куриные мозги. Хотя ты не дура, раз я от тебя без ума.

– Вы негодяй!

– Говори мне «ты»!

– Ты негодяй!

– Ну, вот и поладили, – криво усмехнулся Игнатий Феликсович. – Если б ты видела, какая ты сейчас прелестная! А твои губы пахнут пьяной вишней. Норовистая кобылка! Из таких-то и выходят самые резвые и послушные.

Лиза возмутилась:

– Вы что, дрессировать меня собрались? Не с помощью ли хлыста?

– Почему нет, если не получится с помощью рафинада? Я опытный жокей. Лучше не зли меня, Бетти! Пока твои выходки меня забавляют, но надолго ли? Итак, поцелуй меня – так и быть, сегодня в щечку, но сама. И скажи: «До вечера, милый!»

– Не хочу! – топнула ногой Лиза.

– Ты в нашем городском театришке смотрела пьесу «Укрощение строптивой»?

– Конечно! На премьере Варнавину поднести целых шесть серебряных портсигаров.

– Вот счастливец! Итак, ты знаешь, чем эта пьеса кончилась. Ты не тупица, так что давай сразу играть финал.

– Не буду!

– На кону десять тысяч – или папа в тюрьме.

Лиза закусила губу, немного подумала, потом молниеносно чмокнула Игнатия Феликсовича в щеку и тут же вытолкнула из сеней. Он споткнулся и, чтобы не терять достоинства, стал медленно спускаться с крыльца. У калитки обернулся. Лиза стояла наверху лестницы. Ветер раздувал ее платье, но она и не думала прижимать подол к коленкам.

Игнатий Феликсович помахал шляпой:

– Бетти, попрощайся со мной как следует. Я жду!

– До вечера, милый! Чтоб тебя черти взяли!

Пианович рассмеялся и вышел.

Лиза вернулась в свою комнату. Учебников на ее столе больше не было, зато стоял букет роз. Цветы уже привяли и выглядели мятыми. Первым желанием Лизы было выбросить их за окошко. Но она тут же подумала: «Чем эти бедные цветы виноваты? Их убили по приказу человека, который платит за меня десять тысяч. Мы вместе с ними пострадали!»

Она подошла к книжному шкафу, засунула руку за тощие томики Гоголя из приложения к «Ниве» и вытащила ветку сирени. Сирень эта когда-то была белой, а теперь поржавела и скрючилась от сухости. Она пахла пылью и тленом. А ведь так недавно Ванина горячая рука протягивала ее Лизе, и сирень пахла сиренью, и листья влажно трещали, и цветки-крестики белели в темноте.

Эх, Ваня, Ваня! Что-то теперь будет?

Лиза потрогала губами жалкую, мертвую, сухую ветку. Все они, цветы, вянут – про это есть тьма пошлых стишков. Всякая жизнь кончается быстро! Та страшная сила, про которую говорил Пианович, тоже есть, но она навсегда бросила Лизу к Ване, а его к ней. Пусть же судьба уносит прочь, в бездну, красивого и ненужного Пиановича! Вот он злится, размахивает руками, хочет за собой утащить Лизу – живую или мертвую. Лиза не могла представить себя мертвой, но вообразила точно такой же гроб, какой был у Зоей. А кругом цветы, живые и фальшивые…

Когда в дверь постучали, Лиза вздрогнула.

– Кто там? – испуганно спросила она.

– Я. Можно? – ответил немного насморочный Кашин голосок.

Потом и сама она появилась – как всегда, в сереньком платье на вырост, со своей дурацкой сумочкой и, кажется, заплаканная.

– Проходи, – сказала Лиза. – Садись вот здесь. Нравятся розы?

– Я роз не люблю, хотя это божий цветок, – призналась Каша. – Они очень дорогие. Их не дарят просто так.

– Верно! И знаешь, кто мне подарил розы? Мой жених.

Каша, которая всегда была занята только своими делами, удивилась очень мало. Она равнодушно спросила:

– А за кого ты выходишь?

– Ты разве не заметила, что от нас вышли Пианович с Генсерским?

Наконец-то Кашу задело за живое! Она залилась краской и отвернулась к стене. Даже уши у нее горели алым огнем. Лиза ей назло молчала.

– Ты выходишь… за Адама? – шепотом проговорила Каша и закусила ноготь большого пальца. Обычно в классе это означало, что она чего-то недозубрила и проваливается в тартарары.

– Не за Адама, ведь я не Ева, – усмехнулась Лиза. – Мой жених – Игнатий Феликсович.

– А! – вздохнула Каша. – Он очень хороший и добрый. Только немного… немолодой для тебя.

– В самый раз! А тебе что, больше нравится Адам?

Каша продолжала краснеть, хотя, кажется, дальше было некуда – наверное, даже ее коленки стали пунцовыми. Но поскольку она презирала ложь, сказала прямо:

– Да. Он когда-то мне очень нравился. Это было в прошлом, иначе я бы тебе не призналась. Теперь могу. В него, конечно, трудно не влюбиться! Он ни о чем не догадывался. С этим покончено навсегда.

Ну и ну! Лиза вообразила бледный взгляд Генсерского, его тонкий, как бы вбок глядящий нос, его десны – и пожала плечами. Впрочем, это ничего не значит! Влюбилась же Мурочка в Варнавина, Матреша – в плосколицего Митрошу.

– Согласна, Адам элегантный, – сказала Лиза сочувственно.

– Это в прошлом, – повторила Каша. – Я больше никогда не смогу полюбить мужчину. И замуж никогда не выйду! Это значит погубить себя навеки.

– Не надо говорить такие вещи, пожалуйста, – попросила Лиза. – Это минутное и пройдет. Не сошелся же свет клином на Адаме!

– Адам тут ни при чем. Я прочитала Зосин дневник.

С Лизиного лица сошла улыбка.

Каша поглядела испытующе и сказала:

– Я знаю, Одинцова, ты меня не очень любишь. Меня вообще никто не любит, даже мать. Особенно теперь. Я совсем одна! Тебе такое, наверное, трудно вообразить?

– Нет, почему же? – совершенно искренне ответила Лиза.

– Мама отделывает теперь наш костел и отдала туда все Зосины деньги. От Зоей не осталось ничего на память, кроме этого дневника и безделушек, которые украла горничная Даша. Знаешь, эта Даша очень странная. Она говорит, что очень любила Зоею и теперь не хочет, чтоб все Зосины драгоценности достались Богу. Он ведь сам Зоею создал такой шальной… Невозможно она рассуждает, правда?

– Да, наверное. Особенно для горничной.

– Даша отдала мне Зосин дневник и еще одну вещь – крестик. Носи, говорит, ты на монашку похожа. Я взяла, но открыто надеть не могу – вдруг мама увидит. Хочешь посмотреть?

Каша расстегнула три верхних крючка своего платья и вытащила из-за воротника довольно крупный, в пол-ладошки, золотой крест. В его поперечных концах круглыми налитыми каплями кроваво сияли тусклые рубины. Там, где над головой воображаемого Христа носился Святой Дух, блестели бриллиантики.

– Какая необычная работа! – восхитилась Лиза. – Наверное, старинная, потому что грубоватая. Такие вещи бывают в церквях. Хорошая память о Зосе.

Каша радостно покачала головой:

– Я знала, ты поймешь, Одинцова! Подругами мы никогда не будем, но ты не похожа на остальных в гимназии. К тому же именно ты нашла Зосину шпильку.

– Хочешь, я уговорю тетю отдать ее тебе?

– Не надо, – великодушно сказала Каша. – Пусть и тебе будет память. Я знаю, ты меня не выдашь. Мне твоя помощь нужна. Я ведь на этом кресте поклялась, что отомщу за смерть Зоей. Смотри, что у меня есть!

Каша раскрыла сумочку и показала завернутый в саржу небольшой обоюдоострый нож с тонким острием.

– Отлично режет! Я его на базаре у татарина специально заточила.

– Выглядит ужасно, – согласилась Лиза. – Неужели ты сможешь?

– Смогу!

Каша зажала рукоятку в жилистой руке и показала, как будет колоть убийцу – сверху вниз, если придется нападать со спины, и резко вбок, если надо угодить в сердце. Кашино лицо при этом заострилось и побледнело, губы сжались в ниточку, глаза выцвели от злости.

– Мне кажется, у тебя получится, – сказала Лиза. – А кого надо убить?

– В том-то и дело… – вздохнула Каша, аккуратно заворачивая нож в саржу и пряча в сумочку. – Из-за этого я к тебе и пришла. Ты, конечно, не слишком сообразительная, но когда есть с кем поговорить, думается лучше. Мне теперь надо найти мужа Зоей. Это он ее убил.

– Что? – изумилась Лиза. – Разве Зося была замужем?

– Да. Они венчались, это точно. Я же говорила тебе, что прочитала дневник!

Теперь из сумочки появился уже знакомый альбомчик в светло-зеленом муаре. Кашины пальцы быстро замелькали меж его гладких, убористо исписанных страниц.

– Сейчас, сейчас, – бормотала Каша. – Я хорошо знаю, где это! Я почти наизусть все выучила! Вот: «Мне не замолить грехов страшных…» Нет, чуть дальше: «Любила его, а он не любил и стыдился меня. А ведь мы стояли перед святым алтарем!» Вот видишь? Перед алтарем! И еще: «Я его опозорила, а он меня погубил».

– Может, это Зося фигурально выражалась? В переносном смысле? – предположила Лиза.

– Нет! Я тебе всего перевести сейчас не могу, да и не надо. Но это он заставлял ее обманывать мужчин, жить с ними, брать деньги. Бедная Зося! Я бы на ее месте давно его убила! А она терпела, потому что считала мужем. «М. сделал меня такой дурной, что я буду гореть в аду, даже если с завтрашнего дня стану ангелом. А я ведь снова согрешу!» Вот какая она была слабая.

– Постой, она его М. называет? – прервала ее Лиза. – Может, это первая буква имени или фамилии?

– В том-то и дело, что нет. Думаешь, я первым делом за это не схватилась? – обиделась Каша. – Только тут все перепутано – наверное, чтоб никто ничего не понял, если вдруг прочитает. Зося, например, почти все пишет от своего имени, но когда ей очень плохо или стыдно – от третьего лица. И знаешь, как она себя обозначает? Буквой «О»!

– Почему именно О?

Каша пожала плечами:

– Не могу понять. Морохин, у которого дом недавно сгорел, описан как W., хотя его звали Леонтий Сергеевич. Откуда W? Думаю, она всех зашифровала, потому что боялась.

– Кого ей бояться?

– Мужа! И еще тех, кому она причинила зло. И себя она боялась. И еще ада.

– Знаешь, Пшежецкая, – вдруг решилась Лиза, – я видела Зоею накануне смерти. За день, вернее. Она ехала верхом на белой лошади, в синей амазонке, с компанией. Красивая была неправдоподобно и все смеялась, но на ее лице был ужас. Она на меня так умоляюще посмотрела, будто прощения просила или помощи. Никак я этого взгляда забыть не могу! Ты мне веришь?

– Да, – мрачно ответила Каша. – Все женщины ее ненавидели. Но ты почти такая же красивая, как Зося, и поэтому она, наверное, почувствовала, что у тебя нет зла на других. Красивым все можно, но им достается и горя больше всех. Вот Зося писала совсем недавно: «Я пойду в монастырь, но не теперь. Я очень люблю мужчин…» Господи, читать стыдно! Хотя это правда: «…я люблю их любовь, но меня ужасают убийства… и я больше не могу! Бог на Небе все видит, мне больше молчать нельзя… я никуда больше не поеду… И пусть кончится этот кошмар!»

Каша водила пальцем по строчкам, бормотала отрывочные слова, и ее веки набухали слезами.

– Ничего не понимаю, – сказала Лиза. – Какие еще убийства? Куда она не поедет?

– Зося много путешествовала, – напомнила Каша. – На курорты ездила, в Париж. В Вену слушать музыку.

– А с кем ездила!

– Ты думаешь, с ним? – нахмурилась Каша. – Зося писала, что он всегда рядом и всегда далеко. Как это понимать?

– Перечитай дневник еще раз. Почерк хороший, разборчивый.

– Зато смысл туманный. Зося была такая романтичная! Она любила стихи, романы пана Сенкевича. И она ни в чем не виновата! Она хотела все бросить, жить в нищете, только бы не в позоре. Теперь ты понимаешь, почему я никогда не пойду замуж? И не буду любить ни одного мужчину?

– Не все же злодеи! – не согласилась Лиза. – Вокруг полно порядочных людей.

Каша поморщилась:

– Есть порядочные, но их нельзя безумно полюбить. Вот Пианович очень порядочный, но такой скучный и приземленный. Я не верю, что ты в него влюбилась.

– Верно. Ну и что! Ты, может быть, тоже со временем выйдешь за какого-нибудь положительного господина, которого будешь уважать как человека и брата.

Каша вскочила со стула и прижала к плоской груди свою сумочку:

– Нет, Одинцова, ты все-таки ничего не понимаешь! Я просто уважать и почитать не смогу. Мне надо любить! Я ведь точно такая же, как Зося, только мне не дано красоты. Ах, я ведь уже любила Адама, в прошлом году. Он ничего не подозревал, но разве не все равно? А потом я узнала, что у него на Благовестной улице есть женщина, с которой он живет – глупая, капризная, даже не слишком хорошенькая. У нее свой дом, большой, деревянный. Я видела: она ходит по саду в громаднейшей шляпе, у нее курносый нос, и нянька носит за ней младенца, которого она родила от Адама. Когда я увидела этот нос и этого младенца, поняла, что все в жизни для меня кончено. Я приехала домой, спряталась в нужнике и вскрыла вены переплетным ножом. Вот, смотри!

Каша расстегнула манжету и показала на сгибе левого локтя два неаккуратных шрама. Шрамы были розоватые, недавние.

– Тебе было очень больно? – поежившись, спросила Лиза.

– Ничуть! Когда в самом деле не хочешь жить, ничего не больно. А я жить не хотела. Меня Зося спасла. Обычно пока солнце не зайдет, она сроду к нам не заедет, а тут ее сердце почуяло неладное. Она вошла, а мама говорит, что я уроки делаю. Зося бросилась по комнатам и нашла меня. Тогда у меня уже перед глазами все серое было и качалось. Потом я целый месяц в постели лежала, а Зося каждый день ездила, возила мне сухие абрикосы и шоколад. В гимназии сказали, что у меня малокровие. Помнишь?

– Помню, – подтвердила Лиза.

Отсутствие Каши тогда нисколько ее не огорчило. Но название болезни – малокровие – запомнилось, потому что Мурочка, докторская дочь, очень подробно рассказывала, как ослабевшую Кашу кормят сырой печенкой. Бр-р-р!

– Одна Зося знала, почему я это сделала, – продолжала Каша. – Мама – нет. Но она догадывалась, что я хотела умереть из-за мужчины, и еще больше стала меня презирать. А Зося мне сказала: «Ты легко отделалась. Теперь ты понимаешь, что в любви нельзя быть счастливой, а можно только страдать и всем им мстить». Это так и есть, правда?

Лиза пожала плечами. Она еще слишком плохо разбиралась в подобных вещах. Ее собственная любовь совсем не походила на Кашину.

– Я Зосе обязана жизнью, – сурово сказала Каша. – Когда она умерла, я поняла, что мне осталось одно – найти и покарать ее убийцу. Остальное не важно! Мужчин, как я сказала, я любить больше не буду, а детей не хочу, чтоб их потом не презирать. Я не так сильно верю в Бога, как мама. Она хочет, чтобы в нашем костеле все было мраморное…

– А если ты найдешь убийцу и даже его убьешь, что будешь делать потом? – спросила вдруг Лиза.

– Не знаю. Все равно! Меня ведь отправят на каторгу. Но раз дело будет сделано, ничего больше и не надо.

– Ты думаешь, это все понравилось бы Зосе?

– Нет, конечно, – усмехнулась Каша. – Она была слишком добрая, и это ее убило бы. А я злая! Зося, бедная, и себя опозорила, и семью. Мы ведь графского рода, герба Топор – ты не знала? Панна из Пшежецких не должна быть шлюхой, вымогающей деньги у купчишек и конторщиков. Убийца толкнул Зоею на позор, а я восстановлю семейную честь. Мне бы только знать, кого ненавидеть!

«Наверное, Каша тоже начиталась пана Сенкевича, – подумала Лиза. – Оказывается, всегда у нее есть дело жизни – то Адам, то месть. К чему тогда она так яростно зубрила географию и немецкий?»

– Ладно, – сказала Лиза вслух, – могу тебе обещать, что никому ничего не скажу. Давай думать вместе! Ведь концы с концами у тебя не сходятся.

– Это еще почему?

– Помнишь, когда я шпильку отдала, что Зося сказала? Что не сносить нам головы, если мы будем об этом болтать. Что есть какие-то страшные люди, которые могут за это убить.

– Точно! Я прочитала в дневнике о злом муже и сразу все другое позабыла.

– А зря! Зося боялась этих страшных людей. Их надо найти! Для этого стоит обратиться в полицию.

– Никогда! – вскинулась Каша. – Только не полиция! У меня тайное и абсолютно частное дело. Неужели можно фамильную честь восстановить доносом или судебным разбирательством? Это позор! Нет, я сама все сделаю. Я ни о чем тебя не прошу. Мне просто надо было с кем-то поговорить. Я устала и запуталась.

Каша снова уткнулась в Зосин альбомчик, полистала страницы.

– Не могу понять, кто этот злодей? – бормотала она. – Известно, что Зося его любила. Кого? Шляпин застрелился, Пахотин в сумасшедшем доме, Леницкий тряпка, учителя физики ты сама знаешь…

– Да, с такой бородавкой он в герои не годится, – согласилась Лиза. – Дикий капитан Матлыгин тоже не подходит.

Каша подозрительно сощурилась:

– А вот в этом я не уверена…

– Ну что ты! Его же все знают: он спортсмен, исследователь Азии.

– Вот в этом-то и дело! – оживилась Каша. – Ему вечно нужны деньги на экспедиции, он держит целый табун лошадей. А еще он играет по-крупному! Во всяком случае, когда отец был жив, он играл. Матлыгин сильный, самолюбивый, жестокий. Мне почему-то кажется, он даже может ударить женщину.

– Как? Исследователь Азии?

– Одинцова, глупо!

Каша сказала «гвупо» – совсем как Зося.

– Глупо, Одинцова! Вспомни, какими свирепыми были Кортес и Писарро!

Лиза сделала вид, что вспомнила этих двоих, хотя ничего плохого о них не слышала. А вот Каша училась очень хорошо и всегда все знала.

– Они… эти… били своих жен? – осторожно спросила Лиза.

– Наверняка! И сотнями истребляли индейцев. Но сильнее всего они любили золото. Вот почему Федор Саввич Матлыгин мне сейчас меньше всех нравится. К тому же у него фамилия на букву «М»!

14

Лиза даже знать не желала, кто она такая, эта молодая особа с надменным подбородком и синими глазами, бессмысленно мерцающими из-под ресниц. Стройная, как колонна («Нет уж, скорее прямая, как палка», – поправила картину Лиза). Длинные белые руки равнодушно опущены. Волосы начесаны к бровям и пронзены алмазной стрелой. Подол платья, многослойный и неровный, как бегущие друг за другом речные волны, едва касается белых атласных туфелек. Жемчужные капли улеглись вокруг шеи. Такое великолепие только присниться может! Длинное мраморное тело, белый шифон, жемчуг, холодные камни – а лицо безучастное. От этого оно кажется очень красивым. Лиза рассматривала с удивлением.

Неужели это она сама?

Конечно, кто еще? У Одинцовых в доме было всего одно зеркало в полный рост. Стояло оно в комнате Анны Терентьевны, но сейчас та сидела перед маленьким туалетом, заглядывала то в одну, то в другую зеркальную створку, нервно пудрилась и говорила, говорила, говорила…

– Ты неплохо держалась последние дни, но этот вечер важен особенно… Это твой дебют. Хотя девушки обычно дебютируют на балах, ты не должна… Не горбись, Лиза! Только не сегодня! И говори поменьше. Это украшает и интригует. Игнатий Феликсович не терпит болтливых женщин… Улыбайся, улыбайся! Но не вздумай хохотать во все горло, как в прошлый раз. Благовоспитанная девушка должна показывать в улыбке не более шести зубов. Не более! Даже если все остальные у нее тоже прекрасны… Боже, как ты прелестна в белом! В голубом визитном, впрочем, тоже. И прическа тебе к лицу. Игнатий Феликсович прав: она придает тебе лет и стати.

– От нее голова болит – слишком много шпилек, – скучным голосом ответила Лиза. – И от шляпы с перьями: она тяжелая, как корзина с репой. И туфли жмут!

– Чтобы быть красивой, нужно страдать, – совершенно серьезно повторила Анна Терентьевна избитую фразу. – Зато в тесных туфлях ножка выглядит меньше. Ах, ты затмеваешь всех! После того как третьего дня тебе прислали анонимный букет, мне кажется, твой жених не на шутку начал ревновать. Ты не думаешь?.. Ну, не сердись, моя девочка! Я не хочу сказать, что ты небезупречно себя вела, просто твоя наружность… Тихо! Кажется, кто-то уже пришел? Надо выйти к гостям!

Анна Терентьевна последний раз потеребила пуховкой нос и постучала по полу правой туфлей, особенно тесной, узкой, сверкающей лаком. Новое серое платье облегало ее настолько ладно, что она решила с завтрашнего утра не есть ни булок, ни коровьего масла.

Лиза тоже оглянулась в зеркало. Да, это все-таки она! Красавица в белом сделала шаг и исчезла с тусклой стеклянной глади, оставив неподвижное отражение знакомой комнаты. Эта комната была сама безупречность, если не считать легкого беспорядка, обычного перед большим выходом.

– Ах, моя дорогая! – вскрикнула с порога Аделаида Петровна и потрепала Лизину щеку рукой, колючей от перстней. – Давно ли эта проказница лазала по заборам и просила пенок с варенья? Теперь полюбуйтесь: она уводит лучшего жениха в городе. Кто бы мог подумать, что этот великолепный мужчина так легко расстанется с холостой жизнью!

Ее большое лицо улыбалось, но Лиза знала: Аделаида Петровна с радостью бы искусала самозванку, слезшую с забора и надевшую непростительно красивое платье.

– Да, пропал Пианович! – захохотал Борис Владимирович Фрязин так радостно, что его жена переместила свою улыбку в левую щеку и незаметно пихнула доктора крупным коленом.

Лиза улыбалась в пространство. Ей никого видеть не хотелось. Между тем из дверей мадам Колчевская грозила костлявым музыкальным пальчиком:

– Вы, милая, недоучили у меня сонатину Штейбельта. Не потому ли выскакиваете замуж?

– К чему хорошенькой женщине ваш Штейбельт, Ирина Семеновна? – тряхнул животом весельчак Тихуновский. – Ее дело супругом вертеть!

– Вы еще не нашли квартиры для молодых? Первое гнездышко новобрачных навсегда остается лучшим воспоминанием! – вздыхала мадам Пушко. Ее первое и последнее гнездышко располагалось неподалеку, на Почтовой, и очертаниями напоминало амбар.

Игнатий Феликсович ответил нехотя:

– К чему квартира? Первое время мы с Бетти предполагаем жить за границей.

– Ах!

Жить за границей для мадам Пушко было все равно что жить на Луне – неудобно, боязно, но все-таки – ах!

Игнатий Феликсович давно внес обещанные десять тысяч. Он немного грустил по холостяцкой воле, но не носил больше ни крепа на рукаве, ни темных костюмов. Женихом он был не восторженно-глупым, не почтительно-смиренным, не страстно-нетерпеливым, но очень спокойным, будто его наградили счастьем, как орденом – в очередь и по заслугам. В этот вечер он сидел в уголку, улыбался в бороду, щурился в сторону дам. По праву жениха он подолгу не сводил глаз с Лизы. Задерживался взглядом то на ее шее, оголенной парикмахером и избавленной от вечной лохматой косы, то на красиво выступающем худом колене, то – подолгу – на груди, которая сквозила розовым под вышитым тюлем. Всем этим Игнатий Феликсович был очень доволен.

Анна Терентьевна успокоилась: вечер шел хорошо, гости благополучно разобрались в кучки по интересам. Сама она поддерживала беседу об искусстве.

– Я ничего декадентского не приемлю, – говорила она убежденно. – Это что-то чересчур болезненное.

– А я как раз люблю болезненное! – возражал Тихуновский, румяный, как калач, страшный спорщик. – Это будоражит фантазию.

– А как же правда жизни? А народные типы? А психология, в конце концов?

– Э, к чему все это! Про психологию и типы уже возы книжек написаны – зайдите-ка в городскую читальню! А еще про тяжкую судьбину, про каких-то недовольных дам и про подагрических крестьян. Названия-то все унылые, на один лад, хоть писатели разные – «В дороге», «При дороге», «На перепутье», «Вечером», «Затошнило». Самый захудалый француз ни за что не будет читать, как кого-то затошнило на перепутье. А у нас больная гражданская совесть – давимся, но берем. Нет, в искусстве я хочу необычного, шокирующего, странного! Или пикантного. Или смешного. А с тошнотой да чахоткой милости просим к доктору Борису Владимировичу.

– Вы невозможны! – разом сказали несколько дам.

Игнатий Феликсович шепнул Лизе на ухо:

– Это ты, Бетти, невозможна среди провинциальных бегемотиц. Потерпи, счастье близко! Кстати, а Павел где?

Лиза сделала шаг в сторону, чтобы отодвинуться от его слов и его глаз, прямо уставленных в ее декольте. А Павел Терентьевич выйти к гостям не решился. После своего счастливого спасения он как-то сник, посерел и стал всерьез прихварывать. Он старался не показываться дочери на глаза. Лиза знала: ему стыдно и горько. Он один понимал, как ей плохо!

Зато тетя Анюта держалась отлично. Поначалу она тоже конфузилась и грозила, что не позволит адвокатишке распоряжаться. Однако вскоре стала ездить по портнихам, скупать для Лизы и себя всякие милые безделки и даже заговорила, что оскудевший род Одинцовых восстанавливает прежний блеск. «Светская жизнь стоит мне стольких сил! Мы даже на дачу нынче не поехали», – жаловалась она с удовольствием.

Зато Лиза с каждым днем теряла надежду. Не годилось даже бегство в Америку. Ведь у Пиановича расписка Павла Терентьевича, которая всех их разорит и погубит, если Лиза будет непослушной. Игнатий Феликсович всегда поминает эту проклятую бумажку, когда Лиза не хочет гулять с ним под ручку или отворачивается от прощальных поцелуев в сенях. Она носит купленные им платья и жемчуг, которым когда-то как недостижимым чудом любовалась в магазине у Натансона. Жемчуг тетка признает очень приличным для девушки, как и бледный аметист, стерегущий невинность. Еще у Лизы появились новые туфли, перчатки, шляпы, батистовое шитое белье, шелковые чулки, брошки и булавки. «На тебе, Бетти, нет ни одной нитки, купленной не мной. Я этим счастлив», – говорит Игнатий Феликсович. Еще она обязана есть его конфеты, пить его шампанское, он любит, когда она пьянеет. «Тогда ты не бука, Бетти, как обычно. Тогда ты игрунья, которую – дай время! – я безумно избалую».

Даже уроки не кончились! Лиза обязана была повторять французский и немецкий. «Ты не должна казаться за границей русской дурехой. Ты выглядишь как леди – вот и будь ею». Значит, еще и английский…

А вот встречаться с прежними подругами вроде Мурочки и Каши стало нельзя: это всем могло напомнить, что Игнатий Феликсович женится на девчонке, не доучившейся в гимназии. Мадам Пианович – до чего отвратительно звучит!

Но Лиза была послушна. Она говорила мало, как положено воспитанной девице. Это легко – ей совсем не хотелось говорить. Она улыбалась гостям, с которыми скучнее, чем Чумилке в пыльном чулане. Она без конца что-то примеряла, надевала новое и дорогое, натягивала, снимала, бросала на диван и на стулья, чтоб тетка и няня потом разбирали, расправляли и восхищались. Она, сидя в пролетке, не снимала руки Игнатия Феликсовича со своей талии и мстительно щурилась на витрины магазинов, где тратила без счета его деньги. И почему эти деньги никак не кончались? Почему каждый день был похож на другой, и всегда Игнатий Феликсович перед глазами? Она терпеть не могла его губы, зубы, язык и бороду, а также запах его одеколона, и живот под жилетом, в который приходилось упираться, чтобы он не был слишком близко…

– Как вы правы! – соглашался с дамами, а не с Тихуновским следователь Щуров. – Наши провинциальные нравы почти карикатурны. Анна Терентьевна не зря требует, чтобы литераторы запечатлевали действительность, чтоб негодовали, скорбели…

– Уж исскорбелись до дыр! – не сдавался Тихуновский. – Да, жизнь нелепее Аверченки, но я романтик до мозга костей. Я не кислой капусты желаю, а перчику.

Щуров усмехнулся:

– Романтизм не так безобиден! Вот на прошлой неделе, скажем, пришло в полицию письмо. Какой-то полоумный обыватель, подписавшийся очень пошло – «Тайный друг», сообщил, что у нас в Нетске орудует шайка кровавых убийц. И знаете, где они имеют жительство?

– Где же? – без интереса спросил Тихуновский.

– На кладбище, в склепе Збарасских! Снилась ли вам такая ересь?

«Да это же Володькино письмо! – догадалась Лиза. – Я так и знала, что никто не поверит…»

– А почему бы и не в склепе? – из вредности сказал Тихуновский. – Неглупо придумано. Место гиблое: там ведь эту дамочку-то веселую… придушили? Это, знаете ли, производит впечатление.

– Полиция осмотрела склеп еще во время следствия, – строго заметил Щуров. – Там одни гробы и ничего более.

– Я считаю, в полицию написала какая-то дама, – встрял Игнатий Феликсович. – У дам нервы обычно не в порядке, фантазия игривая. Некоторых даже видения посещают. Письмо ведь дамским почерком писано, Евграф Савельевич?

– Оно писано левой рукой и весьма коряво, – пояснил Щуров. – Слог крайне цветистый и темный – возможно, что и дамский. Но, по моему мнению, писал душевнобольной. Обычное для нас дело!

Тихуновский оживился:

– Вот какой-нибудь местный писака обрисовал бы этот склеп в мистических тонах! Богатая идея. И чтоб в финале сумасшедшая дама, что вам, Евграф Савельич, письмо написала, повесилась бы у входа. Причем полуобнаженной. Сюжет впечатляющий – не Аверченко, а целый Ибсен!

Лиза от любителей искусства отошла к окну. Этому дурацкому вечеру конца не будет!

– Сколько стоят ваши сережки? Скромненькие, но парагошки[11] совсем близнецы. Такие редко бывают, – тут же пристала к Лизе Нина Михайлова, молоденькая офицерская жена, которая теперь считалась лучшей Лизиной подругой. Господи, вместо Мурочки! Нине стукнуло восемнадцать лет, но она была мудра, как змий.

– Это неразумно, – сказала она, когда Лиза призналась, что цены сережек не знает. – Денежки надо считать и потихоньку прибирать к рукам. Мы, женщины, рождены царить и тратить, а мужчины – доставлять нам удовольствия.

– Вы так любите деньги? – спросила Лиза.

– Нет, конечно, – улыбнулась Нина, алчно блестя голубыми глазками. – Но то, что за них можно купить, люблю. И имею право. Да мы обе имеем право! Вы же красавица – весь город гудит, откуда вы такая взялись. А я просто хорошенькая, но все равно считаю, что мои туалеты должны быть самыми элегантными. Мне к лицу желтое, палевое и сиреневое. А вам – белое, черное и, как ни странно, пунцовое. Скажите, а правда, что туалеты вам заказаны у Пакена и Пуаре?

– Наверное. Я не знаю.

– Тогда я обязана вас предупредить, что Пуаре не признает корсетов. По-моему, это ужасно. Не то что выглядит некрасиво – слава богу, мы с вами стройны, как сельди. Но ведь неприлично! Мужчины быстро узнают, что на вас нет ничего сдерживающего.

Я бы сразу почувствовала себя голой и буквально сгорела бы со стыда! Вот покойная Пшежецкая, говорят, корсетов не носила, и этим объясняют ее странную власть над мужчинами.

– Она от природы была царица, – возразила Лиза.

Нине такие слова не понравились:

– Ну уж бросьте! Царица? У нее был крутой лоб, как у барашка, и пальцы коротенькие – фи! Дворняжка, а прикидывалась графиней! В женщине главное порода. Вот у вас порода бросается в глаза. Или посмотрите, какое у меня узкое запястье. Видите? И щиколотка, как положено, в три раза тоньше икры. А Пшежецкая… Распущенность во всем, включая отсутствие корсета, и больше ничего. Хотя у нас в полку многие мужчины по ней с ума сходили и до сих пор не могут успокоиться.

– Неужели? Кто же?

– Известно кто: Кока Леницкий первый. Он даже стреляться хотел. А Матлыгин… Да ну его!

– Что Матлыгин? Тоже думает стреляться? – заинтересовалась Лиза. Она сразу вспомнила свой разговор с Кашей про завоевателей Америки.

– Матлыгин не разговаривает ни с кем и собирается куда-то в Гоби. Он тоскует. Говорят, он одно время тоже жил с Пшежецкой, но она его бросила – он беден. Зато они – курам на смех! – остались друзьями. Публичная женщина и дикий монгол, лишенный и тени элегантности. Два сапога пара! А вы верите в дружбу мужчины и женщины?

Лиза отмахнулась от такой серьезной темы:

– Пойдемте лучше послушаем – кажется, Субботина петь собирается.

– Субботина? С ее вечным насморком?

Хорошо слушать и насморк: в это время не надо самой говорить и улыбаться. Можно даже смотреть преспокойно в окно, и никто не подумает, что тебе надоели гости – просто твоя душа унеслась вслед за звуками рояля. Очень приличная выходит картина: невеста грезит о будущем блаженстве.

В ожидании этого блаженства Лиза давно собрала узелок: белье, два старых платья, которые Игнатий Феликсович велел выбросить в тряпки, чулки, гимназические еще ботики и шерстяной платок.

– Плохое ты задумала, – отрезала няня Артемьевна, у которой Лиза собралась схоронить узелок. – Кончилась твоя воля! Жена себя честно держать должна.

– Я еще ничья не жена, – напомнила Лиза.

– А все одно – сговорена. И отказать не можешь. Терпи теперь! Девка гулят, баба терпит. Забирай от меня свою ветошь и не дури.

– Я люблю другого.

– А кто тебя спрашиват-то? Ты теперь жениха держись. Он мушшина справный, в самой силе, шшоки красные. Девка бабьего счастья не понимат, ишшо глупая. Распробуешь скоро!

Лиза в ответ расплакалась. Даже няня против нее! Что теперь делать? Главное, Ваня все знает – нарассказали ему с три короба. Он может видеть, какая она теперь нарядная, как ездит в пролетке с женихом и скупает брошки да шляпки.

«Он убит», – сказала Мурочка через забор, когда Лиза вырвалась на минутку в сад. Как славно было снова видеть знакомую вязаную шляпку и черносмородинные бойкие глаза!

– Мурочка! Разве вас с Володькой еще не отправили к крестной в Ушуйск? – удивилась Лиза.

– На будущей неделе едем, кажется. А ты куда пропала? Тебя что, из дому совсем не пускают?

Через минуту разговора они все друг про друга расспросили, и Мурочка сказала, что Ваня знает, что он убит, и потому нельзя его больше увидеть ни на Почтовой, ни в копытинском саду. А ведь Лиза последнее время только и делала, что всюду искала глазами знакомую косоворотку, знакомую голову, выбеленную солнцем, знакомые серые глаза в пестрых ресницах. Но нигде, нигде, нигде их не было!

Как-то Лиза очень обрадовалась, за квартал заметив канотье с сальной розовой лентой, усики-мушку и густой извозчичий загар. Он, соглядатай! Лиза почти бегом пустилась по Почтовой к саду Копытиных, ожидая, что вот-вот появится Ваня, которого караулит канотье. Но улица была пуста, сад был пуст, мир был пуст. Отвратительный щеголь неотступно шел за Лизой, игриво пошаркивая. Он замедлял шаг, рылся в карманах или разглядывал пустое небо, когда Лиза останавливалась, и частил мелкими шажками, когда она решалась бежать. Тогда она заскочила в лавку за углом. Сквозь зеленоватое стекло и пирамиды колбас в витрине наконец совсем близко увидела проклятое канотье и профиль со странным, наверное, переломанным носом. Нос этот был плоский, прямой, с ненормально курносым кончиком. Шпиона, значит, били по лицу – и сам он будет бить, если сочтет нужным. А следит он неотступно за ней, Лизой! Даже когда Вани рядом нет! Лиза вернулась домой на Почтовую. Чернота сомкнулась над головой, и жить стало совсем тоскливо.

«Он убит» – так сказала Мурочка.

Но «убит» вовсе не значит «застрелился», хотя именно этого Лиза желала когда-то давно, когда летала с Ваней на качелях, не знала, как его зовут, и не ожидала ничего, кроме лета. Теперь Ваня решил, что она влюбилась в другого, а он забыт, не нужен, брошен. Поэтому Ваня уехал с отцом заказывать мрамор – и для чего? Для нового пола в костеле!

Пол заказала Антония Казимировна Пшежецкая на деньги, оставшиеся после смерти Зоей. Говорили, этих денег куда меньше, чем ожидалось, особенно если припомнить, каких тузов разорила в пух ветреная камелия. Антония Казимировна унаследовала лишь несколько тысяч в ценных бумагах, несколько побрякушек, недоворованных преданной горничной Дашей, да кучу нарядов, которые оказались так экстравагантны, что их неловко было раздавать бедным. Правда, этих средств хватило, чтобы заменить гранитный пол в костеле мраморным и даже кое-что позолотить. Антония Казимировна также выписала из Вильны органиста-искусника. Теперь вместо унылого любительского гудения из-под костельных сводов неслись, гоняясь друг за другом, поглощая самих себя на ходу и чудовищно множась, бесконечные фуги Баха. Костельный пол предполагался тех самых тонов, что в соборе Святого Петра в Риме. Так мерещилось кроткому уму то ли Антонии Казимировны, то ли ксендза Баранека.

– Это конец! – пала духом Лиза, узнав последние новости. – Мурочка, я тебя прошу, я умоляю! Даже клятву с тебя возьму, потому что это для меня важнее всего на свете! Когда Ваня вернется, дай мне знать. Все равно как – через нашу Матрешу или вашу Гашу. Или пусть Володька мне в окно камень бросит – но в ту же минуту, в ту же минуту!

– К чему это теперь? – усомнилась Мурочка. – Все ведь решено. Я слышала, тебе в Париже заказали подвенечное платье. Ты теперь вся в новом и такая красивая, что больно смотреть. Даже Володька вчера весь вечер вздыхал – видел тебя где-то с женихом.

– Это ведь ерунда – платья, шляпы, ленты. Все это в магазине продается! Я люблю одного Ваню, и мне очень надо его видеть. Придумай, душка, что-либо, только посекретней! Знаешь, ведь за мной давно следят, а кто, не знаю. Ходит сзади все время. Какой-то урод в мятом канотье! Наверное, он и сейчас по Почтовой слоняется.

Мурочка ужаснулась:

– Неужели правда?

– Хочешь, покажу его? Перебирайся ко мне!

Приседая в бурьяне, они двинулись к забору, который у Одинцовых прогнулся в сторону улицы и зиял немалыми щелями.

– Гляди, вон он, – шепнула Лиза, приникая глазом к отверстию, образованному в доске выпавшим сучком.

Мурочка вгляделась в щелку:

– Этот, в полосатом пиджаке? До чего противный! Знаешь, я его уже встречала. Первой его наша Гаша заметила. Она решила, что он влюблен в Феню, которая стирает у Тихуновских, и ходит страдает. А он, оказывается, за тобой следит?

– Это самый настоящий шпион – проверено много раз. Только вот чей, никак не разберу.

Мурочка вдруг ахнула:

– Лиза, ты все платье зазеленила! Разве можно на траву коленками становиться? Теперь тебя тетка заругает.

– Не заругает. У нас теперь все по-другому. Скоро у меня будет сто платьев – и никакого счастья. Смотри же, Мурочка: если я Ваню не увижу, я просто умру. Я даже думала, не утопиться ли мне в Нети, как майор Пшежецкий? Но утопленники такие безобразные… Ты не можешь достать яду, который у Аделаиды Петровны?

– Яду? – фыркнула Мурочка. – В ее знаменитом пузырьке, скорее всего, не яд, а карлсбадская слабительная соль. Не говори глупостей, я что-нибудь другое придумаю.

После этого разговора Лиза подругу ни разу не видела. Не пускали пока Мурочку на званые вечера!

– Вечер удался. Ты удивительно мила была сегодня, Бетти! – сказал Игнатий Феликсович. Он обнимал Лизу в сенях и прислушивался, как на Почтовой гомонят уходящие гости и хохочет романтический Тихуновский.

– Я ничего особенного не делала, – ответила Лиза и отвернулась от жаркого лица жениха.

– Вот именно – ничего! Никаких нелепых выходок, никакого беспричинного смеха и дерзостей. Обошлось и без надутых губ. О, эти губы! Эти губы!

Он исхитрился с поцелуем, когда Лиза хотела что-то сказать и не успела сжать зубы. Она закрыла глаза и стала считать про себя, как делают, чтобы поскорее заснуть. Досчитала до десяти.

– Бетти, ты сводишь меня с ума, – прошептал Игнатий Феликсович. – Ты обольстительна, ты свежа, как май! Ты видела, как все мне завидуют? О, люби меня, и ты не пожалеешь!

– До свидания, милый, – сказала она жестяным голоском.

– Еще чуть-чуть, Бетти! Я теряю голову. Не толкайся так, потерпи еще минутку… За сегодняшний чудный вечер, за твой блеск, за твой милый аристократический тон, за эти поцелуи завтра тебя ждет награда.

– Какая? – насторожилась Лиза.

– Увидишь!

«Наверное, очередная шляпа, или дорожный несессер, или бинокль для театра, или веер, – с тоской подумала Лиза. – Только бы не пришлось целоваться сверх положенного!»

Награда последовала на другой день, перед закатом. Игнатий Феликсович с Лизой сели в наемную пролетку, лаковую, самую шикарную в Нетске – ту, что на ухабах качала, как колыбель (так, во всяком случае, говорил ее хозяин Степан Хохряков). Задастые кони Степана, тоже будто лакированные, с игрушечными подстриженными хвостами и злыми зубами, доставили будущих супругов к магазину Натансона.

Звякнул входной колокольчик. Лиза сразу вспомнила, как они с теткой приносили сюда Зосину шпильку. Ах, как давно это было – Ванечка Рянгин, игра в сыщиков, белая сирень!

Теперь еще любезнее встретили ее младшие Натансоны. Они отступили бесшумно, как ватные куклы, быстро растворились в углах, а из-за дубовой двери явился Натансон-старший – восковой, прозрачный, с привычной улыбкой.

– Осмелюсь поздравить вас с грядущим бракосочетанием, – сказал он сладко.

Лиза чуть кивнула. Игнатий Феликсович в знак того, что упомянутое бракосочетание близко, положил руку на Лизину талию и нежно скомкал батист ее платья. Натансон поинтересовался здоровьем Лизиного батюшки и тети и только после этой церемонии уставился на Пиановича с учтивым вопросом, прищурив один глаз и выкатив другой, с тусклым, расплывшимся старческим белком и зорким зрачком.

– Видите ли, любезнейший Самуил Акимович… – сказал Пианович, блуждая взором по тяжелым витринам. В них под толстым стеклом, на бархате, черном, как бездна, мерцали всякие интересные вещицы. – Видите ли, я задумал сделать своей невесте свадебный подарок. Мне нужен для этого не какой-нибудь девичий пустячок. Требуется настоящая, ценная, хорошей работы вещь – скажем, колье и серьги, а к ним пара браслетов. Не помешала бы и диадема. Нужна памятная вещь! Разумеется, с хорошими камнями.

Натансон задумался.

– Учитывая нежный возраст и утонченный тип красоты будущей мадам… – начал он.

– А вот этого не надо! – перебил его Пианович. – Ни юность, ни нежность брать в расчет не следует. Вещь будет носиться после свадьбы, и даже много после. Мне хотелось бы видеть нечто роскошное, из ряда вон – под стать той цветущей женственности, какую моя невеста, надеюсь, обретет после нескольких лет счастливого брака.

Натансон согласно кивал бледной головой и шевелил седыми бровями, закрученными в виде запятых.

– Но цена такой вещи… – значительно вставил он.

– Пусть это вас не беспокоит, – ответил Пианович с достоинством. – Такой подарок делается раз в жизни, причем женщине, обожаемой превыше жизни. Никакая цена меня не пугает.

Натансон сохранил сдержанность манер, но заметно повеселел. На удивление легко откинул тяжелую дверцу прилавка и сказал:

– Такой разговор – другое дело! Прошу вас пройти.

В комнатке, которая располагалась сразу за привычным торговым залом, Лиза еще ни разу не бывала. Комнатка оказалась узкая, высокая, с разноцветным витражом на длинном окне. Тут стояло огромное зеркало до пола, в котором множились цветные оконные стекляшки и белела, как статуя, тонкая Лизина фигура. Да, она именно такая сейчас – безучастная, безмолвная, бесстрастная.

– Прошу мадемуазель садиться!

Один из младших Натансонов бесшумно двинул к зеркалу кресло, а его брат раскрыл один за другим футляры и разложил на столике. Заблестели бриллиантовые капли, и брызги, и звезды.

– Прошу обратить внимание, как эффектна эта вещь. Новейшей венской работы! Пять панделоков[12] в колье, имеются такие же серьги, – шелестел старый Натансон, и на Лизины ключицы ложилось холодное бремя бриллиантовых капель.

– По-моему, простовато, – недовольно заметил Игнатий Феликсович. – Бетти, примерь-ка серьги.

– Не надо! Даже на вид они слишком тяжелые, – слабо протестовала Лиза, но серьги все-таки надевала и с изумлением глядела в зеркало на чье-то чужое, мертвенно-красивое лицо, вдоль которого свисали две огненные струйки.

– Не то! – уперся Игнатий Феликсович. – Камней бы побольше, и чтоб подвески сами по себе дрожали, знаете такие? Есть у вас? А это что у вас за браслеты?

Футляры распахивали свои мрачные бархатные зевы. Мелькали, качались на золотых стеблях камни, пускали цветных зайчиков. Холодили шею тяжелые ожерелья.

– Мадемуазель Одинцова всегда обещала быть красавицей. Я ведь помню ее вот такой, – не удержался от воспоминаний старый Натансон и показал узловатой белой рукой прежний Лизин рост – примерно с кошку. – Но то, что мы видим сегодня… Вы ослепляете, мадемуазель!

Все бриллианты в конце концов стали казаться Лизе одинаковыми. Она почти не смотрела больше ни в зеркало, ни в футляры, только вздрагивала, когда Игнатий Феликсович, помогая примерить очередную вещь, касался мягкими пальцами ее шеи и плеч.

– Итак, Бетти, что тебе больше приглянулось – эта ривьера[13] с маленькой диадемой или то венское колье? – спросил Игнатий Феликсович, который тоже заметно устал.

– Право, не знаю. Все очень красиво, – отвечала Лиза равнодушно.

– Но все-таки? Надо сделать выбор.

– Я не знаю…

– Что прикажете делать с этими капризницами! – развел руками Пианович, хотя Лиза и не думала капризничать. – Нам с вами, многоуважаемый Самуил Акимович, придется подождать денек, пока моя фея не скажет своего последнего слова. Тебе хватит дня, Бетти?

– Вполне.

Усевшись в пролетке поудобнее, Игнатий Феликсович привычно положил руку на Лизину талию, наклонился к самой ее щеке:

– Моя Бетти снова сегодня не в духе? Головка болит? Девичье недомогание?

– Нет.

– Так почему дуешься весь день? Ты такая бледная, рассеянная, несчастная, а надо улыбаться, не то посторонние подумают, что мы с тобой в ссоре. Или, упаси бог, что ты уже в интересном положении. В провинции до сих пор злые языки страшнее пистолета. Улыбнись!.. Вот так, умница. Я не понимаю, тебе не понравились те вещи, что мы сегодня смотрели?

– Мне все равно. Они мне не нужны.

– Только не лги, Бетти! Ты всего-навсего женщина, и крайне хорошенькая. Даже эти несчастные молодые Натансоны украдкой пожирали тебя глазами.

Лиза пожала плечами:

– Я не заметила.

– Снова ложь, – усмехнулся Игнатий Феликсович. – Не тебе водить меня за нос! Я заметил, как сверкнули твои глазки, когда вынесли колье с изумрудами. Что ж, оно твое!

Он придвинулся поближе, но Лиза оттопырила локоть:

– Мне ничего от вас не надо!

– Говори мне «ты», – в сотый раз поправил он.

– Мне ничего от тебя не надо. Вот десять тысяч, те были нужны – и я иду за вас. А эти бриллианты… Что я должна буду сделать, чтоб за них расплатиться?

Игнатий Феликсович расхохотался:

– Ты, Бетти, в самом деле глупый ребенок! За эти десять тысяч я получил всю тебя, с потрохами. А бриллианты мне самому нужны.

– Зачем?

– Представь, я вошел во вкус – мне ужасно нравится тебя наряжать и тобой хвастаться. Что Нетск?

Глушь, дичь, темнота. Мне даже в Европе завидовать будут. Я там много бывал, повидал всего, в том числе и женщин любого разбора – уж извини. Я знаю толк в подобных вещах. Так вот, сотни мужчин будут от тебя без ума, но принадлежать ты будешь мне одному. И будешь любить меня до безумия!

15

Игнатий Феликсович запретил Лизе видеться с гимназическими подружками, но Кася Пшежецкая об этом запрете то ли не знала, то ли знать не желала. Во всяком случае, однажды утром она появилась у Одинцовых и с порога заявила Лизе:

– Теперь только ты можешь мне помочь!

Была она одета тщательно, как для загородной прогулки – в мешковатый серый костюм с длинным жакетом. Ее соломенная шляпа напоминала большое плоское блюдо, на котором подали пять сушеных розочек. В руках она держала свою неизменную сумочку.

– Что случилось? – испугалась Лиза.

– Ничего особенного, но я вконец извелась. Мне все больше и больше кажется, что Матлыгин и есть Зосин тайный муж. Значит, он ее убил. Я видела его недавно возле ипподрома – лицо черное, страшное, руки трясутся.

– Да, я слышала, он теперь пьет с горя.

– Вот именно, – насупилась Каша. – Это его совесть гложет! Так бывает. Он часто ходит на Зосину могилку, то есть на кладбище, а убийцу всегда тянет на место преступления.

– Может, он просто тоскует по Зосе? Может, он ее очень любил?

– Может быть! Только я спать перестала от этой неопределенности. Надо окончательно узнать, виноват он или нет.

– Как это сделать?

– Я уже придумала! Понимаешь, Одинцова, надо его застать врасплох и припереть к стенке. Например, бросить ему в лицо: ты убийца, ты задушил свою жену, ты обобрал ее после смерти!

– Обобрал? – удивилась Лиза.

– Так мама считает. После Зоей должно было остаться не меньше чем полмиллиона, а на деле почти ничего нет. Где деньги, где акции, где банковские книжки? Кто-то все забрал.

Лиза задумалась.

– Нет, этого не может быть! – покачала она головой. – Чтоб Матлыгин обокрал женщину? Допустим, он может разъяриться и ударить даму, как ты говорила. Или даже задушить в порыве страсти. Но стащить деньги и какие-то книжки? Он же офицер, герой Азии, человек чести!

– Ты, Одинцова, все-таки романтична до дури, – сурово заметила Каша. – Жизни ты не знаешь. Офицеры всякие бывают! Вот мой отец – он был благороднейший человек, древнего рода, герба Топор. Но он у мамы брошки таскал, чтоб в карты поставить. Это же страсть! Пусть Матлыгин играет не так много, зато он бешеный лошадник. Страсть, Одинцова, страсть!

– И как ты выведешь его на чистую воду?

Каша самолюбиво порозовела под своей шляпкой:

– Это просто! Я же сказала: нагряну внезапно и все ему выложу. Если он убийца, я сразу почувствую. В сумочке у меня нож, ты помнишь? Сегодня все и кончится.

Вспомнив Кашин нож, Лиза передернулась.

– Но я-то чем могу тебе помочь? – спросила она.

– Мы с тобой сейчас поедем прямо в полк. Я бы и сама могла, но одной барышне туда соваться неудобно. А ты теперь настоящая светская дама, и у тебя там подруга есть, такая вертлявая – Михайлова, кажется? К тому же красивая и нарядная особа вроде тебя пролезет всюду, особенно там, где много мужчин.

Последнюю фразу Каша произнесла настолько ядовито, что Лиза захотела отказать. Но Зосино лицо – несчастное, потерянное, изумленное – снова встало перед ней. Вспомнился и конский топот на Косом Взвозе, и желтая пыль, и синяя амазонка, и Ванина горячая рука, и гроза, и ларинская беседка.

– Так и быть, поехали, – согласилась Лиза. – Я только переоденусь.

– Деньги на извозчика у меня есть! – независимо крикнула ей вслед Каша.

– Куда это ты собралась? – вскинула брови тетя Анюта, когда Лиза в новом, ни разу еще не надеванном синем тальере[14] и в шляпке с вишнями скользнула мимо гостиной.

– Буду через полчаса, – бросила Лиза через плечо.

– Но не более! Игнатий Феликсович может заехать. Что я ему скажу?

Этого вопроса Лиза не слышала: они с Кашей быстро шли по Почтовой, на которой сроду никаких извозчиков не водилось, в сторону Архиерейской. Там извозчики не только попадались. Они издали потянулись к нарядной особе в шляпе с вишнями, уже знакомой по многим поездкам.

Усевшись вместе с Кашей не к фешенебельному Степану, а к менее презентабельному, но осмотрительному Егору, Лиза обернулась. Она тут же увидела: соглядатай в канотье тоже взял экипаж. А ведь подобная роскошь совсем не полагалась мелкотравчатому щеголю, которого на Почтовой принимали за прачкиного кавалера! Пролетка с человеком в канотье двигалась в полуквартале позади Лизы и Каши и не отставала ни на шаг.

Капитан Матлыгин нашелся не сразу: Лиза не захотела обращаться за помощью к Нине Михайловой, сплетнице страстной и пронырливой. Не хватало еще, чтобы весь город узнал про странный визит двух барышень!

Наконец квартира капитана отыскалась, но Матлыгина дома не было. Не оказалось его ни в манеже, ни у товарища по Зосиным пикникам Коки Леницкого. Молоденькие барышни в пролетке уже начали привлекать пристальное внимание гарнизона, когда один доброжелатель поведал, что Матлыгин, наверное, до сих пор сидит у чаеторговца Соколова. Накануне оба пировали всю ночь: отмечали покупку капитаном то ли жеребца, то ли целых двух. Тем более что Соколов за компанию приобрел двоюродного брата одного из этих новых матлыгинских жеребцов.

Поехали к Соколову. Жил он неподалеку. Наконец-то герой Азии Федор Саввич Матлыгин предстал перед девицами собственной персоной! В затоптанном палисаднике большого деревянного дома, под сенью чахлых желтых акаций, которые, подобно австралийскому эвкалипту, не давали ровно никакой тени, был накрыт стол с самоваром. Тарелки с неаппетитно перепутанными объедками привлекали к этому столу тяжелых яхонтовых мух. Все длинногорлые бутылки были початы.

Чаеторговец Соколов, наверное, отправился в дом вздремнуть – капитан Матлыгин сидел за столом один. Без фуражки, в нечистом на животе белом кителе, застегнутом невпопад, поднялся он навстречу гостьям. Попробовал рассмотреть девиц, но его небольшие тусклые глаза блуждали, каждый сам по себе, в каких-то неясных далях.

Наконец он сосредоточился на Лизиных вишнях, отряхнул с груди крошки и хрипло спросил:

– Чем обязан счастьем?..

– Я сестра покойной Софьи Мечиславовны Пшежецкой, – с ходу взялась тараторить Каша. Должно быть, она приготовила эту фразу еще дома.

– Софьи Мечи… Месисла… вны? – невнятно переспросил Матлыгин.

Он совсем не глядел на Кашу. Зато его взгляд, оторвавшись от шляпных вишен, остановился на Лизином лице.

– Я ее подруга, Елизавета Одинцова, – отрекомендовалась Лиза, не уточняя, чья именно она подруга – Зоей или Зосиной сестры. Она отступила на шаг: от капитана невыносимо несло перегаром.

Капитан учтиво икнул, качнулся, щелкнул пыльными каблуками:

– Да, да, да!.. Сестра! Она столько о вас говорила… Она меня не обманывала – вы истинно прекрасны, клянусь богом!

Лиза оглянулась на Кашу и поняла, что та в панике: все пошло не так, как надо. Никаких внезапных сцен не получалось! Матлыгин нес какую-то околесицу, и вряд ли от него можно было добиться толку. Но попробовать надо было – зря, что ли, ехали в такую даль?

Поскольку капитан, не мигая, уставился на Лизу, ей и пришлось говорить:

– Месье, уделите нам несколько минут. У нас к вам очень важное дело.

Лизин тон был таким небрежным, светским и холодным, что Матлыгин трезвел на глазах.

– О да, прошу… Я весь обратился в слух! – сказал он.

Капитан даже хотел усадить барышень за свой безобразный стол, запятнанный красным вином и каким-то рыжим соусом. Но барышни отказались. Пришлось поставить им венские стулья под акацией. Свой стул капитан поместил наискосок, как положено в хорошей гостиной, и сел только тогда, когда Лиза его попросила. Его лицо менялось очень быстро: из густокрасного оно делалось бледно-коричневым, черты расправлялись и приходили в порядок, а желтые, совершенно азиатские глаза стали глядеть пристально и колюче.

– Господин Матлыгин, мне как сестре покойной совершенно необходимо знать, куда вы дели ее ценные бумаги и банковские книжки, – снова вступила в разговор Каша.

Она произнесла свою тираду так медленно и громко, будто имела дело с тугоухим. Матлыгин в ответ замотал своей коротко стриженной, чернявой головой, осыпанной каким-то пухом и нитками.

– Постойте, постойте! Какие книжки? – удивленно спросил он Лизу. – Вы так чертовски красивы, что я никак не могу сосредоточиться. Вы не очень похожи на сестру, однако…

– Это я сестра Софьи Мечиславовны! – возопила Каша, потерявшая всякое терпение.

Матлыгин беспомощно глянул на нее:

– Да, виноват… Прошу прощения! Вот вы-то как раз на Зоею похожи, только почему-то совсем некраси… Господи, что я несу!.. Но кто же тогда вы? – Он снова уставился на Лизу. – У Зоей сроду не было никаких подруг, тем более таких прелестных… – бормотал он. – Постойте-ка! Вы не невеста прощелыги Пиановича? Говорят, он женится на какой-то редкостно красивой девчонке чуть ли не пятнадцати лет и без копейки за душой… О, простите! Простите великодушно! Болтнул чушь! Я много пил и вчера, и сегодня, и даже перед самым вашим приходом. До сих пор кавардак в голове… простите!

– Где деньги и банковская книжка Зоей? – продолжила свой натиск Каша.

– Далась вам эта книжка, – поморщился Матлыгин. – С чего вы взяли, что я знаю? Кто я такой, чтоб знать про Зосины книжки?

– Вы законный супруг моей сестры!

Каша, выкрикнув это, вскочила со стула, чтобы сверху вниз вонзить свой горящий взор в монгольское лицо капитана. Матлыгин настолько опешил, что наконец оторвался от Лизы и тоже привстал.

– Барышня! – просипел он. – Вы больны? Я не расслышал: супруг? Я? Чей?

– Софьи Мечиславовны Пшежецкой, по мужу Матлыгиной, – отчеканила безжалостная Каша.

Герой Азии вдруг сделал губы трубочкой и замахал перед своим носом смуглой рукой:

– Я понял: они мне снятся! Таких красивых девушек, как эта, в природе не бывает, разве что в садах Аллаха. Но то бусурманская ересь и выдумки… А кто вторая? Рыжая ведьма? Значит, я в аду, и меня хотят женить? Мама мне писала, что пора… Но кто, зачем?.. Это бред!.. Пардон, медам, надо прояснить голову… пардон…

Он быстро вскочил, ринулся за угол дома, затрещал там какими-то кустами, чем-то забулькал.

– Что он делает? – шепотом изумилась Лиза.

– Сунул два пальца в рот. Мой отец всегда так поступал, – невозмутимо пояснила Каша. – Поблюет и сразу протрезвеет. Не морщись, Одинцова! Скоро станешь замужней дамой и не такое узнаешь. Эх, плохо, эффект неожиданности пропал!

Капитан Матлыгин явился минут через пять верно застегнутый, строгий, без пуха в волосах, но с лицом вновь багровым – на этот раз от умывания.

– Еще раз прошу меня извинить. Я к вашим услугам, – сказал он совсем другим, очень трезвым голосом.

На Лизу он теперь старался не смотреть, а учтиво клонил голову в сторону Каши.

– Я сестра покойной Софьи Мечиславовны Пшежецкой, – со злобным отчаянием повторила Каша. – И я утверждаю, что вы были ее венчанным мужем, убили ее и присвоили оставшееся после нее наследство.

Последние слова она проговорила совсем тихо, но глаз со страшного капитана не сводила и крепко прижимала к груди заветную сумочку.

– Деточка, откуда этот вздор? – мягко спросил капитан. – Впрочем, догадываюсь: ваша матушка недосчиталась каких-то денег. Строгая женщина! Она уже была у меня и, представьте, требовала сколько-то золотом за то, что Зося со мной… Ой, не марайтесь хоть вы этим! Ваша сестра была чудесная и очень веселая девочка. Да, я ее любил. Но ее многие любили…

– Зато вы один венчались с ней! – не унималась Каша.

– Да, венчался бы, если б она захотела. Все бы за это отдал! И не я один. Но она не желала. Она была свободна – свободнее всех, кого я знаю.

– Это неправда! – сказала Каша. – У нее был муж – настоящий, законный, который и заставлял ее… доставать деньги сами знаете как. Он негодяй! Я думаю, это вы.

Матлыгин, неподвижный, очень похожий на безобразного степного бога, сжал сухие губы.

– Вы все это сами придумали? – спросил он Кашу. – Или слышали сплетню? Или в самом деле знаете, что был такой человек? Это же невероятно!

– Я это знаю твердо от самой Зоей. Этот человек – вы.

– Значит, вы не знаете ничего, – спокойно возразил Матлыгин, – потому что это неправда. Я счастлив бы был… Однако тут что-то есть! Зося все просилась с нами в экспедицию ехать, в Синцзян, хоть к черту на рога – «только бы развязаться!». Так она говорила. А с чем развязаться? Или с кем? Было, было что-то…

Капитан замолчал. Вокруг его азиатских глаз легли привычные глубокие морщины, какие бывают от вечного прищура на жестоком солнце. Видел он сейчас что-то свое, недостижимое, что реяло над Каши-ной шляпой, за немощью сухих акаций, за забором, за пыльными вихрями, которые колебались на дороге, как серое прозрачное пламя. Каша обиженно сопела, а Лиза боялась пошевелиться.

– Так вы хотите найти этого человека? – спросил вдруг Матлыгин так резко, что обе барышни вздрогнули на своих венских стульях.

– Я его обязательно найду, – ответила Каша.

– Это трудно будет и, пожалуй, опасно. Если вам понадобится помощь, обратитесь ко мне. Пошлите сюда записку, телеграмму. В любое время! Я всегда и на все готов. Ведь кто-то же Зоею погубил?

– Вы очень ее любили? – спросила невпопад Лиза.

Матлыгин посмотрел на нее пристально и строго.

– Не очень, – сказал он. – Иначе я бы о ней больше знал, что-то бы понял, возможно, защитил бы. Мы с ней последнее время стали просто приятелями. И вообще, мне было не до нее, а зря! Теперь я чувствую себя виноватым. Я тоже буду его искать.

– Не надо! Это сугубо фамильное дело, – отрезала Каша.

Матлыгин кивнул и спросил Лизу:

– Скажите, вам в самом деле пятнадцать лет? Вы кажетесь старше.

Лиза покраснела, поправила шляпу:

– Мне уже шестнадцать.

– Вы влюблены в жениха?

– Нет. Нисколько.

Она отвечала правду, потому что верила: Матлыгин тоже им не соврал. Капитан покачал головой:

– Так я и думал. Значит, иначе вам никак нельзя?

– Нельзя.

– И вы несчастливы?

– Да.

– Хотите послать его к черту? А? Пошлите. И знаете как? Давайте я на вас женюсь.

– Ну вот еще!

Лиза встала, одернула юбку, вопросительно поглядела на Кашу. Та тоже поднялась и чинно сказала:

– Нам пора. Нас ждет извозчик. Благодарим вас.

– Помните, если вам нужна помощь…

Когда они ехали домой, Каша долго молчала, наморщив выпуклый лоб. Наконец решительно изрекла:

– Это не он.

– Конечно, – с готовностью согласилась Лиза.

– А жаль! Уже сегодня можно бы было восстановить честь нашей семьи. Куда же теперь? К Варнавину? Хорошо, что ты, Одинцова, со мной поехала – этот урод растаял от твоего великосветского вида. Боже, как бы я сейчас хотела проткнуть тебя зонтиком!

– За что? – опешила Лиза.

– Если б он мне вот так же предложил руку, я бы согласилась. Не думая ни минуты! Но нет, всегда все достается тебе одной.

– А как же Адам?

Всю дорогу они молчали. Лиза развлекалась тем, что из-за зонтика наблюдала, как трусит сзади, кротко кивая, извозчичья лошадка, а в пролетке покачивается соглядатай, истомленный долгим ожиданием у дома чаеторговца Соколова. Он сбил канотье на затылок, его плосконосое лицо блестело на солнце, на животе топырились ряды жилетных складок. Лиза подумала: «А я бы вот этого с удовольствием проткнула!»

Дома ее встретила трепещущая тетка: в гостиной сидел Пианович и, кажется, сердился. Лиза прошла к нему, на ходу снимая шляпу и даже не посмотрев на дежурные конфеты и букет.

– Бетти, где ты была? – спросил Игнатий Феликсович глухим страстным голосом.

– Каталась с Катериной Пшежецкой на извозчике. Захотелось проветриться, – отвечала Лиза весело. – Могу я позволить себе невинные развлечения? Конечно, гимназисткам самим брать извозчика не к лицу, но я уже взрослая, правда?

– Не забывайся, Бетти! Подобные прогулки допустимы только со старшими. И со мной.

– Но ты такой занятой! Тебя долго не было, я скучала.

Лиза полюбовалась произведенным эффектом – от игривого «ты» Игнатий Феликсович обмяк.

– Я виноват, но у меня сегодня было столько дел, – нежно сказал он. – Давай что-нибудь придумаем вечером для твоего развлечения – небывалое, взрослое, запретное. В ресторан я тебя уже возил. Может, в кафешантан, а? Местный дрянной, но там весело.

– Я знаю, – ответила Лиза и запела бойким визгливым голоском:

Когда я пьяная,

Я очень странная —

То я рыдаю,

То хохочу – ха-ха-ха-ха!

Пианович снова помрачнел:

– Откуда ты это знаешь?

– Борис Владимирович Фрязин недавно пел под рояль. Мы очень смеялись!

– А! Этот может, – с облегчением вздохнул Игнатий Феликсович. – Песни у него, резвость всякий час! Фрязины семейство почтенное, но сиволапое. Будет шутить, я о серьезном. Ты, Бетти, конечно, удивляешься, что я тебя не спрашиваю о твоем выборе.

– Каком выборе? – не поняла Лиза.

– Вчера у Натансона мы смотрели бриллиантовые вещи. Ты, конечно, ждала, что сегодня я привезу обещанный подарок, но это придется отложить. Временно. Мы купим что-нибудь другое в том же роде и в другом магазине.

– Не нужны мне бриллианты.

– Еще как нужны! Но не эти. Случилось ужасное: нынче ночью Натансон ограблен и убит. Он и его сын.

– Что?

Вчерашний визит к ювелиру, совершенно стертый из памяти поездкой к Матлыгину, вдруг припомнился Лизе до мелочей. Даже бриллианты в бархатных коробках, которые она вчера не очень-то и рассматривала, так и зарябили перед глазами.

– Как это произошло? – спросила Лиза.

– Тебе лучше не знать подробностей.

– Лучше знать! Я не слабонервная.

– Да я сам еще деталей не уяснил, – неохотно сказал Игнатий Феликсович. – Ночью, кажется, был налет, но соседи особого шума не слышали. В магазине открыты шкафы, взломан сейф, взяты лучшие вещи, в том числе те, которые мы вчера видели.

– А что с Натансоном?

– Старик, очевидно, услыхал шум, спустился в магазин и получил удар по голове. Череп, говорят, проломлен. Старший сын у него живет на Скобелевской, а младший – Давид, кажется – с отцом. Давид зарезан на лестнице. Грабителей никто не видел, но около двух ночи по Офицерской проехал экипаж. Так говорят, а толком никто ничего не знает.

«Это же Володькина бриллиантовая шайка! – подумала Лиза. – Они и до Нетска добрались! Теперь они, должно быть, далеко – сбежали».

– Бетти, у меня сейчас есть минут сорок свободных. Давай поедем к Бергу, – предложил Игнатий Феликсович. – Подберем что-нибудь там. Не хочу выглядеть в твоих глазах человеком, который не держит слова.

– Пустяки! – отмахнулась Лиза. – Я никуда не поеду – устала. В другой раз купим бриллианты, которые будут мне к лицу, когда я растолстею. Ты так, кажется, вчера говорил?

– Не так! Ты станешь еще прекраснее, хотя вообразить это трудно. Ты уже совершенство и моя погибель. Проводи меня, а то дел сегодня по горло.

Отбыв дежурное прощание, дежурный поцелуй и дежурный приступ отчаяния, Лиза поднялась к себе. Еще недавно эта комната именовалась детской, потом классной. Как теперь ее называть? Стол исчерчен рожицами, столбиками забытых вычислений. На столе тетрадка, в которую Лиза собиралась помещать свои душевные излияния, но написала лишь одну фразу на первой странице: «Погода сегодня прекрасная». А на дне ящика, под старыми учебниками, спрятана Ванина записка, которая давно выучена наизусть. А в шкафу – узел с вещами на случай побега! Солнечный луч, сломавшись пополам, лежит на потолке и стене.

Лиза бросилась на кровать и раскинула руки. Раньше такая вольность была под запретом – днем дозволялись лишь табурет, лишь прямая спина. Теперь все погибло и все можно.

Постучала Артемьевна:

– Лизушка, спишь?

– Нет. Что тебе?

– Барышня фрязинская третий раз прибегат, а к Анюте зайти не хочет. Тебя спрашиват.

Лиза устремилась к двери, но няня сильной рукой ухватила ее за юбку, легко, как куклу, крутнула и поставила прямо перед собой.

– Смотри, не дури, девка! Прежний парнек у тебя на уме. Забыть его надо!

– Отпусти, няня! Это все вздор!

– Слушай меня, – снова тряхнула ее няня. – Твой-то, Игнат, мушшина ласковый, сладкий, как сахар. Таки-то сладкие больней всего бьют! Этот, вижу, не отступится. Не угодишь ему – в гроб вгонит.

– Что за ужасы ты говоришь!

– Много видала, вот и говорю. Я сразу пойму, какой мушшина жену пожалет, какой бить будет. Твой будет! Глаз у него кошачий, так и горит.

Лиза все-таки вывернулась и убежала к Мурочке.

– Где тебя носит все утро! – накинулась та. – Бегаю за тобой, как белка.

– Что случилось?

– Он приехал. Твой Рянгин, – произнесла Мурочка свою привычную фразу.

Лизу обдало жаром: вот когда все решится!

Мурочка предупредила:

– Только в обморок сейчас не свались – на тебе лица нет. Послушай лучше меня! Он, конечно, убит. Он, конечно, вправе не слушать твоих оправданий, но… если ты настаиваешь… В общем, я тоже решила заделаться светской особой: ровно в пять устраиваю чаепитие у нас в большой беседке. Так в Англии делают. Она в гостях у кузины, отец по больным поехал, однако все будет чинно-благородно – не придерешься.

– Зачем чаепитие? – удивилась Лиза.

– Для солидности. Своим скажешь, что у нас прием. Тетка твоя теперь нос задрала, нас с Володькой на порог не пускает – мы, мол, детвора, а у нее высший свет. Поэтому ты не просто придешь в саду пошептаться, а посетишь чаепитие. Отпустит тетка?

– Думаю, да.

– То-то! Рянгин, если тебя видеть захочет, тоже придет. А противный тип в канотье, что за тобой следит, к нам не сунется.

– Как ты все предусмотрела!

– Еще бы. Теперь быстро пиши Рянгину записку. Я и от себя приглашение пошлю – и знаешь, с кем? С нашей горничной Гашей. Саня, конечно, надежнее, но она не согласится. А Гаша очень милая: она всегда в кого-то влюблена, врет всем напропалую и ее терпеть не может.

Лиза бросилась в свою комнату, схватила почтовый конверт и бумагу. Сердце колотилось туго и часто, а вот слова никак не шли на ум. «Будь у Фрязиных в пять часов», – написала она. Глупо, сухо – в корзину! «Я тебя люблю и хочу рассказать, почему…» Длинно, ненужно – в корзину! Она комкала листок за листком, писала его имя и боялась самих этих букв – они будто укоряли ее и, совсем чужие, недосягаемо сияли на листе – Ваня, Иван, Ванечка Рянгин.

Наконец из ящика стола Лиза достала пачку своих фотографий. В последние недели сниматься приходилось много: Игнатий Феликсович заказал массу портретов невесты в новых платьях, шляпках, во всевозможных позах и на разных фонах. Он любовался этими карточками наедине с собой, показывал приятелям и каким-то неведомым деловым партнерам: пусть завидуют! Они завидовали и облизывались – так он говорил. Часто будущие супруги позировали вдвоем, и оба казались на фотографиях старше своих лет. Игнатий Феликсович выглядел почти грузным, с определившимся животиком, а Лиза мраморной, холодной и злой.

Сейчас Лиза выбрала снимок, который нравился ей больше других. На нем не было никакого Пиановича, зато глаза ее вышли не обычные, фотографически-стеклянные, устремленные в фальшивую даль, а вполне живые. Они кротко глядели прямо в аппарат, из которого никогда не вылетала птичка. На этом снимке, прямо по собственным плечам, по кружевам и жемчугу, нисходящему в туман, который всегда напускают для красоты фотографы, Лиза наискось написала: «Все твое!» Нетерпеливо брызгая чернилами, в углу мелко приписала: «Сегодня в пять у Фрязиных» – и сунула снимок в конверт.

Мурочка устроила самое настоящее чаепитие. Беседка с полосатыми занавесями выглядела очень нарядно, поскольку скатерть тоже была полосатой. Варенье подали крыжовенное и смородинное, а в центре стола красовалась громадная коробка шоколадных конфет, которую днем Пианович принес Лизе. За столом восседало избранное общество – Лиза, Мурочка и Володька. Они обсуждали последние городские новости, то есть кровавые убийства и похищение бриллиантов.

– Как видите, я оказался прав, – надувался от гордости Вова. – Бриллиантовая шайка существует! И действует она в полном соответствии с моей теорией. Ее нетское ответвление прячется в склепе Збарасских.

– Ты же говорил, там бомбисты, – напомнила Лиза.

– Я проверил все варианты. Бомбисты отпадают! Месть изгнанных из гимназии за пьянство – тоже. Мне удалось подобраться к ним достаточно близко.

Это малодушные, мелкие натуры, которые не только бомбы для Вурдалака приготовить неспособны, но и меж собой передрались.

– Нет, концы с концами у тебя не сходятся, – сказала Лиза. – Ты говорил, члены шайки ездят по городам, грабят ювелиров и моментально скрываются. К чему им склеп?

Вова торжествующе поднял палец:

– Есть уточнение! Бриллиантовая шайка – могущественная тайная организация. Я думаю, в каждом городе она имеет группу, которая готовит налет, а потом растворяется в толпе обывателей. До другого налета.

– В Нетске никогда такого не было, – заметила Мурочка. – Это настоящие звери! Бедному старику Натансону голову разрубили надвое, а сына зарезали по всем медицинским правилам – пресечением сонной артерии. Так папа сказал.

– Уверен, куртизанку Пшежецкую тоже они задушили, – добавил Володька. – Должно быть, она отказалась идти грабить Натансона, и ее постигла расплата.

– Нет, тут другое! Каша считает, что Зося тайно была замужем за каким-то ужасным человеком, который заставлял ее дурно себя вести. Потом он ее убил, – сообщила Лиза. – Сперва Каша думала, это Матлыгин, а теперь у нее на подозрении Варнавин-Бельский.

– Нет! – вскинулась Мурочка. – Варнавин служитель искусства!

– Почему бы служителю искусства не быть злодеем? – философски спросил Вова. – А Бенвенуто Челлини? Он зарезал нескольких человек, а его самого отравили белым соусом.

– Бенвенуто при царе Горохе жил! Тогда все друг друга травили, – не сдавалась Мурочка. – Сейчас это не принято.

– Но Натансона-то зарезали! Нет, Варнавин очень подозрителен. Я ведь о нем навел справки. Представьте, псевдоним у него фальшивый! Оказалось, это его супруга была Варнавина-Бельская, некогда весьма известная в провинции актриса. Она в 1894 году скончалась в Астрахани от холерины. Муж ее тогда еще подавал кушать в третьем акте и никаким премьером не был. Он взял ее фамилию и даже имя – Варнавин-Бельский, Евдоким вместо Евдокии. А до этого он был отставной поручик Егор Осипович Сусликов.

– Ты сам сочинил всю эту гадость! – накинулась на брата Мурочка.

– Я не сочиняю. Я провижу и устанавливаю факты. Бриллиантовую шайку я как Пифагор вычислил – и вот зарезали Натансона. Я всегда знал, что возня с огнями у склепа связана с ювелирным делом. Ведь шпильку с камушками именно там нашли! Все это звенья одной цепи. И Рянгин так считает.

Лизина ложечка жалобно звякнула о блюдце, а сама Лиза закрыла лицо руками. У нее не было больше сил слушать Володькину болтовню. Она знала, что Ваня не придет. Он, конечно, поверил, что она его разлюбила!

– Лиза, душка, только не плачь, – робко попросила Мурочка.

– Ну вот, я тут распинаюсь, развлекаю светской беседой, пугаю, а она в слезы, – обиделся Вова. – Не такая уж Рянгин персона, чтобы из-за него рыдать.

– Ах, молчи, дурак! – оборвала его Мурочка. – Лиза, еще не поздно, он еще может прийти. Володь-ка сам письмо отнес – даже Гашу просить не пришлось.

– Господи, уже солнце садится! В восемь всегда является мой жених. Меня тетка только до восьми отпустила. Я не могу так больше! Не могу! – повторяла Лиза.

Бестактный Вова решил дать совет:

– Если все так серьезно, откажи Пиановичу – и дело с концом.

– Молчи, дурак! Лиза, мы что-нибудь придумаем!

– Конечно! Я сам все налажу, – пообещал Вова. – Тем более что мы собрались нынче на кладбище. Я распишу Рянгину, как ты убивалась и какая он свинья.

– Не надо ничего расписывать! – замотала головой Лиза.

– На какое еще кладбище? – насторожилась Мурочка.

– На обыкновенное, Серафимовское. Сама посуди: если эта шайка собирается в склепе Збарасских, после ограбления Натансона они там, конечно, тоже побывали. Возможно, спрятали добычу в тайник, оставили следы, улики, сигарный пепел – все, что полагается. Главное, тайник бы найти! Ванька обещал ломик захватить, чтоб внутрь, за решетку, пробраться.

Мурочка нахмурилась:

– Это скверно! В могилы лазить нельзя!

– Мы не полезем в могилы, только склеп осмотрим. Хотя в выпуске «Нат Пинкертон и черная печать» тайник как раз был в саркофаге…

– Ну и что? – топнула ногой Мурочка. – Если в гробу тайник, не лезьте туда. Я не хочу, чтоб тебе голову раскроили, как Натансону. И вообще, есть дела поважнее.

– Какие, позволь узнать?

– Ты сию же минуту отправишься к Рянгину и приведешь его сюда.

– А если он не захочет?

– Тащи силой!

– Не надо силой, – взмолилась Лиза. – Я понимаю: все кончено, и ничего не вернуть.

Мурочка уперлась:

– Как это не вернуть? Ни за что не поверю! Володька, чего ты сидишь?

Володька нехотя вылез из-за стола, вздохнул, сунул в рот ложку варенья, потом другую.

– Вот до чего я дожил! – мрачно проговорил он. – Мало того, что меня гонят из дому, от стола – я еще должен наступить себе на горло и устроить свидание с другим девушке, в которую влюблен уже десять лет.

– Какой же ты, Вова, болтун! – возмутилась Мурочка. – Здесь судьба решается, а ты шутишь.

– Хороши шутки! Наступили на разбитое сердце французским каблуком и требуют, чтоб я сказал спасибо. О, женщины, вам имя вероломство!

Он было ступил в сад, отбросив в стороны полосатые занавески, но тут же вернулся. За ним в беседку вошел Ваня Рянгин.

16

Лизе показалось, что за эти недели она совсем забыла, какой он, ее Ваня. Она помнила, конечно, его серые глаза в пестрых ресницах, и медный загар, и губы, которые жадно целуют. Но что-то совсем другое стало в нем заметно. Он, оказывается, очень высокий, худой, плечистый; щеки у него впалые, а рот жестоко сжат. С таким Лиза не рискнула бы на качелях кататься. Вот что значит Мурочкино: «Он совсем убит»! И это она, Лиза, с ним сделала!

– Добрый вечер, господа, – сказал Ваня, остановившись на пороге и не делая ни малейшей попытки продвинуться к столу с вареньем.

– Здравствуйте! Не желаете ли чаю? – спросила Мурочка тонким церемонным голоском.

Всем стало неловко, потому что Ваня совсем не смотрел на Лизу.

– Спасибо, я уже пил, – ответил он.

Глухая тишина обнаружила, что в беседку проникли две крупные, виолончельного зуда мухи. Они застенчиво кружили над столом, не решаясь присесть.

– Вова, ты совсем забыл! – наконец спохватилась Мурочка. – Мы должны пойти и отыскать для папы «Сожаление» в четыре руки.

– «Сомнение», что ли? – не понял Вова. – Так оно на рояле.

– Нет, «Сожаление»! Такой романс тоже есть. Ты не помнишь, где ноты?

Мурочка вытолкнула брата из беседки и потащила к дому. Лиза и Ваня молча стояли в разных углах. Лиза ежилась от Ваниного взгляда, направленного мимо нее, но готова была простоять в этой беседке хоть тысячу лет.

– Вы совсем другая с этой прической, – сказал Ваня наконец.

– Ах, это? Пустяки! Сейчас! Только не говори мне «вы»!

Лиза быстро, обеими руками, стала выдергивать из волос и бросать на пол шпильки. Потом потрясла головой, и растрепанная коса, медленно развернувшись из узла, упала ей на спину. На Ванином лице вымучилось что-то вроде улыбки.

Лиза собралась с духом и начала:

– Я должна рассказать, как это вышло. Если б ты знал…

– Зачем? – перебил он. – Все ясно. Никакие слова не нужны.

– Ах, нет! – вскрикнула Лиза.

Отчаяние придало ей голоса и сил. Она понеслась, едва переводя дыхание. Быстро выпалила и про «Викторию», и про взятые из кассы десять тысяч, и про сватовство, и про то, как она несчастна, несчастна, несчастна.

– Вон оно что, – потупился Ваня. – Ты говорила: судьба да судьба. Значит, это судьба и есть! Никого не спрашивает.

– Я ни в чем не виновата!

– Нет, конечно, – согласился Ваня. – Очень благородный поступок. Никто правды не знает, вот в городе и болтают всякие гадости. От этого еще хуже. Я всегда буду тебя любить. Ты необыкновенная! Меня в тот день, когда мы в беседке сидели – помнишь? – должно было молнией убить. Я очень этого хотел.

– Нет!

– Не надо плакать. Ты верно поступила, иначе было нельзя. Я теперь просто уеду, и все. Назад попрошусь, в Иркутск, – у меня там брат.

Только когда он это сказал, Лиза поняла, что все безнадежно. Слушая в гостиной разговоры про медовый месяц в Ницце, она всегда воображала, как они с Ваней удерут в Америку или случится еще что-нибудь в этом роде. Но если Ваня уедет насовсем, и она никогда больше его не увидит…

– Нет, нет, нет!

В одно мгновение Лиза обежала громоздкий стол с самоваром и бросилась к Ване.

– Не уезжай никуда! Не оставляй меня одну! – шептала она, и путала своими растрепанными волосами, и целовала куда попало – в губы, в щеку, в плечо, горячее под полотняной рубашкой. – Не отдавай меня им! Иначе я умру. Я умру без тебя! Я брошусь с моста! Или вену себе разрежу!

Есть рай и бесконечное блаженство, заливающее весь свет, в котором и сгореть не жаль; не сладко, а больно, не весело, а страшно; но только все прочее в мире ничего не стоит!

– Я не уеду, – ответил он. – Конечно! Ни за что! Даже, если хочешь, вместе прыгнем с моста.

– Ты не сможешь утонуть – ведь ты переплываешь Неть туда и обратно, – засомневалась она. – Лучше яд, как у Шекспира. Ах, зачем ты не отвез меня тогда на остров Буян!

Ее взрослое платье с открытой шеей, наверное, придумано было именно для такого случая. Она сама стаскивала батистовый рукав, чтобы больше захватить жару, счастья и поцелуев, без меры и стыда. Таких она раньше не знала. Теперь стало ясно, что кончились ее чары, ее капризы и желания, и началась его власть, важна была только его молодая сила. Она сама не понимала, до чего верно все написала сегодня на своей карточке. Лети все в тартарары!

Три мухи сладко ныли над крыжовенным вареньем. Слегка колыхались полосатые занавеси.

– Я никогда за него не выйду, – шептала Лиза, запрокинув голову. – Никогда! Мы убежим в Америку.

– Убежим, – соглашался практический Ваня. – У меня есть тетка в Кунгуре, богатейшая. Она добрая, она нас поймет. А не примет тетка, я работать пойду. Ведь даже неграмотные мужики с голоду не умирают. Я смогу…

– Я тоже, – отвечала Лиза. – Меня дома вечно пугают то службой на телеграфе, то народной школой. А я ничего не боюсь, даже смерти!

Они оба теперь не боялись смерти – слишком далеко унеслись в иную бездну. Даже на качелях так высоко не взмыть, чтоб вся земля осталась внизу, плыла у ног и заволакивалась золотым дымом.

С самых небес вдруг грянуло:

Когда я был ребенок,

Я был ужасный плут, —

Меня еще с пеленок

Все пупсиком зовут…

Небесный голос был густой и небрежный. Лиза и Ваня отшатнулись друг от друга, сумасшедшие и ничего не понимающие. Однако оказалось, что голос шел не сверху, а от черного хода фрязинского дома. Там стоял доктор Борис Владимирович, только что покинувший кухню.

– Саня! Гаша! Куда вы все попрятались? – взывал он. – Я получу обед, или мне грызть собачий сухарь?

Решительной походкой он направился к беседке, заглянул в нее и обнаружил Лизу и Ваню. Хотя они уже стояли смирно и довольно далеко друг от друга, их обескураженные лица и помятый вид все сказали опытному докторскому глазу. Борис Владимирович слегка вскинул свои черные брови-скобочки, хмыкнул, то есть извинился, и быстро задернул полосатый тик. Его шаги стали торопливо удаляться по песчаной дорожке.

– Боже, – только и сказала Лиза.

В ужасе она бросилась вслед за доктором, пытаясь на бегу заплести косу. Борис Владимирович обернулся. Его смуглое лицо было серьезно. Он приложил палец к губам:

– Тсс! Я никому ничего не скажу. Не бойся!

Лиза не знала, надо ли благодарить за такую милость. Доктор вздохнул и покачал головой:

– Бедная ты, бедная девочка! – Он смотрел на нее так, будто она была больна, причем чем-то опасным и непонятным. – Бедная… Хотя кто знает! Игнатий не даст пропасть. Деньги у него водятся – может, и ты как-то выплывешь, бедная. Бедная девочка.

Лиза не понимала, о чем вздыхает доктор. Он вдруг сказал:

– Лиза, с Анной Терентьевной я уже переговорил. С тобой тоже пора. Наверное, тебе-то в первую очередь и полагается это знать – сейчас ты в семье, кажется, главная.

Лиза насторожилась.

– Твой отец, Лиза, очень плох, – продолжил доктор. – Я думал, обойдется, но нет! У него сердце ни к черту. Он ведь перенес удар, когда «Виктория» сделала фью-фью. Жить ему недолго, знай это.

Лиза согласно качала головой, но совсем не понимала, что делать и как себя вести после такого сообщения.

– Он скоро умрет, – еще жестче определил суть дела Борис Владимирович. – Ему уже ничто не поможет. Ничто. Ты меня понимаешь?

Кажется, она поняла: все очень плохо, и она совсем одна. Правда, за нее стоят замечательные мужчины – Ваня, капитан Матлыгин и доктор Фрязин.

– Борис Владимирович, что надо сделать, чтобы поступить в городскую больницу милосердной сестрой? – спросила она быстро.

– Ух, какая ты горячая! – засмеялся доктор, и непривычная скорбная гримаса быстро сошла с его веселого лица. – Ты хочешь быть милосердной сестрой?

– Я хочу жить самостоятельно и обеспечивать себя. И тетю. И отца.

Лиза уже поняла, что выглядит крайне глупо. Доктор состроил ей рожицу:

– Про это я тоже никому не скажу, ладно? Мы потом поглядим, что делать, а пока – молчок. Одного не пойму – куда это мои пострелы запропастились?

– Они в доме, я думаю, – сказала Лиза.

– Ясно. Дочка у меня сердобольная – чай вон для вас затеяла!

Лиза покраснела.

– Но я – никому! – успокоил ее доктор и снова приложил палец к губам – Только вы уж будьте добры, сядьте там оба в беседке на стулья и поговорите о погоде: моя супруга вот-вот подъехать должна. Она дама – ух! – строгая. Вольностей не терпит!

Лиза вернулась в беседку.

– Ваня, подбери, пожалуйста, мои шпильки, – спокойно сказала она. – Я поступаю в больницу сестрой милосердия. Еще мы с тобой тайно венчаемся, как и хотели. Я сегодня же откажу Пиановичу.

Ошарашенный Ваня только спросил:

– Думаешь, все так просто?

– Конечно! Мне даже Вова Фрязин советовал сегодня – откажи. Минутное дело! Долг Пиановичу я буду выплачивать частями, когда начну служить в больнице.

Ваня покачал головой:

– Ты помнишь человека в канотье? А того, который хромает? Есть и еще один молодец, небритый, но в штиблетах с серыми гетрами. Я не ошибся: они все тебя стерегут. Заодно и меня, как нежелательную персону. Они – люди Пиановича.

– Не может быть!

Лиза готова была поверить в любые грехи Игнатия Феликсовича, кроме общения с людьми дурного тона.

– Тем не менее это правда. Я тоже не лыком шит, – сказал Ваня. – Пришлось понаблюдать за господами шпионами. Мы забавно менялись ролями: то они за мной следили, то я за ними. Несколько раз приводили меня к одному и тому же человеку.

– Ни за что не поверю, что к Пиановичу!

– Не к Пиановичу, конечно, но к Генсерскому. Это, согласись, почти одно и то же.

За последние десять минут Лиза наслушалась таких страшных и странных вещей, что голова у нее шла кругом.

– Погоди, Ваня, – сказала она. – Ты считаешь, что весь этот сброд нанят Пиановичем? Но зачем? Из ревности? Неужели той ночью они тебя хотели запугать, чтоб мы не виделись?

– Кишка у них тонка, – презрительно заметил Ваня, хотя вокруг его левого глаза еще проступали лиловые тени.

– Невероятно! – изумилась Лиза. – Ведь все это было еще до… Тогда ведь еще не лопнула «Виктория»! И отец не взял этих проклятых десяти тысяч! Без этого всего я никогда не согласилась бы идти за Пиановича. Я ничего не понимаю!

– Я тоже, – честно признался Ваня. – Правда, у меня есть одна идейка, но она такая страшная, что… Не верится!

– Скажи мне!

– Потом, когда хоть что-то прояснится. Проверить надо! Может, даже завтра.

Со стороны Почтовой зацокал копытами извозчичий экипаж. Затем топот смолк, зато послышались говор и скрип фрязинской калитки. Недовольного голоса Аделаиды Петровны нельзя было не узнать.

– Мне пора, – сказал Ваня. – Я ведь сюда огородами пришел, по огурцам и малине – надо было отрываться от шпионов. Обратно придется идти тем же путем. Ты моя?

Он спросил это спокойно, как пароль.

– Твоя! Навсегда. Насовсем.

Ваня не стал даже огибать стол, сходить со ступенек и удаляться по песчаной, далеко обозреваемой дорожке. Он просто раздвинул полосатый тик, перемахнул через перила беседки и, прошуршав сиренями, скрылся. Пропал, исчез, растворился. Над крыжовенным вареньем в тишине снова заныли мухи.

Лиза вышла в сад. У калитки встретила распаренную Аделаиду Петровну, у которой вместо пудры на щеках сделалось какое-то тесто. Под мышками у нее темнели мокрые пятна, шляпа совсем осела на лоб. Лиза теперь носила такие же тяжелые взрослые шляпы и Аделаиде Петровне сочувствовала.

– О, проклятая жара! – стонала Аделаида Петровна, передавая горничной Гаше какие-то картонки. – Я изнемогаю. Воды! Обед готов?

– Что поделаешь, милая Адичка, летом полагается жара, – весело причитал Борис Владимирович. Он на вытянутых руках, как хлеб-соль, нес в дом самую большую картонку.

Аделаида Петровна наконец заметила Лизу. Ее лицо выразило слащавое отвращение.

– Дитя мое! Вы у нас? Вы, как всегда, прелестны, – пропела она.

– Мы с Мурочкой чай пили. У вас в беседке очень мило, – ответила Лиза тем ледяным светским тоном, который приводил в восторг Игнатия Феликсовича (он находил в ее манерах нечто английское).

– Да, там недурно. Конечно, у нас не Ницца, но поскольку вы сами в Ницце никогда не были… – ядовито начала Аделаида Петровна, однако сил закончить фразу у нее не осталось. – Я изнемогаю, – объявила она еще раз. – Мне нужен абсолютный покой. И скорее обедать! Надеюсь, Саня сегодня купила сносную говядину?

Аделаида Петровна двинулась к дому, по-парижски подобрав подол, так что плотно обрисовался ее скульптурный круп.

– Да, кстати, – вдруг обернулась она к Лизе. – На вокзале я встретила вашего жениха. Ему срочно пришлось куда-то выехать – по-моему, в Новониколаевск. Он сетовал, что не успел с вами проститься. Очень сетовал! Теперь вы не увидитесь целых два дня. Для обрученных это, конечно, пытка и вечность!

Радость, которая лишь одно мгновение сияла на Лизином лице, не укрылась от взоров Аделаиды Петровны. Эту радость она встретила улыбкой, в которой смешался ехиднин яд с неожиданным сочувствием. Лиза быстро поправилась и приняла постный вид. Но Аделаида Петровна подмигнула ей и своим круглым глазом, и густой соболиной бровью, тем самым приобщая к их общему теперь женскому миру – взрослому, непростому и лживому.

Лиза ликовала: целых два дня свободы и почти счастья! Нет, полного счастья – все решено, и назад пути нет.

Теперь домой спешить было незачем. Лиза вернулась в беседку с полосатыми занавесями. Там близнецы Фрязины снова объедались вареньем. Лиза тоже положила себе крыжовенного и налила из самовара целую чашку теплой воды. Гулять так гулять! И пусть заливается соловьем всемирно знаменитый сыщик Вова Фрязин.

Тот снова сел на своего конька:

– Бриллиантовая шайка вездесуща! Я составил хронологический список ограблений. Вот он! Прошлый август – какой-то Цеханов в Западном крае, октябрь – Сызрань, ноябрь – Киев, декабрь – Томск. В этом году ограбления участились – наверное, налетчики руку набили. Январь – Тула и Рига, февраль – Ковно, март – Мемель, апрель – снова Ковно, май – Могилев. Последние дела – Одесса, Житомир и Нетск. Вот это размах!

– Какой толк от твоего списка? – заметила Мурочка. – Воры уже у нас в Нетске побывали и как в воздухе растворились. Как они выглядят? Сколько их? Они не делают ошибок, поэтому неуловимы.

– О, не скажи! – воодушевился Володька. – Идеальных преступлений не бывает. Вспомни великого Шерлока Холмса: чем страннее и необъяснимее улика, тем легче раскрыть злодейство.

– А где такие улики? Представь-ка их нам.

Вова задумался.

– Не отрицаю, мы имеем дело с преступниками высочайшего класса, – важно сказал он. – Их злодеяния тонко продуманы, чисто исполнены и до сих пор не раскрыты. Однако ошибочки попадаются!

– Какие? Говори без выкрутасов.

– Была одна ошибка, правда, похоже, быстро исправленная. Я уже говорил, бриллиантовая шайка никогда не берет редкостей и приметных камней, потому что такие вещи легче выследить у ювелиров и скупщиков краденого. Однако в нынешнем феврале, в Ковно, из магазина какого-то Добера, умерщвленного на месте, шайка похитила так называемый крест Боны Сфорца. Крест не продавался – это фамильная ценность, которую некий польский аристократ (фамилию в газетах не пишут) оставил как залог на три дня.

– Ну, и где ошибка?

– Крест – редкая вещь, очень старинная. С другой не спутаешь! Я тут даже срисовал ее.

Мурочка и Лиза склонились над Володькиным рисунком, вклеенным в очередную синюю тетрадь.

– Художник ты аховый, – сказала Мурочка. – Крест кривой и уродливый. Я бы на месте воров на такое не позарилась.

– Что ты понимаешь, – обиделся Володька. – Это историческая ценность! Алмазы и рубины старинной огранки. У тебя что, вкус лучше, чем у этой Боны?

– Я просто говорю, что ты плохо нарисовал. Но где тут ошибка и где исправление?

– Ошибка в том, что взята известнейшая вещь! Ее изображения имеются даже в исторических трудах. А исправление в том, что вещь пропала бесследно. Ее владелец, поляк-аристократ, дал объявление, где пообещал громадный выкуп вернувшему. Но никто не отозвался. Крест как в воду канул! Может, эти негодяи в самом прямом смысле его в воду бросили – какая там в Ковно река протекает? Избавились от улики. Осторожные!

– А еще какие ошибки? – допытывалась Мурочка.

– Есть не ошибка, а маленький сбой. Вспомните все случаи, систематизированные мною. Накануне ограбления магазины посещала роскошная дамочка и выведывала, что ценного имеется у ювелира. Может, и несколько дам было, но я считаю, это одна и та же особа гримировалась и меняла парики.

– И что из того? – пожала плечами Мурочка.

– А то, что в шайке начался разброд и шатания! Прекрасная дама исчезла. Что с ней произошло? То ли совесть в ней заговорила, то ли она сбежала с крестом Боны Сфорца, то ли замуж вышла, то ли преставилась – но она пропала! В Одессе, Житомире и Нетске не было уже никакой дамы. Если разыскать ее следы, если она жива и раскаялась…

– Держи карман шире! – засмеялась Мурочка. – Это детская сказка какая-то, а не расследование. Все тут неправдоподобно. Правда, Лиза? Ну, скажи хоть что-нибудь!

Лиза все это время сидела молча и водила чайной ложкой по скатерти. Мурочка знала, что влюбленные всегда думают о своем, отчего они замкнуты, невнимательны и на редкость скучны в обществе. Однако выяснилось, что Лиза ничего из беседы не пропустила.

– Почему ты, Вова, решил, что дама пропала? – спросила она.

– Да потому, что в газетах про это не пишут! – ответил Вова. – Раньше всегда упоминали, что расфуфыренная особа была у ювелиров. Вот ее описания: «пикантная брюнетка с роскошными формами и родинкой над левой бровью» или «гибкая блондинка в шляпе с перьями марабу, под густой лиловой вуалью». Попадалась и шатенка с проседью, и неизвестно кто с едва заметным акцентом. А последнее время никаких дам не видели.

– Или не обратили внимания, – тихо сказала Лиза. Ее лицо сделалось вконец серьезным и даже немного побледнело.

– Не обратили внимания? – усмехнулся Вова. – Как можно не заметить шикарно одетую красавицу, которая рылась в бриллиантах битый час и ничего не купила?

– Можно, – проговорила Лиза. – В Нетске, во всяком случае, такая дама была. Накануне ограбления, ближе к вечеру, она приехала в магазин Натансона, пересмотрела бриллианты, обещала купить что-нибудь завтра – и ушла.

Вова даже из-за стола выскочил:

– Откуда у тебя эти сведения? В «Нетском крае» про даму нет ни строчки! Даже в городе ничего такого не болтают – а ведь у нас любые слухи мигом разносятся. Что, у вас следователь Щуров в карты играл и проболтался? Или твой Пианович как-то прознал?

Лиза покачала головой:

– Никто ничего не прознал. Но то, что у Натансона была дама и смотрела бриллианты, я знаю точно, потому что эта дама – я.

Володька замер с открытым ртом, а Мурочка с ложкой, полной варенья. Тишина воцарилась такая, что стали слышны не только гудение мух, но и какие-то дальние-дальние – за Нетью, наверное, – крики, и ход поезда на баснословном горизонте, и легкий звон собачьей цепи, и частый шорох, с каким Дамка во дворе чесала за ухом.

– Я ничего не понимаю, – пролепетал наконец Вова.

– И я, – сказала Лиза. – Думаю, когда пойму, останется только бежать куда глаза глядят.

– Признайся, ты все это сочинила? – возмутилась Мурочка.

– Не сочинила! Я была у Натансона с Игнатием Феликсовичем – он выбирал мне подарок. Там было колье, маленькая диадема с лучами и сплошной бриллиантовый браслет. Все это потом украли!

– Это просто совпадение! – не желала сдаваться Мурочка. – Так всегда бывает!

– Так, наоборот, совсем никогда не бывает.

Вова схватил свою тетрадь:

– Постой, я запишу! Мы ведь с Рянгиным сегодня на кладбище идем. Вдруг мы обнаружим тайник, а там все эти штуковины с лучами!

– И ты, наконец, прославишься, – съязвила Мурочка.

– Или вас там убьют, – тихо сказала Лиза.

В голове у нее клочьями плыл туман. Обрывки незваных мыслей бродили друг за другом, картины проявлялись и исчезали – Ваня с синяком под глазом, Кашин кинжал, Ницца, человек в канотье, газета «Речь» с отделом происшествий. Все это складывалось в бесконечные, утомительные, странно правильные узоры. Такие получаются, когда крутишь картонный цилиндр калейдоскопа с его зеркальным нутром и горсткой битых стекляшек. Стекляшки брошены наобум – желтая, бутылочно-зеленая, аптечно-рыжая, рубиновая, синяя…

– Мне пора идти, – сказала вдруг Лиза и встала из-за стола. – До завтра!

Голос у нее был сухой, неприветливый, но Вова с Мурочкой не обиделись – они видели, что на душе у подруги смутно, плохо.

От Фрязиных Лиза домой не пошла, постучалась в окошко к Пшежецким. Никто не отозвался. Лиза вошла во двор, поднялась на крыльцо, стукнула уже в дверь:

– Антония Казимировна! Кася!

Мать и дочь обе были дома. Выглянул в переднюю и ксендз Баранек с бумагами в руках и в очках на небольшом серьезном носу. Лиза вежливо улыбнулась:

– Простите, но мне минутку нужно поговорить с Касей.

Каша вышла на крыльцо, сгорая от любопытства.

– Пойдем куда-нибудь в укромное местечко, – шепнула ей Лиза. – Туда, где никто не бывает и никто нас не услышит.

Каша кивнула. Она повела Лизу за дом и за дровяной сарай, в густые кусты акации, облепленные паутиной. Там стояла кургузая некрашеная скамеечка, совершенно замаскированная досками и старой клеенкой. Конечно, у Каши должно было быть именно такое потайное, сплетенное из сора гнездо в самом глухом углу. Наверное, здесь она читала Зосин дневник и обдумывала, куда лучше ударить, чтоб убить наверное. А может, мечтала об Адаме и о безумной страсти. Не слишком здесь было живописно – но ведь жилы себе она вообще резала в нужнике!

– Ты что-то узнала, Одинцова? – по-деловому спросила Каша.

– Нет. А ты?

Каша отрицательно потрясла своей рыжей головой.

– Ничего не вышло! – сказала она. – Варнавин-Бельский уехал. Вот досада! Он гастролирует сейчас в Семипалатинске и Верном – туда к нему не подберешься. А ведь у него такие ручищи, что… Помнишь, как он Дездемону душил? И белый цветок на нее бросил, только не настоящий, а из тафты…

– Не говори глупостей, – прервала Лиза. – Варнавин не мог убить: его, я знаю, тогда даже в городе не было. Живет он нараспашку – если б у него деньги Зосины появились, все бы заметили. И венчаться они не могли – Варнавин у нас только с прошлого сезона, а до этого в Пензе играл. Выбрось его из головы! Лучше покажи мне свой крестик – тот, Зосин.

Каша пожала плечами, но крестик показала. Лиза потрогала кровавые рубины, тусклые бриллиантики. Похожи!

– Ты слышала когда-нибудь о кресте Боны Сфорца?

– Нет, – призналась Каша. – О кресте – нет.

– А Бона кто такая?

– Бона Сфорца?[15] Это польская королева. Она была из Италии родом, из Милана. Мощная историческая личность эпохи Ренессанса.

– Как интересно, – вяло восхитилась Лиза.

– Знаешь, у меня есть ее гравированный портрет. Работа, конечно, современная, но пан Матейко[16] удивительно чувствовал дух старины!

– Как и пан Сенкевич. Они оба мне не подходят, – вздохнула Лиза.

Однако вдохновенная патриотка Каша уже помчалась в дом. Через несколько минут вернулась с увесистой книгой на польском, страницы которой пестрели частым штакетником W и перечеркнутыми L. Бедная

Зося! Эти непривычные буквы напомнили Лизе о ней и ее дневнике.

В Кашиной книге действительно было полно гравюр. На них деревянно подбоченивались какие-то усачи с бритыми затылками, а дамы в воротниках-блюдцах держали в руках розочки и кружевные утиральники. Лишь несколько гравюр, сделанных с позднейших картин, выглядели поживее, в том числе и кудрявая, надутая, с театральным выкатом глаз королева Бона – рисунок пана Матейко.

Такая Бона ничуть не интересовала Лизу. Зато изображение другой дамы заставило вздрогнуть. Эта особа была старая, с пристальным жабьим взглядом, в черном глухом платье и белой накидке.

– А это кто? – вскрикнула Лиза.

– Тоже королева, Анна Ягеллонка[17]. Это дочь Боны. Ее мужьями были знаменитые…

– Ну их! Посмотри-ка сюда!

Пальцем Лиза показала на единственное украшение, висевшее на груди королевы. Каша присмотрелась и обеими руками схватилась за свое собственное, окруженное сиротскими кружавчиками горло:

– Матка Боска!

– То-то! – торжествовала Лиза.

Каша снова вытащила наружу тяжелый крест с тусклыми кровавыми рубинами. Она не могла поверить своим глазам. Вот так Зосин сувенир!

– Нет, это не может быть тот же самый, – шептала Каша.

– Очень даже может. Я думаю, этот крест Бона завещала своей жабе-дочке.

– В молодости Анна блистала редкой красотой! – запротестовала Каша.

– Пускай! Главное, этот крест известен как крест Боны. Он был в прошлом году украден в Ковно во время налета на ювелирный магазин Добера.

– Краденый? – содрогнулась Каша. – Но как он мог попасть к Зосе?

Вместо ответа Лиза посоветовала:

– Полистай прошлогодние газеты. Там, начиная с февраля, помещались объявления – владелец, отдавший крест в залог убитому ювелиру, желает вернуть реликвию за большое вознаграждение. Приложена и фотография креста. У тебя могут появиться собственные деньги, если ты его вернешь. Правда, трудно будет объяснить, откуда он у тебя…

Оставив Кашу в полном смятении, Лиза наконец вернулась домой. Анна Терентьевна встретила ее упреками:

– Где это ты так растрепалась? У хорошо воспитанной девушки может быть очень скромное платье, хоть ситцевое, но прическа всегда должна быть безупречна.

Лиза не стала оправдываться. Она лишь искоса глянула на новую коробку конфет, водруженную на теткин столик.

– Какая громадина! – искренне изумилась Лиза. – Тут фунта три шоколада. Если я сразу все съем, не доживу до утра. Давно Пианович заезжал?

Она решила ничего не говорить о встрече с Аделаидой Петровной.

– Не зови его Пиановичем! Это лишено той капли нежности, на которую вправе как жених рассчитывать Игнатий Феликсович, – сказала тетя Анюта. – Лучше – Игнатий. Это и не холодно, и не слишком интимно.

– Пушкина жена звала Пушкиным, – огрызнулась Лиза.

– И чем все это кончилось? Кстати, ты не ответила на мой вопрос. Я очень жалею, что отпустила тебя к Фрязиным! Игнатий Феликсович на два дня уехал по делам в Новониколаевск и очень хотел с тобой проститься. Цветы у тебя в комнате. Иди оцени, какая прелесть.

Прежде чем подняться к себе, Лиза заглянула к отцу. Павел Терентьевич спал. Настоящий больной: на столике ряды склянок с желтыми аптечными ярлыками, полстакана недопитого чаю, смятые бумажки из-под порошков. Лицо худое, виски ввалились. Закрытые глаза в синих ямах глазниц.

Лиза изо всех сил старалась не вспоминать, но слова доктора Фрязина все равно лезли в голову. Нет, отец не может умереть! Он такой веселый! Даже, как все время твердит тетя Анюта, легкомысленный. С такими людьми ничего никогда не случается! Неужели «Виктория» его убила?

В Лизиной комнате стоял букет роз. Они были крупнее и красивее, чем всегда, – бархатные лепестки по краям будто подкрашены малиновым сиропом. В зелени листков белел бумажный уголок. Лиза вытащила визитную карточку адвоката Пиановича. На лоснистой дорогой бумаге, под художественно вытянутыми буквами адреса красовалась приписка: «Бетти, не шали! Пожалеешь. Вечно твой И. П.».

Карточка порхнула в корзину для бумаг.

– Вот тебе! – злорадно прошептала Лиза. – Никаких И. П.! Только И. Р., и тут уж ничего не поделаешь!

17

Гаша была довольно хорошенькая. Непонятно, как ревнивая к чужой красоте Аделаида Петровна ее терпела? Правда, в своем передничке с прошивками Гаша выглядела почти идеальной горничной. Спина у нее была прямая, а ножками в чуть стоптанных, но аккуратных туфельках она перебирала часто-часто. Этот учтивый шаг, умение ловко расставлять чашки и помнить, где кремовый галстучек, что в прошлом году покупался к полосатой блузке, делали Гашу похожей на петербургских и даже французских субреток, тогда как приятельницы Аделаиды Петровны держали девок туповатых и неуклюжих. За французистость Гаше прощался скрипучий голос, кудряшки у ушей и прочие вольности. Она не только пудрилась и правила брови слюнкой, но даже позволяла себе строить глазки некоторым гостям – только не тем, к кому питала слабость сама Аделаида Петровна. В общем, соблюдать приличия Гаша умела.

– Вам от нашей барышни записка, – сообщила она Лизе.

Уйти бы Гаше после этого восвояси своими частыми шажками, но она осталась стоять у крыльца и наблюдала, как Лиза читает – вернее, пожирала Лизино платье въедливым, фотографическим взором страстной щеголихи. Лиза таких взглядов не замечала – привыкла, что ее рассматривают. Взгляды бывали разные. Мужские – робкие, восторженные, жадные, горяче-охотничьи. Взгляды знакомых дам – умильные, жестоко-оценивающие и сладко-завистливые. Незнакомые взгляды часто цеплялись, как репьи, но что делать? Пусть глядят!

Прочитав Мурочкину записку, Лиза сунула ее в карман и, даже не оглянувшись на Гашу, побежала к Фрязиным. Там во дворе вовсю суетились: семейство отбывало в Ушуйск к Сундуковым, двоюродным сестрам доктора и крестным близнецов. Мурочка и Вова, одетые по-дорожному немарко, слонялись по двору и наблюдали за погрузкой корзин и картонок в пролетку, нанятую до вокзала. Увидев Лизу, нервно возликовали.

– Представь, она решила, что в Нетске слишком жарко. Теперь, как ошпаренные, мчимся в Ушуйск, в глушь, – жаловалась Мурочка.

– Тогда как я не успел завершить дело о бриллиантовой шайке! – добавил Володька. – Я всю ночь думал и пришел к выводу: воры подглядывали, как ты примеряешь у Натансона бриллианты, из дома напротив, взяв громадную подзорную трубу с сильными линзами.

– Это невозможно, – сказала Лиза. – Никакого дома там нет, только натансоновский пустой двор и глухая пожарная стена. К тому же на окне – цветные стекляшки.

Володька не сдавался:

– Во дворе кто-то мог быть, ты просто не заметила.

– Нет! Я все время смотрела в окно, потому что мне было скучно.

– Значит, из-за двери подглядывали или в стенке дырку провертели!

– У Натансона в доме не бывает чужих людей.

– Кто-то переоделся дворником, или поваром, или лоточником! Или даже городовым! И проник к Натансонам!

Мурочка даже ногой топнула:

– Какая все это чушь! Лучше покажи, Чумилка, что вы нашли в склепе.

Лиза испуганно округлила глаза:

– Вы все-таки ходили на кладбище?

– Ну, ходили, – небрежно и самодовольно сказал Вова. – Что тут такого? Там нет никого, кроме покойников.

– А черные люди?

– Увы, как сквозь землю провалились. Чего им там торчать? Дело свое они сделали – Натансона угробили, драгоценности взяли. Ищи теперь ветра в поле! Ванька все надеялся на что-то, даже снова к сторожу – зверю бегал.

– Зачем? – ужаснулась Лиза.

– Разве Ванька скажет? – с осуждением бросил Вова. – Какая-то есть у него идея, но мне не говорит. Тоже мне мыслитель! Стоик! Спартанец! Ты, Лиза, конечно, извини, но Рянгин человек трудный и скрытный. Товарищам надо все выкладывать, как на духу, а он молчит. На его стороне, согласен, физическая сила. Но вот по части умственных задатков, анализа, сбора улик в газетах…

– Так вы были в склепе? – прервала его Лиза.

– Были. Ванька каким-то ломиком замок на решетке поддел. Ловко вышло! Когда уходили, все так приладили – не сразу разберешь, что был взлом.

– И что там внутри?

– Ничегошеньки! Честно говоря, я большего ожидал – великолепного убранства, подземных ходов и прочего. А там потолок низенький, своды круглые, все серым камнем обделано – погреб и погреб. Четыре каменных гроба стоят. Тоже не шедевры ваяния! И не скажешь, что графские.

– Быстрей рассказывай, а то нас зовут в пролетку садиться! – торопила брата Мурочка.

– Значит, через полчаса тронемся, – невозмутимо отмахнулся Вова. – Поезд-то аж в восемь! Так вот, в склепе оказалось тесновато. При самом большом желании только человек десять может сгрудиться в этом печальном помещении. Однако еще накануне там была шайка! Была да сплыла – в углу остался пепел от каких-то сгоревших бумажек. За собой они вымели, но там темновато, вот и залежалась горсточка. Пепел был вчерашний – еще горелым пах, а не плесенью и не сырым подпольем, как там повсюду. Я сам обнюхал.

– И это все? Ведь ты сказал, вы что-то нашли! – напомнила Лиза.

– Я специально тянул, чтоб тебя помучить, – торжествовал Вова. – Да, мы кое-что нашли!

– Рянгин нашел, – поправила Мурочка.

Не обращая на нее внимания, Вова вынул из кармана что-то маленькое, завернутое в желтую аптечную бумажку. Он долго и со вкусом эту бумажку разгибал и расправлял, но все-таки в конце концов показал Лизе находку – маленький кусочек твердого коричневого картона. Железнодорожный билет!

– Это билет от Одессы до Житомира! Каково, а! – ликовал Володька.

– И что это значит? – не поняла его радости Лиза.

– О, это значит все! Это значит, что какой-то член шайки, ограбив и убив в Одессе ювелира Гроссбаума, переехал в Житомир, чтобы ограбить и убить ювелира Лыткина. Об этом писали газеты! Затем этот ужасный некто прибыл в Нетск, ограбил и убил Натансона, но, будучи на тайном совещании в склепе Збарасских, обронил билет от Одессы до Житомира. Этот билет завалился в щель меж плит на полу, и Рянгин его оттуда выковырял. Теперь у нас в руках неопровержимая улика. Осталось только умно пустить ее в дело и разоблачить гнусных убийц.

Лиза вздохнула:

– Боюсь, умно у тебя не получится. Твое послание в полицию признано бредом сумасшедшего. Теперь следователь Щуров пересказывает его за чаем, и все смеются.

– Вот видишь, – накинулась на брата Мурочка. – Я тебе говорила, что проще надо писать, без выкрутасов!

Вова смутился.

– Наша полиция традиционно тупа, – сказал он в оправдание. – Она необразованна, привыкла к грубой речи и канцелярскому стилю. Держиморды! Но нет худа без добра. Это письмо еще может сыграть важную роль.

– Какую? Ты же все испортил! – негодовала Мурочка.

– Не спеши! Представь: убийцам станет известно, что в полицию пришло письмо про сборища в склепе Збарасских. Что именно разведал автор письма, они не знают. У них начинается паника. Они спешат, заметают следы, совершают ошибку за ошибкой – и попадаются. Так всегда бывает, я читал.

– Ерунду ты читал, – сказала Мурочка. – А в жизни негодяи благополучно сбегают, оставив вам горстку пепла и билет, по которому никуда не уедешь.

– Не трави душу! – взвыл Володька. – Тебе все шуточки, а у меня срывается блестяще начатое расследование. Это Рянгин подвел. Он все тянул, занимался чепухой – например, зачем-то стал разузнавать про общество «Виктория». При чем тут пароходы, скажите на милость? И вот время упущено. Шайка сбежала, полиция бездействует, имен и примет преступников выяснить не удалось. Но несмотря на все это, красивым девушкам продолжает нравиться обделенный знанием дедукции Ванька Рянгин!

Но вот пролетка, а в ней машущие руками Мурочка и Володька, доктор со своей цыганской улыбкой и Аделаида Петровна в грандиозной шляпе скрылись в пыли Почтовой. Лиза почувствовала себя покинутой. Зря она так радовалась вчера внезапному отъезду жениха! Оказалось, свободу некуда девать: Фрязины уехали, а с Ваней сию минуту увидеться нельзя – он проверяет свою идейку. Идейка эта пугала Лизу. Обязательно выйдет, что все непоправимо скверно.

Чтоб не думать о плохом, Лиза надела белую шляпку с висячими полями, взяла новый зонтик и вышла за калитку. Человек в канотье, который, как всегда, фланировал по Почтовой, сразу пошел за ней следом, причем не скрываясь, всего шагах в трех. Лиза слышала сзади скрип его ботинок и беспечное пофыркиванье. Она пошла быстрей – соглядатай не только не отстал, но, кажется, еще приблизился. Лизе даже показалось, что он обдал ее шею и спину горячим дыханием. Она остановилась. Незнакомец в канотье едва не наткнулся на нее, но извиниться и не подумал. Он стоял теперь рядом с Лизой почти вплотную, раскачивался на каблуках и щурил правый глаз, который был у него тусклее левого.

– Кто вы такой? Что вам от меня надо? – спросила Лиза и не узнала своего севшего голоса.

Она впервые так близко видела своего врага. Он оказался крупнее, страшнее, гаже, чем она себе представляла. От него пахло злым табаком, сладкой амброй и хищным нечистым телом. Смуглое лицо блестело, как лакированное, битый нос торчал бесформенным бугром. Усики шпиона были намазаны чем-то жирным и сложены в кукольные колечки, из целлулоидного воротничка росла мощная шея с колючим кадыком. С галстука подмигивала кровавым глазом рубиновая булавка, а глаза – один горячее, карий, а другой помутнее, неясно какой – глядели спокойно и твердо. Незнакомец молчал.

– Уйдите отсюда! – потребовала Лиза. – Вы не имеете никакого права…

Боже, какие глупые слова! Но у Лизы от ужаса и отвращения не нашлось других.

– Я, барышня, ни в чем вам не мешаю – гуляйте себе. Сами пристаете! А ходить по улицам вы запретить мне не можете, – ухмыльнулся человек в канотье.

Голос был у него хрипловатый, страшный, кажется, с южным выговором.

– Но вы каждый день ходите за мной! Откуда вы взялись? – негодовала Лиза.

– Познакомиться желаете?

– О нет! Будьте вы прокляты!

Лиза отвернулась и сделала несколько решительных шагов. Незнакомец двинулся за ней.

– Я позову городового! – пообещала Лиза, снова останавливаясь.

– Зовите. Я мирно гуляющий, и вам меня ни на чем не словить.

– Чего же вам все-таки надо?

– Ничего. Гуляйте себе, гуляйте! Я никому вас в обиду не дам. Вы сами с кем не надо не водитесь, и приятная выйдет прогулочка.

Лиза презрительно сощурилась:

– Вы, что ли, будете решать, с кем мне водиться?

– Так примерно. Гуляйте себе, гуляйте! Я и пальцем вас не трону, не опасайтесь.

– А если я вас не послушаюсь?

– Кому вас видеть не надо, тому за все и отвечать.

– Как это? – удивилась Лиза.

– Обыкновенно, как положено за чужих барышень – перо в бок.

Лиза не поняла, при чем тут какое-то перо, и спросила брезгливо:

– А кому это вы подходить ко мне не позволите?

– Сам знаю кому. В основном посторонним мужчинам. Вы барышня, вам не полагается.

– Да вам-то какое дело? – возмутилась Лиза. – Вы влюблены в меня, что ли?

– Не опасайтесь, я вас и пальцем не трону, – тупо повторил незнакомец заученную фразу.

Лизе надоело препираться с этим странным телохранителем.

– Вы человек Пиановича? – строго спросила она, вспомнив Ванины догадки.

– Я чей надо человек, – парировал соглядатай. – Гуляйте, барышня! И глупостей не делайте, тогда приятно время проведете.

– Приятно? Когда вы за спиной? – выпалила Лиза. – Видя вашу гнусную физиономию? От вас псиной несет! Вашей шляпе место на помойке! Всякую женщину от вас стошнит.

Человек в канотье побурел, не меняя выражения лица. Судя по наряду, он мнил себя неотразимым. Лизе захотелось разозлить неотвязного щеголя. Пусть он даже замахнется на нее! В конце Почтовой маячил белый китель городового. Страж порядка быстро укротит молодца, и тогда можно будет узнать, кто этот носитель канотье и откуда появился в Нетске.

Однако соглядатай молчал и не двигался.

– Я вас сейчас ударю, – тихо пообещала Лиза, складывая зонтик и намереваясь использовать его то ли как палку, то ли как шпагу. Кажется, Каша говорила, что зонтиком надо бить по голове?

– Это воля ваша, это пожалуйста, – ухмыльнулся соглядатай. – Только скандальчика, как вы, наверное, желаете, не выйдет. Мы бывалые.

Лиза с досадой топнула ногой. Появляться на людных улицах в сопровождении этого кошмарного субъекта ей не хотелось. Она повернула назад и быстро пошла к дому.

– Вот и правильно, – похвалил человек в канотье. – Посидите-ка лучше дома. Это дело хорошее. Вы благородная барышня, вам по улицам шлындать не пристало.

Вот наглец! Он еще и советы дает! Лиза злобно стукнула калиткой, а соглядатай вежливо приподнял канотье, показав черные волосы, слепленные помадой в сплошную пленку, и подбритый пробор.

Дома было тихо, скучно. Лиза прошлась по комнатам. Матреша и Артемьевна возились на кухне, отец читал «Речь», сидя в постели. Тетя Анюта в новом зеленом платье, сшитом в английском стиле, который так нравился Игнатию Феликсовичу, вязала в гостиной. Она то и дело спускала петли и сбивалась со счету: в голову ей лезли мысли о том, что Лизе в Ницце будет трудно без поддержки опытной дамы, тонко знающей светские обычаи самого высокого толка. Теперь, на пороге благополучия, стать умным руководителем в жизни юной особы…

Тоска-тощища! Собственная комната сегодня показалась Лизе куда больше похожей на тюрьму, чем тогда, когда ее заперли на ключ. Жаль, что так и не увез ее Ваня на остров Буян! Вода вокруг Буяна темная от глубины и холодных низовых течений. Под ветром клонятся длиннорукие лохматые ивы – и никого вокруг. Пустота, и тишина, и воля.

Бездельем Лиза томилась недолго. Она снова стала строить планы насчет бегства в Америку. Потом вспомнила, как Варнавин играл Ромео и венчался с Джульеттой в картонной беседке под руководством какого-то монаха, который все время забывал свои слова. Потом Варнавин в красных чулках полез к Джульетте на балкон.

Лиза взяла лист бумаги и написала:

«Ваня! Мы все равно будем вместе, и этого не изменить. За мной по пятам ходит человек в канотье, а Фрязины уехали в Ушуйск. Видеться теперь мы можем только у меня. Сегодня приходи в одиннадцать через сад к нашему дому. Там есть старая яблоня. Ее ствол изогнут и похож на французский S. Поднимись по этому стволу к бельэтажу и легонько стукни в окно. Оно мое! Я тебя люблю и не хочу больше ничего ждать. Если все против нас, то я против всех, зато с тобой. Потом мы сразу обвенчаемся. Твоя Е. Одинцова».

Лиза перечитала письмо и осталась довольна. Мысль о ночном свидании и о том, что наконец с нею сегодня случится, обдавала радостным ужасом. И все-таки Лиза немного трусила. Она не знала, чему верить – няниным ли словам, что ничего нет проще и слаще, или стишкам о горестях грешной беззаконной любви. Стишки она недолюбливала – даже те, которые не задавали учить наизусть. Скорее всего, они врали! Поэтому она решила, что бояться нечего. В конце концов, у Джульетты в пьесе все устроилось как нельзя лучше: она закололась кинжалом рядом с бездыханным телом возлюбленного.

– Не понесу я, – заявила Артемьевна, когда Лиза, совсем по Шекспиру, сунулась к ней со своим письмом. – Сама не возьму и Матреше не дам. Чо удумала? Игнат за порог, а ты к другому? Надо было гулять, пока не просватали. Твой-то Игнат, как узнает, тебя со свету сживет.

– Все равно! – топнула ногой Лиза.

– Не бита ишшо, вот и все равно. Игнат и теперь весь белый, как ты на мушшину глянешь. Горяча-то любовь самая злая. Сиди дома, Лизавета! И к Матрене не приступай со своим писанием – не пушшу ее!

Отправить письмо по почте Лиза не могла, потому что не знала Ваниного адреса. А ведь надо было доставить записку как можно быстрей!

Лиза перебралась через забор к Фрязиным и постучала в окно кухни:

– Саня! Открой.

Кухарку Саню Фрязины обычно оставляли на хозяйстве, когда отбывали в гости. Однако Саня не отзывалась. Лиза заколотила изо всех сил в ставень – не столько в надежде на удачу, сколько от досады. Внутри дома послышались быстрые, совсем не Санины шаги, дверь открылась, и на крыльцо вышла Гаша – в обычном своем темном платьице, но без передника. Она сейчас не походила на горничную – бледная от пудры, кудряшки пущены на лоб ниже обычного, губы накусаны и облизаны.

– Чего вы, барышня, хотели? – спросила Гаша.

– А Саня где?

– Саня в Ушуйск уехала. Аделаида Петровна дом на меня оставили. Им показалось, что я их пудру беру, – высокомерно сообщила Гаша. – Неправда: моя пудра роза, а их рашель. Они без меня еще в Ушуйске намаются.

Лизе выбора не оставалось. Гаша лживая, Гаша ядовитая и даже Аделаиду Петровну нисколько не почитает, но больше нести письмо некому.

– Гаша, послушай, – вздохнув, начала Лиза. – Не могла бы ты исполнить одну мою просьбу…

– Смотря чего вам надо, – без всякого смущения отвечала Гаша.

– Нужно отнести письмо в один дом и передать одному человеку в руки. Но только незаметно. Сможешь?

– Смотря что за дом.

– Ты, может, и не знаешь, они в Нетске недавно… Рянгины.

– Знаю, – сказала Гаша. – Большой белый дом на Думской, у Ширяевых купили. Знаю! А письмо кому?

– Ивану Рянгину, – прошептала Лиза и покраснела.

Краснеть перед горничной! Глазки у Гаши загорелись: ей, видно, нравились подобные приключения. Она с готовностью ответила:

– Знаю. Интересный блондин, высокий. Я его у нашего Бориса Владимировича видала. И по Почтовой он ходит почти каждый день. Интересный!

– Так ты снесешь письмо?

– Могла бы, но трудно. Дом незнакомый, прислуга у них вся своя, приезжая.

Она выжидающе уставилась на Лизу, сложив губки бутоном. Лиза по пьесам знала, как следует поступать в подобных случаях. Она стащила с пальца кольцо. Колечко было скромное, из первых подарков Пиановича.

– Вот, возьми!

– Дайте примерить сначала, – деловито попросила Гаша. – Ну-ка! Хорошенькое, только камушек бледный.

– Это аметист.

Гаша радостно дрогнула бровками-дугами, правленными наслюненным пальчиком среди гладкого пудреного лба. Она заглянула в колечко, туда, где ставят золотую пробу, осталась довольна и оттопырила мизинец с кольцом.

– Хорошенькое, – признала она. – Боялась, не налезет! Давайте ваше письмо. Не беспокойтесь, доставлю. Я не подведу! Дождусь и вручу.

– Только поскорее!

– Можно и скорее. Трудно, конечно – дом незнакомый. Но я пройти сумею. Прислуга у них больше мужская, а с мужчиной всегда сладить проще. Лично в руки передам.

Гаша самодовольно улыбнулась. В довесок к прочим красотам у нее показались ямочки на щеках.

До самого вечера Лиза не могла найти себе места. Она собственными глазами наблюдала, как Гаша вышла на улицу. Минутами ей казалось, что двуличная Гаша, надев бархатную шляпку, отправилась франтить на Офицерскую, а не дурачить чужую мужскую прислугу. Но тут же Лиза вспоминала, какое действие возымело колечко с аметистом. Получать дорогие подарки за пустяковые услуги кому не понравится?

День между тем преждевременно увял. Холодный ветер нагнал по-осеннему густых туч, пошел дождь. Артемьевна заохала, что тепла в этом году больше не видать и что время покатилось к зиме, которую не все переживут. Няня намекала на себя. Сколько Лиза ее помнила, она твердила, что зажилась и конец ее близок.

Лиза рано ушла к себе и надежно заперлась. Правда, ключа от собственной комнаты у нее не имелось – это была теткина привилегия. Зато дверь открывалась внутрь, и, если придвинуть к ней стол, а на стол положить кучу тяжелых книжек, ворваться снаружи будет непросто. Во всяком случае, останется время уйти через окно.

Переставив таким образом мебель, Лиза прямо на голое тело надела белое платье – то самое, в каком она была снята на карточке, посланной недавно Ване. Время близилось к одиннадцати. На Почтовой было кромешно темно, подвывал ветер. По оконному стеклу, юля, быстро ползли друг за другом дождевые капли. Они походили на бесконечную стаю одинаковых прозрачных жуков. Прежде Лиза никогда так упорно не разглядывала окно, за которым идет дождь, и не прислушивалась, как яблоневые ветки шуршат в темноте и стучат о подоконник.

«Совсем как в каком-нибудь романе!» – подумала она и поежилась. Она знала, что Ваня никаких дождей не боится. Если только Гаша доставила письмо…

В тоненьком открытом платье было зябко, но Лиза не захотела кутаться. Она представила, как Ваня будет ее целовать еще холодными от дождя губами. Она расплела косу, разделила волосы на пробор. Отражение в небольшом девичьем зеркале, которое висело на стене, показалось ей незнакомо-прекрасным – тяжелые волосы, глаза в пол-лица, мраморная шея и плечи. Лиза попробовала улыбнуться, но вышла какая-то странная презрительная гримаса. «Это не я, – сказала Лиза сама себе. – Но это та, которую он любит, хотя от нее одни несчастья».

Стук в окно, которого она так ждала, раздался внезапно. Почти одновременно с ним внизу, в столовой, начали отчетливо бить часы. Лиза бросилась к окну, стала непослушными пальцами дергать шпингалет.

– Ваня, я сейчас! Ваня! – говорила она, распахивая оконные створки и захлебываясь от мокрого холода.

Она слепо глянула в шумящую черноту. Сильные руки подхватили ее, отодвинули от окна. С яблоневого моста в комнату шагнул Игнатий Феликсович Пианович.

Был он в длинном дачном дождевике, нахлобученном на лицо, и Лиза не сразу его узнала. Но когда он сбросил капюшон, мелькнули знакомая бородка и высокий влажный лоб. Дождевая вода катилась по плащу к его ногам. На полу, быстро меняя очертания, заблестели лужицы.

– Это вы? – только и смогла сказать Лиза. – А где же…

Игнатий Феликсович повернулся к окну и аккуратно запер его. На ходу он расстегнул и сдвинул с плеч плащ.

– О чем ты, Бетти? Кто другой может быть в этот час в твоей комнате, кроме будущего супруга? – усмехнулся Игнатий Феликсович.

Он грудой швырнул дождевик в угол и остался в элегантном темном костюме. Сорочка его была ослепительно бела, темный галстук отливал синим и лиловым. Кажется, от него немного пахло то ли коньяком, то ли киршвассером[18], то ли бенедиктином (Лиза не разбиралась в спиртном). Но пьян он не был.

– Ну, Бетти, сообразила, наконец, что происходит? – спросил он. – Или ты полагаешь, что лишь сопливый юнец способен проникнуть к любимой в окно?

Лиза лишилась способности что-либо понимать. Она стояла посреди комнаты, не шевелясь, с расширенными глазами, и больше всего хотела сейчас оказаться где-нибудь очень далеко, пусть даже под проливным дождем.

– Да, славно ты подготовилась к свиданию, – продолжил Игнатий Феликсович, озираясь. – Целую баррикаду воздвигла – тетке не одолеть. А эта одинокая свеча, должно быть, призвана заменить вульгарную керосиновую лампу? Ты в белом, декольте, волосы распущены по плечам. Соблазнительно! Я даже рассердиться на тебя не могу, до того ты хорошенькая. А где цветы, что я вчера тебе привез? Они стоили баснословно. Ты выбросила их, Бетти?

Лиза молчала. Произошла какая-то страшная, немыслимая катастрофа. Среди черноты и погибели ночи, залитой холодным дождем, остались в мире только двое – она, Лиза, и этот человек, который ее уничтожит.

– Молчишь? Вот и хорошо, – удовлетворенно сказал Игнатий Феликсович. – Наконец-то моя Бетти не дерзит, не убегает, не возражает и даже не надувает губки. Верно, это ни к чему. Все кончено, все разрешилось. Кое-что попутно пришлось переиграть, но в целом сюжет выдержан, характеры тоже. Я доволен!

Его сладкие глаза искрились то ли зло, то ли весело-шкодливо. Сейчас он не совсем походил на себя обычного – ровного, корректного, вальяжного. Резвился он, что ли?

Лиза немного пришла в себя. Она отступила в угол, к шкафу, и тихо сказала:

– Уходите, Игнатий Феликсович. Сию минуту уходите, или я буду кричать, и сюда сбегутся люди.

Пианович только улыбнулся:

– И что ж они увидят? Что прелестная Бетти не сдержала своих чувств к будущему супругу, сделалась его любовницей и принимает в своем гнездышке. С точки зрения нетских кумушек, это не очень прилично, но не смертельно. Ты ведь вполне современная девочка, правда? Ты мчишься навстречу любви и презираешь нелепые условности. Ладно, будем как солнце!

– Пианович, вы пошляк.

– Говори мне «ты»!

– Ни за что! Я буду кричать. Я расскажу, как вы ворвались в мою комнату…

– Помилуй, ты сама меня впустила, – уточнил Пианович. – Окошко-то запирается изнутри! И потом, скажи на милость, кто сбежится сюда на твои крики? Твой отец? Он слаб, он не в состоянии даже самостоятельно надеть брюки. Примчатся те дуры бабы, которые у вас служат? Что с них проку? Твоя тетка? Эта как раз и поставит все на свое место. Она в восторге от меня, от нашей помолвки. Она расфуфырилась на мои деньги и носится с нелепой мыслью, что мы потащим ее за собой в Европу. Нет, Бетти, ты не станешь кричать и собирать свидетелей своего падения. Ты сейчас сядешь на один стул, я на другой, и мы спокойно поговорим.

– Не о чем нам разговаривать! – огрызнулась Лиза.

– Верно! Говорить буду я, а ты будешь слушать. И отныне так будет всегда.

Игнатий Феликсович уселся на шаткий рассохшийся стул.

– У, какой скрипучий, – поерзал Игнатий Феликсович. – Никудышный стул! Старая детская, няня, узенькая кроватка, этажерка с тремя полками… Свежесть, наивность, школьные глупости! Оглядись, Бетти: ты все это видишь в последний раз. На рассвете, семичасовым поездом, мы вместе с тобой отправимся в прекрасную неизвестность.

– Это куда? – спросила Лиза, пятясь к шкафу.

Она не стала звать на помощь: доводы Пиановича были пакостные, но убедительные. Еще не хватало до смерти напугать отца! Можно пока послушать, что скажет бывший жених. Что бывший, стало ясно как день. И что бы он ни предложил, что бы ни сделал, не имело уже никакого значения. Прыгнуть в Неть, в мутную воду, или петлей затянуть вокруг шеи шарф, или шагнуть под поезд – что-то ведь говорилось о поезде? – теперь ничего не стоит. Все стало бессмысленно и легко.

– Мы, Бетти, поедем не с нашего вокзала, где вечно болтаются знакомые, а со станции Лезово, – деловито продолжал Игнатий Феликсович. – Адам нас ждет у ворот в пролетке, а на Офицерской – сам Степан со своей тройкой. Кони великолепнейшие, сытые, резвые – за пару часов домчим! Лезово городок паршивый, но имеется живописная церковь в византийском стиле. Там в платье от Пуаре (оно уже ждет тебя!) и в дивных валансьенах[19] на головке ты венчаешься со мной. Я снял неподалеку от церкви приличную квартирку. Там мы вкусим первый мед супружеского счастья. В семь – поезд, первый класс, до Владивостока. Оттуда пароход, белый, как нерожденная нетская «Виктория», помчит… ах, увы, пароходы не мчатся!.. Тогда повлечет нас в Северо-Американские Соединенные Штаты.

– Это бред, – пробормотала Лиза. Неужели Пианович подслушал ее мечты о бегстве в Америку? Но не с ним, не с ним!

– Отчего же бред? – пожал плечами Игнатий Феликсович. – Сейчас тысячи людей едут в Америку. Это страна больших возможностей! Впрочем, мы там не задержимся – наш дом в Ницце. Просто я делаю крюк – обстоятельства мои таковы, что я предпочитаю не показываться в Вержболово[20].

– Что за обстоятельства?

Пианович сморщился:

– Ой, не стоит теперь об этом! Лучше соберись, Бетти, – на тебе вон даже чулок нет. И поверх платья накинуть что-то надо – жакет, пальто. Дождь все-таки на дворе.

– Гардеробная у нас внизу, – напомнила Лиза.

– Значит, обойдемся без гардеробных. Останешься как есть, моя радость. Уходим через окно!

18

Хотя Лиза много диковинного наслушалась за последние четверть часа, предложение бежать через окно ее ошеломило.

– Чего таращишь глазки, Бетти? – подмигнул Игнатий Феликсович. – Я романтичен не меньше твоего. Устремимся же к счастью по яблоневому стволу, похожему на французский S! Что может быть прелестнее? Я заверну тебя в свой плащ и передам вниз верному Адаму. Он, бедолага, стоически мокнет под зонтом у забора. О, ты чудно все придумала! Раз уж так вышло, я ни в чем не хочу тебе отказывать. Пошлейшие семейные сцены – прощание с твоей дурой теткой, с бедным Павлом, все эти нелепые церемонии – побоку!

– Я с вами никуда не поеду. И в окно не полезу, – дрожащим от гнева голосом заявила Лиза. – Я буду сопротивляться, кричать, драться, кусаться. Я вам не дамся!

Игнатий Феликсович пожал плечами и медленно вынул из кармана револьвер. Или браунинг? Нет, все-таки скорее это был револьвер – синее стальное дуло, тонкие насечки, хищный язычок спуска. Лиза совсем не разбиралась в оружии, как и во множестве других мужских штучек. Она только видела хладнокровную руку, ловко обнявшую белыми пальцами непонятную металлическую вещь.

Пианович улыбнулся. В лицо Лизе единственным слепым зрачком уставилась маленькая бездна ствола. Лиза не столько испугалась, сколько удивилась.

– Вы что, убить меня собираетесь? – спросила она.

– Разве я похож на убийцу?

– Очень!

Игнатий Феликсович покачал головой:

– Верно, ты угадала: мне приходилось лишать кое-кого жизни. Поэтому больше не надо брыкаться и говорить гадости. И без того мои дела пошли не так, как надо – из-за тебя. Если б ты знала, сколько зла ты принесла многим людям, сама того не ведая! Лучше молчи.

«Он сошел с ума и заговаривается», – с ужасом подумала Лиза, вжимаясь в угол и чувствуя затылком холодную стену, которая заслоняла все пути к бегству и спасению. Правда, на сумасшедшего Игнатий Феликсович походил очень мало. Его рука привычно поигрывала револьвером и нисколько при этом не дрожала. Его голос остался ровным, а взгляд спокойным и почти нежным.

– Что вы такое говорите? Перед кем я виновата? – сказала Лиза первое, что пришло в голову. Только бы не слышать тишины и стука дождя! Пусть хоть что-нибудь происходит!

– У меня была мечта, Бетти, – немного погодя сказал Игнатий Феликсович, склонив голову набок и сомкнув ресницы. – Я человек дурной, грешный, скверный – ты скоро это узнаешь, – но я всегда боготворил прекрасное. Я мог бы стать музыкантом, актером, поэтом. Я красив, мечтателен, мне удается мелодекламация, у меня много художественных задатков. Но красивого в моей жизни мало – не судьба! Однако я всегда знал: придет день, и запоют ангелы серебряными неземными голосами, и грянет с небес орган, и прекраснейшая в мире девушка – чистая, невинная, нежная, которой не коснулась еще ни одна капля житейской мерзости и пошлой, нечистой страсти, – отдаст мне навеки свою руку и свою жизнь. Все, что есть во мне хорошего, будет принадлежать ей одной. Ее безмятежное счастье искупит мои грехи. Она даст мне чистейшее наслаждение. И вот я пришел за тобой.

– Вы ошиблись адресом. Я не ангел и наслаждаться в компании с вами не собираюсь. Я вас терпеть не могу, – отрезала Лиза.

– Это уже не имеет никакого значения. Да ты и не можешь знать, что для тебя хорошо, что плохо. Зато это знаю я. Я выбрал тебя, и я расплачусь с тобой по-царски. Я несметно богат! Мой дом в Ницце не уступает великокняжеским виллам. У меня в Швейцарии трехмиллионный счет и коллекция драгоценностей, достойная королевы. То есть тебя.

– Как вы до сих пор не поняли, что мне ничего не надо! – с досадой сказала Лиза.

– Может быть! Мне все равно. Мы с тобой уходим в окно, потому что моя мечта должна исполниться. Я не отступлю: у меня теперь все есть для счастья – свобода, деньги и ты!

– Я не люблю вас ни капельки!

– Твоя любовь нужна мне так же, как тебе мои деньги, – усмехнулся Пианович. – Мне будет довольно счастья обладания. Но ты потом все равно меня полюбишь – ведь ты всего-навсего женщина. Все вы устроены одинаково – жадны, лживы и похотливы. Мне некогда добиваться твоей любви. Потом, потом! Зато мне надо, во-первых, выехать из России, во-вторых, не дать тебе наломать дров. Ты слишком дорого обошлась мне – даже представить не можешь, как дорого! И ты мне сейчас нужна – чистая, нетронутая, невинная.

– А если я уже не такая, как вы размечтались? – с надеждой спросила Лиза.

– О, ты невинна! Это я знаю совершенно точно. Тебя надежно стерегли.

– Мерзавец в канотье? И другой, с тросточкой? – содрогнулась Лиза. – Я знала, это вы их наняли!

Игнатий Феликсович фыркнул:

– Нанял? Все гораздо серьезней, чем ты предполагаешь. Но я не хочу об этом говорить. Сегодня ночью мы венчаемся.

– И вам не обидно, что я безумно люблю другого?

– Кого? Этого белобрысого щенка? Ты его не любишь. Внезапно проснувшаяся чувственность бросила тебя в объятия первого встречного, вот и все. Что ты можешь в нем любить? Что ты о нем знаешь? Ты аристократка – по крови, а не по папиной службе! – и вдруг собралась этой ночью отдаться плебею? Боже, что там за семья! Я навел справки: дед его был неграмотный, отец еле буквы разумеет, зато все домашние дрожат при нем, как трава, и кланяются в пояс. Ты влюбилась в сынка сибирского варнака! Ты знаешь, что там, у себя, под Иркутском, эти дикари-каменотесы ради забавы ходят драться на кулачках с мясниками? И твой возлюбленный с ними!

– Ах, как отлично! – захлопала в ладоши Лиза. – Вот потому он и разбросал ваших соглядатаев тогда, возле бузины!

– Погоди, Бетти! – остановил ее Игнатий Феликсович. – А ты знаешь, как женятся в этой семье? Как положено – по тятиному выбору. Двое старших сыновей уже взяли за женами капитал. И у твоего белокурого бога давно есть невеста. Разве он тебе не говорил? Надежда Колыванова из Барнаула, тебе ровесница. Очень богатая девица и даже собой, говорят, недурна. Он, конечно, влюбляться волен в кого угодно, но в положенный срок пойдет к венцу, а с кем – ни у него, ни у тебя мнений никто не спросит.

– Сейчас другие времена, – заметила Лиза.

– Согласен. Но кое-где еще сидят дикость допетровская и чуть ли не каменный век. Может, действительно лучше быть брошенной подружкой, чем невестой наследника домостроевского самодура? Да он и сам тебя без денег не возьмет. В этом отношении мозги у него устроены прочно, как у всех у них.

– Что вы можете о нем знать? – вскинулась Лиза. – Вы все тут врете! Лучше быть с последним варнаком, чем с таким, как вы: покупаете себе жену, шпионов подсылаете, письма перехватываете. Это низко! Признайтесь, вы ведь купили мое письмо у Гаши? Да еще обманом влезли в мою комнату!

– Ты прехорошенькая, Бетти, когда сердишься. Что-то от Джоконды в тебе сквозит, – ухмыльнулся

Игнатий Феликсович. – Нарочно вот держусь от тебя подальше, смиряя желания, – не хочу опережать событий. Слишком давно мечтаю о брачной ночи, не то зацеловал бы тебя прямо сейчас до смерти! Однако напраслины на меня не возводи – никаких писем я не покупал. Просто Сема показал фрязинской горняшке перо, и она отдала твое послание совершенно бесплатно.

– Сема? Перо? – не поняла Лиза.

– Твой приятель Сема. Ты еще его сегодня хотела зонтиком прибить. А перо… Лучше наглядно.

Пианович перебросил револьвер в левую руку, положил его на стол и достал из кармана какую-то штучку. В следующий миг штучка то ли шоркнула, то ли чирикнула, и вытянулось откуда-то тонкое востроносое лезвие. Оно сверкнуло, уловив тусклый огонь свечи.

– Да вы просто разбойник! – ахнула Лиза. – А еще корчили из себя светского человека, под рояль декламировали! О, как я вас ненавижу! И как люблю его\

– Бетти, о нем больше ни слова, иначе я стану невежливым, – прервал ее Пианович. – Забудь! Он тебя не стоит и больше не потревожит.

– Вы так уверены?

– Я это знаю. Я разговаривал с ним час назад.

– Что?

Игнатий Феликсович осторожно вернул лезвие в рукоятку. Затем, придерживая револьвер на столе локтем, вынул из кармана маленькую плоскую фляжку на серебряной цепочке, открутил крышечку, отхлебнул.

– Коньяк, – пояснил он. – Что-то устал сегодня, а мне этой ночью надо быть в полной силе. Что ж, если обольщать тебя бесполезно, так и быть, получай меня таким, каков я есть – разбитым, злым, оскорбленным в самых святых чувствах. О, ты еще пожалеешь!.. Но мою мечту обмануть я не дам. Прекрасная, вся в белом, ты станешь моею пред Богом и людьми. Ты познаешь настоящего, крепкого мужчину. Ты будешь кричать от восторга, и я осыплю тебя цветами!

«Все-таки он навеселе, – догадалась Лиза. – Может, не так все страшно, как он расписывает? Но у него и револьвер, и нож… Мороз по коже, когда он говорит про любовь и осыпание цветами. Что-то знакомое… Ах да, Зося! Боже, боже!»

– Бетти, натяни чулочки на свои божественные ножки, – проворковал Игнатий Феликсович. – Адам ждет! И не думай, что я отвернусь. Но я буду благопристоен – мечта моя свята!

Лиза еще плотнее вжалась в стену. Игнатий Феликсович рассеянно улыбался, разглядывая ее плечи. «О, лучше бы он застрелил меня, – подумала Лиза. – Как страшно! Вот она, Ванина идейка! Ваня сразу все понял! Где-то он теперь?»

– Вы, Игнатий Феликсович, говорили, что виделись с господином Рянгиным, – сказала Лиза деревянным голосом. – О чем вы говорили?

Пианович поморщился:

– Не дразни меня, Бетти! За каждый поцелуй, доставшийся этому мальчишке, ты расплатишься со мной долгими ночами любовных трудов. У, я тебе спуску не дам!.. Этот щенок, конечно, не так глуп, как я в сердцах тебе наговорил, однако наивен до того, что явился ко мне с ультиматумом.

– Ультиматумом? Каким? – изумилась Лиза.

– Да глупейшим! Либо я оставляю тебя в покое, либо он предает гласности кое-какие детали кое-каких моих дел. Плевать! Я не испугался. Правда, когда он начал говорить, я заслушался.

Игнатий Феликсович снова приложился к своей фляжке. Его щеки горячо разрумянились. Он стал походить на красавчиков с рекламных картинок, какие доставались Матреше в кондитерской, когда перед Пасхой она набирала для Анны Терентьевны четыре дюжины шоколадных яиц. Может ли быть шоколадный красавец чудовищем с ножом и револьвером?

Чудовище сладко улыбнулось:

– Хорошо, Бетти, сразу со всем и покончим: с твоим неудавшимся любовником, с моими – нет, теперь нашими с тобой! – семейными тайнами, а также с твоими неумными капризами. Управимся в полчаса и добьем последние иллюзии. Итак, юный блондин явился ко мне на квартиру в восьмом часу вечера и принялся пугать полицией. Курам на смех!

– Разве вы ничего плохого не делали?

– Делал, не делал – какая разница? Главное, доказать ничего нельзя. Боже, что он нес! Якобы я был женат на Зосе Пшежецкой и жил ее позором. Я же основал и разорил общество на паях «Виктория». Я же сколотил шайку убийц, которая грабила ювелирные магазины.

– Это все неправда?

Игнатий Феликсович скрипнул стулом, закинул ногу на ногу, улыбнулся самодовольно, но невесело:

– Правда, детка. Этот щенок не так глуп, как казался с первого взгляда. Он все-таки догадался. Но и ты ему помогла, о чем, наверное, будешь жалеть. Ведь никто в городе не знает, что твой отец проворовался…

– Не смейте говорить так! – вспыхнула Лиза. – Папа был обманут!

– Он вор, – спокойно повторил Пианович. – По глупости, но вор! Я вдохновил его на растрату, потому что не мог получить тебя иначе. Все вышло наилучшим образом, но у Павла оказалось слабое сердце. Он дышит на ладан. Вот мы и открыли список твоих жертв.

– Это вы погубили папу!

– Я? А не его балованная дочка, которая вознамерилась отдаться первому встречному? Будь ты скромней, я бы ждал, ухаживал и добился бы твоей руки проверенным дедовским способом. Но мне пришлось спешить и разделаться с «Викторией».

– Так это ваших рук дело?

– Конечно. С начала и до конца. Не слишком оригинальная, но проверенная затея. Кстати, твой несчастный воздыхатель нашел газетку пятилетней давности. В ней расписан крах сахароторговой компании в Елисаветграде, которую возглавлял господин Пактоль, бельгиец. Он показался твоему дружку похожим на директора нашей «Виктории». Пактоль скрылся с денежками и назывался Богданом Афанасьевичем Белоножко, пока не стал Харрисоном. Но черта с два этот сопливый сыщик сообразил бы, что к чему, если б в елисаветградском деле не мелькнула фамилия Генсерского!

Лиза уже боялась задавать вопросы. Пианович говорил сам:

– Мы вместе навек, и ты все теперь должна знать. Вы, кажется, играли в сыщиков, и вам было весело? Вы ворошили старые газеты и бегали на кладбище? Вы разглядывали парики и нелепые тряпки, которые старая дура Антония раздала бедным после смерти дочери? Да, Зося надевала все это и ездила по ювелирным магазинам. Еще она разоряла богатых глупцов и платила мне. Это она подговорила Морохина обокрасть свой банк и поджечь дом, а уж мои приятели сделали так, чтобы Морохин замолчал навеки. Были еще лихие молодцы, которые брали магазины. Да, я все это придумал, я очень богат. Я не могу заставить тебя влюбиться, но чуть-чуть бояться ты теперь будешь, не так ли? Все будет хорошо, моя девочка!

Лиза слушала Пиановича, почти не дыша. Слишком много нового, страшного, невероятного! Ей иногда казалось, что Игнатий Феликсович ее дразнит, разыгрывает – ведь он известный шутник! И лицо у него было, когда он рассказывал, веселое и нехорошо румяное.

– Невозможно, – наконец выдохнула Лиза.

– Чего тут невозможного? – подмигнул Игнатий Феликсович. – Всякое на свете может случиться.

– Неужели все так и было?

– До последней точки.

– Да, я теперь понимаю… Это вас боялся кладбищенский сторож: он знал, в склепе собираются воры, а вас считал дьяволом, потому что у вас на кольце нарисован черт.

Игнатий Феликсович глянул на свой перстень с кровавой яшмой и удивленно поднял брови:

– Какой черт? Совершенно невинные разводы на камне. Хотя я считаю, похоже на скорпиона. Скорпион – мой знак.

Лиза перебила его:

– Когда Натансона убили, я вдруг подумала, что была той самой дамой… Не хотелось верить! Но вы и есть тот бриллиантовый король, о котором твердил Чумилка.

Игнатий Феликсович состроил удивленную гримасу:

– Кто-кто? Что за король? Какой Чумилка?.. А, кажется, понял! Милая Бетти наслушалась глупых юных сыщиков, которые любят пышные фразы и безвкусные титулы. Ну что ж, так и быть, в каком-то смысле я король. Тогда ты – королева! Бриллиантовая Бетти – неплохое название для бульварной книжки. Хочешь, я буду тебя так звать? Бриллиантовая моя! Нет, вульгарно: так выражаются цыганки. Но ты в самом деле драгоценность. К тому же бриллианты очень идут твоей холодноватой красоте.

Его краснощекое лицо улыбалось. Лиза медленно прошла вдоль стены и прижалась к книжному шкафу. Этот угол казался ей более надежным.

– Как вы не понимаете, – прошептала она из своего жалкого укрытия, – что теперь, когда я знаю, что вы вор и убийца, я ни за что не позволю вам даже приблизиться ко мне. Я лучше умру! Я голову разобью о стену!

– Не шали, Бетти! – Он снова показал ей револьвер и сжал рукоятку с жестокой лаской.

– Значит, если я не послушаюсь вас, вы способны меня убить? – спросила Лиза.

Игнатий Феликсович откинул голову назад, так, что между белоснежным воротничком и густым ворсом черной стриженой бороды мелькнула голубая полоска бритой шеи. Именно такую позу принимал Пианович, когда собирался петь или декламировать. Вот и теперь, взмахивая в такт револьвером, он проговорил грудным и страстным голосом:

О белая, о нежная, живи!

Тра-ла-ла-ла… и что-то там такое…

– Эту строчку я забыл, пардон, – пояснил он, поправив дулом револьвера четко выстриженный ус. – Но дальше помню!

Но я хочу, чтоб ты была одна,

Чтоб тень твоя с другою не сливалась

И чтоб одна тобою любовалась

В немую ночь холодная луна!

– Господи, да вы меня задушите, как Зоею! – прошептала Лиза, приникая к шкафу.

– Не глупи, Бетти, – сказал Игнатий Феликсович.

Он опустил голову, но револьвера не бросил.

– Не убью я тебя, не бойся, – успокоил он. – Самое большее – заткну рот носовым платком, чтоб ты не вздумала кричать, когда я тебя спущу в окно. Живи! Ты моя мечта. Ты слишком прекрасна, в конце концов.

– Зося тоже была прекрасна, но вы ее убили, – напомнила Лиза.

– Я Зоею не убивал. Что я, маниак какой-то? Ее задушил Адам. Делает он это быстро, с толком и с неким не вполне здоровым удовольствием. Почему-то он недолюбливает женщин, хотя жить без них не может. Да бог с ним!

– Он задушил Зоею для вас!

– А как иначе я мог бы на тебе, моя радость, жениться? Эта сумасбродка отстаивала святость брака. И тебя, кстати, очень жалела. Я ведь, как честный человек, сначала предложил ей уладить дело миром – развод и все такое. Куда там! Вот и пришлось… Теперь я вдовец.

– Вы чудовище!

– Почему? – весело удивился Игнатий Феликсович. – Тебе разве никогда не хотелось, чтоб кто-то, тебе неприятный, исчез с лица земли? Скажем, подруга, которая ябедничает, вредная учительница – да мало ли кто? Например, в эту минуту тебе мешаю я, да? Другое дело, у тебя нет средств осуществить свое желание. А у меня есть! Только в этом разница. Но у бриллиантовой Бетти отныне не будет желаний, которые не исполняются.

– Убить я никогда никого не захочу, – возмутилась Лиза.

– Еще посмотрим! Мы с тобой долго будем вместе и хорошо узнаем друг друга. Я кажусь тебе злодеем? Но я лишь наивный фантазер, ждущий красивой любви.

– Вы Зоею, наверное, тоже любили?

– Любил, – согласился Игнатий Феликсович, грустно хлебнув из своей фляжки. – Ведь мечта о прекрасной девушке в белом, о вечном счастье, о нерушимой любви давно живет во мне. Я видел одно венчание в Гнезно, когда мне было девять лет. Я тогда плакал… Я решил, что когда-нибудь я тоже… Когда я привез Зоею в Варшаву, ей сделали операцию, потом другую. Я ее выхаживал. Она таяла, как свечка. Говорили, она не выживет. Здесь, в Нетске, доктор что-то ей напортил с абортом – ты, конечно, не знаешь…

– Знаю!

– Тем более тебе все понятно. Я смотрел на ее прозрачное личико, тонувшее в белой подушке, – оно светилось! «Вот мой ангел! – подумал я. – Она мучается и даже не понимает, что с ней происходит, – дитя, над которым надругались. Она чиста, она боготворит меня!» Зося поправилась, быстро порозовела, пополнела – не раз она так вот воскресала, как вампир, хлебнувший крови. Одуряюще стала хороша! Я с ней обвенчался. Она была в белых кружевах и в костеле плакала от любви ко мне. «Счастье есть!» – думал я и даже был счастлив два дня.

– Только два?

– Только! На третий день я отлучился по своим адвокатским делам и вернулся раньше, чем обещал. Жили мы в гостинице. Ее в номере не было. Я пошел узнать от коридорного, когда она вышла, и вдруг услышал в коридоре ее смех. Она смеялась, как никто – серебряный колокольчик! Колокольчик звенел в номере, соседнем с нашим. Там жил какой-то румын-скрипач – чумазый, кособокий, одетый с дикарским шиком. Кажется, он играл в дорогом ресторане. Я постучал в его номер, вошел и увидел… Не стоит эту картину описывать невинной девушке вроде тебя. Она совершила тот единственный грех, который я простить не мог. Я заявил: если она не хочет, чтобы я утопил ее в какой-нибудь пригородной канаве, пусть забудет, что мы венчались, – только так она сможет искупить оскорбление, которое мне нанесла. Она и искупала. До той самой ночи, когда ее не стало.

– Вы злопамятный и жестокий, – невольно вырвалось у Лизы.

Пианович небрежно тряхнул пистолетом:

– Жестокий? Я должен был терпеть, когда марали мою мечту? Да, я перед Зосей виноват – из-за своего наивного романтизма не разглядел за личиком ангела глупую маленькую шлюшку. Ведь это не Дюгазон ее соблазнил, а она его. И этого румына… Представь, он теперь в Петербурге, играет у Донона в оркестре Титулеску. Я там как-то ужинал и видел его – еще более кособокого, чем в Варшаве. Вспоминаю, и злоба кипит. Я всю эту гадость тебе рассказываю, чтоб ты правильно себя вела.

– Зося просто ошиблась…

– Ошибся я! Что было делать? Просить развода у папы римского? Эта дура на меньшее не соглашалась. А у меня высокие понятия о приличиях и чести. Зося скоро смирилась и даже стала деньги добывать, используя свои склонности.

– И вы брали эти деньги!

– Что мне оставалось? Иначе она делала бы то же самое, только бесплатно – чем это лучше? А так у нее были определенные задачи, и не все ее существо уходило в распутство. Не забывай, я и сам работал, причем с риском.

– Вы называете свои аферы и преступления работой?

– А как же! То, что я делал, не сравнишь с сидением в какой-нибудь конторе. Это грандиозная штука! Зато теперь ты будешь у меня жить во дворце, одеваться как королева, сорить деньгами. Я сам люблю широко пожить.

– Для какой малости вы стали убийцей! – ужаснулась Лиза.

– Тебе не нравится, нежная Бетти, что твой жених грабил презренных ювелиров? Иначе и быть не могло. Представь: когда-то я был очень молод, при этом красив, образован, умен – но беден. Я был одет в кошмарный сюртук, сшитый, правда, великим портным. Эту вещь я купил на блошином рынке. Он стоил гроши, потому что на груди было не слишком заметное, но несмываемое соусное пятно. Ты можешь вообразить меня с этим пятном, которое я старался прикрывать то рукой, то портфелем? И понять, как я страдал? Однажды я защищал в суде мелких налетчиков. Ты бросишь в меня камень, узнав, что я взял гонорар крадеными и припрятанными брошками? Пытаясь обеспечить своим клиентам срок каторги поменьше, я вник в их ремесло и понял: они глупы, потому и попались. Можно не попадаться! Я был беден, Бетти, но не рожден для бедности. У меня на груди было соусное пятно, и это решило все. Ты должна меня понять. Ты сама из бедности согласилась выйти за меня.

Лиза молчала и не знала, что сказать.

– Я, наверное, нехорошо сделала, – наконец проговорила она. – Да, вы меня купили, но мучиться от этого придется мне одной. Я никого другого не убила!

Игнатий Феликсович прищурился:

– О нет, Бетти! О твоем бедном отце мы уже говорили. Также из-за тебя погибла моя непутевая жена.

– Она погибла из-за вас.

– Нет! Не я же виноват, что этой весной ты сделалась так непростительно хороша. Ты упивалась своей властью над нашим братом, кокетничала со мной и со всяким встречным, и с самим небом. Если б ты видела свое жестокое улыбающееся личико – холодное, девственное, невыносимое. Ты желала жертв, и ты их получила. Сначала беспутная Зоська. Потом ювелиры, огранщики и торговцы алмазами. Их много нашло конец этой весной – я торопился. Ты теперь с головы до ног в бриллиантах! А этот глупый белобрысый мальчишка…

– Что с ним?

– Ничего. И не такие глотки затыкали всемогущие купюры.

– Я вам не верю! Ваня не мог взять ваши деньги. Вы лжете! Что с Ваней? – почти кричала Лиза.

– Остынь, Бетти, – ласково осадил ее Игнатий Феликсович. – Я же сказал: этого мальчика следует забыть.

– Никогда! Что с ним?

– Хочешь все-таки правду? Пожалуйста! Неужели после всего, что он мне наболтал, у меня оставался выбор? Он упрям, он бешено влюблен, он, чего доброго, в самом деле пошел бы в полицию. Из-за этого мы с тобой срочно едем в Лезово. Все пошло кувырком! Слава богу, мои ребята уже мчат во Владивосток с последним уловом. Ты все-таки получишь натансоновские бриллианты. Поспешим же за ними, моя фея!

– Где Ваня? – повторила вопрос Лиза.

– Ты опять за свое, упрямая? Вот чем ты отличаешься от Зоськи! Эх, закрыть бы мне «Викторию» в мае, и не встретила бы ты этого никчемного мальчишку. Помню, помню ваши качели! И беседку! Недосмотрел я за тобой. Тот огонь, что должен был зажечь я, вспыхнул от случайной искры. Но не все потеряно – нас ждет сегодня волшебная ночь…

– Бросьте болтать, говорите правду!

– Хорошо, моя Бетти, только уговор: не кричать, не скандалить, – весело прошептал Игнатий Феликсович. – Ты же не хочешь, чтоб я начал стрелять? Тогда знай: твой белокурый друг лежит сейчас в моей квартире, и у него прострелена грудь. Он будет отныне молчать – стреляю я метко. Пришлось это сделать: он был чересчур назойлив. Найдут его нескоро. Я заплатил за квартиру намного вперед и велел неделю не делать уборки. А вход у меня отдельный.

Лиза закрыла глаза. Оранжевый свет свечи и черные тени поплыли невесть в какую бездну. Бездна даже не была черна – она не имела ни цвета, ни глубины, ни смысла. Но она была все! За тридевять земель, в другом веке, лил дождь. Он с размаху бросался на стекла и стекал потоками вниз – так же, как свет и темнота лились и где-то пропадали. Дождь шел очень давно, когда Лиза была еще в своей комнате, у шкафа, в белом платье, надетом на голое тело…

– Девочка моя, тебе нехорошо? – кинулся к Лизе встревоженный Игнатий Феликсович.

От мысли, что он сейчас к ней прикоснется, Лиза вздрогнула и вытянула руки перед собой:

– Не беспокойтесь! Я в себе.

– Где графин с водой? – озаботился Игнатий Феликсович. – Ах да, он у вас в гостиной… Бетти, возьми себя в руки, дыши глубже. Вот так! И не упрямься – никого, кроме меня, у тебя больше нет на свете!

Лиза покачала головой:

– Вас все равно отправят на каторгу. Ведь это случилось у вас на квартире!

– Не бойся за меня, – осклабился Пианович. – Скоро мы будем за границей, там нас никому не достать. А главное, твой несчастный воздыхатель лежит сейчас на ковре в луже крови с револьвером в руке. Он застрелился! Сам!

– Врете! Ваш револьвер с вами, я видела.

– Глупышка Бетти! Неужели ты думаешь, что у меня всего один револьвер? Нет! Все сделано чисто, не придерешься. Ты сама сказала, что я король, и потому…

Тихий свист с улицы прервал его речь. Оказывается, мир за окном еще существовал! Свист смолк, какой-то тупой и влажный звук последовал за ним. Звук неживой и неприятный.

– Адам! – всполошился Игнатий Феликсович и бросился к окну.

Он двинул шпингалет, чтобы выглянуть наружу. Тут же створки, будто живые, дернулись в его руках и со звоном распахнулись. Пианович попятился. Он едва удержался на ногах. Холодный вихрь ворвался в комнату, мигом обежал все углы, и Ваня Рянгин ввалился вместе с ним – мокрый, грязный, с перекошенным левым плечом и марлевыми завязками, которые торчали из распахнутого ворота.

– Где Адам? – повторил Игнатий Феликсович, не веря своим глазам. – Чертов щенок, ты же подох!

– Лиза, я нашел твое письмо, я пришел! Что он тебе сделал? Что с тобой? – кинулся Ваня к оцепеневшей Лизе.

Своими зоркими глазами он сразу заметил и чересчур легкое белое платье, и растрепанные Лизины волосы, и баррикаду у двери. Он видел одну Лизу и совсем не глядел на Пиановича.

А зря! Пианович уже пришел в себя. Когда Ваня появился в комнате, адвокат уронил револьвер на пол. Теперь Игнатий Феликсович, не спуская с Вани глаз, медленно клонился вниз и тянул руку к своему оружию. В последнюю минуту, когда белая рука, мерцая яшмой, уже почти коснулась пола, Ваня изо всех сил пнул револьвер. Весело покрутившись на ковре, тот скользнул под стол.

– Ты отсюда не уйдешь, мерзавец, – сказал Ваня Пиановичу.

Игнатий Феликсович, кирпично-румяный, все еще изогнувшийся над полом, выдавил из себя презрительную усмешку:

– Ты? Вы невежливы, юноша. Сразу виден варнак. Бетти – нежной, дивной Бетти – тебе не видать. Она уже моя. Сегодня, здесь, она дала мне свидание. Она моя любовница, глупец!

– Он врет, – подала слабый голос Лиза.

– Я знаю, – сказал Ваня. – Он всегда врет, но больше не будет. Он сам станет варнаком и загремит кандалами.

– Не дождешься!

Игнатий Феликсович быстро засунул руку куда-то под мышку, в глубину своего элегантного жилета, и молниеносно наставил на Ваню револьвер – почти такой же, как тот, который ускакал под стол, только чуть поменьше.

– Бетти, ты думала, у меня только два револьвера? – засмеялся он. – Ладно, повторим самоубийство здесь, в комнате известной городской красавицы, которая отвергла ухаживания неудачливого поклонника, и тот…

Игнатий Феликсович потерял всего несколько секунд, но любовь к красивым жестам и фразам стоила ему успеха. Не дождавшись конца тирады, Ваня ударил адвоката по руке. Третий из револьверов бриллиантового короля кувыркнулся перед носом хозяина и упал на пол. Злой, разъяренный Игнатий Феликсович кинулся на Ваню, сшиб его с ног, и оба они покатились по полу, давя друг друга.

От ужаса и отчаяния Лиза не могла сдвинуться с места. Прижавшись к шкафу, она взирала с высоты своего роста на сплетение тел на полу. Игнатий Феликсович, тяжелый, сильный, бешеный, вполне мог бы одолеть Ваню с его растрепавшейся марлевой повязкой. Но Ваня, пусть и раненый, был гибок, длиннорук и в отчаянии. Поэтому даже не драка, а страшное и нелепое объятие длилось целую вечность – так, во всяком случае, показалось Лизе.

Вдруг упал задетый чьей-то ногой стул. Загремела и рухнула пустая этажерка, книги из которой пошли на Лизину баррикаду. Внизу в доме забегали, послышался женский крик. Пианович, выкатив нечеловечески круглый глаз с розовым белком, изо всех сил выворачивал раненое Ванино плечо. На Ваниной рубашке, и без того мокрой, быстро ширилось красное пятно. Однако здоровой рукой Ваня, обхватив шею врага, медленно и страшно двигал ее куда-то вбок. Ничего кошмарнее этого Лиза в жизни не видела!

– Лиза, беги, – чужим беззвучным голосом сказал Ваня, неподвижно глядя на багровую шею Пиановича, которую давила не только Ванина рука, но и край щегольского крахмального воротника (Пианович всегда славился безупречным бельем).

Снова, как когда-то под бузиной, Лиза раздумывать не стала. Она вскочила на подоконник, протянула руки в темноту. Мокрый, липкий, не такой послушный, как всегда, но знакомый ствол в виде французского S принял ее. Лиза скользнула вниз, цепляясь за ветки. Платье трещало, пальцы не слушались. Кое-как добралась до земли и спрыгнула в черную мокрую траву. К ее плечам и спине прилипли тонкое платье и расплетенная коса. Все стало ледяным и насквозь мокрым в один миг.

Сделав два шага, Лиза упала: она наткнулась на что-то большое и мягкое. Это был Адам Генсерский. Он лежал лицом вниз. Из-под него, как колючее крыло нетопыря, торчал поломанный, изуродованный зонтик, которым он, очевидно, защищался.

Лиза так испугалась, что не стала выяснять, жив ли Адам. Кажется, что-то в нем хрипело? Или это дождь булькал в луже?

Минуту Лиза не могла решить, как быть. Домой ломиться бесполезно: что тетка, Матреша или няня могут сделать со страшным человеком, который сейчас убивает Ваню? Огромная, мокрая, холодная ночь – без единого просвета, без малого огонька – заполнила мир. Дождь лил так, что ни единой сухой нитки на Лизе не осталось. Ее колотило от холода. Бежать! Но куда? Ведь на Почтовой стоит разбойничья пролетка!

Скользя и спотыкаясь, Лиза пересекла огород и пробралась через забор к Фрязиным. Фрязинский сад, сейчас такой же пустой и незнакомый, как ее собственный, она преодолела быстрее – по песчаным дорожкам было легче бежать. Во дворе зашевелилась Дамка и недовольно рявкнула из конуры.

– Милая, молчи! – попросила Лиза, задыхаясь и цепляясь руками за невидимые злые кусты, которые били по лицу.

Она хотела перелезть через фрязинский забор, чтобы выйти в боковой проулок. Но едва взялась за гладкие, недавно ставленные, неприступные доски (все-то у Фрязиных новое, добротное, трудное!), как недалеко, на Почтовой, шлепнули и стукнули копыта. Коротко гаркнул Степан. Пролетка с расправленным верхом, мокрым, слабо блиставшим в темноте, проехала мимо. Экипаж набирал скорость, громко чавкала грязь. Лиза не сомневалась: это удирал Пианович! А как же Ваня?..

Лиза вернулась во двор Фрязиных, прошла мимо Дамкиной конуры. Дамка ее узнала и приветственно фыркнула, но сунуться наружу не решилась. Уже не прячась, Лиза отодвинула деревянный засов калитки и выбежала на Почтовую. Пролетка скрылась, ее почти не было слышно – куда громче лил, шуршал, стучал дождь. Особенно звонко он бился во фрязинской водосточной трубе, тоже новой и голосистой.

Нигде ни души! Лиза перебежала улицу, разъезжаясь в грязи туфельками, которые недавно были атласными. В колеях грязь стояла по щиколотку.

Добравшись до калитки Тихуновских, принялась стучать в нее и кричать тонким негромким голосом, который почему-то давался ей страшно тяжело:

– Откройте! Ольга Михайловна! Матвей Матвеич!

Никто не отозвался. Но скоро – через час, как показалось Лизе, – вышла в калошах и большом платке девушка Тихуновских, Феня. Она долго из-под своего платка выглядывала на улицу и наконец тихо ахнула:

– Господи Исусе, барышня одинцовская!

В сенях, еще не разобрав ничьих лиц и не понимая, на кого она похожа в своем грязном и рваном платье, Лиза закричала:

– Скорее! Он уехал! Он убежит! К нам идите, там Ваня! Скорее!

– Господи, что такое? – вскричала Ольга Михайловна Тихуновская. Она была в японском халате и в папиросных бумажках на волосах. – Что случилось, откуда вы? Пожар у вас, что ли? Матвей, у Одинцовых пожар! Надо послать Николая…

Лиза размазывала по лицу воду, слезы и прилипшие волосы. Кричала она, не переставая:

– Скорее! Да, пошлите Николая! Только не к нам – у нас нет пожара! Пошлите Николая на телеграф! Телеграмму в полк капитану Матлыгину от меня! Пусть едет короткой дорогой в Лезово, пусть ловит! Иначе он во Владивосток уйдет, скорее!

– Да кто он, милая? О ком вы говорите? Какой капитан? – не понимала Ольга Михайловна. – Феня, быстро неси козью шаль! И самовар ставь. А ты, Матвей, сюда не заходи – мадемуазель Одинцова не одета.

– Не надо самовара! На телеграф… И к нам… Скорее… Ваня…

Эпилог

Это была бы очень громкая новость. Все газеты писали бы о ней долго, в самых сенсационных красках. Сочинились бы и бульварные книжки с названиями вроде «Кровавая страсть, или Месть невинной души». Однако пришли события иные, более страшные, до всех касающиеся. Удивить роковыми страстями стало трудно, а растрогать – еще трудней. Все переменилось: война!

Все-таки 29 октября 1914 года в Нетске кое-какое волнение наблюдалось: в этот день должны были читать приговор. Суд над бриллиантовой шайкой привлек внимание даже столичной прессы: три корреспондента из Петербурга, в новомодных, в талию пиджачках и в полувоеннных куртках с массой карманов, прибыли накануне.

Что до нетских газет, то они уже месяц наперебой помещали фотографии обвиняемых – героев дня. Правда, фотографии были нечеткие и явно старые, тех еще времен, когда у Игнатия Феликсовича усы не корректно облегали рот, а закручивались двумя колечками, как теперь носят только мастеровые. И мерзавец Семен Бойко на портретах не имел ни канотье, ни переливчатого галстука. Но лицо у него было такое же битое, а на голове красовалась бескозырка с надписью «Оля» (говорили, у одного одесского скоробогата была такая красавица яхта). Тот бандит, что прихрамывал и походил на Горького, оказалось, и прежде напоминал Горького, только совсем молодого, не вкусившего славы. Другие члены шайки выглядели еще противнее.

– А все-таки Пианович очень хорош собой. Есть в нем что-то роковое, демоническое, – перешептывались накануне дамы, склоняя банты и цапельи перья своих лучших шляп.

– Ни одна женщина не в силах устоять перед таким, – слышалось из-под других перьев.

Зал суда во все дни процесса был набит дамами.

Игнатий Феликсович выглядел теперь бледнее, чем год назад. Почему-то волосы у него сильно поредели, стала явно заметна плешка. Зато костюм на нем был прекрасный, моднее, чем у репортеров, и глаза щурились по-прежнему презрительно и сладко.

Его очень дорогой адвокат был выписан из Петербурга. Элегантный, с нервными морщинами вокруг профессионально подвижного рта, адвокат этот выступил блестяще. Он был мастер речей, от которых публика плакала, а дам выносили в припадках. Его подзащитных чаще всего оправдывали.

В Нетске он произнес незабываемую речь, одну из самых заметных в своей карьере. Дело было нерядовое – Игнатий Феликсович являл слишком резкий контраст со своими зверообразными помощниками, которые выполняли грязную и кровавую работу. Эти ужасные люди, сплошь бывшие каторжники, не имели никаких шансов разжалобить присяжных: раскаивались они топорно, скучными фразами, заученными во время прежних процессов.

Пианович сожалел о содеянном иначе – глубоко, всерьез. Он не стенал, как его сотоварищи, в голос, не пускал слюнных пузырей и не рвал на груди манишку. Он рыдал пусть и много, но глухо, закрыв лицо руками и превозмогая дрожь.

Адвокат не начал своей речи, пока присяжные и публика не наслушались как следует плача Пиановича. Затем широкими штрихами он набросал образ подзащитного. Любовь и ревность – вот самые что ни на есть смягчающие обстоятельства. А Игнатий Пианович очень много любил и ревновал.

Во время следствия сообщники дружно указывали на Пиановича как на главного организатора преступного предприятия. Однако адвокат решил свалить всю вину на Адама Генсерского – сладострастного душителя и вообще человека очень странного. Получив под окнами Одинцовых удар по голове, Адам все-таки выжил, но проявил признаки буйного и опасного помешательства. Он стал одержим манией убийства и сидел теперь в психиатрической клинике за железной решеткой. Там он рычал, как зверь, ежевечерне исходя кровавой пеной.

Успеху защиты чуть было не повредило то обстоятельство, что Нетск город небольшой. Все присяжные много лет знали Адама как человека пустого, неумного и во всем послушного патрону Пиановичу. Как-то не верилось, что все аферы выдумал Генсерский. Впрочем, и особой симпатии к помощнику Пиановича не было. Даже гражданская жена Адама, с которой он прижил младенца, стала утверждать, что сын рожден ею совсем не от душегуба, а от секретаря казначейства Паршукова, который помер год назад.

Тем не менее адвокат Игнатия Феликсовича своего добился: в некоторых местах его речи дамы вскрикивали и теряли сознание. У одной из них, владелицы мануфактурного магазина, прямо в зале суда начались родовые муки, да такие спешные, что малютка явился на свет прямо в здании суда, в личном кабинете председателя, чуть ли не на председательском столе, крытом зеленым сукном.

Не только адвокат был в ударе в тот роковой день. Сам Пианович тоже плакал лучше прежнего и не так плотно закрывал лицо руками. Всем стало видно, что слезы его непритворные. Он был готов умереть, чтобы искупить свою вину. Адвокат напомнил, что его подзащитный во время следствия трижды уже пытался покончить с собой – пробовал повеситься на веревке, неловко сделанной из гнилой тюремной наволочки, травился чернилами и собирался до смерти подавиться сухарем.

В своем последнем слове сообщники Пиановича лишь всхлипывали. Зато сам он вновь объявил желание скончаться от мук совести. Пошатнувшись и бледнея, медленно провел он тыльной стороной руки по влажному лбу. Дамы в зале нестройно охнули, адвокат потупился. Запахло если не полным оправданием, то чем-то очень похожим.

В этот самый миг из рядов с бесшумным проворством вспугнутой кошки выскочила особа в черном. Она подбежала к подсудимому. Никто ее не узнал: она была под густейшей непроглядной вуалью, усеянной крупными бархатными мушками. Быстрым движением руки дама воткнула нож прямо в грудь Игнатия Феликсовича. Тот был заплакан, слаб и не оказал никакого сопротивления. Лишь громко, странно икнул, расширил глаза, еще мокрые от слез, и рухнул навзничь. Падая, он произвел головой невыносимый деревянный стук. Дама осталась стоять у барьера, сцепив руки и спокойно глядя сквозь мушки на повскакавший с мест, вопящий, обескураженный зал. Это была Кася Пшежецкая.

После ареста Каси и выноса мертвого Пиановича оглашение приговора никого уже не интересовало. Удар Кашиного ножа пришелся в самое сердце Игнатия Феликсовича. Дамы жалели его: ведь он не смог, как обещал, умереть от раскаяния! Немалые сроки каторжных работ для прочих членов шайки никого не тронули – всех теперь занимала судьба Каси Пшежецкой.

Процесс над Касей состоялся зимой. Он тоже был громким. Во-первых, в провинции, которую не удивишь кражами, пьяными дебошами и разбоями, нечасто рассматриваются дела о мести за поруганную фамильную честь. Во-вторых, стало известно, что молодой, но красноречивый адвокат, выписанный Антонией Казимировной из Плоцка (она, по примеру покойного Пиановича, не доверяла местным законникам), без памяти влюбился в свою подзащитную. Его не смутил ни крупный Кашин нос, который от тюремных лишений стал казаться еще больше, ни чешуйки на ее розовых веках. Адвокат не скрывал, что его венчание с гордой девушкой, бросившей вызов судьбе, состоится при любом исходе процесса.

Беспокоился он зря – неистовую Кашу оправдали. Она венчалась со своим адвокатом в тот же день.

Вскоре молодые покинули Нетск. Отъезжая, Каша нисколько не походила на себя прежнюю – неловкую девочку в куцем пальтишке с воротником из облезлого кенгуру. Она облачилась в белоснежные меха, узкие ботинки со стразовыми пуговками и в такую странную шляпу, что на нее крестились прохожие. Антония Казимировна была раздражена метаморфозой, но Каша объяснила: ее супруг не терпит сдержанных тонов и унылых фасонов. Каша лишь уступила его вкусу. Однако во всем прочем она держала себя с ним строго, независимо и уже несколько раз давала ему за какие-то промашки тумака своей мстительной рукой, затянутой в белую лайку.

По просьбе супруги Кашин муж взялся хлопотать, чтобы условия, в которых содержался несчастный монстр Генсерский, были смягчены. Адама стали чаще мыть, сытнее кормить. От этого он сделался спокойнее. Перед окончательным отъездом из Нетска Каша посетила своего протеже. Тот не узнал ее. Он лишь рассеянно улыбался из-за решетки бледными деснами и ковырял в носу сильной рукой. Каша вздрогнула: ведь именно эта рука пресекла жизнь прекрасной и грешной Зоей!

Время шло. Военные тяготы, потери, новые лица, несчастные беженцы из Западного края, добравшиеся и до Нетска, бесконечная череда ежедневных новостей почти выветрили в городе воспоминания о страшной истории, приключившейся летом 1913 года.

Да и кто мог вспоминать? Из тех, кому были известны все обстоятельства, в Нетске оставались одни близнецы Фрязины. На процессе Пиановича речь шла лишь о вполне доказанных грабежах ювелиров. Ни слова не было сказано ни о Лизе Одинцовой, ни о Ване, ни о дождливой ночи, которая решила судьбу дела. Ведь дворник Тихуновских успел-таки отправить тогда телеграмму капитану Матлыгину!

Капитан оказался как раз и трезв, и зол, и вполне готов к какому-нибудь лихому делу. Со своими товарищами-азиатцами он настиг Игнатия Феликсовича недалеко от Лезова и железным кулаком выбил из него признания в совершенных злодеяниях. Впрочем, Пианович не особенно сопротивлялся. Потеряв Лизу, он сокрушался и плакал. От него сильно пахло коньяком. Капитан, человек чести, взял со злодея клятву, что имя Лизы на следствии упоминаться не будет и репутация ее не пострадает.

А что же Ваня Рянгин? Ваня в ту ночь, несмотря на открывшуюся рану, сам покинул Лизину комнату по яблоневому стволу, похожему на французский S. Пианович давно сбежал. Ваня не знал, где Лиза, что с ней, не увезли ли ее с собой сообщники адвоката. Сначала он, подобно Шерлоку Холмсу, пытался разобраться в следах под окном. Но темнота стояла кромешная, дождь лил как из ведра. Все дома на Почтовой были наглухо задраены ставнями, молчаливы и черны, как гробы.

Почувствовав страшное головокружение, Ваня побрел к знакомому фельдшеру Лыткину, у которого был всего два часа назад и делал перевязку после выстрела Пиановича. Стрелял Игнатий Феликсович в самом деле неплохо, особенно с близкого расстояния (адвокат был близорук). Однако Ваня сумел так дернуться и увернуться, что пуля лишь задела плечо. Правда, крови вытекло много. Сейчас, после драки с Пиановичем, Ваня еле мог двигаться. Он добрался до больницы, при которой жил Лыткин, уже теряя сознание. Что было дальше, Ваня не помнил.

Пришел он в себя дома. Силы возвращались к нему медленно – золотниками, как говорил фельдшер.

Когда Ваня почувствовал себя сносно, стоял конец августа. Ваня стал потихоньку вставать и глядеть в окно на ближние крыши и марево Нети за ними, но из дому выйти не мог. Родным свою рану он объяснил просто: подрался с босяками. Спросить о Лизе было не у кого: Рянгины недавно поселились в Нетске. Дом был у них строгий, чужих они не принимали и даже местных газет не держали.

Только в середине сентября Ваня смог наконец выбраться в город. Бабье лето в тот год задержалось и тлело очень долго. Деревья густо пожелтели, хотя обычно в Нетске ранний мороз обваривал листву заживо, зазелено. Когда Ваня добрел до Почтовой, он почти падал от трудности пути и волнения. Серая крыша знакомого дома, возвышавшаяся над соседними, сияла впереди солнечной позолотой. Всего несколько шагов оставалось до счастья или несчастья.

Ваня решил сперва заглянуть к Фрязиным и попросить Володьку или Мурочку сбегать к Лизе. Не карабкаться же средь бела дня к ее окну по яблоне!

Да вряд ли сможет он теперь куда-нибудь вскарабкаться.

Проходя мимо двора Одинцовых, Ваня все же замедлил шаг и стал жадно заглядывать в крупные щели ветхого забора. Он очень удивился, когда увидел во дворе какого-то мальчишку лет пяти в линялой матроске. Мальчик лениво перекладывал щепки возде свежесложенной поленницы. Через мгновение грянул визгливый лай. Серая тупоносая собака, из пуховых, бесновалась на одинцовском дворе, таская по новой железной проволоке, проложенной по земле вдоль дома, честную тяжкую цепь. Все эти новшества поразили Ваню. Что за мальчик? Откуда собака?

У Фрязиных Ваня едва поздоровался с веселым Борисом Владимировичем, который попался навстречу. Володька и Мурочка с ходу залопотали что-то ненужное и невпопад, а когда Ваня спросил о Лизе, разом смолкли. Тут Ваня и узнал, то Лизу видеть нельзя – ни теперь, ни завтра. Скорее всего, никогда нельзя! Все худшее случилось. Все кончено, все непоправимо.

Оказалось, в ту дождливую ночь Лиза послала от Тихуновских телеграмму Матлыгину и тут же упала в страшном жару – слишком долго пробыла она в своем легком платье под проливным дождем.

Лизу перенесли домой. Как ни пыталась сестра осторожнее приготовить Павла Терентьевича к вести о том, что Лиза серьезно больна, ее старания ни к чему не привели. Павел Терентьевич понял, что Лиза попала в беду. Его сердце этого не вынесло. Он знал – причина всех несчастий семьи он сам, его нелепое легкомыслие.

К утру Павел Терентьевич скончался. Лиза лежала в бреду – подозревали плеврит и даже скоротечную чахотку. Она ничего не узнала тогда ни о смерти отца, ни о его скудных похоронах, ни об аресте Пиановича, ни о глупых и неприличных слухах, которые пошли о ней по городу.

Анна Терентьевна вынесла удар жестокой молвы в одиночку. Ее безупречная репутация была погублена – племянница оказалась связана с вором и убийцей, а сама Анна Терентьевна щеголяла в туалетах, оплаченных преступником. Появление Лизы в доме Тихуновских в рваном, заляпанном грязью платье тоже вызвало скандал. Тихуновские ничего от общества скрывать не стали и даже преобразовали Лизино платье в ночную сорочку, державшуюся на одном плече и разодранную снизу неловко сказать докуда. Грязные и нелепые домыслы привели к тому, что Анна Тереньевна не только более не принимала у себя лучших, интеллигентнейших людей Нетска – ее саму перестали пускать в хорошие дома. И даже в те, которыми она прежде брезговала!

Смерть брата, суета с похоронами несколько сгладили этот кошмар. Но в день, когда Павел Терентьевич был предан земле, за поминальный стол уселись лишь совершенно неприличные люди – завсегдатаи любых поминок, господа с красными носами, вульгарными манерами и громкими голосами.

Анна Терентьевна никак не могла придумать, что в такой ужасной ситуации должна делать выпускница Павловского института и дама высокого тона. Брат мертв, племянница при смерти, денег ни гроша, на каждом шагу хихиканье за спиной – и никакой надежды!

Однако не зря Анна Терентьевна твердила Лизе, что образование, безупречный стиль и тонкое знание света есть вечный капитал девушки любого возраста. В самый разгар беспросветной тоски Анна Терентьевна получила письмецо – привет из прошлого. Она и раньше такие письма получала, но это оказалось даром судьбы.

Отправительница письма, новониколаевская купчиха, была та самая дама, с которой Анна Терентьевна лет семь назад побывала в Царском Селе. Там жила купчихина сестра. Эта сестра по брачной газете списалась с царскосельским же жителем, «истомившимся одиночеством, впавшим в жестокую бедность господином выгодной наружности, сорока одного года, дворянином». Такой жених очень подходил новониколаевской купчихе, тогда вдове. Вдова желала нового брака и повезла с собой Анну Терентьевну, чтобы оценить достоинства и тон кандидата.

Господин из Царского Села оказался немного иным, чем сам себя рекомендовал, когда писал объявление. И лет ему было уже под шестьдесят, и истомлен он был скорее нетрезвой, чем одинокой жизнью. Наружность его тоже была не столько выгодной, сколько одутловатой и несвежей. Зато бедность и дворянство жениха сомнений не вызывали (это Анна Терентьевна выяснила самыми тонкими способами). В конце концов кандидат все-таки понравился, брак состоялся, молодые отбыли в Новониколаевск. Теперь счастливая супруга бывшего царскосела умоляла милую, тактичную и опытную Анну Терентьевну помочь своей внучатой племяннице.

С грустью перечитала Анна Терентьевна лестный отзыв о своей персоне. Он означал лишь то, что до Новониколаевска не дошли слухи ни о женихе-налетчике, ни о ночной сорочке на одном плече. Поэтому старая знакомая просила Анну Терентьевну взять на себя хлопоты по доставке внучатой племянницы в Швейцарию, в туберкулезную санаторию. Девушка была очень плоха. Оставалась одна надежда на горный воздух, на профессора, с которым уже списались, и на проверенного, знающего европейские языки друга… Все расходы примет на себя семья бедняжки… Не будет ли милая Анна Терентьевна так великодушна…

Письмо мелко дрожало в ослабевшей, но королевски изящной руке Анны Терентьевны. Эту руку больше не украшали ни фамильные, ни какие-либо иные перстни. Траурное платье было самое скромное, полу-креповое, отчего порыжело в три дня (в подобных прежде щеголяла Антония Казимировна Пшежецкая).

Анна Терентьевна быстро пришла в себя, и ей безумно захотелось приблизить минуту, когда и позор, и несчастья, и сам Нетск – все будет оставлено, пережито и забыто. Она тут же помчалась на телеграф и «молнией» метнула в Новониколаевск свое согласие. Своей старой знакомой она поставила единственное условие – с ними поедет и собственная племянница Анны Терентьевны, больное несчастное дитя. Ответ ожидался с трепетом, но не разочаровал – семья чахоточной девицы согласилась. Чтобы скверные слухи не успели просочиться из Нетска, Анна Терентьевна наспех, за полцены продала дом, мебель и почти все вещи, рассчиталась с Матрешей и Артемьевной и, усадив во второй класс полуживую, кашляющую, прозрачную Лизу, ринулась в Новониколаевск навстречу избавлению. Оттуда путешественники подались в Швейцарию, где потерялись следы Лизы и ее тетки.

Больше никто и ничего не мог Ване рассказать, даже Фрязины. А ведь Борис Владимирович, чуть ли не единственный в городе, сочувствовал Анне Терентьевне, а Лизу лечил практически бесплатно! Очевидно, и тетка, и племянница решили навсегда выбросить из головы суровый, пыльный Нетск. Они ни разу никому не написали и не дали о себе знать. За это Мурочка была в большой обиде на Лизу.

Нельзя сказать, что в городе сразу утихли толки об Одинцовых. Прекрасная Лиза – несчастная, дерзкая и опозоренная – некоторое время еще помнилась. Слухи о ней (то ли неизвестно как долетавшие из Швейцарии, то ли плодившиеся сами собой в Нетске) появлялись и тут же складывались в невероятные узоры. Некоторые прежние знакомые Одинцовых утверждали, что в швейцарской санатории красавица Лиза точно тем же способом, каким пользовалась в Нетске, уловила богатейшего жениха, тоже чахоточного. Этот жених был английский лорд со всем необходимым прикладом – титулом, замком и ордой слуг-индусов. По другим сведениям, лорд и сам был индусом, богатым настолько несусветно, что золотым было у него все, вплоть до чесалки для спины.

Другие говорили, что Лиза завлекла не чахоточного индуса, а самого владельца санатории – знаменитого доктора, уже в летах, но бодрого и, естественно, с громадным состоянием. Бойкая Лиза теперь якобы ассистировала своему ученому супругу и даже писала под именем Рейнгольд Фукс статьи по туберкулезу в немецкие журналы. Эти слухи особенно бесили доктора Фрязина. Он всем показывал медицинский журнал с портретом доктора Фукса, немолодого мужчины в пенсне с сердито оттопыренной бородой. Портрет ничуть не походил на Лизу!

Что бы ни говорил доктор Фрязин, все в Нетске были уверены: Лиза Одинцова, имея выгодную наружность, лощеные манеры и пронырливую тетку, даже в Швейцарии, среди чахоточных, не могла не влюбить кого-нибудь в себя. Куда же она подевалась? Если доктор Фукс оказался бородатым, известным в Европе мужчиной, значит, Лиза просто умерла в санатории, оплакиваемая и лордом, и индусом, и профессором. А индуса с золотой чесалкой заарканила сама тетка, Анна Терентьевна! Эта особа могла пленить и Рейнгольда Фукса – недаром ее портрет чем-то смахивал на императрицу Марию-Терезию. Значит, тогда…

Вот так тихие Лизины шаги и растаяли в неизвестности, совершенно неслышные на мертвой хвое швейцарских еловых аллей. Даже имя ее постепенно забылось и стало ждать, когда друзья детства состарятся – тогда прошлое, замусоренное суетой взрослой жизни, вдруг очистится. Оно засияет, как протертое зеркало, поймает ослепительный луч, разложит его семицветным веером и явит четче, чем видится собственная, в морщинах, рука, то давнее небо, ту пыльную улицу с дощатым тротуаром, те забытые голоса и лица. И это лицо тоже вспомнится – надменное, синеглазое, в окружении растрепанных волос. Как же ее звали, ту сумасбродную гимназистку, у которой еще была тетка в кудряшках и в невероятно тугом корсете?..

Никак со всей этой путаницей – со Швейцарией, индусами и золотым облаком забвения – не вяжется лишь один факт, который затерялся в вихрях неспокойного времени. Они, эти вихри, просто его засвистали! Но все-таки в Петрограде, в 1916 году, вольноопределяющийся Иван Тимофеевич Рянгин венчался в церкви Успения, на Сенной, с какой-то девицей Елизаветой Одинцовой. На следующий день он уехал к румынской границе, в Тарнополь, где стояла тогда его часть.

Примечания

1

Жители окраин (Сибири, Кавказа и т. п.) называли Россией европейскую часть империи в пределах средней полосы.

2

Перваншевый – ярко-голубой цвет. (Примеч. ред.)

3

Малютка (фр.).

4

Азеф Евно Фишелевич (1869–1918) – один из основателей и лидеров партии эсеров, ее боевой организации, провокатор, с 1893 г. секретный сотрудник Департамента полиции. Руководитель ряда террористических актов. В 1901–1908 гг. выдал полиции многих эсеров. В 1908 г. был разоблачен B.Л. Бурцевым и скрылся.

5

Кипсек – дорогое иллюстрированное издание. (Примем. ред.)

6

Маргарита Готье – куртизанка, героиня популярного романа А. Дюма-сына «Дама с камелиями».

7

Костоеда – старинное название костного туберкулеза.

8

Permettez – позвольте (фр.).

9

Сенкевич Генрик (1846–1916) – польский писатель, нобелевский лауреат по литературе (1905), автор романов из польской истории и бестселлера «Камо грядеши» о первых христианах.

10

Герой популярной в то время повести В. Гюго «Бюг-Жаргаль, отважный предводитель негров».

11

Парагона – жемчужина неправильной формы в стиле барокко. (Примеч. ред.)

12

Панделок – бриллиант в виде слезы (капли).

13

Ривьера (от фр. riviere – поток) – ожерелье из плотно подогнанных друг к другу камней одинакового размера (чаще бриллиантов), образующих нерасчлененную линию. (Примем. ред.)

14

Т а л ь е р – костюм в английском стиле, состоящий из юбки и жакета. (Примеч. ред.)

15

Б о н а С ф о р ц а д’Арагона – дочь герцога Миланского и Изабеллы Арагонской, с 1518 г. вторая жена Сигизмунда I Старого; сторонница сильной королевской власти, насаждала итальянскую культуру. (Примеч. ред.)

16

М а т е й к о Ян (1838–1893) – крупнейший польский живописец, разрабатывал темы польской истории.

17

А н н а Я г е л л о н к а (1523–1596) – дочь Боны и Сигизмунда, польская королева с 1575 г. После расторжения договора о браке с Генрихом Валуа стала женой Стефана Батория, отстранившего ее от власти; ярая сторонница контрреформации.

18

Киршвассер – вишневая водка.

19

Валансьены – сорт кружев.

20

Вержболово – пограничная станция и таможня на западной границе Российской империи.

Content

Светлана Георгиевна Гончаренко
Уйти красиво и с деньгами

1

2

3

4

5

6

7

8

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Эпилог

Примечания