Алан Вейсман

Земля без людей

Памяти Сони Маргариты. С любовью, из мира без тебя

Das Firmament blaut ewig, und die Erde

Wird Lange fest steh’n und aufbtih’n im Lenz.

Du aber, Mensch, wie lange lebst den du?

Небесный свод навечно голубой, Земля

Останется тверда, в цветах весной.

А ты, человек, как долго проживешь?

Ли Бо /Ханс Бетге /Густав Малер «Китайская флейта: Застольная песня о страданиях Земли». «Песнь о Земле»

Вступление Обезьяний коан

Однажды июньским утром 2004 года Ана-Мария Санти сидела напротив почты под большим навесом из пальмовых листьев и хмурилась, глядя на то, как собирается ее народ из Мазараки, деревушки на Рио-Конамбу, эквадорском притоке верхней Амазонки. За исключением волос, все еще густых и черных, несмотря на семь десятков прожитых лет, все в Ане-Марии напоминало сухой стручок. Ее серые глаза похожи на две бледные рыбы, заключенные в омуте лица. На наречии кечуа и практически исчезнувшем языке запара она распекала своих племянниц и внучек. Через час после рассвета они, как и все остальные в деревне за исключением Аны-Марии, были пьяны.

Поводом послужила «минга», амазонский эквивалент «строительства амбара[1]». Сорок босоногих индейцев-запара, некоторые с раскрашенными лицами, сидели в тесном кругу скамеек из бревен. Чтобы воодушевить людей на вырубку и выжиг леса для расчистки нового клочка земли под маниоку для брата Аны-Марии, они пили чичу – литрами. Даже дети прихлебывали из керамических чаш, полных молочного кислого пива, изготавливаемого из мякоти маниоки, бродившего на слюне запарских женщин, которые целыми днями жевали ее комки. Две девочки с травой, вплетенной в волосы, шли сквозь толпу, наполняя чаши чичей и подавая тарелки с кашицей из зубатки. Старикам и гостям они предлагали ломти вареного мяса, темные, как шоколад. Но Ана-Мария Санти, старейшая из присутствующих, ни к чему не притронулась.

Несмотря на то что большая часть людей уже унеслась в новое тысячелетие, запара едва вошли в каменный век. Как паукообразные обезьяны, от которых, как они верят, произошли, запара все еще преимущественно живут на деревьях, связывая стволы пальм, поддерживающих крышу, сплетенную из пальмовых листьев, лианами беджуко. Пока не появилась маниока, сердцевина пальм была их основным овощем. Для получения протеинов они ловили сетями рыбу и охотились на тапиров, пекари, лесных перепелов и гокко с помощью дротиков и духовых ружей.

Они по-прежнему охотятся, но дичи теперь осталось мало. Ана-Мария говорит, что, когда ее внуки были молоды, лес легко кормил их, несмотря на то что запара являлись тогда одним из самых крупных племен Амазонки, их племя насчитывало около 200 тысяч членов, живших в деревнях вдоль всех соседних рек. А затем что-то где-то случилось, и их мир – и не только их – перестал быть прежним.

А случилось то, что Генри Форд открыл секрет массового производства автомобилей. Спрос на надувные камеры и шины скоро привел к тому, что амбициозные европейцы поплыли вверх по всем проходимым водам Амазонки, присваивая земли с каучуковыми деревьями и захватывая работников, которые собирали бы их смолу. В Эквадоре им помогли индейцы кечуа с нагорий, крещенные испанскими миссионерами, которые были счастливы приковать язычников, мужчин запара из долин, к деревьям, и заставить их работать, пока те не падали. Запарских женщин и девушек, использовавшихся для разведения рабов или в качестве сексуальных рабынь, насиловали до смерти.

К 1920-м годам каучуковые плантации в Юго-Восточной Азии подорвали рынок дикорастущего каучуконоса Южной Америки. Несколько сотен запара, сумевших спрятаться во время каучукового геноцида, продолжали скрываться. Некоторые из них притворялись кечуа, живя среди врагов, захвативших их земли. Другие сбежали в Перу. Эквадорские запара официально считались вымершими. Затем, когда в 1999 году Перу и Эквадор разрешили давний спор о границе, в эквадорских джунглях обнаружили перуанского шамана запара. Он сказал, что пришел наконец-то повидать своих родственников.

Вновь открытые эквадорские запара наделали много шума в мире антропологии. Правительство признало их территориальные права, хоть и на очень небольшую часть земель их предков, а ЮНЕСКО выделило грант на возрождение их культуры и сохранение языка. К тому времени осталось всего четыре члена племени, которые еще говорили на нем, одна из них – Ана-Мария Санти. Лес, который они знали когда-то, практически исчез: от оккупантов-кечуа они научились валить деревья стальными мачете и сжигать пни, чтобы сажать маниоку. После каждого урожая участок должен годами оставаться под паром; высокий полог листьев во всех направлениях сменил вторичный лес из тонких ростков лавра, магнолии и пальмы копа. Маниока стала основным продуктом питания запара, потребляемая целыми днями в форме чичи. Запара дожили до XXI века, но вошли в него навеселе, да так и остались в этом состоянии.

Они все еще охотятся, но люди могут идти днями, так и не встретив тапиров или даже куропатки. Ана-Мария опять оттолкнула предложенную внучками тарелку, на которой лежало шоколадного цвета мясо с крохотной лапкой без большого пальца, свешивающейся за край. Она мотнула узловатым подбородком в сторону отвергнутой вареной обезьяны и спросила: «Если мы опустились до поедания предков, что же будет дальше?»

Вдали от лесов и саванн, давших нам жизнь, мало кто из нас ощущает связь с нашими животными предками. Скорее удивительно, что запара ее чувствуют, при том что отделение людей от других приматов произошло на самом деле на другом континенте. Тем не менее в последнее время мы начали понимать страшный смысл того, что имела в виду Ана-Мария. Даже если мы не дошли до каннибализма, найдем ли мы в себе силы сделать страшный выбор, крадясь по пути в будущее?

Поколение назад человечество избежало ядерного уничтожения; если повезет, мы продолжим увиливать от этой и других массовых страшилок. Но теперь мы все чаще спрашиваем себя, не отравили ли мы и не перегрели ли ненароком планету, да и самих себя. Мы потребляли воду и почву и злоупотребляли ими так, что и того и другого стало существенно меньше, и растоптали тысячи видов, которые, возможно, уже не восстановить. Наш мир, предупреждают уважаемые голоса, может однажды превратиться в нечто, напоминающее заброшенный участок, где вороны и крысы роются в сорной траве, охотясь друг на друга. Если уж на то пошло, как получилось, что несмотря на наш хваленый высший разум мы не попадаем в число способных выжить?

На самом деле мы не знаем. Любое предположение запутывается в нашем упорном нежелании принять самое худшее, что действительно может произойти. Возможно, нас подводит наш собственный инстинкт самосохранения, тысячелетиями затачивавшийся на отрицание, пренебрежение или игнорирование предвестников катастроф, чтобы они не парализовали нас страхом.

Наш мир может однажды превратиться в нечто, напоминающее заброшенный участок, где вороны и крысы роются в сорной траве, охотясь друг на друга.

Плохо, если этот инстинкт будет дурачить нас до тех пор, пока не окажется слишком поздно. Хорошо, если он укрепит наше сопротивление перед лицом все новых и новых знамений. Не единожды сумасшедшая, упрямая надежда вдохновляла на творческие ходы, которые спасали человечество от краха. Так что давайте проведем творческий эксперимент: предположим, что случилось худшее. Исчезновение человечества – свершившийся факт. Не из-за ядерной катастрофы, столкновения с астероидом или чего-то еще в достаточной степени разрушительного, чтобы уничтожить практически все остальное тоже, оставив после себя все в принципиально измененном, разрушенном состоянии. И не по мрачному экологическому сценарию, с мучительным угасанием, в которое мы затянем много других видов.

Вместо этого нарисуем мир, из которого мы просто внезапно исчезли. Завтра.

Маловероятно, но в качестве довода возможно. Скажем, какой-нибудь специфичный для Homo Sapiens вирус – природный или дьявольским образом полученный с помощью генной инженерии – убивает нас, но оставляет все остальное нетронутым. Или какой-нибудь злой мизантроп-волшебник каким-либо образом поражает те уникальные 3,9 % ДНК, которые делают нас людьми, а не шимпанзе, или совершенствует способ стерилизации нашей спермы. Или, скажем, Иисус – о Нем мы еще поговорим – или космические пришельцы уносят нас или к нашей небесной славе, или в какой-нибудь зоопарк на другом конце галактики.

Как отреагирует природа, если будет внезапно избавлена от неустанного давления, которое мы направляем на нее и другие организмы?

Посмотрите вокруг себя, на сегодняшний мир. На ваш дом, город. Окружающий пейзаж, мостовые под нами, почву, скрытую внизу. Оставим все это в покое, но уберем людей. Сотрем себя и посмотрим, что останется. Как отреагирует природа, если будет внезапно избавлена от неустанного давления, которое мы направляем на нее и другие организмы? Когда вернется климат и сможет ли он вернуться к тому состоянию, в каком он был, пока мы не завели все наши машины?

Как много времени должно пройти, чтобы восстановить утраченные земли и вернуть Эдем, который блестел и пах до того дня, как появился Адам, или Homo sapiens? Может ли природа стереть все наши следы? Как она сумеет уничтожить наши огромные города, дороги, мосты и дамбы, как сведет наши пластиковые и токсичные синтетические материалы к благотворным исходным элементам? Или некоторые из них настолько противоестественны, что не могут быть уничтожены?

И что случится с нашими самыми прекрасными творениями – архитектурой, искусством, многими другими проявлениями духа? Действительно ли они бессмертны, хотя бы в той степени, чтобы дожить до вспышки Солнца, которая превратит Землю в пепел?

И даже после этого можем ли мы оставить хотя бы слабый, но стойкий след во вселенной; какой-нибудь длящийся отблеск, эхо земного человечества; какой-нибудь межпланетный знак, что когда-то мы были здесь?

Чтобы понять, как мир будет продолжаться без нас, помимо всего прочего, стоит посмотреть на мир перед нами. Мы не путешественники во времени, а летопись окаменелостей – лишь фрагментарная выборка. Но даже если бы эта летопись была полной, будущее не сможет полностью отражать прошлое. Мы настолько тщательно извели некоторые виды, что они, или их ДНК, вряд ли смогут вернуться. Так как некоторые наши действия имели необратимые последствия, оставшееся после нас будет не той же планетой, как если бы нас не было вовсе.

Но, быть может, и не настолько уж другой. Природа переживала худшие потери и заполняла пустые ниши. И даже сегодня на Земле остаются такие уголки, где наши чувства могут ощутить живую память о том Эдеме, что был до нас. Неизбежно они приглашают нас задуматься о том, как пышно цвела бы природа, окажись у нее шанс.

Раз уж мы все равно во власти воображения, почему бы не помечтать заодно о возможности процветания природы, не связанного с необходимостью нашей кончины? Мы ведь, помимо всего прочего, млекопитающие. Любая форма жизни вносит свой вклад в этот праздник. Быть может, с нашим уходом потеря какого-то нашего вклада оставит планету обнищавшей?

Возможно ли, что вместо испускания большого биологического вздоха облегчения миру без нас будет нас не хватать?

Часть I

Глава 1 Древний запах Эдема

Вы могли никогда не слышать о Беловежской Пуще. Но если вы выросли в умеренной полосе, пересекающей большую часть Северной Америки, Японии, Кореи, России, несколько бывших советских республик, части Китая, Турции, Восточной и Западной Европы – включая Британские острова, – что-то в глубине вас помнит ее. Если же вы родились в тундре или пустыне, субтропиках или тропиках, пампе или саванне, все равно есть места на земле сродни этой пуще, способные взволновать вашу память.

Пуща, старое польское слово, означает «девственный лес». Раскинувшаяся на более чем 170 тысяч гектаров по обе стороны белорусско-польской границы, Беловежская Пуща хранит последние оставшиеся в Европе фрагменты старого равнинного леса. Вспомните о туманном, мрачном лесе, встававшем перед глазами, когда вам в детстве читали сказки братьев Гримм. Здесь ясени и липы возвышаются почти на 4,5 метра, их огромные кроны затеняют влажный, спутанный подлесок из грабов, папоротников, болотной ольхи и грибов размером с тарелку. Дубы, окутанные пятисотлетним мхом, вырастают такими необъятными, что большие пятнистые дятлы хранят еловые шишки в глубоких, восьмисантиметровых трещинах коры. Воздух, густой и прохладный, напоен тишиной, которая прерывается карканьем ореховки, низким уханьем карликовой совы или воем волка лишь для того, чтобы снова вернуться к покою.

Аромат, поднимающийся от перегноя, миллиардами лет скапливающегося в сердце леса, взывает к самому источнику плодородия. В Беловежской Пуще богатство жизни основано во многом на том, что уже умерло. Почти четверть органической массы над землей находится в различных стадиях гниения – более 100 кубических метров разлагающихся стволов и упавших веток на каждый гектар питает тысячи видов грибов, лишайников, жуков-короедов, личинок и микробов, которых нет в аккуратных, управляемых лесных хозяйствах, сходящих за леса в других местах.

Все вместе эти виды представляют собой лесную кладовую для ласок, сосновых куниц, енотов, бобров, выдр, лис, рысей, волков, косулей, оленей, лосей и орлов. Здесь самое большое на континенте количество видов жизни, несмотря на то что тут нет ни окружающих гор, ни защищающих долин, которые могли бы создать уникальные ниши для эндемических растений. Беловежская Пуща – остаток того, что когда-то простиралось к востоку до Сибири и к западу до Ирландии.

Существованию в Европе подобного наследия непрерывного биологического развития мы обязаны, что не удивительно, монаршей привилегии. В XIV веке литовский князь Владислав Ягайло, успешно объединив свое княжество с королевством польским, объявил лес королевским охотничьим заповедником. Веками так и было. Когда польско-литовский союз поглотила Россия, Беловежская Пуща стала личным владением царей. Несмотря на то что немцы во время оккупации в Первую мировую войну вырубали лес и истребляли дичь, древнее сердце леса осталось нетронутым, и в 1921 году Беловежская Пуща превратилась в польский национальный парк. Лесное мародерство возобновилось на короткое время при Советах, но после вторжения нацистов фанатик природы Герман Геринг распорядился закрыть вход в заповедник для всех, не имеющих от него личного разрешения.

Раскинувшаяся на более чем 170 тысяч гектаров по обе стороны белорусско-польской границы, Беловежская Пуща хранит последние оставшиеся в Европе фрагменты старого равнинного леса.

По слухам, как-то вечером после Второй мировой в Варшаве пьяный Сталин согласился позволить Польше сохранить две пятых леса. За годы правления коммунистов мало что изменилось, за исключением строительства нескольких элитных охотничьих дач – на одной из которых, Вискули, в 1991 году было подписано соглашение, распускающее Советский Союз на свободные государства. Но, как оказалось, при польской демократии и белорусской независимости угроз этому древнему храму возникает куда больше, чем за семь столетий монархов и диктаторов. Лесные министерства обеих стран на все лады расхваливают принимаемые меры по сохранению здоровья Пущи. Меры эти тем не менее на поверку оказываются новым словом для выбраковки – и продажи – взрослых деревьев твердых пород, которые при естественном ходе вещей были бы повалены ветром и стали бы питанием для леса.

Не потрясает ли вас мысль, что когда-то вся Европа выглядела так же, как эта Пуща? Войти в нее – значит понять, что большинство из нас выросло на бледной копии того, что было задумано природой. Видеть бузину со стволами двухметровой толщины или проходить через места произрастания самых высоких здесь деревьев – гигантских норвежских елей, косматых, как Мафусаил, – покажется настолько же экзотичным, как Амазонка или Антарктида для кого-нибудь, выросшего в сравнительно тщедушных вторичных лесах северного полушария нашего времени. Но вот что удивительно – каким знакомым все это кажется. И, на каком-то клеточном уровне, каким совершенным.

Это единственное место, где живут все девять видов европейскихдятлов, потому что, некоторые из них гнездятся только в полых, умирающих деревьях.

Андржей Бобич сразу это понял. Когда он изучал лесное дело в Кракове, его учили управлять лесом для получения максимальной производительности, что включало удаление «излишков» органического мусора, чтобы в нем не заводились вредители вроде жуков-короедов. А потом, побывав в Пуще, он был поражен, увидев в 10 раз большее биоразнообразие, чем в любом другом виденном им лесу.

Рис. 1. Пятисотлетние дубы. Беловежская Пуща, Польша.

Фото Януила Корбела

Это единственное место, где живут все девять видов европейских дятлов, потому что, как он понял, некоторые из них гнездятся только в полых, умирающих деревьях. «Они не могут выжить в управляемых лесах, – спорил он со своими профессорами лесного дела, – Беловежская Пуща прекрасно управляла сама собой тысячелетиями».

Крепкий, бородатый молодой польский лесник стал в результате лесным экологом. Его приняла на работу польская служба национальных парков. Но через некоторое время его уволили за опротестование планов управления, которые начинали подбираться все ближе к девственному центру Пущи. В различных международных журналах он поносил официальную политику, утверждавшую, что «леса умрут без нашей внимательной заботы», а также оправдывающую рубку леса в буферной зоне Беловежья для «восстановления исходного характера насаждений». Такое извращенное мышление, утверждает он, распространено среди европейцев, у которых не осталось никаких воспоминаний о диких лесах.

Чтобы подпитывать свою память, он годами каждый день зашнуровывал кожаные ботинки и бродил по своей любимой Пуще. И хотя он яро защищает те части этого леса, которые еще не были потревожены человеком, Андржей Бобич ничего не может поделать с тягой ко всему человеческому.

Один среди деревьев, Бобич общается с собратьями Homo sapiens минувших веков. Настолько девственный лес – чистый лист для летописи людей: летописи, которую он научился читать. Слои угля в почве показывают ему, где охотники когда-то использовали огонь для расчистки части леса для травли. Рощи берез и дрожащих осин свидетельствуют о времени, когда потомки Ягайло отвлеклись от охоты, возможно, на войну, на время, достаточное для того, чтобы эти солнцелюбивые виды заняли охотничьи засеки. В их тени поднимаются сеянцы деревьев с твердой древесиной, выдающих, что росло здесь когда-то. Постепенно они будут выживать березы и осины, пока лес не вернется к исходному состоянию.

Когда Бобич случайно натыкается на аномальный куст вроде боярышника или старую яблоню, он понимает, что встретил призрак бревенчатого дома, давным-давно поглощенного теми же микробами, которые могут превратить гигантские деревья обратно в почву. Каждый одинокий огромный дуб, который он находит на низком, поросшем клевером холме, отмечает крематорий. Его корни питаются останками славянских предков нынешних белорусов, пришедших с востока 900 лет назад. На северо-западной границе леса евреи из окрестных штетлов хоронили своих умерших. Их надгробные камни из песчаника и гранита середины XIX века, покрытые мхом и оплетенные корнями, уже сточились настолько, что начинают напоминать гальку, оставленную их скорбящими родственниками, в свою очередь давно ушедшими.

Андржей Бобич проходит сквозь сине-голубые заросли шотландской сосны едва ли в километре от белорусской границы. На исходе октябрьского дня так тихо, что можно слышать, как падают снежинки. Внезапно раздается треск подлеска, и дюжина зубров – Bison bonasus, европейских бизонов – внезапно появляются оттуда, где они щипали молодые побеги. Взмыленные и бьющие копытами, они задерживают взгляд огромных черных глаз лишь настолько, чтобы вспомнить, что их предки считали необходимым делать при встрече с этими обманчиво хрупкими двуногими: они бегут.

В дикой природе осталось всего 600 зубров, практически все здесь – или только половина, в зависимости от того, что понимать под словом «здесь». Этот рай разделяет железный занавес, воздвигнутый Советами в 1980 году вдоль границы, чтобы помешать перебежчикам на сторону польского диссидентского движения «Солидарность». Правда, волки прорыли ходы по ним, косули и лоси вроде бы способны его перепрыгнуть, а вот стадо этих крупнейших европейских млекопитающих остается разделенным, а с ним и генофонд – разделенным и смертельно сократившимся, как опасаются некоторые зоологи. Однажды, после Первой мировой войны, сюда уже привозили бизонов из зоопарков, чтобы пополнить вид, практически истребленный голодными солдатами. Теперь им угрожают следы холодной войны.

Беларусь, которая за столько лет после обрушения коммунизма снесла еще не все памятники Ленину, не собирается также разбирать и это ограждение, тем более что граница с Польшей – теперь еще и граница с Евросоюзом. Несмотря на то что всего 14 километров разделяют управления заповедником двух стран, чтобы посетить белорусскую часть Беловежской Пущи, иностранцу придется проехать около 160 км на юг, сесть на поезд, идущий через границу до города Бреста, ответить на бессмысленные вопросы и нанять машину, чтобы проехать обратно на север. Белорусский коллега-активисг Андржея Бобича Георгий Казулька, бледный, болезненный и бесхарактерный биолог, был заместителем директора белорусской части первобытного леса. Его также уволила государственная служба заповедника за то, что он протестовал против последнего дополнения парка – лесопилки. Он не может рисковать быть замеченным в обществе иностранцев. В многоквартирном доме брежневской эпохи на краю леса, где он живет, он предлагает с извинениями посетителям чай и обсуждает свои мечты об интернациональном парке мира, в котором бизоны и лоси будут свободно бродить и размножаться.

Если последние люди не уберут вовремя белорусский железный занавес, бизоны могут исчезнуть вместе с ними.

В этой части Пущи – те же колоссальные деревья, что и в Польше; те же лютики, лишайники и огромные красные листья дубов; кружатся те же белохвостые орлы, не обращающие внимания на барьер из колючей проволоки под ними. На самом деле на обеих сторонах лес разрастается, так как крестьянское население переезжает из все уменьшающихся деревень в города. В этом влажном климате, березы и осины быстро завоевывают незасаженные картофельные поля; всего за двадцать лет сельскохозяйственная земля превратилась в лес. Под покровом деревьев-первопроходцев восстановится поросль дубов, кленов, лип, сосен и елей. Пройдет 500 лет без людей, и настоящий лес сможет вернуться.

Мысль о сельской Европе, в один прекрасный день возвращающейся к исходному лесу, обнадеживает. Но вот если последние люди не уберут вовремя белорусский железный занавес, бизоны могут исчезнуть вместе с ними.

Глава 2 Разрушая наш дом

«Если хотите уничтожить амбар, – сказал мне однажды фермер, – пробейте в крыше дыру в полметра. А потом просто отойдите».

Архитектор Крис Риддл, Амхерст, Массачусетс

Как только исчезнут люди, природа возьмет все на себя и немедленно примется за уборку дома – точнее, домов. За их уборку с поверхности Земли. Все они исчезнут.

Если у вас есть дом, то вы уже знаете, что для него это всего лишь вопрос времени, даже если вы отказывались это принимать, пока эрозия безжалостно атаковала для начала ваши сбережения. При покупке вам говорили, сколько будет стоить дом, но никто не упомянул, что вам придется также платить за то, чтобы природа не забрала дом задолго до того, как это сделает банк.

Даже если вы живете в лишенном природных черт, постмодернистском жилом массиве, в котором тяжелые машины забили ландшафт до полного подчинения, заменив непослушную природную флору послушным газоном и одинаковыми деревцами и замостив заболоченные участки во имя праведной борьбы с комарами, – даже в этом случае вы знаете, что природа не особенно обеспокоилась. Неважно, насколько герметично защищены от непогоды ваши помещения с искусственно поддерживаемой температурой – невидимые споры проникают куда угодно, проявляясь во внезапных вспышках грибка – ужасно, если вы их видите, хуже, если нет – если они спрятаны за покрашенной стеной, поедая слои гипсокартона, гноя стойки и лаги полов. Или у вас поселились термиты, муравьи-древоточцы, тараканы, шершни или даже небольшие млекопитающие.

Больше всего, однако, вас беспокоит то, что в других контекстах является настоящим символом жизни: вода. Она все время хочет куда-нибудь просочиться.

Когда мы уйдем, месть природы за наше самодовольное, механизированное превосходство придет с водой. Все начнется с конструкций из деревянных рам, наиболее широко используемых при строительстве жилых зданий в развитом мире. Все пойдет с крыши, покрытой, скорее всего, асфальтовой или шиферной плиткой, рассчитанной на двадцать-тридцать лет – но эти расчеты не касаются областей около каминных труб, где появятся первые протечки. Как только под неумолимой настойчивостью дождя отделится слой гидроизоляции, вода проникнет под кровельную плитку. Она потечет по листам обрешетки размером 1,22 на 2,44 метра, сделанным из фанеры или – в более новых постройках – из ДСП, состоящей из 7-ю-сантиметровых древесных стружек, склеенных смолой.

Новое – не всегда значит лучшее. Вернер фон Браун, немецкий ученый, разработавший космическую программу США, любил рассказывать историю о полковнике Джоне Гленне, первом американце на орбите Земли. «До взлета остаются секунды, Гленн сидит пристегнутый в ракете, которую мы для него построили, он полностью сконцентрирован, и вы знаете, что он сказал себе? «Боже мой! Я сижу на куче купленного по дешевке!»

А вы в своем новом доме сидите под этой кучей. С другой стороны, это к лучшему: строя дешевле и легче, мы используем меньше мировых ресурсов. С третьей – крупные деревья, которые пошли на огромные деревянные столбы и балки, до сих пор поддерживающие средневековые европейские и японские, а также раннеамериканские стены, теперь слишком ценны и редки, и нам остается только склеивать друг с другом доски меньшего размера и стружку.

Смола в этом экономичном варианте крыши из щепы, водоустойчивая липкая смесь из формальдегидного и фенольного полимера, была использована и на покрытие открытых участков срезов, но все это не спасает, потому что влага проникает вокруг гвоздей. Скоро они начинают ржаветь, их крепление ослабевает. А это, в свою очередь, ведет не только к протечкам, но и к структурным повреждениям. Помимо поддержки кровли, деревянная обрешетка заодно скрепляет балочные фермы друг с другом. Фермы – заранее изготовленные раскосы, скрепленные металлическими соединительными пластинами, – используются для того, чтобы удержать крышу от расползания. Но как только обрешетка расходится, с ней уходит и целостность конструкции.

По мере увеличения воздействия силы тяжести на фермы маленькие полусантиметровые гвозди, которыми крепились теперь уже ржавые соединительные пластины, выходят из влажного дерева, на котором остается пушистый зеленоватый отпечаток. Под этим отпечатком – волокнистые нити, так называемые гифы, вырабатывающие энзимы, способные разложить целлюлозу и лигнин на пищу для грибков. То же самое происходит с полами изнутри. Когда отключат отопление, трубы взорвутся, если вы живете там, где температура опускается ниже нуля, и дождь задует ветром там, где окна потрескались от ударявшихся в них птиц и напряжения оседающих стен. Даже там, где стекло еще цело, дождь и снег таинственно и непреклонно пробивают себе путь под рамы. По мере того как дерево продолжает гнить, фермы начинают падать друг на друга. Рано или поздно стены наклонятся в одну сторону, и, наконец, крыша рухнет. Крыша того самого амбара с полуметровой дырой провалится внутрь примерно за 10 лет. Крыша вашего дома выдержит лет 50, максимум – 100.

Когда мы уйдем, месть природы за наше самодовольное, механизированное превосходство придет с водой.

Пока разворачивалось это несчастье, внутри успели побывать белки, еноты и ящерицы, прогрызшие дыры для своих жилищ в гипсокартоне, в то время как дятлы пробили себе дорогу с другой стороны. Если им изначально препятствовал якобы вечный сайдинг из алюминия, винила или не требующих ухода обшивочных плит из портландцемента и целлюлозного волокна, именуемых досками Харди[2], придется для начала подождать столетие, пока большая часть этого не будет валяться на земле. Приданный обшивке на заводе цвет к тому моменту пропадет, и по мере того как вода будет пробивать свой неизбежный путь в спилы и дыры от крепивших обшивку гвоздей, бактерии отберут себе части растительного происхождения, оставив минеральные лежать. Упавший виниловый сайдинг, цвет которого быстро блекнет, становится хрупким и трескается по мере того, как разлагается пластификатор. Алюминий выглядит лучше, но соли в воде, скапливающейся на его поверхности, медленно проедают маленькие ямки, которые оставляют белый зернистый налет.

Многие десятилетия, даже после попадания во власть стихий, цинковое покрытие защищало трубы отопления и охлаждения. Но вода и воздух сговорились превратить его в оксид цинка. Как только покрытие поглощено, незащищенные тонкие листы стали разложатся за считаные годы. Задолго до этого растворимый в воде гипс из гипсокартона смывает обратно в землю. И остается камин, с которого и начались все проблемы. Спустя сто лет он все еще стоит, но кирпичи начинают падать и разбиваться по мере того, как известковый раствор, подверженный температурным колебаниям, крошится и осыпается.

То, что останется через 500 лет, зависит от того, в какой части мира вы жили.

Если у вас был плавательный бассейн, он превращается теперь в ящик для цветов, заполненный потомками завезенных девелопером декоративных деревьев, или для изгнанных местных растений, остававшихся на границах окультуренной территории в ожидании возможности отвоевать свое место. Если под домом был подвал, он также наполняется землей и растениями. Ежевика и дикий виноград обвиваются вокруг стальных газовых труб, которые сгниют, не пройдет еще ста лет. Белые водопроводные трубы из ПВХ желтеют и истончаются со стороны, доступной свету, где их хлорид превращается в соляную кислоту, растворяясь и растворяя поливинильные компоненты. И только плитка в ванной, по химическим свойствам похожая на ископаемые остатки, остается сравнительно без изменений, хоть и лежит теперь в куче, смешанная с опавшей листвой.

То, что останется через 500 лет, зависит от того, в какой части мира вы жили. Если климат умеренный, на месте пригорода стоит лес; за вычетом нескольких холмов все начинает напоминать то, что здесь было, когда девелоперы или фермеры, у которых те отняли землю, впервые увидели это место. Среди деревьев, наполовину скрытые разрастающимся подлеском, лежат алюминиевые части посудомойки и посуда из нержавеющей стали, их пластиковые ручки потрескавшиеся, но еще крепкие. В течение ближайших столетий можно будет наконец-то определить скорость, с которой алюминий покрывается ямками и разъедается, хотя рядом и не будет металлургов, чтобы ее отметить: сравнительно новый материал был незнаком древним людям, потому что руда должна пройти электрохимическую очистку, прежде чем стать металлом.

Сплавы хрома, придающие нержавеющей стали ее выносливость, будут оказывать это действие тысячелетиями, особенно если кастрюли, сковородки, а также столовые приборы из углеродистой стали окажутся укрытыми от воздействия атмосферного кислорода. Сто тысяч лет спустя интеллектуальное развитие созданий, которые их откопают, может сделать резкий скачок на более высокий эволюционный уровень за счет открытия готовых инструментов. С другой стороны, отсутствие знаний о том, как их повторить, может стать деморализующим расстройством – или внушающей благоговейный трепет тайной, разжигающей религиозное сознание.

Если вы жили в пустыне, пластиковые компоненты современной жизни расслаиваются и осыпаются быстрее, так как полимерные цепочки разрушаются под воздействием ультрафиолета солнечных лучей. При меньшей влажности дерево выдержит здесь дольше, в то время как любой металл в контакте с солеными почвами пустыни заржавеет быстрее. Тем не менее по состоянию руин романского периода мы можем предположить, что толстые чугунные предметы часто станут попадаться в будущих археологических записях, так что странный вид пожарных гидрантов, торчащих среди кактусов, может когда-нибудь оказаться одной из немногих подсказок того, что человечество существовало. И хотя глинобитные и оштукатуренные стены разъедены, кованые железные балконы и оконные решетки еще узнаваемы, но стали воздушными, словно тюль, так как ржавчина, проедающая железо, оставляет несъедобную для нее основу из стеклянного шлака.

Когда-то мы строили исключительно из наиболее стойких материалов, какие знали, из гранитных блоков, к примеру. Результатами можно до сих пор наслаждаться, но мы нечасто их используем, потому что добыча, резка, транспортировка и обтесывание камня требуют терпения, которого у нас больше нет. Никто со времен любителей Антонио Гауди, начавшего сооружать в 1880 в Барселоне все еще не законченную базилику Саграда Фамилия, не предполагает вкладываться в постройку, которую через 250 лет завершат внуки наших праправнуков. Кроме того, в связи с отсутствием нескольких тысяч рабов это весьма недешево, особенно в сравнении с другим римским изобретением – бетоном.

На сегодняшний день эта смесь из глины, песка и мастики, сделанной из кальция древних морских раковин, застывает в рукотворную скалу, ставшую наиболее доступным вариантом для Homo sapiens urbanus. Что же произойдет с бетонными городами, служащими сейчас домом для более чем половины живущих на земле людей?

Прежде чем мы рассмотрим этот вопрос, стоит сказать несколько слов по поводу климата. Если мы завтра исчезнем, инерция определенных сил, которым мы уже дали ход, позволит им продолжать действовать, пока столетия гравитации, химии и энтропии не затормозят их до состояния равновесия, лишь частично напоминающего то, что было до нас. Это прошлое равновесие зависело от порядочного размера объема угля, спрятанного под земной корой, которое мы теперь переместили в атмосферу. Вместо того чтобы гнить, деревянные основы домов могут быть сохранены, подобно испанским галеонам, если поднявшиеся моря законсервируют их соленой водой.

Что же произойдет с бетонными городами, служащими сейчас домом для более чем половины живущих на земле людей?

В более теплом мире пустыни могут стать суше, но в те области, где жили люди, скорее всего опять придет то, что исходно привлекло к ним людей, – текущая вода. От Каира до Финикса пустынные города поднимались там, где реки делали засушливые почвы пригодными для жизни. Затем, по мере роста численности, люди перехватывали контроль над этими водными артериями, направляя их по путям, позволявшим им разрастаться все больше. Но после ухода людей все эти искусственные русла вскоре последуют за ними. Более сухие и жаркие пустынные области дополнятся более влажными, штормовыми горными погодными системами, которые будут посылать ревущие наводнения вниз по течению рек, разрушая дамбы, распространяясь по бывшим наносным равнинам и погребая все постройки на них под ежегодными слоями ила. Под ними пожарные гидранты, автомобильные покрышки, разбитые зеркала, кондоминиумы и офисные здания могут продолжать существовать неопределенно долгое время, но столь же скрытые из виду, как когда-то каменноугольная формация.

Эти захоронения не будут отмечены надгробиями, только корни тополей, ив и пальм смогут иногда отметить их присутствие. И лишь миллиарды лет спустя, когда старые горы сотрутся и поднимутся новые, молодые потоки, пробивающие новые каньоны через слои осадочных отложений, откроют то, что когда-то ненадолго было здесь.

Глава 3 Город без нас

Мысль о том, что однажды природа может поглотить нечто столь огромное и бетонное, как современный город, с трудом возникает в нашем сознании. Само по себе титаническое присутствие Нью-Иорк-Сити сопротивляется попыткам представить его увядание. События сентября 2001 года показали, что могут сделать люди со взрывными устройствами, а не грубые процессы эрозии и гниения. Захватывающее дух быстрое обрушение башен Всемирного торгового центра дает нам больше пищи для размышления о тех, кто их атаковал, чем о смертельной уязвимости, которая может обречь на уничтожение всю нашу инфраструктуру. И даже это когда-то немыслимое бедствие коснулось всего лишь нескольких зданий. Тем не менее время, необходимое природе, чтобы избавить себя от того, что сотворила городская жизнь, может быть меньше, чем мы подозреваем.

Всемирная выставка 1939 года проходила в Нью-Йорке. В качестве одного из своих экспонатов правительство Польши прислало статую Владислава Ягайло. Основатель Беловежской Пущи был обессмерчен в бронзе вовсе не за то, что шесть столетий назад сохранил кусок первобытного леса. Женившись на польской королеве, Ягайло объединил ее земли со своим княжеством Литовским, превратив их в силу европейского масштаба. Статуя изображала его верхом после победы в Грюнвальдской битве в 1410 году. Торжествуя, он поднимает два меча, захваченных у последнего побежденного польского врага – рыцарей-крестоносцев Тевтонского ордена.

Однако в 1939 году борьба поляков с некоторыми потомками тевтонских рыцарей была далеко не столь же успешна. Еще до окончания Всемирной выставки в Нью-Йорке гитлеровские нацисты захватили Польшу, и скульптуру невозможно было вернуть на родину. Шесть печальных лет спустя польское правительство подарило ее Нью-Йорку в качестве символа своих храбрых, потрепанных войной, но выживших граждан. Статую Ягайло установили в Центральном парке с видом на то, что сегодня называется Черепаховым прудом.

Когда доктор Эрик Сандерсон ведет экскурсию через парк, он проводит свою группу мимо Ягайло без остановки, потому что они затерялись совсем в другом столетии – семнадцатом. В очках под широкополой фетровой шляпой, с аккуратной седеющей бородой и ноутбуком, запихнутым в рюкзак, Сандерсон является ландшафтным экологом общества Охраны дикой природы, всемирного отряда исследователей, пытающихся сохранить находящийся под угрозой мир от самого себя.

Время, необходимое природе, чтобы избавить себя от того, что сотворила городская жизнь, может быть меньше, чем мы подозреваем.

Из штаб-квартиры в Бронксе Сандерсон управляет проектом «Маннахэтта», попыткой создать виртуальный Манхэттен таким, каким его впервые увидела команда Генри Гудзона в 1609 году: вид без города, который провоцирует на рассуждения о том, как может выглядеть будущее без людей.

Команда Сандерсона прочесала весь город в поисках оригинальных голландских документов, британских колониальных карт, топографических исследований и различных архивных документов за несколько столетий. Они брали образцы отложений, анализировали ископаемую пыльцу и скормили тысячи кусочков биологических данных приложению формирования изображений, которое создает трехмерные панорамы диких густых лесов, на которые был наложен город. С каждой новой записью о виде травы или дерева, существование которых в прошлом подтверждено в той или иной части города, изображения становятся более детальными, более потрясающими, более убедительными. Их цель – создать поквартальный путеводитель по этому призрачному лесу, который Эрик Сандерсон, кажется, каким-то таинственным образом наблюдает, даже когда уворачивается от автобусов на Пятой Авеню.

Когда Сандерсон бродит по Центральному парку, он может видеть сквозь пятьсот кубических метров земли, наваленных его дизайнерами, Фредериком Лоу Олмстедом и Калвертом Боксом, чтобы заполнить то, что когда-то преимущественно было болотными топями, окруженными ядовитыми дубами и сумахом. Он может проследить береговую линию длинного узкого озера, располагавшегося между нынешней 59-й улицей, к северу от отеля «Плаза», с его приливным стоком, петляющим через соленое болото к Ист-Ривер. Он может видеть пару потоков, впадающих в озеро на западе, стекающих со склона основного хребта Манхэттена, тропу оленей и горных львов, известную сегодня как Бродвей.

Эрик Сандерсон видит бегущую по всему городу воду, большая часть которой пробивается из-под земли («так получила свое название Спринг-Стрит[3]»). Он идентифицировал более 40 ручьев и рек, пересекающих то, что когда-то было холмистым, скалистым островом: на алгонкинском языке его первых человеческих обитателей, ленни-ленапе, название Маннахэтта[4] относится к этим теперь исчезнувшим холмам. Когда планировщики Нью-Йорка в XIX веке навязали сетку всему, что было к северу от Гринвич-Виллидж, – беспорядочную мешанину старых улиц было невозможно распутать, – они вели себя так, как будто топография не имеет значения. За исключением массивных выходов сланцевых пород в Центральном парке и на северной оконечности острова, которые не представляется возможным снести, объемный ландшафт Манхэттена был раздавлен и свален в русла рек, а затем сглажен и выровнен для строительства разрастающегося города.

Рис. 2. Сопоставление Манхэттена около 1609 года с Манхэттеном около 2006 года, показывающее насыпь, расширившую южную оконечность острова.

©YANNARTUS-BERTRAND/CORBIS; трехмерная модель Маклея Бойера для проекта «Маннахэтта»/Общества по охране дикой природы

Затем появились новые очертания, на это раз проложенные прямолинейно и перпендикулярно по мере того, как вода, когда-то формировавшая остров, была вытеснена под землю в решетку из труб. Проект «Маннахэтта» Эрика Сандерсона показывает, насколько близко современная система стоков следует старым водным путям, хотя рукотворный канализационный трубопровод не может убрать сточные воды настолько же эффективно, как природа. В городе, который похоронил свои реки, замечает он, «дождь все еще случается. Ему нужно куда-то уходить».

Оказывается, это и станет ключом к взлому твердой скорлупы Манхэттена, если природа соберется его уничтожить. Все начнется быстро, с первым же ударом по самому уязвимому месту города – по подбрюшью.

Пол Шубер и Петер Бриффа из Нью-Йоркского городского транспортного управления, суперинтендант по гидравлике и супервизор первого уровня поддержки из Службы экстренного реагирования по гидравлике соответственно, прекрасно понимают, как это произойдет. Каждый день они должны сдерживать 50 миллионов литров воды, которая грозит затопить туннели нью-йоркского метро.

«Это только та вода, которая уже под землей», – замечает Шубер.

«Когда идет дождь, объем примерно… – Бриффа разводит руками, сдаваясь. – Это нельзя рассчитать».

Может быть, рассчитать и можно, но дождь идет не реже, чем до постройки города. Когда-то Манхэттен представлял собой 43,5 квадратных километра пористой земли, пронизанной корнями, закачивавшими около 120 сантиметров среднегодовых осадков в деревья и луговые травы, которые, в свою очередь, поглощали необходимую часть, а остальное отдавали в атмосферу. Все, с чем не справлялись корни, оседало на уровне грунтовых вод острова. Местами они выходили на поверхность в виде озер и болот, а излишки отводились в океан теми самыми 40 речушками, которые теперь замурованы под бетоном и асфальтом.

Сегодня, поскольку осталось слишком мало почвы, чтобы впитать дождевую воду, или растений, чтобы преобразовать ее, и потому что здания не дают солнечным лучам ее испарять, вода собирается в лужи или, следуя силе тяжести, попадает в канализационные водостоки – или стекает в воздуховоды метро, пополняя воду, которая и так уже там. Под 131-й улицей и Ленокс-авеню, к примеру, поднимающаяся подземная река вызывает ржавение основ линий А, В, С и D. Постоянно люди в светоотражающих жилетах и грубых спецовках, подобно Шуберу и Брифе, спускаются под город, чтобы каким-нибудь образом разобраться с тем фактом, что уровень подземных вод под Нью-Йорком все время повышается.

При каждом ливне водостоки засоряются последствиями шторма – количество пластиковых мусорных пакетов, плавающих по городам мира, превышает любые расчеты, – и вода, которой нужно куда-нибудь попасть, булькает по ступенькам ближайшей станции подземки. Добавьте северо-западный ветер и вздымающийся Атлантический океан, бьющий по уровню грунтовых вод до тех пор, пока в местах вроде Уотер-стрит в нижнем Манхэттене или Yankee Stadium в Бронксе он не врывается прямо в туннели, что приводит к закрытию станций до ухода воды. Если океан продолжит прогреваться и подниматься быстрее, чем на нынешние 2,5 сантиметра в десятилетие, в какой-то момент вода перестанет уходить. Шубер и Бриффа не знают, что тогда будет.

Добавьте ко всему этому часто прорываемый водопровод 30-х годов, и получится, что единственное, что спасает Нью-Йорк от наводнения, – это неусыпная бдительность команд подземки и 753 помпы. Подумайте об этих помпах: система нью-йоркского метро, инженерное чудо 1903 года, была проложена под уже существующим, растущим городом. И поскольку в этом городе канализационные трубы на тот момент наличествовали, для метро осталось место только под ними. «Таким образом, – объясняет Шубер, – нам приходится выкачивать вверх». И в этом Нью-Йорк не одинок: такие города, как Лондон, Москва и Вашингтон, проложили метро еще глубже, зачастую так, чтобы его можно было заодно использовать в качестве бомбоубежища. И в этом – большая потенциальная угроза.

Прикрыв глаза белой каской, Шубер вглядывается в квадратную дыру под станцией Van Siclen Avenue в Бруклине, где каждую минуту около 2,5 тысячи литров природных грунтовых вод хлещет с горизонта. Поверх потока он показывает четыре погружные чугунные помпы, которые по очереди включаются в работу, пытаясь обогнать силу тяжести. Такие помпы работают на электричестве. Когда прекращается подача энергии, ситуация очень быстро осложняется. После атаки на Всемирный торговый центр поезд с помпами для чрезвычайных ситуаций, оснащенный гигантским дизель-генератором, выкачал 27-кратный объем стадиона Shea Stadium. Если бы река Гудзон действительно прорвалась бы в туннели PATH[5], соединяющие нью-йоркское метро с Нью-Джерси, чего сильно опасались, поезд с помпами не справился бы – и, возможно, большая часть города была бы просто затоплена.

В покинутом городе не будет никого подобного Полу Шуберу и Питеру Бриффе, готового бросаться от одной подтопленной станции к другой каждый раз, когда выпадает больше 5 сантиметров осадков (а в последнее время это случается с пугающей частотой), иногда передвигаясь по туннелям на надувных лодках; прокладывать пожарные рукава для откачки воды по ступенькам вверх к люку водостока на улице. Без людей не будет энергии. Помпы выключатся и останутся в этом состоянии. «Через полчаса после отключения помпового оборудования, – говорит Шубер, – вода достигнет уровня, препятствующего движению поездов».

Бриффа снимает защитные очки и трет глаза. «Наводнение в одной зоне будет гнать воду в другие. За 36 часов может быть заполнена вся система».

Даже если не будет дождя, при остановленных помпах, по оценкам, на это уйдет не более нескольких дней. Затем вода начнет вымывать грунт из-под мостовых. Пройдет немного времени, и на улицах начнут появляться провалы. Без тех, кто занимается прочисткой канализационной системы, вода будет уходить в другие стоки, некоторые из них появятся, когда провалятся потолки заполненного водой метро. Через 20 лет пропитанные водой стальные колонны, которые держат улицу над линиями Ист-Сайда 4, 5 и 6, проржавеют и деформируются. А когда провалится Лексингтон-авеню, она станет рекой.

Задолго до этого, однако, с мощением в городе уже будут проблемы. По мнению доктора Джамиля Ахмада, заведующего кафедрой строительной инженерии колледжа Купер Юнион, все начнет разваливаться в первый же март, когда люди уйдут с Манхэттена. Каждый март температура совершает около 40 переходов через нулевую отметку (предположительно, за счет изменения климата время может сдвинуться на февраль). Всякий раз чередующиеся замерзание и таяние приводят к появлению трещин на асфальте и бетоне. Когда снег тает, вода просачивается в свежие трещины. Когда подмораживает, вода расширяется, и трещины увеличиваются.

Считайте это местью воды за то, что ее зажали под городским ландшафтом. Практически любое другое химическое соединение в природе сжимается при замерзании, но молекулы Н_20 ведут себя иначе, организуясь в элегантные гексагональные кристаллы, занимающие примерно на 9 % больше места, чем когда они плескались в жидком состоянии. Симпатичные шестиугольные кристаллы наводят на мысли о снежинках, таких легких и хрупких, что сложно представить их раздвигающими плитку на дорожках. Еще сложнее представить водопроводные трубы из углеродистой стали, рассчитанные на давление в 0,5 тонны на квадратный сантиметр, лопающимися при замерзании. Тем не менее именно это и происходит.

По мере того как расходится мощение, семена сорных трав вроде горчицы, клевера и подорожника задувает из Центрального парка, и они прорастают в свежих трещинах, которые от этого продолжают расширяться. В существующем мире, прежде чем этот процесс зайдет слишком далеко, появятся городские службы, уничтожат сорняки и заполнят трещины. Но в мире без людей некому будет бесконечно латать Нью-Йорк. Вслед за сорняками пойдет самое плодовитое экзотическое растение, китайский айлант. Даже в окружении 8 миллионов жителей айлант, известный также под невинным названием райского дерева, – безжалостный захватчик, способный укореняться в крохотных трещинах в туннелях метро, незаметный до тех пор, пока его раскидистые ветви не начинают пролезать через сточные решетки у тротуаров. Как только не станет никого, чтобы вырывать его сеянцы, будет достаточно пяти лет, чтобы мощные корни айланта начали поднимать тротуары и наносить серьезный ущерб канализации, и так уже не справляющейся с пластиковыми пакетами и месивом из старых газет, которые теперь некому убирать. Как только почва, надолго запрятанная под мощением, выберется под солнце и дождь, прорастут и другие растения, и скоро к мусору, который забивает решетки канализационных стоков, добавятся палые листья.

За первые несколько лет без отопления трубы будут рваться по всему городу, цикл замерзания и таяния продвинется в дома, и начнется серьезное разрушение.

Самым первым растениям даже не придется ждать разрушения мощения. Начав с мусора, собирающегося в сточных канавах, слой почвы будет формироваться прямо поверх стерильной скорлупы Нью-Йорка, и сеянцы пойдут в рост. С куда меньшим количеством доступного органического материала – только задутая ветром пыль и городская сажа – это ровно то, что произошло с приподнятым стальным основанием нью-йоркской центральной железной дороги на манхэттенском Вест-Сайде. С тех пор как в 1980 году здесь прекратили ходить поезда, к неизбежным деревьям айланта присоединился все утолщающийся покров из перловника и пушистого чистеца византийского, оттененного кустами золотарника. В некоторых местах рельсы спускаются со второго этажа складов, которые они когда-то обслуживали, в ряды диких крокусов, ирисов, энотеры, астр и дикой моркови. Так много нью-йоркцев, глядящих из окон артистического района Челси, были тронуты видом этой дикорастущей, цветущей зеленой ленты, пророчески и быстро завоевавшей мертвый кусок их города, что ее прозвали Хай-Лэйн и официально включили в число парков.

За первые несколько лет без отопления трубы будут рваться по всему городу, цикл замерзания и таяния продвинется в дома, и начнется серьезное разрушение. Здания будут стонать под действием сжимающихся и расширяющихся внутренностей; разойдутся соединения между стенами и крышами. Там, где это произойдет, будет протекать дождь, болты станут ржаветь, облицовка отваливаться, обнажая изоляцию. Если город не сгорел раньше, он сделает это теперь. В целом архитектура Нью-Йорка не настолько легковоспламеняющаяся, как, к примеру, ряды пожароопасных викторианских, обшитых досками домов в Сан-Франциско. Но без пожарных, которые приехали бы по тревоге, удар молнии во время сухой грозы воспламенит опавшие ветки и листья, скопившиеся за десять лет в Центральном парке, и пламя распространится по улицам. За двадцать лет заземления зданий начали ржаветь и ломаться, и огонь будет прыгать по крышам, проникая в обшитые панелями офисы, заполненные бумажным топливом. Газопроводы вспыхнут, и взметнувшиеся языки пламени выбьют окна. Дождь и снег попадут внутрь, и скоро уже намокшие бетонные полы замерзнут, растают и начнут разрушаться. Сгоревшая изоляция и обугленное дерево добавят питательных веществ растущей почвенной корке Манхэттена. Местный пятилистный плющ и ядовитый сумах поползут по стенам, покрытым лишайниками, процветающими в отсутствие загрязненного воздуха. Краснохвостые сарычи и сапсаны будут гнездиться во все более напоминающих скелеты высоких конструкциях.

По оценкам Стивена Клементса, вице-президента Бруклинского ботанического сада, за два столетия деревья-колонисты в значительной степени заменят пионерные травы. Сточные канавы, похороненные под тоннами опавших листьев, обеспечат новую плодородную почву для местных дубов и кленов из городских парков. Распространяющиеся белые акации и лох зонтичный обеспечат азот, что позволит подсолнухам, бородатой траве и посконнику крапиволистному, семена которых разнесут размножающиеся птицы, расти под сенью кленов.

Как предсказывает Джамиль Ахмад, заведующий кафедрой строительной инженерии колледжа Купер Юнион, биоразнообразие начнет возрастать по мере того, как здания будут падать и рушить друг друга, и известка из крошащегося бетона понизит кислотность почвы, что позволит расти не любящим кислых сред растениям, таким как крушина и береза. Ахмад, крепкий седой мужчина, активно помогающий словам жестикуляцией, считает, что процесс начнется много быстрее, чем можно было бы думать. Уроженец Лахора (Пакистан), города древних, украшенных мозаиками мечетей, он учит, как проектировать и реконструировать здания, чтобы они выдерживали атаки террористов, и накопил тем временем тонкое понимание слабых мест в конструкции строений.

«Даже здания, закрепленные на твердом манхэттенском сланце, как большинство небоскребов, – отмечает он, – не были предназначены для того, чтобы их стальные основания затоплялись». Забитые канализационные стоки, затопленные туннели и улицы, превращающиеся в реки, говорит он, все это вместе подточит подвалы и дестабилизирует приходящуюся на них огромную нагрузку. В будущем, которое обещает более сильные и частые ураганы, ударяющие по атлантическому побережью Северной Америки, яростные ветры станут бить по высоким, нестабильным строениям. Некоторые из них, падая, роняют остальные. Как на прогалине в лесу, где рушится огромное дерево, освободившееся место будет стремительно зарастать. Постепенно асфальтовые джунгли уступят место настоящим.

Нью-Йоркский ботанический сад, расположенный на 100 гектарах напротив Бронкского зоопарка, обладает самым большим гербарием за пределами Европы. В нем находятся, к примеру, образцы диких цветов, собранных капитаном Куком в его тихоокеанских скитаниях 1769 года, и кусочки мха с Огненной Земли с сопроводительной запиской, написанной водянистыми чернилами и подписанной собравшим его Ч. Дарвином. Более знаменита, однако, сохраненная ботаническим садом 16-гектарная полоса исходного девственного нью-йоркского леса, который никогда не рубили.

Несмотря на это он существенно изменился. До недавнего времени его называли Лесом Болиголова за тенистые рощи этого изящного хвойника, но сейчас практически все болиголовы мертвы, уничтоженные японским насекомым, меньшим, чем запятая после этих слов, завезенным в Нью-Йорк в середине 1980-х. Самые древние и мощные дубы, оставшиеся с тех времен, когда они еще считались британскими, также падают, их жизненные силы подточены кислотными дождями и тяжелыми металлами, проникшими в почву, вроде свинца из автомобильных выхлопов и выбросов фабрик. На то, что они вернутся, надежды мало, потому что большая часть лиственных деревьев здесь давным-давно перестала возрождаться. Теперь каждое из местных растений поражено характерным для него патогеном: грибком, насекомым или заболеванием, которое воспользовалось возможностью паразитировать на деревьях, ослабленных химической атакой. И, как будто этого было недостаточно, лес Нью-Йоркского ботанического сада стал единственным островком зелени, окруженный сотнями квадратных километров серых домов, и, таким образом, основным убежищем для белок Бронкса. А без естественных хищников и при запрете охоты их ничто не может остановить от поедания каждого желудя или ореха гикори прежде, чем те могут прорасти. Что и происходит.

В подлеске теперь зияет дыра в восемьдесят лет. Вместо нового поколения местных дубов, кленов, ясеней, берез, сикомор и тюльпановых деревьев теперь преимущественно растут завезенные декоративные растения, семена которых задувает из других частей Бронкса. Пробы почвы показывают, что здесь пустили побеги около 20 миллионов семян айланта. По словам Чака Петерса, куратора Института экономической ботаники Нью-Йоркского ботанического сада, экзотические растения вроде айланта и пробкового дерева (оба из Китая) составляют теперь более четверти растений этого леса.

«Некоторые люди хотят вернуть лес в состояние, в котором он был 200 лет назад, – говорит он. – А я им отвечаю, что для этого нужно привести весь Бронкс в состояние, в котором он был 200 лет назад».

Когда человеческие существа научились перевозить себя по всему миру, они начали брать с собой одних живых существ и привозить других. Растения из Америк изменили не только экосистемы европейских стран, но и их характерные особенности: представьте себе Ирландию без картофеля или Италию без томатов. В противоположном направлении захватчики из Старого Света навязывали не только себя несчастным женщинам новых оккупированных земель, но и другие виды семян, начиная с пшеницы, ячменя и ржи. По расхожей цитате из американского географа Альфреда Кросби, этот экологический империализм помог европейским завоевателям навсегда наложить свой отпечаток на их колонии.

Некоторые результаты были смешными, вроде английских садов с гиацинтами и нарциссами, так и не прижившимися в колониальной Индии. В Нью-Йорке европейский скворец – превратившийся в летучее бедствие от Аляски до Мексики – появился потому, что кто-то думал, что город станет более культурным, если в Центральном парке будут обитать все птицы, упомянутые у Шекспира. Затем в Центральном парке разбили сад, засаженный всеми растениями из пьес Барда: лирические подобия примул, полыни, дельфиниума, эглантерий и первоцвета – разве что Бирнамского леса здесь нет.

До какой степени виртуальное прошлое проекта Маннахэт-та станет напоминать манхэттенский лес будущего, зависит от результатов борьбы за североамериканскую почву, которая продолжится еще долго после того, как люди, спровоцировавшие ее, уйдут. Гербарий Нью-Йоркского ботанического сада содержит также один из самых ранних образцов американского вида обманчиво прекрасного лилового цветка. Семена пурпурного вербейника, характерного для эстуариев Северного моря от Британии до Финляндии, прибыли, скорее всего, во влажном песке, которые торговые корабли черпали на европейских приливных отмелях и использовали в качестве балласта в плаваниях через Атлантику. По мере роста торговли с колониями все больше пурпурного вербейника сбрасывалось вдоль американского побережья, когда корабли избавлялись от балласта перед погрузкой товаров. Укоренившись, он двигался вверх по течениям рек и ручьев, по мере того как семена прилипали к грязным перьям или шерсти касавшихся его животных. В заболоченных землях вокруг реки Гудзон сообщества тростникового проса, ив и канареечника, кормивших и укрывавших водоплавающих птиц и мускусных крыс, превратились в плотные занавеси пурпура, непроницаемые даже для диких зверей. К XXI веку пурпурный вербейник распространился даже на Аляске, где запаниковавшие экологи штата боятся, что он заполонит болота целиком, изгнав уток, гусей, крачек и лебедей.

Даже до Сада Шекспира создатели Центрального парка Олмстед и Воке вместе с полумиллионом кубических метров земли привнесли около полумиллиона деревьев, чтобы завершить их улучшенное видение природы, приправив остров такой экзотикой, как персидское железное дерево, азиатский багряник, ливанские кедры и китайские королевские адамово дерево и гингко. И тем не менее после ухода людей местные растения, оставленные соперничать с внушительным контингентом чужеземных за возможность вернуть то, что им принадлежит по праву рождения, будут иметь определенные преимущества на своей территории.

Когда человеческие существа научились перевозить себя по всему миру, они начали брать с собой одних живых существ и привозить других.

Многие иностранные декоративные растения – махровые розы, к примеру – угаснут вместе с цивилизацией, их породившей, так как представляют собой стерильные гибриды, размножающиеся только черенками. Как только уйдут клонирующие их садовники, растения последуют за ними. Другие избалованные колонизаторы вроде английского плюща, предоставленные сами себе, проиграют своим грубым американским родственникам, дикому винограду и сумаху.

Постепенно бактерии подъедят остатки топлива, растворители из прачечных и смазки, превращая их в менее опасные органические углеводороды.

Третьи представляют собой мутации, появившиеся за счет жесткого селекционного разведения. Если они вообще выживут, их формы и присутствие будут уменьшены. Оставленные без присмотра фруктовые деревья, такие как яблони – завезенные из России и Казахстана, в опровержение американского мифа о Джонни Яблочном Зерне[6], – выбранные за морозостойкость, а не внешний вид или вкус, скрючатся. За редким исключением, неопрыснутые яблоневые сады, беззащитные перед местными вредителями, яблочными червями и яблонной листовой молью, будут поглощены местными лиственными лесами. Завезенные огородные растения вернутся к своим скромным предкам. Сладкая морковь, исходно азиатская, быстро возвратится к своей дикой, несъедобной форме, в то время как животные сожрут последний из вкусных апельсинов, которые мы когда-то посадили, говорит вице-президент Нью-Йоркского ботанического сада Деннис Стивенсон. Брокколи, кочанная, брюссельская и цветная капуста деградируют к общему неузнаваемому предку брокколи. Потомки семенной кукурузы, посаженные доминиканцами на разделительных полосах дорог в районе Washington Heights, могут со временем довести свои ДНК обратно до исходного мексиканского teosinte, початок которого не больше, чем пшеничный колос.

Другое вторжение, затронувшее туземцев, – такие металлы, как свинец, ртуть и кадмий – не скоро вымоется из почвы, так как у них тяжелые в буквальном смысле слова молекулы. Одно известно наверняка: когда машины остановятся навсегда, а фабрики погаснут и останутся в этом состоянии, концентрация этих металлов уже не станет повышаться. В течение первых 100 лет или около того, однако, коррозия будет заставлять срабатывать часовые механизмы бомб в нефтяных цистернах, на химических и атомных заводах и в сотнях химчисток. Постепенно бактерии подъедят остатки топлива, растворители из прачечных и смазки, превращая их в менее опасные органические углеводороды – правда, целый спектр рукотворных новшеств, от некоторых видов пестицидов до пластификаторов и изоляционных материалов, задержится на многие тысячелетия, пока не появятся микробы, способные их обработать.

И с каждым новым некислотным дождем выжившие деревья будут сражаться со все меньшим количеством загрязняющих веществ, так как химикаты начнут постепенно вымываться из системы. В течение столетий растительность станет получать все меньше тяжелых металлов и переработает, переместит и разбавит их еще больше. По мере того как растения будут умирать, разлагаться и превращаться в новый почвенный покров, промышленные токсины окажутся все глубже, и каждый последующий посев туземных сеянцев будет чувствовать себя все лучше.

И хотя многие из деревьев приданого Нью-Йорка в опасности, если уже не вымирают, мало какие из них уничтожены как виды. Даже горько оплакиваемый американский каштан, погибший от грибкового заболевания, занесенного в Нью-Йорк около 1900 года с партией азиатских саженцев, все еще балансирует на грани выживания в старом лесу Нью-Йоркского ботанического сада – в буквальном смысле слова, на своих корнях. Он всходит небольшими, полуметровыми ростками, погибает от заболевания, и все повторяется. И быть может, однажды, избавленный от подтачивающих его силы стрессов, связанных с человеческой деятельностью, он наконец-то выработает устойчивость к этой болезни. Когда-то самые высокие из лиственных деревьев в восточных американских лесах, воскресшие каштаны будут вынуждены сосуществовать с крепкими завезенными растениями, которые, скорее всего, выживут – японским барбарисом, восточным сладко-горьким пасленом и, уж конечно, айлантом. Здешняя экосистема останется памятником человеческой культуры в наше отсутствие, космополитичной ботанической смесью, которой никогда бы не было без нас.

Что, быть может, и неплохо, предполагает Чак Петерс из Нью-Йоркского ботанического сада. «Нью-Йорк делает великим городом его культурное разнообразие. У каждого есть что предложить. Но с ботанической точки зрения мы ксенофобы. Нам нравятся местные растения, и мы хотим, чтобы агрессивные экзотические растения убирались по домам».

Он постукивает носком кроссовка по белесой коре китайского амурского пробкового дерева, растущего среди последних болиголовов. «Это может звучать кощунственным, но сохранение биоразнообразия менее важно, чем поддержание функционирующей экосистемы. Имеет значение то, что почва защищена, вода очищается, что листья фильтруют воздух, а деревья дают новые саженцы, способные удержать питательные вещества от смывания в реку Бронкс».

Родиной масличной пальмы считается экваториальная Западная Африка.

Он вдыхает полные легкие отфильтрованного воздуха Бронкса. Подтянутый и моложавый в свои пятьдесят с небольшим, Питерс провел большую часть жизни в лесах. Его полевые исследования показали, что очаги обитания дикой масличной пальмы* глубоко в Амазонии, или дуриана на девственном Калимантане, или чайного дерева[7] в Мьянме неслучайны. Когда-то здесь побывали люди. Природа поглотила даже память о них, но ее формы все еще доносят до нас их эхо. И здесь будет так же.

По сути, это и происходит практически сразу после появления здесь Homo sapiens. Проект Маннахэтта Эрика Сандерсона воссоздает остров в том виде, в каком его нашли голландцы – а вовсе не первобытный лес Манхэттена, в который не ступала нога человека, потому что такого и не было. «Ведь до того, как пришли ленни-ленапе, – объясняет Сандерсон, – здесь не было ничего, кроме куска льда полуторакилометровой толщины».

Около 11 тысяч лет назад, по мере того как последний ледниковый период убывал к северу от Манхэттена, он тянул за собой тайгу из елей и лиственниц, которая сейчас растет на границе с канадской тундрой. На смену ей пришло то, что мы называем восточным лесом умеренных широт Северной Америки: дуб, гикори, каштан, грецкий орех, болиголов, вяз, береза, сахарный клен, амбровое дерево, сассафрас и американский лесной орех. На полянах росли кусты виргинской черемухи, душистого сумаха, рододендроны, жимолость и разнообразные папоротники и цветы. На солончаках – сортина изящная и розовый алтей. По мере того как эти растения заполняли прогревающиеся ниши, за ними следовали теплокровные животные, в том числе и люди.

Скудные результаты археологических раскопок заставляют предположить, что первые жители Нью-Йорка скорее всего не обитали здесь постоянно, а приходили в сезон для сбора ягод, каштанов и дикого винограда. Они охотились на индюков, тетерок, уток и белохвостых оленей, но в основном рыбачили. Окружающие воды были богаты корюшкой, шэдом и селедкой. В манхэттенских реках жила форель. Устрицы, моллюски, венусы, крабы и омары были в таком изобилии, что их сбор не требовал никаких усилий. Огромные кучи выброшенных раковин моллюсков вдоль берегов стали первыми конструкциями, оставленными здесь человеком. В то время когда Генри Гудзон впервые увидел остров, верхний Гарлем и Гринвич-Виллидж были зелеными саваннами, периодически расчищаемыми ленни-ленапе огнем для земледелия. Затапливая древние костровища Гарлема для изучения, что же всплывет на поверхность, исследователи проекта Маннахэтта выяснили, что ленни-ленапе выращивали кукурузу, бобы, кабачки и подсолнечник. Большая часть острова была столь же зеленой и густо заросшей, как Беловежская Пуща. Но задолго до знаменитого превращения земли индейцев в колониальную недвижимость, оцененную для продажи в 60 голландских гульденов, Homo sapiens наложили свою печать на Манхэттен.

В 2000 году предвестник будущего, способного оживить прошлое, объявился в виде койота, сумевшего пробраться в Центральный парк. Затем в город проникли еще двое, а также дикая индюшка. Для возврата Нью-Йорка в лоно дикой природы вовсе не обязательно ждать ухода людей.

Тот самый первый койот-разведчик пришел по мосту Джорджа Вашингтона, за которым следит Джерри Дель Туфо по поручению Портовой администрации Нью-Йорка и Нью-Джерси. Позже он взял под свой контроль мосты, соединяющие Статен-Айленд с материком и Лонг-Айлендом. Инженер-строитель сорока с небольшим лет, он считает мосты одной из самых прекрасных идей человечества, изящно перекрывающих пропасти и объединяющих людей.

Сам Дель Туфо перекрывает океан. Его оливковая кожа выдает сицилийца; его акцент – как у жителя городской части Нью-Джерси. Воспитанный среди замощенных улиц и стали, ставших его работой, он тем не менее способен восхищаться ежегодным чудом появления птенцов у сапсанов на верхушках башен моста Джорджа Вашингтона и чисто ботанической наглостью травы и деревьев айланта, храбро цветущих вдали от основного слоя почвы в металлических нишах, подвешенных высоко над водой. Природа ведет постоянную партизанскую войну против его мостов. Ее оружие и войска могут казаться смехотворно ничтожными в сравнении с доспехами из листовой стали, но игнорирование бесконечного, повсеместного помета птиц, который способствует переносу и прорастанию семян и при этом еще и разъедает краску, может оказаться фатальным. Дель Туфо борется с этим простым, но не сдающимся врагом, чья основная сила – в способности пережить противника, и он согласен с тем, что рано или поздно природа победит.

Но он приложит все силы, чтобы это произошло не в его дежурство. Во-первых, он чтит наследство, полученное им и его командой: их мосты были построены поколением инженеров, которое вряд ли могло предполагать, что треть миллиона машин будет пересекать их ежедневно, – и тем не менее прошло 8о лет, а мосты все еще служат. «Наша задача, – говорит он своим людям, – передать эти сокровища следующему поколению в лучшем состоянии, чем мы их получили».

Февральским вечером он направляется сквозь внезапный снегопад к мосту Байонн, общаясь по радио со своей командой. Подошва подъездного пути к мосту со стороны Статен-Айленда представляет собой мощную стальную решетку, которая сходится к огромному бетонному блоку, закрепленному на коренной породе – концевой опоре, держащей половину веса основного пролета моста Байонн. Прямой взгляд на этот лабиринт из двутавровых несущих балок, связывающих элементов, скрепленных с полудюймовыми стальными пластинами и выступами, и нескольких миллионов полудюймовых заклепок и болтов напоминает о благоговейном трепете, смирявшем пилигримов, изумленно смотревших на парящий купол собора Святого Петра в Ватикане: нечто столь могучее должно быть вечным. Тем не менее Джерри Дель Туфо точно знает, как упадут эти мосты, когда люди перестанут их защищать.

Это произойдет не сразу, потому что наибольшая опасность исчезнет вместе с нами. И это, по словам Дель Туфо, вовсе не бесконечная вибрация от трафика.

«Эти мосты построены с таким запасом, что трафик для них – как муравей в сравнении со слоном». В 30-х годах XX века не было компьютеров, чтобы рассчитать допустимую нагрузку строительных материалов, поэтому осторожные инженеры просто нагромоздили избыточные массу и количество связей. «Мы живем за счет запасов наших предков. Только в трехдюймовых несущих кабелях моста Джорджа Вашингтона достаточно проволоки из гальванизированной стали, чтобы обернуть вокруг Земли четыре раза. Даже если будет разрушена вся остальная подвеска, мост не упадет».

Враг номер один – это соль, рассыпаемая транспортными управлениями по дорогам каждую зиму, – прожорливое вещество, которое, покончив со льдом, принимается за сталь. Масло, антифриз и реагенты для таяния снега, стекающие с машин, смывают соль в ливневые отстойники и трещины, где обслуживающие команды должны ее находить и удалять. Не будет людей, не будет и соли. Зато появится ржавчина, и немало, как только некому окажется красить мосты.

Сначала окисление создает покрытие на стальной пластине, в два и более раза толще, чем сам металл, что замедляет скорость химической атаки. Стали потребуются столетия, чтобы проржаветь насквозь и развалиться, но для того, чтобы дождаться начала падения нью-йоркских мостов, не придется ждать так долго. Причина – все та же череда таяний и замерзаний. Вместо того чтобы трескаться, как бетон, сталь расширяется при нагревании и сжимается при охлаждении. Так что для того, чтобы стальные мосты летом могли стать длиннее, им необходимы компенсационные зазоры.

Зимой, когда мосты сжимаются, пространство внутри компенсационных зазоров увеличивается, и туда задувает всякую всячину. Соответственно, когда это происходит, остается меньше места для удлинения моста при нагревании. Когда некому красить мосты, зазоры будут заполняться не только мусором, но и ржавчиной, которая занимает много больше места, чем исходный металл.

«С приходом лета, – говорит Дель Туфо, – мост станет больше, нравится вам это или нет. Если компенсационный зазор забит, расширение пройдет за счет самого слабого звена – вроде скрепления двух разных материалов». Он показывает на места соединения четырех стальных полос с бетонными концевыми опорами. «Здесь, например. Бетон будет трескаться в точке крепления балки к опоре. Или, через несколько лет, этот болт может срезаться. Рано или поздно балка освободится и упадет».

Любое соединение уязвимо. Ржавчина, образующаяся между двумя скрепленными стальными пластинами, начинает давить настолько сильно, что либо пластины изгибаются, либо заклепки расходятся, говорит Дель Туфо. Арочные мосты вроде Байонны – или Адских Врат через Ист-Ривер, созданных для железных дорог, – построены с наибольшим запасом. Они могут продержаться ближайшие 1000 лет, правда, землетрясения, проходящие через один из разломов под прибрежной равниной, могут сократить этот период. (Они, возможно, будут вести себя лучше, чем 14 облицованных сталью бетонных туннелей подземки под Ист-Ривер – один из которых, ведущий в Бруклин, сохранился со времен, предшествующих появлению автомобилей. Если разойдется любая из их секций, внутрь хлынет Атлантический океан.) Подвесные мосты и мосты со сквозными фермами, предназначенные для автомобилей, продержатся, однако, всего два или три столетия, прежде чем их заклепки и болты разрушатся и целые секции упадут в поджидающие воды.

Враг номер один – это соль, рассыпаемая транспортными управлениями по дорогам каждую зиму, – прожорливое вещество, которое, покончив со льдом, принимается за сталь.

К этому времени по следам тех отважных койотов, сумевших добраться до Центрального парка, последуют другие. Постепенно придут олени, медведи и, наконец, волки, вернувшиеся в Новую Англию из Канады. К тому времени, как упадет большинство мостов, самые новые здания Манхэттена уже будут также разрушены, так как протечки доберутся до встроенной стальной арматуры, она проржавеет, расширится и прорвет бетон, который ее укрывает. Более старые каменные здания, такие как Центральный вокзал, – особенно в отсутствие кислотных дождей, оставляющих отметины на мраморе, – переживут любую современную блестящую коробку.

В руинах небоскребов звучит эхо любовных песен лягушек, размножающихся в воссозданных реках Манхэттена, теперь заполненных сельдью и мидиями, занесенными чайками. Сельд и шэд также вернулись в Гудзон, правда, им пришлось потратить несколько поколений на адаптацию к радиации, просачивающейся из атомной электростанции Индиан-Пойнт, в 56 километрах от Таймс-Сквер, с тех пор, как начал разрушаться ее железобетон. Не хватает, однако, привыкшей к нам фауны. Непобедимые тараканы, попавшие к нам из тропиков, давным-давно вымерзли в неотапливаемых многоквартирных домах. Без мусора крысы умерли с голоду или стали добычей хищников, гнездящихся в сгоревших небоскребах.

Поднявшаяся вода, приливы и воздействие соли превратили искусственный берег Нью-Йорка в череду устьев рек и небольших пляжей. Без очистки пруды и водохранилище Центрального парка вернулись в свое исходное болотное состояние. Без пасущихся животных – если только лошади, использовавшиеся в кэбах и полицией, не сумели одичать и начать размножаться – газоны в Центральном парке исчезли. На их месте теперь взрослеющий лес, расползающийся по бывшим улицам и захватывающий пустые фундаменты. Койоты, волки, краснобурые лисы и рыжие рыси привели популяцию белок в баланс с дубами, достаточно крепкими, чтобы пережить сброшенный нами в почву свинец, и через 500 лет, даже при условии потеплевшего климата, дубы, буки и такие влаголюбивые виды, как ясень, продолжают доминировать.

Уже давно дикие хищники покончили с последними потомками домашних собак, но хитрая популяция одичавших домашних кошек выжила, питаясь скворцами. После того как мосты наконец-то обрушились, а туннели затопило, Манхэттен опять стал настоящим островом, а лоси и медведи переплывают расширившийся Гудзон, чтобы попировать ягодами, которые когда-то собирали ленапе.

Среди обломков финансовых институтов Манхэттена, обвалившихся в буквальном смысле этого слова, стоят несколько банковских хранилищ; деньги внутри, хоть и никому уже не нужные, отсырели, но целы. В отличие от произведений искусства, собранных в музейных хранилищах, построенных в большей степени для контроля температуры и влажности, чем для защиты от взлома. Без электричества защита перестанет действовать; со временем крыши музеев протекут, как правило начиная со стеклянных, а их подвалы заполнятся стоячей водой. Подверженное скачкам влажности и температуры, всё в комнатах хранилища станет добычей плесени, бактерий и прожорливых личинок знаменитого бича музеев, коврового кожееда. Распространяясь по всем этажам, грибок обесцвечивает и разлагает картины в Метрополитен до неузнаваемости. Произведения из керамики, однако, чувствуют себя неплохо, так как они химически близки к ископаемым. Если только что-нибудь их не разобьет, упав, они доживут до нового погребения и будут ждать новых археологов. Коррозия усиливает патину на бронзовых статуях, но не влияет на их формы. «Именно поэтому мы знаем о бронзовом веке», – отмечает специалист по сохранению искусства на Манхэттене Барбара Аппельбаум.

Поднявшаяся вода, приливы и воздействие соли превратили искусственный берег Нью-Йорка в череду устьев рек и небольших пляжей.

Даже если Статуя Свободы закончит свои дни на дне гавани, говорит Аппельбаум, она останется навечно неизменной, разве что несколько модифицируется ее химический состав, и, возможно, появится кокон из ракушек. И это может оказаться для нее самым безопасным местом, потому что в какой-то момент через тысячи лет любые все еще стоящие стены – может быть, куски стен капеллы Святого Павла напротив Всемирного торгового центра, построенной в 1766 году из манхэттенского сланца, – должны будут упасть. Трижды за последние 100 тысяч лет ледники начисто соскребали Нью-Йорк. Если только дьявольское изобретение человечества, углеводородное топливо, не раскачает атмосферу до точки невозврата и неудержимое глобальное потепление не превратит Землю в Венеру, однажды ледники сделают это снова. Взрослый буково-дубово-ясенево-айлантовый лес будет скошен. Четыре огромных мусорных могильника во Фреш-Киллс на Статен-Айленд будут сровнены с землей, а их крупнейшее скопление упорного ПВХ-пластика и одного из самых живучих человеческих творений – стекла – размолото в порошок.

После ухода льда похороненной в морене и впоследствии в более глубоких геологических слоях окажется неестественная концентрация красноватого металла, когда-то ненадолго имевшая форму проводки и труб. Затем все это было свалено в кучу и возвращено Земле. Следующий изготовитель орудий труда, пришедший или зародившийся на этой планете, сможет открыть и использовать его, но к тому времени уже не будет ничего, что могло бы указать, что это мы положили его сюда.

Глава 4 Мир непосредственно до нас

1. Межледниковый антракт

Более чем миллиард лет полотна льда скользили взад и вперед от полюсов, иногда даже встречаясь на экваторе. Причины того – движение континентов, несколько эксцентрическая орбита Земли, колебания концентрации двуокиси азота в атмосфере. За последние несколько миллионов лет с континентами, расположенными практически там, где мы привыкли их видеть, ледниковые периоды случались достаточно регулярно и длились свыше 100 тысяч лет, с периодическими таяниями в среднем от 12 до 28 тысяч лет.

Последний ледник покинул Нью-Йорк 11 тысяч лет назад. При нормальных условиях следующий должен был бы отутюжить Манхэттен со дня на день, но все больше сомнений, что он прибудет по расписанию. Многие ученые предполагают, что текущий антракт перед следующим ледяным действием продлится много дольше, потому что, набив наше атмосферное одеяло дополнительным утеплителем, мы сумели отложить неизбежное. Сравнение с содержимым древних воздушных пузырьков из материкового льда Антарктики показывает, что сегодня вокруг нас плавает куда больше СO_2, чем когда-либо за последние 650 тысяч лет. Если человечество завтра прекратит свое существование и никогда больше не отправит к небесам ни одной углеродсодержащей молекулы, запущенные нами процессы все еще будут обратимы.

Последний ледник покинул Нью-Йорк 11 тысяч лет назад.

Возврат к исходному состоянию произойдет совсем не быстро, по нашим меркам, но стандарты меняются, потому что мы, Homo sapiens, не стали ждать до окаменения, чтобы войти в геологическое время. Став настоящей силой природы, мы уже в нем. Среди рукотворных артефактов, которые просуществуют дольше всего после нашего ухода, останется перестроенная нами атмосфера. Так, Тайлер Волк не видит ничего странного в том, что, будучи архитектором, преподает физику атмосферы и химию моря на биологическом факультете Нью-Йоркского университета. Он считает, что должен прибегнуть ко всем этим дисциплинам, чтобы описать, как люди превратили атмосферу, биосферу и моря в нечто, что до сих пор могли сотворить только вулканы и сталкивающиеся литосферные плиты.

Волк – долговязый мужчина с темными вьющимися волосами и глазами, сжимающимися в полумесяцы, когда он задумывается. Откинувшись на спинку кресла, он изучает плакат, который занимает практически всю доску объявлений в его офисе. На плакате атмосфера и океаны изображены в виде единой жидкости со слоями все увеличивающейся плотности. Еще примерно 200 лет назад углекислый газ из газообразной верхней части растворялся в нижней жидкой части в пропорции, достаточной для удержания мира в состоянии равновесия. Теперь, при настолько высоком уровне атмосферного CO_2, океану нужно приспосабливаться. Но поскольку он огромен, говорит Волк, ему требуется время.

«Допустим, больше нет людей, сжигающих топливо. Сначала поверхность океана будет быстро поглощать CO_2. По мере насыщения процесс замедлится. Часть CO_2 заберут фосфоресцирующие организмы. Медленно, по мере перемешивания морей, верхний слой уйдет вглубь, и древняя, ненасыщенная вода поднимется из глубин и займет его место».

На полный оборот у океана уйдет 1000 лет, но этого недостаточно, чтобы вернуть Землю к доиндустриальной чистоте. Океан и атмосфера будут находиться ближе к состоянию баланса друг с другом, но оба все еще окажутся перенасыщены CO_2. Как и земля, в которой излишки углерода будут переработаны в почву и живые организмы, которые поглотят, но затем опять высвободят его. Так куда же он денется? «Обычно, – говорит Волк, – биосфера похожа на перевернутую банку: сверху она практически закрыта для приема материи, за исключением некоторого количества метеоров, а снизу крышка приоткрыта – для вулканов».

Проблема в том, что, вскрыв каменноугольное образование и выплевывая его в небеса, мы превратились в вулкан, который не прекращал свое извержение с начала XVIII века.

Так что теперь Земля должна сделать то, что она всегда делает, когда вулканы вбрасывают излишки углерода в систему. «Запускается цикл круговорота вещества пород. Только более длинный». Такие силикаты, как полевой шпат и кварц, составляющие большую часть земной коры, постепенно выветриваются под воздействием углекислоты, образованной дождем из углекислого газа, и превращаются в карбонаты. Углекислота растворяет почву и минералы, высвобождая кальций в грунтовые воды. Реки несут его в море, где он выпадает в виде морских ракушек. Это медленный процесс, несколько ускоренный разогнанными погодными процессами в перегретой атмосфере.

На полный оборот у океана уйдет 1000 лет, но этого недостаточно, чтобы вернуть Землю к доиндустриальной чистоте.

«Со временем, – заключает Волк, – геологический цикл вернет CO_2 на уровень, предшествовавший появлению человека. Это займет около 100 тысяч лет».

Или дольше. Одна из проблем заключается в том, что по мере того, как крохотные морские существа запирают углерод в своих доспехах, повышенное содержание CO_2 в верхних слоях океана может растворять их раковины. Другая проблема: чем больше прогреваются океаны, тем меньше CO_2 они поглощают, так как более высокие температуры препятствует росту дышащего CO_2 планктона. Тем не менее Волк полагает, что после нашего ухода исходный 1000-летний оборот океана может поглотить до 90 % излишков углекислого газа, оставив в атмосфере только между 10 и 20 мл/м^3 свыше исходных 280 мл/м^3 доиндустриального уровня.

Разница между этим и нынешним в 380 мл/м^3, как уверяют ученые, потратившие десять лет на взятие проб антарктического льда, означает, что нашествия ледника не предвидится как минимум в течение 15 тысяч лет. Однако за время, необходимое для впитывания излишков углерода, пальмы и магнолии смогут заселить Нью-Иорк-Сити быстрее, чем дубы и буки. Лосям придется искать крыжовник и бузину на Лабрадоре, в то время как Манхэттен приютит броненосцев и диких свиней, наступающих с юга…

…Если только, отвечают некоторые столь же уважаемые ученые, которые наблюдают за Арктикой, свежая талая вода с ледяной шапки Гренландии не охладит Гольфстрим до его остановки, выключив огромный океанический конвейер, разносящий теплую воду вокруг всего земного шара. А это все-таки вернет ледниковый период в Европу и на восточное побережье Северной Америки. Может, не настолько суровый, чтобы сдвинуть гигантские слои ледников, но безлесная тундра и вечная мерзлота могут заменить лес умеренной зоны. Ягодные кусты съежатся до карликовых ярких клочков почвенного покрова среди ягеля, увлекая северных оленей к югу.

Если бы люди никогда не появились, как развивалась бы планета? Или наше появление было неизбежным? И если мы исчезнем, появится ли – сможет ли появиться – нечто столь же сложное, как мы?

По третьему, желательному сценарию, эти две крайности нейтрализуют друг друга в достаточной степени, чтобы удержать температуру где-то посередине. Как бы там ни было, жара, холод или нечто среднее, в мире, где люди остались и продолжили накачивать углерод в атмосферу до 500 или 600 мл/м^3 – или до предполагаемых 900 мл/м^3 к 2100 году, – большая часть того, что лежит в замерзшем виде на Гренландии, будет плескаться во вздувшейся Атлантике. В зависимости от того, какая часть Арктики и Антарктики растает, Манхэттен может оказаться не более чем несколькими островками: одним – там, где Большой холм возвышался над Центральным парком, другой – на выходе сланцев на поверхность в районе Вашингтон-Хейтс. Некоторое время кварталы домов к югу будут тщетно изучать окружающее воды, подобно выпущенным на поверхность перископам, пока волны прибоя не снесут их.

2. Ледяной Эдем

Если бы люди никогда не появились, как развивалась бы планета? Или наше появление было неизбежным? И если мы исчезнем, появится ли – сможет ли появиться – нечто столь же сложное, как мы?

Восточноафриканское озеро Танганьика расположено вдалеке от обоих полюсов, в разломе, который 15 миллионов лет назад начал разделять Африку надвое. Восточно-Африканская зона разломов является продолжением геологических сдвигов, произошедших еще раньше в месте, которое сейчас является долиной Бекаа в Ливане, и продолжившихся дальше к югу формированием русла реки Иордан и Мертвого моря. Затем появилось Красное море, и два параллельных разлома прошли через кору Африки. Озеро Танганьика заполняет западное ответвление на 650 километров, делая его самым длинным озером в мире.

Максимальная глубина озера – 1470 метров, возраст – около 10 миллионов лет, оно на втором месте в мире по глубине и возрасту после сибирского озера Байкал. Это делает его очень интересным для ученых, которые извлекают образцы донных осадочных пород. Так же как ежегодные снегопады сохраняют историю климата в ледниках, зерна пыльцы окружающей растительности оседают в толще свежей воды, аккуратно разделенные на читаемые слои темными лентами сточных вод сезона дождей и светлыми стежками цветения воды сухого сезона. Пробы со дна древнего озера Танганьика открывают нам больше, чем просто виды растений. Они показывают, как джунгли постепенно превратились в устойчивые к пожарам широколиственные леса, известные как миомбо[8], которые в настоящее время растут широкими полосами по всей Африке. Миомбо – еще одно создание рук человеческих, образовавшееся в результате того, что палеолитические люди научились за счет сжигания деревьев создавать степь и редколесье, привлекавшие и кормившие антилоп.

Смешанная с утолщающимися слоями угля пыльца показывает еще более масштабное уничтожение лесов, произошедшее на заре железного века, когда люди научились сначала плавить руду, а затем делать мотыги для распашки. Там, где они посадили зерно, к примеру просо, остался его след. Более поздние пришельцы, такие как бобы и кукуруза, либо производили слишком мало пыльцы, либо ее зерна были слишком крупными, чтобы залетать так далеко, но распространение сельского хозяйства заметно по увеличению количества пыльцы папоротников, распространявшихся на потревоженных землях.

Все это и многое другое может быть выяснено за счет изучения грязи, поднятой 10-метровой стальной трубой, закрепленной кабелем и с помощью вибромотора под собственным весом забурившейся в дно озера – и в стотысячелетние слои пыльцы. Следующим шагом, по словам палеолимнолога Университета Аризоны Энди Коэна, возглавляющего исследовательский проект в Кигоме (Танзания), на восточном побережье озера Танганьика, будет буровая машина, способная проникнуть в отложения 5 или даже 10 миллионов лет.

Такая машина очень дорога, примерно как небольшая баржа для добычи нефти. Озеро настолько глубокое, что бур невозможно закрепить якорем, а значит, нужны двигатели, связанные с глобальной системой позиционирования, чтобы постоянно подправлять положение бура над отверстием. Но оно того стоит, говорит Коэн, потому что это самый богатый, уходящий на максимальное время вглубь архив климата Земли.

«Существует устоявшееся мнение, что климат управляется надвигающимися и отступающими с полюсов ледниками. Но есть основания полагать, что в этом также участвует циркуляция воздуха в тропиках. Мы многое знаем об изменении климата на полюсах, но не в месте расположения тепловой машины Земли, там, где живут люди». Сбор проб в тропиках, по словам Коэна, позволит получить «в десять раз более глубокую историю климата, чем ту, которую можно выстроить по данным ледников, и с куда большей точностью. Опираясь на них, мы получим данные для анализа, быть может, сотни различных вещей».

Среди них – история эволюции человека, так как отложения в грунте описывают время, в которое приматы сделали свои первые шаги на двух конечностях и прошли невероятные стадии, приведшие гоминидов от австралопитеков к Homo habilis, erectus[9] и, наконец, sapiens. Пыльца будет той же, что вдыхали наши предки, тех самых растений, которых они касались и ели, потому что они тоже появились в этой зоне.

К востоку от озера Танганьика на параллельной ветви Африканского разлома несколько раз за последние 2 миллиона лет испарялось и вновь появлялось другое озеро, соленое и более мелкое. На сегодня это степь, сильно объеденная коровами и козами пастухов масаи, укрывающая песчаник, глину, туф и золу поверх основания из вулканического базальта. Река, протекающая по вулканическому нагорью Танзании к востоку, постепенно пробила сквозь эти слои ущелье, иногда достигающее 100 метров в глубину. Там в XX веке археологи Луис и Мери Лики обнаружили окаменевший череп гоминида возрастом около 1,75 миллиона лет. Серая галька Олдувайского ущелья, представляющего собой полупустыню, ощетинившуюся сизалем, со временем выдала сотни каменных орудий труда и наконечников топоров, сделанных из местного базальта. Некоторым из них 2 миллиона лет.

В 1978 году в 40 километрах к юго-западу от Олдувайского ущелья команда Мери Лики обнаружила полосу следов, сохранившихся в мокрой золе. Они были оставлены тремя австралопитеками, скорее всего, родителями и ребенком, идущими или бегущими под дождем, которым закончилось извержение близлежащего вулкана Садиман. Это открытие сдвинуло существование двуногого гоминида к отметке в 3,5 миллиона лет назад. По данным этого и похожих мест в Кении и Эфиопии можно определить образ жизни и созревания человеческой расы. На сегодня известно, что мы ходили на двух ногах сотни тысяч лет, прежде чем нам пришло в голову ударить одним камнем о другой и получить острые орудия труда. По остаткам зубов гоминидов и другим окружающим окаменелостям мы знаем, что были всеядны, оснащены коренными зубами для разгрызания орехов – но также, по мере того как мы продвинулись от нахождения камней в форме топоров к их созданию, овладели средствами для эффективного убийства и поедания животных.

Олдувайское ущелье и другие места находок ископаемых гоминидов образуют полумесяц, проходящий через южную часть Эфиопии параллельно восточному берегу континента. И это доказывает, что все мы, без особых сомнений, африканцы. Пыль, которой мы дышим здесь, которая переносится ветрами, оставляющими серый налет измельченного туфа на сизале и акациях, растущих в Олдувайском ущелье, содержит окаменевшие частички наших ДНК. Из этого места человечество распространилось по континентам и всей планете. Со временем, завершая круг, мы вернулись, настолько отдалившись от истоков, что поработили своих кровных родственников, оставшихся охранять наше наследие.

Кости животных в этих местах – некоторые из них принадлежали бегемотам, носорогам, лошадям и слонам, вымершим по мере нашего размножения, многие из них заточены нашими предками в острые инструменты и оружие – помогают нам понять, каким был мир до того, как мы выделились из числа других млекопитающих. Но они не говорят, что заставило нас сделать это. Некоторые ключи к этой тайне хранит озеро Танганьика. И они ведут обратно к ледниковому периоду.

Озеро питается многими реками, стекающими с полуторакилометровой высоты откосов разлома. Когда-то они проходили сквозь растущий по их берегам дождевой лес. Потом его сменило редколесье миомбо. На сегодняшний день на откосах вообще нет деревьев. Их склоны расчищены под посадки маниоки, причем поля расположены под таким углом, что были случаи, когда фермеры скатывались с них.

Единственное исключение – Национальный парк Гомбе-Стрим на восточном танзанийском побережье озера Танганьика, место, где специалист по приматам Джейн Гудолл, помощница Лики в Олдувайском ущелье, с 1960 года занимается изучением шимпанзе. Ее наблюдения, самые продолжительные в области исследования поведения этого вида в природных условиях, ведутся из лагеря, до которого можно добраться только на лодке. Национальный парк, окружающий его, самый маленький в Танзании – всего 52 квадратных километра. Когда Гудолл первый раз его увидела, окрестные холмы были покрыты джунглями. Там, где они переходили в лес и саванну, жили львы и африканские буйволы. В настоящее время парк с трех сторон окружен полями маниоки, плантациями масличной пальмы, поселениями на холмах и вдоль озера несколькими деревнями с более чем 5000 обитателей. Знаменитая популяция шимпанзе колеблется около рискованной цифры в 90 особей.

И хотя шимпанзе – приматы, которых изучают в Гомбе особенно интенсивно, дождевой лес этого парка является домом также и для павианов анубисов и нескольких видов мартышек: зеленой, красного колобуса, краснохвостой и голубой. В течение 2005 года аспирантка Центра по изучению происхождения человека Нью-Йоркского университета Кейт Детвилер провела несколько месяцев, исследуя странный феномен, связанный с последними двумя видами.

У краснохвостых мартышек маленькие черные мордочки, белые пятнышки на носу, белые щеки и подвижные каштановые хвосты. У голубых мартышек голубоватая шерсть и треугольные, практически безволосые мордочки, с внушительными, выдающимися надбровными дугами. При разном окрасе, размере и голосовых сигналах, никто не сможет спутать голубых и краснохвостых мартышек в дикой природе. А вот в Гомбе их начинают путать, потому что они занялись скрещиванием. Пока что Детвилер подтвердила, что несмотря на то, что у двух видов разное количество хромосом, по меньшей мере некоторые потомки их союзов – неважно, между голубыми самцами и краснохвостыми самками или наоборот, – способны к размножению. Она собрала их экскременты с лесной почвы, и фрагменты тканей кишечника в них показывают, что у нового гибрида получилась смешанная ДНК.

Но она считает, что за этим стоит нечто большее. Генетика показывают, что в какой-то момент между 3 и 5 миллионами лет назад две популяции общего предка этих мартышек оказались разделены. В процессе адаптации к различным средам они постепенно начали отличаться друг от друга. По сходной ситуации с популяциями вьюрков, оказавшихся изолированными друг от друга на разных Галапагосских островах, Чарльз Дарвин впервые понял, как работает механизм эволюции. В том случае в ответ на доступную пищу появилось 13 видов вьюрков, их клювы различным образом адаптировались для раскалывания семян, поедания насекомых, извлечения мякоти кактусов и даже для высасывания крови морских птиц.

А в Гомбе, судя по всему, происходит прямо противоположное. В какой-то момент времени новый лес заполнил барьер, когда-то разделивший эти два вида, и они обнаружили себя занимающими общую нишу. А потом они оказались зажаты на очень маленьком пространстве, когда окружающий Национальный парк Гомбе лес уступил место маниоковым полям. «Когда количество доступных самцов собственного вида уменьшилось, – делает вывод Детвилер, – эти животные были доведены до крайних – или творческих – методов выживания».

Ее тезис состоит в том, что гибридизация двух видов может быть движущей силой эволюции, аналогичной естественному отбору внутри вида. «Возможно, первые потомки смешанных браков будут не настолько приспособлены, как каждый из их родителей, – говорит она. – Но какой бы ни была причина – ограниченная среда обитания, малое количество особей, – эксперимент продолжает повторяться, и однажды появится гибрид настолько же жизнеспособный, как и его родители. Или, быть может, даже обладающий некоторыми преимуществами в сравнении с родителями, потому что среда обитания меняется».

И это превратит их будущее потомство в результат человеческой деятельности: их родители были сведены вместе сельскохозяйственной деятельностью Homo sapiens, разделившего восточную Африку на кусочки настолько, что популяции обезьян и других видов, таких как сорокопут или мухолов, вынуждены смешиваться, образовывать гибриды, исчезать – или делать что-нибудь весьма творческое. К примеру, эволюционировать.

Нечто похожее могло здесь уже происходить. Однажды, когда разлом только начинал формироваться, тропический лес Африки заполнил всю среднюю часть континента между Индийским и Атлантическим океанами. Уже появились человекообразные обезьяны, включая тех, которые здорово напоминали шимпанзе. Их останки не были обнаружены по той же причине, почему и останки шимпанзе так редки: в тропических лесах сильные дожди выщелачивают минералы из почвы прежде, чем становится возможным процесс окаменения, и потому кости быстро разлагаются. Но ученые знают, что они существовали, потому что генетика говорит о том, что мы и шимпанзе произошли напрямую от одного предка. Американский специалист по физической антропологии Ричард Рэнгхэм дал этой неоткрытой обезьяне название Pan prior.

Prior – «предшественник» по отношению к нынешним шимпанзе Pan troglodytes, но также и по отношению к великой засухе, охватившей Африку около 7 миллионов лет назад. Болота отошли, почвы высохли, озера исчезли, а леса съежились до небольших рощиц, разделенных саваннами. Все это было вызвано надвигающимся с полюсов ледниковым периодом. С большей частью мировой влаги, запертой в ледниках, похоронивших под собой

Гренландию, Скандинавию, Россию и большую часть Северной Америки, Африка высохла. Лед не дошел до нее, хотя на вулканах вроде Килиманджаро и горы Кения образовались ледяные шапки. Но изменение климата, разделившее африканский лес, более чем в два раза превышающий по размеру леса современной Амазонии, на отдельные участки, произошло из-за той же далекой белой неумолимой силы, которая давила хвойники на своем пути.

Эти далекие ледники разбросали популяции африканских млекопитающих и птиц по кусочкам лесов, где в течение нескольких ближайших миллионов лет они эволюционировали каждый по-своему. Как минимум один из видов, как нам известно, был вынужден попробовать нечто невероятное: прогуляться по саванне.

Если человечество исчезнет и если со временем нас заменит другой вид, возникнет ли он так же, как мы? В юго-западной Уганде есть место, где можно увидеть повторение нашей истории, только в миниатюре. Ущелье Чамбура – глубокая и узкая трещина, прорезающая на 14 километров отложения темно-коричневого вулканического пепла на дне Африканской долины разломов. В ярком контрасте с окружающими желтыми долинами, этот каньон вдоль реки Чамбура заполнен зеленой полосой из тропической собы[10], железного дерева и цветущих лиственных деревьев. Для шимпанзе этот оазис – убежище и колыбель. Хоть и роскошное, но ущелье всего лишь 500 метров шириной, а растущих в нем фруктов недостаточно для обеспечения потребностей в еде. Так что время от времени наиболее отважные карабкаются к верхушкам деревьев и спрыгивают на край ущелья, на рискованный мир земли.

Без лестницы из ветвей деревьев, с которых так удобно смотреть поверх овса и цитронеллы, им приходится вставать на задние лапы. Оказавшись на мгновение в шаге от того, чтобы стать двуногими, они осматриваются в поисках львов и гиен среди разбросанных по саванне фиговых деревьев. Они выбирают дерево, до которого, по их расчетам, могут добраться, не превратившись самим в еду. А затем, как мы когда-то, бегут к нему.

Около 3 миллионов лет назад далекие ледники заставили отдельных храбрых, но голодных представителей Pan prior покинуть леса, уже недостаточно большие, чтобы их прокормить, и некоторые из них оказались достаточно предприимчивыми, чтобы выжить, – а затем мир опять потеплел. Лед отошел. Деревья отвоевали свои бывшие земли, некоторые даже покрыли Исландию. Леса Африки вновь объединились от атлантического побережья до индийского, но к тому времени Pan prior перешел уже в нечто иное – в первых обезьян, предпочитавших поросшее травами редколесье по краям лесов. После более миллиона лет хождения на двух конечностях ноги удлинились и их противопоставленные большие пальцы укоротились. Эти обезьяны теряли возможность жить на деревнях, но отточившиеся навыки выживания на земле научили их много большему.

Так мы стали гоминидами. Где-то в процессе того, как Australopithecus порождал Homo, мы научились не только следовать за пожарами, открывавшими саванны, к которым мы адаптировались, но и создавать их самим. Еще около 3 с лишним миллионов лет нас было слишком мало, чтобы формировать череду степей и деревьев в глобальном масштабе, если только далекие ледники не делали этого за нас. Но затем, задолго до того, как недавние отпрыски Pan prior получили прозвище sapiens, мы должны были стать достаточно многочисленными, чтобы предпринять попытку дальнейших исследований.

Если человечество исчезнет и если со временем нас заменит другой вид, возникнет ли он так же, как мы?

Были ли гоминиды, вышедшие из Африки, неустрашимыми любителями острых ощущений с воображением, рисовавшим еще больше добычи за горизонтом саванн? Или они проиграли в конкурентной борьбе право оставаться в нашей колыбели племенам более сильных кровных родственников? Или они просто шли и размножались, как любое животное, обладающее богатыми ресурсами вроде степей, растянувшихся по всему пути до Азии?

Рис. 3. Australopithecus africanus.

Иллюстрация Карла Бюэлла

Как осознал Дарвин, это не имеет значения: когда изолированные группы особей одного и того же вида продолжают развиваться каждый по отдельности, наиболее успешные учатся процветать в новой среде обитания. Выжившие изгнанники или любители приключений заполнили Малую Азию, а затем Индию. В Европе и Азии они развили умение, уже давно известное таким животным средней полосы, как белки, но новое для приматов: планирование, требовавшее памяти и предвидения для создания запасов пищи в сезоны ее избытка, чтобы иметь возможность пережить холода. По земле они добрались до Индонезии, но, чтобы добраться до Новой Гвинеи и примерно 50 тысяч лет спустя до Австралии, им пришлось научиться искусству мореплавания. И тогда, 11 тысяч лет назад, наблюдательный Homo sapiens на Среднем Востоке открыл секрет, известный только

отдельным видам насекомых: как контролировать источники пищи, не уничтожая растения, а выращивая их.

И поскольку мы знаем, что среднеазиатские по происхождению пшеница и ячмень, которые они выращивали, вскоре распространились к югу вдоль Нила, мы можем допустить, что, подобно проницательному Иакову, вернувшемуся с богатыми дарами, чтобы расположить к себе своего могущественного брата Исава, кто-то обладающий познаниями в сельском хозяйстве вернулся в родную Африку и принес семена. И это был благоприятный момент, потому что еще один ледниковый период – последний – опять похитил влагу из земель, которые ледники не смогли достичь, и сильно сократил источники пищи. Так много воды замерзло в ледниках, что океаны были почти на километр мельче, чем сейчас. В то же самое время другие люди, продолжавшие распространяться по Азии, прибыли в самые удаленные уголки Сибири. Берингово море было наполовину осушено, сухопутный переход в 15 тысяч километров давал доступ к Аляске, 10 тысяч лет он лежал под полукилометровым льдом. Но теперь лед отступил достаточно, чтобы образовался свободный коридор местами шириной до 45 километров. Пролагая свой путь сквозь озера талой воды, люди прошли по нему.

Ущелье Чамбура и Гомбе – атоллы в архипелаге остатков породившего нас леса. На этот раз фрагментация экосистемы Африки произошла не из-за ледников, а из-за нас, из-за нашего последнего эволюционного скачка до статуса силы природы, сделавшего нас столь же могущественными, как вулканы и ледники. В этих лесных островах, окруженных морями сельскохозяйственных угодий и поселений, последние из отпрысков другой ветви Pan prior цепляются за жизнь, какой она была, когда мы ушли, чтобы стать редколесными, степными и, наконец, городскими обезьянами. К северу от реки Конго наши братья гориллы и шимпанзе; к югу – карликовые шимпанзе. На этих двух последних мы наиболее похожи генетически; когда Луис Лики послал Джейн Гудолл в Гомбе, это было потому, что найденные им и его женой кости и черепа свидетельствуют о том, что наш общий предок выглядел и действовал во многом как шимпанзе.

Что бы ни побудило наших предков уйти, их решение инициировало эволюционный взрыв, не сравнимый ни с чем ранее, описываемый либо как самый успешный, либо как самый разрушительный за всю историю существования мира. Но предположим, что мы остались – или что предки сегодняшних львов и гиен быстро с нами покончили. Кто занял бы наше место и был бы этот кто-то вообще?

Заглянув в глаза шимпанзе в естественной среде обитания, можно на мгновение увидеть мир таким, как если бы мы его не покинули. Их мысли могут быть невразумительными, но наличие у них интеллекта не подлежит сомнениям. Шимпанзе в природной среде, глядя на вас спокойно с ветки фруктового дерева парипари[11], не выказывает ощущения собственной неполноценности в присутствии более высокоразвитого примата. Голливудские образы обманчивы, потому что их дрессированные шимпанзе – подростки, такие же очаровательные, как и любые дети. Однако они продолжают расти, достигая иногда веса в 36 килограммов. В человеке при сходном весе около 9 этих килограммов будут жиром. Дикие шимпанзе, живущие в постоянных занятиях гимнастикой, несут на себе от 1 до 1,2 килограмма жира. Остальное – мускулы.

Доктор Майкл Уилсон, курчавый молодой директор полевых исследований в Гомбе-Стрим, свидетельствует об их силе. Он видел, как они разорвали на части и съели красного колобуса. Это великолепные охотники, примерно 80 % их атак заканчиваются смертью добычи. «Для львов эта цифра 1 из 10 или 20. Это очень умные создания».

Но он видел также, как они пробирались на территории соседних групп шимпанзе, подстерегали беспечных одиноких самцов и до смерти их избивали. Он смотрел, как шимпанзе одного за другим терпеливо убирали самцов соседних кланов, пока территория и самки не становились их. Он также наблюдал за решительными сражениями шимпанзе, кровавыми битвами внутри группы за право быть альфа-самцом. Неизбежное сравнение с человеческой агрессивностью и борьбой за власть стало темой его исследований.

«Я устал об этом думать. Все это очень грустно».

При этом абсолютно непонятно, почему карликовые шимпанзе, меньшего размера и более стройные, но столь же близкие к нам, не являются такими же агрессивными. Хоть они и защищают свою территорию, но ни разу не отмечалось внутригрупповых убийств. Их мирный характер, предрасположенность к шаловливому сексу с несколькими партнерами и явно матриархальная социальная организация с совместным воспитанием потомства практически мифологизированы среди тех, кто настойчиво надеется, что кроткие все же наследуют Землю. В мире без людей, однако, если им придется биться с шимпанзе, их превзойдут числом: осталось всего лишь 10 тысяч или меньше карликовых шимпанзе в сравнении с 150 тысячами обычных. А так как их общая численность столетие назад была в 20 раз больше, с каждым проходящим годом шансов быть здесь в нужный момент для получения Земли для обоих видов становится все меньше и меньше.

Майкл Уилсон, находясь в дождевом лесу, слышит барабаны – как ему известно, на самом деле это шимпанзе, стучащие по опорным корням и подающие друг другу сигналы. Он бежит на звук, вверх и вниз по 13 речным долинам Гомбе, преодолевая лозы ипомеи и лианы, натянутые через тропы бабуинов, следуя уханью шимпанзе, пока два часа спустя он наконец не находит их на вершине Разлома. Пятеро сидят на дереве на границе редколесья, поедая столь любимые ими манго, фрукт, который пришел вместе с пшеницей из Аравии. В полутора километрах внизу блестит в послеполуденном солнце озеро Танганьика, столь огромное, что содержит 20 % всей пресной воды в мире и так много эндемичных видов рыб, что среди аквабиологов оно известно под названием «Галапагосов озер[12]». За ним к западу смутно виднеются холмы Конго, где шимпанзе все еще считаются дичью. В противоположном направлении, за пределами Гомбе, фермеры тоже имеют ружья и изрядно устали от шимпанзе, которые воруют орехи с их масличных пальм.

У шимпанзе здесь нет других естественных врагов, кроме себя и людей. Само присутствие пятерки шимпанзе на дереве, окруженном травой, показывает, что они тоже унаследовали ген адаптивности и куда в большей степени, чем гориллы, диета которых жестко ориентирована на лесную пищу, способны питаться различной пищей в различных средах. Но если люди уйдут, им даже не придется адаптироваться. Потому что, по словам Уилсона, лес вернется. Быстро.

С возвращением дичи придут львы, а затем и крупные животные: африканские буйволы и слоны.

«По всей территории пройдет миомбо, который отвоюет маниоковые поля. Скорее всего, первыми воспользуются открывшимися возможностями бабуины, разбегаясь, разнося семена в своих экскрементах, сажая их. Таким образом, вскоре везде, где только есть подходящая среда обитания, будут расти деревья. А за ними последуют и шимпанзе».

С возвращением дичи придут львы, а затем и крупные животные: африканские буйволы и слоны, расходящиеся из заповедников Танзании и Уганды. «В конце концов, – говорит Уилсон, вздыхая, – я могу представить постоянно растущую популяцию шимпанзе, вплоть до Малави, до Бурунди, а там и за Конго».

Вернутся леса, полные любимых шимпанзе фруктов и процветающей популяции красного колобуса для охоты. В крохотном Гомбе – защищенном клочке прошлого Африки, хранящего также и вкус будущего без людей, – нет никаких соблазнов для других приматов покинуть всю эту роскошь и последовать по нашим бесполезным следам.

Конечно, только до тех пор, пока не вернутся ледники.

Глава 5 Утраченный зверинец

Во сне вы можете выйти из дома и обнаружить знакомый пейзаж заселенным фантастическими существами. В зависимости от того, где вы живете, это может быть олень с рогами, толстыми, как ветви деревьев, или нечто напоминающее живой бронированный танк. Там может быть стадо животных, похожих на верблюдов, но при этом с хоботами. Поросшие мехом носороги, большие мохнатые слоны и даже огромные ленивцы. Дикие лошади всех размеров и окраса. Пантеры с 20-сантиметровыми клыками и пугающе высокие гепарды. Волки, медведи и львы настолько огромные, что все это должно быть кошмаром.

Сон или наследственная память? Именно так выглядел мир, в который пришел Homo sapiens в то время, как мы распространились за пределы Африки вплоть до Америки. Если бы мы никогда не появились, были ли бы эти теперь отсутствующие млекопитающие живы? Если мы уйдем, появятся ли они снова?

Среди разнообразных оскорбительных прозвищ, дававшихся действующим президентам за всю историю Соединенных Штатов, особняком стоит эпитет, которым в 1808 враги наградили Томаса Джефферсона: «мистер Мамонт». Эмбарго, которое Джефферсон наложил на всю заграничную торговлю с целью наказать Британию и Францию за монополизацию морских путей, ударило прежде всего по самим Штатам. В то время как экономика США рушится, усмехались его оппоненты, президент Джефферсон сидит в Восточной комнате Белого дома и забавляется со своей коллекцией ископаемых.

И это правда. Джефферсон, страстный натуралист, был очарован на многие годы сообщениями об огромных костях, разбросанных вокруг лизунца[13] в диком лесу в Кентукки. По описаниям можно предположить, что они были сходны с останками гигантского слона, обнаруженного в Сибири и считавшегося европейскими учеными вымершим. Африканские рабы считали, что большие коренные зубы, найденные в Каролинах, принадлежат какому-нибудь виду слона, и Джефферсон был уверен, что все тому же его виду. В 1796 он получил посылку из графства Гринбрайар (Виргиния), предположительно с костями мамонта, но огромный коготь сразу же предупредил его, что это нечто другое, возможно, огромная разновидность льва. Проконсультировавшись с анатомами, он в результате идентифицировал их и стал первым, описавшим североамериканского мегалоникса[14], сегодня носящего название Megalonyx jefersoni (мегалоникс Джефферсона).

Однако больше всего его взволновали свидетельства индейцев, живущих рядом с кентуккийским лизунцом, как будто бы подтвержденные другими племенами, обитавшими западнее, что огромный клыкастый зверь, о котором идет речь, до сих пор обитает на севере. Став президентом, он отправил Мериуэзера Льюиса изучить то место в Кентукки по пути к встрече с Уильямом Кларком в начальной точке их исторической миссии[15]. Джефферсон поручил Льюису и Кларку не только пересечь территории Луизианской покупки и найти северо-западный речной путь к Тихому океану, но также отыскать живых мамонтов, мастодонтов или кого-нибудь еще столь же огромного и необычного.

Эта часть их во всех остальных отношениях ошеломляющей экспедиции оказалось неудачной; самое впечатляющее крупное млекопитающее, которые они встретили, было снежным бараном. Джефферсон впоследствии утешил себя, отправив Кларка обратно в Кентукки за костями мамонта, которые выставил в Белом доме (в настоящее время они входят в музейные коллекции США и Франции). Ему часто приписывают основание науки палеонтологии, хоть он стремился вовсе не к этому. Он надеялся опровергнуть мнение, поддерживаемое известным французским ученым, что все в Новом Свете уступает Старому, включая живую природу.

Он также коренным образом ошибался в значении окаменевших костей: он считал, что они должны принадлежать ныне живущему виду, потому что не верил, что виды могут вымирать. Джефферсона часто называют наиболее существенным американским интеллектуалом эпохи Просвещения, но его воззрения ближе к деистским[16] и современным ему христианским: в совершенном Творении ни одна тварь не может быть предназначена исчезнуть.

Однако свое кредо он сформулировал как натуралист: «Такова экономность природы, что невозможно найти ни одного факта, свидетельствующего о том, что она позволила бы хоть одному из видов своих животных исчезнуть». Этим желанием вдохновлялись многие его работы: он хотел, чтобы эти животные были живы, он хотел их знать. Жажда знаний привела его к созданию Университета Виргинии. В последующие два столетия палеонтологи докажут, что на самом деле немало видов вымерло. Чарльз Дарвин покажет, что эти исчезновения были частью самой природы – кто-то трансформируется в новый вид для лучшего соответствия изменяющимся внешним условиям, кто-то проигрывает свою нишу более сильному сопернику.

Но та деталь, которая изводила Томаса Джефферсона и других после него, – что находимые останки крупных млекопитающих не кажутся очень уж древними. Это не полностью минерализованные окаменелости, вросшие в твердые слои горной породы. Когти, зубы и челюстные кости в местах, подобных Биг-Бон-Лик в Кентукки, просто валялись на земле или на полу пещер или торчали из мелкого слоя ила. Крупные млекопитающие, которым они принадлежали, не могли уйти слишком уж давно. Что с ними случилось?

Пустынная лаборатория – исходно Пустынная ботаническая лаборатория института Карнеги – была построена более века назад на Тумамок-Хилл, крутом холме в южной Аризоне, возвышающемся над тем, что когда-то было самым прекрасным кактусовым лесом в Северной Америке, а также над Тусоном. Почти половину срока существования лаборатории здесь проработал высокий, широкоплечий, приветливый палеоэколог по имени Пол Мартин. За это время пустыня у покрытых гигантскими цереусами склонов Тумамока исчезла под скоплением жилых домов и торговыми центрами. Сейчас красивые старые здания лаборатории занимают то, чего домогаются девелоперы для строительства жилья с превосходным видом и что они постоянно пытаются отобрать у нынешнего владельца, Университета Аризоны. Но сфера деятельности Поля Мартина, изучающего, опираясь на палку, вид, что открывается за охраняемым входом в лабораторию, охватывает влияние человека на природу не только за последнее столетие, а за все последние 13 тысяч лет – с того момента, как люди здесь появились.

В 1956-м, за год до приезда сюда, во время работы в Университете Монреаля, Пол Мартин проводил зиму на ферме в Квебеке. Вирус полиомиелита, подхваченный при сборе птичьих образцов в Мексике в бытность его студентом-зоологом, перенаправил его исследования из поля в лабораторию. Живя отшельником в Канаде, он изучал под микроскопом пробы осадков со дна озер Новой Англии, датируемые концом последнего ледникового периода. Образцы показали, как по мере смягчения климата окружающая растительность менялась от безлесной тундры к хвойному бору, а затем и к лиственному лесу умеренных широт – переход, приведший, по мнению некоторых специалистов, к вымиранию мастодонтов.

В одни снежные выходные, устав от подсчета крохотных зерен пыльцы, Мартин открыл справочник по таксономии[17] и начал подсчитывать количество видов млекопитающих, исчезнувших в Северной Америке за последние 65 миллионов лет. Добравшись до трех последних тысячелетий эпохи плейстоцена, от 1,8 миллиона до 10 тысяч лет назад, он начал замечать нечто странное.

В тот промежуток времени, который совпадал с образцами осадков у Мартина, начавшийся около 13 тысяч лет назад, произошла вспышка вымираний. К началу следующей эпохи – голоцена, продолжающегося по сей день, – исчезло около 40 видов, причем все они – крупные сухопутные млекопитающие. Мыши, крысы, землеройки и другие мелкие обладающие мехом существа не пострадали, так же как и морские млекопитающие. Сухопутная крупная фауна в то же самое время получила смертельный удар.

Среди вымерших – легион голиафов животного мира: гигантские броненосцы и еще более крупные глиптодонты, напоминающие бронированный Volkswagen, с хвостами, заканчивавшимися колючими палицами. Там были гигантские короткомордые медведи, практически в два раза крупнее гризли, обладающие очень длинными лапами и существенно более быстрые – одна из теорий предполагает, что именно из-за гигантских короткомордых медведей на Аляске люди из Сибири не пересекли Берингов пролив много раньше. Гигантские бобры размером с сегодняшних медведей. Огромные пекари, которые могли быть добычей Panthera leo atrox, американского льва, значительно более крупного и быстрого, чем выжившие в Африке виды. А также ужасный волк, самый крупный из псовых, с массивным набором клыков.

Самый известный вымерший колосс, северный мохнатый мамонт, был всего лишь одним из видов Proboscidea (отряда хоботных), включающего императорского мамонта, самого крупного, в 10 тонн; безволосого колумбийского мамонта, жившего в более теплых регионах; обитавшего на островах Чаннел карликового мамонта, не выше человека – только слоны размером с колли, встречавшиеся на островах Средиземноморья, были меньше. Мамонты были травоядными, приспособленными к степям, лугам и тундрам, в отличие от их существенно более древних родственников, мастодонтов, бродивших по лесам. Мастодонты существовали около 30 миллионов лет от Мексики до Аляски и Флориды – но внезапно исчезли и они. Три вида американских лошадей вымерли. Несколько разновидностей североамериканских верблюдов, тапиры, многочисленные рогатые существа, от изящной вилорогой антилопы до оленя-лося, напоминавшего гибрид американского оленя с европейским, но крупнее любого из них, – все они вымерли, как и саблезубый тигр и американский гепард (в нем причина того, что единственный выживший вид вилорогой антилопы так быстро бегает). Все они ушли. И все как-то разом. Что же могло быть причиной, задумался Пол Мартин.

На следующий год он был на Тумамок-Хилл, согнув свое крупное тело над микроскопом. На этот раз он изучал не зерна пыльцы, спасенные от разложения воздухонепроницаемым покрывалом донного озерного ила, а увеличенные частицы, сохранившиеся в свободной от влаги пещере Гранд-Каньон. Вскоре после приезда в Тусон его новый начальник в Пустынной лаборатории вручил ему землисто-серый комок, размером и формой напоминающий мячик для софтбола. Несмотря на примерный возраст в 10 тысяч лет в нем без труда узнавались экскременты.

Мумифицированные, но не минерализовавшиеся, из них можно было извлечь распознаваемые волокна травы и цветов сферальцеи сомнительной[18]. Большое количество пыльцы можжевельника, обнаруженное Мартином, подтвердило возраст образца: достаточно низких для поддержания жизни можжевельника температур на дне Гранд Каньон не было последние восемь миллионов лет.

Животное, которое произвело этот помет, было ленивцем Шаста. На сегодня единственными выжившими ленивцами являются два вида, обитающие на деревьях в тропиках Центральной и Южной Америки, маленькие и достаточно легкие для того, чтобы тихонько занимать кроны дождевых лесов вдали от земли и опасностей. Тот же был размером с корову. Он перемещался на суставах пальцев, подобно другому своему выжившему родственнику, огромному южноафриканскому муравьеду, чтобы защитить когти, которыми он пользовался для добывания пищи и самозащиты. Он весил полтонны, но был самым маленьким из пяти видов ленивцев, бродивших по Северной Америке от Юкона до Флориды. Флоридская разновидность, размером с современного слона, весила более з тонн. И даже она была в два раза меньше гигантского ленивца, обитавшего в Аргентине и Уругвае, который при весе в 6 тонн был выше самого крупного из мамонтов.

Пройдет десять лет прежде, чем Пол Мартин сможет посетить отверстие в красном песчанике склона Гранд-Каньон над рекой Колорадо, где был найден тот самый кусок помета. К тому времени вымерший американский гигантский ленивец начал значить для Пола Мартина много больше, чем просто еще одно млекопитающее-переросток, таинственным образом ушедшее в область легенд. Судьба гигантского ленивца должна была предоставить то, что Мартин считал неопровержимым доказательством теории, сформированной им по мере накопления данных, подобно пластам донных отложений. Внутри Рампарт-Кейв была обнаружена гора фекалий, которые, по мнению Мартина и его коллег, были произведены бесконечными поколениями самок ленивцев, находивших в этой пещере убежище на период родов. Куча навоза была полтора метра высотой, з метра в поперечнике и более 30 метров длиной. Мартин чувствовал себя попавшим в священное место.

Когда 10 лет спустя вандалы устроили здесь пожар, куча ископаемых экскрементов горела несколько месяцев, настолько она была огромна. Мартин оплакивал потерю, но к тому моменту он взорвал мир палеонтологии своей теорией о том, что послужило причиной гибели миллионов гигантских ленивцев, диких свиней, верблюдов, представителей отряда хоботных, нескольких видов лошадей – по меньшей мере 70 родов крупных млекопитающих по всему Новому Свету, исчезнувших в геологическое мгновение ока, за какие-то скромные 1000 лет: «Все просто. Когда люди ушли из Африки и Азии и добрались до других частей света, разразился ад».

«Все просто. Когда люди ушли из Африки и Азии и добрались до других частей света, разразился ад».

Теория Мартина, вскоре прозванная Блицкригом как ее сторонниками, так и противниками, утверждает, что, начиная с Австралии около 48 тысяч лет назад, когда люди занимали каждый новый континент, они встречали животных, не имевших оснований полагать, что эти малорослые двуногие представляют собой угрозу. Слишком поздно для себя они осознавали ошибку. Даже когда гоминиды были еще Homo erectus, они уже производили в массовом порядке топоры и ножи на фабриках каменного века, таких как в Олоргесайи (Кения), обнаруженная миллионы лет спустя Мери Лики. К тому времени, как их группа добралась до границ Америки 13 тысяч лет назад, они были Homo sapiens уже по меньшей мере 50 тысяч лет. Используя большой мозг, человек к этому времени освоил не только технологию крепления камня с пазом к деревянной рукояти, но также и деревянную ручную копьеметалку, позволявшую бросить копье достаточно быстро и точно для того, чтобы убить опасно крупное животное с относительно безопасного расстояния.

Рис. 4. Литоптерн. Macrauchenia patachonica.

Иллюстрация Карла Бюэлла

Мартин полагает, что именно первые американцы мастерски изготовляли листовидные кремневые наконечники метательного оружия, которые так часто находят на территории Северной Америки. Людей и каменные наконечники их производства называют Кловис, по имени места в штате Нью-Мексико, где их впервые обнаружили. Радиоуглеродный анализ органических веществ, обнаруженных на стоянках культуры Кловис, уточнил предыдущие оценки, и теперь археологи согласны, что люди Кловис жили на территории Америки 13 325 лет назад. Что именно означает их присутствие, однако, до сих пор является предметом горячего спора, начавшегося с предположения Пола Мартина о том, что люди привели к сокращению поголовья до полного вымирания трех четвертей американской крупной фауны позднего плейстоцена, более богатого зверинца, чем в современной Африке.

Важным для теории Блицкрига является то, что на 14 подобных стоянках наконечники культуры Кловис были найдены вместе со скелетами мамонтов или мастодонтов, некоторые наконечники при этом застряли между ребрами животных. «Если бы Homo sapiens никогда не существовал, – говорит Мартин, – в Северной Америке было бы в три раза больше животных весом свыше тонны, чем в современной Африке». Он перечисляет пять нынешних африканских: «Гиппопотамы, слоны, жирафы, два вида носорогов. У нас было 15. Даже больше, если добавить южноамериканских. Здесь существовали удивительные млекопитающие. Литоптерны, похожие на верблюда, с ноздрями у основания носа, а не на его конце. Или токсодоны весом в тонну, напоминающие помесь носорога с гиппопотамом, но анатомически не имеющие с ними ничего общего».

Все они вымерли, как показывают найденные ископаемые, но пока нет согласия, почему так произошло. Некоторые подвергают сомнению теорию Пола Мартина на основании того, что нет уверенности в том, были ли люди Кловис первыми, попавшими в Новый Свет. Среди противников также индейцы, настороженно относящиеся к идее, что они являются иммигрантами – ведь это подорвет их статус коренных жителей. Для них мысль о том, что их происхождение связано с перешейком на месте Берингова пролива, сродни нападкам на их веру. Даже некоторые археологи сомневаются, существовал ли свободный ото льда коридор, и предполагают, что первые американцы прибыли по воде, огибая ледник и далее вдоль тихоокеанского побережья. Если лодки из Азии смогли достичь Австралии почти на 40 миллионов лет раньше, то почему не воспользоваться ими для переезда из Азии в Америку?

Третьи указывают на некоторое количество археологических раскопок стоянок людей, предшествовавших, предположительно, культуре Кловис. Археологи, нашедшие самую знаменитую из них в Монте-Верде (Чили), полагают, что люди могли селиться здесь дважды: за 1000 лет до Кловис и второй раз – 30 тысяч лет назад. Если так, то в это время Берингов пролив вряд ли был сушей, что предполагает морское плавание от других берегов. Археологи, считающие, что методы слоения кварца культуры Кловис напоминают палеолитические, разработанные во Франции и Испании на 10 тысяч лет ранее, допускают даже пересечение Атлантики.

Однако вопрос о достоверности результатов радиоуглеродного анализа находок из Монте-Верде ставит под сомнение подтверждаемую ими дату самого раннего появления человека в Америках. Дело осложняет то, что большую часть торфяника, в котором в Монте-Верде сохранились остатки шестов, колов, наконечников копий и клубков травы, разровняли бульдозерами до того, как другие археологи смогли осмотреть место раскопок.

Даже если ранние люди смогли каким-то образом проникнуть в Чили до людей Кловис, говорит Пол Мартин, их влияние было коротким, локальным и экологически незначительным, как влияние викингов, открывших Ньюфаундленд до Колумба. «Где многочисленные орудия труда, артефакты, настенные росписи, которые их современники оставили по всей Европе? Докловисовские американцы не встретили бы конкурирующих человеческих культур, как викинги. Только животных. Почему же они не распространились?»

Второе, более основательное возражение теории Блицкрига, являвшейся в течение многих лет наиболее распространенным объяснением судьбы крупных животных Нового Света, заключается в вопросе, как несколько кочующих групп охотников и собирателей могли уничтожить десятки миллионов крупных животных. Четырнадцать мест убийств на целый континент еще не означают геноцида мегафауны.

Почти полвека спустя разожженная Полом Мартином полемика все еще остается одной из самых горячих в науке. Карьеры строились на доказательстве или опровержении его выводов, поддерживая затянувшуюся и не всегда корректную борьбу, ведомую археологами, геологами, палеонтологами, дендро– и радиохронологами, палеоэкологами и биологами. Несмотря на это почти все они являются друзьями Мартина, и многие – его бывшие студенты.

Основные предлагаемые альтернативы его теории массового убийства базируются либо на изменении климата, либо на заболевании и неизбежно получили названия массового замерзания и массового заболевания. Теория массового замерзания имеет самое большое количество сторонников, но названа не совсем точно, потому что речь идет не только о переохлаждении, но и о перегреве. Одна из версий предполагает, что внезапное падение температуры в конце плейстоцена, как раз когда стаивали ледники, вернуло мир обратно в ледниковый период и застало миллионы уязвимых животных неподготовленными. Другая предлагает прямо противоположное: повышающиеся температуры голоцена обрекли на гибель покрытые мехом виды, адаптировавшиеся за тысячи лет к холодным условиям.

Теория массового заболевания исходит из того, что пришедшие люди или их спутники-животные занесли болезнетворные микроорганизмы, с которыми не встречался еще никто из живущих в Америках. Это можно попробовать доказать на основе анализа тканей мамонтов, которые, вероятно, будут обнаружены в ближайшем будущем по мере продолжающегося таяния ледников. Предпосылкой послужила мрачная аналогия: большинство потомков тех, кто был первыми американцами, умерли самым ужасным образом в течение столетия после контакта с европейцами. Лишь малая их часть погибла от испанского меча, остальные пали жертвой вирусов, против которых у них не было антител: оспы, кори, тифа и коклюша. В одной только Мексике, где до первого появления испанцев жило примерно 25 миллионов индейцев, через 100 лет остался всего 1 миллион.

Но даже если заболевание мутировало и смогло перейти от человека к мамонту и другим гигантам плейстоцена или передалось напрямую от их собак или домашних животных, виноват все равно оказывается Homo sapience. Что касается массового замерзания, Пол Мартин отвечает: «Как говорят некоторые эксперты-палеоклиматологи, «изменение климата не новость». Дело не в том, что климат не меняется, а в том, что он меняется слишком часто».

Теория массового заболевания исходит из того, что пришедшие люди или их спутники-животные занесли болезнетворные микроорганизмы, с которыми не встречался еще никто из живущих в Америках.

Раскопки мест обитания древнего человека в Европе показывают, что как Homo sapience, так и Homo neanderthalensis смещались к северу или югу вместе с наступающими или уходящими ледниками. Крупная фауна, по словам Мартина, должна была бы поступить так же. «Крупные животные защищены от колебаний температуры своими габаритами. И они могут мигрировать на большие расстояния – может, не так далеко, как птицы, но в сравнении с мышами весьма неплохо. А поскольку мыши, древесные крысы и другие мелкие теплокровные создания пережили вымирание плейстоцена, – говорит он, – трудно поверить, что внезапный климатический сдвиг сделал невыносимой жизнь крупных млекопитающих».

Растения, менее подвижные, чем животные, и в общем случае более чувствительные к смене климата, также, судя по всему, выжили. Помимо экскрементов ленивца в Рампарт-Кейв и других пещерах Гранд-Каньона Мартин и его коллеги обнаружили навозную кучу древней древесной крысы, переложенную тысячелетними остатками растительности. За возможным исключением единственной разновидности ели, ни один из видов, которым питались обитавшие в этих пещерах древесные крысы и ленивцы, не столкнулся с температурами, которые могли бы повлечь за собой их исчезновение.

Но решающим доводом Мартина остаются ленивцы. В течение тысячелетия после появления людей культуры Кловис медленные, тяжело передвигающиеся, являющиеся легкой добычей ленивцы исчезли все до единого – на континентах Северной и Южной Америки. В то же время радиоуглеродный анализ подтверждает, что кости, найденные в пещерах Кубы, Гаити и Пуэрто-Рико, принадлежат гигантским ленивцам, все еще жившим через 5000 лет после этого. Их окончательное исчезновение совпадает с возможным появлением людей на Больших Антильских островах 8000 лет назад. На Малых Антильских островах, к примеру на Гренаде, до которой человек добрался позже, останки ленивцев еще моложе.

«Если изменение климата было достаточно сильным, чтобы уничтожить гигантских ленивцев от Аляски до Патагонии, следовало бы ожидать, что оно унесло бы их и в Вест-Индии[19]. Но этого не произошло». И это также предполагает, что первые американцы прибыли на континент по суше, а не по воде, раз на дорогу до островов Карибского моря у них ушло пять тысяч лет.

На другом далеком острове можно найти еще одно свидетельство того, что, не появись человек, мегафауна плейстоцена существовала бы и по сей день. Во время ледникового периода остров Врангеля, клин скалистой тундры в Северном Ледовитом океане, был соединен с Сибирью. Однако он находился так далеко на севере, что люди, отправившиеся на Аляску, прошли мимо. Когда во время голоцена прогревшиеся моря поднялись, остров Врангеля был опять изолирован от материка; его население из косматых мамонтов выжило, но оказалось в затруднительном положении и было вынуждено приспособиться к ограниченным ресурсам острова. В течение времени, когда человечество вышло из пещер и приступило к строительству великих цивилизаций в Шумере и Перу, мамонты острова Врангель жили – карликовый вид, продержавшийся на 7000 лет дольше, чем мамонты на любом из континентов. Они были живы еще 4000 лет назад, когда в Египте правили фараоны.

Рис. 5. Гигантский ленивец. Megatherium americanum.

Иллюстрация Карла Бюэлла

Еще менее давним было вымирание одного из самых удивительных представителей мегафауны плейстоцена: самой крупной в мире птицы, тоже жившей на острове, который просмотрели люди. Новозеландская нелетающая моа при весе в 250 килограммов была вдвое тяжелее страуса и почти на метр выше. Первые люди появились в Новой Зеландии примерно за два столетия до плавания Колумба в Америку. А когда оно состоялось, последние 11 видов моа были уже практически уничтожены.

Для Пола Мартина причина очевидна. «Крупных животных было проще всего выслеживать. Их убийство давало человеку больше пищи и престижа». В радиусе 100 километров от лаборатории на Тумамок-Хилл, за беспорядочной застройкой Тусона, находятся з из 14 известных мест убийства культуры Кловис. Самое богатое из них, Мюррэй-Спринге, усыпанное наконечниками копий Кловис и мертвыми мамонтами, было обнаружено двумя студентами Мартина, Вэнсом Хейнсом и Питером Мерингером. Его выветренные слои, писал Хейнс, напоминают «страницы книги, описывающей последние 50 тысяч лет истории Земли». Эти листы содержат некрологи нескольких вымерших североамериканских видов: мамонтов, лошадей, верблюдов, львов, гигантских бизонов и ужасного волка. Соседние места раскопок добавили тапира и два вида из немногой выжившей мегафауны: медведя и бизона.

Отсюда вопрос: а почему они выжили, если люди убивали всех подряд? Почему в Северной Америке до сих пор водятся гризли, буйволы, лоси, мускусные быки, американские лоси, северные олени и пумы, но не другие крупные млекопитающие?

Полярные медведи, северные олени и мускусные быки обитают в регионах, где никогда не было много людей – а те, кто там жил, считали рыбу и тюленей куда более легкой добычей. К югу от тундры, где начинаются деревья, обитают медведи и горные львы, хитрые и быстрые создания, умеющие хорошо прятаться в лесах или среди валунов. Другие, как и Homo sapience, появились в Северной Америке примерно в то же время, когда виды плейстоцена ушли. Сегодняшние равнинные буйволы генетически ближе к польскому зубру, чем к вымершему гигантскому бизону, которого убили в Мюррэй-Спринге. После вымирания гигантского бизона наблюдается всплеск популяции равнинного буйвола. Сходным образом, современный американский лось пришел из Евразии после исчезновения оленя-лося.

Такие хищники, как саблезубые тигры, скорее всего исчезли вслед за своей добычей. Некоторые бывшие жители плейстоцена – тапиры, пекари, ягуары и ламы – бежали на юг в лесные укрытия в Мексике, Центральной Америке и далее. С их уходом и вымиранием прочих остались незанятыми огромные ниши, и в конечном итоге в них ринулись буйволы, лоси и другие.

Во время раскопок в Мюррэй-Спринге Вэнс Хейнс обнаружил признаки того, что засуха вынудила животных плейстоцена искать воду – скопление следов вокруг одной грязной дыры явно говорит о попытке мамонтов выкопать колодец. Около него они были легкой мишенью для охотников. В слое над следами была обнаружена лента окаменевших водорослей, погибших в результате резкого похолодания, о котором упоминается во многих работах сторонников массового замерзания, только археология неопровержимо свидетельствует, что кости мамонта лежат под ними, а не среди них.

А вот и еще одно доказательство того, что, не будь людей, потомки перебитых мамонтов могли бы жить до сих пор: когда закончилась огромная добыча, исчезли и люди культуры Кловис со своими знаменитыми каменными наконечниками. Возможно, из-за отсутствия дичи и похолодания они двинулись на юг. Но через несколько лет голоцен согрелся, и появились последователи культуры Кловис, наконечники копий меньшего размера которых приведены в соответствие с более скромными габаритами равнинных буйволов. Между этими людьми культуры Фолсом и оставшимися животными установилось своего рода равновесие.

Извлекли ли последующие поколения американцев урок из ненасытности своих предков, убивавших травоядных плейстоцена, как если бы их поголовье было бесконечным, пока все не рухнуло? Возможно, но само существование Великих Равнин обязано пожарам, разжигавшимся потомками этих людей, американскими индейцами, как для того, чтобы сконцентрировать питающихся ветками зверей, к примеру оленей, на небольших участках леса, так и для того, чтобы создать пастбища для таких жвачных животных, как буйволы.

Позже, когда волна европейских заболеваний прокатилась по континенту и почти выкосила индейцев, популяция буйволов разрослась и распространилась. Они практически добрались до Флориды, когда их встретили белые поселенцы, двигавшиеся на запад. А после того как практически все буйволы были уничтожены, за исключением отдельных, сохраненных в качестве диковинок, белые поселенцы воспользовались равнинами, созданными предками индейцев, и заполнили их домашним скотом.

Из окна лаборатории на вершине холма Пол Мартин может видеть город в пустыне, выросший вдоль реки Санта-Крус, текшей когда-то на север из Мексики. Верблюды, тапиры, местные лошади и колумбийские мамонты когда-то паслись на ее заливных лугах. Когда сюда пришли потомки перебивших их людей, поселенцы построили хижины из глины и веток росших по берегам тополей и ив – материалов, которые быстро возвращались в почву и реку, как только переставали быть нужными. С уменьшением количества дичи люди научились возделывать собираемые ими растения и назвали образовавшуюся деревню Чук Шон, что означало «бегущая вода». Они смешивали оставшуюся от урожая солому с речной грязью и получали кирпичи, и так продолжалось, пока саманные постройки не были заменены бетонными после Второй мировой. Вскоре после этого изобретение кондиционеров привлекло сюда так много людей, что река пересохла. Они выкопали колодцы. А когда и те высохли, стали копать глубже.

Вдоль пересохшего русла реки Санта-Крус теперь стоит административный центр Тусона, включающий зал заседаний, огромный фундамент которого из бетона и стальных балок выглядит так, словно способен пережить римский Колизей. Но для туристов из далекого будущего поиски этого здания могут оказаться проблематичными, потому что после ухода из Тусона и раздувшегося пограничного мексиканского города Ногалес (штат Сонора) в 100 километрах к югу сегодняшних мучимых жаждой людей река поднимется снова. Погода будет делать то же, что и всегда, и пересохшая река Тусона и Ногалеса вернется и начнет заново создавать намывную равнину. Ил будет заливаться в фундамент тусонского зала заседаний, уже лишенного к тому моменту крыши, пока не погребет его целиком.

Неясно только, какие животные будут жить поверх него. Бизоны давным-давно ушли; в мире без людей сменившие их коровы не протянут долго без пастухов-ковбоев, отгоняющих койотов и горных львов. Сонорские вилорогие антилопы – подвид маленьких, быстрых реликтов плейстоцена, последние американские антилопы – балансируют на грани исчезновения в пустынных заповедниках неподалеку отсюда. Осталось ли их достаточно, чтобы возродить поголовье до того, как этот вид прикончат койоты, остается под вопросом; но это возможно.

Пол Мартин спускается с Тумамок-Хилл и ведет свой пикап к западу через заросший кактусами перевал в пустынный бассейн внизу. Перед ним лежат горы, убежище последних североамериканских диких животных, в том числе ягуара, снежного барана и ошейниковых пекари, известных под местным названием javelinas. Многие из ныне живущих видов представлены в расположенной далее по этой дороге знаменитой туристической достопримечательности, Аризоно-Сонорском музее пустыни, в котором есть зоопарк с хитроумными вольерами, воспроизводящими природный ландшафт.

Цель Мартина находится в нескольких километрах от музея, и в ней нет ничего хитроумного. Международный музей дикой природы был построен в виде копии африканского форта французского Иностранного легиона. В нем выставлена коллекция покойного миллионера и охотника на крупную дичь С. Дж. МакЭлроя, среди все еще не побитых мировых рекордов которого крупнейший горный баран – монгольский архар – и крупнейший ягуар, подстреленный в Синалоа (Мексика). В числе особенно интересных экспонатов – белый носорог, один из 600 животных, убитых Тедди Рузвельтом во время африканского сафари 1909 года.

Центральная часть музея в точности воспроизводит комнату трофеев площадью в 232 квадратных метра особняка МакЭлроя в Тусоне, хранящую обработанные таксидермистами плоды его одержимости убийством крупных млекопитающих. В округе это место больше известно под названием «музея убитых животных» и потому идеально подходит Мартину для сегодняшнего вечера.

Событие – выход его книги 2005 года, «Сумерки мамонтов». Прямо за местами для гостей возвышается фаланга гризли и полярных медведей, застывших навеки в момент атаки. Над подиумом, с ушами, напоминающими паруса, висит трофейная голова взрослого африканского слона. По обеим сторонам представлены все виды витых рогов, которые только можно найти на пяти континентах. Проезжая мимо в инвалидной коляске, Мартин медленно рассматривает сотни набитых голов: бонго, ньяла, бушбок, ситатунга, большая и малая куду, канна, дикая коза, гривистый баран, серна, импала, газель, дикдик, мускусный бык, африканский буйвол, черная антилопа, лошадиная антилопа, орикс, водяной козел и гну. Сотни пар стеклянных глаз не отвечают на взгляд его влажных голубых.

«Не могу себе представить более подходящей обстановки, – говорит он, – чтобы описать, что представляет собой геноцид. В течение моей жизни миллионы людей, убитых в лагерях смерти от европейского Холокоста до Дарфура, доказывают, на что способен наш вид. Моя 50-летняя карьера посвящена колоссальной потере огромных животных, чьих голов нет на этих стенах. Все они были уничтожены только потому, что это оказалось возможно. Человек, который собрал эту коллекцию, мог выйти напрямую из плейстоцена».

Его речь, как и книга, завершаются призывом, чтобы рассказ о массовом убийстве в плейстоцене послужил предупреждением и уроком, который остановил бы нас от совершения подобного, только куда более опустошающего. Проблема не только в инстинкте убийцы, не успокаивающемся, пока другой вид не будет полностью уничтожен. Причиной могут также послужить инстинкты стяжательства, которые тоже не удается контролировать до тех пор, пока нечто, чему мы и не думали вредить, не оказывается лишенным чего-то жизненно необходимого. Нам вовсе не обязательно стрелять по певчим птицам, чтобы те исчезли с небес. Заберите достаточно их дома и пищи, и они упадут сами.

Глава 6 Африканский парадокс

1. Источники

К счастью для мира, после ухода людей не все крупные млекопитающие исчезли. Музей размером с континент, Африка, до сих пор хранит их яркую коллекцию. Распространятся ли они по всей планете после нашего ухода? Смогут ли заменить тех, что мы прикончили в других местах, или даже эволюционировать в нечто похожее на некоторых из утраченных созданий?

Но сначала: если люди исходно вышли из Африки, почему слоны, жирафы, носороги и гиппопотамы все еще живы? Почему их не перебили полностью, как 94 рода австралийских крупных животных, большая часть их – сумчатые, или как все те виды, которые оплакиваются американскими палеонтологами?

Олоргесайи, место палеолитической фабрики по производству орудий труда, открытое Луисом и Мери Лики в 1944 году, представляет собой сухой желтый бассейн в 72 км от Найроби в Восточноафриканской долине разломов. Большая часть его припорошена белым мелом диатомовых осадочных пород, вещества фильтров плавательных бассейнов и наполнителей для кошачьих туалетов, составленных из крохотных окаменевших наружных скелетов пресноводного планктона.

Если люди исходно вышли из Африки, почему слоны, жирафы, носороги и гиппопотамы все еще живы?

Лики видели, что озеро заполняло впадину Олоргесайи несколько раз за доисторический период, появляясь во влажные периоды времени и исчезая в засуху. Животные приходили сюда на водопой, а за ними – преследовавшие их изготовители орудий труда. Продолжающиеся раскопки подтверждают, что между 992 тысячами и 493 тысячами лет назад берег озера был заселен ранними людьми. При этом до 2003 года не находили никаких останков гоминидов, пока археологи из Смитсоновского института и Национальных музеев Кении не обнаружили единственный маленький череп, предположительно Homo erectus, предшественника нашего вида.

Зато были найдены тысячи каменных топоров и ножей. Самые поздние были предназначены для метания: закругленные на одном конце, с острием или двусторонним лезвием на другом. Если протолюди из Олдувайского ущелья, подобно австралопитекам, просто били камнем о камень, пока один из них не скалывался, здешние расслаивали методами, которые можно было воспроизвести, камень за камнем. Они лежат на каждом из слоев местных людских поселений, и это говорит о том, что люди охотились и убивали дичь вокруг Олоргесайи по меньшей мере полмиллиона лет.

Летописная история цивилизации Плодородного Полумесяца[20] от начала и до сегодняшнего дня занимает чуть больше 1/100 времени, которое наши предки прожили на этом месте, выкапывая растения и кидая заточенные камни в животных. Чтобы прокормить растущее население хищников с зарождающимися технологическими умениями, требовалось большое количество добычи. Олоргесайи усеян бедренными и большими берцовыми костями, многие из которых расколоты для извлечения мозга. Количество каменных орудий, окружающих внушительные останки слона, гиппопотама и целой стаи бабуинов, свидетельствует о том, что гоминиды объединялись всем сообществом для убийства, разделки и поедания добычи.

Но как могло случиться, что меньше чем за тысячелетие люди уничтожили более богатую мегафауну плейстоцена Америки? Ведь в Африке было много больше людей и при этом дольше. Если так, почему в Африке до сих пор сохранился знаменитый зверинец крупной дичи? Если оружие из расслоенного базальта, обсидиана и кварцита в Олоргесайи показывает, что миллион лет гоминиды могли разрезать даже толстые шкуры слонов и носорогов, почему же тогда крупные млекопитающие Африки не вымерли?

Потому что здесь люди и мегафауна эволюционировали вместе. В отличие от ничего не подозревающих американских, австралийских, полинезийских и карибских травоядных, не имевших ни малейшего представления об опасности внезапно появившегося там человека, у африканских животных был шанс приспособиться по мере роста нашей численности. Животные, растущие вблизи от хищников, учатся остерегаться их и находят методы спасения. С таким большим количеством голодных соседей африканская фауна научилась тому, что, если собраться в стадо, хищникам будет труднее отогнать и поймать отдельное животное и можно выставить разведчиков, чтобы следить за возможной опасностью, пока другие пасутся. Полоски зебры помогают сбить с толку львов, потому что в толпе зебр из-за оптической иллюзии невозможно выделить одно животное. Зебры, гну и страусы заключили в открытых саваннах трехстороннее соглашение, позволяющее объединить прекрасный слух первых, тонкое обоняние вторых и острое зрение третьих.

Если бы эти варианты защиты всегда срабатывали, то, конечно, хищники вымерли бы. Так появляется равновесие: на короткой дистанции гепард ловит газель; но газель может бежать дольше, чем гепард. Секрет в том, чтобы избегать попадания кому-нибудь на обед до тех пор, пока не сумеешь оставить жизнеспособное потомство, или давать приплод так часто, чтобы обеспечить выживание достаточного количества детенышей. В результате такие хищники, как львы, чаще всего собирают урожай из самых больных, старых и слабых. То же делали и древние люди – или, подобно гиенам, мы поступали еще проще: поедали падаль, оставленную более умелыми охотниками.

Если животные Африки развивались, учась избегать человеческих хищников, как изменится баланс после их исчезновения?

Равновесие нарушается, однако, когда что-нибудь происходит. Развивающийся мозг рода людского порождал изобретения, бросавшие вызов защитным стратегиям травоядных: плотные стада, к примеру, повышали шансы брошенного ручного топора попасть в цель. Многие виды, найденные в отложениях Олоргесайи, вымерли: рогатый жираф, гигантский бабуин, слон с загнутыми книзу бивнями и еще более мясистый, чем современный, гиппопотам. Однако неясно, послужили ли именно люди причиной их вымирания.

Это все-таки была середина плейстоцена – время, когда 17 ледниковых периодов и времен между ними гоняли глобальную температуру вверх и вниз и попеременно промачивали или пересушивали землю, если та не была проморожена. Земная кора сжималась и расслаблялась под перемещающимся весом льда. Восточно-африканский разлом расширялся, извергались вулканы, включая тот, который периодически бомбардировал Олоргесайи пеплом. После двадцатилетнего изучения слоев Олоргесайи археолог Смитсоновского института Рик Поттс начал замечать определенные стойкие виды растений и животных, которые, как правило, переживали периоды климатических и геологических переворотов.

Одним из них были мы. В долине разломов у озера Туркана, находящегося в совместном владении Кении и Эфиопии, Поттс обнаружил богатое захоронение останков наших предков, и их изучение показало, что как только климат и условия окружающей среды резко менялись, ранние виды человека превышали по численности, а затем и вытесняли еще более ранних гоминидов. Способность к адаптации – ключевой признак жизнеспособности, там, где одни виды вымирали, другие эволюционировали. В Африке мегафауна, к счастью, выработала свои адаптивные формы вместе с нами.

И для нас это тоже удача, потому что для того, чтобы нарисовать себе картину мира до нас – основу для понимания, как он может развиваться без нас, – Африка является наиболее полным банком живого генетического наследия, заполненным целыми семействами и отрядами животных, уничтоженных в других местах. А некоторые из них на самом деле родом из других мест: когда североамериканцы выглядывают в открытые люки в крышах джипов на сафари в Серенгети, пораженные огромностью стада зебр, они видят потомков американских видов, прошедших по перешейкам, соединявшим Азию и Гренландию с Европой с Америкой, но потерянных для своих родных континентов. (То есть до тех пор, кока Колумб не ввез представителей семейства лошадиных после пробела в 12,5 тысяч лет; до этого некоторые виды, процветавшие в Америке, тоже могли быть полосатыми.)

Если животные Африки развивались, учась избегать человеческих хищников, как изменится баланс после их исчезновения? Нет ли представителей мегафауны, настолько адаптировавшихся к нам, что вместе с нами, в мире без нас, может исчезнуть некоторая тонкая связь или даже симбиоз?

Высокогорные холодные болота Абердарского хребта в центральной Кении не могли привлечь человеческих поселенцев, но этот источник всегда должен был быть местом паломничества. Здесь начинаются четыре реки, текущие в четырех разных направлениях, чтобы напоить лежащую внизу Африку, ныряя по дороге с базальтовых выступов в глубокие расщелины. Один из таких водопадов, Гура, изгибается в горном воздухе почти 300 метров, прежде чем его поглощает туман и папоротники размером с дерево.

Это альпийское болото мегафлоры в стране мегафауны. За исключением нескольких рощиц розового дерева, он находится выше линии деревьев, занимая длинное седло между двумя пиками в 4000 метров, образующими часть восточной стены долины разломов чуть ниже экватора. Нет деревьев – но при этом гигантский вереск поднимается здесь на 18 метров, покрытый влажной завесой лишайника. Почвопокровная лобелия оборачивается 2,5-метровыми колоннами, и даже крестовник, обычно просто трава, мутировал здесь в 9-метровые стволы с капустными вершинами, растущие среди массивных травяных кочек.

Неудивительно, что потомки ранних людей, вскарабкавшиеся из долины и со временем ставшие кенийским высокогорным племенем кикуйю, сообразили, что именно здесь жил Нгаи – Бог. Вдали от ветра в осоке и чириканья трясогузок здесь царит священное молчание. Ручейки, обрамленные желтыми астрами, беззвучно текут по топким, кочковатым лугам, настолько залитым дождями, что сами потоки кажутся плывущими. Канна – самая крупная африканская антилопа, 2 метров высотой и весом в 700 килограммов, со спиралевидными рогами в метр длиной, балансирующая на грани вымирания, – ищет убежища на этих холодных высотах. Болото слишком высоко для большей части дичи, за исключением водяных козлов и прячущихся львов, ожидающих тех в папоротниковых лесах у подножия водопадов.

Временами появляются слоны, детеныши следуют за слонихами, пока те топчут луговой клевер и давят огромные кусты зверобоя, пытаясь добыть дневную норму в 200 килограммов корма. В 8о километрах к востоку от Абердарского хребта, на другом конце ровной долины, слонов можно встретить вдоль границы снега на 5000-метровых пиках горы Кения. Лучше адаптирующихся, чем их покойные родственники, мохнатые мамонты, отдельных африканских слонов когда-то можно было выследить по их помету, ведущему от горы Кения или от холодного Абердарского хребта вниз, в кенийскую пустыню Самбуру, 3 километрами ниже. Сегодня человеческий шум прерывает коридоры, связывающие эти три места обитания. Слоновьи популяции

Абердарского хребта, горы Кения и Самбуру не видели друг друга несколько десятков лет.

Ниже болота Абердарский хребет окружает 300-метровая полоса бамбука, убежище почти вымерших бонго, еще одних африканских носителей полосатой защитной окраски. В настолько густых зарослях бамбука, что они не привлекают гиен и даже питонов, у бонго со спиралевидными рогами есть только один враг, характерный только для Абердарского хребта: леопард-меланист, или черная пантера. Нависший дождевой лес Абердарского хребта является домом также для черного сервала и черной разновидности африканской золотой кошки.

Это одно из самых нетронутых мест в Кении, где камфарное дерево, кедры и кротоновое дерево так плотно опутаны лианами и орхидеями, что 5-тонные слоны легко могут здесь спрятаться. Так поступает и самый близкий к исчезновению вид африканских животных – черный носорог. Всего 400 особей все еще живут в Кении, причем в 1970 году их было 20 тысяч, но браконьеры охотятся на них, чтобы добыть рога, каждый из которых стоит $25 тысяч, так как на Востоке им приписывают целебные свойства, а в Йемене из них делают рукояти церемониальных кинжалов. И всего лишь примерно 70 абердарских черных носорогов живут в их исходной природной среде обитания.

Когда-то здесь скрывались и люди. В колониальные времена хорошо увлажненные вулканические склоны Абердарского хребта принадлежали британским производителям чая и кофе, чередовавшим плантации этих культур с пастбищами овец и крупного рогатого скота. Занимавшихся сельским хозяйством кикуйу вытеснили на испольные участки, называемые «шамба», с отвоеванных у них земель. В 1953 они объединились под покровом абердарского леса. Питаясь дикими фигами и коричневой пятнистой форелью, запущенной британцами в реки Абердарского хребта, партизаны кикуйу терроризировали белых землевладельцев в течение так называемого восстания мау-мау. Великобритания ввела войска из Англии и бомбила Абердары и гору Кения. Тысячи кенийцев были убиты или повешены. Менее 100 британцев погибло, заключенное к 1963 году мирное соглашение неотвратимо привело к началу правления большинства, ставшего известным в Кении под названием «вуру» – независимость.

Сегодня Абердары – пример шаткого договора, который мы, люди, заключили с остальной природой и назвали его национальным парком. Это прибежище для гигантских лесных свиней, и самых маленьких антилоп – суни размером с кролика, – и для золотокрылых нектарниц, птицы-носорога с серебристыми щеками и невероятных багряно-синих турако Хартлауба. Чернобелые мартышки колобусы, чьи бородатые мордочки наводят на мысли об общих генах с буддийскими монахами, живут в этом девственном лесу на склонах Абердарского хребта… пока он не заканчивается электрической изгородью.

Двести километров гальванизированной проволоки, пульсирующей под напряжением 6000 вольт, окружает теперь крупнейший кенийский водосбор. Электрифицированная сеть поднимается на два метра над уровнем земли и уходит на метр под нее, опоры светятся от напряжения, чтобы держать от них подальше бабуинов, зеленых мартышек и кольцехвостых циветт. Там, где она пересекает дорогу, электрифицированные арки позволяют автомобилям проехать, но свисающие провода под напряжением не дают пройти слонам того же размера.

Эта изгородь защищает животных и людей друг от друга. По другую ее сторону лежит одна из лучших почв Африки, засаженная сверху лесом, а снизу кукурузой, бобами, пореем, капустой, табаком и чаем. Годами обе стороны подвергались вторжениям. Слоны, носороги и обезьяны вторгались и разоряли поля по ночам. Увеличивающиеся племена кикуйу прокрадывались все дальше вверх, вырубая 300-летние кедры и погоплодпики[21] на своем пути. К 2000 году была уничтожена почти треть лесов Абердарского хребта. Требовалось что-то делать, чтобы деревья остались на месте, а сквозь их листву в реки попадало бы достаточно

дождевой воды для сохранения течения к испытывающим жажду городам, таким как Найроби, и вращения турбин гидроэлектростанций, для сохранения озер долины разломов от исчезновения.

Отсюда – самая длинная электрическая баррикада в мире. К тому времени, однако, в Абердарах были другие проблемы с водой. В 90-х у их подножья образовался новый отток воды, невинно закутанный в розы и гвоздики, так как Кения обогнала Израиль и стала крупнейшим поставщиком срезанных цветов в Европу; этот бизнес теперь успешнее кофе и является основным источником экспортных поступлений. Эта ароматная прибыль, однако, произошла за счет кредита, который придется погашать еще очень долгое время после того, как любители цветов исчезнут.

Цветок, как и человек, на две трети состоит из воды. Таким образом, типичный экспортер цветов ежегодно отправляет в Европу количество воды, достаточное для обеспечения годичной потребности в воде города с населением в 20 тысяч человек. Во время засухи цветочные предприятия с нормой выработки опускают насосы в озеро Наиваша, обрамленное папирусом убежище пресноводной птицы и гиппопотамов вниз по течению от Абердарского хребта. Вместе с водой они высасывают все поколение икры. А то, что стекает обратно, клубится химическими веществами, позволяющими сохранить цветки роз безупречными на их пути в Париж.

А озеро Наиваша выглядит совсем не столь привлекательно. Фосфаты и нитраты, вымываемые из цветочных оранжерей, привели к росту блокирующего доступ кислорода водяного гиацинта по всей его поверхности. Когда уровень воды в озере падает, водяной гиацинт – многолетнее южноамериканское растение, попавшее в Африку как комнатное, – выползает на берег, отодвигая папирус. Гниющие ткани трупов гиппопотамов раскрывают секреты идеальных букетов: ДДТ[22] и в 40 раз более токсичный дильдрин – пестициды, запрещенные в странах, чьи рынки сделали Кению экспортером роз номер один в мире. Еще долго после того, как уйдут люди, и даже животные или розы, дильдрин, невероятно устойчивое искусственное соединение, все еще будет здесь.

Никакая изгородь, даже под напряжением в 6000 вольт, не сможет навсегда задержать животных в Абердарах. Их популяции либо прорвут барьеры, либо заглохнут из-за сокращения генофонда, пока какой-нибудь вирус не убьет целиком вид. Однако, если сначала умрут люди, изгородь перестанет бить разрядами. Бабуины и слоны устроят послеполуденный пир из злаков и овощей на окрестных шамба кийюку. Только у кофе останется шанс выжить; дикие животные не испытывают пристрастия к кофеину, а сортам арабики, давным-давно завезенным из Эфиопии, настолько понравились вулканические почвы центральной Кении, что они стали здесь родными.

Ветер сорвет полиэтиленовые укрытия с теплиц, их полимеры станут хрупкими под воздействием экваториальных ультрафиолетовых лучей, чье влияние усилит любимый фумигант цветочной индустрии, метил бромид, наиболее мощный уничтожитель озона. Привыкшие к химикатам розы и гвоздики заглохнут, а вот водяной гиацинт сможет пережить все что угодно. Лес Абердарского хребта пробьется через деактивированную изгородь, вернет себе шамба и захватит пережиток колониального режима внизу, гольф-клуб Абердарес Кантри Клаб, чьи фарвеи сейчас поддерживаются в порядке живущими там бородавочниками. И только одно стоит на пути у леса, стремящегося провести коридоры дикой природы к горе Кения и вниз к пустыне Самбуру: призрак Британской империи в образе эвкалиптовых рощ.

Среди мириада видов, выпущенных на свободу людьми и бесконтрольно распространившихся, эвкалипты стоят в одном ряду безжалостных захватчиков с айлантом и пуэрарией кудзу, которые будут мучить землю еще долго после нашего ухода. Чтобы топить паровые локомотивы, британцы часто заменяли медленно растущие тропические лиственные леса быстрорастущими эвкалиптами из своих австралийских колоний. Ароматические масла эвкалипта, которые мы используем для изготовления лекарств от кашля и для дезинфекций рабочих поверхностей жилых помещений, убивают бактерии, потому что в больших дозах они токсичны, исходно предназначенные для борьбы с растениями-конкурентами. Мало какие насекомые уживаются рядом с эвкалиптами, и, не имея достаточно пищи, мало какие птицы вьют на них гнезда.

Большие любители воды, эвкалипты следуют за ней, к примеру за оросительными каналами шамба, вдоль которых они сформировали высокие изгороди. Без людей они нацелятся на заселение полей, и у них будет преимущество перед семенами местных растений, сдуваемых вниз с гор. В конце концов, потребуется большой природный африканский дровосек, слон, чтобы пробить дорогу обратно к горе Кения и изгнать последний призрак британцев из этих земель.

Только у кофе останется шанс выжить; дикие животные не испытывают пристрастия к кофеину, а сортам арабики, давным-давно завезенным из Эфиопии, настолько понравились вулканические почвы центральной Кении, что они стали здесь родными.

2. Африка после нас

В Африке без людей, когда слоны пересекут экватор через Самбруру и пройдут дальше за Сахель[23], они могут обнаружить, что пустыня Сахара отодвинулась к северу, так как войска опустынивания – козы – пошли на обед львам. Или они как раз столкнутся с ней, так как глобальное потепление на волне наследия человечества, повышенного содержания углерода в атмосфере, ускорило ее наступление. То, что Сахара за последнее время разрастается так быстро и пугающее – местами на 3–4 километра в год, – происходит из-за неудачного стечения обстоятельств.

Всего лишь 6000 лет назад то, что теперь является крупнейшей неполярной пустыней, было зеленой саванной. Крокодилы и гиппопотамы барахтались в многочисленных реках Сахары. Затем орбита Земли претерпела очередное периодическое изменение. Наша наклонная ось выпрямилась менее чем на полградуса, но достаточно, чтобы сдвинуть дождевые облака. Одного этого не хватило бы для превращения лугов в песчаные дюны, но в сочетании с человеческим прогрессом столкнуло то, что становилось засушливой зоной кустарников, в климатическую пропасть. За два предыдущих тысячелетия в Северной Африке Homo sapiens перешел от охоты с копьями к выращиванию среднеазиатского зерна и разведению скота. Он грузил свои пожитки и себя самого на недавно прирученных потомков американских копытных, удачно эмигрировавших до того, как их родственники погибли в холокосте мегафауны, – на верблюдов.

То, что Сахара за последнее время разрастается так быстро и пугающее – местами на 3–4 километра в год, – происходит из-за неудачного стечения обстоятельств.

Верблюды едят траву; траве нужна вода, как и посевам их хозяев, щедрость которых привела к буму рождаемости людей. Большему количеству людей требовалось все больше табунов, пастбищ, полей и больше воды – и все это в самое неподходящее время. Никто не мог знать, что дожди сместились. Так что люди и их стада уходили все дальше и объедали траву все сильнее, считая, что погода вернется к своему прежнему состоянию и что все вырастет снова, как было всегда.

Но этого не произошло. Чем больше они потребляли, тем меньше влаги испарялось к небесам и тем реже шли дожди. Результатом стала жаркая Сахара, какой мы ее знаем сегодня.

Только раньше она была меньше: за последнее столетие выросла численность африканского населения, а также его скота, а теперь повышается еще и температура. И это оставляет непрочные государства, расположенные в Сахеле к югу от Сахары, на грани занесения песками.

Дальше к югу экваториальные африканцы несколько тысячелетий пасли животных и охотились на них еще дольше, но дикая природа и люди здесь получали друг от друга взаимную пользу: в то время как такие пастухи, как кенийские масаи, оберегали стада среди пастбищ и источников от львов, держа копья наготове, дикие животные шли рядом, чтобы воспользоваться защитой от хищников. За ними, в свою очередь, двигались их компаньоны – зебры. Кочевники экономили, нечасто питаясь мясом, научившись жить на молоке и крови своих животных, получая кровь из яремных вен, прокалывая и потом крепко запечатывая их. И только когда засуха сокращала количество корма для их стад, они возвращались к охоте или торговали с племенами бушменов, все еще живущих за счет дичи.

Подобно нашим родственникам-шимпанзе, мы всегда убивали друг друга с целью завладеть территорией и женщинами.

Этот баланс между людьми, флорой и фауной начал сдвигаться, когда люди сами стали добычей – или, точнее, товаром. Подобно нашим родственникам-шимпанзе, мы всегда убивали друг друга с целью завладеть территорией и женщинами. Но с началом работорговли мы свели себя к чему-то новому: к урожаю на экспорт.

Отпечаток, оставленный рабством на Африке, особенно заметен в юго-восточной Кении, в кустистой местности, известной под названием Тсаво, со странным пейзажем из лавовых потоков, крученых акаций с плоскими кронами и баобабов. Поскольку здешние мухи це-це не позволяли заниматься разведением скота, Тсаво оставалась охотничьими угодьями для бушменов ваата. Они охотились на слонов, жирафов, африканских буйволов, различных газелей, антилоп-прыгунов и других полосатых антилоп: куду, с удивительными рогами, поднимающимися штопором на метр.

Местом назначения черных рабов из Восточной Африки была не Америка, а Аравия. До середины XIX века город Момбаза на побережье Кении служил портом отправки человеческой плоти, конечной точкой длинного пути арабских работорговцев, силой захватывавших свой товар в центральноафриканских деревнях. Караваны рабов шли босыми ногами к югу от долины разломов, подгоняемые вооруженными похитителями верхом на ослах. По мере приближения к Тсаво росла жара и собирались мухи це-це. Рабы, стрелки и те пленники, которые переживали это путешествие, направлялись к укрытому тенью фиговых деревьев оазису Мзима Спрингс. Его артезианские озера, заполненные черепахами и гиппопотамами, обновлялись ежедневно 200 миллионами литров воды, бьющей из пористых вулканических холмов в 50 километрах отсюда. На несколько дней рабовладельческие караваны задерживались здесь, платя охотникам ваата за пополнение их запасов. Маршрут рабовладельцев был также маршрутом торговцев слоновой костью, и каждого встреченного слона убивали. С ростом спроса на слоновую кость ее цена превысила цену на рабов, и те стали цениться преимущественно как носильщики бивней.

Рядом с Мзима Спрингз есть еще один выход воды, образующий реку Тсаво, текущую к морю. Трудно устоять перед дорогой вдоль нее, обрамленной тенистыми рощами желтокорой акации и пальм, но ценой часто была малярия. За караванами шли гиены и шакалы, а львы Тсаво приобрели репутацию людоедов, обедавших брошенными умирающими рабами.

Пока в конце XIX века британцы не положили конец работорговле, тысячи слонов и людей погибли вдоль пути работорговцев и добытчиков слоновой кости между центральными равнинами и аукционной плахой в Момбазе. После закрытия тропы рабов началось строительство железной дороги между Момбазой и озером Виктория, истоком Нила, необходимой для контроля британских колоний. Голодные львы Тсаво приобрели международную славу, пожирая сотрудников железной дороги, иногда запрыгивая на поезда, чтобы их поймать. Их прожорливость стала темой легенд и фильмов, забывавших упомянуть, что этот голод порожден недостатком другой дичи, убитой для питания кавалькады порабощенного человеческого товара за тысячу лет.

После отмены рабства и строительства железной дороги Тсаво стала покинутой, заброшенной местностью. Без людей ее дикая природа начала потихоньку возвращаться, а следом за ней и вооруженные люди. Между 1914 и 1918 годами Британия и Германия, ранее договорившиеся поделить большую часть Африки между собой, развязали Великую войну по причинам, казавшимся в Африке еще более сомнительными, чем в Европе. Батальон немецких колонизаторов из Танганьики – современной Танзании – несколько раз взрывал британскую железную дорогу Момбаза – Виктория. Стороны устраивали стычки среди пальм и желтокорой акации вдоль реки Тсаво, питаясь дичью и умирая от малярии в той же степени, что и от пуль, только пули имели к тому же обычные убийственные последствия для диких животных.

И снова Тсаво опустела. И опять, в отсутствие людей, сюда пришли животные. Эретия анаква, покрытая желтыми плодами размером с блюдце, заполнила бывшие поля сражений Первой мировой войны и дала приют семьям павианов. В 1948 году, отметив, что людям больше не для чего использовать Тсаво, Британия объявила самый оживленный путь работорговцев заповедником. Два десятилетия спустя здесь жило 45 тысяч слонов – крупнейшая популяция в Африке. Однако это продлилось недолго.

Когда взлетает белая одномоторная «Cessna», под ее крыльями открывается один из самых нелепых видов на Земле. Огромная саванна внизу – Национальный парк Найроби, где антилопы канна, газели Томпсона, белохвостые дрофы, жирафы и львы прижаты к стене массивных высоток. За этим серым городским фасадом начинаются одни из крупнейших и беднейших в мире трущоб. Найроби столько же лет, сколько железной дороге, которой требовалось депо между Момбазой и Викторией. Один из самых молодых городов на Земле, он, скорее всего, будет среди первых в очереди на исчезновение, потому что даже новые постройки здесь быстро начинают осыпаться.

На другом конце Национальный парк Найроби не огорожен. «Cessna» пересекает его неотмеченную границу и летит над серой равниной с точками ипомеи. Через нее мигрирующие дикие животные парка, зебры и носороги, следуют за сезонными дождями вдоль коридора, недавно зажатого маисовыми полями, цветочными фермами, плантациями эвкалипта и раскинувшимися новенькими поместьями с частными колодцами и бросающимися в глаза большими домами. Все это вместе может превратить старейший национальный парк Кении в еще один островок дикой природы. Коридор не защищен; а так как недвижимость за пределами Найроби становится все более привлекательной, лучшим вариантом, по мнению пилота «Cessna», Дэвида Уэстерна, была бы плата правительства владельцам земельных участков за возможность прохода диких животных через их собственность. Он помогал при переговорах, но особенно не надеется на успех. Все боятся, что слоны раздавят их сады, а то и еще что похуже.

Нынешний проект Дэвида Уэстерна – подсчет поголовья слонов, этим он занимается вот уже три десятилетия. Выросший в Танзании сын британского охотника на крупных животных, мальчиком он часто путешествовал вместе со своим таскающим ружья отцом, несколько дней не встречая других людей. Первое животное, которое он подстрелил, было и последним: взгляд умирающего бородавочника отбил желание охотиться раз и навсегда. После того как слон насмерть проткнул бивнем его отца, мать увезла детей в сравнительную безопасность Лондона. Дэвид оставался там, пока изучал зоологию в университете, а затем вернулся в Африку.

В часе полета к юго-востоку от Найроби появляется Килиманджаро, ее уменьшающиеся снежные шапки на вершинах сочатся желтовато-коричневым под восходящим солнцем. Перед ней зеленые болота прорываются из коричневого щелочного бассейна, питаемые источниками дождливых склонов вулкана. Это Амбозели, один из самых маленьких и богатых национальных парков Африки, обязательная точка паломничества туристов, надеющихся сфотографировать силуэты слонов на фоне Килиманджаро. Раньше это было возможно только во время сухого времени года, когда животные собирались в болотном оазисе Амбозели, чтобы его пережить, питаясь рогозом и осокой. Теперь они всегда здесь. «Слоны не созданы для оседлой жизни», – бормочет Уэстерн, пролетая над десятком слоних со слонятами, пробирающимися по грязи неподалеку от небольшого стада лежащих в ней гиппопотамов.

С высоты окружающая парк равнина кажется зараженной гигантскими спорами. Это «бомас»: кольца хижин из грязи и навоза, принадлежащие пастухам масаи, некоторые обитаемые, некоторые покинутые и истаивающие обратно в землю. Каждую окружает защитное кольцо из наваленных колючих веток акации. Яркий зеленый клочок в центре каждой изгороди – место, где кочевые масаи держат скот по ночам в безопасности от хищников перед тем, как уйти со своими стадами и семьями к другим пастбищам.

Как только уходят масаи, возвращаются слоны. Так как люди впервые пригнали сюда скот из северной Африки после того, как Сахара высохла, сложился определенный танец с участием слонов и домашних животных. Когда скот съедает травы саванны, появляются древовидные кусты. Скоро они становятся достаточно высокими, чтобы ими могли питаться слоны, используя бивни для обдирания и поедания коры, снося деревья, чтобы добраться до их нежной кроны, расчищая пути возврата траве.

Будучи аспирантом, Дэвид Уэстерн сидел на холме Амбозели и считал коров, приведенных пастись масаи, в то время как слоны уходили кормиться в противоположном направлении. Он не прекращал вести статистику скота, слонов и людей в течение своей карьеры в качестве директора парка Амбозели, главы кенийской Службы по охране дикой природы и основателя общественного Центра охраны африканской природы, цель которого – сохранение среды обитания диких животных за счет приспосабливания, а не изгнания людей, что традиционно делили ее с ними.

Снизившись на 90 метров, он начинает летать широкими кругами по часовой стрелке, с наклоном в 30 градусов. Он обсчитывает кольцо из облицованных навозом хижин – у каждой жены своя хижина, у некоторых богатых масаев может быть до 10 жен. Он определяет приблизительное количество обитателей и отмечает 77 голов скота на карте растительности. То, что с высоты воспринималось каплями крови на зеленой равнине, оказывается самими пастухами масаи: высокими, гибкими, темнокожими людьми в традиционных красных накидках из шотландки – ставшими таковыми по крайней мере с XIX века, когда шотландские миссионеры раздавали одеяла из тартана, которые показались масаям одновременно теплыми и достаточно легкими, чтобы носить их с собой, пока они неделями следуют за своими стадами.

«Пастухи, – перекрикивает Уэстерн шум двигателя, – превратились в заменителей мигрирующих видов. Они ведут себя во многом как дикие животные». Как дикие животные, масаи перегоняют коров в поросшие короткой травой саванны во влажное время года и возвращают к родникам, когда дожди прекращаются. В течение года масаи Амбозели сменяют в среднем восемь поселений. Такое движение людей, убежден Уэстерн, в буквальном смысле слова формирует ландшафт Кении и Танзании на пользу диким животным.

«Они выпасают свой скот и оставляют за собой лесистые участки для слонов. Со временем слоны снова создают луга. Вы получаете мозаичное полотно из травы, леса и кустарников. И в этом причина разнообразия саванны. Если были бы только лес или луга, не имелось бы возможности поддерживать лесные или травоядные виды».

В 1999 году Уэстерн описал все это палеоэкологу Полу Мартину, отцу теории массового убийства, объясняющей исчезновение видов в плейстоцене, во время автомобильной поездки по Южной Аризоне к месту, где люди Кловис прикончили местных мамонтов 13 тысяч лет назад. С тех пор американский юго-запад развивался без крупных травоядных, питающихся веточным кормом. Мартин показал на заросли мескитового дерева на общественных землях, сдаваемых внаем местным скотоводам, которые вечно просят разрешение их сжечь. «Как вы думаете, это могло бы служить средой обитания слонов?»

Тогда Дэвид Уэстерн рассмеялся. Но Мартин настаивал: могли бы африканские слоны жить в этой пустыне? Могли бы они спускаться с крутых гранитных горных склонов в поисках воды? Может, азиатские слоны прижились бы лучше, раз они ближе к мамонтам?

«В любом случае это было бы лучше, чем использовать бульдозеры и гербициды для избавления от мескитового дерева, – соглашается Уэстерн. – Слоны справились бы с ним дешевле и проще и к тому же разбросали бы достаточно навоза для ростков травы».

«То самое, – сказал Мартин, – что делали мамонты и мастодонты».

«Конечно, – ответил Уэстерн. – Почему бы не использовать виды, способные выполнять ту же экологическую функцию, что и исходные?» С тех пор Пол Мартин ведет кампанию по возвращению слонов в Северную Америку.

Однако, в отличие от масаев, американские ковбои не являются кочевниками, которые регулярно оставляют ниши для использования слонами. Правда, масаи и их коровы тоже все чаще остаются на одном и том же месте. Голое, начисто объеденное кольцо вокруг Национального парка Амбозели демонстрирует последствия этого. Когда светловолосый, светлокожий, среднего роста Дэвид Уэстерн разговаривает на суахили с двухметровыми эбонитовыми пастухами масаи, контраст незаметен за счет давно установившегося взаимного уважения. Разделение земли на наделы уже давно стало их общим врагом. Но если девелоперы и иммигранты из соперничающих племен ставят изгороди и столбят участки, масаям ничего не остается, как требовать соблюдения права и цепляться за свою землю. Новый вариант использования земли изменяет Африку таким образом, что после исчезновения людей ей будет сложно вернуться к исходному состоянию, говорит Уэстерн.

«Это биполярная ситуация. Когда вы загоняете слонов в парк и пасете скот вовне его, вы получаете две разных среды обитания. Внутри вы теряете все деревья, и лес становится лугом. А снаружи все зарастает густым кустарником».

В 70-80-х годах XX века слоны научились весьма болезненным путем оставаться там, где безопасно. Нечаянно они вломились в глобальное столкновение с углубляющейся африканской бедностью, которая в Кении сочетается с самой высокой рождаемостью в мире и бумом, вызванным так называемыми азиатскими тиграми экономики, пробудившим тягу Дальнего Востока к предметам роскоши. А они включают в себя слоновую кость: спрос на нее превысил даже похоть, когда-то столетиями финансировавшую работорговлю.

Когда цена в $20 за килограмм выросла в 10 раз, браконьеры превратили места вроде Тсаво в мусорную кучу из трупов с обрезанными бивнями. К 1980-м больше половины 1,3 миллиона африканских слонов были мертвы. В Кении осталось всего лишь 19 тысяч, упрятанные в такие охранные зоны, как Амбозели. Международные запреты на добычу слоновой кости и приказы стрелять на поражение в браконьеров приостановили, но не искоренили резню, особенно убийство слонов за пределами парков под предлогом защиты посевов или людей.

Желтокорые акации, когда-то обрамлявшие болота в Амбозели, исчезли, поваленные теснящимися толстокожими[24]. Когда парки стали безлесными равнинами, такие пустынные животные, как газели и ориксы, заменили поедателей ветвей: жирафов, куду и бушбоков. Получилась рукотворная копия сильнейшей засухи, какие бывали в Африке во времена ледниковых периодов, когда среды обитания сжимались и животные сбивались в оазисы. Африканская мегафауна пролезла сквозь те бутылочные горлышки, но Дэвид Уэстерн опасается того, что может с ней случиться в этот раз: с беженцами, выброшенными на берег острова посреди моря поселений, выделенных наделов, объеденных пастбищ и производственных ферм. Тысячи лет мигрирующие люди были их эскортом в Африке: кочевники и их стада брали необходимое и уходили дальше, оставляя природу за собой только богаче. Но теперь такая миграция людей практически завершилась. Теперь к нам приходит пища, а также предметы роскоши и другие продукты потребления, не существовавшие большую часть человеческой истории.

Из всех мест на Земле – за исключением Антарктики, где люди никогда не жили, – лишь Африка не столкнулась с массовым вымиранием диких животных. «Но интенсивное земледелие и высокая численность населения, – беспокоится Уэстерн, – означают, что мы наблюдаем его сейчас». Баланс, установившийся между людьми и дикими животными в Африке, бесконтрольно нарушается: слишком много людей, слишком много коров, слишком много слонов согнано на слишком маленькие участки земли слишком многими браконьерами. Надежда, поддерживающая Дэвида Уэстерна, лежит в знании, что часть Африки осталась такой, какой была до того, как мы превратились в ключевой вид, достаточно мощный, чтобы помыкать даже слонами.

В 70-80-х годах XX века слоны научились весьма болезненным путем оставаться там, где безопасно.

Он полагает, что, если бы не осталось людей, Африка, в которой люди жили дольше, чем в любом другом месте, парадоксальнейшим образом вернется в самое нетронутое девственное состояние на Земле. С таким большим количеством диких животных, поедающих ветви и траву, Африка – единственный континент, на котором экзотические растения не сбежали из пригородных садов, чтобы завоевать сельскую местность. Но в Африке после ухода людей произойдут некоторые важные изменения.

Когда-то североафриканский скот был диким. «Но после тысяч лет среди людей, – говорит Уэстерн, – их отбирали по брюху, чтобы передний отдел желудка был как можно больше и животные могли поглощать огромное количество пищи в течение дня, так как они не смогут пастись ночью. Так что теперь они не слишком быстры. Предоставленные сами себе, они будут довольно-таки уязвимой говядиной превосходного качества».

Большим количеством говядины. Домашний скот на настоящий момент представляет собой больше половины живого веса экосистем африканской саванны. Без копий масаев, служащих им защитой, они обеспечат оргию для опьяненных добычей львов и гиен. Как только коровы исчезнут, будет более чем в два раза больше пищи для всех остальных. Прикрывая от солнца глаза, Уэстерн облокачивается на джип и подсчитывает, что все это будет значить. «Полтора миллиона диких животных могут уничтожать траву так же эффективно, как домашний скот. Взаимодействие между ними и слонами будет более плотным. Они будут играть ту самую роль, которую масаи описывают, когда говорят «скот растит деревья, а слоны – траву».

Что же касается слонов без людей: «Дарвин считал, что в Африке около 10 миллионов слонов. И это очень близко к тому, сколько их тут было до масштабной добычи слоновой кости». Он оборачивается взглянуть на стадо слоних, месящих грязь в болоте Амбозели. «В настоящее время у нас всего полмиллиона».

Отсутствие людей и в 20 раз больше слонов вернут последним неоспоримое право быть основным видом в мозаичном ландшафте Африки. Для сравнения, в Северной и Южной Америках в течение 13 тысяч лет никто, кроме насекомых, не поедал древесной коры и кустарника. После смерти мамонтов появились бы огромные леса, если бы фермеры их не вырубали, пастухи не жгли, крестьяне не употребляли их в качестве топлива или девелоперы не пускали под бульдозер. Без людей американские леса будут представлять собой огромные ниши, ожидающие любых травоядных, достаточно крупных, чтобы воспользоваться питательными веществами древесины.

3. Коварная эпитафия

Партуа оле Сантиан слышал эту историю достаточно часто, когда рос, бродя с коровами своего отца к западу от Амбозели. И уважительно слушает, как Каси Куньи, седой старик, живущий со своими тремя женами в бома в Масаи-Мара, где теперь работает Сантиан, рассказывает ее вновь.

«В начале, когда был только лес, Нгаи создал бушменов, чтобы те охотились для нас. Но когда животные ушли слишком далеко, чтобы на них охотиться, масаи взмолились Нгаи, чтобы тот дал нам животное, которое не уйдет, и Он велел ждать семь дней».

Куньи берет полосу шкуры и держит ее одним концом к небесам, чтобы продемонстрировать наклонную плоскость, соединившую их с Землей. «Скот сошел к нам с небес, и все сказали: «Смотрите! Наш бог так добр, он послал нам такое прекрасное животное. У него есть молоко, прекрасные рога, оно разных цветов. В отличие от диких животных или буйволов, которые одноцветные».

В этом месте история становится неприятной. Масаи объявили, что весь скот предназначен для них, и выгнали бушменов из своих бомас. А когда бушмены попросили Нгаи дать и им скот для пропитания, Он отказался, но взамен предложил лук и стрелу. «Вот поэтому они до сих пор охотятся в лесах, вместо того чтобы пасти стада, как мы, масаи».

Куньи улыбается, его большие глаза поблескивают красным в лучах вечернего солнца, отбрасывающих зайчиков от подвесных бронзовых серег в форме конусов, оттягивающих мочки его ушей к подбородку. Масаи, объясняет он, научились сжигать деревья, чтобы создавать саванны для своего скота; огонь также отогнал малярийных комаров. Сантиан понимает, к чему он клонит: когда люди были всего лишь охотниками и собирателями, они мало отличались от любых других животных. А потом их избрал Бог и сделал пастухами, с божественным правом повелевать дикими животными, и их благосостояние росло.

Проблема в том, знает Сантиан, что масаи на этом не остановились.

Даже после того, как белые колонизаторы отняли так много пастбищ, кочевая жизнь все еще была возможна. Но каждый мужчина масаи взял себе трех жен, и так как каждая жена рожала по 5–6 детей, ей нужно было примерно 100 коров, чтобы их вырастить. И эти цифры росли вместе с ними. Когда Сантиан был ребенком, круглые бома стали иметь форму замочной скважины, потому что масаи добавили к ним поля пшеницы и кукурузы и начали оставаться на одном месте, чтобы их возделывать. Как только они занялись сельским хозяйством, все стало меняться.

Партуа оле Сантиан, относящийся к современному поколению масаи, у которых имелась возможность учиться, был отличником, выучил английский и французский и стал натуралистом. В 26 лет он был одним из немногих африканцев, получивших серебряный сертификат от Кенийской ассоциации профессиональных гидов сафари – самого высокого уровня. Он нашел работу в отделении экотуризма Масаи-Мара, кенийского продолжения танзанийского Национального парка Серенгети. Национальный парк Масаи-Мара объединяет области, отведенные исключительно для диких животных, со смешанными охранными зонами, где масаи, их стада и дикие животные могут сосуществовать так же, как это было всегда. Красная равнина Масаи-Мара, поросшая овсяной травой, отмеченная пустынными финиковыми пальмами и акациями с плоскими кронами, – такая же прекрасная саванна, как и любая другая в Африке. За исключением того, что преобладающим жвачным животным здесь является корова.

Часто Сантиан завязывает кожаные ботинки на своих длинных ногах и взбирается на холм Килелеони-Хилл, самую высокую точку в Масаи-Мара. Он достаточно дик, чтобы найти трупы импал, свисающие с ветвей деревьев, где их оставили храниться леопарды. С вершины Сантиан может видеть на 100 километров к югу территорию Танзании и огромное море зеленой травы Серенгети. Там призывно кричащие животные сбиваются в огромные июньские стада, которые скоро сольются, подобно талым водам, и прорвутся через границу, через реки, кипящие крокодилами, ожидающими их ежегодной миграции к северу, с львами и леопардами, дремлющими на ветвях, которым нужно лишь повернуться, чтобы убить.

Серенгети уже давно стал объектом горечи масаи: полмиллиона квадратных километров, откуда их изгнали в 1951 году, чтобы создать тематический парк, избавленный от ключевого вида, Homo sapiens, соответствующий ожиданиям выросших на продукции Голливуда туристов, считающих Африку девственной. Но натуралисты-масаи, подобные Сантиану, благодарны за это: Серенгети, благословенный прекрасными вулканическими почвами для лугов, стал банком генов для богатейшей концентрации млекопитающих на Земле, источником, из которого виды смогут в один прекрасный день разойтись и вновь заселить всю остальную планету, если до этого дойдет. Но каким бы он ни был огромным, натуралисты беспокоятся, как Серенгети сможет прокормить всех этих бесчисленных газелей, не говоря уже о слонах, если все вокруг превратится огороженные фермы.

Здесь недостаточно дождей для превращения всей саванны в пахотную землю. Но это не остановило увеличение численности масаи. До сих пор женатый всего на одной женщине, Партуа оле Сантиан хотел на этом остановиться. Но Нункоква, подруга детства, на которой он женился после завершения традиционного военного обучения, была в ужасе, узнав, что может оказаться в этом браке одной, без других женщин.

«Я натуралист, – объяснил он ей. – Если вся дикая среда обитания исчезнет, мне придется заняться сельским хозяйством». Пока не начался дележ земель, масаи считали занятие сельским хозяйством ниже достоинства тех, кого Господь избрал в пастыри скота. Они не станут портить дерновину, даже чтобы кого-нибудь похоронить.

Нункоква поняла. Но она остается женщиной масаи. Они сошлись на двух женах. Но она все еще хочет шесть детей. Он надеется удержаться на четырех; вторая жена, конечно же, тоже захочет их иметь.

Только одно, слишком страшное, чтобы думать о нем, может остановить все это размножение до того, как животные вымрут. Старик Куньи сказал это про себя. «Конец Земли, – так он его называет. – Со временем СПИД убьет всех людей. Звери заберут все это обратно».

СПИД еще не стал тем кошмаром масаи, каким он является для оседлых племен, но Сантиан видит, как мало до этого осталось. Когда-то масаи со своими коровами путешествовали по саваннам только пешком, с копьем на плече. Теперь некоторые из них посещают города, спят там с проститутками и распространяют СПИД по возвращении. Еще хуже водители грузовиков, которые теперь объявляются дважды в неделю и привозят бензин для пикапов, мотоскутеров и тракторов для продажи фермерам масаи. И даже молодые необрезанные девушки оказываются зараженными.

Может ли СПИД быть местью животных?

В землях, где нет масаи, например рядом с озером Виктория, куда животные Серенгети откочевывают каждое лето, производители кофе, слишком больные СПИДом, чтобы ухаживать за своими растениями, занялись более простым товаром, таким как бананы или древесный уголь из вырубаемых деревьев. Кофейные кусты, теперь уже дикие, 4,5 метра высотой и не подлежат возращению в культурное состояние. Сантиан слышал, как люди говорят, что им неважно, что нет лекарств, они не перестанут заводить детей. Так что сироты теперь живут с вирусом вместо родителей в деревнях, где все взрослые уже умерли.

Дома, в которых никто не обитает, разрушаются. Хижины из веток и грязи с крышами из навоза растаяли, оставив только наполовину законченные дома из кирпича и цемента, начатые торговцами с деньгами, полученными от езды на грузовиках. Травники забрали все деньги, а потом и сами заболели. В конце концов умерли и торговцы, и их подруги, и медики, а деньги исчезли; все, что осталось, – дома без крыш с растущими внутри акациями и зараженные дети, продающие себя, чтобы дожить до своей ранней смерти.

«Это убивает целое поколение будущих лидеров», – ответил Сантиан Куньи тем вечером, но старый масай понимает, что будущие лидеры не особенно нужны, если всем завладеют животные.

Солнце катится над Серенгети, заполняя небо игрой света. Когда оно исчезает за горизонтом, на саванну опускаются голубые сумерки. Накопленное за день тепло плывет вверх по склону Килелеони-Хилл и растворяется в закате. Следующий за ним холодный воздушный поток несет крики павианов. Сантиан натягивает «шука» – плотную одежду из красно-желтой «шотландки».

Может ли СПИД быть местью животных? Если так, то Pan troglodytes, наши отпрыски шимпанзе из утробы центральной Африки, явились инструментом нашего уничтожения. Вирус человеческого иммунодефицита, которым больно большинство, близок к обезьяньей разновидности, которую шимпанзе разносят, но сами не болеют. (Менее распространенный тип II похож на тот, который переносят редкие дымчатые мапгобеи[25], которых можно встретить в Танзании.) Инфекция, скорее всего, перешла к людям через подстреленных и съеденных обезьян. Обнаружив 4 % несовпадающих генов с генами наших ближайших родственников, вирус мутировал в смертельный.

Сделал ли нас переход в саванны более биохимически уязвимыми? Сантиан может идентифицировать любое млекопитающее, птицу, рептилию, дерево, паука и большую часть цветов, видимых насекомых и лекарственных растений в этой экосистеме, но некоторые слабые генетические изменения от него ускользают – как и от любого, ищущего вакцину от СПИДа. Ответ может скрываться в нашем мозге, так как размер мозга человека сильно отличается от того, которым обладают карликовые и обычные шимпанзе.

Очередной взрыв болтовни павианьего войска доносится до нас снизу. Возможно, они пристают к леопарду, развешивающему мясо импалы. Интересно, как самцы павианов, борющихся за статус альфа-самца, научились поддерживать мир друг с другом, чтобы совместно отгонять леопардов. У павианов второй по размеру после Homo sapience мозг среди приматов, и они единственные из всех приматов научились жить в саваннах, когда лесная среда обитания уменьшилась.

Если доминирующее копытное саванн – домашний скот – исчезнет, поголовье диких животных вырастет, чтобы занять его место. Если исчезнут люди, займут ли павианы наше? Может, их умственные способности подавлялись в голоцене, потому что мы их обогнали, первыми спустившись с деревьев? Без нас, стоящих на их пути, разовьется ли их мыслительный потенциал и загонит ли во внезапную эволюционную борьбу, полную побед и поражений, за каждую трещинку освобожденной нами ниши?

Сантиан встает и потягивается. Новая луна катится к экваториальному горизонту, ее концы загнуты наверх, как чаша, готовая поймать Венеру. Южный Крест и Млечный Путь занимают свои места. Воздух пахнет фиалками. Здесь, наверху, Сантиан слышит лесных сов, таких же как те, которых он слышал в детстве, пока леса вокруг их бома не превратились в поля пшеницы. Если посевы людей вернутся в исходное состояние мозаики из лесов и лугов и если павианы займут наше положение ключевого вида, будет ли им достаточно жить в этой чистой природной красоте?

Или любопытство и чистый восторг самолюбования своими все возрастающими возможностями загонят их и их планету на тот же край?

Часть II

Глава 7 Что распадается

Летом 1976 года Аллан Кэвнндер получил неожиданный звонок. Отель Constantia в Вароше должен был открыться под новым названием, простояв пустым около двух лет. Нужно многое сделать с электрикой – может ли он этим заняться?

Вот это был сюрприз. Вароша, курорт на восточном берегу средиземноморского острова Кипр, был недоступен с тех пор, как война разделила страну два года назад. Боевые действия велись всего месяц, пока ООН не вмешалась и не помогла заключить перемирие между турками и греками-киприотами. Буферная зона, так называемая зеленая линия, была проведена там, где находились противостоящие войска в момент прекращения огня. В столице, Никосии, зеленая линия блуждает, подобно пьянице, среди поврежденных пулями бульваров и домов. На узеньких улочках, где враги кололи друг друга штыками с балконов зданий напротив, буферная зона не более 3 метров в ширину. В сельской местности она расширяется до 8 километров. Турки теперь живут к северу, а греки – к югу от патрулируемой войсками ООН, заросшей сорняками полосы, прибежища зайцев и куропаток.

Когда в 1974 году началась война, большей части Вароша было всего лишь два года. Вытянувшийся вдоль песчаного полумесяца к югу от глубоководного порта Фамагусты, окруженного стенами города, датирующегося 2000 годом до н. э., Вароша был задуман греками-киприотами как кипрская Ривьера. К 1972 году высотные отели непрерывной линией стояли на 5 километров вдоль золотого пляжа Вароши, подпираемые кварталами магазинов, ресторанов, кинотеатров, летних домиков и жилых домов обслуживающего персонала. Место было выбрано за ласковые, теплые воды защищенного от ветра восточного побережья.

Единственным недостатком было решение, повторяемое практически каждым высотным отелем первой линии, – строиться как можно ближе к берегу. Слишком поздно они осознали, что после полудня пляж будет полностью находиться в тени, отбрасываемой стеной отелей.

Но у них не было особенно времени, чтобы беспокоиться об этом. Летом 1974 года разразилась война, а когда через месяц она приостановилась, греки-киприоты Вароши обнаружили, что их крупные вложения оказались на турецкой стороне. Им, как и всем жителям Вароши, пришлось бежать на юг, на греческую половину острова.

Размером примерно с Коннектикут, гористый Кипр плавает в спокойном аквамариновом море, окруженном несколькими странами, чье генетически связанное население часто недолюбливает друг друга. Этнические греки прибыли на Кипр примерно 4000 лет назад и жили последовательно под целой чередой завоевателей: ассирийцев, финикийцев, персов, римлян, арабов, византийцев, английских крестоносцев, французов и венецианцев. 1570 год принес еще одного – Оттоманскую империю. С ней пришли турецкие поселенцы, которые к XX веку составляли примерно две пятых населения острова.

После того как Первая мировая война положила конец Оттоманской империи, Кипр оказался британской колонией. Греки-островитяне, православные христиане, периодически восстававшие против оттоманских турок, были отнюдь не рады сменившим их британским правителям, и требовали объединения с Грецией. Мусульманское меньшинство турок-киприотов было против. Напряженность нарастала несколько десятилетий и некоторое количество раз взрывалась самым неприятным образом в 1950-х. В результате в 1960 году был достигнут компромисс – независимая Республика Кипр, где власть поделена между греками и турками.

К этому времени, однако, этническая ненависть стала привычкой: греки вырезали целые турецкие семьи, а турки яростно мстили. Военный переворот в Греции спровоцировал захват власти на острове при поддержке ЦРУ для демонстрации поддержки новых антикоммунистических правителей страны. Это позволило Турции в июле 1974 году послать войска для защиты турок-киприотов от поглощения Грецией. Во время последующей короткой войны обе стороны обвинялись в жестоком обращении с мирным населением по национальному признаку. Когда греки установили зенитные установки поверх высотных зданий прибрежного курорта Вароши, турецкие бомбардировщики атаковали их на произведенных в Америке самолетах, и варошские греки бежали, спасая жизнь.

Аллан Кавиндер, британский инженер-электрик, был на острове двумя годами раньше, в 1972-м. Он работал по всему Среднему Востоку по поручению лондонской фирмы и, когда увидел Кипр, решил здесь остаться. За исключением жарких июля и августа, погода на острове мягкая и безупречная. Он поселился на северном берегу, под горами, где деревни из желтого известняка жили урожаями олив и рожкового дерева, продавая свой товар на экспорт через порт в небольшом заливе города Кирения.

Когда началась война, он решил переждать, справедливо рассчитав, что после заключения мира на его умения будет немалый спрос. Вот только звонка из отеля он не мог предвидеть. После того как греки оставили Варошу, турки-киприоты решили не позволять селиться в заброшенных отелях кому вздумается, считая, что роскошный курорт будет более ценен в качестве козыря в предстоящих переговорах об окончательном примирении. Так что они обнесли все сетчатым забором, натянули колючую проволоку вдоль пляжа, поставили турецких солдат все это охранять и развесили знаки, запрещающие проникновение внутрь.

Однако через два года старый оттоманский фонд, которому принадлежала определенная собственность, включая самый северный отель Вароши, попросила разрешения переоборудовать его и снова открыть. С точки зрения Кавиндера, это был здравая идея. Четырехэтажный отель, новое название которого должно было стать Palm Beach, расположен достаточно далеко от моря, чтобы его терраса и пляж оставались солнечными и после полудня. Башня соседнего отеля, на которой некоторое время стоял греческий пулемет, обрушилась во время турецкой бомбардировки, но кроме ее развалин все остальное, увиденное Алланом Кавиндером, когда он первый раз вошел в охраняемую зону, казалось нетронутым.

Рис. 6. Заброшенный отель, Вароша, Кипр.

Фото Питера Йетса – репродукция Sole Studio

Жутковато нетронутым: его потрясло, как быстро люди его покинули. Книга регистрации была все еще открыта на августе 1974-го, когда работа внезапно остановилась. Ключи от комнат лежали там, где их бросили на стол регистрации. Окна с видом на море были оставлены открытыми, и задуваемый песок образовал маленькие дюны в холле. В вазах засохли цветы; маленькие чашечки турецкого кофе и посуда от завтрака, начисто вылизанные мышами, все еще стояли на своих местах на покрытых скатертями столах.

Его задача заключалась в возвращении в строй системы кондиционирования воздуха. Однако эта обычная работа оказалась весьма непростой. Южную, греческую часть острова ООН признает как управляемую законным кипрским правительством, а отдельное турецкое государство на севере признается только Турцией. Возможности заказать необходимые запчасти не было, а потому с турецкими войсками, охраняющими Варошу, договорились, чтобы те позволили ему по-тихому забирать аналогичные исправные части из кондиционеров других отелей.

Он бродил по покинутому городу. Около 20 тысяч человек жили и работали в Вароше. Асфальт и плитка потрескались; его не удивила трава на оставленных улицах, но увидеть так быстро выросшие деревья он не ожидал. Деревья акации низбегающей, быстрорастущего австралийского вида, использовавшегося для благоустройства территории отелей, пробились посреди улицы, некоторые достигли уже почти метровой высоты. Вьющиеся декоративные суккуленты выбрались из садиков отелей, пересекая дороги и карабкаясь по стволам деревьев. В витринах магазинов все еще были выставлены сувениры и лосьоны от загара; автосалон Toyota демонстрировал Corolla и Celica 1974 года. Сотрясения от взрывов бомб турецких ВВС, видел Кавиндер, взорвали стекла витрин. Манекены бутиков были одеты лишь наполовину, заграничные ткани их одежды изодраны в клочья, вешалки за ними полны, но густо покрыты пылью. Ткань детских колясок тоже порвана – он не ожидал, что так много их побросают. И велосипеды.

Фасады пустых отелей, 10 этажей расколотых раздвижных стеклянных дверей балконов с видом на море, доступны воздействию сил природы и стали огромными голубятнями. Все покрыто голубиным пометом. Крысы расселились по комнатам отеля, питаясь яффскими апельсинами и лимонами с бывших плантаций цитрусовых, поглощенных при строительстве Вароши. Колокола греческих церквей покрыты кровью и навозом живущих на колокольнях летучих мышей.

Полосы песка задуваются на бульвары и полы. Поначалу его поразило отсутствие запахов, за исключением странной вони из плавательных бассейнов отелей, большая часть которых была таинственным образом осушена и пахла так, словно была заполнена трупами. Вокруг них опрокинутые столы и стулья, порванные пляжные зонтики и разбросанные бокалы говорят о вечеринке, которая пошла как-то не так. Уборка всего этого обойдется недешево.

Шесть месяцев, в течение которых он разбирал и спасал кондиционеры, промышленные стиральные машины и сушилки и целые кухни, заполненные печами, грилями, холодильниками и морозильниками, его давила тишина. Она заставляет болеть уши, жаловался он жене. За год до войны он работал на британской военно-морской базе к югу от города и часто оставлял супругу в отеле наслаждаться дневным отдыхом на пляже. Когда он ее забирал, для немецких и британских туристов оркестр играл танцевальные мелодии. Теперь не осталось никаких оркестров, только бесконечный шум моря, который перестал быть успокаивающим. Песня ветра в открытых окнах стала воем. Воркование голубей оглушает. Отсутствие человеческих голосов, резонирующих в стенах, действует на нервы. Он продолжал прислушиваться к турецким солдатам, которым приказано стрелять по мародерам, так как не был уверен, что всем известно о его нахождении здесь на законных основаниях и что у него будет шанс это доказать.

Как оказалось, в этом проблемы не было. Он редко встречал охранников. И понимал, почему они избегают заходить в эту могилу.

Когда Метин Мюнир увидел Варошу четыре года спустя после окончания восстановительных работ Аллана Кавиндера, крыши провалились и деревья росли прямо изнутри домов. Мюнир, один из известнейших в Турции газетных обозревателей – турк-киприот, уехавший в Стамбул учиться, отправившийся домой воевать, когда начались проблемы, и вернувшийся обратно в Турцию, потому что неприятности все не кончались. В 1980 году он был первым журналистом, которому разрешили несколько часов побывать в Вароше.

Первое, на что он обратил внимание, – лохмотья белья, все еще висящего на веревках, где его оставили сушить. Но то, что больше всего его поразило, – не отсутствие жизни, а ее вибрирующее присутствие. С уходом построивших Варошу людей природа тщательно занялась его заселением. Вароша, всего лишь в 100 километрах от Сирии и Ливана, слишком теплый для циклов замерзания и таяния, но его плитка все равно расколота. К удивлению Мюнира, команда разрушителей состояла не только из деревьев, но и из цветов. Крохотные семена кипрского цикламена попали в трещины, проросли и сдвинули в сторону целые цементные плиты. Улицы покрылись рябью белых цветочных гребешков цикламена и его красивых пестрых листьев.

«Здесь понимаешь, – писал Мюнир своим читателям в Турции, – что даосы имеют в виду, когда говорят, что мягкое сильнее твердого».

Прошло двадцать лет. Сменилось тысячелетие. Когда-то турки-киприоты были уверены, что Вароша, слишком ценный, чтобы его потерять, заставит греков пойти на переговоры. Ни одна из сторон не могла предположить, что тридцать с лишним лет спустя Турецкая Республика Северного Кипра все еще будет существовать, отделенная не только от греческой Республики Кипра, но и от всего остального мира, нация парий для всех, кроме Турции. Даже миротворческий контингент ООН все там же, где и в 1974-м, по-прежнему патрулирует буферную зону, периодически полируя парочку все еще конфискованных, все еще новых «Тойот» 1974 года.

С уходом построивших Варошу людей природа тщательно занялась его заселением.

Ничего не изменилось, кроме Вароши, который приходит в более глубокие стадии упадка. Окружающие его забор и колючая проволока равномерно проржавели, но им уже нечего защищать, кроме призраков. Случайная эмблема «кока-колы» и реклама с ценами ночных клубов висят на дверях, которые уже больше трех десятков лет не видели посетителей и уже никогда не увидят. Распашные окна хлопали и остались открытыми, их переплеты освободились от стекла. Осыпавшаяся облицовка из известняка лежит в обломках. Толстые куски стен отвалились от зданий, за ними видны пустые комнаты, обстановка которых давным-давно куда-то исчезла. Краска поблекла; уцелевшая штукатурка под ней пожелтела до бледной патины. Там, где она осыпалась, дыры в форме кирпичей показывают, что скреплявший раствор уже растворился.

Если не считать снующих взад и вперед голубей, единственное, что движется, – скрипучий механизм последней работающей ветряной мельницы. Отели – молчаливые и лишенные окон, с отдельными обвалившимися балконами, добавившими в процессе падения новых разрушений, – все еще стоят вдоль побережья, когда-то мечтавшего сравняться с Каннами или Акапулько. На этой стадии ни у кого нет сомнений, что ничего уже не восстановишь. И это действительно так. Чтобы однажды снова привлечь туристов, Варошу придется снести и начать все сначала.

Чтобы однажды снова привлечь туристов, Варошу придется снести и начать все сначала.

А тем временем природа продолжает свой восстановительный проект. Дикие герани и филодендроны показались на отсутствующих крышах и спускаются по наружной стороне стен. Брахихитопы[26], мелии азедарах[27] и кусты гибискуса, олеандра и сирени торчат из закоулков, где сливаются в одно целое помещения и отрытое пространство. Дома исчезают под малиновыми горами бугенвиллей. Ящерицы и кнутовидные змеи снуют среди ростков дикого аспарагуса, опунций и трехметровой травы. Распространяющийся ковер из лимонного сорго наполняет воздух сладковатым запахом. По ночам у темного берега, свободного от любителей плавания при луне, ползают живущие здесь головастые и зеленые морские черепахи.

Остров Кипр по форме напоминает сковородку с длинной ручкой, вытянутой в сторону сирийского берега. Чаша размечена сеткой двух горных массивов и разделена широким центральным бассейном – и «зеленой линией», по одной горной цепи с каждой из сторон. Горы когда-то были покрыты алеппскими и корсиканскими соснами, дубами и кедрами. Лес из кипарисов и можжевельника заполнял всю центральную равнину между горными массивами. Оливы, миндаль и рожковое дерево росли на засушливых склонах со стороны моря. В конце плейстоцена карликовые слоны размером с корову и крохотные бегемоты, не крупнее домашней свиньи, бродили меж этих деревьев. Так как Кипр поднялся со дна моря и никогда не был связан с окружающими его тремя континентами, оба вида должны были достичь его вплавь. Около 10 тысяч лет назад за ними последовали люди. По меньшей мере одно место раскопок говорит о том, что последний карликовый бегемот был убит и приготовлен охотниками Homo sapiens.

Деревья Кипра ценились ассирийскими, финикийскими и римскими кораблестроителями; во время крестовых походов большая часть лесов пошла на корабли Ричарда Львиное Сердце. К тому времени популяция коз была настолько большой, что равнины остались безлесными. В XX веке в попытке возродить былые рощи были высажены плантации пинии. Но в 1995-м после длительной засухи почти все они вместе с остатками исходных лесов в северных горах взорвались пожаром от ударов молний.

Журналист Метин Мюнир был слишком огорчен, чтобы опять вернуться из Стамбула и посмотреть на свой родной остров, засыпанный пеплом, пока садовник, турк-киприот Хикмет Улусан, не убедил его в необходимости взглянуть на происходящее. И снова Мюнир увидел, как цветы обновляют кипрский ландшафт: сожженные предгорья покрыты ковром из алых маков. Некоторые семена маков, сказал ему Улусан, прожили 1000 или более лет, ожидая, когда огонь уберет деревья и маки смогут расцвести.

В деревне Лапта, расположенной высоко над северным побережьем, Хикмет Улусан выращивает фиги, цикламены, кактусы и виноград и почтительно ухаживает за старейшей на всем Кипре плакучей шелковицей. Его усы, ван-дейковская бородка и уцелевшие пучки волос побелели с тех пор, как молодым человеком он был вынужден покинуть южную часть острова, где его отец пас овец и возделывал виноград, оливки, миндаль и лимоны. До бессмысленной войны, разорвавшей остров на части, 20 поколений греков и турок мирно жили вместе в долине. Потом соседей забили дубинками до смерти. Они нашли смятое тело старой турчанки, пасшей козу – блеющее животное все еще было привязано к ее запястью. Это варварство, но турки тоже убивали греков. Смертельная взаимная ненависть народов не более объяснима или сложна, чем направленные на геноцид побуждения шимпанзе – природное явление, которое мы, люди, тщеславно или неискренне считали невозможным в цивилизованном обществе.

Из своего сада Хикмету видно лежащую внизу гавань Кирении, охраняемую византийским замком VII века, построенным на предшествовавших ему римских укреплениях. Крестоносцы и венецианцы последовательно брали его штурмом; потом пришли оттоманы, затем британцы, а теперь опять настала очередь турок. В служащем музеем замке можно увидеть один из редчайших экспонатов, целый греческий торговый корабль, обнаруженный в 1965 году, затонувший в полутора километрах от Кирении. Когда он пошел ко дну, его трюм был заполнен жерновами и сотнями керамических амфор с вином, оливками и миндалем. Груз был достаточно тяжелым, чтобы корабль увяз там, где течения занесли его илом. Углеродный анализ миндаля, скорее всего, собранного на Кипре за несколько дней до кораблекрушения, показал, что оно произошло около 2300 лет назад.

Защищенные от кислорода корпус и мачты корабля из алеппской сосны остались нетронутыми, правда, их пришлось обработать полиэтиленовыми смолами, чтобы те не разрушились при контакте с воздухом. Кораблестроители использовали гвозди из меди, которой Кипр был когда-то богат, а они не ржавеют. Также прекрасно сохранились свинцовые грузила и керамические амфоры разнообразных стилей, по которым можно опознать Эгейские порты их происхождения.

Трехметровой толщины стены и круглые башни замка, в котором выставлен корабль, построены из известняка, добытого на окружающих утесах и содержащего крохотных ископаемых, отложенных, когда Кипр был ниже уровня Средиземного моря. Однако с момента разделения острова замок и прекрасные старые склады из камня и рожкового дерева, стоящие вдоль берега, исчезли за уродливым скоплением казино-отелей – азартные игры и либеральное валютное законодательство оказались одними из немногих доступных средств поддержания экономики нации отверженных.

Хикмет Улусан едет на восток вдоль северного побережья Кипра, мимо еще трех замков из местного известняка, поднимающихся на зазубренных горах, стоящих вдоль узкой дороги. Над мысов с видом на топазовое Средиземное море видны остатки каменных деревушек, некоторым из них 6000 лет. До недавнего времени были видны также их террасы, наполовину вросшие стены и пристани. Однако с 2003 года еще одно иностранное вторжение вмешалось во внешний облик острова. «Единственное утешение, – грустит Улусан, – то, что оно ненадолго».

На этот раз не крестоносцы, а пожилые британцы, ищущие самое теплое место, где пенсионер среднего класса мог бы жить на покое, ведомые яростными девелоперами, обнаружившими, что недострана Северного Кипра – это последнее дешевое нетронутое место для строительства жилья с видом на море, оставшееся к северу от Ливии, да еще и с уступчивым законами по выделению участков. Внезапно бульдозеры начали расшвыривать 500-летние оливы, чтобы расширить дороги в предгорьях. На волне наличных платежей к берегу приплыли агенты по продаже недвижимости, вооруженные досками для рекламных объявлений, где к таким словам, как «Участки», «Горные виллы», «Прибрежные виллы» и «Виллы класса люкс», были добавлены древние средиземноморские топонимы.

Цены от £40 тысяч до £100 тысяч (от $75 тысяч до $185 тысяч) вызвали лихорадочную скупку земли, в пылу которой никто не обращал внимания на такие пустяки, как то, что греки-киприоты до сих пор предъявляют права на большую часть земель. Фонд по защите окружающей среды Северного Кипра тщетно протестовал против создания поля для гольфа, напоминая, что теперь придется импортировать воду из Турции гигантскими виниловыми контейнерами; что муниципальные мусорные свалки переполнены; что полное отсутствие очистных канализационных сооружений будет означать в пять раз большее количество жидких отходов, сливающихся в прозрачное море.

Каждый месяц все больше паровых экскаваторов пожирают побережье, как голодные бронтозавры, выплевывая оливы и рожковые деревья вдоль расширяющейся полосы из асфальтобетона в 50 километрах от Кирении, и конца этому не видно. Английский язык марширует по побережью и тянет за собой дурную архитектуру. Один за другим знаки анонсируют новейший участок с внушающим доверие британским названием, в то время как прибрежные виллы становятся все хуже качеством: бетон покрашен, но не оштукатурен; черепица под керамику из дешевого полимера; карнизы и окна, обрамленные сделанными по трафарету узорами из искусственного камня. Когда Хикмет Улусан видит кучу традиционных желтых плиток, уложенных перед голыми рамами городского дома, ожидающего стен, он понимает, что кто-то обдирает облицовку с местных мостов и продает ее подрядчикам.

Что-то кажется знакомым в этих известняковых квадратах, лежащих рядом с похожими на скелеты зданиями. Через некоторое время он понимает. «Это похоже на Варошу». Наполовину построенные дома на этапе возведения, окруженные строительным мусором, в точности напоминают полуруины Вароши на этапе разрушения.

Качество, если не что другое, упало очень сильно. Каждый рекламный щит, расхваливающий новенькие солнечные домики мечты на Северном Кипре, включает в самом низу указание

о гарантии на постройки: 10 лет. Если верить слухам, что застройщики не удосуживаются смывать морскую соль с пляжного песка, который они добывают для бетонной смеси, 10 лет могут оказаться как раз тем, сколько они простоят.

За новым полем для гольфа дорога снова сужается. За однополосными мостами с ободранными известняковыми украшениями и маленьким ущельем, заполненным миртом и розовыми орхидеями, она выходит на полуостров Карпасия, длинный ус, тянущийся к востоку по направлению к Леванту. Вдоль Карпасии стоят пустые греческие церкви, выпотрошенные, но выстоявшие свидетельства прочности каменной архитектуры. Каменные постройки были в числе первых вещей, отличавших оседлых людей от кочевых охотников и собирателей, чьи временные хижины из глины и плетенок жили не дольше, чем однолетняя трава. Каменные строения будут в числе последнего, что исчезнет после нашего ухода. В то время как современные недолговечные материалы будут разлагаться, мир пройдет по нашим следам к каменному веку, постепенно стирая память о нас.

Дорога бежит по полуострову, и пейзаж становится все более библейским, со старыми стенами, становящимися вновь холмами по мере того, как сила тяжести воздействует на глину под ними. Остров заканчивается песчаными дюнами, покрытыми солончаковым кустарником и фисташковыми деревьями. Пляж разровнен брюхами самок морских черепах.

Маленький известняковый холм увенчан одинокой раскидистой пинией. Тени на скале оказываются пещерами. Вблизи мягкая парабола низкой арки входа показывает, что она рукотворная. На этом продуваемом всеми ветрами конце земли, от которого до Турции по воде меньше 65 километров и всего на 30 километров больше до Сирии, начался каменный век на Кипре. Люди прибыли примерно в то же время, когда было построено самое древнее из известных каменных строений на земле – башня, возвышающаяся в старейшем из до сих пор обитаемых городов мира, Иерихоне. Каким бы примитивным ни было в сравнении с ней это кипрское жилище, оно представляет собой важный шаг, правда, предпринятый на 40 тысяч лет раньше жителями Южной Азии, достигнувшими Австралии, – мореплавателями, ушедшими за горизонт, за пределы видимости берега и нашедшими другой в ожидании их прихода.

Пещера неглубока, возможно, всего 6 метров, и на удивление теплая. Испачканный углем очаг, две лавки и ниши для спанья были вырублены в стенах из осадочных пород. Вторая комната, меньшего размера, практически квадратная, с квадратной входной аркой.

Останки австралопитеков в Южной Африке говорят о том, что мы были пещерными жителями по меньшей мере 1 миллион лет назад. В гротах на речном берегу рядом с Шове-Понт-д′Арк во Франции кроманьонцы не только обитали 32 тысячи лет назад, но и превратили их в наши первые художественные галереи, изобразив представителей европейской мегафауны, на которую охотились или к силе которых хотели обратиться.

Здесь нет ничего подобного: эти первые обитатели Кипра были борющимися первопроходцами, время эстетических переживаний ждало их впереди. Но их кости лежат под полом. Еще долго после того, как наши здания и то, что осталось от башни в Иерихоне, станут песком и землей, пещеры, в которых мы укрывались и впервые научились значению стен – включая то, что они прямо-таки просят искусства, – останутся. В мире без нас они будут ожидать следующего жильца.

Глава 8 Что останется

1. Сотрясения земли и небес

Так просто не поймешь, что именно держит огромный круглый купол бывшего стамбульского православного собора, инкрустированный мрамором и мозаиками, – Святой Софии. 31 метр в поперечнике, купол чуть меньше того, что венчает римский Пантеон, но зато существенно выше. Вдохновенный полет мысли архитекторов распределяет его вес на колоннаду арочных окон, служащих основанием, и кажется, что купол парит в воздухе. Прямой взгляд снизу вверх на его позолоченные небеса, висящие в 51 метре и непонятно каким образом удерживающиеся в этом положении, оставляет посетителя в состоянии веры в чудо и с легким головокружением.

В течение тысячи лет вес купола распределялся далее на такое количество усиленных внутренних стен, дополнительных полукуполов, арочных контрфорсов, парусов и угловых колонн, что турецкий гражданский инженер Мете Сёзен считает, что даже очень сильное землетрясение вряд ли его разрушит. Хотя именно это случилось с первым куполом, который упал всего через 20 лет после окончания строительства в 537 году н. э. Это несчастье привело ко всем последующим усилениям конструкции; и даже после этого сотрясения сильно повреждали церковь (ставшую мечетью в 1453 году) еще дважды, прежде чем Мимар Синан, величайший архитектор Оттоманской империи, не восстановил ее в XVI веке. Изящные минареты, добавленные оттоманами снаружи, однажды упадут, но даже в мире без людей, то есть без каменщиков, периодически расшивающих каменную кладку Айя-Софии, Сезен предполагает, что она, как и многие другие великие каменные строения Стамбула, доживет до следующего геологического периода.

А это много больше, чем мы, к сожалению, можем ожидать от остальной части его родного города. Правда, это не совсем тот же город. За свою историю Стамбул, ранее Константинополь, еще ранее Византий, так часто переходил из рук в руки, что трудно представить, что может его принципиально изменить, не говоря уже – разрушить. Но Мете Сезен считает, что первое уже не раз происходило, а последнее неминуемо, вне зависимости от того, останутся здесь люди или нет. Единственным отличием мира без людей будет то, что некому окажется подобрать обломки Стамбула.

Когда доктор Сезен, заведующий кафедрой проектирования в Университете Пердью (штат Индиана), впервые покинул Турцию в 1952 году для прохождения аспирантуры в США, в Стамбуле жил 1 миллион людей. Полвека спустя население выросло до 15 миллионов. Он определяет это как существенно больший сдвиг парадигмы, чем предыдущие трансформации из дельфтского в римский, а затем в православный византийский, в католический крестоносцев и, наконец, в мусульманский – во всех его оттоманских или республиканских вариациях.

Доктор Сезен смотрит на это отличие глазами инженера. В то время как предыдущие культуры завоевателей создавали великолепные памятники самим себе, вроде Айи-Софии или стоящей рядом Голубой Мечети, архитектурное выражение нынешних толп проявляется в более чем миллионе многоэтажных домов, втиснутых в узенькие улочки Стамбула, – зданий, по его мнению, обреченных на крайне короткий срок службы. В 2005 году Сезен и его международная команда из экспертов по архитектуре и сейсмической устойчивости предупредила турецкое правительство, что в течение 30 лет произойдет очередная подвижка по линии Северного Анатолийского сдвига, находящегося к востоку от города. Когда это случится, упадет 50 тысяч многоквартирных домов.

Он все еще ожидает ответа, хоть и сомневается, что хоть кто-нибудь сможет предложить меры по предотвращению того, что его экспертиза считает неизбежным. В сентябре 1985 года правительство США в срочном порядке отправило Сезена в Мехико для оценки последствий для здания посольства землетрясения силой 8,1 балла, разрушившего около 1000 строений. Высокой степени устойчивости сооружение, которое он исследовал за год до этого, было невредимо. Однако по обе стороны от него по Авенида Реформа и на соседних улицах многие высотные офисные и многоквартирные здания и отели оказались разрушены.

Это было одно из худших землетрясений в истории Латинской Америки. «Но оно коснулось только делового центра. То, что произошло в Мехико, – ерунда в сравнении с тем, что ждет Стамбул».

Единственное, что роднит эти два несчастья, прошедшее и будущее, – то, что практически все здания, которые были или будут разрушены, строились после Второй мировой войны. Турцию эта война не затронула, но ее экономика пострадала так же, как и у всех. По мере восстановления промышленности в послевоенном европейском буме тысячи крестьян приезжали в города в поисках работы. Как европейская, так и азиатская часть пролива Босфор, оседланного Стамбулом, заполнились шести– и семиэтажными жилыми домами из железобетона.

«Но качество этого бетона, – сообщил Мете Сезен турецкому правительству, – лишь 1/10 от того, которое вы найдете, к примеру, в Чикаго. Прочность и качество бетона зависят от количества использованного цемента».

В те времена сложности были связаны как с экономическими соображениями, так и с доступностью. Но по мере роста населения Стамбула проблема лишь увеличивалась, и для размещения все большего количества людей строились дополнительные этажи. «Успешность бетонного или каменного здания, – объясняет Сезен, – зависит от того, какая нагрузка ложится на первый этаж. Чем больше этажей, тем тяжелее здание». Опасность возникает, когда жилые этажи надстраиваются над домами, где первые этажи используются под магазины и рестораны. Большая часть из них – открытые коммерческие пространства, в которых нет внутренних колонн или несущих стен, потому что при строительстве не предполагалось, что им придется поддерживать больше одного этажа.

Дополнительные осложнения вызывает то, что достроенные этажи в соседних зданиях редко совпадают по высоте, что дает неравномерную нагрузку на общие для них стены. Еще хуже, по словам Сезена, если в верхней части стены оставляют пространство для вентиляции или из экономии материалов. Когда во время землетрясения здание раскачивается, колонны в неполной части стены обламываются. В Турции по такому проекту построены сотни школ. Когда кондиционеры не по карману, в тропиках от Карибов и Латинской Америки до Индии и Индонезии эти дополнительные незаполненные пространства особенно популярны в качестве способа избавиться от жары и завлечь прохладный ветерок. В развитом мире аналогичный недостаток конструкции часто встречается в постройках без систем управления климатом, к примеру на крытых парковках.

Опасность возникает, когда жилые этажи надстраиваются над домами, где первые этажи используются под магазины и рестораны.

В XXI веке, когда большинство населения живет в городах и значительная их часть бедна, мы видим все новые дешевые вариации на тему железобетона: по всей планете стоят нагромождения из купленного по дешевке, которые развалятся в мире без людей и сделают это еще быстрее, если город находится рядом с линией сброса тектонического напряжения. Когда в Стамбуле грянет землетрясение, его узкие кривые улочки будут настолько плотно забиты обломками тысяч пострадавших домов, что, по оценкам Сезена, большую часть города придется закрыть лет на 30, пока не удастся разобрать завалы после столь основательного разрушения.

Это в том случае, если будет кому заниматься разборкой завалов. Если нет и если Стамбул останется городом, в котором каждый год зимой идет снег, то циклам таяния и замерзания придется немало потрудиться над последствиями землетрясения, чтобы обратить их в песок и почву поверх брусчатки и асфальта. Каждое землетрясение приводит к пожарам; в отсутствие пожарных команд красивые старые деревянные особняки оттоманских времен вдоль Босфора добавят золы от давным-давно вырубленных подчистую кедров к формированию нового слоя почвы.

И хотя купола мечетей, подобно Айе-Софии, сначала выживут, сотрясение расшатает их кладку, и таяние и замерзание будут работать над скрепляющим ее раствором, пока камни и кирпичи не начнут падать. И неизбежно, как и в 4000-летней Трое в 280 километрах ниже по эгейскому побережью, останутся только стены храма – они будут стоять погребенными.

2. Terra Firma

Если Стамбул просуществует достаточно долго, чтобы завершить строительство запланированной системы метро – включая линию под Босфором, которая свяжет Европу и Азию, – то, поскольку его пути не будут пересекать линию тектонического сброса, оно останется нетронутым, хоть и забытым, надолго после того, как город на поверхности перестанет существовать. (Туннели метро, которые пересекают подобные линии, как, к примеру, система скоростных поездов залива Сан-Франциско и Нью-Йорк-Сити, ждет иная судьба.) В столице Турции Анкаре центральный нерв метро расширяется в огромный подземный торговый район с мозаичными стенами, акустическими потолками, электронными рекламными объявлениями и аркадами магазинов – организованное подземное царство в сравнении с какофонией улиц наверху.

Подземные магазины Анкары; московское метро, с глубокими тоннелями и освещенными люстрами, похожими на музеи подземными станциями, известное как одно из наиболее элегантных мест города; монреальская подземная деревня из магазинов, торговых центров, офисов, квартир и лабиринтов переходов, отражающих город в миниатюре и дающих доступ к старомодным зданиям на поверхности, – все эти подземные творения имеют самые высокие шансы среди построенных человеком зданий дожить до того, что будет происходить на этом месте после исчезновения человечества с лица земли.

Но не они окажутся самыми древними. В трех часах езды к югу от Анкары в центре Турции расположена область, название которой, Каппадокия, якобы означает «Страна прекрасных лошадей». Но это должно быть ошибкой, возможно, результатом неправильного произношения более подходящего названия на каком-нибудь из древних языков, потому что даже крылатые лошади не смогли бы отвлечь внимания от этого пейзажа – или от того, что лежит под ним.

В 1963 году Джеймс Мелларт, археолог из Лондонского университета, обнаружил в Турции фреску, считающуюся на настоящий момент времени самым древним изображением пейзажа. Ей от 8000 до 9000 лет, и это также самая древняя работа, выполненная на созданной человеком поверхности: в данном случае на оштукатуренной стене из глиняного кирпича. Откровенно двумерная, 2,5-метровая фреска представляет собой уплощенное изображение действующего вулкана с двумя вершинами. Вырванные из контекста, компоненты изображения не имеют никакого смысла: сам вулкан, нарисованный охряной краской на покрытой влажной известкой стене, может быть принят за флягу или даже за две отделенные от тела груди – в этом случае за соски самки леопарда, так как они интереснейшим образом покрыты темными пятнами. А вулкан кажется расположенным на куче коробок.

Однако с точки зрения места, где фреска была обнаружена, ошибиться в изображенном невозможно. Двуглавая форма вулкана совпадает с силуэтом Хасандага (3253 метров) в 64 километрах к востоку, высокой отвесной горы, нависающей над плато Конья в центральной Турции. Все вместе, коробки образуют примитивный план города, который многие ученые считают первым в мире, Чатал-Хююком, вдвое старше египетских пирамид – и который при населении около 10 тысяч был существенно крупнее своего современника Иерихона.

Все, что от него осталось к тому моменту, когда Мелларт начал раскопки, – небольшой холм, возвышающийся над полями пшеницы и ржи. Первыми найденными предметами были сотни обсидиановых наконечников, которые могут объяснить черные пятна, так как вулкан Хасандаг служил источником этого материала. По неизвестным причинам Чатал-Хююк был покинут. Стены из глиняного кирпича его коробок-домов упали друг на друга, и эрозия сгладила прямые углы его зданий, превратив в мягкую параболу. Еще 9000 лет, и парабола изгладится до прямой.

Однако на противоположном склоне Хасандага произошло нечто совсем другое. То, что сегодня называется Каппадокией, начиналось как озеро. В течение миллионов лет частых вулканических извержений его чаша заполнялась слоями пепла, все выше и выше, на сотни метров в высоту. А когда котел наконец остыл, они затвердели и стали туфом, породой с весьма примечательными свойствами.

Последнее мощнейшее извержение 2 миллиона лет назад расстелило мантию лавы, оставившую тонкий налет базальта поверх 25 тысяч квадратных километров рассыпчатого серого туфа. Потом он остыл, а климат стал более суровым. Дождь, ветер и снег принялись за работу, циклы таяния и замерзания создавали трещины и раскалывали базальтовое покрытие, а влага просачивалась и растворяла туф под ним. По мере эрозии образовывались провалы. В результате появились сотни стоящих бледных, тонких, остроконечных скал, каждая покрыта, наподобие гриба, капюшоном более темного базальта.

В туристических брошюрах их называют сказочными башнями – благовидное описание, но вряд ли первое, которое приходит на ум. Магическая версия, однако, превалирует, потому что окрестные холмы из туфа привлекли для их вытачивания не только ветер и воду, но и руки людей с воображением. Города Каппадокии строились не столько на, сколько в земле.

Туф достаточно мягок для того, чтобы целеустремленный пленник мог прокопать себе путь к бегству из тюрьмы ложкой. Однако при контакте с воздухом он застывает, образуя гладкую, похожую на лепнину оболочку. К 700 году до н. э. люди с железным инструментом закапывались в каппадокийские откосы и даже выдалбливали волшебные башни. Подобно деревне луговых собачек, поставленной набок, поверхность каждой из скал была скоро пронизана отверстиями – некоторые из них достаточно большие для голубя, или для человека, или для трехэтажного отеля.

Дыры для голубей – сотни тысяч полукруглых ниш, выдолбленных в стенах и скалах долины, – были предназначены для привлечения голубей из-за того же, из-за чего люди в современных городах гоняют их городских родственников: обильного гуано. Голубиный помет, использовавшийся для подкормки винограда, картофеля и прославленных сладких абрикосов, настолько ценился, что вырубленные внутренние стены голубятен украшены настолько же искусно, как и пещерные церкви Каппадокии. Это архитектурное поклонение крылатым собратьям продолжалось до тех пор, пока здесь в 50-х годах XX века не появились искусственные удобрения. С тех пор каппадокийцы не строят голубятен. (Как и церквей. До оттоманского обращения Турции в ислам на каппадокийских плато и горных склонах их было вырезано более 700.)

В течение миллионов лет частых вулканических извержении его чаша заполнялась слоями пепла, все выше и выше, на сотни метров в высоту.

Большая часть современных дорогих жилищ здесь состоит из роскошных вырезанных в туфе домов, со столь же претенциозными барельефами на фасадах, как у любых других дворцов по всему миру, а тут еще и с видом на горы в комплекте. Бывшие церкви используются как мечети; призыв муэдзина к вечерней молитве, отдающийся эхом среди гладких туфовых стен и шпилей, вызывает образ молящихся гор.

В один из далеких дней эти рукотворные пещеры – и даже природные и из более прочного камня, чем вулканический туф, – сточатся. Однако в Каппадокии следы пребывания человека продержатся дольше, чем в других местах, потому что тут люди уютно устроились не только в стенах плато, но и под равнинами. Глубоко. Если когда-нибудь полюса Земли сдвинутся и ледники пробьют себе дорогу через центральную Турцию, сглаживая на своем пути все те остатки рукотворных строений, которые еще будут стоять, здесь они лишь поскребут по поверхности.

Никому неизвестно, сколько подземных городов прячется под Каппадокией. Пока что найдено восемь, а также множество небольших деревень, но, без сомнения, есть и еще. Самый крупный из них, Деринкую, был открыт лишь в 1956 году, когда местный житель, решивший расчистить подсобку своего пещерного дома, пробил стену и обнаружил за ней комнату, которой раньше не видел, ведшую в еще одну и еще. В результате археологи-спелеологи обнаружили лабиринт из сквозных комнат, спускающийся по меньшей мере на 18 этажей и 85 метров, достаточно просторный для 30 тысяч человек, – и часть еще только предстоит раскопать. Один туннель, по которому в ширину могут пройти три человека в ряд, связывает этот город с другим, в 9 километрах от него. Другие переходы показывают, что когда-то вся Каппадокия, над и под землей, была связана системой подземных ходов. Многие до сих пор используют туннели этой древней подземки в качестве погребов.

В отличие от речного ущелья, самые ранние сегменты здесь расположены ближе всего к поверхности. Некоторые считают, что первыми их строителями были хетты библейских времен, спрятавшиеся под землю от мародеров-фригийцев. Мурат Эртуирул Гюляз, археолог из музея Невшехира (Каппадокия), согласен с тем, что хетты здесь жили, но сомневается, что они были первыми.

Гюляз, гордый местный житель с усами, густыми, как хороший турецкий ковер, работает на раскопках Ашиклы-Хююк, маленького каппадокийского холма, хранящего остатки поселения более древнего, чем даже Чатал-Хююк. Среди находок – десятитысячелетние каменные топоры и обсидиановые орудия, способные резать туф. «Подземные города существовали уже в доисторические времена», – утверждает он. Именно это, по его словам, объясняет грубую вырубку верхних комнат в сравнении с ровными прямоугольниками на нижних этажах. «Позднее каждый новоприбывший продолжал закапываться глубже».

Рис. 7. Подземный город Дерикую, Каппадокия, Турция. Фото Мурата Эртуирула Гюляза

Как будто они не могли остановиться, одна культура завоевателей за другой, оценив преимущество скрытого под поверхностью мира. Подземные города освещались факелами или зачастую, как обнаружил Гюляз, лампами с льняным маслом, которые давали достаточно тепла для поддержания комфортной температуры. Как раз температура могла послужить первопричиной того, что люди начали их копать в качестве убежища на зимнее время. Но последующие волны хеттов, ассирийцев, римлян, персов, византийцев, турков-сельджуков и христиан обнаруживали эти норы и логова, расширяли и углубляли их с одной и той же основной целью – для защиты. Последние двое даже расширили исходные верхние помещения, чтобы использовать их в качестве подземных стойл для лошадей.

Запах туфа, висящий над Каппадокией, – прохладный, глиняный, с оттенком ментола, – внизу усиливается. Его свободная природа позволяет выкапывать ниши под лампы, и все же туф прочен настолько, что Турция предполагала в 1990 году использовать эти нижние города в качестве бомбоубежищ на случай разрастания войны в Персидском заливе.

В подземном городе Деринкую на этаже под конюшнями были закрома с кормом для скота. Дальше располагались общественные кухни с земляными печами под трехметровыми потолками, каменные дымоходы, отводившие дым от очагов на 2 километра в сторону, чтобы враги не догадались об их местонахождении. По этой же причине вентиляционные шахты также проложены с наклоном.

Обширные склады и тысячи глиняных сосудов и амфор свидетельствуют, что тысячи людей жили здесь месяцами, не видя солнца. С помощью вертикальных коммуникационных шахт можно было общаться с людьми на любом уровне. Подземные колодцы обеспечивали их водой; подземные водостоки предотвращали затопление. Часть воды подводилась по туфовому трубопроводу к подземным винокурням и пивоварням, оснащенными бродильными чанами из туфа и базальтовыми мельничными жерновами.

Возможно, эти напитки были необходимы, чтобы сгладить эффекты клаустрофобии, навеваемой проходами между уровнями по лестницам, специально построенными такими низкими, узкими и извилистыми, чтобы любым завоевателям пришлось бы продвигаться медленно, согнувшись и в цепочке по одному. Их было бы легко убивать, когда они появлялись по очереди – если, конечно, они бы сюда добрались. Лестницы и рампы каждые 10 метров прерываются лестничными площадками, оборудованными раздвижными дверями каменного века – полутонными каменными колесами высотой от пола до потолка, которые можно вкатить и перекрыть проход. Пойманные в ловушку между парой таких дверей, незваные гости быстро бы заметили, что дыры над ними – не вентиляционные шахты, а трубы для поливания таких как они горячим маслом.

Тремя этажами ниже под этой подземной крепостью есть комната со сводчатым потолком и скамейками, обращенными к каменной кафедре, – школа. Еще ниже – несколько уровней жилых помещений, расположенных вдоль подземных улиц, ветвящихся и пересекающихся на нескольких квадратных километрах. Здесь есть двойные альковы для родителей с детьми и даже игровые комнаты с неосвещенными туннелями, приводящими на то же место.

Еще дальше, восьмью уровнями ниже, в Деринкую два просторных помещения с высокими потолками соединены крестом. Несмотря на то что из-за постоянной влажности не сохранилось ни фресок, ни росписей, это церковь, в которой христиане VII века, пришедшие из Антиохии и Палестины, молились и укрывались от арабских завоевателей.

Под ней – маленькая кубическая комнатка. Это временный склеп, где можно было держать умерших, пока не минует опасность. По мере того как Деринкую и другие подземные города переходили из рук в руки и от цивилизации к цивилизации, их население всегда возвращалось на поверхность, чтобы похоронить своих в почве, где под солнцем и дождем росла пища.

Они были созданы, чтобы жить и умирать на поверхности, но однажды, когда мы все уже давно уйдем, подземные города, построенные ими для защиты, сохранят память о человечестве, став последними – хоть и скрытыми – свидетелями того, что когда-то мы были здесь.

Глава 9 Полимеры вечны

Портовый город Плимут в юго-западной Англии уже не входит в число живописных городов Британских островов, хотя до Второй мировой войны он им являлся. За шесть ночей в марте и апреле 1941 года бомбы нацистов разрушли 75 тысяч зданий во время того, что вошло в историю под названием Плимутского блица. Когда уничтоженный центр города возводили заново, поверх изогнутых булыжных улочек Плимута была положена современная бетонная сеть, погребая средневековое прошлое.

Но основная история Плимута таится на его границах, в природной гавани, созданной слиянием двух рек, Плима и Тамара, в месте их впадения в Ла-Манш и Атлантический океан. Здесь тот Плимут, из которого отплыли пилигримы; они назвали место высадки на другом берегу океана в его честь. Все три тихоокеанские экспедиции капитана Кука начинались здесь, как и кругосветное путешествие сэра Френсиса Дрейка. А 27 декабря 1831 года «Бигль» отплыл из Плимутской гавани с 22-летним Чарльзом Дарвином на борту.

Морской биолог из Университета Плимута Ричард Томпсон проводит много времени, бродя по исторической части Плимута. Он специально приходит сюда зимой, когда пляжи вдоль дельты гавани пусты, – высокий мужчина в джинсах, ботинках, голубой ветровке и флисовом свитере на «молнии», с непокрытой лысой головой, длинными пальцами без перчаток, наклонившись, он перебирает песок. Докторская диссертация Томпсона посвящена липкой субстанции, которую любят есть моллюски типа морских блюдечек и литторин: диатомеям, цианобактериям, морским водорослям и цепляющимся за них крохотным растениям. Но то, что принесло ему известность, связано не столько с морскими существами, сколько с распространением в океане того, что никогда не было живым.

В то время он еще этого не понимал, но дело его жизни начиналось в 1980-х, когда он был студентом, проводившим выходные в ливерпульском подразделении национальной организации по очистке пляжей Великобритании. В выпускном году 170 его единомышленников собрали тонны мусора по 137 километрам береговой зоны. Помимо предметов, явно выброшенных из лодок, к примеру греческих коробок из-под соли и итальянских бутылочек из-под масла, по этикеткам можно было понять, что большую часть отходов ветер гонит на восток из Ирландии. Похоже, что любая упаковка, удерживающая достаточно воздуха, чтобы торчать над водой, следует ветровым течениям, которые в этих широтах восточные.

Меньшие, менее выпуклые предметы, однако, явно контролируются водными течениями. Каждый год, составляя отчеты своего отряда, Томпсон замечал все больше мусора все меньшего и меньшего размера среди привычных бутылок и автомобильных покрышек. Он и еще один студент начали собирать образцы песка вдоль береговых полос пляжей. Они отсеивали мельчайшие частицы того, что имело неприродный характер, и пытались идентифицировать их под микроскопом. Но это оказалось сложным: образцы были, как правило, слишком мелкими, чтобы указать на бутылки, игрушки или устройства, от которых откололись.

Он продолжил работать на ежегодной очистке пляжей во время аспирантуры в Ньюкасле. Когда он защитил докторскую диссертацию и занялся преподаванием в Плимуте, его факультет приобрел инфракрасный спектрометр с преобразованием Фурье, устройство, пропускающее микролуч через вещество, а затем сопоставляющее его инфракрасный спектр с данными из базы известных веществ. Теперь он мог разобраться с тем, что видел, но это только усилило его беспокойство.

«Как вы думаете, что это?» Томпсон ведет посетителя вдоль берега дельты реки Плим, рядом с местом ее впадения в море.

Всего через несколько часов после восхода луны вода ушла почти на 200 метров, обнажив песчаную отмель, усеянную ламинариями и ракушками. Легкий ветерок скользит по поверхности приливных водоемов, разбивая отражения рядов домов на холмах. Томпсон склоняется над полоской отходов, оставленной приливной кромкой волн, разбившихся о берег, пытаясь найти что-нибудь узнаваемое: мотки нейлоновой веревки, шприцы, вскрытые пластиковые контейнеры для еды, половинку корабельного плотика, раскрошенные остатки пенопластовой упаковки и бутылочные крышки всех цветов радуги. Самые многочисленные – разноцветные пластиковые стерженьки от палочек для чистки ушей. Но встречаются также и странные маленькие предметы одинаковой формы, которые он и просит всех опознать. Среди веточек и полосок водорослей в его пригоршне песка мелькает несколько десятков голубых и зеленых пластиковых цилиндров около 2 миллиметров высотой.

«Это называется гранулят. Сырье для производства пластика. Его растапливают и делают самые разнообразные вещи». Он проходит немного вперед и зачерпывает новую пригоршню. И в ней снова заметны те же пластиковые кусочки: бледно-голубые, зеленые, красные и коричневые. Каждая пригоршня содержит примерно 20 % пластика, и в каждой по меньшей мере 30 гранул.

«Этот гранулят можно найти сегодня практически на любом берегу. Судя по всему, весь он с одной фабрики».

Но поблизости нет пластикового производства. Гранулы проделали с каким-то течением немалый путь, пока не были выброшены здесь – собраны и подхвачены ветром и приливом.

В лаборатории Томпсона в Университете Плимута аспирант Марк Браун распаковывает завернутые в фольгу образцы с пляжа, присланные в прозрачных застегнутых пакетах от коллег по всем миру. Он высыпает их в стеклянную делительную воронку, заполненную концентрированным раствором морской соли, чтобы заставить всплыть пластиковые частицы. Он отбирает те, которые кажутся ему знакомыми, к примеру вездесущие палочки для чистки ушей, и проверяет их под микроскопом. Что-нибудь действительно необычное поступает на инфракрасный спектрометр с преобразованием Фурье.

На идентификацию каждого образца уходит больше часа. Около трети оказывается природными волокнами, такими как водоросли, еще треть – пластиком, и еще треть не поддается опознанию – что означает, что у них нет соответствующего образца в базе полимеров, или что частица пробыла в воде очень долго и обесцветилась или что она слишком мала для их прибора, который анализирует фрагменты не менее 20 микрон – чуть тоньше человеческого волоса.

«Это значит, что мы недооцениваем количество находимого пластика. Честный ответ – мы не знаем, сколько его на самом деле».

Зато им точно известно, что его много больше, чем когда-либо раньше. В начале XX века плимутский морской биолог Алистер Харди разработал прибор, который можно было тянуть за кораблем антарктической экспедиции в 10 метрах под водой для взятия образцов криля – похожих на креветок размером с муравья беспозвоночных, на которых покоится большая часть пищевой цепочки планеты. В 1930-х он модифицировал прибор для измерения планктона еще меньших размеров. Он использовал рабочее колесо для протяжки шелковой ленты, примерно так же как в общественных туалетах функционирует податчик тканевых полотенец. Когда шелк оказывается снаружи, на нем оседает планктон, содержащийся в проходящей через него воде. Каждое полотно шелка может работать на сборе образцов в течение 500 морских миль[28]. Харди сумел убедить английские торговые суда, использующие коммерческие морские пути по всей Северной Атлантике, в течение нескольких десятков лет тянуть его «непрерывный регистратор планктона», собрав настолько ценную базу данных, что в результате он был посвящен в рыцари за вклад в океанологию.

Он собрал настолько много образцов вокруг Британских островов, что только каждый второй из них был проанализирован. Десятки лет спустя Ричард Томпсон понял, что оставшиеся образцы, находящиеся в плимутском хранилище с искусственным микроклиматом, представляют собой мемориальную капсулу, сохранившую свидетельство растущего загрязнения. Он выбрал два маршрута из северной Шотландии, на которых образцы собирались регулярно: один в Исландию, другой на Шетландские острова. В поисках старого пластика его команда тщательно изучала рулоны шелка, воняющего химическими консервантами. Не было смысла исследовать образцы, собранные до Второй мировой войны, потому что тогда пластика практически не было, за исключением бакелита, использовавшегося в телефонах и радио, приборах настолько долговечных, что они пока не попали в цепочку отходов. Одноразовую пластиковую упаковку тогда еще не изобрели.

К 1960-м им было обнаружено все возрастающее количество разнообразных пластиковых частиц. К 1990-м образцы пестрели тройным объемом кусочков акрила, полиэстера и других синтетических полимеров в сравнении с образцами тридцатилетней давности. Особенно беспокоило то, что регистратор планктона собрал весь этот пластик в 10 метрах под поверхностью, взвешенный в воде. Так как пластик преимущественно плавает на поверхности, полученные результаты говорили лишь о малой доле того, сколько его было на самом деле. Но дело не только в том, что количество пластика в океане растет, но и в том, что начали появляться все меньшие частицы – достаточно мелкие, чтобы переноситься крупными морскими течениями.

Команда Томпсона пришла к выводу, что медленное механическое воздействие – волны и приливы, бьющие в берега и превращающие скалы в пляжи, – делает то же и с пластиком. Самые крупные, наиболее заметные предметы, болтающиеся в прибое, постепенно становятся все меньше. В то же самое время нет ни малейших признаков того, что пластик разлагается под воздействием микроорганизмов, даже когда расколот на крохотные кусочки.

«Мы представили, как он все сильнее измельчается и превращается в своего рода пыль. И поняли, что это измельчение может привести лишь к большим проблемам».

Он слышал страшные истории о морских выдрах, подавившихся полиэтиленовыми кольцами от 6-баночных упаковок пива; о лебедях и чайках, задушенных нейлоновыми сетями и рыболовными лесками; о мертвой зеленой морской черепахе на Гавайях, в желудке которой были найдены карманная расческа, 30 сантиметров нейлоновой веревки и колесо от игрушечного грузовика. Его личным худшим опытом было изучение трупов глупышей, выброшенных на берега Северного моря. У 95 % из них в желудках был пластик – в среднем 44 кусочка на птицу. Пропорциональное этому количество для человека будет около полутора килограммов.

Послужил ли пластик причиной их гибели, понять невозможно, но это довольно вероятно, потому что у многих скопления несъедобной пластмассы заблокировали внутренности. Томпсон предполагает, что если более крупные куски пластика будут разламываться на маленькие частицы, вероятно, что маленькие существа станут их поедать. Он устроил эксперимент в аквариуме, поселив в нем питающимися донными отложениями червей-пескожилов, усоногих раков, фильтрующих органические вещества, взвешенные в воде, и песчаных блох, едящих выброшенные на песок отходы. Во время эксперимента для каждого из видов были предложены пластиковые частицы и волокна размером, доступным для поедания. И каждое из животных их проглотило.

Если частицы оставались во внутренностях, они приводили к закупорке со смертельным исходом. А если они были достаточно малы, то проходили через пищеварительную систему беспозвоночных и появлялись без каких-либо видимых изменений с другой стороны. Означает ли это, что пластик настолько стабилен, что нетоксичен? В какой момент он начнет разлагаться естественным путем – и не будет ли в результате выпущен какой-нибудь химикат, опасный для живых организмов в отдаленном будущем?

Ричард Томпсон не знает. И никто не знает, потому что пластик появился не так давно, чтобы мы знали, как долго он просуществует и что с ним произойдет в дальнейшем. Его команда пока что идентифицирована девять различных видов, плавающих в море: разновидности акрила, нейлона, полиэстера, полиэтилена, полипропилена и поливинилхлорида. И он знает, что скоро все живое будет это поедать.

«Когда пластик превратится в пыль, его будет глотать даже зоопланктон».

Два источника пластиковых частиц раньше не приходили в голову Томпсона. Пластиковые пакеты забивают все, начиная от сточных труб и кончая пищеводами морских черепах, которые принимают их за медуз. Постепенно начали появляться специально разработанные версии пакетов, подверженных воздействию микроорганизмов. Команда Томпсона испробовала их. Большая часть оказалась простой смесью целлюлозы и полимеров. После того как целлюлозный крахмал разлагался, оставались тысячи прозрачных, практически незаметных пластиковых частиц.

Надписи на некоторых пакетах гласили, что они будут разлагаться в компостных кучах, когда температура, повышающаяся за счет гниения органического мусора, превысит 37,8 °C. «Может, и будут. Но этого не произойдет ни на песке, ни в соленой воде». Это он выяснил, привязав такие мешки к причалу в гавани Плимута. «Через год с ними все еще можно было ходить за продуктами».

Еще возмутительнее оказалось то, что выяснил его аспирант Марк Браун, покупая косметику. Браун открывает верхний ящик лабораторного шкафа. Внутри – изобилие женских косметических продуктов: гели для душа с эффектом массажа, скрабы для тела и жидкое мыло для рук. Некоторые из них – эксклюзивных марок: Neova Body Smoother, SkinCeuticals Body Polish и DDF Strawberry Almond Body Polish. Другие выпущены под международными брендами: Pond’s Fresh Start, тюбик зубной пасты Colgate Icy Blast, Neutrogena, Clearasil. Некоторые продаются в США, некоторые только в Великобритании. Но всех их объединяет одно.

«Эксфолианты: маленькие гранулы, которые массируют кожу, когда вы моетесь». Он выбирает персиковый тюбик St. Ives Apricot Scrub; на его этикетке написано: «100 % натуральные эксфолианты». «С этим все в порядке. Гранулы на самом деле – кусочки размолотых семян жожоба и ореховых скорлупок». Другие производители натуральной косметики применяют виноградные косточки, скорлупу абрикосовых косточек, грубый сахар или морскую соль. «А остальные, – говорит он, махнув рукой, – используют пластик».

«Когда пластик превратится в пыль, его будет глотать даже зоопланктон».

На каждом из них в числе ингредиентов числятся «мельчайшие полиэтиленовые гранулы», или «полиэтиленовые микросферы», или «полиэтиленовые шарики». Или просто полиэтилен.

«Представляете?» Ричард Томпсон не обращается ни к кому конкретному, но говорит достаточно громко, чтобы склоненные над микроскопами лица поднялись к нему. «Они продают пластик, предназначенный быть смытым в трубы, канализацию, реки, прямо в океан. Частицы пластика, которые могут проглотить крохотные морские существа».

Пластиковые частицы также все чаще используются для снятия краски с кораблей и самолетов. Томпсона передергивает. «Подумайте, куда будут выброшены испачканные краской шарики. Их будет сложно удержать в ветреный день. А даже если удастся уловить, в очистных сооружениях нет фильтров для настолько крохотных частиц. Это неизбежно. Они попадут в окружающую среду».

Он изучает образец из Финляндии в микроскоп Брауна. Одинокое зеленое волокно, возможно, растительного происхождения, лежит на трех ярко-голубых нитях, вероятно, искусственных. Он залезает на столешницу, обвив ногами в туристических ботинках лабораторный стул. «Думайте об этом так. Предположим, завтра прекратится всякая человеческая деятельность и внезапно больше никто не будет производить пластмасс. Но тот, что уже присутствует… Глядя на то, как он распадается, я думаю, организмы будут пытаться переработать бесконечно. Возможно, тысячи лет. Или дольше».

В каком-то смысле пластмасса присутствует в природе миллионы лет. Пластмасса – это полимер: простая молекулярная конфигурация атомов углерода и водорода, последовательно объединенная в цепочки. Пауки плели полимерные волокна, именуемые шелком, задолго до каменноугольного периода, в то время как деревья с момента своего появления производят целлюлозу и лигнин – а это природные полимеры. Хлопок и резина – полимеры, и мы сами тоже производим полимеры в форме коллагена, который входит в состав ногтей.

После 1945 года в сферу общего потребления ворвался небывалый поток невиданных продуктов: акриловые ткани, плексиглас, полиэтиленовые бутылки, полипропиленовые контейнеры и полиуретановые игрушки из «губчатой резины».

Другой природный формующийся полимер, который больше отвечает нашей идее пластмасс, – это секрет азиатского лакового червеца, известный как шеллак. Именно поиск синтетического заменителя шеллака привел Лео Бакеланда к смешиванию карболовой кислоты – фенола – с формальдегидом в гараже в Йонкерсе, штат Нью-Йорк. До этого единственным доступным покрытием для электрических проводов и соединений был шеллак. Пластичный результат получил название бакелита. Бакеланд разбогател, а мир стал совсем другим.

Химики вскоре занялись делением длинных молекул из углеводородных цепочек необработанного бензина на более короткие и смешиванием этих частей в попытке выяснить, какие возможны вариации на тему первой рукотворной пластмассы Бакеланда. Добавка хлора дает крепкий устойчивый полимер, непохожий ни на один из природных, известный под названием поливинилхлорида. Вдувание газа в другой полимер во время его формирования создает крепкие связанные пузырьки – так получают полистирен, известный также под названием стироформ. Неустанный поиск искусственного шелка привел к нейлону. Чулки из чистого нейлона вызвали революцию в швейной промышленности и помогли принять использование пластика как определяющее достижение современной жизни. Вмешательство Второй мировой войны, отвлекшее большую часть нейлона и пластмасс в военную промышленность, лишь заставило людей сильнее их желать.

После 1945 года в сферу общего потребления ворвался небывалый поток невиданных продуктов: акриловые ткани, плексиглас, полиэтиленовые бутылки, полипропиленовые контейнеры и полиуретановые игрушки из «губчатой резины». Но больше всего изменений пришло с прозрачной упаковкой, включая самоклеющиеся обертки из поливинилхлорида и полиэтилена, позволившие видеть завернутую в них еду и хранить ее дольше, чем прежде.

В течение 10 лет стала понятна оборотная сторона этих чудо-веществ. Журнал «Лайф» создал термин «общество выбрасывания», хотя сама идея выкидывания мусора не нова. Люди поступали так с самого начала с костями, оставшимися от охоты, и мякиной от урожаев, но их подъедали другие организмы. Когда в потоке мусора появились продукты из искусственных материалов, их поначалу считали менее вредными, чем вонючие органические отходы. Разбитые кирпичи и посуда послужили наполнителями для зданий будущих поколений. Выброшенная одежда появлялась на вторичном рынке благодаря старьевщикам или перерабатывалась в новую ткань. Неработающие машины, скапливающиеся на свалках, могли послужить источником запчастей или использоваться в новых изобретениях. Обломки металла просто-напросто переплавляют в нечто новое. Техника Второй мировой войны – по меньшей мере японские корабли и самолеты – была в буквальном смысле слова создана из куч американского металлолома.

Стэнфордский археолог Уильям Ратье, сделавший карьеру на изучении американского мусора, постоянно занимается избавлением ответственных за утилизацию отходов чиновников и широкой публики от того, что считает мифом: мол, именно из-за пластмасс переполнены мусорные свалки по всей стране. Занявший несколько лет «Проект Мусор» Ратье, участвовавшие в котором студенты взвешивали и измеряли бытовой недельный мусор, завершился в 1980-х отчетом, из которого стало ясно, что вопреки распространенному мнению объем пластика в отходах не превышает 20 %, отчасти потому, что его можно сжать плотнее, чем другие виды мусора. И хотя с тех пор производится все больше пластиковых вещей, Ратье не ожидает изменения этого соотношения, потому что на усовершенствованных производствах на пластиковую бутылку или одноразовую упаковку тратится меньше материала.

Основную часть того, что лежит на свалках, по его словам, составляют строительный мусор и бумажная продукция. Газеты, утверждает он – и тем опровергает еще одно распространенное заблуждение – не разлагаются естественным путем, будучи изолированы от воды и воздуха. «Именно поэтому до сих пор целы 3000-летние египетские папирусные свитки. Мы находили на наших свалках вполне читаемые газеты 1930-х годов. И они останутся там на 10 тысяч лет».

Однако он соглашается с тем, что пластмасса олицетворяет нашу коллективную вину в загрязнении окружающей среды. В пластике есть что-то неприятно постоянное. И это различие, должно быть, ощущается в том, что происходит за пределами свалок, где газеты рвутся ветром в клочки, трескаются на солнце и размокают под дождем – если только не сгорают до этого.

Что происходит с пластиком, легче всего заметить там, где его никогда не собирали. Люди жили на территории резервации Хопи постоянно начиная с 1000 до н. э. – дольше, чем где-либо еще на всей территории Соединенных Штатов. Основные деревни хопи находятся на трех столовых горах с видом в 360° на окружающую пустыню. Столетиями хопи просто сбрасывали весь мусор, состоявший из объедков и разбитой посуды, со склонов гор. Койоты и грифы заботились о пищевых отходах, а обломки глиняной посуды со временем возвращались в почву, из которой сделаны.

И все было прекрасно до середины XX века. А потом выброшенный вниз мусор перестал исчезать. Хопи оказались окружены растущей горой нового, устойчивого к природным воздействиям вида мусора. Он пропадал единственным способом: будучи сдутым в пустыню. Но и там он никуда не девался, задержанный шалфеем и ветвями мескитового дерева, насаженный на иглы кактусов.

Пластмасса олицетворяет нашу коллективную вину в загрязнении окружающей среды.

К югу от гор хопи возвышается Сан-Франциско-Пикс, жилище богов хопи и навахо среди осин и псевдотсуг[29]: священные горы, надевающие каждую зиму очищающий белый наряд – за исключением последних лет, потому что теперь снег идет редко. В этот век усиливающихся засух и повышающихся температур на владельцев горнолыжных подъемников, которые, по мнению индейцев, оскверняют священные земли гремящими машинами и барышами, вновь подали в суд. Их последнее святотатство – изготовление искусственного снега для горнолыжных трасс из сточных вод, что для индейцев означает окунание лика божьего в дерьмо.

К востоку от Сан-Франциско-Пикс находятся более высокие Скалистые горы; к западу – Сьерра-Мадрес, чьи вулканические вершины еще громадней. И как ни трудно нам это представить, все эти колоссальные горы однажды смоются в море – каждый камень, пласт, седловина, пик и стена каньона. Каждый огромный подъем рассыплется в прах, минералы растворятся, чтобы поддержать уровень соли в океанах, разнообразие питательных веществ их почв вскормит морских существ нового периода, в то время как обитатели старого исчезнут под их отложениями.

Но задолго до того все эти отложения обгонит другое вещество, более легкое и проще доставляемое к морю, чем камни или даже частицы ила.

Капитан Чарльз Мур из Лонг-Бич, Калифорния, узнал об этом в один из дней 1997 года, когда, отплывая из Гонолулу, вел свой алюминиевый катамаран в ту западную часть Тихого океана, которой раньше всегда избегал. Когда-то известная под названием «конских широт», эта часть океана размером с Техас между Гавайями и Калифорнией редко посещается моряками из-за круглогодичного, медленно вращающегося завихрения горячего экваториального воздуха, поглощающего и никогда не возвращающего ветер. Под ним воды описывают по часовой стрелке ленивую спираль по направлению к более низкой области в центре.

Официальное название – Северо-Тихоокеанский субтропический водоворот, но вскоре Мур узнал, что среди океанографов он больше известен под названием Большого тихоокеанского мусорного пятна. Капитан Мур попал в сточный колодец, в котором кончает свои дни практически все, что сдувается в воду из Азиатско-Тихоокеанского региона, двигаясь по медленной спирали к все нарастающему ужасу индустриальных отходов. В течение недели Мур и его команда пересекали море размером с небольшой континент, покрытое плавающим мусором. Это было похоже на судно в Арктике, пробивающееся через куски мелкобитого льда, только вокруг них подпрыгивало на волнах пугающее количество чашек, бутылочных крышек, спутанных кусков рыболовных сетей и лески из моноволокна, кусков полистиреновой упаковки, колец от 6-баночных упаковок, порванных воздушных шариков, прозрачных обрывков упаковок от сэндвичей и бесчисленных пластиковых пакетов.

За два года до этого Мур ушел на пенсию из компании по отделке деревянной мебели. Всю жизнь занимавшийся серфингом, он построил себе корабль и, пока его волосы еще не побелели, решил вести на ранней пенсии активный образ жизни. Плаванию его научил отец-моряк, получив сертификат капитана в Береговой охране США, он организовал группу добровольного слежения за состоянием морской среды. После адской встречи в центре Тихого океана с Большим тихоокеанским мусорным пятном его группа выросла в нынешний Центр морских исследований Алгалита, занимающийся борьбой со смытым за последние полвека мусором, так как 90 % его было пластиком.

Больше всего Чарльза Мура удивил источник этого мусора. В 1975 году, по оценкам Национальной академии наук США, все океанские суда выбрасывали за год 3600 тонн пластика ежегодно. Недавние исследования показали, что только мировой торговый флот бесстыдно выкидывает за борт около 639 тысяч пластмассовых контейнеров ежедневно. Но сброс мусора всеми торговыми и военными флотами, как обнаружил Мур, лишь полимерная песчинка в океане в сравнении с тем, что попадает с берегов.

Как оказалось, мировые свалки не переполнены пластиком на самом деле только потому, что большая его часть сдувается в океан. После нескольких лет взятия образцов в Северо-Тихоокеанском водовороте Мур пришел к выводу, что 80 % плавающего мусора исходно было выброшено на суше. Его сдуло с мусоровозов или свалок, он просыпался из железнодорожных контейнеров и был смыт ливнями, плыл по рекам или переносился ветром и добрался до этого все расширяющегося пятна.

«Здесь, – говорит капитан Мур своим пассажирам, – заканчивает свой путь все принесенное реками в море». Эту же самую фразу геологи произносили перед своими учениками с начала науки, описывая неумолимый процесс эрозии, превращающий горы в соли и частицы достаточно малые, чтобы быть смытыми в океан, где они укладываются слоями пород далекого будущего. Однако то, о чем говорит Мур, относится к типу стоков и отложений, которого Земля не знала в течение 5 миллиардов лет геологического времени – но теперь она с ним познакомилась.

За первый проход почти в 2000 километров через водоворот Мур насчитал примерно 300 граммов мусора на каждые 100 квадратных метров поверхности, что дает 3 миллиона тонн пластика.

Рис. 8. Карта Северо-Тихоокеанского водоворота. Выполнена Виргинией Норей

North Pacifi c Gyre – Северо-Тихоокеанский водоворот. Japan – Япония. Kuroshio Current – течение Куросио. Oyashio Current – Курильское течение. Bering Sea – Берингово море. Alaska – Аляска. Alaska Current – Аляскинское течение. Canada – Канада. United States – США. California Current – Калифорнийское течение. Hawaii – Гавайи. North Equatorial Current – Северо-Тихоокеанское пассатное течение. Equatorial Counter Current – Межпассатное противотечение.

Как выяснилось, его оценка подтвердилась вычислениями ВМС США. И это была лишь первая из многих ужасающих цифр, с которыми он столкнулся. И она отражала только видимый пластик: неопределенное количество крупных фрагментов обросло водорослями и усоногими рачками и пошло ко дну. В 1998 году Мур вернулся с траловым устройством, подобным использовавшемуся сэром Алистером Харди для взятия образцов криля, и, к своему удивлению, обнаружил, что на поверхности океана по весу больше пластика, чем планктона.

Более того, существенно больше: в шесть раз.

Когда он взял образцы около мест впадения речушек в Тихий океан неподалеку от Лос-Анжелеса, эти цифры увеличились в 100 раз и продолжали свой рост с каждым годом. Сейчас Мур сопоставляет свои данные с полученными морским биологом Ричардом Томпсоном из Плимутского университета. Как и Томпсона, его больше всего шокировали пластиковые пакеты и вездесущие маленькие пластмассовые шарики. В одной только Индии 5000 заводов производят пластиковые пакеты. Кения выпускает 4000 тонн пакетов в месяц и не имеет мощностей по их переработке.

Что же касается маленьких шариков, известных под названием гранулята, 5,5 квадриллионов – около 113 миллионов тонн – производилось ежегодно. И Мур не только находил их повсеместно, но и, вне всяких сомнений, видел кусочки пластика внутри прозрачных тел медуз и сальп, самых плодовитых и широко распространенных фильтрующих воду при питании океанских существ. Как и морские птицы, они принимают ярко окрашенные шарики за икру, а коричневые – за криль. А теперь в океан сливается непонятно сколько еще квадриллионов новых маленьких частиц – покрытых химическими веществами из скрабов для тела и как раз подходящего для поедания размера для самых крохотных существ (которыми питаются более крупные).

Что это значит для океана, экосистемы, будущего? Вся эта пластмасса появилась за 50 с небольшим лет. Не будут ли ее химические составляющие или добавки – к примеру, такие красители, как металлическая медь, – концентрироваться по мере подъема по пищевой цепочке и вмешиваться в эволюцию? Не найдут ли геологи миллионы лет спустя части кукол Барби в конгломератах, образованных отложениями на дне моря? Просуществуют ли они достаточно долго, чтобы войти в летопись ископаемых? Будут ли они в достаточной степени неповрежденными, чтобы, подобно костям динозавра, их можно было собрать по кусочкам? Или они все же разложатся, выделяя углерод, который будет сочиться из огромного пластикового кладбища Нептуна в течение ближайших миллиардов лет, оставляя окаменевшие отпечатки Барби и Кена затвердевшими в камне для будущих эпох?

Мур и Томпсон начали консультироваться у экспертов по веществам. Геохимик Токийского университета Хидэсигэ Такада, специалист по химическим веществам, разрушающим эндокринную систему (их еще называют веществами, изменяющими пол), поставил себе задачу лично исследовать, какой именно вред несут в себе мусорные кучи в морях вокруг Южной Азии. Он как раз изучал пластмассовые шарики, выловленные из Японского моря и Токийского залива. По его данным, гранулят и другие пластиковые предметы действуют одновременно как магниты и губки для устойчивых ядов вроде дихлорфенилтрихлорэтана и полихлорированных бифенилов.

Использование высокотоксичных полихлорированных бифенилов для придания пластмассам большей гибкости было запрещено с 1970 года; помимо всего прочего, известно, что эти вещества вызывают нарушения в работе гормональных систем и приводят к появлению рыб и полярных медведей-гермафродитов. Как мина замедленного действия, морской мусор из произведенного до 1970 года пластика будет в течение столетий выделять в океан полихлорированные бифенилы. Но, как обнаружил Такада, свободно плавающие токсины из других источников – копирок, автомобильных смазок, антифризов, старых флуоресцентных ламп и печально знаменитых сбросов заводов «Дженерал Электрик» и «Мосанто» напрямую в реки – легко оседают на поверхностях свободно плавающих пластмасс. Одно из исследований напрямую связало проглоченный пластик с полихлорированными бифенилами в жировых тканях тупиков. Самым удивительным были концентрации. Такада и его коллеги обнаружили, что пластмассовые горошины, съеденные птицами, содержали ядов в миллион раз больше, чем обычная морская вода.

В 2005 году Мур сообщал о вращающейся мусорной куче в Тихом океане размером 26 миллионов квадратных километров – почти с Африку. И она не одна: на планете есть шесть других крупных тропических водоворотов, каждый из которых вращает мерзкие отходы. Как будто пластик пришел в наш мир со взрывом крохотного семени после Второй мировой войны и, подобно Большому Взрыву, продолжает расширяться. Даже если все производство внезапно прекратится, невероятное количество удивительно стойкого вещества уже выкинуто. Пластиковые отбросы, по мнению Мура, представляют собой самую распространенную характерную черту поверхности океанов. Как надолго? Есть ли менее вредная, менее вечная замена, к которой могло бы обратиться человечество, пока весь мир не оказался навсегда замотанным в пластик?

Той осенью Мур, Томпсон и Такада вместе с доктором Энтони Эндради принимали участие во встрече на высшем уровне, посвященной морскому пластику и проходившей в Лос-Анджелесе. Эндради – старший научный сотрудник из Научно-исследовательского треугольника[30] Северной Каролины, родом из Шри-Ланки, одной из ведущих стран по производству резины в Южной Азии. В аспирантуре он занимался изучением полимероведения и решил отвлечься от карьеры, связанной с производством резины, ради растущей индустрии пластмасс. Он написал 800-страничный труд «Пластмассы в окружающей среде», завоевавший ему положение пророка по данному вопросу как со стороны производственников, так и со стороны экологов.

Долгосрочный прогноз для пластмасс, сообщил Эндради собравшимся океанологам, именно такой: продолжительная жизнь. Неудивительно, что пластмассы образовали живучую помойку в океанах, объяснил он. Их эластичность, гибкость (они могут как плавать, так и тонуть), практическая невидимость в воде, долговечность и высокая прочность привели к том, что производители лески отказались от натуральных волокон в пользу синтетических, таких как нейлон и полиэтилен. Со временем первые дезинтегрируются; последние, даже порванные и потерянные, продолжают «призрачную рыбалку». В результате практически любой морской вид, включая китов, рискует попасть в ловушку из огромных спутанных кусков нейлона, свободно плавающих в океане.

На суше оставленный на солнце пластик поглощает инфракрасные лучи и вскоре становится значительно горячее окружающего воздуха.

Подобно любому углеводороду, говорит Эндради, даже пластмассы «неизбежно должны разложиться под действием микроорганизмов, но это будет происходить настолько медленно, что будет иметь мало практических последствий. Однако они могут разлагаться под действием света за осмысленное время».

Он объясняет: когда углеводороды разлагаются под воздействием микроорганизмов, их полимерные молекулы разбираются на части, из которых исходно были созданы: двуокись углерода и воду. А когда они разлагаются под действием света, солнечная ультрафиолетовая радиация ослабляет прочность на разрыв, и длинные цепочки полимерных молекул разбиваются на более короткие сегменты. Так как прочность пластмассы зависит от длины переплетенных полимерных цепочек, то по мере того как ультрафиолетовые лучи их раскалывают, пластмасса начинает разлагаться.

Все видели, как полиэтилен и другой пластик на солнечном свету желтеют, трескаются и распадаются на части. Довольно часто в пластмассы добавляют специальные вещества, делающие их более устойчивыми к ультрафиолету; другие добавки могут наоборот повысить их чувствительность к нему. Использование последних для колец 6-баночных упаковок, по словам Эндради, может спасти жизнь многим морским животным.

Но здесь, однако, есть две проблемы. С одной стороны, пластмассе в воде требуется много больше времени, чтобы разложиться под действием света. На суше оставленный на солнце пластик поглощает инфракрасные лучи и вскоре становится значительно горячее окружающего воздуха. А в океане не только он охлаждается водой, но и обрастающие водоросли защищают его от солнца.

Другое препятствие в том, что даже если ничейная рыболовная сеть, изготовленная из разлагающегося под действием света пластика, разрушится до того, как утопит дельфинов, ее химическая основа останется неизменной сотни, может быть, даже тысячи лет.

«Пластмасса остается пластмассой. Материал остается полимером. Полиэтилен не разлагается под действием бактерий ни за какой осмысленный промежуток времени. В морской среде отсутствует механизм, способный биологическим образом разложить такую длинную молекулу». Даже если разлагающиеся под действием солнечных лучей сети помогут выживать морским млекопитающим, заключает он, их измельченные остатки останутся в море, где будут съедены существами, фильтрующими воду в процессе питания.

«За исключением очень небольшого объема сожженного, – говорит оракул Тони Эндради, – каждый кусочек пластмассы, произведенной в мире за последние примерно 50 лет, до сих пор существует. Он где-то в окружающей среде».

За полстолетия суммарный объем производства превышает 1 миллиард тонн. Он включает сотни разнообразных пластмасс с бесчисленными вариациями за счет добавленных пластификаторов, замутнителей, красителей, заполнителей, усилителей и светостабилизаторов. Продолжительность жизни каждой из них может очень сильно различаться. Но до сих пор ни одна из них не исчезла. Исследователи решили выяснить, сколько времени требуется на разложение полиэтилена, поместив образец в инкубатор с живой бактериальной культурой. Год спустя разложилось менее 1 %.

«И это в самых благоприятных лабораторных условиях. Совсем не то, что обычно происходит в реальной жизни, – говорит Тони Эндради. – Пластмассы существуют недостаточно давно, чтобы микробы выработали энзимы для их переработки, так что они могут разложить лишь части пластмасс с очень малой молекулярной массой», то есть самые короткие, уже разрушенные полимерные цепочки. И хотя появились уже по-настоящему разлагаемые бактериями пластмассы – производные природного сахара, а также полиэстер с теми же свойствами, созданный на основе бактерий, – у них немного шансов вытеснить классические пластмассы на основе нефти.

«Так как задача упаковки – защита пищи от бактерий, – замечает Эндради, – пластиковые остатки обертки, способствующие разъеданию ее микробами, – не самая удачная идея».

Но даже если бы это сработало или если бы люди исчезли и больше не производили бы гранулята, все уже созданные пластиковые предметы все равно останутся – как надолго?

«В египетских пирамидах сохранилось зерно, семена и даже такие части человеческих тел, как волосы, потому что они были надежно защищены от проникновения солнечных лучей, там было мало кислорода или влаги, – говорит Эндради, маленький, педантичный человек с широким лицом и отрывистой, убедительно логичной манерой речи. – А наши мусорные кучи чем-то на них похожи. Пластик, закопанный в местах, где мало воды, солнца или кислорода, будет оставаться нетронутым долгое время. И то же самое верно, если он лежит на дне океана, покрытый слоем осадочных пород. На дне моря нет кислорода и весьма холодно».

Он издает отрывистый смешок. «Конечно, – добавляет он, – мы мало что знаем о микробиологии на тех глубинах. Возможно, тамошние анаэробные организмы могут их разложить. Это укладывается в рамки. Но еще никто не спускался на подводной лодке, чтобы проверить. По нашим наблюдениям, это маловероятно. Так что мы ожидаем сильно замедленный процесс разложения на дне моря. Во много раз более медленный. На порядок».

На порядок – это в 10 раз – дольше, чем сколько? Тысяча лет? Десять тысяч?

Никто не знает, потому что еще ни одна пластмасса не закончила своего существования от естественных причин. Современным микробам, разбивающим углеводороды на их строительные блоки, потребовалось немало времени, чтобы научиться поедать лигнин и целлюлозу после появления растений. Сравнительно недавно они научились поедать нефть. Но пока никто не способен питаться пластиком, потому что 50 лет – это слишком короткий промежуток времени, чтобы эволюция разработала необходимую биохимию.

«Но дайте ей 100 тысяч лет, – говорит оптимист Эндарди. Он был на родной Шри-Ланке, когда на Рождество 2004 случился цунами, и даже там, после этого апокалиптического удара стихии, люди находили повод надеяться. – Я уверен, вы найдете много видов микробов, гены которых позволят делать им эту выгодную работу, чтобы их число росло и процветало. На поедание нынешнего объема пластика уйдут сотни тысяч лет, но со временем весь он будет разложен. Лигнин куда более сложный, но он разлагается микроорганизмами. Просто нужно дождаться, пока эволюция приспособится к создаваемым нами материалам».

И если закончится биологическое время, а пластмассы все еще будут оставаться, останется еще время геологическое.

«Перемещение пластов и давление превратят их в нечто новое. Как деревья, погребенные в болотах давным-давно, – геологический процесс, а не разложение превратило их в нефть и уголь. Возможно, высокие концентрации пластмасс превратятся в нечто подобное. Они неминуемо изменятся. Изменчивость – характерная черта природы. Ничто не остается прежним».

Глава 10 Нефтяное пятно

Когда люди исчезнут, среди тех, кто немедленно получит выгоду, окажутся комары. Хоть наше антропоцентрическое видение мира может льстить нам мыслью, что человеческая кровь необходима им для выживания, на самом деле они – легко приспосабливающиеся гурманы, способные питаться из вен большинства теплокровных млекопитающих, хладнокровных рептилий и даже птиц. В наше отсутствие, предположительно, множество диких и одичавших животных ринутся на освобожденное пространство и построят дом на покинутых нами местах. Их численность не будет падать от наших смертельных транспортных средств, и они станут размножаться столь самозабвенно, что общечеловеческой биомассы – которую известный биолог Э.О. Уилсон оценивает как неспособную заполнить даже Гранд-Каньон – будет недоставать весьма недолго.

Даже из яиц, отложенных в заполненную росой крышку от пластиковой бутылки, могут вырасти несколько комаров.

В то же самое время любые комары, скорбящие о нашей кончине, будут утешены двумя посмертными дарами. Во-первых, мы прекратим их уничтожать. Люди нацелились на комаров задолго до изобретения пестицидов, распространяя масло по поверхностям прудов, дельт и луж, где те размножались. Этот ларвицид, перекрывающий личинкам комаров кислород, до сих пор часто используется, так же как и другие методы антикомариной химической войны. От гормонов, не дающих личинке развиться во взрослое насекомое, до – особенно в малярийных тропиках – распыления с воздуха дихлордифенилтрихлорэтана, запрещенного только в отдельных частях света. С уходом людей миллиарды крохотных пискунов, которые иначе бы умерли во младенчестве, будут жить, и среди вторичных получателей выгоды окажутся многие виды пресноводных рыб, в пищевых цепочках которых комариные яйца и личинки образуют крупные звенья. Еще пользу получат цветы: когда комары не сосут кровь, они пьют нектар – основную пищу всех самцов комаров, хотя самки с вампирскими наклонностями тоже им не брезгуют. А это делает их опылителями, так что мир без нас заново расцветет.

Еще одним даром комарам будет возвращение их родных земель – точнее, родных вод. Только в США с момента образования государства в 1776 году они потеряли часть лучших мест обитания и размножения – болот, по площади в два раза больших Калифорнии. Превратите земли такой площади обратно в болото, и вы поймете, в чем суть. (Рост популяции комаров должен быть приведен в соответствие с аналогичным увеличением поголовья питающихся ими рыб, жаб и лягушек – правда, в случае двух последних люди могли дать насекомым некоторую паузу: непонятно, сколько земноводных переживут хитридиомицетов, грибков, распространившихся благодаря международной торговле лабораторными лягушками. Их рост и развитие спровоцировало потепление, и эпидемия уже уничтожила сотни видов по всему миру.)

Естественная среда или нет, комары всегда находят дырочку, как знает любой, кто живет поверх бывшего болота, осушенного и застроенного, хоть в пригородах Коннектикута, хоть в трущобах Найроби. Даже из яиц, отложенных в заполненную росой крышку от пластиковой бутылки, могут вырасти несколько комаров. Пока асфальт и брусчатка не развалятся окончательно и освободившиеся болота не вступят в свои права на поверхности, комарам придется обходиться лужами и забитыми сточными канавами. И они могут быть уверенны, что одни из их любимейших рукотворных яслей просуществуют как минимум еще столетие и будут изредка встречаться еще много столетий спустя: выброшенные резиновые автомобильные покрышки.

Резина – вид полимера, именуемого эластомером. Природные виды, такие как вытяжка из молочного латекса амазонского дерева гевея, самым логичным образом разлагаются под действием микроорганизмов. Свойство природного латекса становиться липким при высоких температурах и затвердевать и даже раскалываться на морозе ограничивало его практическое применение до 1839 года, когда массачусетский торговец скобяными изделиями попытался смешать его с серой. Случайно уронив немного смеси на плиту и увидев, что она не расслоилась, Чарльз Гудьир осознал создание чего-то не существующего в природе.

По сей день природа также не сумела создать микроба, способного это съесть. Процесс Гудьира, называемый вулканизацией, связывает длинные полимерные цепочки резины короткими нитями атомов серы, превращая все вместе в гигантскую молекулу. После того как резину вулканизировали, то есть нагрели, насытили серой и залили в форму, к примеру, покрышки грузовика, полученная в результате гигантская молекула принимает ее вид и уже никогда его не теряет.

Будучи единой молекулой, покрышка не может быть расплавлена и превращена во что-то иное. Если только не разорвана физически или сношена 97 тысячами километров трения, на что в обоих случаях требуется значительная энергия, она остается круглой. Покрышки сводят с ума работников свалок, потому что при закапывании они сохраняют пузырь воздуха в форме пончика, который стремится подняться на поверхность. Большая часть мусорных свалок их теперь не принимает, но еще сотни лет старые покрышки будут проделывать свой путь на поверхность заброшенных мусорных куч, заполняться водой и снова служить местом для разведения комаров.

В США в год выбрасывается по одной покрышке на одного жителя – а это треть миллиарда, и только за один год. А есть еще и остальной мир. В настоящий момент времени используется около 700 миллионов машин, и куда больше уже выброшено, так что количество оставленных нами покрышек будет меньше триллиона, но много, много миллиардов. Как долго они будут валяться, зависит от количества попадающих на них прямых солнечных лучей. Пока не появится микроб, которому понравятся углеводороды, приправленные серой, только жгучее окисление приземного озона, загрязняющего вещества, от которого жжет в носу, или космическая мощь ультрафиолетовых лучей, проникающих через поврежденный слой стратосферного озона, может разрушить путы вулканизированной серы. Поэтому автомобильные покрышки пропитаны ингибиторами ультрафиолета и «противоозоностарителями», а также другими дополнениями вроде черных угольных наполнителей, которые придают шинам крепость и цвет.

При наличии такого количества угля в покрышках их можно было бы сжечь, но при этом высвободится столько энергии и такое невероятное количество жирной сажи, содержащей некоторые вредные компоненты, изобретенные во время Второй мировой войны, что этот метод уничтожения перестает быть привлекательным. После вторжения в Юго-Восточную Азию Япония контролировала общемировые поставки резины. Понимая, что их военная техника на кожаных прокладках или деревянных колесах далеко не уедет, как Германия, так и США подрядили своих лучших представителей промышленности найти замену.

В США в год выбрасывается по одной покрышке на одного жителя – а это треть миллиарда, и только за один год.

Крупнейший в мире завод по производству синтетической резины находится в Техасе. Он принадлежит Goodyear Tire & Rubber Company и был построен в 1942 году, вскоре после того, как ученые открыли способ ее производства. Вместо живых тропических деревьев они использовали мертвые морские растения: фитопланктон, погибший между 300 и 350 миллионами лет назад и легший на морское дно. Со временем – так гласит теория, процесс до конца не изучен, и иногда его описание вызывает сомнения – фитопланктон был покрыт таким количеством осадочных пород и сжат настолько сильно, что превратился в вязкую жидкость. Из этой грубой нефти ученые уже умели получать несколько видов полезных углеводородов. Два из них – стирол, исходное вещество пенополистирола, и бутадиен, взрывчатый и в высокой степени канцерогенный жидкий углеводород, – обеспечили сырье для синтетической резины.

Шестьдесят лет спустя Goodyear Rubber производит то же самое; на одном и том же оборудовании изготавливается основа как для покрышек автомобилей – участников гонок NASCAR[31], так и для жевательной резинки. Каким бы крупным ни был завод, он поглощен своим окружением – одной из монументальнейших построек, которые люди нагромоздили на поверхности планеты. Промышленный мегакомплекс, начинающийся на восточной стороне Хьюстона и продолжающийся беспрерывно до Мексиканского залива в 80 километрах от него, – крупнейшее объединение нефтеперерабатывающих заводов, нефтехимических компаний и складских помещений на Земле.

Здесь есть, к примеру, нефтехранилище, огороженное спиралями из колючей проволоки, расположенное через автостраду от Goodyear – скопление цилиндрических баков для сырой нефти диаметром в длину футбольного поля каждое, настолько широкие, что кажутся карликами. Соединяющие их вездесущие трубопроводы разбегаются во все стороны, а также вверх и вниз – белые, синие, желтые и зеленые трубы, самые крупные почти в 1,2 метра диаметром. На заводах, подобных этому, трубопроводы образуют арки, под которыми могут проезжать грузовики.

И это только видимые трубы. Компьютерный рентгеновский томограф, установленный на спутнике, пролетающем над Хьюстоном, покажет огромную переплетенную кровеносную систему из углеродистой стали примерно в метре под поверхностью. Как в любом городе в развитом мире, тонкие капилляры бегут по центру каждой улицы, ответвляясь в каждый дом. Это линии газоснабжения, содержащие так много железа, что удивительно, почему игла компаса не показывает на землю. Но в Хьюстоне газопровод – просто штрих, небольшое украшение. Трубопровод нефтеперерабатывающего завода свернулся вокруг города плотно, как прутья в корзине. По нему подается сырье, именуемое легкими фракциями, дистиллированная или каталитически очищенная сырая нефть, поступающее на сотни химических заводов Хьюстона – таких как Texas Petrochemical, обеспечивающий своего соседа Goodyear бутадиеном, а также производящий сходную субстанцию, заставляющую пластиковую обертку прилипать. А еще на нем изготавливается бутан – исходное сырье для полиэтиленовых и полипропиленовых шариков гранулята.

Сотни других труб, заполненных свежеочищенным бензином, маслом для обогрева домов и самолетным топливом, подключены к пращуру трубопроводов, Колониальному трубопроводу – 5800 километров длиной, с самыми толстыми трубами до 1 метра диаметром, магистраль которого начинается в хьюстонском пригороде Пасадена. Он собирает продукты из Луизианы, Миссисипи и Алабамы и движется на север к восточному побережью, где-то над землей, где-то под. Как правило, Колониальный трубопровод заправляется различными видами топлива, которое прокачивается по нему со скоростью около 6,5 километра в час до пункта назначения в Линдене, Нью-Джерси, терминале чуть южнее Нью-Йоркской гавани – путешествие занимает около 20 дней, если не происходит ураганов или перерывов в подаче.

Представьте будущих археологов, простукивающих путь вдоль всех этих труб. Как они объяснят назначение старых стальных котлов и многочисленных вытяжных труб позади Texas Petrochemical? (Правда, если люди продержатся еще несколько лет, все это старье, построенное с большим запасом в те времена, когда компьютеры не могли точно рассчитать необходимые допуски, будет разобрано и продано в Китай, покупающий металлолом из Америки с целями, вызывающими тревогу у историков Второй мировой войны.)

Если археологи проследуют по трубам на несколько сотен метров вниз, они обнаружат артефакт, который будет одним из самых долгоживущих из всех созданных людьми. Под побережьем Техасского залива в результате подъема сквозь слои осадочных пород легких солей из соляных источников в 8 километрах под поверхностью образовалось около 500 соляных куполов. Несколько таких образований находятся под Хьюстоном. Они имеют форму пули и могут быть до 1,6 километра в поперечнике. Если пробурить соляной купол и заполнить его водой, можно растворить внутренности и использовать под склады.

Некоторые соляные купольные пещеры, используемые под склады под городом, достигают 180 метров в ширину и более 2,5 километра в высоту, в два раза превышая объем купола Хьюстонской обсерватории. Поскольку стены из соляных кристаллов считаются непроницаемыми, они используются для хранения газов, включая отдельные наиболее легковзрывчатые, такие как этилен. Закачиваемый по трубам напрямую в подземное соляное образование, этилен хранится под давлением в 680 килограммов, пока не приходит пора использовать его для изготовления пластмасс. Поскольку этилен весьма летуч, он может быстро разложиться и взорвать трубу прямо под землей. Возможно, археологам будущего лучше оставить соляные пещеры в покое, а то остатки давно погибшей цивилизации могут взорваться прямо на их глазах. Но как им об этом догадаться?

На поверхности, подобно механистической версии мечети и минаретов, украшающих берега Босфора в Стамбуле, нефтяной ландшафт Хьюстона представляет собой купольные белые нефтехранилища и серебристые ректификационные колоны, стоящие по берегам Хьюстонского подходного канала. Плоские резервуары, в которых хранится жидкое топливо при атмосферной температуре, заземляются, чтобы собирающиеся под крышкой пары не взорвались от молний. В мире без людей, проверяющих и красящих двухслойные резервуары и заменяющие отслужившие свой 20-летний срок, непонятно, что произойдет раньше: либо их днища проржавеют и содержимое выльется в почву, либо придет в негодность заземление – в этом случае взрывы ускорят разрушение оставшихся металлических частей.

Некоторые резервуары с подвижными крышами, плавающими поверх жидкого содержимого, для предотвращения образования паров могут пострадать еще раньше, как только их гибкие швы начнут протекать. Если так, содержимое просто испарится, выбрасывая последние добытые людьми углероды в атмосферу. Сжатые газы и некоторые легковоспламеняющиеся химикаты, такие как фенолы, хранятся в сферических резервуарах, которые должны выдержать дольше, потому что их корпуса не касаются земли – правда, поскольку они под давлением, то взорвутся с особенным треском, как только их искрозащита проржавеет.

Но что скрывается под всем этим железом, каковы шансы, что оно оправится от металлического и химического шока, принесенного последним столетием нефтехимического развития? Если когда-нибудь люди, поддерживающие факелы горящими и топливо текущим, покинут этот самый неестественный из земных ландшафтов, как сможет природа разобрать, не говоря уже о том, чтобы очистить, великое техасское нефтяное пятно?

Хьюстон всеми своими 1558 квадратными километрами раскинулся на границе между прериями, поросшими бородачом и пастбищной травой, когда-то доходившей до брюха лошадей, и низинными болотистыми сосновыми лесами, которые были (и продолжают оставаться) частью исходной дельты реки Бразос. Красно-коричневая Бразос начинается вдалеке за пределами штата, стекая с гор Нью-Мексико в 1610 километрах отсюда, затем прорезает холмистую территорию Техаса и заполняет крупнейший на континенте сток в Мексиканский залив. Во времена ледников, когда ветры, дующие со льдов, с треском врезались в теплый воздух залива и вызывали проливные дожди, Бразос откладывала так много осадочных пород, что сама создавала себе плотины и в результате смещалась взад и вперед по вееру дельты в сотни километров шириной. В последнее время она просто протекает к югу от города. Хьюстон расположился вдоль одного из бывших русел реки, поверх отложений глины в 12 километров с лишним толщиной.

В 1830-х обрамленный магнолиями канал, Баффало-Байю, привлек предпринимателей, заметивших, что он пригоден для судоходства от Галвестонского залива до границы с прерией. Поначалу построенный ими в этом месте город организовывал перевозки хлопка на 80 километров ниже по течению по этой внутренней артерии к порту Галвестон, одному из крупнейших городов Техаса. После 1900 года, когда самый смертоносный в истории США ураган ударил по Галвестону и унес жизни 8000 людей, Баффало-Байю был расширен и углублен, превратившись в Хьюстонский подходной канал, чтобы превратить Хьюстон в морской порт. На сегодня это крупнейший в Америке по объему проходящих грузов порт, а сам Хьюстон достаточно велик, чтобы вместить Кливленд, Балтимор, Бостон, Питтсбург, Денвер и город Вашингтон, да еще место останется.

Трагедия в Галвестоне совпала по времени с открытием месторождений нефти вдоль техасского побережья Мексиканского залива. Боры болотной сосны, лиственные леса низины дельты и прибрежные прерии вдоль водного пути Хьюстона вскоре сменили буровые вышки и десятки нефтеперерабатывающих заводов. Потом появились химические заводы, потом, во время Второй мировой войны, предприятия по производству резины и, наконец, знаменитая послевоенная пластмассовая промышленность. Даже когда техасская добычи нефти достигла пика в 1970-х, а потом пошла на спад, инфраструктура Хьюстона была уже столь масштабна, что сырая нефть со всего мира продолжила поступать сюда на очистку и переработку.

Танкеры под флагами стран Среднего Востока, Мексики и Венесуэлы прибывают в отросток Хьюстонского подходного канала на берегу Галвестонского залива под названием Техас-Сити, город с населением в 50 тысяч человек, в котором под очистку нефти отведено столько же места, как и под жилье и офисные здания. В сравнении с большими соседями – Sterling Chemical, Marathon, BP, ISP, Dow – бунгало жителей Техас-Сити, в основном негров и латиноамериканцев, растворяются в городском пейзаже, где правит бал геометрия нефтехимии: круги, сферы и цилиндры – одни высокие и тонкие, другие низкие и плоские, третьи широкие и круглые.

Высокие, норовят взорваться – не все, хотя выглядят одинаково. Некоторые из них – газопромывные колонны: башни, использующие воды реки Бразос для промывки газовых выбросов и охлаждения горячих твердых частиц, создают белые облака пара над трубами. Другие – ректификационные колонны, в которых сырая нефть подогревается снизу для дистилляции. Различные углеводороды в сыром состоянии, от гудрона и бензина до природного газа, имеют разные точки кипения; по мере нагревания они разделяются, располагаясь по вертикали с самыми легкими наверху. И пока расширяющиеся газы отводятся для уменьшения давления или температура последовательно понижается, это довольно-таки безопасный процесс.

Сложнее с теми, где в нефть добавляются различные химические вещества для получения чего-то нового. На нефтеперерабатывающих заводах башни каталитического крекинга нагревают тяжелые углеводороды с порошковым алюмосиликатным катализатором примерно до 650 °C. Это в буквальном смысле слова раскалывает их длинные полимерные цепочки на меньшие, более легкие, такие как пропан или бензин. За счет впрыскивания водорода во время процесса можно получить самолетное и дизельное топливо. Все они, особенно при высоких температурах и участии водорода, легко взрываются.

Смежный процесс, изомеризация, для перемещения атомов в углеводородных молекулах и повышения таким образом октанового числа топлива или изготовления веществ, используемых в пластмассах, задействует платиновый катализатор и еще более высокую температуру. Изомеризация может протекать крайне неустойчиво. К башням каталитического крекинга и изомеризационным заводам подключены факелы. Если в ходе какого-нибудь процесса нарушится баланс или температура поднимется слишком высоко, факелы помогут выпустить давление. Предохранительный клапан выбрасывает то, что невозможно удержать, вверх по трубе факела и подает оператору сигнал поджечь. Иногда впрыскивается пар, чтобы выбросы не давали дыма и сгорали чисто.

Когда что-нибудь выходит из строя, результаты, к сожалению, получаются весьма эффектными. В 1998 году Sterling Chemical выбросил облако различных изомеров бензола и соляной кислоты, отправившее сотни людей на больничные койки. Четырьмя годами раньше утечка 1360 килограммов аммиака спровоцировала подачу 9000 дел о получении травм. В марте 2005 года из одной из труб ВР вырвался гейзер жидких углеводородов. Ударив в воздух, он взорвался и убил 15 человек. В том же июле на том же заводе взорвалась водородная труба; в августе утечка газа, вонявшего тухлыми яйцами, что говорило о ядовитом сероводороде, привела к временной остановке большей части этого завода ВР. Несколько дней спустя на дочернем заводе ВР по производству пластмасс в 25 километрах к югу на Шоколадном Байю языки пламени вырвались на 15 метров в воздух. Факел пришлось оставить, пока он не выгорел. Это заняло три дня.

Старейший нефтеперерабатывающий завод в Техас-Сити, созданный в 1908 году кооперативом виргинских фермеров для производства топлива для их тракторов, принадлежит сейчас Valero Energy Corporation. В своем современном воплощении он заслужил одну из самых высоких оценок с точки зрения безопасности среди нефтеперерабатывающих заводов США, но тем не менее это место предназначено для извлечения энергии из сырых природных ресурсов за счет их переработки в более взрывчатые формы. Эта энергия, кажется, с трудом сдерживается гудящим лабиринтом клапанов, датчиков, теплообменников, насосов, поглотителей, сепараторов, топок, муфельных печей, фланцев, резервуаров, опоясанных винтовыми лестницами и змеиными кольцами красных, желтых, зеленых и серебристых труб (серебристые покрыты термоизоляцией, то есть внутри находится нечто горячее и должно таким оставаться). Сверху маячат 20 ректификационных колонн и еще 20 выхлопных труб. Податчик кокса, по сути, кран с корзиной, разъезжает взад и вперед, вываливая груз гудрона, пахнущего асфальтом, – тяжелые составляющие сырой нефти, оставшиеся на дне ректификаторов, – на конвейеры, ведущие к установке каталитического крекинга, чтобы выжать из них очередной баррель дизельного топлива.

Над всем этим факелы, языки пламени на фоне белесого неба, держащие всю органическую химию в равновесии, сжигая давление, которое повышается быстрее, чем все контрольно-измерительные приборы способны его отрегулировать. На изгибах труб под прямым углом, где по ним бьют горячие, вызывающие коррозию жидкости, установлены датчики, измеряющие толщину стали, чтобы предсказать, когда они могут прорваться. Что угодно, содержащее горячую жидкость, перемещающуюся с большой скоростью, может получить стрессовые трещины, особенно если жидкость – тяжелое сырье, насыщенное металлами и серой, которые способны проедать стенки труб.

Все это оборудование регулируется компьютерами – пока что-нибудь не превысит уровня, которым они способны управлять. Тогда включаются факелы. Но предположим, что давление в системе превысило их пропускную способность – или что нет никого, кто заметил бы перегрузку. В обычных условиях этот кто-то дежурит круглосуточно. Но что если люди внезапно исчезнут, а завод будет продолжать работать?

«Все закончится поломкой какого-нибудь сосуда, – говорит представитель пресс-службы Valero Фред Ньюхаус, крепко сбитый приятный мужчина со светло-коричневой кожей и седыми волосами. – И, возможно, пожаром. Но в этом случае, – добавляет Ньюхаус, – сработают безотказные управляющие клапаны до и после места аварии. Мы постоянно измеряем давление, скорость потока и температуру. Любые изменения приведут к изоляции поврежденного участка, чтобы огонь не распространился из этого цеха в другие».

Но что если некому будет бороться с огнем? И что если закончится подача электроэнергии, потому что не будет обслуживающего персонала на тепловых, газовых и атомных стациях и ни на одной из гидроэлектростанций от Калифорнии до Теннеси, которые посылают электроны по энергосистеме Хьюстона, чтобы в Техас-Сити горел свет? И что если в автоматических аварийных дизель-генераторах закончится топливо и никакой сигнал не доберется до клапанов?

Ньюхаус уходит в тень крекинговой башни, чтобы обдумать. После 26 лет в Exxon ему по-настоящему нравится работать в Valero. Он гордится отсутствием аварий, особенно в сравнении с заводом ВР через дорогу, который Агентство по охране окружающей среды США в 2006 году назвало сильнейшим загрязнителем в стране. Мысль обо всей этой невероятной инфраструктуре, вышедшей из-под контроля, поджигающей себя, заставляет его морщиться.

«Хорошо. Все будет гореть, пока углеводород не уйдет из системы. Но, – настаивает он, – маловероятно, что огонь распространится за пределы территории завода. На всех трубах, связывающих нефтеперерабатывающие заводы Техас-Сити, есть контрольные клапаны, изолирующие их друг от друга. Так что даже когда заводы взрываются, – говорит он, показывая на другую сторону дороги, – соседние цеха не повреждаются. Даже если это огромнейший пожар, сработают безотказные системы».

А вот И.Си. вовсе в этом не уверен. «Даже в обычный рабочий день, – говорит он, – нефтехимический завод подобен тикающей бомбе с часовым механизмом». Инспектор химических и нефтеперерабатывающих заводов, он видел немало интересного, происходящего с летучими фракциями нефти на пути превращения во вторичные нефтехимические соединения. Когда облегченные вещества, такие как этилен и акрилонитрил – легко воспламеняемый предшественник акрила, поражающий нервную систему человека, – находятся под высоким давлением, они часто просачиваются из трубопроводов и добираются до соседних цехов или даже до стоящих рядом нефтеперерабатывающих заводов.

Если завтра люди уйдут, говорит он, то, что случится с нефтеперерабатывающими и химическими заводами, будет зависеть от того, удосужится ли кто-нибудь щелкнуть некоторыми выключателями перед уходом.

«Предположим, есть время на нормальную остановку производства. Высокие давления будут снижены, бойлеры выключены, так что температура перестанет быть проблемой. В колоннах тяжелые вещества на дне спекутся в твердую вязкую массу. Они окажутся заключены в сосуды со стальными внутренними слоями, окруженные пенополистироловой или стекловолоконной теплоизоляцией и внешним покрытием из листового металла. Между этими слоями довольно часто для контроля температуры прокладывают трубы из стали или меди и наполняют их водой. Так что их содержимое останется стабильным – пока не начнется коррозия из-за пресной воды».

Он шарит в ящике стола, потом закрывает его. «Если не будет пожара или взрыва, легкие газообразные фракции рассеются в воздухе. Любые содержащие серу отходы, валяющиеся в округе, со временем растворятся и вызовут кислотные дожди. Видели когда-нибудь мексиканский нефтеперерабатывающий завод? Там горы серы. Американцы ее сплавляют. И в любом случае, на нефтеперерабатывающих заводах есть огромные резервуары с водородом. Он весьма летуч, так что, если резервуары прохудятся, водород улетучится. Если только раньше они не взорвутся от попадания молнии».

Он сплетает пальцы за головой с курчавыми седеющими каштановыми волосами и откидывается в офисном кресле. «И таким образом избавят нас от большого количества цементных сооружений в округе».

А если не окажется времени на остановку завода, если люди будут вознесены на небеса или в другую галактику и оставят все работающим?

Он качнулся вперед. «Сначала включатся аварийные энергоустановки. Как правило, они работают на дизельном топливе. Скорее всего, пока не кончится топливо, они будут поддерживать стабильность. Но не забывайте про высокие давления и температуры. Если не будет никого, следящего за управлением или компьютерами, некоторые реакции пойдут не по тому пути и закончатся взрывами. Вы получите пожар, а потом эффект домино, так как не найдется никого, чтобы его предотвратить. Даже при наличии аварийных моторов водораспылители не будут работать, потому что их некому окажется включить. Сработают отдельные предохранительные клапаны, но при пожаре они лишь добавят топлива в огонь».

И.Си. делает полный оборот на стуле. Марафонец, он одет в шорты для бега и майку без рукавов. «Все трубы послужат распространению огня. Газ будет двигаться из одной зоны в другую. Обычно в случае аварии вы просто перекрываете соединители, но этого не случится. Все будет просто распространяться от одного здания к другому. Этот пожар может продолжаться неделями, выбрасывая всякую дрянь в атмосферу».

Еще один оборот, на этот раз против часовой стрелки. «Если это произойдет на всех заводах мира, представьте объем загрязняющих веществ. Вспомните пожары Ирака. А потом умножьте, и так будет везде».

В тех иракских пожарах Саддам Хуссейн взорвал сотни нефтяных скважин, но можно обойтись и без диверсий. Обычное статическое электричество, образующееся от движения жидкостей по трубам, может дать искру, которая зажжет скважину с природным газом, или нефтяную скважину, находящуюся под давлением азота для ускорения выхода нефти. На большом плоском мониторе перед И.Си. мигающий элемент списка сообщает, что завод по производству акрилонитрила Chocolate Bayou в Техасе выбросил больше всех канцерогенов в США за 2002 год.

«Смотрите: если уйдут все люди, огонь на газовой скважине будет гореть, пока не иссякнет газовый карман. Обычно причиной возгорания бывает проводка или насос. Они не будут работать, но никто не отменял статического электричества или молний. Пожар на скважине горит на поверхности, потому что для горения нужен воздух, но не будет никого, кто бы его сбил и запечатал скважину. Огромные газовые карманы Мексиканского залива или Кувейта могут гореть практически вечно. Нефтехимический завод так долго не протянет, потому что там не так уж много чему гореть. Но представьте вышедшую из-под контроля реакцию и горящие заводы, выбрасывающие облака веществ вроде цианистого водорода. В химической долине Техаса-Луизианы будет массированное отравление воздуха. Проследите за пассатами, и увидите, что получится».

Все эти твердые частицы в атмосфере, предполагает он, создадут небольшую химическую атомную зиму. «А еще они высвободят содержащие хлор соединения, такие как диоксины и фуран, из горящих пластмасс. И к саже присоединятся свинец, хром и ртуть. Самыми зараженными окажутся Европа и Северная Америка, где наибольшая концентрация нефтеперерабатывающих и химических заводов. Но облака будут разнесены по всему миру. Следующему поколению растений и животных, тех, которые не вымрут, придется мутировать так, что это может изменить ход эволюции».

На северной границе Техас-Сити, в длинной послеполуденной тени химического завода ISP лежит клин в 809 гектаров местной высокой травы, подаренный Exxon-Mobil и находящийся в ведении фонда Охраны природы. Это последнее, что осталось от 2,4 миллиона гектаров прибрежных прерий, бывших здесь до прихода нефти. Сейчас Заповедник прерий Техас-Сити служит домом для половины из 40 известных луговых тетеревов – птицы, по предположениям, находящейся в самой большой опасности в Северной Америке, пока в 2005 году на территории Арканзаса вроде бы не увидели белоклювого королевского дятла, считавшегося уже давно вымершим.

Во время брачных игр самцы тетерева лугового Эттуотера раздувают яркие шарообразные золотые мешки по обеим сторонам шеи. Впечатленные самки отвечают откладыванием большого количества яиц. Тем не менее есть сомнения, что в мире без людей этот вид сможет выжить. Не только нефтяная индустрия вторглась в их среду обитания. Здешние луга простирались когда-то до Луизианы практически совсем без деревьев, единственным возвышающимся над горизонтом существом был разве что пасущийся по соседству буйвол. Но в 1900 году это изменилось с одновременным появлением нефти и сального дерева.

На своей родине, в Китае, этот вид, росший в холодной местности, покрывал семена слоем воска, пригодного для сбора, в качестве защиты от зимней стужи. Но после попадания на ласковый американский юг в качестве сельскохозяйственного растения он обнаружил, что защита уже не требуется. И проявив хрестоматийную адаптивность, он прекратил вырабатывать защитный воск и направил высвободившиеся силы на увеличение количества семян.

Так что теперь вдоль Подходного канала, если место не занято нефтехимическими установками, там растет сальное дерево. Хьюстонская длиннохвойная сосна давно ушла, уступив китайскому захватчику, чьи ромбовидные листья каждую осень краснеют в память о холодном Кантоне. Единственный способ, которым фонд охраны природы удерживает сальные деревья от затенения и вытеснения бородатой травы и подсолнечника, – аккуратное ежегодное выжигание, позволяющее сохранить нетронутыми места токования луговых тетеревов. Без людей, поддерживающих эту искусственную нетронутость, только отдельные взрывы старых нефтехранилищ смогут отбить ботаническое азиатское вторжение.

Если сразу после ухода Homo sapiens petrolerus[32] хранилища и башни техасского нефтехимического пятна все вместе взорвутся с невероятным ревом, то после того, как маслянистый дым развеется, останутся расплавленные дороги, искривленные трубы, покореженная обшивка и растрескавшийся бетон. Жар белого каления мгновенно запустит коррозию металлолома в соленом воздухе, а полимерные цепочки в остатках углеводородов начнут разрушаться на меньшие, более удобоваримой длины, ускоряя разложение под действием микроорганизмов. Несмотря на выброс токсинов, почвы обогатятся сожженным углем, и после года дождей прутьевидное просо начнет расти заново. Появятся отдельные стойкие цветы. Постепенно жизнь возобновится.

Или, если вера Фреда Ньюхауса из Valero Energy в системы безопасности окажется обоснованной – или если последним делом уходящего нефтяника окажется снижение давления в колоннах и тушение огней, – исчезновение крупнейшей в мире техасской нефтяной инфраструктуры будет проходить медленнее. За первые несколько лет сойдет краска, препятствующая процессу коррозии. За следующие двадцать лет все резервуары минуют пределы отпущенных им жизненных сроков. Влага от земли, дождь, соль и техасский ветер будут ослаблять их крепления, пока те не протекут. Любые составляющие сырой нефти к тому моменту уже затвердеют; стихии расколют их, а жучки со временем съедят.

То жидкое топливо, которое еще не испарилось, впитается в землю. Добравшись до уровня грунтовых вод, оно будет плавать на поверхности, потому что нефть легче воды. Там его обнаружат микробы, которые, поняв, что это всего лишь остатки растений, со временем научатся его поедать. Вернутся броненосцы, чтобы копаться в очищенной почве среди гниющих остатков захороненных труб.

Оставленные без присмотра бочки для нефтепродуктов, насосы, трубы, башни, клапаны и болты будут разрушаться в слабых точках – соединениях. «Фланцы, заклепки, – говорит Фред Ньюхаус. – На нефтеперерабатывающем заводе их тьма тьмущая». Пока они не поломаются, обрушивая металлические стены, голуби, и без того большие любители гнездиться на верхушках башен нефтеперерабатывающих заводов, усилят повреждения углеродистой стали своим пометом, а в опустевших помещениях под ними поселятся гремучие змеи. Когда бобры построят плотины на реках, впадающих в Галвестонский залив, некоторые области окажутся затопленными. В Хьюстоне слишком тепло для циклов таяния и замерзания, но глинистые почвы дельты реки там то вспучиваются, то оседают в зависимости от наличия или отсутствия дождей. Без ремонта фундаментов здания в деловом центре города покосятся менее чем за столетие.

За это время Подходной канал занесет илом, и Баффало-Байю вновь станет собой. В течение следующего тысячелетия он и другие старые русла Бразос будут периодически наполняться, разливаться, подмывать торговые центры, центры по продаже автомобилей, въездные рампы – и, здание за зданием, выровняют хьюстонский горизонт.

Что касается самой Бразос: на сегодня в 30 километрах с лишним по течению ниже Техас-Сити, сразу за Галвестонским островом и ядовитыми облаками, поднимающимися над Chocolate Bayou, река Бразос-де-Диос («Оружие Господа») петляет по нескольким болотистым заповедникам, откладывает ил, которого хватило бы на остров, и впадает в Мексиканский залив. Тысячелетия оно делила дельту, а иногда и устье, с реками Колорадо и Сан-Бернард. Их русла так часто переплетались, что ответ на вопрос, чье есть чье, может быть в лучшем случае только временным.

Когда нефть, газ или грунтовые воды выкачиваются из-под поверхности, земля опускается на освободившееся место.

Большая часть окружающих земель, не более 90 сантиметров выше уровня моря, густо заросла тростником и старыми пойменными рощами живых дубов, ясеней, вязов и местного орешника-пекана, не вырубленными когда-то под плантации сахарного тростника, чтобы скот мог укрыться в тени. «Старые» здесь означает всего лишь одно-два столетия, потому что глинистые почвы не дают корням глубоко проникать в них, так что взрослые деревья стоят, пока их не повалит очередной ураган. Увешанные диким виноградом и бородатым мхом, эти леса редко посещаются людьми, которых отпугивают ядовитый сумах и болотные гадюки, а также золотые пауки-кругопряды величиной в человеческую ладонь, развешивающие между стволами деревьев липкие паутины размером с небольшие батуты. Здесь вьется достаточно комаров, чтобы опровергнуть даже намек на угрозу их существованию в том случае, если появившиеся микробы наконец-то уменьшат горные гряды использованных автомобильных покрышек.

В результате эти неухоженные леса являются завидной средой обитания для кукушек, дятлов и таких болотных птиц, как ибисы, канадские журавли и розовые колпицы. Американские и болотные кролики привлекают сипух и белоголовых орланов, а каждую весну тысячи возвращающихся воробьиных, включая красно-черных и алых пиранг в роскошных свадебных оперениях, падают от усталости на эти деревья после долгого перелета над заливом.

Глубокие слои глины под их насестами накопились в те времена, когда разливалась Бразос – до того, как дюжина дамб и ответвлений и пара каналов увела ее воды к Галвестону и Техас-Сити. Но она вновь будет разливаться. Без ухода дамбы быстро засорятся. За столетие без людей Бразос выйдет за пределы каждой из них.

А может быть, и не придется ждать так долго. Не только Мексиканский залив, чьи воды еще теплее океанских, поднимался все выше, но и земли вдоль всего техасского побережья за последнее столетие опускались, чтобы их принять. Когда нефть, газ или грунтовые воды выкачиваются из-под поверхности, земля опускается на освободившееся место. Оседание пород понизило Галвестон местами на 3 метра. Элитные участки в Бэйтауне, к северу от Техас-Сити, опустились так низко, что были затоплены ураганом Алисия в 1983 году и стали теперь болотным заповедником. Мало какие отрезки побережья залива выше метра над уровнем моря, а части Хьюстона даже несколько ниже его.

Опустите землю, поднимите моря, добавьте более мощные ураганы, чем средненький, третьей категории, ураган Алисия, и даже до того, как падут дамбы, Бразос займется тем же, что и 80 тысяч лет назад: подобно своей восточной сестре, Миссисипи, она зальет всю дельту целиком, начиная от прерий. Затопит огромный город, построенный нефтью, до самого побережья.

Поглотит Сан-Бернард и перехлестнет Колорадо, веерообразную водную гладь на сотни километров побережья. Пятиметровая морская дамба Галвестон-Айленд не спасет. Нефтехранилища вдоль Подходного канала окажутся под водой; факельные башни, установки каталитического крекинга и ректификационные колонны, как и здания хьюстонского бизнес-центра, будут торчать из солоноватой воды разлива, а их основания – разлагаться в ожидании ухода вод.

В очередной раз переложив вещи по местам, Бразос выберет новый путь к морю – более короткий, потому что море будет ближе. Образуется расположенная выше новая пойма, и со временем появятся новые широколиственные леса (при условии, что китайское сальное дерево, чьи защищенные от воды семена делают их вечными колонизаторами, разделят с ними прибрежное пространство). Техас-Сити не будет; углеводороды, просачивающиеся из затопленных нефтехимических заводов, станут кружиться и рассеиваться в потоках, с небольшим количеством остатков сырой нефти, выброшенной на новые берега суши, чтобы со временем быть съеденными.

Под поверхностью окисляющиеся металлические части химической аллеи обеспечат галвестонским устрицам места для роста. Ил и устричные раковины медленно их погребут, а затем и сами будут засыпаны. За несколько миллионов лет соберется достаточно слоев, чтобы сжать ракушки в известняк, в котором будут встречаться странные ржавые вкрапления с блестящими следами никеля, молибдена, ниобия и хрома. Миллионы лет спустя кто-то или что-то будет иметь достаточно знаний и инструментов, чтобы распознать присутствие нержавеющей стали. Однако не будет ничего, что могло бы рассказать, что в исходной форме это были башни, возвышавшиеся в месте под названием Техас, изрыгавшие огонь в небеса.

Глава 11 Мир без ферм

1. Леса

Когда говорят о цивилизации, мы обычно представляем себе город. Неудивительно: мы смотрели, разинув рот, на здания с тех пор, как начали возводить башни и храмы, как в Иерихоне. По мере того как архитектура вздымалась ввысь и продвигалась вширь, это было нечто, чего планета еще не знала. Только ульи или муравьиные кучи, хоть и более скромных размеров, сопоставимы с нашей городской плотностью и сложностью. Внезапно мы перестали быть кочевниками, латающими эфемерные гнезда из прутьев и глины, подобно птицам или бобрам. Мы стали строить дома прочными, что означало оставаться на одном месте. Само слово «цивилизация» происходит от латинского «civis», означающего «житель города».

И тем не менее город был порожден фермой. Наш сверхъестественный скачок к посеву зерна и выпасу животных – фактически к управлению живыми существами – потряс мир даже больше, чем виртуозное охотничье искусство. Вместо того чтобы просто собирать растения или убивать животных непосредственно перед поеданием, мы теперь координировали их существование, уговаривая расти надежнее и обильнее.

Так как небольшое количество крестьян может накормить многих и так как интенсивное производство пищи означает интенсивное человеческое воспроизводство, внезапно появилось много людей, свободных для того, чтобы заниматься чем-то отличным от сбора и выращивания питания. За возможным исключением пещерных художников-кроманьонцев, которых могли ценить за талант и освободить от других обязанностей, до появления сельского хозяйства охота на пищу была единственным занятием людей на этой планете.

Сельское хозяйство привело к оседлости, а поселения – к урбанизации. Но как бы ни впечатляли небоскребы на горизонте, поля имеют куда большее влияние. Культивируется около 12 % земельных ресурсов планеты в сравнении с 3 %, занимаемыми городами. А если учесть пастбища, то количество поверхности Земли, отведенной на производство пищи для человека, будет больше, чем треть земель всего мира.

Если мы внезапно прекратим пахать, сажать, удобрять, окуривать и собирать урожай; если мы прекратим растить жир на козах, овцах, коровах, свиньях, птице, кроликах, андских морских свинках, игуанах и аллигаторах, вернутся ли эти земли к предыдущему, до-агро-пастбищному состоянию? Да и знаем ли мы, каким оно было?

Чтобы понять, сможет ли оправиться от нас земля, на которой мы трудимся, и если да, то каким образом, начнем с двух Англий: старой и Новой.

Вы легко можете это заметить в любых лесах Новой Англии к югу от северных чащ Мэйна. Тренированный глаз лесника или эколога понимает это по роще высокой веймутовой сосны, появляющейся так равномерно плотно только на бывшем расчищенном поле. Или по группам лиственных деревьев – буков, кленов, дубов – близкого возраста, проросших в тени отсутствующих белых сосен, срубленных или поваленных ураганом, оставивших сеянцам лиственных деревьев открытое небо для разворачивания полога листвы.

Но даже если вы не способны отличить березу от бука, то не сможете пропустить это, прикрытое палой листвой и мхом или закутанное ежевикой, на высоте коленей. Кто-то был здесь. Низкие каменные стены, пересекающие во всех направлениях леса Мэйна, Вермонта, Нью-Гемпшира, Массачусетса, Коннектикута и северной части штата Нью-Йорк, показывают, что люди размечали здесь границы участков. Статистика огораживаний 1871 года, пишет коннектикутский геолог Роберт Торсон, показала наличие около 390 тысяч километров рукотворных каменных заборов к востоку от реки Гудзон – достаточно, чтобы достичь луны.

Когда надвинулись последние ледники плейстоцена, камни были сорваны с гранитных выступов и остались лежать там, когда те начали таять. Некоторые лежат на поверхности; некоторые ушли в почву, откуда периодически выталкиваются морозами. Всех их нужно было вычистить, как и деревья, чтобы европейские крестьяне-переселенцы могли начать новую жизнь в Новом Свете. Передвинутые ими камни и валуны отмечали границы полей и держали в загонах животных.

Производить говядину так далеко от крупных рынков не имело смысла, но для собственного потребления фермеры Новой Англии держали достаточно скота, свиней и молочных коров, чтобы большая часть их земель были пастбищами и сенокосами. Остальное занимали рожь, ячмень, скороспелая пшеница, овес, кукуруза или хмель. Поваленные деревья и выкорчеванные пни относились к смешанному лесу из лиственных пород, сосен и елей, которые мы сегодня считаем характерными для Новой Англии – считаем, потому что они вернулись.

В отличие практически от любых других мест на Земле, умеренные леса Новой Англии разрастаются и сейчас уже существенно больше, чем были на момент основания Соединенных Штатов в 1776-м. За 50 лет независимости США через Нью-Йорк был прорыт Эри-канал, и открылась территория Огайо – область, чьи более короткие зимы и более плодородные земли привлекали старающихся изо всех сил фермеров янки. После Гражданской войны тысячи людей не вернулись к сельскому труду, уйдя на заводы и мельницы, питаемые реками Новой Англии, – или двинулись на запад. И по мере того как падали леса Среднего Запада, начали возвращаться леса Новой Англии.

Стены, построенные за триста лет фермерами из камней без раствора, изгибаются, когда земля разбухает, и сжимаются в другие времена года. Они останутся частью пейзажа еще на несколько столетий, пока палая листва не превратится в почву достаточной глубины, чтобы их поглотить. Но насколько похожи растущие вокруг них леса на те, что были до прихода европейцев или индейцев до них? Какими они станут, если их не трогать?

Географ Уильям Кроной в книге «Изменения земли», вышедшей в 1980 году, опроверг слова историков, писавших, что европейцы встретили по прибытии в Новый Свет девственные леса – сплошной лесной массив, в котором белка могла прыгать по верхушкам деревьев от Кейп-Код до Миссисипи, ни разу не ступая на землю. Местные индейцы описывались как примитивные первобытные люди, живущие в лесу и питающиеся его плодами, оказывающие на него не больше влияния, чем те же белки. Чтобы не противоречить рассказу первопоселенцев о Дне благодарения, признавалось, что американские индейцы занимались небольшим, скромным земледелием, выращивая кукурузу, бобы и тыквы.

Но мы уже знаем, что большая часть так называемых девственных ландшафтов Северной и Южной Америки на самом деле являются рукотворными, результатом колоссальных изменений, созданных людьми, начавшимися с избиения мегафауны. Первые постоянные жители Америки выжигали кустарники по меньшей мере дважды в год, чтобы облегчить охоту. Большинство устроенных ими пожаров были низкой интенсивности, предназначенные для уничтожения колючек и вредных животных, но иногда они сжигали целые рощи деревьев, чтобы превратить лес в ловушки и воронки для загона дичи.

Переход по верхушкам деревьев от побережья до Миссисипи был доступен только птицам. Даже белки-летяги не справились бы с ним, потому что для пересечения широких полос прореженного до парка или полностью сведенного леса нужны крылья. Наблюдая, что именно росло на пожарищах, оставшихся от попадания молний, палеоиндейцы научились создавать ягодники и травяные луга для привлечения оленей, куропаток и индюшек. Наконец огонь позволил им заняться именно тем, чем европейцы и их потомки пришли заниматься здесь на широкую ногу: обрабатывать землю.

Но было одно исключение: Новая Англия, одно из первых мест, в которых укрепились колонисты, что может отчасти объяснить знакомую, но ошибочную концепцию девственного континента.

«Считается, – говорит эколог из Гарварда Дэвид Фостер, – что в доколониальной восточной Америке было многочисленное население, жившее в постоянных деревнях и занятое преимущественно выращиванием маиса на расчищенных полях. Это так. Но здесь было иначе».

Прекрасное сентябрьское утро в густом лесу центрального Массачусетса, чуть к северу от границы с Нью-Гемпширом. Фостер остановился в роще веймутовой сосны, всего лишь сто лет назад бывшей распаханным полем пшеницы. В тени сосен прорастают побеги лиственных лесов – которые, по его словам, сводили с ума лесозаготовителей, пришедших, когда фермеры Новой Англии двинулись на юго-запад, и считавших, что получили готовые плантации сосны.

«Они провели десятки лет в разочаровании, пытаясь заставить веймутову сосну расти на месте вырубленной. Они не понимали, что, когда вырубается лес, обнажается новый, выросший в его тени. Они никогда не читали Торо[33]».

Этот Гарвардский лес на окраине местечка Питерсхэм, основанный как биостанция для изучения леса в 1907 году, превратился теперь в лабораторию по исследованию того, что происходит с землей, оставленной людьми. Дэвид Фостер, его директор, сумел провести большую часть своей академической карьеры на природе, а не в лекционных залах: в 50 он выглядит на 10 лет моложе – подтянутый и стройный, падающие на лоб волосы все еще черные. Он перепрыгивает через ручей, расширенный для орошения одним из четырех поколений семьи, занимавшейся здесь сельским хозяйством. Ясени по его берегам – пионеры возрожденного леса. Как и веймутова сосна, они не слишком хорошо воспроизводятся в собственной тени, так что в ближайшие сто лет их сменят растущие под ними маленькие сахарные клены. Но это уже, без сомнения, лес: бодрящие запахи, пробивающиеся сквозь палую листву грибы, пятна зелено-золотого света, стук дятлов.

Лес быстро возрождается даже здесь, в самой индустриальной части бывшей фермы. Заросший мхом мельничный жернов рядом с грудой камней, бывшей когда-то печью, показывает, где фермер когда-то молол кору болиголова и каштана для дубления коровьих шкур. Мельничный пруд заполнен темными отложениями. Разбросанные обожженные кирпичи, обломки металла и стекла – вот и все, что осталось от дома. Открытый спуск в погреб – подушка из терновника. Каменные стены, разделявшие когда-то открытые поля, – теперь лишь ниточка между 30-метровыми хвойниками.

За двести лет европейские фермеры и их потомки свели три четверти лесов Новой Англии, включая и этот. Пройдет 300 лет, и стволы деревьев смогут опять быть столь же толстыми, как у тех монстров, которые первые жители Новой Англии пустили на бимсы кораблей и церкви, – дубы 3 метров в поперечнике, в два раза более толстые сикоморы, 70-метровые веймутовые сосны. Первые колонисты нашли нетронутые огромные деревья, говорит Фостер, потому что в отличие от других частей доколониальной Северной Америки этот холодный угол континента был мало населен.

«Люди здесь жили. Но оставленные следы говорят о немногочисленной охоте и собирательстве для собственных нужд. Этот ландшафт неустойчив к пожарам. Во всей Новой Англии было, быть может, 25 тысяч людей, нигде не осевших. Ямы от опорных столбов построек всего лишь 5-10 сантиметров диаметром. Эти охотники и собиратели могли снести и передвинуть деревню за ночь».

В отличие от центральной части континента, говорит Фостер, где крупные сообщества оседлых коренных американцев заполняли нижнюю часть долины Миссисипи, Новая Англия не знала кукурузы до 1100 года н. э. «Весь собранный на местах раскопок в Новой Англии маис не заполнит и кофейной чашки». Большая часть поселений располагалась в речных долинах, где наконец-то началось сельское хозяйство, и на побережье, где морских охотников и собирателей поддерживали огромные стаи сельди, моллюски, крабы, лобстеры и треска, столь обильная, что ее можно было ловить руками. Лагеря в глубине служили в основном убежищами на время жестоких прибрежных зим.

«Все остальное, – говорит Фостер, – было лесом». Свободной от человека дикой природой, пока европейцы не назвали ее в честь дома предков и не занялись ее расчисткой. Лесные угодья, найденные здесь первопоселенцами, появились после ухода ледников.

«Теперь здесь снова все зарастает. Все основные виды деревьев возвращаются».

Как и животные. Некоторые, как североамериканские лоси, пришли сами. Другие, такие как бобры, были завезены и прекрасно прижились. В мире без людей, которые их останавливали бы, Новая Англия может вернуться к тому, как Северная Америка выглядела от Канады до северной Мексики: бобровые плотины на равном расстоянии вдоль по всем рекам, создающие болота, нанизанные, словно огромные жемчужины, по всей их длине, заполненные утками, мускусными крысами, перепончатопалыми улитами и саламандрами. Новым дополнением экосистемы станет койот, уже сейчас пытающийся заполнить пустую нишу волков, – но могут появиться и другие подвиды.

«Местные койоты ощутимо крупнее западных. Их черепа и челюсти больше, – говорит Фостер, показывая длинными руками впечатляющий собачий череп. – Они охотятся на более крупную дичь, чем койоты Запада, к примеру на оленей. И скорее всего это не внезапная адаптация. Существует генетическое подтверждение того, что во время миграции через Миннесоту и далее через Канаду западные койоты смешивались с волками, а потом уже появились здесь».

Очень удачно, добавляет он, что фермеры Новой Англии ушили до того, как растения-иммигранты заполонили Америку. До того как экзотические деревья смогли распространиться по земле, местные растения уже закрепились на бывших полях.

В их почву не закапывали химикатов; сорняки, насекомых или грибки здесь никогда не травили, чтобы помочь расти другим. Это самый близкий к точке отсчета вариант того, как природа может отвоевать обрабатываемую землю, – относительно которого можно измерить, к примеру, старую Англию.

2. Ферма

Как и большинство британских автострад, шоссе Ml, ведущее из Лондона на север, было построено римлянами. В Херт-фордшире изгиб у Хемпстеда ведет к Сент-Олбансу, когда-то крупному римскому городу, а за ним – к деревне Харпенден. Со времен римлян и до XX века, когда Сент-Олбанс превратился «спальный» городок в 50 километрах от Лондона, он был центром сельской торговли, а Харпенден – ровными сельскохозяйственными угодьями, где однообразие пашен прерывалось лишь изгородями.

Задолго до появления римлян в I веке н. э. густые леса Британских островов начали сходить на нет. Первые люди появились 700 тысяч лет назад, скорее всего, вслед за стадами туров, ныне вымерших евразийских крупных рогатых животных, во время ледниковых периодов, когда Ла-Манш был сушей, но их поселения были временными. По мнению крупного специалиста по лесным растениям Оливера Рэкхема, по завершении последнего ледникового периода в юго-восточной Англии доминировали рощи лип, смешанных с дубами, и обильный орешник, который, возможно, соответствовал аппетитам собирателей каменного века.

Ландшафт изменился около 4500 года до н. э., потому что тот, кто в это время пересек воды, отделившие на тот момент Англию от континента, привез с собой зерно и домашних животных. Эти иммигранты, переживает Рэкхем, «занялись преобразованием Британии и Ирландии в имитацию сухих открытых степей Ближнего Востока, в которых зародилось земледелие».

На сегодня в Британии осталось менее 1/100 исходного леса, а в Ирландии его практически нет вовсе. Большая часть лесов – четко выделенные участки, несущие следы столетий ведения аккуратного низкоствольного порослевого хозяйства, позволявшего пням воссоздавать строительный материал и топливо. Так было и после ухода римлян, открывшего дорогу саксонским крестьянам и рабам, и в Средние века.

В Харпендене, около низкого каменного кольца с примыкающей стеной, представляющего собой остатки римского храма, в начале XIII века было основано поместье. Ротамстед Мэнор, построенный из дерева и камней, окруженный рвом, и прилегающие 120 гектаров земли пять раз меняли руки за многие столетия, обрастая новыми комнатами, пока в 1814 году его не унаследовал восьмилетний мальчик по имени Джон Беннет Лоус.

Лоус был отправлен в Итон, а затем в Оксфорд, где изучал геологию и химию, отрастил роскошные бакенбарды, но так и не получил степени. Вместо этого он вернулся в Ротамстед, чтобы добиться хоть чего-нибудь от поместья, оставленного его покойным отцом своему потомку. То, что Лоус сделал, привело к коренному изменению сельского хозяйства и большей части поверхности Земли. Как долго эти изменения сохранятся после нашего ухода – предмет оживленного обсуждения агропромышленников и экологов. Но с отменной предусмотрительностью сам Джон Беннет Лоус оставил нам немало ключей к разгадке.

На сегодня в Британии осталось менее 1/100 исходного леса, а в Ирландии его практически нет вовсе.

Его история началась с костей – правда, кто-то захочет сказать, что первым был мел. Столетиями хертфордширские крестьяне добывали превратившиеся в мел остатки древних морских созданий, лежавших под местной глиной, чтобы внести их в пашни, потому что это помогало растить репу и зерно. Из лекций в Оксфорде Лоус знал, что известкование не столько подкармливает растения, сколько смягчает кислотоустойчивость почвы. А может ли что-нибудь действительно подкормить зерновые?

Немецкий химик Юстус фон Либих незадолго до этого заметил, что костяная мука восстанавливает жизненную силу почвы. А предшествующее внесению замачивание в растворе серной кислоты позволяет ей легче усваиваться. Лоус опробовал это на поле репы. И был впечатлен.

Юстуса фон Либиха вспоминают как отца минеральных удобрений, но, возможно, он продал бы эту славу Джону Беннету Лоусу за его феноменальный успех. Фон Либиху не пришло в голову запатентовать свое изобретение. Поняв, что фермерам не до скупки костей, их выварки, измельчения и не до доставки серной кислоты с лондонских газовых станций для обработки костной муки и последующего измельчения результата, Лоус занялся этим сам. Обзаведясь патентом, в 1841 году он построил первую в мире фабрику по изготовлению искусственных удобрений в Ротамстеде. Вскоре он уже продавал «суперфосфат» всем соседям.

К 1850-м годам стало очевидно, что как нитраты, так и фосфаты увеличивали урожайность, а микроэлементы помогали одним видам растений и замедляли рост других.

Производство удобрений – возможно, по настоянию его вдовой матери, все еще жившей в большом каменном доме усадьбы, – вскоре было перенесено в более просторное место около Гринвича на Темзе. По мере распространения химических добавок к почве заводов Лоуса также становилось все больше, а его продуктовая линейка расширялась. Она включала не только измельченные кости и минеральные фосфаты, но и два азотных удобрения: нитрат соды и сульфат аммония (оба впоследствии были заменены нитратом аммония, широко используемого и сейчас). И опять несчастный фон Либих определил, что азот является ключевым компонентом амино– и нуклеиновых кислот, жизненно необходимых растениям, но не смог воспользоваться своим изобретением. И пока фон Либих публиковал результаты наблюдений, Лоус патентовал нитратные смеси.

Чтобы найти наиболее эффективную из них, в 1843 году Лоус создал до сих пор использующийся набор тестовых участков, что делает исследовательский центр Ротамстед не только старейшей в мире сельскохозяйственной станцией, но и местом, где дольше всего в мире проводились без перерыва полевые эксперименты. Лоус и Джон Генри Гилберт, ставший на 6о лет его партнером и заслуживший таким образом ту же ненависть Юстуса фон Либиха, начали с засаживания двух полей: с белой репой и с пшеницей. Они разделили их на 24 полосы и начали ухаживать за каждой из них по-разному.

Варианты ухода включали много, немного азотных удобрений и полное их отсутствие; простую костную муку, патентованные суперфосфаты или полное отсутствие фосфатов; такие минералы, как поташ, магний, калий, сера, сода; свежий и перепревший навоз. Некоторые полосы посыпали местным мелом, некоторые нет. В последующие годы на некоторых полосах начали поочередно выращивать ячмень, овес, красный клевер и картофель. Некоторые полосы периодически оставляли под паром, на других постоянно сеяли одну и ту же культуру. Третьи служили контрольными, в них не вносилось никаких удобрений.

К 1850-м годам стало очевидно, что как нитраты, так и фосфаты увеличивали урожайность, а микроэлементы помогали одним видам растений и замедляли рост других. Вместе со своим партнером Гилбертом, старательно берущим образцы и записывающим результаты, Лоус был готов проверить любую теорию – научную, доморощенную или дикую – того, что может помочь растениям. Согласно его биографу Джорджу Вону Дайку, среди последних числились испытания суперфосфатов из размолотой слоновой кости и смазывание зерновых толстым слоем меда. В одном из экспериментов, продолжающемся по сей день, участвует только трава. Древнее овечье пастбище под самым Ротамстед-Мэнор было поделено на полосы и обрабатывалось различными неорганическими азотными соединениями и минералами. Позже Лоус и Гилберт добавили рыбную муку и навоз питавшихся по-разному домашних животных. В XX веке, с усилением кислотных дождей, полосы поделили еще сильнее, удобряя часть из них мелом для исследования роста при разных уровнях кислотности.

На том пастбищном эксперименте было обнаружено, что, хотя минеральное азотное удобрение заставляет траву вырастать по пояс, страдает биоразнообразие. В то время как на неудобренных полосах может подниматься 50 видов травы, сорняков, овощей и пряных трав, соседние участки выдержат всего два или три вида. Но поскольку крестьянам не надо других растений, соперничающих с посеянными ими, для них это не проблема, в отличие от природы.

Парадоксально, но и для Лоуса тоже. К 1870-м, уже богатый, он продал дело по производству удобрений, но продолжил свои занимательные эксперименты. Его биограф цитирует, что, по его словам, любой крестьянин, считающий, что может «вырастить такой же прекрасный урожай с помощью нескольких килограммов каких-нибудь химических веществ, как и за счет нескольких тонн навоза», ошибался. Лоус советовал любому сажающему овощи и садовые растения «выбирать местность, где можно без проблем получить доступ к большому количеству дешевого навоза».

Но в сельском ландшафте, старающемся удовлетворить потребности в питании растущего индустриального городского общества, крестьяне не могут позволить себе роскошь иметь достаточно молочных коров и свиней для производства необходимых тонн органических удобрений. По всей плотно населенной Европе XIX века фермеры отчаянно искали питание для зерновых и овощей. Острова Тихого океана были вычищены от столетиями скапливавшегося гуано; все стойла вычищены; и даже то, что деликатно именовали нечистотами, размазывалось по полям. Если верить фон Либиху, как лошадиные, так и человеческие кости с поля битвы при Ватерлоо были размолоты и отданы всходам.

По мере роста давления на сельскохозяйственные угодья в XX веке в исследовательском центре Ротамстед были добавлены тестовые участки для гербицидов, пестицидов и осадков коммунальных сточных вод. Вдоль извилистой дороги к старой усадьбе стоят крупные лаборатории, специализирующиеся на химической экологии, молекулярной биологии насекомых и химии пестицидов, принадлежащие сельскохозяйственному обществу, основанному Лоусом и Гилбертом после того, как оба были посвящены в рыцари королевой Викторией. Ротамсгед-Мэнор стал общежитием для исследователей со всего мира. Но за всеми этими блестящими удобствами прячется 300-летний амбар с пыльными окнами, в котором хранится самое замечательное наследство Ротамстеда.

Это архив, содержащий более 160 лет попыток человека «взнуздать» растения. Среди образцов, запечатанных в тысячи пятилитровых бутылок, есть практически все. С каждой экспериментальной полосы Гилберт и Лоус взяли образцы собранного зерна, стеблей и листьев, а также почвы, на которой они росли. Они хранили образцы удобрений каждого года, в том числе и навоза. Позже их последователи запечатывали даже осадки сточных коммунальных вод, разбрызгивавшихся по экспериментальным участкам.

Бутылки, расставленные в хронологическом порядке на 5-метровых металлических полках, начинаются с самого первого пшеничного поля, засеянного в 1843 году. Ранние образцы закрыты формовыми крышками, после 1865 года их запечатывали пробками, затем парафином и, наконец, свинцом. В военные годы, когда с поставками бутылок были перебои, образцы запаивали в жестяные банки из-под кофе, сухого молока или сиропа.

Тысячи исследователей карабкались по лестницам, чтобы прочесть каллиграфически выведенные надписи на пожелтевших от времени бутылочных этикетках – чтобы взять образец, к примеру, почвы, собранной на поле Гизкрофт в Ротамстеде на глубине 23 сантиметров в апреле 1871 года. Но некоторые бутылки никогда не открывались: вместе с органическими веществами они хранят и воздух своей эпохи. И если мы внезапно исчезнем и при этом никакое небывалое сейсмическое возмущение не сбросит тысячи стеклянных сосудов на пол, можно предполагать, что это уникальное наследство надолго переживет нас в нетронутом виде. Конечно, за столетие прочная черепичная крыша начнет поддаваться дождю и червячку, а самые умные мыши могут сообразить, что, если определенные банки сбрасывать на бетон, отчего они разобьются, в них можно будет найти еду.

Предположим, однако, что до начала этого вандализма энтропии коллекция будет обнаружена инопланетными учеными, посетившими нашу тихую планету, утратившую ненасытную, но яркую человеческую жизнь. Допустим, они обнаружат архив Ротамстеда, хранилище с более 300 тысячами образцов, все еще запечатанными в толстое стекло и жесть. Достаточно умные, чтобы найти дорогу на Землю, они, без сомнения, быстро сообразят, что изящные кольца и символы, написанные на этикетках, – система нумерации. Опознав почву и сохранившиеся растительные вещества, они смогут понять, что получили эквивалент замедленной съемки последних полутора столетий человеческой истории.

Рис. 9. Архив исследовательского центра Ротамстед. Фото Алана Вейсмана

Начав с самых старых банок, они обнаружат сравнительно нейтральные почвы, которые перестали быть таковыми, когда промышленность Британии выросла вдвое. Они увидят все уменьшающийся уровень pH до самого кислотного к началу XX века, когда изобретение электричества привело к созданию тепловых электростанций, распространявших загрязнение не только на заводские города, но и на сельскую местность. До начала 1980-х постоянно увеличивалось содержание азота и двуокиси серы, а потом усовершенствование дымовых труб настолько резко прекратило выбросы серы, что инопланетяне, должно быть, удивятся, найдя образцы с измельченной серой, которую фермеры начали добавлять в качестве удобрения.

Они могут не узнать того, что впервые появилось на луговых участках Ротамстеда в начале 1950-х: следы плутония, минерала, практически не встречающегося в природе, не говоря уже о Хертфордшире.

Подобно урожаям винограда, запечатлевающим годовую погоду, осадки после экспериментов в пустыне Невада, а потом и в России пометили удаленные почвы Ротамстеда радиоактивной подписью.

Открыв образцы конца XX века, они обнаружат и другие вещества, ранее неизвестные на Земле (и, если повезет, то и на их планете тоже), такие как полихлорвиниловые дифенилы – ПХД – результат производства пластмасс. Невооруженному человеческому глазу образцы покажутся столь же невинными, как и пригоршни грязи, собранные за сто лет до этого. Зрение инопланетян, однако, сможет различить угрозы, которые мы видим только с помощью таких устройств, как газовые хроматографы или лазерные спектрометры.

Они могут заметить яркую переливчатую подпись полиароматических углеводородов (ПАУ). Возможно, они поразятся, как много ПАУ и диоксинов, двух веществ, обычно выбрасываемых вулканами и лесными пожарами, внезапно по ходу десятилетий скакнули с заднего плана в центр картины химического присутствия в почве и зерне.

Если они будут, подобно нам, принадлежать к углеродным формам жизни, они тоже подпрыгнут или по меньшей мере отшатнутся, потому что как ПАУ, так и диоксиды могут быть смертельными для нервной системы и других органов. ПАУ всплыли в XX веке в облаках автомобильных выхлопов и тепловых электростанций, работающих на угле; и в жгучем запахе свежего асфальта они также присутствуют. В Ротамстеде, как и на других фермах, их вносили сознательно, в составе гербицидов и пестицидов.

Диоксины, однако, появились случайно: это побочный продукт, образующийся при соединении углеводородов с хлором и дающий крепкий и губительный результат. Помимо разрушительного действия на половую эндокринную систему, их самым печально знаменитым применением до запрещения был «Агент Оранж», дефолиант, оставивший без листьев целые вьетнамские дождевые леса, чтобы инсургентам было негде прятаться. С 1964 по 1971 год США отравили Вьетнам 45 миллионами литров «Агент Оранжа». Сорок лет спустя тяжело зараженные леса все еще не выросли вновь. На их месте – разновидность травы, императа цилиндрическая, называемая худшим в мире сорняком. Постоянно выжигаемая, она продолжает расти, отражая все попытки заменить ее бамбуком, ананасами, бананами или тиком.

Диоксины концентрируются в отложениях и таким образом появляются в образцах осадка сточных вод в Ротамстеде. (Осадки муниципальных сточных вод с 199° считаются слишком ядовитыми, чтобы сбрасывать их в Северное море, и вместо этого их используют в качестве удобрения на европейских полях – за исключением Голландии. С 1990-х Нидерланды не только проводят экономическое стимулирование, практически уравняв органическое сельское хозяйство с патриотизмом, но и борются за убеждение партнеров по ЕС, что все, рассыпанное по земле, в любом случае завершит свой путь в море.)

Не решат ли будущие посетители удивительного архива Ротамстеда, что мы решили покончить жизнь самоубийством?

Однако надежду может подать тот факт, что с начала 1970-х в почве значительно снизилось содержание свинца. Но в то же самое время растет присутствие других металлов, особенно в сохраненных осадках сточных вод. Там обнаружатся все эти мерзкие тяжелые металлы: свинец, кадмий, медь, ртуть, никель, кобальт, ванадий и мышьяк, а также более легкие, такие как цинк и алюминий.

3. Химия

Доктор Стивен МакГрат склоняется над компьютером в углу, глубоко посаженные глаза под блестящей лысиной щурятся за прямоугольными очками для чтения на карту Британии и схему, где цветом показаны вещи, которые на идеальной планете – или на той, которая получила шанс начать все сначала, – не обнаруживаются в растениях, нравящихся животным. Он указывает на нечто желтое.

«Это, к примеру, общее накопление цинка с 1843 года. Никто другой не может увидеть этих тенденций, потому что наши образцы, – добавляет он, и его грудь слегка раздувается, – самый длинный тестовый архив в мире».

Из запечатанных образцов озимой пшеницы с поля, называемого Броадбалк, одного из старейших в Ротамстеде, они знают, что исходные 35 миллионных долей цинка, присутствовавших в почве, к настоящему моменту практически удвоились. «Это идет из атмосферы, потому что на данные контрольные участки ничего не вносилось – ни удобрений, ни навоза или осадков сточных вод. Но концентрация выросла на 25 миллионных долей».

А на тестовых фермерских участках, где исходно также было 35 миллионных долей цинка, теперь их уже 91. К 25 миллионным долям из промышленных выбросов, приносимых ветром, что-то добавляет еще 31.

«Навоз. Коровы и овцы получают цинк и медь с кормом для поддержания здоровья. За 160 лет, таким образом, содержание цинка в почве увеличилось практически вдвое».

Если люди исчезнут, не будет и пропитанного цинком дыма заводов, и уже никто не станет кормить скот минеральными добавками. Но все равно МакГрат считает, что даже в мире без людей отложенные нами в землю металлы останутся надолго. Как много потребуется времени дождям на их выщелачивание, будет зависеть, по словам МакГрата, от их состава.

«В глинистых почвах они останутся в семь раз дольше, чем в песчаных, потому что те не так свободно пропускают воду». Торф, столь же плохо пропускающий воду, может удерживать свинец, серу и хлорорганические соединения, подобные диоксинам, еще дольше, чем глина. Карты МакГрата показывают горячие очаги покрытых торфом вершин холмов на английских и шотландских болотах.

Люди обнаружили свинец давно, но лишь недавно поняли, как он действует на нервную систему, развитие обучения, слух и общую деятельность мозга.

Даже песчаные почвы могут удерживать вредные тяжелые металлы, если к ним подмешаны осадки сточных вод. В пропитанной ими земле выщелачивание металлов падает по мере формирования химических связей; вывод происходит в основном через корни. Используя архивные образцы ротамстедской моркови, свеклы, картофеля, лука-порея и различного зерна, обрабатываемых с 1942 года осадками сточных вод Западного Мидлсекса, МакГрат вычислил, как долго добавленные нами в почву металлы останутся в ней, – предполагая, что урожай все же будет собираться.

Из картотечного ящика он достает таблицу, содержащую плохие новости. «Я считаю, что без выщелачивания цинк останется на 3700 лет».

Столько же времени потребовалось людям, чтобы дожить с бронзового века до сегодняшнего дня. В сравнении с тем, насколько останутся другие металлические загрязнители, это недолго. Кадмий, случайная примесь к минеральному удобрению, по словам МакГрата, останется на вдвое большее время – на 7500 лет, столько прошло с тех пор, как люди занялись ирригацией Месопотамии и долины Нила.

Дальше хуже. «Более тяжелые металлы, такие как свинец и хром, не так легко усваиваются растениями, и они не поддаются выщелачиванию. Они просто связываются». Свинцу, которым мы столь неосторожно засыпали весь верхний слой почвы, потребуется почти в 10 раз больше времени на исчезновение, чем цинку, – 35 тысяч лет. Если отсчитать 35 тысяч лет назад – это было за несколько ледниковых периодов до нас.

По непонятным химическим причинам самым упрямым является хром: МакГрат насчитал для него 70 тысяч лет. Токсичный для мембран слизистых оболочек или в случае проглатывания, хром просочился в нашу жизнь в основном из кожевенного производства. Меньшие объемы поступили из стареющих хромированных водопроводных кранов, тормозных колодок и каталитических преобразователей. Но в сравнении со свинцом хром несущественен.

Люди обнаружили свинец давно, но лишь недавно поняли, как он действует на нервную систему, развитие обучения, слух и общую деятельность мозга. Он также вызывает заболевания почек и рак. В Британии римляне плавили свинец из горнорудных жил для изготовления труб и чаш – ядовитый выбор, предположительно приведший многих к смерти или сумасшествию. Использование свинцовых труб продолжалось всю промышленную революцию – исторические дождевые водостоки Ротамстеда с витиеватыми фамильными гербами все еще из свинца.

Но старые трубы и выплавка добавляют лишь несколько процентов свинца в нашу экосистему. Поймут ли инопланетные гости, что посетят нас в следующие 35 тысяч лет, что это автомобильное топливо, промышленные выбросы и сжигающие уголь тепловые электростанции изрыгали свинец, который они обнаружают повсюду? И поскольку никто не будет собирать выросшее на насыщенных металлами полях после нашего ухода, МакГрат предполагает, что растения станут их поглощать, а затем возвращать обратно по мере смерти и разложения в замкнутом цикле.

За счет фокусов с генами как табак, так и растение, называемое резуховидка Таля, были модифицированы для поглощения и выделения одного из самых опасных токсинов из числа тяжелых металлов – ртути. К сожалению, растения не могут откладывать тяжелые металлы глубоко в землю, откуда мы их исходно выкопали. Выдохни ртуть, и она выпадет дождем в другом месте. Это похоже на то, что, по словам Стива МакГрата, произошло с ПХД – полихлорвиниловыми дифенилами, когда-то использовавшимися в пластмассах, пестицидах, растворителях, фотокопировальной бумаге и гидравлических жидкостях. Изобретенные в 1930 году, в 1977-м они были запрещены, так как наносили вред иммунной системе, моторике и памяти, а также вносили непредсказуемые изменения в половую систему.

Поначалу казалось, что запрет ПХД сработал: архив Ротамстеда ясно показывает, как их присутствие в почве падало в 1980-х и 1990-х, пока в новом тысячелетии практически не приблизилось к доиндустриальному уровню. К сожалению, оказалось, что они всего лишь были отнесены ветром из умеренных регионов, в которых использовались, а затем выпали как химические камни, встретившись с холодными воздушными массами Арктики и Антарктики.

В результате уровень ПХД повысился в грудном молоке эскимосских и лапландских матерей, а также в жировых тканях тюленей и рыбы. Вместе с другими притягивающимися к полюсам устойчивыми органическими загрязнителями (У03), такими как полибромдифенильные огнезащитные средства (полибромистый дифенилэфир, ПБДЭ, например), ПХД подозреваются в вине в увеличении численности полярных медведей-гермафродитов. Ни ПХД, ни ПБДЭ не существовали, пока их не вызвали к жизни люди. Они состоят из углеводородов, связанных с химически высокоактивными элементами, именуемых галогенами, такими как хлор и бром.

Английский акроним для УОЗ – POP – звучит беззаботно, а жаль, потому что это в высшей степени серьезные соединения, созданные, чтобы быть весьма стабильными. ПХД были жидкостями, используемыми для смазки длительного действия; ПБДЭ – изоляцией, не дававшей пластмассе плавиться; ДДТ – пестицид, продолжавший убивать. В качестве таковых их трудно уничтожить; некоторые, такие как ПХД, практически не показывают признаков разложения под действиями бактерий.

Пока флора будущего несколько тысяч лет будет заниматься круговоротом металлов и УОЗ, некоторые растения окажутся устойчивыми; другие приспособятся к металлическому привкусу в почве, как зелень, растущая вокруг гейзеров Йеллоустоуна (правда, у нее на это ушло несколько миллионов лет). Третьи, однако, – как и люди – умрут от свинцового, селенового или ртутного отравления. Некоторые из поддавшихся будут слабыми членами видов, которые со временем станут сильнее, приобретя новые характеристики: устойчивость к ртути или ДДТ. А некоторые виды не сумеют приспособиться и полностью исчезнут.

После нашего ухода длительные эффекты всех удобрений, внесенных нами в пашни с тех времен, когда Джон Лоус начал торговать ими вразнос, будут разными. Некоторые почвы, кислотность которых подавлялась годами нитратов, растворяемых до азотной кислоты, могут восстановиться за несколько десятков лет. На других, в которых, к примеру, природная концентрация алюминия была доведена до ядовитых пропорций, не будет расти ничего, пока палая листва и микробы не создадут нового слоя почвы.

Но худшее воздействие фосфаты и нитраты оказывают, однако, не на поля, а там, куда стекает с них вода. Даже на несколько тысяч километров ниже по течению озера и дельты рек задыхаются под перекормленными водными сорняками. Простая ряска превращается в цветущие водоросли весом в несколько тонн, высасывающие столько кислорода из пресной воды, что все, что в ней плавало, умирает. Когда водоросли отцветают, их разложение ускоряет процесс. Прозрачные заводи превращаются в воняющие серой грязные лужи; эстуарии заболачивающихся рек раздуваются в огромные мертвые зоны. Одна из них, растянувшаяся у Мексиканского залива в устье Миссисипи, подкармливаемая пропитанными удобрениями отложениями во всем течении от Миннесоты, по размеру превышает Нью-Джерси.

В мире без людей резкое прекращение использования всех искусственных удобрений мгновенно снимет огромное химическое давление с богатейших в биологическом плане зон на Земле – областей, где крупные реки, несущие огромные запасы природных питательных веществ, встречаются с морями. За один вегетационный период мертвый пух от Миссисипи до дельты Сакраменто, Меконга, Янцзы и Нила начнет тонуть. Повторные смывания химического туалета приведут к очистке воды. Рыбак из дельты Миссисипи, восставший из мертвых всего лишь через десять лет, будет потрясен увиденным.

4. Гены

С середины 1990-х годов люди сделали беспрецедентный в анналах Земли шаг, не только перенеся экзотическую флору и фауну из одной экосистемы в другую, но и включив экзотические гены в операционные системы отдельных растений и животных, в которых предполагается, что они будут делать то же самое: копировать самих себя, снова и снова.

Исходно ГМО – генно-модифицированные организмы – задумывались для того, чтобы зерновые сами создавали инсектициды и вакцины, или для устойчивости к химикатам, разработанным с целью уничтожения конкурирующих с ними за пашни сорняков, или чтобы сделать их – и животных тоже – более успешными на рынке. Такое усовершенствование продуктов увеличило срок хранения томатов, заставило коров давать больше молока, сделала чешуйки ананаса более красивыми и наделила рыбок данио-рерио люминесценцией медуз, породив светящихся в темноте аквариумных питомцев. А включение ДНК рыбы из Северного Ледовитого океана в ДНК выращиваемого на фермах лосося привело к ускоренной круглогодичной генерации гормонов роста.

Став более амбициозными, мы заставили кормовые растения нести в себе антибиотики. Какао-бобы, пшеница, рис, сафлор, рапс-канола, люцерна и сахарный тростник теперь могут производить все, начиная от антикоагулянтов до лекарств от рака и пластмасс. Мы даже биологически усилили здоровую пищу для получения дополнительных веществ вроде бета-каротина или гингко билоба. Мы можем вырастить пшеницу, устойчивую к соли, и засухоустойчивый лес, а также сделать различные растения более или менее плодоносными, в зависимости от того, что требуется.

Среди ужаснувшихся критиков – базирующийся в США Союз озабоченных ученых, а также примерно половина провинций и стран Западной Европы, включая большую часть Соединенного Королевства. Они опасаются в том числе и того, что мы можем в будущем создать какую-нибудь новую форму жизни, которая станет размножаться подобно пуэрарии кудзу. Такие семена, как набор компании Монсанто «Раундап-Реди» из зерна, сои и рапса-канолы – на молекулярном уровне защищенные от основного гербицида того же производства, – вдвойне опасны, настаивают они.

Во-первых, по их словам, постоянное использование «Раундапа» – торговое название глифозата – для уничтожения сорняков просто-напросто приводит к появлению устойчивости сорняков к нему, а это заставит фермеров использовать дополнительные гербициды. Во-вторых, многие растения размножаются пыльцой. Исследования в Мексике, показавшие, что модифицированные растения вторгаются на соседние поля и перекрестно опыляют природные виды, вызвали опровержения и давление на университетских ученых со стороны представителей пищевой промышленности, выделяющей крупные средства на финансирование дорогого изучения генов.

Присутствие модифицированных генов коммерчески выведенной полевицы, газона, используемого на полях для гольфа, подтвердилось в природных травах Орегона, в километрах от источника. Уверения представителей рыбоводческой промышленности, что генетически измененный лосось не будет скрещиваться с диким североамериканским, потому что их выращивают в садках, опровергаются процветающей популяцией лосося в эстуариях в Чили – страны, в которой не было лосося, пока из Норвегии не завезли производителей.

Даже суперкомпьютеры не могут предсказать, как рукотворные гены, уже выпущенные на волю на Земле, будут реагировать на бесконечное количество возможных экологических ниш. Некоторых побьют в конкурентной борьбе закаленные миллиардами лет эволюции виды. Но разумно предположить, что другие схватятся за возможность адаптироваться и сами эволюционируют.

5. За пределами ферм

Ротамстедский ученый-исследователь Пол Поултон стоит под ноябрьской моросью по колено в остролисте, окруженный тем, что будет вокруг после прекращения культивации. Рожденный в нескольких километрах отсюда, долговязый Пол Поултон укоренился на этой земле, как посевы. Он начал здесь работать сразу после школы, а теперь его волосы поседели. Более 30 лет он следит за ходом экспериментов, начатых до его рождения. И ему нравится думать, что они будут продолжаться еще долго после того, как сам он обратится в костную муку и компост. Но он знает, что однажды единственным экспериментом Ротамстеда, имеющим значение, останется дикая зеленая роскошь под его грязными резиновыми сапогами.

И он единственный не требует управления. В 1882 году Лоусу и Гилберту пришло в голову огородить 0,2 гектара Броадбалка – поля озимой пшеницы, которое получало неорганические фосфаты, нитраты, калий, магний и соду, – и оставить урожай неубранным, чтобы увидеть, что получится. На следующий год появился новый урожай самосевной пшеницы. Еще через год произошло то же самое, но теперь за почву с ней боролись борщевик и чистец.

К 1886 году всего лишь три карликовых, с трудом узнаваемых пшеничных колоска дали урожай. Зато обнаружился серьезный набег полевицы, а также разнообразных желтых диких цветов, включая похожую на орхидеи луговую чину. На следующий год пшеница – крепкое зерно Среднего Востока, росшее здесь еще до прихода римлян, – полностью исчезло, побежденное вернувшимися аборигенами.

Примерно в то же время Лоус и Гилберт забросили Гизкрофт, участок примерно в километре отсюда, чуть меньше 1,5 гектаров. С 1840-х по 1870-е на нем сеяли бобы, но после 30 лет стало очевидным, что даже с химической подкормкой выращивание бобов без ротации приводило к неудаче. На несколько лет Гизкрофт засеяли красным клевером. А потом, как и Броадбалк, его огородили и предоставили самому себе.

По меньшей мере в течение двух столетий до начала экспериментов в Ротамстеде в Броадбалк вносили местный мел, а вот в низинный Гизкрофт, который было сложно возделывать, не выкопав ирригационных канав, нет. В десятилетия, последовавшие за прекращением обработки, почвы Гизкрофта показывали все повышающуюся кислотность. В Броадбалке, защищенном годами обильного известкования, уровень кислотности повысился совсем немного. Здесь появились такие сложные растения, как гвоздичные и крапива, а в течение следующего десятка лет тут обосновались сеянцы лещины, боярышника, ясеня и дуба.

В то же самое время Гизкрофт остался в основном прерией ежи сборной, красной и луговой овсяницы, полевицы и луговика дернистого. Пройдет тридцать лет, прежде чем деревья начнут затенять его открытые пространства. А Броадбалк густо зарос высокими деревьями. К 1915 году в нем появились еще 10 разновидностей деревьев, включая клен полевой и сосну, а также кусты черники и темно-зеленый ковер плюща обыкновенного.

В течение XX столетия два участка продолжили свои независимые метаморфозы от поля к лесу, по мере взросления различия между ними все увеличивались, отражая их разные сельскохозяйственные истории. Они стали известны как Заповедники Броадбалк и Гизкрофт – с некоторой натяжкой, учитывая общую площадь меньше 1,6 гектара, но, возможно, отражающей страну, в которой осталось менее 1 % исходных лесов.

В 1983 вокруг Броадбалка проросли ивы, но затем их сменил крыжовник и ягодный тис. «Здесь, в Гизкрофте, – говорит Пол Поултон, отцепляя дождевик от куста, усыпанного яркими ягодами, – нет ничего подобного. Внезапно 40 лет назад начал появляться остролист. Теперь им все заросло. Непонятно почему».

Рис. 10. Броадбалк: пшеничное поле и «дикая природа» (деревья в левом верхнем углу)

© Rotamsted Research Ltd 2003

Некоторые кусты остролиста размером с дерево. В отличие от Броадбалка, где плющ обвивает стволы каждого боярышника и расстилается внизу, здесь земля не покрыта ничем, кроме ежевики. Трава и сорняки, которые первыми захватили распаханное поле Гизкрофт, полностью исчезли, вытесненные дубами, предпочитающими кислые почвы. За счет долгого выращивания азотофиксирующих овощей, а также азотных удобрений и десятилетий кислотных дождей Гизкрофт стал классическим примером истощенной почвы, окисленной и выщелоченной, со всего лишь несколькими доминирующими видами.

Но даже такой лес преимущественно из дуба, ежевики и остролиста – не пустое место. Здесь есть жизнь, и со временем она породит новую.

Отличие от Броадбалка, где всего один дуб, – в двух столетиях известкования мелом, который удерживает фосфаты. «Но со временем, – говорит Поултон, – их вымоет». Когда это произойдет, восстановление будет невозможно, потому что, как только истощится буфер из кальция, он не вернется, если только не придут люди с лопатами и не рассыплют его. «Однажды, – продолжает он почти шепотом, оглядывая работу всей жизни, – эти поля вернутся в состояние дикого кустарника. Вся трава исчезнет».

Люди обнаружили свинец давно, но лишь недавно поняли, как он действует на нервную систему, развитие обучения, слух и общую деятельность мозга.

Без нас на это уйдет не более столетия. Промытый от известки, заповедник Броадбалк превратится в Гизкрофт. Подобно древесным Адаму и Еве, их семена будет носить ветром, пока эти два остатка леса не объединятся и не распространятся, забирая бывшие поля Ротамстеда в их необрабатываемое прошлое.

В середине XX века высота колоса коммерческой пшеницы сократилась почти вдвое, в то время как количество зерен в нем увеличилось. Это были специально выведенные сорта, разработанные во время так называемой зеленой революции для уничтожения голода в мире. Их феноменальная урожайность накормила миллионы, которые в противном случае не ели бы, и таким образом привела к росту населения в таких странах, как Индия и Мексика. Созданные за счет искусственного перекрестного опыления и случайной смеси аминокислот – методы, предшествовавшие генной инженерии, – их успех и выживание зависели от специально подобранного коктейля из удобрений, гербицидов и пестицидов для защиты этих выведенных в лабораторных условиях форм жизни от опасностей, подстерегавших в реальном мире.

В мире без людей ни один из таких сортов не протянет в дикой природе даже четырех лет, которые продержалась пшеница в Заповеднике Броадбалк после того, как Лоус и Гилберт отдали ее на милость природы. Некоторые – стерильные гибриды или дающие настолько плохое потомство, что фермеры вынуждены покупать новые семена каждый год, – находка для семенных компаний. Поля, на которых они вымрут, – а это на сегодняшний день большая часть полей под зерновыми в мире – окажутся изрядно закисленными нитратами и серой и останутся сильно выщелоченными и кислыми, пока не сформируется новая почва. На это потребуются десятилетия укоренения и роста устойчивых к кислым почвам деревьев, а затем еще сотни лет, чтобы облетевшие листья и разлагающаяся упавшая древесина превратились в гумус микробами, способными выжить на слабеньком наследстве промышленного сельского хозяйства.

Под этими почвами, периодически извлекаемые амбициозными корневыми системами, будут ждать трехсотлетние отложения различных тяжелых металлов и длиннющий список УОЗ, веществ, воистину новых под солнцем и почвой. Некоторые искусственные соединения, подобные ПАУ, чересчур тяжелые, чтобы быть сдутыми в сторону Арктики, могут закончить свой путь молекулярно связанными в порах почвы, слишком крохотных для входа в них перерабатывающих микробов, и остаться там навсегда.

В 1996 году лондонская журналистка Лаура Спинней, пишущая для New Scientist Magazine, представила свой город через 250 лет после того, как его забросили, вернувшимся в состояние болота, которым когда-то являлся. Освобожденная Темза бродила среди затопленных фундаментов упавших зданий, башня Кэнэри-Уорф упала под неподъемной тяжестью стекающего плюща. На следующий год роман Рональда Райта «Научная мелодрама» прыгнул еще на 250 лет вперед, представив ту же реку в обрамлении пальм, несущую прозрачные воды мимо острова Канве-Айленд к изнемогающему от жары мангровому эстуарию, где она впадает в теплое Северное море.

Постчеловеческая судьба Британии, как и всей Земли, колеблется где-то посередине этих двух образов: возвращения лесов умеренной полосы и скачка в тропическое перегретое будущее – или, по иронии, в нечто, последний раз виденное на юго-западных болотах Англии, где конан-дойловская собака Баскервилей когда-то выла в холодном тумане.

Дартмур, самая высокая точка южной Англии, напоминает лысину в 2300 квадратных километров с массивными кусками потрескавшегося гранита, торчащими там и тут, обрамленную фермами и клочками леса, образовавшегося из старых межевых зеленых изгородей. Дартмур сформировался в конце каменноугольного периода, когда большая часть Британии находилась под водой и морские создания роняли раковины в то, что стало месторождениями мела. А под всем этим был гранит, который 300 миллионов лет назад вздулся находящейся под ним магмой в остров в форме купола – и может опять им оказаться, если моря поднимутся так высоко, как боятся некоторые.

Несколько ледниковых периодов заморозили достаточно воды на планете, чтобы понизить уровень мирового океана и позволить миру принять его современный вид. Последний из ледниковых периодов отправил ледник высотой в 1,4 километра прямо к нулевому меридиану. Там где он остановился, начался Дартмур. Поверх его гранитных холмов, именуемых торами, лежат следы тех времен, которые могут быть предвестниками будущего, ожидающего нас в том случае, если судьбой Британских островов будет третья климатическая альтернатива.

Оно наступит, если талая вода от ледников Гренландии запрет, а точнее, повернет вспять океаническое течение, поверх которого проходит Гольфстрим, поддерживающий в британских водах существенно более высокую температуру, чем в заливе Гудзон, расположенном на той же широте. И так как это часто обсуждаемое событие будет прямым следствием глобального потепления, возможно, новый ледник не образуется – но могут появиться вечная мерзлота и тундра.

Это произошло в Дартмуре 12 700 лет назад, когда последний раз мировая система циркуляции замедлилась практически до остановки: не лед, но твердая как камень земля. То, что последовало дальше, не только поучительно, потому что дает пример того, как Соединенное Королевство может выглядеть в грядущие годы, но и внушает надежду, потому что и это пройдет.

Глубокое замораживание продолжалось 1300 лет. За это время замерзли воды, запертые в трещинах гранитного купольного основания Дартмура, раскалывая на части огромные скалы под поверхностью земли. Затем закончился плейстоцен. Вечная мерзлота растаяла; талые воды обнажили расколотый гранит, ставший дартмурскими торами, и болото расцвело. По сухопутной перемычке, еще 2000 лет связывавшей Англию с остальной Европой, пришли сосны, потом березы, а далее и дубы. Олени, медведи, бобры, барсуки, лошади, кролики, красные белки и туры шли вместе с ними, как и некоторые заметные хищники: лисы, волки и предки многих современных британцев.

В других местах Земли на бывших полях, за которыми люди ухаживали миллионами лет, тенденция к потеплению создаст вариации на тему нынешней Амазонии.

Как и в Америке, а задолго до этого и в Австралии, они использовали огонь, чтобы убрать деревья и облегчить поиск дичи. За исключением самых высоких торов, бесплодный Дартмур, столь высоко ценимый местной природоохранной группой, – еще одно творение рук человеческих. Росший здесь лес несколько раз выжигался, а затем был подтоплен более чем 250 сантиметрами годовых осадков и превращен в одеяло торфа, на котором деревья уже не могли расти. И только остатки угля в пробах торфа показывают, что когда-то они здесь были.

Люди подправили свое творение, сдвинув гранитные глыбы в круги, ставшие фундаментами их жилищ. Они размазали их по низким каменным загородками, сложенным без раствора, вдоль и поперек расчертившим пейзаж и все еще видимым.

Загородки разделили землю на пастбища для коров, овец и знаменитых выносливых дартмурских пони. Недавние попытки создать здесь копию живописных вересковых пустошей Шотландии, убрав с них скот, оказались тщетными, потому что вместо багряного вереска выросли папоротники и колючий утесник обыкновенный. Зато утесник подходит бывшей тундре, чья замерзшая поверхность растаяла в похожий на губку торф, знакомый любому посетителю этих болот. Это место может снова стать тундрой вне зависимости от наличия или отсутствия людей.

В других местах Земли на бывших полях, за которыми люди ухаживали миллионами лет, тенденция к потеплению создаст вариации на тему нынешней Амазонии. Их могут покрывать деревья с огромными кронами, но почвы будут помнить о нас. В самой Амазонии уголь, пронизывающий частые отложения богатой черной почвы, именуемой terra preta, говорит о том, что тысячи лет назад люди палеолита возделывали широкие пространства того, что мы сегодня считаем девственными джунглями. Медленно обугливая, а не сжигая деревья, они добивались того, что питательный уголь не изгонялся в атмосферу, а вместо этого удерживался вместе с азотными, фосфорными, кальциевыми и фосфорными питательными веществами – упакованными в легко перевариваемое органическое вещество.

Этот процесс был описан Иоханнесом Леманом, последним из поколения ученых-почвоведов Корнельского университета, изучавших terra preta практически столько же, сколько наследники основателя Ротамстеда Джона Лоуса экспериментировали с удобрениями. Обогащенная углем почва несмотря на постоянное использование никогда не истощается. Свидетельством служит сама Амазония: Леман и другие считают, что она кормила большое доколумбовое население, пока европейские заболевания не свели его к разрозненным племенам, живущим теперь плодами ореховых рощ, посаженных их предками. Беспрерывная Амазония сегодняшних дней, крупнейший в мире лес, выросла вновь так быстро на богатой terra preta, что европейские колонисты даже не заметили, что ее когда-то не было.

«Производство и использование биоугля, – пишет Леман, – не только существенно улучшит почву и повысит производство зерна, но сможет заодно обеспечить новый подход к установлению важного, долговременного метода потребления атмосферной двуокиси углерода».

В 1960-х британский специалист в области наук об атмосфере, химик и морской биолог Джеймс Лавлок выдвинул гипотезу Геи, описывающую Землю, ведущую себя как суперорганизм, почва, атмосфера и океаны которой образуют систему циркуляции, управляемую живущей в ней флорой и фауной. Он опасается, что живая планета тяжело больна, а мы – вирус. Он предлагает создать руководство пользования жизненно важными для человека знаниями (на долговечной бумаге, добавляет он) для тех выживших, которым предстоит просидеть следующее тысячелетие, теснясь в полярных регионах, последних пригодных для жизни местах в сверхперегретом мире, пока океан не переработает достаточно углерода, чтобы вернуть подобие равновесия.

Если мы так поступим, мудрость тех безымянных амазонских крестьян должна быть записана и подчеркнута, чтобы в следующий раз мы попробовали заниматься сельским хозяйством иначе. (У нас может быть шанс: Норвегия создает архив различных видов семян на одном из островов в Арктике в надежде, что они переживут неведомые катастрофы в других местах.)

Если нет и ни один человек не вернется возделывать землю или пасти животных, все займут леса. Пастбищные угодья, получающие хорошее количество осадков, будут приветствовать новых жвачных – или старых, если некие новые инкарнации хоботных и ленивцев заполнят Землю. Однако другие, менее благословенные места, спекутся в новые Сахары. Американский юго-запад, к примеру: заросшие травой по пояс до 1880 года, когда полумиллионное поголовье скота внезапно выросло в шесть раз, Нью-Мексико и Аризона находятся во власти беспрецедентной засухи, утратив способность удерживать воду. Им придется подождать. И все же когда-то и Сахара была покрыта реками и озерами. Немного терпения – но, к сожалению, не человеческого, – и они вернутся.

Часть III

Глава 12

Судьба древних и современных чудес света

Глобальное потепление или охлаждение океанских течений: если действия одного будут частично приглушены другим, как предполагают некоторые модели, тщательно механизированные сельскохозяйственные угодья Европы в отсутствие людей покроются костром и овсяницей, люпином, бодяком обыкновенным, цветущим рапсом и дикой горчицей. За несколько десятков лет побеги дуба прорастут на кислых почвах бывших полей пшеницы, ржи и ячменя. Распространятся кабаны, ежи, рыси, бизоны и бобры, из Румынии придут волки, а по мере охлаждения Европы из Норвегии потянутся к югу северные олени.

По мере того как поднявшиеся моря разобьют уже уменьшающиеся меловые утесы Дувра и расширят 32-километровую трещину, отделяющую Англию от Франции, Британские острова окажутся в некоторой биологической изоляции. Когда-то карликовые слоны и бегемоты должны были проплыть вдвое большее расстояние, чтобы добраться до Кипра, так что, может быть, кто-нибудь еще попробует. Карибу, поддерживаемые на плаву удерживающей тепло полой шерстью, пересекают северные озера Канады, так что и их родственники северные олени имеют шансы добраться до Англии.

Если какое-нибудь порывистое животное попробует пройти по туннелю под Ла-Маншем, то после прекращения трафика людей ему это удастся. Даже без обслуживания этот туннель будет затоплен далеко не сразу, как многие другие подземки мира, потому что был вырыт внутри единого геологического уровня, меловой известковой глины с минимальной фильтрацией.

Предпримет ли какое-нибудь животное подобную попытку – другой вопрос. Все три прохода Евротуннеля – по одному для поездов западного и восточного направления плюс параллельный им центральный коридор для обслуживания – облицованы бетоном. На 50 километров в нем нет ни воды, ни пищи – только полная темнота. И все же остается вероятность, что некоторые из континентальных видов вновь колонизируют Британию этим путем: способности организмов уютно устраиваться в самых негостеприимных местах в мире – от лишайников антарктических ледников до морских червей в кратерах подводных вулканов при температуре 80 °C – могут символизировать значение самой жизни. Наверняка какие-нибудь маленькие любопытные создания вроде мышей-полевок или вездесущих норвежских крыс проскользнут по туннелю, а наглый юный волк пойдет по их запаху.

Евротуннель – настоящее чудо нашего времени, и при цене 21 миллиард долларов это был еще и самый дорогой когда-либо задумывавшийся строительный проект, пока Китай не начал сооружать плотины на нескольких реках одновременно. Защищенный тем, что находится внутри слоя известняка, он имеет один из лучших шансов среди всех творений рук человеческих просуществовать миллионы лет, пока движение континентов не разорвет его или не сожмет, подобно аккордеону.

Оставшись целым, он может перестать быть действующим. Два его вокзала отстоят всего на несколько километров от соответствующих побережий. Вряд ли будет разрушен вход в английском Фолксгоуне в 60 метрах с небольшим над уровнем моря: меловым утесам, отделяющим его от Ла-Манша, придется для этого существенно разрушиться. Куда более вероятно, что поднимающиеся воды найдут вход во французском вокзале в Кокеле, менее чем в 5 метрах над уровнем моря на равнине Кале. Если так, Евротуннель будет затоплен не полностью: слой известковой глины, которому следует туннель, имеет в середине углубление, а затем поднимается, так что вода затечет на самый глубокий уровень, оставив часть камер свободными.

Свободными, но бесполезными даже для дерзких мигрирующих созданий. Но когда на строительство одного из величайших инженерных чудес был потрачен 21 миллиард долларов, никто и представить себе не мог, что на нас поднимутся океаны.

Ведь не могли даже представить себе гордые строители древнего мира, насчитывавшего семь чудес света, что за время куда меньше вечности сохранится всего лишь одно из них – египетская пирамида Хеопса. Подобно древнему лесу, чьи горделивые вершины неизбежно падают, пирамида Хеопса сжалась на 9 метров за последние 4500 лет. Поначалу потеря высоты была вовсе не постепенной – мраморную облицовку ободрали в Средние века арабские завоеватели для постройки Каира. Обнаженный известняк начал разрушаться, как любой другой холм, и еще через миллион лет она перестанет иметь пирамидальную форму.

Оставшиеся шесть чудес были из еще более смертного вещества: огромная деревянная статуя Зевса, обшитая слоновой костью и золотом, рассыпавшаяся при попытке ее передвинуть; висячие сады, от которых не осталось ни следа среди руин вавилонского дворца в 50 километрах от Багдада; Колосс Родосский, обрушившийся под собственным весом во время землетрясения и впоследствии проданный на металлолом; и три мраморные постройки – греческий храм, раскрошившийся в пожаре, персидский мавзолей, сровненный с землей крестоносцами, и маяк Александрийской гавани, также упавший во время землетрясения.

Иногда чудесами света их делала неземная красота, как в случае с храмом Артемиды в Греции, но чаще – просто колоссальный размер. Создания наших рук такого масштаба подавляют и подчиняют нас. Менее древний, но самый внушительный строительный проект растянулся на 2000 лет, три правящие династии и почти на 9000 километров, явив собой настолько монументальное укрепление, что его считают не объектом на местности, а ее частью. Великая Китайская стена настолько ошеломляюща, что многие считают, пусть и ошибочно, будто ее видно из космоса, и она тем самым служит предупреждением возможным инопланетным захватчикам: эта собственность охраняется.

Но, как и любая другая рябь коры Земли, Великая стена не вечна куда в большей степени, чем большинство геологических версий стен. Стилизация из спрессованной земли, камней, обожженных кирпичей, дерева и даже липкого риса, использовавшегося в качестве строительного раствора, без человеческого обслуживания она беззащитна перед корнями деревьев и водой – и высококислотный дождь, производимый индустриальным китайским обществом, вовсе не помогает. Но без этого общества она постепенно растает, пока не останутся лишь камни.

Постройка стены от Желтого моря до Внутренней Монголии производит впечатление, но из крупных сооружений общественного назначения мало какие могут сравниться с современным чудом света, чье строительство началось в 1903-м, в том же году, когда в Нью-Йорке открылось метро. Его строительством человеческая раса ни много ни мало бросала вызов тектонике плит, разрывая два континента, склеившихся 3 миллиона лет назад. До этого никто не затевал ничего подобного Панамскому каналу, и мало что построенное с тех пор может с ним сравниться.

И хотя Суэцкий канал к тому времени уже тридцать лет как разделял Африку и Азию, он был сравнительно простым хирургическим разрезом на уровне моря по свободной, здоровой песчаной пустыне без холмов. Вырывшая его французская компания подошла к перешейку между Америками длиной в 80 км с небольшим, самодовольно собираясь повторить уже сделанное. Они катастрофически недооценили густые джунгли, окутанные малярией и желтой лихорадкой, питаемые обильными осадками реки, и главный водораздел материка, чей самый низкий перевал был в 82 метрах над уровнем моря. Не пройдя и трети пути, они не только потерпели банкротство, пошатнувшее Францию, но и потеряли жизни 22 тысяч рабочих.

Девять лет спустя, в 1898 году, крайне амбициозный помощник министра ВМС США по имени Теодор Рузвельт нашел предлог, основанный на взрыве (скорее всего, из-за неисправного бойлера), потопившем американский корабль в гавани Гаваны, чтобы вытеснить Испанию из Карибского региона. Испано-американская война должна была освободить Кубу и Пуэрто-Рико, но, к величайшему изумлению пуэрториканцев, США аннексировали остров. Рузвельт считал, что он послужит прекрасно расположенным угольным портом для все еще не существующего канала, который позволит кораблям, плывущим из Тихого океана в Атлантический, не путешествовать вдоль всей Южной Америки и обратно.

Рузвельт предпочел Панаму Никарагуа, чье одноименное судоходное озеро, могущее избавить от значительного количества рытья, находится среди действующих вулканов. В то время перешеек принадлежал Колумбии, хотя панамцы трижды пытались избавиться от капризных правителей из Боготы. Когда Колумбию не устроили предложенные США 10 миллионов долларов за власть над 9-клометровой зоной вдоль предполагаемого канала, президент Рузвельт послал канонерку в помощь панамским мятежникам. Днем позже он их предал, признав первым панамским послом в США французского инженера из уже не действующей компании по строительству канала, который, со значительной личной выгодой, немедленно подтвердил соглашение на условиях США.

Это закрепило репутацию Соединенных Штатов в Латинской Америке как пиратствующих империалистических гринго и привело – через 11 лет и еще 5000 смертей – к самому потрясающему на тот момент инженерному свершению в человеческой истории. Более столетия прошло, а оно все еще в числе величайших. Помимо изменения конфигурации континентов и сообщения двух океанов, Панамский канал в значительной степени сдвинул экономический центр мира в сторону Соединенных Штатов.

Нечто столь весомое и в буквальном смысле слова движущее землю было предназначено существовать вечно. Но в мире без нас как долго потребуется природе на соединение того, что человек разъединил в Панаме?

«Панамский канал, – говорит Абдиэль Перес, – подобен ране, нанесенной людьми Земле – той, что природа пытается исцелить».

В качестве суперинтенданта шлюзов на атлантическом конце канала Перес – как 5 % всей торговли на планете – зависит от горстки гидрологов и инженеров, отвечающих за поддержание этой раны в открытом состоянии. Обладатель квадратного подбородка и тихого голоса, инженер-электромеханик Перес начал работать здесь в 1980-х помощником моториста, когда еще учился в Университете Панамы. Каждый день он смиренно принимает на себя ответственность за наиболее революционные на Земле механизмы.

«Портланд-цемент был новшеством. Здесь его испробовали. Железобетона тогда еще не существовало. Все стены шлюзов очень большого размера – как пирамиды. Они усилены исключительно гравитацией».

Он стоит на стене того, что, по сути, является огромной бетонной коробкой, в которую только что завели направляющееся на восточное побережье Соединенных Штатов оранжевое китайское грузовое судно, нагруженное контейнерами в семь этажей. Шлюз 33 метра шириной. Кораблю длиной с три футбольных поля остается не более 6о сантиметров свободного пространства с каждой из сторон, когда два электровозных двигателя, именуемых толкателями, буксируют его через тесные как перчатки шлюзы.

«Электричество тоже было новшеством. В Нью-Йорке только что открылась первая электростанция. Но строители канала решили использовать его, а не паровые двигатели».

Как только судно оказывается внутри, в шлюз закачивают воду, чтобы поднять его на 8,5 метра – на это уходит десять минут. На противоположной стороне шлюза ждет озеро Гатун, в течение пятидесяти лет бывшее крупнейшим искусственным озером в мире. Его создание привело к затоплению целого леса красного дерева, но сумело предотвратить повторение французской катастрофы, произошедшей из-за фатального решения попытаться прорыть еще один канал на уровне моря, подобный Суэцкому. Помимо того что оно требовало удаления большой части водораздела материка, нельзя было забывать и о перенасыщенной дождями реке Рио-Чагрес, срывающейся из высокогорных джунглей в море, звонко ударяясь в середину канала. Во время восьмимесячного панамского сезона дождей Чагрес несет достаточно ила, чтобы закупорить узкий рукотворный канал за считанные дни, если не часы.

Вместо этого американцы предложили построить водную лестницу из трех шлюзов с каждой стороны, поднимающихся водными ступенями к озеру, образованному плотиной в середине Чагрес, – жидкому мосту, по которому корабли смогут проплыть через холмы, где не сумели пробиться французы. Шлюзам требуется 196 840 литров воды для поднятия каждого корабля – пресной воды, питаемой гравитацией остановленной реки, попадающей в море при выходе судов. Несмотря на то что гравитация присутствует всегда, электричество, открывающее и закрывающее ворота каждого из шлюзов, зависит от людей-операторов, обслуживающих гидрогенераторы, запирающие в том числе реку Чагрес.

Есть и вспомогательные паровая и дизельная установки, но, по словам Переса, «без людей электричество не протянет и дня. Кто-то ответственный должен принимать решения, откуда должна поступать энергия, открыть или закрыть турбины и т. д. Без человека эта система не работает».

В частности, не будут функционировать плавающие полые стальные двери в 2 метра толщиной, 26 метров высотой и 20 метров шириной. Для каждого шлюза существует второй комплект на случай сбоев, они вращаются на пластиковых опорах, заменивших в 1980-х годах латунные, которые ржавели каждые несколько десятилетий. Что если подача энергии прекратится, двери откроются и останутся в этом состоянии?

«Тогда все закончится. Самый высокий шлюз находится на 41,8 метра выше уровня моря. Даже если он останется закрытым, как только выйдут из строя замки, просочится вода». Замки – это стальные пластины, перекрывающие передние кромки каждой из дверей, требующие замены каждые 15–20 лет. Перес бросает взгляд вверх, когда по нему проходит тень летящей птицы-фрегата, и продолжает следить за закрытием двойных дверей за уходящим китайским грузовым судном.

«Сквозь шлюзы может вытечь все озеро».

Озеро Гатун раскинулось поверх бывшего русла Чагрес в месте ее впадения в Карибское море. Чтобы добраться до него со стороны Тихого океана, потребовалось прокопать 19 километров с лишним сквозь хребет, разделяющий Панаму вдоль, в Л а-Кулебра, самой низкой седловине континентального водораздела. Необходимость пробиваться через такое количество почвы, железной руды, глины и базальта обескуражит кого угодно, но даже после французской катастрофы никто до конца не понимал, насколько на самом деле нестабильна пропитанная водой панамская земля.

Разрез Кулебра должен был быть исходно шириной в 91,4 метра. Но по мере того, как один за другим гигантские сели сводили на нет месяцы копания, иногда погребая грузовые вагоны и паровые экскаваторы вместе с траншеями, инженеры занялись расширением откосов. В результате горная гряда, идущая от Аляски до Тьерра-дель-Фуэго, была в Панаме разделена рукотворной долиной, верхние края которой отстоят друг от друга на расстояние в 6 раз большее, чем ширина дна. Чтобы ее вырыть, потребовался ежедневный труд 6000 человек в течение семи лет. Если собрать перемещенные ими более 2,8 миллиона кубических метров грязи, получится астероид 0,5 километра в поперечнике. Уже столетие с момента завершения разреза Кулебра работы в нем не прекращаются. Из-за постоянно скапливающегося ила и частых небольших селей дноуглубительные суда с грунтовыми насосами и черпалками обрабатывают одну из сторон канала, пока по другой проходят корабли.

В зеленых горах в 32 километрах к северо-востоку от разреза Кулебра два панамских гидролога, Модесто Эчеверс и Джонни Куэвас, стоят на бетонной береговой опоре над озером Алахуэ-ла, созданным другой плотиной, которую пришлось построить в верховьях Чагрес в 1935 году. Ее бассейн – одно из самых дождливых мест на Земле, и в течение первых двадцати лет существования канала в него обрушивались несколько наводнений. Судоходство приходилось останавливать на несколько часов, пока открывали паводковые шлюзы, чтобы грохочущая река не разрушила его берега. Наводнение 1923 года, несшее вырванные с корнем стволы красного дерева, создало на озере Гатун достаточно сильное волнение, чтобы переворачивать корабли.

Плотина Мадден, стена из бетона, удерживающая реку и формирующая озеро Алахуэла, заодно снабжает электричеством и водой город Панаму. Но для защиты ее резервуара от протекания по сторонам и формирования уреза воды инженерам пришлось заполнить землей 14 низин на местности. Ниже по течению огромное озеро Гатун также окружено по периметру дополнительными земляными плотинами. Некоторые из них настолько заросли дождевым лесом, что, с точки зрения неспециалиста, они выглядят естественными – именно поэтому Эчеверсу и Куэвасу приходится бывать здесь каждый день: чтобы попытаться обогнать природу. «Все настолько быстро растет, – объясняет Эчеверс, дородный мужчина в синем дождевике. – Когда я начал этим заниматься, мне нужно было найти плотину № ю, но я не смог. Ее поглотила природа».

Куэвас кивает, вспоминая с закрытыми глазами бесчисленные битвы с корнями, которые могут разорвать земляную плотину на части. Другой враг – сама удерживаемая вода. Во время ливней эти люди часто проводят здесь всю ночь, борясь за баланс между удерживанием Чагрес под контролем и выпусканием достаточного количества воды через бетонные стены четырех паводковых шлюзов, чтобы ничего не прорвало. Но если однажды здесь не будет людей, чтобы этим заниматься?

Эчеверс содрогается от этого предположения. Потому что он видел, как реагирует Чагрес на дожди: «Как зверь в зоопарке, который никогда не смирится с клеткой. Вода выходит из-под контроля. Если позволить ей подниматься, она перехлестнет плотину». Он останавливается посмотреть на грузовичок, катящий по идущему поверх плотины шоссе. «Если некому будет открыть паводковые шлюзы, озеро заполнится ветвями и стволами деревьев, мусором, и в какой-то момент все это ударит в плотину и поглотит дорогу вместе с ней».

Куэвас, его молчаливый коллега, занимался мысленными подсчетами. «Поток воды будет огромным, когда перельется через край. Подобно водопаду, он размоет дно реки перед плотиной. Всего одно достаточно большое наводнение обрушит плотину».

Рис. 11. Карта Панамского канала. Выполнена Виргинией Норей

Carribean Sea – Карибское море. Colon – Колон. Gatun Dam – плотина Гатун. Gatun Locks – шлюзы Гатун. Gatun Lake – озеро Гатун. Chagres National Park – Национальный парк Чагрес. Madden Dam – плотина Мадден. Chagres R. – река Чагрес. Alajuela Lake – озеро Алахуэла. Panama – Панама. Panama Canal – Панамский канал. Pedro Miguel Locks – шлюзы Педро-Мигель. Miraflores Locks – шлюзы Мирафлорес. Panama City – Панама. Pacific Ocean – Тихий океан

Но даже если этого не случится, соглашаются они, со временем проржавеют затворы водослива. «В этот момент, – говорит Эчеверс, – шестиметровый поток воды будет выпущен на свободу. Резко». Они смотрят вниз на озеро, где в 6 метрах под ними 2,5-метровый аллигатор неподвижно лежит в воде в тени плотины, а потом молнией проносится сквозь бирюзовые воды, когда на поверхности показывается неудачливая черепаха. Бетонный клин плотины Мадден выглядит слишком мощным, чтобы куда-то деться. Но одним дождливым днем он скорее всего упадет.

«Даже если плотина уцелеет, – говорит Эчеверс, – без присмотра Чагрес заполнит озеро отложениями. А тогда плотина не будет иметь никакого значения».

На огороженной сетчатым забором территории, где город Панама вторгается теперь в бывшую Зону Панамского канала, капитан порта Билл Хуфф сидит в джинсах и тенниске перед стеной, увешанной картами и мониторами, управляя вечерним движением по каналу. Родившийся в США и выросший здесь – его дед, судовой агент Зоны Панамского канала, прибыл сюда в 1920-х, – он переехал во Флориду после того, как с первой секундой нового тысячелетия США передали управление каналом Панаме. Но на его 30-летний опыт по-прежнему есть спрос, и, работая на Панаму, он возвращается сюда через каждые несколько месяцев принять вахту.

Он переключает экран на изображение плотины на озере Гатун, низкого земляного холма 30 метров шириной. Его подводное основание в 20 раз толще. Для непосвященного здесь не на что смотреть. Но кто-то все время должен наблюдать.

«Под плотиной есть источники. Несколько небольших пробились наружу. Если ручеек течет чистым, нет проблем. Прозрачная вода означает, что она идет по уровню грунтовых вод. – Хуфф откидывается на стуле и потирает темную бороду, обрамляющую подбородок. – Но если вода начнет нести грязь, плотина обречена. И это дело нескольких часов».

Это трудно представить. У плотины Гатун теоретически непроницаемое центральное ядро в 366 метров толщиной из горной породы и щебня, скрепленных жидкими глинами, называемыми тонкозернистыми, добытыми из канала ниже по течению при очистке дна и забитыми между двумя засыпанными скальными стенами. «Тонкозернистые глины скрепляют щебень и все остальное. И они первые начнут выходить наружу. За ними последует щебень, и плотина утратит связанность».

Он выдвигает длинный ящик старого соснового стола и вытаскивает скатанную в рулон карту. Развернув пожелтевшую, ламинированную схему устья, он показывает на плотину Гатун всего в 10 километрах от Карибского моря. В реальности это внушительное сооружение в 2,4 километра длиной, но на карте – всего лишь узкая расщелина в сравнении со сдерживаемым им колоссальным пространством воды. Гидрологи Куэвас и Эчеверс правы, подтверждает он. «Если не в первый же сезон дождей, то в течение нескольких лет плотина Мадден прекратит свое существование. И то озеро целиком стечет в Гатун».

Гатун, в свою очередь, начнет вытекать поверх шлюзов с обеих сторон, как к Атлантическому, так и к Тихому океанам. Некоторое время случайный наблюдатель может ничего не замечать, «за исключением, быть может, некошеной травы». Внешний чопорный вид канала, поддерживаемый на уровне военных американских стандартов, станет буйным. Но до появления пальм или смоковниц все захватит наводнение.

«Большие волны будут плескаться вокруг шлюзов и смывать проходящих мимо в грязь. Как только начнут разрушаться стены одного из шлюзов, наступит конец. Может пролиться все озеро Гатун. – Он делает паузу. – То есть если оно уже не вытекло в Карибское море. После 20 лет без обслуживания не останется ни одной земляной дамбы. Особенно гатунской».

И тогда освобожденная река Чагрес, сведшая с ума многих французских и американских инженеров и погубившая тысячи рабочих, будет искать свое старое русло, ведшее к морю. С разрушенными плотинами, пустыми озерами и рекой, опять текущей на восток, тихоокеанская сторона Панамского канала пересохнет, и Америки объединятся.

Последний раз подобное произошло 3 миллиона лет назад, начав один из крупнейших в истории Земли биологических обменов, когда наземные виды Северной и Южной Америки двинулись в путь к соединившему их устью Центральной Америки.

До этого два земельных массива были разделены с момента раскола суперконтинента Пангея, начавшегося примерно за 200 миллионов лет до этого. Все это время разделенные Америки запустили невероятно различные эволюционные эксперименты. Подобно Австралии, в Южной Америке развились разнообразные сумчатые млекопитающие, начиная от гигантских ленивцев и заканчивая львами, носившими детенышей в сумках. А в Северной Америке эволюция пошла по более эффективному и в результате победившему плацентарному пути развития.

Последнее рукотворное разделение существует немногим более столетия – недостаточно для сколь-нибудь заметной эволюции видов, да и канал, в котором с трудом могут разойтись встречные суда, не такая уж и преграда. И все же, размышляет Билл Хуфф, пока корни пробьют дорогу в огромных бетонных коробках, когда-то вмещавших океанские суда, и наконец-то их разрушат, на несколько столетий канал будут представлять собой ямы для сбора дождевой воды, вокруг которых будут рыскать пантеры и ягуары, наблюдая за восстановившимися тапирами, белохвостыми оленями и муравьедами, приходящими на водопой.

С разрушенными плотинами, пустыми озерами и рекой, опять текущей на восток, тихоокеанская сторона Панамского канала пересохнет, и Америки объединятся.

Дольше, чем эти коробки, но не навечно, сохранится рукотворная V-образная борозда, отмечая место, в котором люди предприняли, по словам Теодора Рузвельта, произнесенным после визита в Панаму в 1906 с целью самому это увидеть, «величайшее инженерное творение времени». «Результаты их труда, – добавил он, – будут чувствоваться, пока стоит наша цивилизация». Если мы исчезнем, слова этого невероятного американского президента, основавшего систему национальных парков и проведшего индустриализацию американского империализма, окажутся пророческими. Но даже после того как закроется разрез Кулебра, будет сохраняться другой невероятный памятник великому видению будущего Америки Рузвельтом.

В 1923 году скульптор Гатсон Борглум получил заказ обессмертить самых великих американских президентов в портретах, внушительных как Колосс Родосский. Его холстом стал целый склон горы в Южной Дакоте. Борглум настоял, чтобы вместе с Джорджем Вашингтоном, отцом страны, Томасом Джефферсоном, автором Декларации независимости и Билля о правах, и Авраамом Линкольном, освободителем и объединителем, был изображен Теодор Рузвельт, объединивший моря.

Место, которое он выбрал для того, что считается выдающимся национальным произведением искусства США, гора Рашмор, представляет собой подъем в 1745 метров, состоящий из мелкозернистого докембрийского гранита. До своей смерти в 1941 году Борглум успел лишь начать работу над торсами президентов. Но лица уже были неизгладимо высечены в камне; он дожил до официального открытия памятника своего личного героя, Теодора Рузвельта, в 1939 году.

Он даже высек фирменный знак Рузвельта, пенсне, в скале, сформировавшейся 1,5 миллиарда лет назад – одной из самых устойчивых на континенте. Согласно геологам, гранит горы Рашмор разрушается на 2,5 сантиметра каждые 10 тысяч лет. При такой скорости, если только не произойдет столкновения с астероидом или особенно сильного землетрясения в этой сейсмически стабильной зоне в центре континента, по крайней мере остатки 18-метрового подобия Рузвельта, построенного в честь его канала, останутся здесь на следующие 7,2 миллиона лет.

За меньшее время Pan prior стал нами. Если какой-нибудь столь же изобретательный, ставящий в тупик, лирический и конфликтующий вид появится на Земле после нашего исчезновения, они могут обнаружить, что энергичный и проницательный взгляд Рузвельта все еще пристально наблюдает за ними.

Глава 13 Мир без войны

Война может обречь экосистемы Земли на ад: свидетельством тому служат вьетнамские джунгли. Но без химических добавок война, как ни удивительно, часто становилась спасением природы. Во время никарагуанских войн с контрас в 1980-х, когда остановилась добыча ракообразных и леса вдоль побережья Москито, истощенные места обитания омаров и рощи карибской сосны значительно восстановились.

На это ушло менее десяти лет. А всего лишь за 50 лет без людей…

Холмы густо заминированы, и именно поэтому Ма Чен Юн восхищается ими. Точнее, он восхищается рощами взрослых зубчатых дубов, корейских ив и черемухи, растущих там, где сухопутные мины заставляют держаться людей подальше.

Ма Чен Юн, координирующий международные акции Корейского объединения Движения за охрану окружающей среды (КОДООС), взбирается вверх сквозь пушистый ноябрьский туман в белом грузовичке Kia, заправленном пропаном. Его спутники – специалист по охране природы Ан Чанг Хе, болотный эколог Ким Кьюнг Вон и фотографы дикой природы Парк Ионг Хак и Иин Ик Таэ. Они только что миновали южнокорейский военный контрольно-пропускной пункт, петляя через лабиринт черных с желтым бетонных барьеров по этой зоне ограниченного доступа. Охрана в зимней камуфляжной форме отложила М16, чтобы поприветствовать команду КОДООС – со времени их последнего визита год назад появился знак, сообщающий, что этот КПП является также контрольным пунктом заповедника маньчжурского журавля.

Ожидая завершения формальностей, Ким Кьюнг Вон заметил нескольких седоголовых дятлов, пару длиннохвостых синиц и услышал похожее на звон колокольчиков щебетание китайского бюльбюля в густых кустах вокруг КПП. Теперь, по мере подъема грузовика, они вспугнули пару фазанов и несколько голубых сорок, очень красивых птиц, не встречающихся в других местах Кореи.

Они достигли полосы земли в 5 километров шириной, проходящей вдоль северной границы Южной Кореи и называемой Зоной гражданского контроля. В ЗГК практически никто не живет вот уже 50 лет, хотя крестьянам разрешается выращивать здесь рис и женьшень. Еще 5 километров по грязной дороге, обрамленной колючей проволокой, на которой сидят горлицы и висят красные треугольники, предупреждающие о минных полях, и они добираются до знака, по-корейски и по-английски сообщающего, что они въезжают в демилитаризованную зону.

ДМЗ, как ее называют даже в Корее, в 243 километра длиной и 4 километра шириной, начиная с 6 сентября 1953 года представляет собой мир практически без людей. Последний обмен пленными завершил Корейскую войну – только в отличие от конфликта, разделившего Кипр на две части, она так и не закончилась. Разделение Корейского полуострова началось, когда Советский Союз объявил войну Японии в конце Второй мировой войны, в тот же день, когда Соединенные Штаты сбросили бомбу на Хиросиму. За неделю война закончилась. Соглашение между США и СССР о разделении управления Кореей, которая с 1910 года была оккупирована Японией, стало самой горячей точкой столкновения интересов во времена того, что получило название холодной войны.

Подстрекаемая китайскими и советскими наставниками, Северная Корея в 1950 году вторглась в Южную. Со временем силы ООН вытеснили их обратно. Соглашение 1953 года завершило патовую ситуацию вдоль исходной разделительной линии, 38-й параллели. Двухкилометровая полоса с каждой из сторон стала нейтральной территорией, известной как демилитаризованная зона.

Большая часть ДМЗ проходит по горам. Там она следует руслам рек и потоков, а сама демаркационная линия идет по долинам, где в течение 5000 лет до конфликта люди растили рис. Их заброшенные поля теперь густо засеяны минами. С момента окончания боевых действий в 1953-м сюда не ступала нога человека, если не считать коротких военных патрулей или отчаявшихся беженцев из Северной Кореи.

В отсутствие людей эта нейтральная территория между враждебными двойниками заполнилась созданиями, которым практически некуда было идти. Одно из самых опасных мест в мире стало одним из самых важных – пусть и случайно – заповедников дикой природы, которая в противном случае могла исчезнуть. Азиатские черные медведи, евразийская рысь, кабарга, водяной олень, желтогрудая куница, находящийся под угрозой исчезновения горный козел, известный под названием горала, и почти вымерший амурский леопард держатся здесь за то, что может быть только временным убежищем, – крохотную часть ареала, необходимого для генетически здоровой популяции этих видов. Если все к северу и югу от корейской ДМЗ внезапно также станет миром без людей, у них появится шанс распространиться, размножиться, занять свое прежнее царство и расцвести.

У Ма Чен Юна и его коллег из объединения по охране окружающей среды нет воспоминаний о Корее без этого географического парадокса, перетягивающего ее посередине. Им за тридцать, они родились в стране, превратившейся из нищей в процветающую по мере их взросления. Невероятный экономический успех заставил миллионы южных корейцев поверить – подобно американцам, западным европейцам и японцам, – что у них может быть все. Для этих молодых людей это все включает также и дикую природу их страны.

Они добираются до укрепленного наблюдательного бункера там, где Южная Корея схитрила. Здесь 243-километровое двойное ограждение со спиралью колючей проволоки поверх делает резкий бросок к северу, следуя выступающему над равниной холму, а затем возвращается на прямую. Это почти половина от того расстояния, на которое мирное соглашение требует от жителей обеих Корей не приближаться к демаркационной линии, редкой цепочки постов в центре ДМЗ.

«Они тоже так делают», – объясняет Ма Чен Юн. В любом месте, где пейзаж предлагает вид, перед которым невозможно устоять, каждая из сторон приветствует возможность вторгнуться и посмотреть на другую сверху. Камуфляжная раскраска на орудийных позициях из шлакобетона предназначена не скрывать, а демонстрировать, подобно воинственному петуху, ощетинившемуся угрозами и военной техникой вместо гребня и перьев.

Рис. 12. Корейская ДМЗ. Фото Алана Вейсмана

На северной стороне холма ДМЗ открывается во всей неровной полноте и огромной пустоте на километры в обоих направлениях. И хотя каждая из сторон не открывает огня с 1953 года, огромные громкоговорители поверх южнокорейских позиций заставляют доноситься до другой стороны оскорбления, военные гимны и даже назойливые темы, вроде увертюры к «Вильгельму Теллю». Звон отражается от северокорейских гор, которые за десятилетия потеряли леса, вырубленные на дрова. Неизбежная эрозия привела к затоплениям, сельскохозяйственным проблемам и голоду. Если весь полуостров однажды обезлюдеет, опустошенной северной части потребуется больше времени на биологическое воскрешение, в то время как на южной половине останется куда больше инфраструктуры для восстановления природы.

Внизу, в буферной зоне, разделяющей эти противоположности, 5000-летние рисовые поля за последние полстолетия превратились в болото. И пока корейские натуралисты смотрят, нацелив фотоаппараты и подзорные трубы, над камышом скользит белоснежная эскадрилья из и летунов в идеальном строю.

И в идеальном молчании. Это живые национальные символы Кореи: маньчжурские журавли – самые крупные и, если не считать американского журавля, самые редкие. Вместе с ними летят четыре даурских журавля меньшего размера, также находящиеся под угрозой исчезновения. Они только что вернулись из Китая и Сибири на ДМЗ, где в большинстве своем зимуют. Если бы ее не было, возможно, они уже вымерли бы.

Через все эти угрозы летят журавли, приземляясь на солнечных отмелях по обе стороны от демаркационной линии, чтобы мирно пастись в камышах.

Они приземляются легко, не задев растяжек. Почитаемые в Азии как священные предвестники удачи и мира, маньчжурские журавли – благословенно забывчивые нарушители, забредшие в раскаленное добела напряжение 2 миллионов солдат, смотрящих, нацелив минометы, друг на друга поверх этого случайного заповедника из бункеров, расположенных через каждые несколько десятков метров.

«Птенцы», – шепчет Кьюнг Вон и направляет объектив на двух юных журавлей, переходящих вброд реку и погружающих клювы под воду в поисках клубней. Их головы все еще по-детски коричневы. Существует всего лишь около 1500 этих птиц, и каждое новое рождение – событие.

Позади них северокорейская версия голливудского символа – выбеленные корейские иероглифы, растущие из холмов, провозглашают превосходство «дорогого вождя» Ким Чен Ира и ненависть к Америке. Их враги отвечают гигантской бегущей строкой, тысячи лампочек которой передают видимые на километры сообщения о хорошей жизни в капиталистической Южной Корее. В каждых нескольких сотнях метров от наблюдательных постов, увешанных пропагандистскими лозунгами, находится очередной вооруженный бункер, через бойницы которого идет постоянное наблюдение за чем-то на другой стороне. В режиме конфронтации выросли уже три поколения врагов, некоторые из них – кровные родственники.

Через все эти угрозы летят журавли, приземляясь на солнечных отмелях по обе стороны от демаркационной линии, чтобы мирно пастись в камышах. Никто из этих людей, восхищенных видом прекрасных крылатых священных существ, никогда не признается, что молится о прекращении мира, но правда заключается в том, что если бы бурлящая вражда не удерживала эту зону свободной, эти птицы, весьма вероятно, вымерли бы. Чуть к востоку пригороды Сеула – неумолимая сила из 20 миллионов Homo sapiens движется все дальше к северу, ударяясь о зону гражданского контроля, и девелоперы готовятся вторгнуться на эту соблазнительную территорию, как только (и если) падет проволочная спираль. И Северная Корея, следуя примеру Китая, совместно с капиталистическими архиврагами создала недалеко от границы индустриальный мегапарк, направив в него свой основной ресурс: голодные толпы, которые будут работать задешево – и которым потребуется жилье.

Экологи провели целый час, наблюдая за царственными, высотой почти в 1,5 метра птицами в родной среде. И все это время они сами находились под пристальным взглядом мрачных солдат, чья задача – защищать границу. Один из них подходит, чтобы проверить стоящий на штативе 40-кратный телескоп Сваровски. Экологи показывают ему журавлей. Когда он бросает на них взгляд, подняв к небу заряженный гранатомет, легкие вечерние тени скользят по голым горам Северной Кореи. Луч солнца падает на белый, иссеченный шрамами гребень горы, называемый холмом Крестцовой Кости, торчащий из спорной равнины между двумя половинами Кореи. Солдат рассказывает, сколько героев умерло, защищая ее, и насколько много больше ненавистных врагов было ими сражено.

Они уже это слышали раньше. «Помимо различий между Северной и Южной Кореей нужно рассказывать людям об общей для них экосистеме, – отвечает Ма Чен Юн. Он указывает на водяного козла, поднимающегося по травянистому склону. – Однажды все это будет единой страной, но останутся причины охранять эту территорию».

Они возвращаются длинной ровной долиной Зоны гражданского контроля, покрытой рисовой стерней. Почва расчерчена в елочку бороздами, разделенными блестящими зеркалами талой воды, которая снова замерзнет к ночи. К декабрю температура опустится до -30 °C. Небо заштриховано рисунком, повторяющим геометрический рисунок внизу линиями парящих журавлей и огромными клиньями тысяч гусей.

Когда птицы опускаются на вечернюю трапезу из остатков урожая риса, группа останавливается для фотографирования и быстрого подсчета. Здесь 35 маньчжурских журавлей, выглядящих как японские рисунки на шелке: ярко-белые с вишневыми шапочками и черными шеями. И еще 95 розоволапых даурских журавлей. И три вида гусей: магеллановые, гуменник и несколько редких пятнистых белых гусей, все они охраняются в Южной Корее, и их так много, что никто не считает.

Какой бы волнующей ни была встреча с журавлями в восстанавливающихся природных болотах ДМЗ, куда проще увидеть их в этих прилегающих обрабатываемых землях, где они могут пировать на зернах, выпавших из уборочных комбайнов. Выиграют или проиграют эти птицы от исчезновения людей? Маньчжурскому журавлю эволюцией было предназначено питаться побегами тростника, но к настоящему моменту тысячи поколений кормились на созданных людьми болотах, именуемых рисовыми полями. Если не будет крестьян и щедрые рисовые плантации Зоны гражданского контроля превратятся в болота, не угаснут ли популяции журавлей и гусей?

«Рисовое поле не является идеальной экосистемой для журавля, – объявляет Кьюнг Вон, оторвавшись от подзорной трубы. – Им нужны корни, а не только рис. Когда большинство болот превратилось в поля, у них не осталось другого выбора, кроме риса, чтобы накопить достаточно сил для зимовки».

На заброшенных рисовых полях ДМЗ недостаточно тростника и птичьего канареечника, чтобы прокормить даже эти опасно сократившиеся популяции, потому что обе Кореи построили в верховьях рек плотины. «Даже зимой, когда водоносный горизонт должен был бы пополняться выпавшим снегом, они отводят воду для овощей в теплицах», – говорит Кьюнг Вон.

Если не будет сельского хозяйства, пытающегося прокормить 20 миллионов жителей Сеула, не говоря уже о Северной Корее, насосы, отрицающие времена года, остановятся. Вернется вода, а с ней и дикая природа. «Для растений и животных это будет таким облегчением, – говорит Кьюнг Вон. – Раем».

Подобно ДМЗ место убийства превратилось в пристанище для почти исчезнувших азиатских созданий. Поговаривают, что там скрывается даже практически исчезнувший амурский тигр, правда, это могут быть лишь мечты. Эти молодые натуралисты хотят ровно того же, что и их коллеги из Польши и Белоруссии: парка мира, образовавшегося из военной зоны. Международный союз ученых, называемый Форум ДМЗ, попытался показать политикам вариант мира, позволяющего сохранить лицо и даже получить прибыль, если корейские враги, объединившись, освятят то хорошее, что есть у обоих.

«Представьте себе корейские Геттисберг[34] и Йосемити[35] в одном месте», – говорит один из основателей Форума ДМЗ, гарвардский биолог И.О. Уилсон. Несмотря даже на предстоящую дорогостоящую очистку территории от пехотных мин, Уилсон полагает, что доходы от туризма побьют возможные прибыли от сельского хозяйства или строительства. «Через сто лет этот парк может оказаться самым важным из того, что произошло здесь за последнее столетие. Он станет наиболее ценным наследием всех корейцев и примером для подражания остальному миру».

Это прекрасная мечта, но ее грозит поглотить выделение участков, которое уже началось в ДМЗ. В воскресенье после возвращения в Сеул Ма Чен Юн посещает храм Хва Ге Са в горах к северу от города, один из древнейших буддийских монастырей Кореи. В павильоне, украшенном резными драконами и позолоченными бодхисатвами, он внимает тому, как послушники поют бриллиантовую сутру, в которой Будда учит, что все вокруг лишь сон, иллюзия, мыльный пузырь, тень. Как роса.

«Мир преходящ, – говорит ему после настоятель в серых одеждах, Хьен Гак Суним. – Как и за наше тело, мы не должны за него цепляться». И все же, уверяет он Ма Чен Юна, попытка сохранить нашу планету вовсе не парадокс дзен-буддизма. «Тело необходимо для просветления. У нас есть обязательство заботиться о нем».

Но само число человеческих тел превращает заботу о Земле в особенно сложный коан. Даже когда-то священный покой корейских храмов находится под угрозой. Для сокращения пути в Сеул из близлежащих пригородов непосредственно под этим храмом строится восьмиполосный туннель.

«В этом столетии, – настаивает И.О. Уилсон, – мы разработаем этику, позволяющую населению постепенно уменьшаться, пока не придем к миру с существенно меньшим влиянием человека». Он говорит это с убеждением ученого, настолько погруженного в исследование способности жизни возрождаться, что распространяет ее и на свой собственный вид. Но если пехотные мины могут быть выкопаны ради туристов, торговцы недвижимостью нацелятся на ту же первоклассную территорию. Если в результате компромиссом окажется окруженный застройкой символический природно-исторический тематический парк, единственным жизнеспособным видом, оставшимся в ДМЗ, станем мы сами.

Но лишь до того момента, пока две Кореи – вместе около 100 миллионов человек на полуострове размером с Юту – не обрушатся под весом населяющей их популяции Homo sapiens. Однако если люди просто для начала исчезнут, даже если ДМЗ может быть слишком незначительной для выживания сибирского тигра, «некоторые, – размышляет Уилсон, – все еще прячутся в пограничных между Северной Кореей и Китаем районах». Его голос теплеет, когда он представляет, как они размножаются и распространяются по всей Азии, в то время как львы движутся в южную Европу.

«Довольно быстро оставшаяся в живых мегафауна распространится по всему континенту, – продолжает он. – Особенно плотоядные. Они быстро расправятся с нашими домашними животными. Через несколько сотен лет от скота практически ничего не останется. Собаки одичают, но долго не протянут: они никогда не были конкурентоспособными. Будет огромная перетряска, которая плохо закончится для видов, в существование которых сильно вмешались люди».

По сути, готов побиться об заклад И.О. Уилсон, все человеческие попытки улучшить природу, такие как старательно выведенные лошади, вернутся к своим истокам. «Если даже лошади и выживут, они превратятся обратно в лошадей Пржевальского – единственный настоящий вид диких лошадей, оставшийся в монгольских степях.

Мир будет выглядеть так, как до прихода людей. Как дикая природа.

«Виды растений, зерновых и животных, созданные человеком, исчезнут за одно-два столетия. Вместе с ними пропадут и многие другие, но птицы и млекопитающие все равно сохранятся. Только станут меньше. Мир будет в основном выглядеть так, как до прихода людей. Как дикая природа».

Глава 14 Крылья без людей

1. Пища

На западном конце корейской ДМЗ на спекшемся из глины островке в устье реки Ханган гнездится одна из самых редких крупных птиц в мире: малая колпица. На всей Земле их осталось всего 1000. Орнитологи Северной Кореи предупреждают коллег через реку, что их голодные товарищи граждане плавают туда собирать яйца колпицы. Запрет Южной Кореи на охоту также не помогает гусям, приземляющимся к северу от ДМЗ. И журавли не пируют рисовыми зернами, рассыпанными комбайнами. Урожай в Северной Корее собирается руками, и люди подбирают даже самые мелкие зернышки. Птицам ничего не остается.

Что останется птицам в мире без людей? Что останется от самих птиц? Из более 10 тысяч сосуществовавших с нами видов, начиная от колибри весом меньше копейки и кончая 230-кшто-граммовыми бескрылыми моа, около 130 исчезло. Это немногим более 1 %, почти обнадеживающая цифра, если бы некоторые потери не были столь сенсационными. Моа были 3 метра высотой и весили в два раза больше африканского страуса. Они за два столетия были перебиты полинезийцами, около 1300 года н. э. колонизировавшими последнюю крупную часть суши, открытую людьми, – Новую Зеландию. Когда через какие-то 350 лет здесь появились европейцы, от моа остались лишь груды крупных птичьих костей и легенды маори.

Что останется птицам в мире без людей?

Среди других перебитых бескрылых птиц – додо, жившие на острове Маврикий в Индийском океане; их забили дубинками и съели за сто лет португальские матросы и голландские поселенцы, додо так и не научились опасаться. Поскольку ареал похожей на пингвина бескрылой гагарки продолжался вдоль северной части Северного полушария, она протянула дольше, но охотники из Скандинавии и Канады все равно сумели ее истребить. Моа-нало – нелетающие утки-переростки, питавшиеся листьями, – давным-давно были перебиты на Гавайях; и за исключением того, кто их перебил, нам мало о них известно.

Но самый ужасный геноцид птиц, произошедший всего сто лет назад, до сих пор сложно осознать в силу его масштаба. Как во время рассказа астрономов обо всей вселенной, из него сложно вынести урок, потому что жертва при жизни в буквальном смысле слова была шире наших горизонтов. Эпитафия американскому странствующему голубю столь богата предсказаниями, что даже короткий взгляд предупреждает – по сути, кричит: все, что мы считаем бесконечным, скорее всего таковым не является.

Задолго о того, как мы додумались до птицефабрик, способных производить куриные грудки миллиардами, чем-то очень похожим занималась для нас природа в форме североамериканского странствующего голубя. По всем оценкам, это была самая распространенная на Земле птица. Их стаи, 500 километров длиной и исчисляемые миллиардами, носились от горизонта к горизонту и в буквальном смысле слова затемняли небеса. Проходили часы, а казалось, что они не пролетали, потому что их становилось все больше и больше. Более крупные, куда более привлекательные, чем плебейские голуби, загаживающие наши дорожки и статуи, они были темно-синими, с розовыми грудками и, по всей видимости, восхитительными на вкус.

Они поедали невероятное количество желудей, буковых орешков и ягод. Одним из методов убийства было сокращение источников их пищи, когда мы расчистили леса восточных равнин США, чтобы посадить нашу пищу. Другим стали дробовики, раскидывающие свинцовые шарики и могущие сразить несколько дюжин птиц одним выстрелом. После 1850 года, когда большая часть лесов в центральной части страны уступила место фермам, охота на странствующего голубя оказалась еще проще, так как миллионы их ночевали вместе на уцелевших деревьях. В Нью-Йорк и Бостон ежедневно прибывали набитые ими грузовые вагоны. А когда наконец стало очевидно, что их бесчисленное поголовье на самом деле сокращается, какое-то сумасшествие заставляло охотников убивать еще быстрее, пока было кого. Считанные единицы остались в клетках зоопарка в Цинциннати, но когда его сотрудники обнаружили, с чем на самом деле имеют дело, было уже поздно. Последний голубь умер на наших глазах в 1914 году.

Рис. 13. Странствующий голубь. Ectopistes migratorius.

Иллюстрация Филлис Сарофф

В последующие годы притчу о странствующем голубе рассказывали многократно, но к ее смыслу прислушивались лишь частично. Движение за сохранение природных ресурсов, основанное самими охотниками, Ducks Unlimited (Бесчисленные Утки), купило миллионы гектаров болот, чтобы виды, ценящиеся в качестве объектов охоты, не остались без мест отдыха и размножения. Однако за столетие, в котором люди оказались более изобретательными, чем за всю остальную историю Homo sapiens, сохранение жизни крылатых существ стало сложнее, чем просто поддерживать поголовье птиц, на которых разрешена охота.

2. Энергия

Лапландский подорожник мало известен жителям Северной Америки, потому что его поведение отличается от других перелетных птиц. Его летние угодья и место гнездования расположены в северной Арктике, так что когда знакомые певчие птицы поворачиваются к экватору и далее, лапландский подорожник проводит зиму на просторных равнинах Канады и Соединенных Штатов.

Это симпатичные черноголовые птички размером с зяблика с белой полумаской и красно-коричневыми полосками на крыльях и затылке, но мы можем их увидеть лишь издали: сотни с трудом различимых птичек, кружащихся на северном степном ветру, выискивают что-то на полях. Утром 23 января 1998 года, однако, их можно было легко рассмотреть в Сиракузах, штат Канзас, потому что около 10 тысяч лежали замерзшими на земле. Во время шторма предыдущим вечером стая столкнулась с группой радиопередающих вышек. Сквозь туман и метель были видны только мигающие красные огни, и, судя по всему, подорожники полетели на них.

Ни обстоятельства, ни количество смертей не были необычными, правда, урожай для одного вечера оказался великоват. Сообщения о кучах мертвых птиц у оснований телевизионных антенн начали привлекать внимание орнитологов в 1950-х. К 1980-м начали появляться оценки: 2500 смертей на вышку в год.

В 2000 году Служба рыбных ресурсов и дикой природы США сообщила, что 77 тысяч башен выше 60 метров, что означает необходимость установки на них огней предупреждения для самолетов. Если расчеты верны, это означает, что каждый год только в Соединенных Штатах о вышки разбивается 200 миллионов птиц. На самом деле цифры уже неточны, потому что быстрыми темпами идет сооружение вышек сотовой телефонной связи. Если добавить их, ежегодный урон вырастет до полумиллиарда мертвых птиц – только вот числа основаны на недостаточном количестве данных и догадках, потому что до большинства пернатых жертв первыми добираются поедатели падали.

Аспиранты из орнитологических лабораторий к востоку и западу от Миссисипи посылались в мрачные ночные экспедиции к передающим вышкам, чтобы собирать трупы красноглазых виреонов, золотистокрылых червеедок, пегих певунов, золотоголовых дроздовых певунов, лесных дроздов, желтоклювых кукушек… списки превращались во все более полный справочник североамериканских птиц, включавший редкие виды, например кокардового дятла. Особенно часто попадались перелетные птицы, еще чаще – путешествующие по ночам.

Одна из них – рисовый трупиал, черногрудая со светло-коричневой спинкой певчая птица равнин, зимующая в Аргентине. Изучая ее глаза и мозг, физиолог птиц Роберт Бисон обнаружил эволюционные особенности, ставшие, к сожалению, смертельными в эпоху электронных коммуникаций. Рисовые трупиалы и другие перелетные птицы имеют встроенные компасы – частицы магнитного железняка в головах, с помощью которых они ориентируются в магнитном поле Земли. Короткий конец спектра – пурпурный, синий и зеленый – помогает им ориентироваться. Если присутствуют только длинные красные волны, они теряют ориентацию.

Наблюдения Бисона также предполагают, что в плохую погоду птицы летят на свет. До появления электричества это означало луну, что помогло бы выбраться из зоны действия плохой погоды. Таким образом, мерцающие вышки, окутанные красным, когда туман или осадки стирают все остальное, для них столь же соблазнительны и смертельны, как поющие сирены для греческих моряков. Их встроенные магниты запутываются в электромагнитных полях передатчика, и в результате они кружатся вокруг вышек, чьи провода становятся лезвиями гигантского птичьего блендера.

В мире без людей красные огни перестанут мигать, когда закончится вещание; миллиард ежедневных разговоров по мобильным телефонам разъединится, и на несколько миллиардов птиц в год больше останется в живых. Но пока мы все еще здесь, башни передач только начинают непреднамеренную резню, творимую человеческой цивилизацией над пернатыми созданиями, которых мы даже не едим.

Другой вид вышек – несущие конструкции из стальной сетки в среднем 46 метров высотой, расположенные через каждые 300 метров или около того, – марширует вдоль, поперек и по диагонали по всем континентам, за исключением Антарктики. Между этими структурами подвешены покрытые алюминием кабели высокого напряжения, переносящие миллионы трескучих вольт от электростанций к нашим энергетическим сетям. Некоторые из них достигают 7,5 сантиметра в толщину; для снижения веса и стоимости они не изолированы.

В сети одной только Северной Америки достаточно проволоки, чтобы дотянуть до Луны, обратно и почти еще раз обратно. С расчисткой лесов птицы научились сидеть на телефонных и силовых линиях. И пока они не замыкают цепь с другим проводом или с землей, они не убивают себя током. К сожалению, крылья ястребов, орлов, цапель, фламинго и журавлей могут задеть сразу два кабеля или коснуться неизолированного трансформатора. Результат – не просто электрошок. Клюв или лапы хищника могут просто расплавиться, а перья – воспламениться. Несколько выросших в неволе калифорнийских кондоров погибли именно таким образом после освобождения, как и тысячи белоголовых орланов и беркутов. Исследования в Чихуахуа (Мексика) показали, что новые стальные опоры электросетей действуют так же, как гигантские провода заземления, так что даже небольшие птицы заканчивают свой путь в кучах мертвых ястребов и грифов-индеек под ними.

Из других исследований вытекает, что больше птиц погибает от простого столкновения с линиями электропередачи, чем от их тока. Но даже без паутины живой проволоки самые серьезные ловушки поджидают перелетных птиц в тропической Америке и Африке. Так много земли было расчищено под сельское хозяйство, большая ее часть для экспортного, что каждый год остается все меньше деревьев, на которых можно было бы присесть и перевести дух посреди пути, и все меньше безопасных болот, где могли бы отдыхать водоплавающие птицы. Как и с климатическими изменениями, результат сложно выразить в цифрах, но в Северной Америке и Европе численность некоторых видов певчих птиц сократилась на две трети по сравнению с 1975 годом.

Без людей некоторое подобие этих лесов на путях следования вернется за несколько десятилетий. Два других серьезных виновника потерь среди певчих птиц – кислотные дожди и инсектициды, применяемые для зерновых, хлопка и плодовых деревьев, – закончатся моментально с нашим уходом. Возрождение белоголовых орланов в Северной Америке после запрета на ДДТ вселяет надежду для созданий, справляющихся с остаточными следами нашей лучшей жизни за счет химии. Однако в то время как ДДТ токсичен при содержании нескольких частей на миллион, диоксины становятся опасными уже при 90 частях на триллион – и могут сохраниться до конца самой жизни.

По оценкам независимых исследователей двух федеральных агентств США, от 6о до 80 миллионов птиц ежегодно заканчивают жизнь на радиаторных решетках или размазанные по ветровым стеклам автомобилей, мчащихся по шоссе, которые всего сто лет назад были колеями медленных фургонов. Высокоскоростной трафик прекратится одновременно с нами, конечно же. Однако худшие из рукотворных угроз летающей жизни абсолютно неподвижны.

Задолго до того, как все наши постройки развалятся, их окна будут разбиты во многом благодаря многократным ударам случайных птиц-камикадзе. Когда орнитолог из Муленбергского колледжа Дэниэл Клем писал докторскую диссертацию, он подрядил жителей пригородов Нью-Йорка и южного Иллинойса записывать количество и виды птиц, разбивающихся об эту икону послевоенного строительства, панорамные окна из листового стекла.

«Окна не воспринимаются птицами как препятствие», – кратко замечает Клем. Даже когда он ставил их посреди полей, без окружающих стен, птицы не замечали их до последних, жестоких секунд их жизней.

Большие птицы, маленькие птицы, старые или молодые, самцы или самки, днем или ночью – неважно, обнаружил Клем за двадцать лет. Птицы также не отличают прозрачное стекло от зеркального. Это было плохой новостью, учитывая распространение зеркальных высоток за пределы центров городов, в пригородные поселки, которые перелетные птицы помнят как открытые поля и леса. Даже центры посещения природных парков, говорит он, часто «буквально покрыты стеклом, и эти здания регулярно убивают тех самых птиц, на которых приходят посмотреть посетители».

По оценке Клема 1990 года, 100 миллионов птиц ежегодно ломали шеи, врезавшись в стекло. Сейчас он полагает, что в 10 раз больше – 1 миллиард в одних только Соединенных Штатах, – и это излишне консервативная оценка. К ней стоит добавить еще 120 миллионов, убиваемых каждый год охотниками – то же времяпрепровождение, которое прикончило мамонтов и странствующих голубей. И есть еще одно бедствие, навлеченное человеком на птиц, которое переживет нас, – если только не закончатся птицы, которых оно пожирает.

3. Избалованный хищник

Висконсинским биологам дикой природы Стенли Темплу и Джон Колману никогда не требовалось покидать родной штат, чтобы вывести глобальные заключения из их полевых исследований начала 1990-х. Темой был секрет полишинеля – замалчиваемый, потому что мало кто готов признать, что около трети всех домохозяйств практически повсеместно дают приют одному или более серийным убийцам. Злодей – мурлыкающий талисман, по-королевски нежившийся в египетских храмах и делающий то же на нашей мебели, принимая наши ласки, только когда ему этого хочется, излучающий невозмутимое спокойствие во сне (в котором он проводит больше половины жизни) и наяву, выманивая из нас заботу и питание.

Однако, выбравшись на улицу, Felis silvestris catus отбрасывает название своего подвида и начинает красться, как будто она вернулась в состояние F. silvestris – дикой кошки, – генетически идентичной небольшой дикой кошке-аборигену, все еще встречающейся, хоть и редко видимой, в Европе, Африке и части Азии. Пусть они коварно адаптировались за несколько тысяч лет к комфорту человеческой жизни – кошки, никогда не выходящие за пределы домов, обычно живут много дольше, – домашние кошки, сообщают Темпл и Колман, никогда не теряли охотничьих инстинктов.

Человеческое население удвоилось за последние полвека, а у кошек это происходит еще быстрее.

Возможно, они даже их отточили. Когда европейские колонисты впервые их завезли, американские птицы никогда раньше не видели подобного рода тихого, карабкающегося по деревьям, хватающего когтями хищника. В Америке жили рыжие рыси, и обычные рыси в Канаде, но этот плодовитый захватнический кошачий вид в четыре раза меньше – пугающе идеально подходящий для охоты на огромную популяцию певчих птиц. Подобно людям Кловис – участникам Блицкрига, кошки убивают не только для пропитания, но, судя по всему, ради чистого удовольствия. «Даже если ее регулярно кормят люди, – писали Темпл и Колман, – кошка продолжает охотиться».

Человеческое население удвоилось за последние полвека, а у кошек это происходит еще быстрее. По данным Бюро переписи населения США, Темпл и Колман обнаружили, что только с 1970 по 1990 год количество домашних кошек выросло с 30 до 60 миллионов. Настоящее их количество, однако, должно включать диких кошек, образующих в городах колонии и правящих скотными дворами и лесами, живущих куда плотнее, чем сравнимые с ними по размеру хищники: ласки, еноты, скунсы и лисы, у которых нет доступа к защитным людским укрытиям.

Различные исследования записывают на каждую городскую кошку до 28 убийств в год. Сельские кошки, по наблюдениям Темпла и Колмана, убивают много больше. Сравнивая свои исследования со всеми доступными данными, они пришли к выводу, что в сельском Висконсине около 2 миллионов свободно бродящих кошек убивают не менее 7,8 миллиона, и, возможно, свыше 219 миллионов птиц в год.

И это только в сельском Висконсине.

По всей стране количество исчисляется миллиардами. Какой бы ни была реальная цифра, кошки прекрасно будут себя чувствовать в мире без людей, завезших их на все континенты и острова, где их раньше не было и где их теперь больше и они выигрывают конкурентную борьбу с другими хищниками своего размера. И еще долго после нашего ухода певчим птицам придется справляться с потомками этих оппортунистов, обучивших нас кормить их и давать им жилье, презирающих наши незадачливые просьбы приходить, когда мы зовем, удостаивая вниманием не большим, чем достаточным, чтобы их опять покормили.

За сорок лет изучения птиц в естественных условиях орнитолог Стив Хилти, автор двух самых толстых в мире справочников (по птицам Колумбии и Венесуэлы), видел некоторые странные изменения, вызванные человеком. Он наблюдает одно из них с берега ледникового озера сразу за пределами города Калафате в южной Аргентине около чилийской границы: доминиканские чайки с атлантического побережья Аргентины, распространившиеся по всей стране и увеличившие свою численность в 10 раз всего лишь за счет копания в отбросах на городских свалках. «Я видел, как они шли за человеческим мусором через всю Патагонию, подобно домашнему воробью за просыпанным зерном. Теперь на местных озерах существенно меньше гусей, потому что чайки на них охотятся».

В мире без людского мусора, ружей и стекла Хилти предсказывает возвращение популяций к их предыдущему балансу. Что-то может занять больше времени, потому что изменение температуры сотворило забавные вещи с местами обитания. Некоторые коричневые пересмешники в юго-восточных штатах США на сегодня не беспокоятся мигрировать, а красноплечие черные трупиалы пролетают Центральную Америку, чтобы зазимовать в Канаде, где встречают классический вид южной части США, пересмешника.

В качестве профессионального гида для наблюдателей за птицами Хилти видел, как сокращение численности певчих птиц становится настолько сильным, что даже неспециалисты заметили усугубляющееся молчание. В его родном Миссури исчез единственный существовавший в нем вид древесницевых – голубой лесной певун с белым горлышком и голубой спинкой. Голубые лесные певуны раньше каждую осень покидали Озарк ради лесов на средних возвышенностях Анд в Венесуэле, Колумбии и Эквадоре. А учитывая, что все больше их вырубается под плантации кофе – или кокаина, – сотни тысяч прилетающих птиц вынуждены сосредотачиваться на все сокращающихся зимних территориях, где пищи на всех не хватает.

Но кое-что его ободряет: «В Южной Америке очень немного птиц вымерло». А это говорит о многом, потому что в Южной Америке больше всего в мире видов птиц. Когда 3 миллиона лет назад Америки объединились, чуть ниже соединительной линии в Панаме была горная Колумбия, готовая стать огромной видовой ловушкой, предлагавшая любую нишу – от прибрежных джунглей до альпийского болота. Первое место Колумбии – более 1700 видов птиц – иногда ставится под сомнение орнитологами из Эквадора и Перу, а это говорит о том, что на самом деле остается еще больше жизненно необходимых сред обитания. Но слишком часто они находятся с трудом: эквадорская белокрылая атлапета живет теперь в единственной андской долине. Северо-восточный венесуэльский серокрылый корольковый певун заперт на вершине одной из гор. Бразильскую вишневогорлую танагру можно встретить на единственной ферме к северу от Рио.

В мире без людей выжившие птицы быстро посеют южноамериканские деревья там, где их вытеснил эфиопский эмигрант Coffea arabica. Без прополки новые саженцы будут драться с кофейными кустами за питательные вещества. За несколько десятилетий тень их крон замедлит рост захватчиков, а корни задушат до смерти.

Кусты кокаина – родные для высокогорий Перу и Боливии, но требующие химической помощи во всех остальных местах, – не проживут в Колумбии без ухода и двух лет. Но мертвые плантации кокаина, как пастбища для скота, оставят шахматную доску из голых участков, которые займет окружающий лес. Самое большое беспокойство вызывают у Хилти маленькие амазонские птички, настолько привыкшие к плотному лесному покрову, что не выносят яркого света. Многие погибают, потому что не могут преодолевать открытые пространства.

Это обнаружил ученый по имени Эдвин Уиллс вскоре после завершения строительства Панамского канала. Когда было наполнено озеро Гатун, некоторые горы оказались островами. Самый крупный из них, в 1214 гектаров, Барро Колорадо, стал исследовательской лабораторией Смитсоновского института тропических исследований. Уиллс начал изучать питающихся муравьеловок и бегающих кукушек – и тут они внезапно исчезли.

«Тысячи гектаров недостаточно для жизнеобеспечения популяции видов, не могущих пересечь открытую воду, – говорит Стив Хилти. – То же самое касается и лесных островов, разделенных пастбищами».

Птицы, сумевшие выжить на островах, как в свое время отметил Чарльз Дарвин на примере вьюрков Галапагосских островов, могут настолько сильно адаптироваться к местным условиям жизни, что превратятся в самостоятельные виды, нигде больше не встречающиеся. Но эти условия летят вверх тормашками, когда появляются люди со своими свиньями, козами, собаками, кошками и крысами.

На Гавайях все съедаемые во время праздников на открытом воздухе жареные дикие свиньи не могут сравниться с тем беспределом, который создает их копание в лесных корнях и болотах. Для защиты экзотического сахарного тростника от экзотических крыс гавайские плантаторы в 1883 году завезли экзотического мангуста. Крысы и по сей день там: любимая пища как крыс, так и мангуст – яйца немногочисленных местных гусей и гнездующихся альбатросов, оставшихся на основных Гавайских островах. На Гуаме вскоре после Второй мировой войны приземлился транспортный самолет США с австралийскими бурыми бойгами, притаившимися в нишах шасси. За тридцать лет более половины островных видов птицы, а также несколько местных видов ящериц вымерли, а остальные попали в список редких и исключительно редких.

Когда вымрем мы, люди, часть нашего наследия будет жить в привнесенных нами хищниках. В большинстве случаев единственным ограничением их сильного распространения были программы уничтожения, с помощью которых мы пытались ликвидировать нанесенный ущерб. Когда мы уйдем, эти попытки исчезнут вместе с нами, а грызуны и мангусты унаследуют большую часть прекрасных островов южной части Тихого океана.

Несмотря на то что альбатросы проводят большую часть жизни на своих царственных крыльях, им все же нужно приземляться для размножения. Будет ли у них достаточно безопасных мест для этого, пока непонятно, вне зависимости от того, уйдем мы или нет.

Глава 15 Радиоактивное наследство

1. Ставки

Как и подобает цепной реакции, она происходит очень быстро. В 1938 физик по имени Энрико Ферми отправился из фашистской Италии в Стокгольм, чтобы получить Нобелевскую премию за работу с нейтронами и атомными ядрами, – и продолжил свой путь, дезертируя вместе со своей еврейской женой, в Соединенные Штаты.

В том же самом году просочилась информация, что два немецких химика расщепили атомы урана, бомбардируя их нейтронами. Их работа подтвердила эксперименты Ферми. Он сделал правильное предположение, что, когда нейтроны раскалывают ядра атомов, дополнительные нейтроны оказываются на свободе. Они разбегаются, как дробинки из субатомного дробовика, и при наличии достаточного количества урана находят и уничтожают и другие ядра. Процесс будет развиваться лавинообразно, и высвободится большое количество энергии. Он подозревал, что это очень заинтересует нацистскую Германию.

Если завтра мы покинем этот мир – предположительно иным способом, чем взрывание самих себя, – мы оставим за собой около 30 тысяч нетронутых атомных боеголовок.

Второго декабря 1942 года на поле для сквоша под стадионом Чикагского университета Ферми и его новые американские коллеги произвели контролируемую ядерную цепную реакцию. Их примитивный реактор представлял собой похожую на улей кучу графитных кирпичей, прослоенных ураном. Вставляя покрытые кадмием, который поглощает нейтроны, стержни, они могли умерить идущее по экспоненте расщепление атомов урана и удержать его под контролем.

Меньше чем через три года в пустыне в Нью-Мексико они сделали прямо противоположное. На этот раз атомная реакция должна была полностью выйти из-под контроля. Была высвобождена невероятная энергия, а через месяц это действие было повторено дважды над двумя японскими городами. Более 100 тысяч человек умерли мгновенно, но смерти продолжались еще долго после исходного взрыва. С тех пор человеческая раса одновременно ужасается и восхищается двойной смертельностью ядерного распада: фантастическим уничтожением и следующей за ней медленной пыткой.

Если завтра мы покинем этот мир – предположительно иным способом, чем взрывание самих себя, – мы оставим за собой около 30 тысяч нетронутых атомных боеголовок. Их шансы взорваться в наше отсутствие равны нулю. Делящееся вещество внутри урановой бомбы разрезано на такие куски, что для достижения критической массы, необходимой для взрыва, они должны удариться друг о друга со скоростью и точностью, недостижимыми в природе. Падение, удары, попадание в воду или прокатившийся по ним валун ни к чему не приведут. В том маловероятном случае, если отполированные поверхности обогащенного урана в разрушающейся бомбе действительно встретятся, если только не будут сжаты со скоростью ружейного выстрела, они слабо зашипят – правда, очень грязным способом.

Плутониевое оружие содержит один шар делящегося вещества, который, чтобы взорваться, должен быть сильно и точно сжат до по меньшей мере вдвое большей плотности. В противном случае это просто ядовитая куча. Но неизбежно произойдет то, что оболочка бомбы проржавеет, открыв радиоактивные внутренности силам стихий. А так как у плутония-239 оружейного качества период полураспада составляет 24 но лет, то даже если у конуса межконтинентальной баллистической ракеты уйдет на разрушение 5000 лет, большая часть содержащихся в нем от 4,5 ДО 9 килограммов плутония еще не распадется. Плутоний будет выбрасывать альфа-частицы – пучки протонов и нейтронов, достаточно тяжелых, чтобы их блокировала шерсть или даже толстая шкура, но губительных для любого неудачливого существа, которое его вдохнет. (У человека 1 миллионная грамма может вызвать рак легких.) За 125 тысяч лет останется менее 450 граммов, но он все еще будет смертелен. Потребуется 250 тысяч лет, чтобы уровень радиации растворился в общем природном фоне Земли.

Но к этому времени всему живущему на планете придется иметь дело со все еще смертельными отходами 441 атомной станции.

2. Солнцезащитный фильтр

Когда крупные, нестабильные атомы, подобные урановым, распадаются естественным путем или когда мы разрываем их на части, они испускают заряженные частицы и электромагнитные лучи, похожие на самые сильные рентгеновские. И те и другие достаточно сильны, чтобы изменять живые клетки и ДНК. А когда эти деформированные клетки и гены воссоздаются и размножаются, мы иногда получаем другую цепную реакцию, именуемую раком.

Поскольку фоновая радиация присутствует всегда, организмы к ней приспособились за счет отбора, развития или иногда просто гибели. Каждый раз, когда мы повышаем природную фоновую дозу, мы заставляем живые ткани реагировать. За двадцать лет до покорения ядерного распада, сначала для бомб, а потом и для электростанций, человечество уже выпустило одного электромагнитного джинна на свободу – в результате нелепой ошибки, которую мы даже не заметили, пока не прошло почти 60 лет. В этом случае мы не заставляли радиацию излучаться, а наоборот, позволили ей к нам проникать.

Этой радиацией были ультрафиолетовые лучи, волны с куда меньшим потоком энергии, чем гамма-лучи, испускаемые атомными ядрами, но внезапно их уровень превысил тот, что был привычным с начала жизни на Земле. Этот уровень все еще растет, и хотя у нас есть надежда исправить это за ближайшие полстолетия, наш преждевременный уход может оставить его в повышенном состоянии на куда большее время.

Ультрафиолетовые лучи помогли создать жизнь, какой мы ее знаем, – и, как это ни удивительно, они же сформировали озоновый слой, нашу защиту от их излишнего воздействия. Когда об изначальную слизь поверхности планеты ударялась ничем не сдерживаемая солнечная УФ-радиация, в некоторый важнейший момент – возможно, под воздействием искры от молнии – загустел первый биологический бульон из молекул. Эти живые клетки быстро мутировали под воздействием сильных ультрафиолетовых лучей, преобразовывая в ходе обмена веществ неорганические соединения в новые органические. Со временем одно из них вступило в реакцию с двуокисью углерода и солнцем в примитивной атмосфере, выдав выброс нового типа: кислород.

Так ультрафиолетовые лучи получили новую цель. Выбирая пары атомов кислорода, соединенных вместе, – молекулы O_2, – они разбивали их на части. Две половинки немедленно приклеивались к ближайшим молекулам O_2, образуя O_3, озон. Но ультрафиолетовые лучи легко отделяли лишний атом от молекулы озона, возвращая ее в состояние кислорода; одновременно освобожденный атом приклеивался к очередной паре, образуя озон, пока под воздействием УФ-лучей не откалывался опять.

Постепенно, начиная примерно с 16 километров над землей, было достигнуто состояние равновесия: происходило постоянное создание озона, его разрушение и воссоздание, таким образом, УФ-лучи были постоянно заняты и не достигали поверхности Земли. По мере стабилизации озонового слоя то же происходило и с жизнью на Земле, которую он защищал. Со временем образовались виды, которые не могли бы выдерживать прежние уровни УФ-облучения. А еще через некоторое время одним из таких видов стали мы.

Однако в 1930-х годах люди начали подрывать озоново-кислородный баланс, сохранявшийся относительно постоянным практически после появления жизни. Именно тогда мы начали использовать в холодильниках фреон (фирменное название хлорфторуглеродов, рукотворных соединений хлора). Кратко называемые ХФУ, они казались настолько неактивными и безопасными, что мы помещали их в аэрозольные баллончики и ингаляторы для больных астмой, вдували в полимерные пены для производства одноразовых кофейных чашек и обуви для бега.

В 1974 году химики из Калифорнийского университета в Ирвайне Ф. Шервуд Роулэнд и Марио Молина начали задумываться о том, куда деваются ХФУ после разрушения содержащих их холодильников или материалов, раз уж они настолько инертны, что не вступают ни с чем в реакцию. Со временем они пришли к выводу, что до сих пор не разрушенные ХФУ поднимаются в стратосферу, где наконец-то находят себе ровню в виде мощных ультрафиолетовых лучей. В процессе уничтожения молекул высвобождается чистый хлор, ненасытный пожиратель свободных атомов кислорода, присутствие которых удерживает ультрафиолетовые лучи подальше от Земли.

Никто не обращал на Роулэнда и Молину особого внимания, пока в 1985 году Джо Фармэн, британский исследователь Антарктиды, не обнаружил, что не хватает части неба. Десятки лет мы растворяли наш УФ-фильтр, смачивая его хлором. С тех пор все страны мира в небывалом взаимодействии друг с другом пытаются вывести из употребления разъедающие озон химикаты. Результаты обнадеживают, но недостаточно: уничтожение озона замедлилось, но процветает черный рынок ХФУ, а некоторые все еще легально производятся для «домашнего употребления» в развивающихся странах. Даже та замена, которую мы широко используем на сегодняшний день, гидрохлорфторуглероды, ГХВУ, всего лишь разрушают озон медленнее, и их тоже планируется прекратить использовать – но пока нет ответа, чем же их заменить.

Помимо нанесения вреда озоновому слою, как ГХВУ, так и ХВУ – и как их не содержащий хлора заменитель, гидрофторуглероды, ГФУ – во много раз больше, чем диоксид углерода, способствуют глобальному потеплению. Использование всех этих алфавитных соединений прекратится, конечно же, вместе с родом людским, но вред, нанесенный нами небу, может сохраниться еще надолго. Лучшее, на что мы сейчас надеемся, – это что дыра над Южным полюсом и утончение озонового слоя в других местах излечатся к 2060 году, после того как закончится действие разрушающих веществ. Это предполагает, что мы найдем безопасное вещество на замену, а также способы избавления от существующих запасов, которые пока не отправились в путь за облака. Однако уничтожение того, что было создано неуничтожимым, оказывается дорогим, требующим сложных, энергоемких инструментов, таких как арки плазменного аргона и вращающиеся печи, которых нет под рукой в большей части мира.

В результате, особенно в развивающихся странах, миллионы тонн ХВУ все еще используются, или хранятся в стареющем оборудовании, или законсервированы. Если мы исчезнем, заправленные ХВУ и ГХВУ миллионы автомобильных кондиционеров и еще больше миллионов домашних и промышленных холодильников, авторефрижераторов и вагонов-рефрижераторов, а также домашних и промышленных кондиционеров однажды развалятся и выпустят хлорфторуглеродный призрак идеи XX столетия, оказавшейся неудачной.

Все это поднимется в стратосферу, и у выздоравливающего озонового слоя случится рецидив. Но поскольку выброс будет не единомоментным, при некоторой удаче заболевание будет хроническим и несмертельным. В противном случае оставшиеся после нас растения и животные будут отбираться по принципу устойчивости к УФ-лучам или мутируют, чтобы пробить себе дорогу сквозь шквал электромагнитной радиации.

3. Тактически и практически

Уран-235 с полураспадом в 704 миллиона лет составляет лишь незначительную часть урановой руды – менее 0,7 %, – но у нас, людей, есть несколько тысяч тонн концентрированного («обогащенного») урана для использования в реакторах и бомбах. Для его изготовления мы извлекаем уран из урановой руды, обычно за счет химического преобразования в газовое соединение, а затем вращаем полученный газ в центрифугах для разделения по разным атомным весам. Таким образом, остается менее мощный («обедненный») уран-238 с периодом полураспада в 4,5 миллиарда лет: только в Соединенных Штатах его по меньшей мере полмиллиона тонн.

Один из методов его хотя бы частичного использования основан на том, что U-238 – необыкновенно плотный металл. В последние десятилетия он оказался полезным в сплаве со сталью для изготовления пуль, которые способны пробить броню, в том числе и танковую.

Когда вокруг столько обедненного урана, американским и европейским армиям дешевле использовать его, чем покупать нерадиоактивную альтернативу – вольфрам, основные месторождения которого находятся в Китае. Снаряды из обедненного урана начинаются 25-мллиметровыми пулями и заканчиваются 9-метровыми 120-миллиметровыми ракетами с внутренним запасом топлива и стабилизаторами. Их использование является грубым нарушением основ здравоохранения как на стороне тех, кто стреляет, так и на получающей стороне. Поскольку снаряды из обедненного урана вспыхивают при ударе, после них остается кучка пепла. Обедненный или нет, в головках пуль достаточно концентрированного U-238, чтобы радиоактивность этих остатков превысила фоновый уровень в 1000 раз. После нашего ухода следующие появившиеся археологи смогут откопать арсеналы в несколько миллионов этих суперплотных современных версий наконечников копий Кловис. Они будут не только выглядеть более устрашающими, но и – возможно, втайне от их открывателей – испускать радиацию дольше, чем, быть может, останется жить планете.

Но есть еще более радиоактивные вещи, чем обедненный уран, которые переживут нас, неважно, уйдем мы завтра или через 250 тысяч лет. Это настолько большая проблема, что мы выдалбливаем целые горы для их хранения. Пока что в США только одно такое место, в куполообразных структурах соляных залежей в 600 метрах под юго-восточным Нью-Мексико, похожее на пещеры для хранения химикатов под Хьюстоном. Пилотное подземное хранилище (Waste Isolation Pilot Plant, WIPP), работающее с 1999 года, представляет собой кладбище отходов от производства атомного оружия и исследований в области обороны. Оно может обработать 175,6 миллиона литров отходов, эквивалент примерно 156 тысяч 208-литровых бочек. И действительно, большая часть пропитанных плутонием отходов прибывает сюда упакованной именно таким образом.

WIPP не предназначен для хранения израсходованного топлива от атомных электростанций, количество которого в одних только Соединенных Штатах увеличивается на 3000 тонн каждый год. Эта свалка только для так называемых низко– и среднеактивных отходов – всякой всячины вроде использованных перчаток для сборки оружия, чехлов для обуви и ветоши, пропитанной зараженными очищающими растворителями, используемыми для придания формы атомным бомбам. Среди них также детали разобранных машин для их производства и даже стены комнат, в которых это происходило. Все это прибывает в затянутых термоусадочной пленкой поддонах, содержащих радиоактивные куски алюминиевых изоляционных труб, резины, пластика, целлюлозы и километров проводов. За первые пять лет WIPP оказалось наполненным более чем на 20 %.

Содержимое поступает из двух дюжин зон высокой секретности, расположенных по всей стране, таких как Хэндфордская ядерная резервация в Вашингтоне, где был изготовлен плутоний для бомбы, сброшенной на Нагасаки, и Лос-Аламос, штат Нью-Мексико, где ее собрали. В 2000 году на обоих предприятиях произошли крупные случайные пожары. Официальные отчеты сообщают, что незахороненные радиоактивные отходы были защищены – но в мире без пожарных этого не будет. За исключением WIPP, все хранилища атомных отходов в США временные. Если так и останется, огонь рано или поздно их разрушит, и облака радиоактивного пепла разнесутся по всему континенту, а возможно, и за океаны.

Первым предприятием, начавшим заполнение WIPP, был Роки-Флэтс, военный объект, расположенный на плато в предгорьях в 26 километрах к северо-востоку от Денвера. До 1989 года в Роки-Флэтс США производили плутониевые взрыватели для атомного оружия с меньшим, чем положено по закону, вниманием к безопасности. Годами тысячи бочек смазочно-охлаждающей эмульсии, насыщенной плутонием и ураном, складировались на земле под открытым небом. А когда кто-то наконец заметил, что они протекают, все просто залили асфальтом, чтобы скрыть следы. Радиоактивные стоки Роки-Флэтс часто попадали в местные реки; в радиоактивную грязь замешивали цемент в абсурдной попытке замедлить утечку из растрескавшихся испарительных бассейнов; и периодически происходили выбросы радиации в воздух. В 1989 году ФБР наконец закрыло завод. В новом тысячелетии после нескольких миллиардов долларов, истраченных на тщательную зачистку местности и на рекламные кампании, Роки-Флэтс преобразовали в Национальный природный заповедник.

Одновременно схожая алхимическая трансмутация проводилась над старым Арсеналом Роки-Маунтин, расположенным рядом с Международным аэропортом Денвера. Арсенал Роки-Маунтин был заводом по производству химического оружия, выпускавшим иприт – газ нервнопаралитического действия, – зажигательные бомбы, напалм, а в мирное время – инсектициды; его центральная часть однажды была названа самой зараженной квадратной милей на земле. После того как в зоне безопасности обнаружили дюжину белоголовых орланов, пирующих плодовитыми луговыми собачками, территорию завода также объявили Национальным природным заповедником. Это потребовало осушения и запечатывания озера Арсенала, в котором утки когда-то умирали в момент приземления и где днища алюминиевых лодок, посланных за их трупами, разъедались за месяц. И хотя планируется обрабатывать и следить за уровнем загрязнения грунтовых вод еще сто лет, пока их нельзя будет считать достаточно безопасными, чернохвостый олень размером с лося находит убежище там, куда люди когда-то боялись заходить.

Столетие, однако, мало что значит для урановых и плутониевых остатков, период полураспада которых от 24 тысяч лет и более. Плутоний оружейного качества из Роки-Флэтс поставлялся в Южную Калифорнию, губернатору которой было запрещено лежать перед грузовиками с целью их остановки. Там, на заводе по переработке отходов военной промышленности комплекса Саванна-Ривер, два огромных здания («перерабатывающие каньоны») которого заражены настолько, что никто не знает, как их вывести из эксплуатации, высокоактивные атомные отходы переплавляются в печах со стеклянной крошкой. Залитые затем в контейнеры из нержавеющей стали, они превращаются в твердые блоки радиоактивного стекла.

Процесс, именуемый стеклованием, используется и в Европе. И поскольку стекло – одно из наших простейших и наиболее живучих созданий, эти радиоактивные стеклянные кирпичи могут оказаться среди самых долгоживущих из всего созданного людьми. Однако в местах, подобных английскому Випдскейлу[36], который закрыли после двух аварий, приведших к радиоактивным выбросам, стеклованные отходы хранятся в помещениях с низкой температурой. Однажды, когда электричество навсегда будет выключено, помещение, полное разлагающегося, запаянного в стекло радиоактивного вещества, будет становиться все жарче, и в результате стекло будет раскалываться.

Асфальт из того места Роки-Флэтс, где протекали бочки с радиоактивной эмульсией, был снят и отправлен в Южную Калифорнию вместе с метром лежавшей под ним почвы. Более 800 строений были разрушены, включая печально знаменитую «Комнату Вечности», где уровень заражения превысил тот, который может быть измерен приборами. Несколько зданий располагались преимущественно под землей; после извлечения таких предметов, как коробки для перчаток, в которых обрабатывали блестящие плутониевые диски, вызывающие срабатывание атомных бомб, подземные этажи были закопаны.

Поверх них высадили смесь высокого бородача и пастбищного средиземноморского овса, чтобы обеспечить среду обитания для местных лосей, норок, горных львов и находящихся под угрозой исчезновения луговых прыгающих мышей Пребла, невероятно процветавших на 2500 гектарах зоны безопасности завода, невзирая на адское производство в ее центре. Несмотря на творившиеся здесь мрачные дела, эти животные чувствуют себя неплохо. Однако в то время как планируется следить за дозой облучения, получаемой сотрудниками заповедника, его официальные лица признают, что не проводят генетических тестов диких животных.

«Мы следим за тем, что представляет опасность для людей, а не для животных. Допустимая доза облучения рассчитывается исходя из 30-летней работы. Большая часть животных так долго не живет».

Может, и нет. В отличие от их генов.

То, что в Роки-Флэтс оказалось слишком тяжелым или слишком радиоактивным для перемещения, было залито бетоном и засыпано 6 метрами грунта и должно оставаться вне досягаемости от туристов, посещающих заповедник, правда, пока нет понимания, каким именно способом. К WIPP, где закончила свой путь большая часть Роки-Флэтс, Министерство энергетики США официально требует запретить кому-либо приближаться в ближайшие 10 тысяч лет. После обсуждения того факта, что человеческие языки изменяются до неузнаваемости практически через 500–600 лет, было решено повесить объявления на семи из них, с картинками. Их выбьют на гранитных монументах высотой 7,6 метра и весом в 20 тонн и повторят на 23-сантиметровых дисках из обожженной глины и оксида алюминия, случайным образом вмонтированных по всей территории завода. Более подробная информация об опасности внизу будет расположена на стенах трех одинаковых комнат, причем две из них будут располагаться под землей. Все вместе окружат земляным валом в 10 метров высотой и площадью в 130 гектаров со встроенными магнитными и радиолокационными отражателями, подающими все возможные сигналы о том, что нечто таится под землей.

Вопрос о том, сумеет ли кто-то или что-то, нашедший это, читать или принять во внимание опасность, на которую указывают сообщения, может оказаться вообще неактуальным: сооружение этого сложного пугала для потомства запланировано не ранее чем через несколько десятилетий, когда WIPP будет заполнен. Кроме того, уже через пять лет была обнаружена утечка плутония-239 из вытяжной шахты WIPP. Среди других непредсказуемых вещей то, как весь этот зараженный радиацией пластик, целлюлоза и радионуклиды будут реагировать на просачивающийся сквозь соляную формацию соляной раствор, и при этом в условиях повышения температуры за счет радиоактивного распада. По этой причине здесь не принимают радиоактивных жидкостей, которые могут улетучиться, но многие захороненные бутылки и жестяные банки содержат зараженные остатки, которые испарятся при повышении температуры. Для образующихся водорода и метана было оставлено свободное пространство над жидкостями, но хватит ли его и будет ли работать или засорится вытяжная шахта WIPP, остается тайной.

4. Слишком дешево, чтобы измерять

На самой крупной в США атомной электростанции в Пало-Верде, расположенной в пустыне к западу от Феникса и вырабатывающей 3,8 миллиарда ватт, нагреваемая контролируемой атомной реакцией вода превращается в пар, который вращает три самые крупные из числа созданных General Electric турбины. Аналогичным образом функционирует большинство реакторов по всему миру; подобно исходной атомной куче Энрико Ферми, все АЭС используют останавливающие нейтроны кадмиевые стержни для приглушения или ускорения реакции.

На трех отдельных реакторах Пало-Верде эти поглотители чередуются с примерно 170 тысячами полых стержней из сплава циркония, не толще карандаша и 4 метра длиной, плотно набитых урановыми пилюлями, каждая из которых содержит ту же энергию, что и тонна угля. Стержни объединены в сотни тепловыделяющих сборок; текущая мимо вода охлаждает их, превращается в пар и вращает паровые турбины.

Целиком практически кубические активные зоны ядерного реактора, погруженные в пруды бирюзовой воды 14 метров глубиной, весят более 500 тонн. Каждый год отрабатывается около 30 тонн их топлива. Все еще упакованные в циркониевые стержни, эти радиоактивные отходы извлекаются кранами на плоскую крышу здания, находящегося за пределами защитной оболочки реактора, где погружаются в пруд-отстойник, также 14 метров глубиной.

Когда отработанное топливо на стеллажах для хранения соприкоснется с воздухом, его жар воспламенит покрытие стержней, и разразится радиоактивный пожар.

С момента открытия Пало-Верде в 1986 году отработанное топливо накапливалось, потому что его некуда было деть. Повсеместно на атомных станциях пруды-отстойники переоборудовались новыми стеллажами, чтобы втиснуть в них еще больше тепловыделяющих сборок. 441 функционирующая атомная станция мира вместе ежегодно производят около 13 тысяч тонн высокоактивных ядерных отходов. На большинстве станций в США уже нет места в прудах-отстойниках, так что до появления места постоянного захоронения стержни с топливными отходами пакуют в «сухотарные бочки» – стальные канистры, покрытые бетоном, из которых были выкачаны воздух и влага. В Пало-Верде, где их использование началось в 2002 году, они хранятся в вертикальном положении и напоминают огромные термосы.

У каждой из стран существуют планы по постоянному захоронению отходов. И в каждой из них есть граждане, опасающихся явлений, подобных землетрясениям, способным вскрыть захороненные отходы, и возможности того, что перевозящий их грузовик может перевернуться или быть угнан по дороге к свалке.

А тем временем отработанное атомное топливо, некоторое уже возрастом в несколько десятков лет, томится в баках-накопителях. Как ни удивительно, оно в миллионы раз более радиоактивно, чем было в свежем состоянии. Находясь в реакторе, оно начало превращение в элементы тяжелее обогащенного урана, такие как изотопы плутония и америция. Этот процесс продолжается в мусорных кучах, где отработанные радиоактивные стержни обмениваются нейтронами и испускают альфа– и бета-частицы, гамма-лучи и тепло.

Если люди внезапно исчезнут, вода в прудах-охладителях вскипит и испарится – в аризонской пустыне это произойдет особенно быстро. Когда отработанное топливо на стеллажах для хранения соприкоснется с воздухом, его жар воспламенит покрытие стержней, и разразится радиоактивный пожар. В Пало-Верде, как и на других реакторах, здание для хранения отработанного топлива должно было быть времянкой, а не могильником, и его каменная крыша больше напоминает громадную коробку магазина-дискаунтера, чем предварительно-напряженную защитную оболочку реактора. Такая крыша долго не протянет с разгорающимся под ней радиоактивным пожаром, и произойдет выброс. Но не это будет самой большой проблемой.

Напоминающие зимние опята гигантские столбы пара Пало-Верде поднимаются на 1,6 километра над креозотными равнинами пустыни, каждый из них состоит из 57 кубометров воды, испаряющейся ежеминутно при охлаждении трех атомных реакторов электростанции. (Поскольку Пало-Верде – единственная АЭС в США, расположенная не на реке, берегу залива или моря, эта вода – переработанные сточные воды Феникса.) 2000 сотрудников следят за тем, чтобы помпы не засорялись, прокладки не протекали и фильтры вовремя промывались – электростанция стала достаточно крупным городом, чтобы иметь собственную полицию и пожарную станцию.

Рис. 14. Перезагрузка атомного топлива: агрегат 3, атомная станция Пало-Верде.

Фото Тома Тингла, Arizona Republic, 29.12.1998. (Используется с разрешения. Разрешение не предполагает возможности дальнейшей передачи)

Предположим, что всем ее обитателям пришлось эвакуироваться. Допустим, их предупредили заблаговременно и они успели завершить работу реактора, опустив все замедляющие стержни в каждую из активных зон для остановки реакции и прекращения генерации электричества. Как только сотрудники покинут Пало-Верде, его связь с электросетью будет автоматически прекращена.

Аварийные генераторы с семидневным запасом дизельного топлива подключатся и заставят двигаться охлаждающую воду, потому что, даже если реакция в активной зоне остановлена, уран продолжит распад, генерируя около 7 % тепла активного реактора. Этого тепла будет достаточно для увеличения давления охлаждающей воды, текущей в активной зоне реактора. Время от времени будет срабатывать предохранительный клапан, выпускающий перегретую воду, затем, по мере снижения давления, он будет закрываться. Но тепло и давление станут вновь накапливаться, и предохранительному клапану придется повторять свой цикл.

Что произойдет раньше: закончится запас воды, заглохнет клапан или остановятся дизельные насосы, – вопрос времени.

Что произойдет раньше: закончится запас воды, заглохнет клапан или остановятся дизельные насосы – вопрос времени. В любом случае прекратится пополнение охлаждающей воды. А тем временем урановое топливо, которому требуется 704 миллиона лет, чтобы утратить половину радиоактивности, все еще горячо. Оно продолжит выпаривать 14 метров воды, в котором находится. Самое большее через несколько недель активная зона реактора будет осушена, и начнется плавление.

Если же все исчезнут или сбегут со все еще работающей станции, она продолжит генерацию электроэнергии, пока одна из тысяч ежедневно контролируемых обслуживающим персоналом частей не выйдет из строя. Поломка должна автоматически вызвать остановку реактора; если этого не произойдет, плавление может начаться весьма быстро. В 1979 году нечто подобное произошло на атомной электростанции Три-Майл-Айленд, когда предохранительный клапан застрял в открытом состоянии. За 2 часа 15 минут активная зона реактора вышла из-под воды и превратилась в лаву. Растекаясь по дну корпуса ядерного реактора, она начала прожигать 15-сантиметровую углеродистую сталь.

Прежде чем кто-нибудь успел понять, что происходит, она прошла уже треть пути. Если бы никто не обнаружил аварию, остатки активной зоны провалились бы в фундамент, и разогретая до 3000 °C лава столкнулась бы с примерно 1 метром воды, натекшей из предохранительного клапана, и взорвалась.

Атомные реакторы содержат куда менее концентрированное делящееся вещество, чем атомные бомбы, так что это был бы взрыв пара, а не атомный. Но защитные оболочки реакторов не рассчитаны на взрывы пара, а как только будут вышиблены двери и разойдутся швы, вихрь входящего воздуха мгновенно подожжет все, способное гореть.

Если реактор близок к концу полутора-летнего цикла использования топлива, жидкая лава более вероятна, потому что за месяцы распада накапливается значительное тепло. Если топливо было более новым, исход может быть не столь катастрофическим, правда, в результате столь же смертельным. Более низкая температура может привести не к плавлению, а к пожару. Если газы сгорания расколют топливные стержни до того, как те расплавятся, будут рассыпаны урановые пилюли, высвобождающие радиоактивность внутри оболочки реактора, которая наполнится зараженным дымом.

Оболочки реактора не строят таким образом, чтобы из них не просачивались газы. При выключенном электричестве и с отсутствующей системой охлаждения тепло от пожара и распада топлива вытолкнут радиоактивность через щели вдоль швов и клапанов. Под действием погодных условий появятся новые трещины, сочащиеся ядом, пока ослабленный бетон не разрушится и радиация не вырвется на свободу.

Если все на Земле исчезнут, 441 АЭС, некоторые с несколькими реакторами, немного поработают на автопилоте, а потом одна за другой начнут перегреваться. Поскольку расписания замены топлива составляются так, чтобы часть реакторов работала, пока другие остановлены, примерно половина их сгорит, а остальные расплавятся. В обоих случаях произойдут значительные выбросы радиоактивных веществ в атмосферу и близлежащие водоемы, и заражение будет продолжаться, в случае обогащенного урана – целую геологическую эпоху.

Расплавленные ядра реакторов не смогут, как некоторые полагают, пройти всю Землю насквозь и проявиться в Китае, подобно ядовитым вулканам. По мере сплавления радиоактивной лавы с окружающими сталью и бетоном она наконец остынет – если этот термин применим для шлаковой лепешки, остающейся смертельно опасной еще надолго.

А жаль, потому что глубокое самопогребение было бы благословением для той жизни, что останется на поверхности. Вместо этого то, что недолго было сложнейшей автоматизированной технологической установкой, застынет смертельным, тусклым металлическим шаром: надгробным памятником создавшему ее разуму – и, на тысячи лет вперед, невинным нечеловеческим жертвам, подошедшим слишком близко.

5. Радиоактивная жизнь

Они начали приближаться уже через год. Чернобыльские птицы исчезли в огненном смерче, когда в апреле, в самом начале их периода гнездования, взорвался реактор № 4. До взрыва Чернобыльская АЭС была на полпути к тому, чтобы стать крупнейшим атомным комплексом на Земле с дюжиной мегаваттных реакторов. Тогда ночью 1986 года совпадение ошибок оператора и проектировщиков достигло критической массы ошибок людей. Взрыв, хоть и не атомный – было повреждено только одно здание, – разбросал внутренности атомного реактора по всей округе и выпустил радиоактивный пар из испарившейся охлаждающей жидкости. В ту неделю русских и украинских ученых, лихорадочно собиравших образцы почв и грунтовых вод, чтобы проследить путь радиоактивного облака, нервировало молчание мира, лишенного птиц.

Но следующей весной птицы вернулись и остались. Вид ничем не защищенных деревенских ласточек, снующих вокруг радиоактивных развалин реактора, смущает, особенно если вы укутаны в слои шерсти и полотняные защитные костюмы с капюшоном для блокирования альфа-частиц, с хирургической шапочкой и маской, чтобы не дать плутонию попасть в легкие или на волосы. Вам хочется, чтобы они улетели, быстро и далеко. И в то же самое время их присутствие завораживает. Это кажется таким привычным, словно апокалипсис оказался не столь уж кошмарным. Худшее позади, жизнь все еще продолжается.

Жизнь продолжается, но изменилась основа. Вылупляются ласточки-альбиносы. Они едят насекомых, оперяются и мигрируют, как всегда. Но следующей весной белые ласточки не возвращаются. Может, они генетически неспособны долететь до зимовки в Южной Африке? Или выделяющаяся окраска делает их непривлекательными для потенциальных супругов или слишком заметными для хищников?

После взрыва и пожара на Чернобыльской АЭС углекопы и метростроевцы пробили туннель под фундамент реактора № 4 и залили вторую бетонную плиту, чтобы предотвратить попадание остатков активной части реактора в грунтовые воды. Возможно, в этом не было необходимости, потому что плавление прекратилось, сведясь к 200-тонной луже застывшей смертельной грязи на дне реактора. В те две недели, потребовавшиеся на создание туннеля, рабочим выдавали бутылки водки, которая, как им говорили, должна предохранить от лучевой болезни. Не предохранила.

Одновременно началось строительство защитной оболочки, которой не было ни на одной из советских АЭС с РБМК[37], одной из каковых являлась Чернобыльская, потому что без такой оболочки можно было быстрее заменять топливо. К тому моменту сотни тонн горячего топлива уже было разбросано по крышам соседних реакторов и выпущено в 100–300 раз больше радиации, чем при бомбежке Хиросимы в 1945 году. За семь лет радиоактивность проела столько дыр в спешно построенной неуклюжей серой бетонной оболочке, уже в залатанной и законопаченной, как ржавая баржа, что птицы, грызуны и насекомые гнездятся внутри. Туда попадает дождь, и никто не знает, что за адский коктейль образуется из лужиц помета животных и теплой, радиоактивной воды.

Зона отчуждения, круг с радиусом в 30 километров вокруг АЭС, стала крупнейшей в мире атомной свалкой. В миллионах тонн захороненного радиоактивного мусора – целый сосновый лес, погибший за несколько дней после взрыва, который нельзя было сжигать, потому что дым оказался бы смертельным. Область радиусом в 10 километров от точки взрыва, плутониевая зона, находится под еще более жестким запретом. Все машины и другие технические средства, работавшие здесь на расчистке, такие как гигантские краны, возвышающиеся над саркофагом, слишком заражены, чтобы покинуть зону.

Но жаворонки садятся на их радиоактивные стальные руки и поют. Чуть к северу от разрушенного реактора сосны дали новые побеги длинных, неровных ветвей с иглами разной длины. Так что они живут и зеленеют. Под ними в начале 1990-х уцелевшие леса наполнились радиоактивными косулями и кабанами. Потом появились лоси, а за ними последовали рыси и волки.

Плотины замедлили движение радиоактивных вод, но не преградили им путь к расположенной рядом реке Припять и к источнику питьевой воды Киева ниже по течению. Железнодорожный мост, ведущий к Припяти – города для сотрудников АЭС, из которого эвакуировали 50 тысяч человек, некоторых недостаточно быстро, чтобы радиоактивный йод не начал разрушать щитовидку, – до сих пор заражен слишком сильно, чтобы пытаться его перейти. Однако в 6 километрах южнее вы можете постоять на берегу реки, в одном из лучших на сегодняшний день в Европе мест для наблюдения за птицами в естественных условиях, глядя на полевых луней, черных крачек, трясогузок, беркутов и орланов-белохвостов, а также редких черных аистов, скользящих вдоль мертвых башенных охладителей.

В Припять, несимпатичное скопление бетонных многоэтажек 1970-х, возвращаются тополя, пурпурные астры и сирень пробили мощение и залезли в дома. Неиспользуемые асфальтовые улицы покрыты мхом. В окрестных деревнях, пустых, за исключением нескольких старых крестьян, которым разрешили дожить здесь свои дни, штукатурка осыпается с кирпичных домов, утопающих в неухоженном кустарнике. Бревенчатые избы сменили черепицу на заросли дикого винограда и даже на молодые березки.

Сразу за рекой – Белоруссия; радиацию, конечно же, граница не остановила. Во время пятидневного пожара на реакторе Советский Союз посеял облака, идущие к востоку, чтобы радиоактивный дождь не добрался до Москвы. Вместо этого он вылился на богатейшую житницу СССР, в 160 километрах от Чернобыля на пересечении границ Украины, Белоруссии и западно-российского Новозыбковского района. За исключением 10-километровой зоны вокруг реактора ни одно другое место не было облучено так сильно – факт, скрывавшийся советским правительством из-за опасения продовольственной паники. Три года спустя, когда исследователи обнаружили правду, большую часть Новозыбковского района также эвакуировали, оставив под паром зерновые и картофельные колхозные поля.

В Припять, несимпатичное скопление бетонных многоэтажек 1970-х, возвращаются тополя, пурпурные астры и сирень пробили мощение и залезли в дома.

Радиоактивные осадки, содержащие в основном цезий-137 и стронций-90, побочные продукты деления ядер урана с периодом полураспада 30 лет, будут заражать почвы и продовольственную цепочку в Новозыбковском районе по меньшей мере до 2135 года. До тех пор здесь нет безопасной пищи ни для людей, ни для животных. Идут споры о том, что считать «безопасным». Оценки количества людей, которые умрут от рака или от заболеваний крови и дыхательных путей из-за аварии в Чернобыле, разнятся от 4 до 100 тысяч. Меньшую цифру дает Международное агентство по атомной энергии, доверие к которому несколько портит его двойственная роль одновременно мирового агентства, следящего за использованием атомной энергии, и профессиональной ассоциации ее производителей. Большая цифра называется исследователями рака и службами здравоохранения, а также группами, занимающимися охраной окружающей среды, таких как Гринпис, причем все они настаивают, что все еще недостаточно данных, так как действие радиации накапливается со временем.

Какими бы ни были реальные показатели человеческой смертности, они применимы и к другим формам жизни, а в мире без людей растениям и животным придется иметь дело с куда большим количеством Чернобылей. До сих пор мало известно обо всей полноте генетического вреда, нанесенного этой катастрофой: мутанты с поврежденными генами обычно становятся добычей хищников раньше, чем ученые могут их сосчитать. Однако исследования показывают, что уровень выживания чернобыльских ласточек значительно ниже, чем у возвращающихся из теплых краев птиц этого же вида в других частях Европы.

Во время пятидневного пожара на реакторе Советский Союз посеял облака, идущие к востоку, чтобы радиоактивный дождь не добрался до Москвы. Вместо этого он вылился на богатейшую житницу СССР, в 160 километрах от Чернобыля.

«Худший сценарий заключается в том, – отмечает биолог Университета Южной Каролины Тим Муссо, часто бывающий здесь, – что мы можем увидеть вымирание вида: мутационная переплавка».

«Обычная человеческая деятельность наносит биоразнообразию и богатству местной флоры и фауны больший вред, чем худшая из аварий на атомной станции», – мрачно замечают радиоэкологи Роберт Бейкер из Техасского технического университета и Рональд Чессер из Экологической лаборатории реки Саванна Университета Джорджии в другой работе. Бейкер и Чессер задокументировали мутации в клетках полевок в зараженной зоне Чернобыля. Другое исследование чернобыльских полевок показывает, что, как и у ласточек, продолжительность жизни этих грызунов короче, чем у представителей этого вида в других местах. Тем не менее они это компенсируют более ранним половым созреванием и производством потомства, так что их популяция не уменьшается.

Если так, то, должно быть, природа ускоряет отбор, увеличивая шансы, что где-то в новом поколении молодых полевок появятся мыши с повышенной устойчивостью к радиации. Другими словами, мутации – но более сильные, ведущие к адаптации к поврежденной, изменяющейся среде обитания.

Обезоруженные неожиданной красотой зараженных радиацией чернобыльских мест, люди даже попытались помочь природной жизнеутверждающей браваде, поместив в нее легендарное животное, которое в здешних местах не видели уже несколько столетий: зубра, привезенного из белорусской Беловежской Пущи, реликтового европейского леса, делимого Белоруссией с Польшей. Пока что они мирно пасутся и щиплют даже горькую полынь с названием здешних мест – «чорнобыль» по-украински.

Пересилят ли их гены радиацию, станет известно лишь через несколько поколений. Но может появиться и дополнительная нагрузка: новый саркофаг, закрывающий бесполезный старый, так же не вечен. Со временем, когда его крышу сдует, радиоактивная вода внутри и в соседних прудах-охладителях может испариться, выдав новое облако радиоактивной пыли для вдыхания цветущим чернобыльским зверинцем.

После взрыва в Скандинавии было так много радионуклидов, что северных оленей забивали, но не ели. Чайные плантации

Турции оказались так равномерно заражены, что пакетики турецкого чая использовались на Украине для калибровки дозиметров. Если после нашего ухода пруды-охладители 441 АЭС по всему миру будут испаряться, а ядра их реакторов – плавиться и гореть, окутывающие планету облака окажутся куда более коварными.

А тем временем мы все еще здесь. Не только животные, но и люди пробрались обратно в зараженные зоны Чернобыля и Новозыбковского района.

Пересилят ли их гены радиацию, станет известно лишь через несколько поколений.

Теоретически они находятся там нелегально, но власти не слишком стараются помешать отчаявшимся или нуждающимся оседать на пустых местах, пахнущих свежестью и кажущихся чистыми, пока никто не смотрит на дозиметры. Большинство из них не просто ищут свободную собственность. Подобно вернувшимся ласточкам, они идут, потому что были здесь раньше. Зараженное или нет, это нечто настолько ценное и незаменимое, что стоит риска ранней смерти.

Это их дом.

Глава 16

Наша геологическая летопись

1. Дыры

Один из крупнейших и, возможно, наиболее долгоживущих следов человеческого существования – самый молодой. Если измерять по полету кречета, он находится в 290 километрах к северо-востоку от Йеллоунайфа, города в Северо-Западных территориях Канады. Пролетая там, вы увидите очень круглую дыру полкилометра шириной и 300 метров глубиной. Там вообще много огромных дыр. Эта сухая.

Правда, за ближайшие 100 лет и прочие могут стать такими же. К северу от 60-й параллели в Канаде больше озер, чем во всем остальном мире вместе взятом. Почти половина Северо-Западных территорий не земля, а вода. Здесь ледниковые периоды выдолбили пещеры, в которые падали айсберги при отходе ледников. Когда они растаяли, эти земляные котелки заполнились пластовыми водами, превратившись в бесчисленные зеркала, блестящие в тундре. Но схожесть с огромного размера губкой обманчива: поскольку в холодном климате испарение происходит медленно, здесь выпадает меньше осадков, чем в Сахаре. Теперь, когда вокруг этих котелков тает вечная мерзлота, пластовая вода, удерживаемая тысячи лет промерзшей почвой, утекает.

Если губка северной Канады высохнет, это будет наследием человечества. А пока что дыра, с которой мы начали, и две более новые поменьше образуют Екати, первый алмазный рудник Канады. Начиная с 1998 года цепочка 240-тонных грузовиков с трехметровыми колесами, принадлежащих ВНР Billiton Diamond, Inc., перевозят более 10 тысяч тонн руды на дробилку 24 часа в неделю, 365 дней в году, даже при температуре в -50 °C.

Ежедневная выручка – горсть алмазов ценой свыше 1 миллиона долларов.

Их находят в вулканических трубах, сформировавшихся более 50 миллионов лет назад, когда магма, несущая чистый, кристаллизировавшийся углерод, поднималась из глубины сквозь окружающий гранит. Однако еще более редкое, чем эти алмазы, то, что упало в кратеры, образовавшиеся лавовыми трубами. Дело было в эоцене, когда сегодняшняя покрытая лишайниками тундра была хвойным лесом. Первые рухнувшие деревья должны были сгореть, но по мере остывания другие лишь засыпались мелким пеплом. Защищенные от воздуха и сохраненные в сухом холоде Арктики, стволы сосен и красного дерева, найденные старателями, даже не окаменевшее, а настоящее дерево: неповрежденные 52-миллионолетние лигнин и целлюлоза тех времен, когда млекопитающие только начинали занимать ниши, оставленные динозаврами.

Один из древнейших видов млекопитающих на Земле до сих пор обитает здесь, реликт плейстоцена, сумевший уцелеть, потому что невероятно хорошо приспособлен для выживания в климате, из которого люди ледникового периода предпочли сбежать. Каштановый мех мускусного быка – самое теплое органическое волокно из известных, в восемь раз теплее овечьей шерсти. Называемый эскимосами «кивиут», он делает мускусных быков настолько невосприимчивыми к холоду, что превращает их в буквальном смысле в невидимок для инфракрасных спутниковых камер, использующихся для слежения за стадами канадских северных оленей. Но в начале XX века кивиут чуть не стал причиной гибели вида, когда мускусных быков почти перебили охотники, продававшие шкуры в Европу на полости для карет.

Сейчас оставшиеся несколько тысяч находятся под охраной, и единственный законный способ собирать кивиут – искать клочки, зацепившиеся за растительность тундры; трудоемкое занятие, приводящее к цене в 400 долларов за свитер из самой ультрамягкой шерсти, какую только может дать мускусный бык. Однако если климат Арктики будет становиться все мягче, кивиут опять может стать гибельным для этого вида – правда, если люди (или хотя бы их шумные испускатели углерода) исчезнут, у мускусного быка получится отдохнуть от жары.

Если же исчезнет слишком много вечной мерзлоты, за ней начнет таять залегающий глубоко лед, образующий кристаллические решетки вокруг молекул метана. По существующим оценкам, около 400 миллиардов тонн этих замерших отложений метана, называемых клатратами, лежит под тундрой, а под мировым океаном еще больше. Весь этот глубоко замерзший природный газ, которого по меньшей мере столько же, сколько запасов традиционного газа и нефти, одновременно прельщает и пугает. Поскольку он настолько рассредоточен, никто еще не придумал дешевого способа добычи. Но поскольку его так много, если он всплывет, когда растают ледяные клетки, это количество метана может возвести глобальное потепление до такого уровня, какого не было со времени вымирания пермского периода 250 миллионов лет назад.

Но пока не найдется что-нибудь дешевле и чище, единственный все еще богатый источник ископаемого топлива, на который мы можем рассчитывать, оставит куда более крупную подпись на поверхности, чем просто открытый алмазный рудник – или медные, железные или урановые рудники, если уж на то пошло. После того как те заполнятся водой или собственной занесенной ветром пустой породой, этот сможет протянуть еще несколько миллионов лет.

2. Высоты

«Это можно оценить – не уверена, что слово правильное, – только с высоты», – говорит Сьюзан Лапис, жизнерадостный рыжеволосый пилот, работающая волонтером в некоммерческой организации SouthWings. Из окна ее одномоторной красно-желто-синей «Cessna-182» можно взглянуть на мир, нарезанный так плоско, как могло получиться только у ледника в 1,6 километра высотой. Только на этот раз ледник находился наверху, а мир когда-то был Западной Виргинией.

Точнее, Виргинией, Кентукки или Теннеси, потому что несколько сотен тысяч гектар Аппалачей во всех этих штатах выглядят теперь одинаково ампутированными, срезанные угледобывающими компаниями, обнаружившими в 1970-х более дешевый вариант добычи, чем рытье туннелей или даже добыча открытым методом: растереть в порошок всю верхнюю треть горы, вымыть уголь несколькими тысячами кубометров воды, свалить все остальное в сторону и опять взорвать.

Даже вид разоренной Амазонии шокирует меньше, чем эта плоская пустота. Во всех направлениях просто ничего нет. Решетки белых точек – следующий раунд динамитных зарядов – придают единственный объем голым плато, бывшим когда-то вертикальными зелеными высотами. Спрос на уголь был настолько сильным – извлекалось 100 тонн каждые 2 секунды, – что зачастую не оставалось времени на заготовку древесины: дубы, орешник, магнолию и позднюю черемуху просто сбрасывали бульдозерами в ложбины, где засыпали остатками бывших Аллеганских гор – «покровными отложениями».

В одной только Западной Виргинии 1600 километров рек, текших по таким ложбинам, также оказались закопанными. Конечно, вода находит выход, но, пробиваясь через отходы в ближайшие несколько тысяч лет, она будет появляться с повышенной концентрацией тяжелых металлов. Однако даже с предполагаемым ростом мировой потребности в энергии промышленные геологи – и противники промышленности – полагают, что запасов угля в США, Китае и Австралии будет достаточно на 600 лет. Разрабатывая их таким образом, можно добыть много больше и к тому же быстрее.

Если опьяненные энергией люди завтра исчезнут, весь этот уголь останется в недрах до скончания времен Земли. Но если мы задержимся еще на несколько десятилетий, большая его часть выйдет на поверхность, потому что мы ее откопаем и сожжем. А если некий невероятный план реализуется особенно хорошо, один из доставляющих большую часть проблем побочный продукт угольной энергетики может оказаться опять запечатанным под поверхностью, образуя еще одно наследие человечества на далекое будущее.

Этот побочный продукт – двуокись углерода, по поводу которой все большая часть человечества приходит к соглашению, что не стоит ее хранить в атмосфере. План, привлекающий все больше внимания – особенно среди любителей термина «чистый уголь», содержащего в себе внутреннее противоречие и выдуманного рекомбинированными средствами массовой информации, – состоит в том, чтобы улавливать CO_2 до того, как он покинет дымовые трубы работающих на угле электростанций, запихивать его под землю и хранить там. Вечно.

Рис. 15 Снос горных вершин, Западная Вирджиния. Фото В. Стокмана, OVEC/SOUTHWINGS

Выглядеть это должно так: сжатый CO_2 будет впрыскиваться в минерализированный водоносный пласт, который, в большей части мира, лежит под непроницаемой экранирующей породой на глубине от 3 до 24 тысяч метров. Там, предположительно, CO_2 перейдет в раствор, образуя слабую углекислоту – похожую на соленую «Перрье». Постепенно углекислота будет вступать в реакцию с окружающими скалами, которые станут растворяться и медленно оседать в виде доломита или известняка, запирая парниковый газ в камне.

Каждый год начиная с 1996-го норвежская Statoil убирает миллион тонн двуокиси углерода в соляной слой под Северным морем. В Альберте[38] CO_2 запечатывается в заброшенных газовых скважинах. Когда-то в 1970-х государственный прокурор Дэвид Хоукинс присоединился к обсуждению специалистов по семиотике о том, как люди через 10 тысяч лет могут быть предупреждены о захороненных радиоактивных отходах в нынешнем WIPP в Нью-Мексико. Теперь, в качестве директора Климатического центра Совета по защите природных ресурсов, он размышляет, как предупредить будущие поколения о том, что не стоит бурить в местах, используемых для запирания невидимых газов, которые мы пытаемся замести под ковер, чтобы они неожиданно не всплыли на поверхность.

Мы знаем, что природа может создать хранилище газа без протечек: метан находится в них миллионы лет. Вопрос в том, могут ли это люди?

Помимо стоимости сверления достаточного количества дыр для хранения, сжатия и впрыскивания CO_2 из всех промышленных предприятий и ТЭЦ Земли, вызывает опасение, что возможная утечка даже 0,1 % добавится к выбрасываемому нами в воздух на сегодняшний день – и люди будущего не смогут этого понять. Но, имея выбор, Хоукинс предпочел бы хранить углерод, а не плутоний.

«Мы знаем, что природа может создать хранилище газа без протечек: метан находится в них миллионы лет. Вопрос в том, могут ли это люди?»

3. Археологическая интерлюдия

Мы рушим горы и бездумно строим холмы.

В сорока минутах к северо-востоку от города Флорес у озера Петен-Ица в северной Гватемале мощеная туристическая дорога ведет к руинам Тикаля, крупнейшему памятнику классической культуры майя, белые храмы которого возвышаются на 70 метров над покрытой джунглями землей.

В противоположном направлении, пока недавние усовершенствования не сократили время пути вдвое, изрезанная колеями дорога к юго-востоку от Флореса занимала три несчастных часа, заканчиваясь потрепанной заставой Саяксче, где армейский пулемет установлен на вершине пирамиды майя.

Саяксче стоит на Рио-Пасьон – «реке страстей», – лениво текущей через западную часть провинции Петен к слиянию рек Усумасинта и Салинас, вместе образующих границу между Гватемалой и Мексикой. Пасьон была когда-то основным торговым путем для нефрита, тонкой керамики, перьев кетцаля и шкур ягуара. Недавно к этим товарам присоединились контрабандные бревна красного дерева и кедра, опиум из растущих на высокогорьях Гватемалы маков и разграбленные артефакты майя. В начале 1990-х моторные деревянные баркасы на медлительном притоке Пасьон, Риочуэло-Петексбатун, перевозили также более скромные предметы, считающиеся в провинции Петен роскошью: гофрированные цинковые листы для крыш и банки консервированного мясного фарша.

Представить нашу большую, всепобеждающую цивилизацию действительно закончившейся – и лежащей забытой под слоями грязи и земляных червей – так же сложно, как и изобразить край вселенной.

Они были предназначены для базового лагеря, который Артур Демарест из Университета Вандербильта построил из досок красного дерева на поляне в джунглях для самых крупных археологических раскопок за всю историю, чтобы раскрыть одну из величайших тайн: исчезновение цивилизации майя.

Как можем мы даже думать о мире без нас? Фантазии на тему инопланетян со смертельными лучами – это только фантазии. Представить нашу большую, всепобеждающую цивилизацию действительно закончившейся – и лежащей забытой под слоями грязи и земляных червей – так же сложно, как и изобразить край вселенной.

Однако майя существовали на самом деле. Их мир, казалось, должен был бы вечно процветать, а достигнув зенита, он стал бы куда более устоявшимся, чем наш. В течение по меньшей мере 1600 лет около 6 миллионов майя жили в мире, отдаленно напоминающем южную Калифорнию – цветущем мегаполисе городов-государств с небольшими перерывами между смыкающимися пригородами на равнине, которую сегодня занимают Гватемала, Белиз и мексиканский полуостров Юкатан. Их внушительная архитектура, астрономия, математика и литература превосходили достижения европейских современников. Столь же удивительно и куда менее понятно, как такое большое население могло обитать в тропическом дождевом лесу. Столетиями они выращивали пищу и содержали семьи в той же хрупкой природной среде, которая сегодня быстро оказывается разоренной сравнительно немногими голодными незаконными поселенцами.

Но что еще больше сбивает археологов с толку, так это внезапный, эффектный коллапс майя. Начиная с VIII века н. э. всего за сто лет равнинная цивилизация майя исчезла. На большей части Юкатана остались лишь разрозненные остатки населения. Северная провинция Гватемалы Петен превратилась в мир без людей. Растительность дождевого леса быстро затянула залы для игры в мяч и площади, покрыла высокие пирамиды. Еще тысячу лет мир даже не подозревал об их существовании.

Но Земля хранит духов даже целых народов. Археолог Артур Демарест, приземистый, с пышными усами луизианский кейджн[39], отказался от места в Гарварде, потому что Вандербильт предложил ему шанс эксгумировать подобный дух. Во время выполнения дипломной полевой работы в Эль-Сальвадоре Демарест торопился спасти древние записи от приближающейся плотины, согнавшей многих с обжитых мест и превративших в партизан. Когда троих его рабочих обвинили в терроризме, он просил официальных лиц их отпустить, но те все равно были казнены.

Во время его первых лет в Гватемале партизаны и армия охотились друг на друга в нескольких километрах от его раскопов, и под их перестрелки попадали люди, все еще говорящие на языке, произошедшем от иероглифов, которые он и его команда пытались расшифровать.

«Индиана Джонс, прорубившийся через вымышленный типичный Третий Мир смуглых людей с пугающими, недоступными пониманию обычаями, победивший их американским героизмом и отнявший сокровища, – говорит он, промокая густые черные волосы. – Он продержался бы здесь пять секунд. Археология – это не блестящие объекты, а их контекст. Мы – часть контекста. Это горят поля наших рабочих, это у их детей малярия. Мы пришли сюда изучать древнюю цивилизацию, а занялись получением знаний о современности».

При свете походной лампы он пишет влажной ночью под гул ревунов, складывая кусочки знаний о том, как почти за два тысячелетия майя нашли способы разрешения разногласий между народами без уничтожения в процессе обществ друг друга. Но потом что-то пошло не так. В падении майя обвиняли голод, засуху, эпидемии, перенаселенность и разграбление окружающей среды – но ни одной из этих причин нельзя объяснить уничтожение такого масштаба. Нет никаких свидетельств инопланетного вмешательства. Часто превозносимые в качестве показательно стабильных и мирных людей, майя меньше других имели шансов перехитрить самих себя и пасть жертвой собственной жадности.

Похоже, однако, что в насыщенном испарениями Петене именно это и произошло – и путь к катастрофе кажется таким знакомым.

Тропа от Риочуэло-Петексбатун до Дос-Пилас, первого из семи крупных поселений, открытых командой Демареста, часами идет сквозь кишащие москитами пространства, заросшие лианами морении и кустами ломатии, а затем взбирается на крутой склон. В оставшихся рощах, все еще не разграбленных браконьерами-лесорубами, гигантские кедры, сейбы, дающие латекс саподиллы, красные деревья и бросиумы поднимаются из тонких тропических почв, покрывающих петенский известняк. Вдоль неровного края обрыва майя строили города, которые, как определили археологи Артура Демареста, когда-то образовывали королевство под названием Петексбатун. Сегодня то, что кажется холмами и хребтами, – на самом деле пирамиды и стены, построенные из кусков местного известняка, вырубленных кремневыми теслами, замаскированные почвой и взрослым дождевым лесом.

Окружающие Дос-Пилас джунгли, заполненные щелкающими туканами и попугаями, были настолько плотными, что после его открытия в 1950-х лишь через 17 лет обнаружили происхождение близлежащего холма, оказавшегося пирамидой высотой в 67 метров. На самом деле для майя пирамиды представляли собой горы, а резные монолиты, называемые стелами, были каменными изображениями деревьев. Знаки из точек и палочек, вырезанные на стелах у подножия Дос-Пилас, говорят, что около 700 года н. э. его «к’ухуль ахау» – священный правитель – начал нарушать правила, ограничивающие конфликты, и занялся узурпацией соседних с Петексбатуном городов-государств.

Поросшая мхом стела показывает его в полном головном уборе, держащим щит, стоящим на спине связанного пленника. До развала общества войны майя классического периода часто были связаны с астрологическими циклами и на первый взгляд могли показаться исключительно ужасными. Мужчина из противостоящей королевской семьи должен был быть захвачен в плен и демонстрироваться во всем унижении, иногда годами. Затем его сердце вырывали из груди, или его обезглавливали, или пытали до смерти – в Дос-Пилас одну из жертв плотно свернули и связали, а затем использовали для игры на церемониальном поле для игры в мяч, пока его спина не сломалась.

«И тем не менее, – замечает Демарест, – не было ни социальной трагедии, ни уничтожения полей или зданий, ни захвата территорий. Цена ритуальных войн классических майя была минимальной. Это был способ поддержания мира с помощью постоянной вялотекущей войны, дававшей выход напряженности между лидерами без вреда для окружающего пейзажа».

А пейзаж представлял собой рабочий баланс между естественной и искусственной природой. На склонах холмов стены майя из плотно уложенной гальки удерживали богатый гумус из сточных вод с обрабатываемых террас, потерянных теперь под тысячелетними отложениями. Вдоль озер и рек майя копали канавы для осушения болот, а из вырытой почвы создавали плодородные поднятые поля. Правда, в основном они подражали дождевому лесу, обеспечивая слои тени для различных культур. Ряды кукурузы и бобов укрывали стелющиеся по земле дыни и тыквы; фруктовые деревья, в свою очередь, прикрывали их самих, а защитные полосы леса оставлялись среди полей. Частично это было счастливое стечение обстоятельств: без цепной пилы им приходилось оставлять самые крупные деревья.

Именно этого не происходит в современных незаконных деревнях вдоль дорог для вывоза бревен, по которым на плоских прицепах вывозили кедр и красное дерево. Поселенцы, говорящие на языке майа кекчи, беженцы с высокогорий, уходили от карательных акций, направленных на повстанческое движение, в результате которых в 1980-х были убиты тысячи гватемальских крестьян. Поскольку подсечно-огневое земледелие, используемое на вулканических горах, оказалось пагубным для дождевых лесов, эти люди вскоре обнаружили себя окруженными все расширяющимися пустошами, дающими лишь чахлые ростки маиса. Чтобы удержать их от разграбления раскопок, Демарест выделяет бюджет на докторов и работы для местных жителей.

Политическая и аграрная системы майя столетиями работали на равнинах, пока не начали рушиться в Дос-Пилас. Во время VIII столетия появились новые стелы, в которых творческий след индивидуальности скульпторов начал заменяться единообразным, военным социальным реализмом. Броские иероглифы, выбитые на каждой из искусно сделанных пролетах храмовых лестниц, описывают победы над Тикалем и другими центрам, чьи глифы были заменены на Дос-Пилас. Впервые земли завоевывали.

Стратегически используя союзы с другими соперничающими городами-государствами майя, Дос-Пилас превратился в агрессивную интернациональную силу, влияние которой простиралось от долины Рио-Пасьон до нынешней границы с Мексикой. Его ремесленники устанавливали стелы, изображающие блистательного к’ухуль ахау в сапогах из кожи ягуара, попирающего ногами обнаженного побежденного короля. Правители Дос-Пилас накопили несметные богатства. В пещерах, куда тысячу лет не ступала нога человека, Демарест и его коллеги нашли место, где прятали сотни изукрашенных полихромных горшков с нефритом, кремнем и остатками принесенных в жертвы людей. В могилах, вскрытых археологами, члены королевской семьи погребались с полными нефрита ртами.

К 760 году н. э. контролируемая ими и их союзниками территория была в три с лишним раза больше, чем у обычного королевства классических майя. Но теперь они окружали свои города частоколами, проводя большую часть правления за стенами. Примечательная находка свидетельствует о конце самого Дос-Пилас. После неожиданного поражения самовосхваляющих колонн уже не воздвигали. Вместо этого крестьяне, жившие на концентрических полях вокруг города, бросили свои дома и воздвигли деревушку прямо посреди церемониальной площади. Степень их испуга отразилась в укреплении, которое они воздвигли вокруг поселка из облицовочных материалов, сорванных с могилы к’ухуль ахау и главного дворца, чей ступенчатый храм был разрушен и добавлен к завалу. Это можно сравнить со сносом монумента Вашингтону и мемориала Линкольна для укрепления палаточного лагеря в Нэшпл-Молл[40]. Осквернение на этом не закончилось: стена проходит прямо поверх некоторых сооружений, включая триумфальную украшенную иероглифами лестницу.

Может, эти грубые надстройки появились много позже? На этот вопрос дают ответ облицовочные камни, лежащие непосредственно на ступенях, без слоя почвы между ними. Это сделали сами жители Дос-Пилас, то ли утратив благоговение перед памятью о правителях, то ли оскорбленные жадностью прежних властителей. Они так глубоко закопали великолепную резную, украшенную иероглифами лестницу, что никто не знал о ее существовании, пока аспират Университета Вандербильта не раскопал ее 1200 лет спустя.

Может, растущее население истощило землю, соблазнив правителей Петексбатуна захватить собственность соседей, что привело к ответным действиям и в результате к разрушительной войне? Но Демарест считает, что все было как раз наоборот: выпущенная на свободу жажда богатства и власти превратила их в агрессоров, а ответные действия потребовали забросить уязвимые, удаленные от города поля и увеличить производство ближе к дому, выжимая из земли больше, чем она могла дать.

«В обществе появилось слишком много знати, и всем требовались экзотические побрякушки». Он описывает культуру, качающуюся под весом избытка благородных, которым необходимы были перья кетцаля, нефрит, обсидиан, тонкий сланец, полихромная керамика, изысканные ступенчатые крыши и шкуры животных. Благородное сословие – дорогое, непроизводительное и паразитическое – высасывало слишком много жизненных сил общества на удовлетворение своих прихотей.

«Слишком много наследников хотели тронов или нуждались в ритуальном кровопролитии для подтверждения статуса. Так династические войны усиливались». А если требуется строить больше храмов, более калорийное питание для их строителей приводит к необходимости производства большего количества еды, объясняет он. Численность населения растет, чтобы было достаточно производителей пищи. Сами войны требуют увеличения населения – как это было в империях ацтеков, инков и китайцев, – потому что правителям нужно пушечное мясо.

Ставки росли, торговля рушилась, а население концентрировалось – смертельно в дождевом лесу. Шло уменьшение вложений в медленно растущие культуры, поддерживающие разнообразие. Беженцы, жившие за защитными стенами, обрабатывали только близлежащие области, а это привело к экологической катастрофе. Их вера в правителей, когда-то казавшихся всезнающими, но теперь одержимых эгоистическими, сиюминутными устремлениями, падала вместе с качеством жизни. Люди теряли веру. Прекратилась ритуальная деятельность. Они покидали центры.

Руины у близлежащего озера Петексбатун на полуострове Пунта-де-Чимино оказались остатками укрепленного города последнего к’ухуль ахау Дос-Пилас. Его монументы быстро поглотил лес: в мире, освобожденном от людей, человеческие попытки сотворить горы быстро тают в земле.

«Когда занимаешься исследованием обществ, бывших столь же уверенных в себе, как наше, которые рушились и в конце концов были поглощены джунглями, – говорит Артур Демарест, – понимаешь, что баланс между экологией и обществом – вещь очень тонкая. Если что-то его нарушает, все может закончиться».

Он наклонятся, поднимая с земли осколок керамического сосуда. «Две тысячи лет спустя кто-нибудь так же будет склоняться над фрагментами, пытаясь понять, что же пошло не так».

4. Метаморфозы

Из деревянного ящика, стоящего на полу офиса в Национальном музее естественной истории, куратор отдела палеобиологии Дуг Эрвин вытаскивает 20-сантиметровый кусок известняка, найденный им в месторождении фосфатов между Нанкином и Шанхаем к югу от китайской реки Янцзы. Он обращает внимание на потемневшую нижнюю половину, насыщенную окаменевшими простейшими, планктоном, одностворчатыми и двустворчатыми моллюсками, головоногими и кораллами. «Жизнь здесь была хороша. – Он показывает на бледную беловатую линию пепла, отделяющую верхнюю бледно-серую половину. – А здесь она стала очень плохой. – Он пожимает плечами. – А потом немало времени ушло на улучшение жизни».

Дюжина китайских палеонтологов потратила 20 лет на изучение подобных образцов для определения, что тонкая белая линия относится к пермскому периоду. Изучая кристаллы циркона, попавшие внутрь крохотных стеклянных или металлических сфер, заключенных в образцах, Эрвин и геолог Массачусетского технологического института Сэм Браун указали точную дату этой линии: 252 миллиона лет назад. Черный известняк, лежащий под ней, – застывший снимок богатой прибрежной жизни, окружавшей единый гигантский континент, наполненный деревьями, ползающими и летающими насекомыми, амфибиями и ранними плотоядными рептилиями.

«А потом, – говорит Эрвин, кивая, – 95 % всего живого было стерто с поверхности планеты. Вообще-то это была очень хорошая идея».

Светловолосый Дуг Эрвин выглядит невероятно по-мальчишески для известного ученого. Но когда он говорит о зачистке жизни на Земле, недалеко ушедшей от полного уничтожения, его улыбка не легкомысленна, а задумчива – результат размышления над горами Западного Техаса, старыми китайскими каменоломнями и ущельями Намибии и Южной Африки в попытке выяснять, что же именно произошло. Он до сих пор точно не знает. Продолжавшееся миллион лет извержение вулканов сквозь огромные залежи угля в Сибири (тогда части Пангеи, единого суперконтинента) затопило землю таким огромным количеством базальтовой магмы – местами ее слой достигал 5 километров, – что CO_2 из испаряющегося угля должен был насытить атмосферу, а серная кислота дождем лилась с небес. Возможно, всех добил астероид еще крупнее того, который много позже прикончил динозавров; предположительно, он упал на часть Пангеи, называемую сегодня Антарктикой.

Чем бы это ни было, следующие несколько миллионов лет самым распространенным позвоночным был червь с микроскопическими зубами. Даже насекомые претерпели массовое уничтожение. И это было хорошей идеей?

«Конечно. Это открыло дорогу мезозойской эпохе. Палеозой продолжался около 400 миллионов лет. Он был неплох, но пора было испробовать что-нибудь новенькое».

После огненного конца пермского периода у немногих выживших не было особой конкуренции. Один из них, размером с монетку, похожий на гребешок моллюск под названием claraia, стал настолько распространен, что его отложениями на сегодняшний день в буквальном смысле слова вымощены горы Китая, южной Юты и северной Италии. Но за 4 миллиона лет они и большинство других двустворчатых и улиток, процветавших после массового уничтожения, вымерли сами по себе. Они стали жертвами более подвижных оппортунистов, вроде крабов, которые были на последних ролях в старой экосистеме, но внезапно – по крайней мере, для геологического времени – получили шанс создать новые ниши в новой. Все, что для этого потребовалось, – развить клешню, позволяющую раскалывать раковины моллюсков, которые не могли бежать.

Мир пошел в новом направлении – характеризующемся активными хищниками, – приведшем из почти ничего к роскошному царству динозавров. Пока это происходило, суперконтинент разделился на куски, которые постепенно распределились вокруг земного шара. Потом, еще через 150 миллионов лет, тот другой астероид упал на полуострове Юкатан нынешней Мексики, и динозавры оказались слишком крупными, чтобы прятаться или приспосабливаться, наступило время опять начать все сначала. На этот раз появился шанс сделать свой ход у другого подвижного малозначительного персонажа – позвоночного, именуемого млекопитающим.

Может ли нынешний всплеск вымирания – имеющий единственную причину, но на этот раз не астероид – свидетельствовать о том, что время одного доминирующего млекопитающего близится к концу? Опять геологическая история наносит удар? Дуг Эрвин, специалист по вымиранию, работает на таком большом масштабе времени, что несколько миллионов лет продолжительности жизни нашего Homo sapience слишком коротки для его размышлений. Опять он пожимает плечами.

«Люди со временем вымрут. Как и все до сего момента. Это как смерть: нет причин думать, что мы особенные. Но жизнь продолжится. Поначалу это может быть жизнь микробов. Или бегающих многоножек. Потом жизнь улучшится и продолжится, с нами или без нас. Я считаю, что быть здесь и сейчас интересно, – говорит он. – И не собираюсь из-за этого расстраиваться».

Если же люди останутся, палеонтолог из Университета Вашингтона Питер Уорд предсказывает, что сельскохозяйственные земли станут крупнейшей средой обитания на Земле. Он полагает, что в мире будущего станут преобладать существа, развившиеся из тех немногих растений и животных, которых мы одомашнили для еды, работы, исходных материалов и дружбы.

Но если люди завтра исчезнут, останется достаточно диких хищников, чтобы победить в конкурентной борьбе или пожрать большинство домашних животных, правда, некоторые одичавшие исключения показали исключительную живучесть. Сбежавшие дикие лошади и ослы американского Большого Бассейна[41] и пустыни Сонора по сути заменили виды лошадей, утраченных в конце плейстоцена. Динго, прикончившие последних сумчатых плотоядных Австралии, так долго являются основными хищниками страны, что большинство ее жителей даже не подозревают, что эти собаки исходно были спутниками торговцев из Юго-Восточной Азии.

Без каких-либо других крупных хищников, за исключением потомков домашних собак, Гавайи, скорее всего, будут принадлежать коровам и свиньям. В других местах собаки могут даже помочь скоту выжить: пастухи овец Тьерра-дель-Фуэго часто клянутся, что пастуший инстинкт настолько глубоко сидит в австралийских овчарках, что их собственное отсутствие ничего не изменит.

Если же мы, люди, останемся наверху планетарной иерархии в таких количествах, что все больше дикой природы будет приноситься в жертву производству пищи, сценарий Питера Уорда вероятен, несмотря на то что полное владычество человека над природой невозможно. Маленькие, быстро воспроизводимые животные, подобные грызунам и змеям, адаптируются ко всему, за исключением ледников, и будут отбираться на пригодность дикими кошками, тоже весьма плодовитыми. В своей книге «Эволюция будущего» Уорд предполагает, что крысы эволюционируют в саблезубых прыгунов размером с кенгуру, а змеи научатся летать.

Пугающие или занимательные, по крайней мере пока это только фантазии. Уроком каждого из вымираний, говорит Дуг Эрвин из Национального музея естественной истории, служит то, что мы не можем предсказать на основе выживших, как будет выглядеть мир через 5 миллионов лет.

Крысы эволюционируют в саблезубых прыгунов размером с кенгуру, а змеи научатся летать.

«Случится множество сюрпризов. Давайте смотреть правде в лицо: кто смог бы предсказать существование черепах? Кто мог бы представить, что организм, по сути, вывернет себя наизнанку, втянув плечевой пояс в ребра для образования панциря? Если бы черепах не было, ни один специалист по позвоночным не предположил бы, что это возможно: его бы просто засмеяли. Единственное верное предсказание – жизнь продолжится. И она будет интересной».

Глава 17 Куда мы идем?

«Если люди исчезнут, – говорит орнитолог Стив Хилти, – по меньшей мере треть всех птиц на Земле этого даже не заметит».

Он говорит о тех из них, что не вылетают из изолированных джунглей бассейна Амазонки, или обширных терновых лесов Австралии, или облачных склонов Индонезии. Будут ли праздновать наш уход другие животные, которые не смогут не заметить отсутствия человека, – испуганные, загнанные и находящиеся под угрозой исчезновения снежные бараны и черные носороги, к примеру, – находится за пределами нашего понимания. Мы можем понять эмоции очень небольшого количества животных, в основном домашних, таких как собаки и лошади.

Если люди исчезнут, по меньшей мере треть всех птиц на Земле этого даже не заметит

Им будет не хватать регулярной кормежки и несмотря на поводки и поводья, может, отдельных добрых хозяев.

Те виды животных, которых мы считаем наиболее разумными, – дельфины, слоны, свиньи, попугаи и наши родственники, карликовые и обычные шимпанзе, – вряд ли будут по нам скучать. Несмотря на все наши усилия, иногда весьма значительные, по их защите все равно мы являемся основной угрозой.

Преимущественно нас будут оплакивать создания, которые в буквальном смысле слова не могут без нас жить, потому что они приспособились жить на нас: Pediculus humanus capitis и Pedicu-lus humanus humanus – головная и платяная вошь соответственно. Последние настолько сильно приспособились, что зависят не только от нас, но и от нашей одежды – свойство, характерное лишь для этого вида, если не принимать в расчет дизайнеров одежды. Будут огорчены также клещи, такие крохотные, что сотни их обитают даже на наших ресницах, старательно подъедая омертвевшие клетки кожи, чтобы нас не засыпало перхотью.

Мы служим домом примерно 200 видам бактерий, особенно много их в наших больших кишечниках и ноздрях, во рту и на зубах. Сотни крохотных стафилококков живут на каждом квадратном сантиметре кожи, и тысячи в подмышках, паху и между пальцами ног. Практически все они настолько генетически приспособились к нам, что уйдут вместе с нами. Мало кто из них посетит прощальный банкет из наших трупов, даже клещи: вопреки распространенному поверью, волосы не продолжают расти после смерти. Когда наши ткани теряют влагу, они сжимаются; в результате обнаженные корни волос у эксгумированных трупов придают им нестриженый вид.

Если мы неожиданно массово попадаем, обычные трупоеды очистят наши кости за несколько месяцев, за исключением тех, чья бренная плоть упадет в расщелину ледника и там замерзнет или попадет в достаточно глубокую грязь до того, как кислород и биологические бригады по уничтожению останков начнут свою работу. А что произойдет с нашими дорогими усопшими, ушедшими до нас, которых мы бережно и с соблюдением ритуалов сопроводили в вечный покой? Как долго человеческие останки, как бы это сказать, остаются? Приблизится ли род людской к бессмертию по меньшей мере столь же узнаваемым, как куклы Барби и Кен, созданные по чьей-то блестящей идее о нашей внешности? Насколько хватает результатов наших масштабных и весьма недешевых действий по сохранению и охранению наших мертвых?

В большей части современного мира мы начинаем с бальзамирования, жеста, откладывающего неизбежное весьма ненадолго, говорит Майк Мэтьюс, обучающий этому процессу по программе погребальных наук Университета Миннесоты, а так же химии, микробиологии и истории похоронных обрядов.

«Бальзамирование – это только для похорон. Ткани немного скрепляются, но затем снова начинают распадаться». Поскольку невозможно полностью дезинфицировать тело, объясняет Мэтьюс, специалисты по мумифицированию Древнего Египта удаляли все внутренние органы, в которых неизбежно начиналось разложение.

Оставшимся в пищеварительном тракте бактериям быстро начинают помогать природные энзимы, активирующиеся, когда изменяется уровень кислотности трупа. «Один из них тот же, что и размягчитель мяса Adolph’s Meat Tenderizer. Они расщепляют наши протеины, чтобы их проще было поедать. Как только мы умираем, они просыпаются, и бальзамирующая жидкость им не помеха».

Бальзамирование стало распространенным начиная с Гражданской войны*, когда его использовали для отправки тел павших солдат домой. Кровь, которая быстро разлагается, заменялась чем-нибудь, что есть под рукой и этого не делает. Часто это был виски. «Бутылка скотча прекрасно выполняет задачу, – допускает Мэтьюс. – Несколько раз она меня уже выручала».

Обнаружилось, что мышьяк срабатывает еще лучше и к тому же дешевле. До запрета в 1890-х он широко использовался, поэтому большая концентрация мышьяка иногда представляет проблему для археологов, изучающих некоторые старые кладбища в США. Обычно они обнаруживают, что тела все равно разложились, а мышьяк остался.

На смену пришел формальдегид, из тех же фенолов, что и бакелит, первая рукотворная пластмасса. В последние годы движение за «зеленые» похороны протестует против формальдегида, который при окислении образует муравьиную кислоту, яд огненных муравьев и пчелиных жал, так как это токсин, попадающий в грунтовые воды: беспечные люди, продолжающие загрязнение, даже находясь в могиле. Сторонники эко-похорон также задаются вопросом, почему после произнесения священных слов о прахе, возвращающемся к праху, мы, с одной стороны, помещаем тела в землю, а с другой – чего только не делаем, чтобы перекрыть ей к ним доступ.

Гражданская война – имеется в виду Война Севера и Юга (1861–1865).

Перекрытие доступа начинается – но только начинается – с гроба. Сосновые ящики уступили место современным саркофагам из бронзы, чистой меди, нержавеющей стали или гробам, созданным из примерно 18 миллионов метров досок из лиственных пород деревьев умеренных и тропических широт, вырубаемых ежегодно только для закапывания в землю. Но на самом деле не совсем в землю, потому что ящик, в который нас упрятывают, помещается внутрь другого, облицовочного, сделанного, как правило, из обычного серого бетона. Его назначение – поддерживать вес земли, чтобы, как на старых кладбищах, могилы не опускались и надгробные камни не падали, когда гробы под ними гниют и разрушаются. Поскольку крышки не водонепроницаемы, в днищах облицовок делают дыры, чтобы то, что капает сверху, могло вытекать.

Сторонники «зеленых» похорон предпочитают не использовать облицовок, а гробы делать из быстро разлагающихся под действием бактерий материалов, таких как картон или лоза, – или вообще без гроба: небальзамированные, завернутые в саван тела должны помещаться непосредственно в землю, чтобы начать возвращать в нее остатки питательных веществ. И хотя большинство людей за всю историю были скорее всего погребены именно так, в западном мире лишь очень немногие кладбища позволяют поступать подобным образом – а еще меньше их согласны на экологическую замену надгробному камню: сажать дерево, которое немедленно собрало бы урожай питательных веществ из человеческих останков.

Погребальная индустрия, делая акцент на ценности сохранности, советует нечто куда более солидное. Даже бетонные оболочки считаются грубыми в сравнении с бронзовыми склепами, так прочно запечатанными, что при наводнении они всплывают на поверхность, несмотря на то что по весу сравнимы с автомобилем.

По словам Майкла Пазара, вице-президента Wilbert Funeral Services из Чикаго, крупнейшего производителя таких погребальных бункеров, проблема в том, что «могилы, в отличие от подвалов, не имеют дренажных насосов». Предлагаемое его компанией трехслойное решение способно выдерживать давление двух метров воды над поверхностью – а это означает, что поднявшиеся грунтовые воды преобразовали кладбище в пруд. Оно состоит из бетонного ядра, обшитого не поддающейся коррозии бронзой, внутри и снаружи покрытой защитными АБС-смолами: сплавом резины из акрилонитрила, стирола и бутадиена – самой долговечной, жаро– и ударопрочной пластмассой из существующих.

Крышка крепится герметиком собственного изобретения компании на основе бутила, припаивающим ее к бесшовной пластмассовой оболочке. Герметик, по словам Пазара, должен быть самым прочным. Он упоминает крупную частную лабораторию в Огайо, отчеты которой о тестировании также не разглашаются. «Они нагревали его, облучали ультрафиолетом, замачивали в кислоте. В отчете о тестировании говорится, что он протянет миллионы лет. Может, я бы и не поверил, но там работают доктора наук. Представьте, что в будущем археологи будут находить только эти прямоугольники из бутила».

Чего они точно не найдут, так это признаков бывшего человека, на которого были потрачены все эти деньги, химия, устойчивые к радиации полимеры, находящиеся под угрозой исчезновения лиственные породы деревьев и тяжелые металлы – как и красное дерево и орешник, вырванные из Земли только для того, чтобы закопать обратно. Без поступления еды для обработки энзимы тела превратят в жидкость ткани, не съеденные другими бактериями, смешивая результаты в течение нескольких десятилетий с кислотной похлебкой из бальзамических соков. Это будет еще одним тестом для герметика, защитной оболочки и АБС-смол, но они легко его пройдут, пережив даже наши кости. Если те самые археологи появятся прежде, чем бронза, бетон и все остальное, за исключением бутилового герметика, растворится, все, что останется от нас, – это несколько сантиметров человеческого супа.

В таких пустынях, как Сахара, Гоби и чилийская Атаками, в которых происходит практически полное иссушение, периодически находят мумифицированные природой человеческие останки с нетронутыми волосами и одеждой. Тающие ледники и вечная мерзлота также иногда отдают давно умерших, удивительно сохранившихся предков нас, живущих, вроде того одетого в кожу охотника бронзового века, найденного в 1991-м в итальянских Альпах.

Однако для тех, кто сейчас жив, мало шансов оставить долгий след. Редко когда в наши дни кто-то оказывается покрытым богатым минералами илом, которые со временем заменяют костную ткань, пока мы не превращаемся в камни в форме скелета. По одной из самых странных прихотей мы лишаем себя и своих близких возможности получить по-настоящему долговечный памятник – окаменение – экстравагантными методами защиты, которые, в конце концов, всего лишь не дают нам испачкать Землю.

Шансы уйти всем вместе, не говоря уже о том, что это произойдет скоро, малы, но в рамках возможного. Вероятность того, что умрут только люди, оставив все остальное как есть, еще меньше, но все же отлична от нуля. Доктору Томасу Ксиазеку, начальнику Подразделения по отдельным возбудителям заболеваний Центра по контролю и профилактике заболеваний США, платят за беспокойство о том, что может унести миллионы наших жизней. Ксиазек – бывший военный ветеринар-микробиолог и вирусолог, он дает консультации по вопросам начиная от угрозы биологических атак и заканчивая опасностью, связанной с неожиданным переключением вируса с других видов, вроде вызывающего атипичную пневмонию, который он помог описать.

Какими бы ни были мрачными сценарии, особенно в эпоху, когда многие из нас живут в колоссальных банках Петри, именуемых городами, где скапливаются и процветают микробы, Ксиазек считает, что не может появиться возбудитель инфекции, способный уничтожить весь вид. «Такому нет прецедентов. Мы работаем с самыми опасными, но даже они оставляют выживших».

В Африке периодические ужасы вроде Эболы или марбургской вирусной болезни выкашивали жителей деревень, миссионеров и такое количество работников здравоохранения, что оставшиеся бежали из госпиталей. В каждом из случаев цепь заражений прерывало простое требование к сотрудникам носить защитные костюмы и мыться с водой и мылом – которых часто не хватает в бедных районах, где такие заболевания, как правило, и начинаются, – после контакта с пациентами.

«Основная защита – гигиена. Даже если кто-нибудь попробует специально вызвать заражение Эболой, вы можете получить несколько вторичных случаев в семьях и у сотрудников больниц, но при достаточных мерах предосторожности вирус быстро умрет. Если только не мутирует в нечто более жизнеспособное».

Высокоопасные вирусы, подобные Эбола и Марбургу, начали свою жизнь на животных – скорее всего, на плодоядных летучих мышах – и распространились среди людей через биологические жидкости. Поскольку Эбола поражает дыхательные пути, исследователи из армии США в Форт-Детрике, штат Мэриленд, проверяли, сможет ли террорист состряпать начиненную этим вирусом бомбу.

Шансы уйти всем вместе, не говоря уже о том, что это произойдет скоро, малы, но в рамках возможного.

Они создали аэрозоль, способный распространить болезнь среди животных. «Но, – говорит Ксиазек, – он не делает вдыхаемые частицы достаточно маленькими, чтобы они легко передавались между людьми через кашель и чихание».

Но если одна из разновидностей Эболы, Рестон, мутирует, у нас появится проблема. В настоящий момент она убивает приматов, но не людей; однако, в отличие от других видов Эболы, она распространяется воздушным путем. Аналогично, если высокоживучий СПИД, передающийся сейчас только через кровь или семя, начнет жить в воздухе, он сможет погубить целый вид. Ксиазек полагает, что это маловероятно.

«Может быть, он и сменит способ передачи. Но текущий вариант на самом деле имеет преимущество для выживания ВИЧ, потому что позволяет жертвам заниматься его распространением. Он не случайно занял эту нишу».

Даже самый смертельный грипп, передаваемый воздушным путем, не сумел стереть всех нас с лица земли, потому что люди со временем выработали иммунитет и пандемии прекратились. Но что если психически ненормальный, хорошо подкованный в биохимии террорист сотворит нечто, что будет развиваться быстрее, чем мы способны вырабатывать сопротивление, – может быть, за счет скрепления генного материала с гибким вирусом атипичной пневмонии, который может распространяться как половым путем, так и по воздуху, причем до того, как Ксиазек поможет его уничтожить?

Ксиазек допускает, что можно вывести вирус, отбирая его по смертоносности, но, как и с трансгенными пестицидами, результат генетических манипуляций не гарантирован.

«Так было с искусственно выведенными комарами, менее способными передавать вирусные инфекции. Когда их выпустили в природную среду, они оказались не слишком конкурентоспособными. Это не так просто, как придумать. Чтобы перепаковать это в инфекцию, потребуются целые констелляции генов, которые позволят заразить клетку организма-носителя, а затем дадут потомство».

Он грустно посмеивается. «Занимающиеся этим люди могут погибнуть в процессе. Можно сделать более простые вещи с куда меньшими усилиями».

Все еще не получив идеальных способов контрацепции, мы можем пока что не опасаться мизантропических заговоров по стерилизации всей человеческой расы. Время от времени Ник Востром, руководящий оксфордским Институтом будущего человека, вычисляет вероятность (повышающуюся, по его мнению) наличия риска прекращения человеческого существования. Его особенно интересует потенциал нанотехнологий увести не в том направлении, случайно или намеренно, или суперинтеллекта, вышедшего из-под контроля. Однако в обоих случаях, отмечает он, до появления возможности создания медицинских машин размером с атом, которые будут контролировать наши кровеносные системы, убивая болезнь, а потом примутся и за нас, или роботов с возможностью самовоспроизводства, которые переполнят планету или выживут нас с нее, «остаются еще десятки лет».

В мрачном ученом томе «Конец света» космолог Джон Лесли из Университета Гуэлфа (Онтарио, Канада) соглашается с Бостромом. Однако он предупреждает об отсутствии гарантий, что наши ускорители частиц большой энергии не сломают физики вакуума, в котором вращается наша галактика, или даже не приведут к новому Большому Взрыву («по ошибке», добавляет он в качестве слабого утешения).

Каждый из этих философов, изучающих этическую систему эпохи, в которую машины думают быстрее людей, но регулярно оказываются столь же несовершенными, постоянно натыкается на феномен, никогда не беспокоивший интеллектуальных предшественников: хоть люди очевидным образом пережили все оспы и метеоры, сбрасываемые на нас природой до сего времени, технологии – это то, чем мы жонглируем на свой страх и риск.

«С другой стороны, они нас пока не убили, – говорит Ник Бостром, который в свободное от уточнения сведений о судном дне время исследует, как увеличить продолжительность человеческой жизни. – Но если мы вымрем, то причиной этого, как мне кажется, будет скорее новая технология, чем уничтожение окружающей среды».

Для всей остальной планеты не будет особой разницы, потому что вне зависимости от причины немало других видов последует за нами. Шанс, что сотрудники зоопарков из внешнего космоса сделают эту загадку неактуальной, забрав нас, но оставив все остальное, весьма невелик и попахивает нарциссизмом – почему их будем интересовать только мы? И что их остановит от инопланетного аналога пускания слюней над тем же соблазнительным пиршеством ресурсов, которым мы пресытились? Наши моря, леса и обитающие в них создания могут быстро предпочесть нас гипермогущественным инопланетным существам, которые могут засунуть межзвездную соломинку в океан планеты для тех же целей, что побуждают нас переливать целые реки из их долин.

«По определению мы – инопланетные захватчики. Везде, кроме Африки. Каждый раз, когда Homo sapiens приходил куда-нибудь еще, начиналось вымирание».

Лэс Найт, основатель Движения борцов за добровольное исчезновение человечества как биологического вида (Voluntary Extinction Movement, VHEMT), – думающий, вкрадчиво и четко говорящий, весьма серьезный человек. В отличие от более назойливых сторонников изгнания людей с угнетенной планеты – таких как Церковь эвтаназии с четырьмя столпами в виде аборта, самоубийства, содомии и каннибализма, а также web-сайта, учащего разделывать человеческий труп и предлагающий рецепт соуса для барбекю, – Найт не получает мизантропического удовольствия от чужих войн, болезней или страданий. Школьный учитель, он просто продолжает решать математические задачки и получает один и тот же ответ.

«Ни один из вирусов не сможет убить 6 миллиардов нас. 99, 99 % умерших оставит 650 тысяч выживших с врожденным иммунитетом. На самом деле эпидемии лишь усиливают вид. За 50 тысяч лет мы можем с легкостью оказаться в той же точке».

Война тоже не поможет, говорит он. «В войнах погибали миллионы, но все же человеческие семьи продолжают увеличиваться. В основном войны поощряют возвращаться к исходной численности как победителей, так и побежденных. Кроме того, – добавляет он, – убийство аморально. Массовое убийство никогда не должно рассматриваться как способ улучшения жизни на Земле».

Несмотря на то что он живет в Орегоне, его движение базируется повсюду – то есть в Интернете, где создан web-сайт на 11 языках. На выставках, посвященных Дню Земли, и международных конференциях Найт развешивает графики, подтверждающие предсказания ООН, что численность роста населения и рождаемости снизятся к 2050 году, но основной смысл скрыт в третьей диаграмме, показывающей скорость роста этих цифр на настоящий момент.

«У нас слишком много активных производителей. Китайцы снизили скорость воспроизводства до 1,3 %, но все равно у них каждый год прирост составляет 10 миллионов. Голод, болезни и война по-прежнему собирают свой урожай, но не могут поспеть за нашим ростом».

Своим лозунгом «Жить долго и вымереть счастливо» его движение предлагает человечеству избежать мучительного массового вымирания, которое произойдет, как предсказывает Найт, когда с жестокой очевидностью станет излишняя наивность предположения, что мы можем одновременно сохранять планету и есть ее. Чем столкнуться с ужасными войнами за ресурсы и голодом, которые истребят нас и практически все остальное вокруг, VHEMT предлагает мягко отпустить человечество на покой.

«Допустим, все мы согласимся остановить размножение. Или что появится по-настоящему действенный вирус, и вся сперма человечества потеряет оплодотворяющую способность. Первыми это заметят кризисные центры для беременных[42], потому что в них перестанут обращаться. Через несколько месяцев, к счастью, специалисты по абортам окажутся не у дел. Это станет трагедией для пытающихся зачать. Но через пять лет перестанут в страшных муках умирать дети моложе пяти лет».

Жизнь детей улучшится, говорит он, потому что они станут ценными, а не лишними. Не останется ни одного неусыновленного сироты.

«Через 21 год[43] по определению прекратятся все преступления несовершеннолетних». К тому времени, по мере смирения с бедой, Найт предсказывает смену паники духовным возрождением, неизбежным с растущим пониманием того, что чем ближе конец человеческой жизни, тем лучше она становится. Пищи будет более чем достаточно, ресурсы в избытке, в том числе и вода. Моря пополнятся. Как и леса и болота, потому что не нужно строить нового жилья.

«В отсутствие конфликтов из-за ресурсов я сомневаюсь, что мы станем убивать друг друга». Подобно директорам крупного бизнеса, внезапно находящим умиротворение в уходе за садом, Найт представляет нас проводящими оставшееся время в помощи все более естественному миру избавиться от уродливого и теперь бесполезного хлама, на который мы когда-то мы променяли нечто живое и прекрасное.

«Последние люди смогут мирно насладиться последними закатами, зная, что они вернули планету настолько, насколько это возможно, к Эдему».

В век, когда параллельно с упадком природной реальности растет нечто, именуемое виртуальной реальностью, антиподами VHEMT являются не только те, кто находит обещание лучшей жизни за счет вымирания человечества психически ненормальным, но и группа уважаемых мыслителей и известных изобретателей, считающих вымирание возможностью для карьерного роста Homo sapiens. Трансгуманисты, как они себя называют, надеются колонизировать виртуальное пространство за счет разработки программного обеспечения для загрузки собственных мыслей в электрические схемы, более совершенные, чем наши мозги и тела, на самых различных уровнях (включая, между прочим, отсутствие обреченности на смерть). За счет самонарастающей мудрости компьютеров, изобилия кремния и больших возможностей модульной памяти и механических приспособлений вымирание человечества станет всего лишь избавлением от ограниченного и не слишком надежного сосуда, который наша технологическая мысль наконец-то переросла.

Жизнь детей улучшится, говорит он, потому что они станут ценными, а не лишними. Не останется ни одного неусыновленного сироты.

Самыми известными представителями постгуманистического (иногда называемого постчеловеческим) движения являются: оксфордский философ Ник Востром; прославленный изобретатель устройств оптического распознавания, планшетных сканеров и систем формирования речевого сигнала на основе текста для слепых Рэймонд Курцвейл; специалист по биоэтике из Тринити-Колледжа (Хартфорд, штат Коннектикут) Джеймс Хьюс, автор книги «Гражданин киборг: почему демократические общества должны соответствовать переработанному человеку будущего». Пусть и фаустианские, но их размышления неотразимо привлекательны бессмертием и сверхъестественной властью – и почти трогательны в утопической вере в то, что машина можно создать совершенную машину, способную преодолеть энтропию.

«Последние люди смогут мирно насладиться последними закатами, зная, что они вернули планету настолько, насколько это возможно, к Эдему».

Основным препятствием на пути перехода роботов и компьютеров к формам жизни (и это часто обсуждается) является то, что еще никому не удалось создать осознающую себя машину: без способности чувствовать суперкомпьютер может вычислять все, что угодно, но никогда не сможет задуматься о своем месте в мире. Более существенный недостаток, однако, в том, что ни одна машина до сих пор не может работать вечно без обслуживания человеком. Ломаются даже те, что не имеют движущихся частей, а самовосстанавливающиеся программы падают. Спасение в виде резервных копий может привести к миру роботов, отчаянно пытающихся удержаться на один шаг впереди последней технологии, к которой переходит конкурирующее знание, – всепоглощающая форма погони за собственным хвостом, напоминающая поведение низших приматов, которые хотя бы получают от этого удовольствие.

Даже если постгуманисты сумеют перенести себя в электрические цепи, это произойдет нескоро. Для тех же из нас, кто сентиментально цепляется за углеродную человеческую природу, пророчество о сумерках сторонника добровольного вымирания Лэса Найта бьет по уязвимой точке: усталости, испытываемой нами при виде уничтожения природы и красоты. Сама по себе картина мира, освобожденного от нашей ноши, с дикорастущей и процветающей, куда ни кинь взгляд, флорой и фауной, невероятно соблазнительна. И все же за ней следует приступ скорби о потере чудес, созданных человеком среди вреда и излишеств. Если самое чудесное из всех человеческих созданий – ребенок – больше никогда не будет ползать и играть на зеленой Земле, что же от нас останется? Что из творений нашего духа окажется по-настоящему вечным?

Отложим на время природу жизни после смерти, определяемой религиями большими и малыми: что произойдет после нашего ухода со страстью, разделяемой как верующими, так и агностиками, – нашим неукротимым стремлением высказать накопившееся в душе? Что останется от величайших творческих форм человеческого самовыражения?

Глава 18 Искусство за нами

Позади тусонского склада, преобразованного в Мастерскую металфизической скульптуры, два литейщика надевают куртки и гамаши из толстой кожи, перчатки из асбеста и сетки из нержавеющей стали и каски с защитными козырьками для глаз. Из печи для обжига кирпича они достают предварительно разогретые керамические формы скульптурных крыльев и туловища африканского грифа, которые, будучи отлиты и сварены вместе, станут статуей в натуральную величину для Филадельфийского зоопарка, выполненной скульптором Марком Росси. Рабочие располагают формы заливочным каналом вверх на заполненной песком поворотной платформе, скользящей по конвейеру к облицованной сталью печи в форме барабана, работающей на жидком пропане. Загруженные в нее ранее 9-килограммовые чушки превратились в бронзовый суп температурой 1000 °C, плещущийся о ту же жаропрочную керамику, из которой делают обшивку космических челноков.

Печь закреплена на горизонтальной оси, так что для заливки расплавленного металла в ожидающие формы требуется совсем немного усилий. Шесть тысяч лет назад в Персии в качестве топлива использовались дрова, а формами служили углубления в глиняных холмах, а не керамические оболочки. Но за исключением медно-кремниевого сплава, предпочитаемого в наши дни смесям меди с мышьяком или меди с оловом, использовавшимися древними, процесс обессмерчивания искусства в бронзе ничем не изменился.

И по той же самой причине: медь, как серебро и золото, один из благородных металлов, устойчивых к коррозии. Кто-то из наших предков впервые обратил на него внимание, когда он сочился, подобно меду, из куска малахита у походного костра. Остыв, он стал ковким, прочным и достаточно красивым. Они попытались плавить и другие камни, смешали результаты, и так появились рукотворные металлические сплавы небывалой прочности.

Некоторые из проверенных камней содержали железо, плотный основной металл, но быстро окисляемый. Он повысил сопротивление, будучи смешан с угольной пылью; стал еще более прочным после усердного качания мехов для выдувания излишков угля. В результате получившейся стали хватало на небольшое количество ценнейших дамасских мечей, но ни на что больше, пока в 1855 году Генри Бессемер не изобрел высокомощные установки по нагнетанию воздуха, превратившие наконец сталь из роскоши в предмет широкого потребления.

Но не обманывайте себя, говорит Дэвид Олсон, главный научный сотрудник материаловедения Колорадской горной школы, массивными стальными зданиями, паровыми катками, танками, железнодорожными путями или блеском столовых приборов из нержавеющей стали. Бронзовая скульптура переживет любые из них.

«Все, что изготовлено из благородных металлов, имеет шанс жить вечно. Любой металл, созданный из рудного соединения, вроде оксида железа, вернется обратно в руду. Он существовал в исходном виде миллионы лет. Мы просто позаимствовали его у кислорода и накачали до высокоэнергетического состояния. Но он вернется на свое место».

Даже нержавеющая сталь: «это всего лишь один из фантастических сплавов, созданных для выполнения определенных целей. В кухонном ящике она останется прекрасной навсегда. Предоставьте ее кислороду и соленой воде, и она начнет распадаться».

Бронзовые предметы искусства вдвойне благословенны. Редкие, дорогие благородные металлы, такие как золото, платина и палладий, не соединяются в природе практически ни с чем. Медь, более распространенная и несколько менее королевская, образует связи при контакте с кислородом и серой, но – в отличие от железа, которое рассыпается по мере ржавления, – на ее поверхности всего лишь образуется пленка около о, об миллиметра толщиной, защищающая от дальнейших повреждений. Эта патина, сама по себе красивая, создает часть очарования бронзовых скульптур, состоящих по меньшей мере на 90 % из меди. Помимо придания меди дополнительной прочности и простоты сваривания, сплавы могут сделать ее тверже. Одна из икон западной культуры, которой Олсон пророчит долгую жизнь, представляет собой выпускавшиеся до 1982 года медные пенсы (вообще-то они изготавливались из бронзы и содержали 5 % цинка). Правда, нынешние центы США практически целиком состоят из цинка и содержат медь лишь в количестве, необходимом для сохранения цвета монет, соответствовавших когда-то своей номинальной стоимости.

Этот новый, на 97,6 % цинковый пенс растворится, если его бросить в океан, обрекая изображение Эйба Линкольна на прохождение через желудок моллюска примерно через 100 лет. Однако Статуя Свободы, которую скульптор Фредерик Огюст Бартольди выковал из медных листов, не особенно более толстых, будет с достоинством окисляться на дне Нью-Йоркской бухты, если когда-нибудь в наш потеплевший мир вернутся ледники и сбросят ее с пьедестала. В конце концов патина цвета морской волны на Свободе утолщится и превратится в камень, но художественный замысел скульптора останется неизменным в качестве пищи для размышления для рыб. К тому времени африканские грифы могут уже исчезнуть, за исключением бронзового памятника им Марка Росси в том, что останется от Филадельфии.

Все, что изготовлено из благородных металлов, имеет шанс жить вечно.

Даже если первобытный лес Беловежской Пущи заново распространится по всей Европе, бронзовый памятник ее основателю, королю Ягайло в нью-йоркском Центральном парке, может ее пережить, когда в один далекий день стареющее Солнце перегреется и жизнь на Земле наконец угаснет. В мастерской на

Западной авеню Центрального парка реставраторы Барбара Аппельбаум и Пол Химмельштейн пытаются заставить тонкие старые материалы остаться в том высокоэнергетическом состоянии, которое им придали художники. Они остро осознают сроки жизни материалов, из которых созданы предметы искусства.

«Мы знаем о древних тканях Китая, – говорит Химмельштейн, – потому что шелк использовался для оборачивания бронзовых статуй». Еще долго после его разложения текстура ткани сохранялась отпечатанной на медных солях патины. «А все, что мы знаем о греческих тканях, основано на рисунках на обожженных керамических вазах».

Керамические изделия, будучи изготовлены из минеральных веществ, настолько близки к низшему энергетическому состоянию, насколько это только возможно, говорит Аппельбаум, чьи высокоэнергичные темные глаза обрамлены коротко подстриженными седыми волосами. Она достает с полки маленького трилобита, минерализовавшегося в мельчайших деталях глиной пермского периода, прекрасно различимых 260 миллионов лет спустя. «Если их не разбить, керамические предметы практически неуничтожимы».

К сожалению, так часто случается, и, как ни печально, большая часть исторических бронзовых статуй утрачена, переплавлена на оружие. «95 % всех когда-либо созданных предметов искусства уже не существует, – говорит Химмельштейн, почесывая сгибом пальца седую эспаньолку. – Нам мало известно о греческой и римской живописи – в основном только то, что о ней написано Плинием и другими авторами».

На мазопитовом[44] столе лежит картина маслом, которую они реставрируют для частного коллекционера, портрет 1920-х годов усатого австро-венгерского дворянина с бриллиантовой часовой подвеской. Она провисла и начала разрушаться после нескольких лет пребывания в каком-то влажном коридоре. «Если только они не висят в 4000-летних пирамидах с нулевой влажностью, за несколько сотен лет небрежения картины на холстах оказываются утрачены».

Вода, основа жизни, часто становится смертью для предметов искусства – если только они не погружены в нее.

«Если инопланетяне объявятся после нашего ухода, когда все музейные крыши протекли и все внутри сгнило, им стоит покопаться в пустынях и понырять под воду», – говорит Химмельштейн. Если уровень кислотности не слишком высок, недостаток кислорода может спасти даже затопленные ткани. Извлечение их из воды будет опасным – даже медь, лежавшая тысячелетия в химическом равновесии с морской водой, может «заболеть», будучи извлеченной, из-за реакций, превращающих хлориды в соляную кислоту.

«С другой стороны, – замечает Аппельбаум, – мы говорим спрашивающим нашего совета по поводу мемориальных капсул, что качественная тряпичная бумага в бескислотной коробке будет существовать вечно, если только не намокнет. Совсем как египетский папирус». Огромнейший архив на бескислотной бумаге, включающий крупнейшую в мире коллекцию фотографий, принадлежащую фотостоковому агентству Корбис, был герметично запечатан в бывшей известковой каменоломне в западной Пенсильвании в 61 метре под землей. Устройства защиты от влаги и поддержания отрицательной температуры хранилища гарантируют сохранность его содержимого по меньшей мере на 5000 лет.

Вода, основа жизни, часто становится смертью для предметов искусства – если только они не погружены в нее.

Если, конечно, не выключат электричество. Но несмотря на все наши усилия некоторые вещи утрачиваются. «Даже в сухом Египте, – отмечает Химмельштейн, – самая ценная из собранных когда-либо библиотек – полмиллиона свитков папируса в Александрии, некоторые из них написанные самим Аристотелем, – были в прекрасной сохранности, пока один епископ не превратил ее в факел для изгнания язычества».

Ни один из этих уважаемых реставраторов не думает, что музыка в том виде, в каком она записывается на сегодняшний день, – как и любая другая информация, хранящаяся в цифровом виде, – не имеет шансов на выживание, не говоря уже об оценке каким-нибудь разумным существом, задумавшимся над рядами хрупких пластиковых дисков в далеком будущем. Некоторые музеи сейчас используют лазеры для гравировки знаний в микроскопическом виде на стабильной меди – хорошая мысль, если только механизмы для их чтения так же сумеют сохраниться.

И тем не менее из всех способов художественного самовыражения именно у музыки есть наилучший шанс продолжать звучать.

В 1977 году Карл Саган спросил торонтского художника и радиопродюсера Джона Ломберга, как творческий человек может выразить суть человеческой личности для аудитории, никогда не видевшей людей. Вместе с коллегой по Корнельскому университету астрофизиком Фрэнком Дрейком Сагану было предложено NASA придумать нечто осмысленное о человечестве, чтобы отправить на космических кораблях-близнецах «Вояджер» в путешествие к внешним планетам и далее, через межзвездное пространство, возможно, навечно.

Саган и Дрейк также участвовали и в двух других попытках выбраться за пределы Солнечной системы. «Пионер-10» и «Пионер-11» были запущены соответственно в 1972 и 1973 годах для проверки, можно ли преодолеть пояс астероидов, а также для исследования Юпитера и Сатурна. «Пионер-10» пережил в 1973 году встречу с радиоактивными ионами магнитного поля Юпитера, отправил на Землю изображения его спутников и продолжил движение. Его последняя различимая передача была в 2003-м; к тому времени он был почти в 12 миллиардах километров от Земли. Через 2 миллиона лет он должен пролететь на безопасном расстоянии от красной звезды Альдебаран, глаза созвездия Тельца. «Пионер-11» миновал Юпитер через год после своего предшественника, используя гравитацию планеты для разгона в сторону Сатурна, до которого добрался в 1979-м. Траектория выхода из поля тяготения отправила его в сторону созвездия Стрельца; за 4 миллиона лет он не встретит ни одной звезды.

К обшивке обоих «Пионеров» были прикреплены пластинки из анодированного золотом алюминия размером 229 на 152 миллиметра с выгравированными на них контурными рисунками, выполненными бывшей женой Сагана, Линдой Зальцман, изображавшими обнаженных мужчину и женщину. Рядом с ними были графические изображения позиции Земли в Солнечной системе и места Солнца в Млечном Пути, а также космический эквивалент телефонного номера: математический ключ, основанный на переходных состояниях водорода, указывающий длины волн, на которых мы готовы слушать.

Из всех способов художественного самовыражения именно у музыки есть наилучший шанс продолжать звучать.

Послания «Вояджеров», по словам Сагана Джону Ломбергу, расскажут о нас куда больше. В эру, предшествовавшую цифровым носителям, Дрейк сумел найти способ записать как звуки, так и изображения на позолоченный медный аналоговый диск размером около 30 сантиметров, предложил фонографическую капсулу, иглу для воспроизведения диска и, как они надеялись, понятные диаграммы о том, как всем этим пользоваться. Саган хотел, чтобы Ломберг, иллюстратор его популярных книг, стал директором этой записи.

Задача была непростая: придумать и создать презентацию, которая сама по себе будет произведением искусства, несущую то, что вполне может оказаться последними оставшимися фрагментами человеческого художественного замысла. Отправленная в космос покрытая золотом алюминиевая коробка, содержащая запись, чью обложку также должен был разработать Ломберг, будет подвержена воздействию космических лучей и межзвездной пыли. По консервативным оценкам, она просуществует миллиард лет, а может, и много больше. К тому времени тектонические потрясения или взорвавшееся Солнце могут свести все наши следы на Земле к их молекулярным составляющим. Этот срок наиболее точно отражает ту вечность, которая ожидает любое из созданий рук человеческих.

У Ломберга было до запуска всего лишь шесть недель на раздумья. Он и его коллеги спрашивали известных на весь мир специалистов по семиотике, мыслителей, художников, ученых и писателей-фантастов о том, что, по их мнению, сможет проникнуть в сознание непостижимых зрителей и слушателей. (Годами позже Ломберг разработает предупреждающие знаки для попавших в пределы Пилотного подземного хранилища в Нью-Мексико о захороненной радиоактивной опасности.) Диск должен был содержать приветствия, записанные на 54 языках, а также голоса десятков других обитателей Земли, от воробьев до китов, и такие звуки, как удары сердца, прибой, стук молотка, треск огня, гром и поцелуй матери.

Изображения включали диаграммы ДНК и Солнечной системы, а также фотографии природы, архитектурных сооружений, панорам городов, кормящих матерей, охотящихся мужчин, разглядывающих глобус детей, соревнующихся атлетов и едящих людей. Поскольку обнаружившие изображения могут не понять, что фото – это не абстрактные каракули, Ломберг изобразил несколько дополнительных силуэтов, которые должны помочь отличить рисунок от фона. На портрете пяти поколений семьи он выделил отдельных людей и добавил подписи, сообщающие об их росте, весе и возрасте. На изображении человеческой четы он сделал утробу женщины прозрачной, чтобы показать растущий внутри плод, в надежде, что идея художника найдет отклик в воображении неизвестного зрителя даже через невероятное пространство и время.

«Мне нужно было не только найти все эти изображения, но и расположить их в определенной последовательности, которая придала бы дополнительный смысл отдельным картинам», – вспоминает он сегодня в доме у усеянного обсерваториями вулкана Мауна-Кеа на Гавайях. Начав с таких узнаваемых для космического путешественника вещей, как вид планет из космоса и спектры звезд, он расположил изображения по ходу эволюции, от геологии до живой биосферы и человеческой культуры.

Сходным образом он выстроил и звуки. Несмотря на то что сам он является художником, Ломберг чувствовал, что музыка имеет больше шансов, чем изображения, найти отклик и даже очаровать инопланетное сознание. Отчасти потому, что ритм воспринимается всеми чувствами, но также и потому, что для него «если не считать природы, это наиболее верный способ прикоснуться к тому, что мы называем духом».

Рис. 16. Диаграмма мужчины и женщины, нарисованная Джоном Ломбергом для золотой пластинки «Вояджера».

Работа Джона Ломберга/© 2000

Диск содержит 26 записей, включая музыку пигмеев, навахо, азербайджанскую волынку, народные мексиканские напевы, Чака Берри, Баха и Луи Армстронга. Самым дорогим для Ломберга номинантом была ария Королевы Ночи из «Волшебной флейты» Моцарта. Она, в исполнении сопрано Эдды Мозер в сопровождении Баварского государственного оперного оркестра, показывает верхний предел человеческого голоса, доходя до самой высокой ноты в стандартном оперном репертуаре, верхнего фа. Ломберг и продюсер записи, бывший редактор Rolling Stone Тимоти Феррис, настояли, чтобы Саган и Фрэнк Дрейк ее включили.

Они процитировали Кьеркегора, когда-то написавшего: «Моцарт входит в малую плеяду тех, чьи имена и труды время не забудет, ибо они принадлежат вечности».

С помощью «Вояджера» они сочли своим долгом сделать это высказывание как никогда верным.

Оба «Вояджера» стартовали в 1977 году. Оба в 1979-м миновали Юпитер и два года спустя достигли Сатурна. После сенсационного открытия активных вулканов на втором спутнике Юпитера, Ио, «Вояджер-I» опустился ниже южного полюса Сатурна, чтобы впервые показать нам спутник Титан, который выбросил его из эллиптической плоскости Солнечной системы в сторону межзвездного пространства, мимо «Пионера-10». Теперь из всех созданных человеком объектов он находится дальше всего от Земли. «Вояджер-2» воспользовался редким парадом планет, чтобы посетить Уран и Нептун, и теперь также оставляет Солнце позади.

Ломберг наблюдал за стартом первого «Вояджера», несущего на позолоченном конверте записи диаграммы места создания и описание, что делать с находящимся внутри диском, – символами, которые он, Саган и Дрейк считали возможными для расшифровки любым путешествующим в космосе интеллектом, хоть встреча маловероятна, и еще менее вероятно то, что мы о ней узнаем. Но не «Вояджеры» и не их записи являются первыми рукотворными созданиями, путешествующими в окрестностях нашей планеты. Даже через миллиарды лет бесконечной работы космической пыли, превращающей их самих со временем в пыль, есть и еще один шанс стать известными за пределами нашего мира.

В 1890-х сербский иммигрант в Америку, Никола Тесла, и итальянец Гильельмо Маркони запатентовали устройства, способные передавать сигналы по воздуху. В 1897 году Тесла в Нью-Йорке продемонстрировал пересылку с корабля на берег пульсации через разделявшую их воду, в то время как Маркони делал то же самое на различных британских островах – и, в 1901-м, через Атлантику. В результате они подали друг на друга в суд по поводу прав на изобретение и отчислений за его использование. Неважно, кто из них был прав, к тому времени передача информации через моря и континенты стала обычным делом.

И за их пределы: электромагнитные радиоволны – куда большей длины, чем ядовитое гамма-излучение или ультрафиолетовое солнечных лучей, – излучаются со скоростью света в расширяющейся сфере. По мере распространения их интенсивность падает пропорционально квадрату расстояния, что означает, что в 100 миллионах километров от Земли сила сигнала будет в 4 раза меньше, чем в 50 миллионах километров. Но сигнал все еще присутствует. По мере распространения сферы передачи вдоль Млечного Пути галактическая пыль поглощает часть радиоизлучения, ослабляя сигнал еще больше. Тем не менее он продолжает свой путь.

В 1974 году Фрэнк Дрейк передал трехминутное радиоприветствие с самой крупной радиотарелки на Земле, радиотелескопа Аресибо в Пуэрто-Рико диаметром 304,5 метра и мощностью в полмиллиона ватт. Сообщение состояло из серий двоичных импульсов, которое внеземной математик сможет расшифровать как грубое графическое представление последовательности от 1 до ю, атома водорода, ДНК, нашей Солнечной системы и фигурки человека из палочек.

Сигнал, как позже объяснял Дрейк, был почти в миллион раз сильнее обычной телепередачи и направлен в сторону звездного скопления в созвездии Геркулеса, которого достигнет через 22 800 лет. Но даже в этом случае из-за последовавших многочисленных протестов против раскрытия положения Земли превосходящим нас в развитии инопланетным хищным разумным существам члены международного сообщества радиоастрономов договорились никогда больше не подвергать планету такому риску в одностороннем порядке. В 2002 году это соглашение было нарушено канадскими учеными, направившими лазеры к небесам. Но поскольку передача Дрейка все еще ждет ответа, не говоря уже об атаке, невозможно вычислить вероятность, что нечто пересечет их плотные лучи.

Кроме того, к тому моменту тайное уже может стать явным. Более 50 лет мы посылали сигналы, для получения которых требуется очень большой или очень чувствительный приемник, – но, учитывая размер интеллекта, который мы воображаем себе где-то там, это не является невозможным.

В 1955 году, немногим более 4 лет спустя после выхода из телестудии в Голливуде, сигналы первых звуков и изображений сериала «Я люблю Люси» достигли Проксимы Центавра, ближайшей к Солнцу звезды. Полстолетия спустя сцена Люси, под маской клоуна проникающей в ночной клуб Рики «Тропикана», была на 50 с лишним световых лет, или около 480 триллионов километров, дальше. Так как Млечный Путь 100 тысяч световых лет в длину и 1000 световых лет в ширину, а наша Солнечная система находится примерно в центре галактической плоскости, это значит, что примерно в 2450 году расширяющаяся сфера радиоволн, несущая Люси, Рики и их соседей Мерцев, выйдет за пределы нашей галактики и войдет в межгалактическое пространство.

Перед ними будут миллиарды других галактик на расстояниях, которые мы можем обозначить цифрами, но не способны осознать. Да и к тому времени, как «Я люблю Люси» доберется до них, непонятно, можно ли будет хоть что-нибудь разобрать. Далекие галактики, с нашей точки зрения, разлетаются в стороны друг от друга, и чем они дальше, тем быстрее – астрономическая особенность, которая, похоже, определяет саму материю пространства. Чем дальше движутся радиоволны, тем слабее они становятся и тем длиннее кажутся. На краю вселенной, в более 10 миллиардах световых лет от нас, свет из нашей галактики, видимый сверхразумной расой, покажется сдвинутым к красному краю спектра, где расположены самые длинные волны.

Крупные галактики на пути еще сильнее исказят радиоволны, несущие новость, что в 1953 году у Люсилль Болл и Дизи Арназа[45] родился мальчик. Он все больше будет вынужден конкурировать с фоновым шумом от Большого взрыва, первого крика новорожденной вселенной, который, как соглашаются ученые, произошел по меньшей мере 13,7 миллиарда лет назад. Подобно транслируемым шалостям Люси, это звук распространялся со скоростью света с тех самых пор и, таким образом, наполняет собой все. В какой-то момент радиосигналы становятся даже слабее фона космических излучений.

Хоть фрагментами, но Люси будет там, даже усиленная более мощными передачами ее повторных показов на ультравысоких частотах. А Маркони и Тесла, к этому времени самые прозрачные электронные призраки, опередят ее, а Фрэнк Дрейк придет позже. Радиоволны, подобно свету, продолжают распространяться. До границ нашей вселенной и знания, они бессмертны, а передачи изображений нашего мира, времен и памяти вместе с ними.

Когда «Вояджеры» и «Пионеры» рассыплются в космическую пыль, в конце концов наши радиоволны, несущие звуки и изображения, отражающие чуть более столетия человеческого существования, будут тем, что останется от нас во вселенной. Это всего лишь мгновение, даже по меркам человечества, но удивительно плодотворное – пускай и судорожное. Кто бы ни ждал наших новостей на краю времен, они получат их. Они могут не понять «Люси», но зато услышат наш смех.

Глава 19 Морская колыбель

Раньше акулы никогда не видели людей. И мало кто из присутствующих людей когда-либо видел столько акул.

Если не считать лунного света, акулы никогда не видели экваториальную ночь какой-либо, кроме как темной и глубокой. Как и угри, напоминающие полутораметровые серебряные полосы с плавниками и острыми мордами, несущиеся к стальному корпусу исследовательского судна «Уайт Холли», очарованные лучами света, нацеленными в ночное море прожекторами с капитанского мостика. Слишком поздно они замечают, что здешние воды кипят десятками длиннокрылых, чернокрылых и серых рифовых акул, носящихся кругами в сумасшествии, кричащем о голоде.

Налетает быстрый шквал, несущий стену теплого дождя через лагуну, где стоит корабль, промачивая остатки палубного обеда из цыпленка, разложенные поверх пластикового тента, растянутого на столе начальника группы ныряльщиков. Но ученые все еще стоят у перил «Уайт Холли», зачарованные тысячами килограмм акул – доказывающих, что они возглавляют местную пищевую пирамиду, хватая угрей на пути между волнами. Дважды в день последние четверо суток эти люди плавали среди откормленных хищников, подсчитывая их и других обитателей волн, от разноцветных вихрей коралловых рыбок до радужных коралловых лесов; от гигантских моллюсков, покрытых бархатистыми разноцветными водорослями, до микробов и вирусов.

Это риф Кингмена, одно из самых труднодоступных мест на Земле. Невооруженному взгляду он практически невидим: изменение кобальтовой сини на аквамарин служит основным признаком 14,4-километрового кораллового бумеранга, лежащего в 15 метрах под поверхностью Тихого океана в 1600 километрах к юго-западу от Оаху[46]. В отлив два островка поднимаются всего лишь на метр над водой – обломки, состоящие из раскрошенных гигантских раковин, вынесенных на риф штормами. Во время Второй мировой войны армия США обозначила Кингмен как промежуточную якорную стоянку на пути от Гавай до Самуа, но никогда его не использовала.

Рис. 17. Серая рифовая акула. Cacharhinus amblyrhynchos.

Риф Кингмен. Дж. И. Марагос, Служба рыбных ресурсов и дикой природы США

Две дюжины ученых на борту «Уайт Холли» и их спонсор, Институт океанографии Скриппса, прибыли в эти безлюдные воды, чтобы посмотреть, как выглядел коралловый риф до появления человека на Земле. Без подобной точки отсчета невозможно понять, что такое здоровый риф, не говоря уже о том, чтобы помочь вылечить эти водные эквиваленты дождевых лесов и вернуть их в исходное состояние. Несмотря на то что впереди еще месяцы просеивания данных, эти исследователи уже обнаружили факты, опровергающие традиционные представления и кажущиеся им самим нелогичными. Но вон они, плещутся по правому борту.

Глядя на этих акул и вездесущий вид 11-килограммового двухточечного красного луциана, обладающего заметными клыками – один из них попробовал на вкус ухо фотографа, – понимаешь, что на счет крупных плотоядных приходится больше биомассы, чем на кого бы то ни было еще здесь. Если так, это означает, что на Кингмене традиционное представление пищевой пирамиды стоит на верхушке.

Рис. 18. Двухточечный красный луциан. Атолл Пальмира. Дж. И. Марагос, Служба рыбных ресурсов и дикой природы США

Как писал в основополагающей книге «Почему крупные свирепые животные редки» в 1978 году эколог Пол Колинво, большая часть животных питаются меньшими и куда более распространенными, чем они сами, созданиями. Поскольку всего лишь ю% получаемой энергии идет на поддержание массы тела, миллионы маленьких насекомых должны поглощать крохотных клещей в 10 раз больше собственной массы. Сами жучки съедаются соответственно меньшим количеством небольших птичек, на которых, в свою очередь, охотится куда меньшее число лис, диких кошек и крупных хищников.

Еще в большей степени, чем поголовьем, писал Колинво, форма пищевой пирамиды определяется массой: «Все насекомые на участке леса весят во много раз больше всех птиц; и все вместе певчие птицы, белки и мыши весят значительно больше, чем все лисы, орлы и совы вместе взятые».

Никто из ученых, участвовавших в этой экспедиции в августе 2005-ш, из Америки, Европы, Азии, Африки и Австралии не стал бы оспаривать подобные выводы – на земле. Но в море все может быть иначе. Или эта terra firma представляет собой исключение. В мире с или без людей две трети поверхности занимает переменчивая среда, на которой в ритме вращения планеты слегка покачивается «Уайт Холли». С рифа Кингмена непросто определить наши пространства, потому что в Тихом океане нет границ. Он продолжается, пока не сольется с Индийским и Атлантическим, он протискивается через Берингов пролив в Северный Ледовитый, а тот, в свою очередь, смешивается с Атлантическим. Когда-то великое море Земли было источником всего, что дышит и размножается. Пока так продолжается, для всего возможно будущее.

«Слизь».

Джереми Джексон вынужден нагнуться, чтобы укрыться под тентом верхней палубы «Уайт Холли», где корма этого бывшего грузового судна преобразована в лабораторию по изучению беспозвоночных. Джексону, морскому палеоэкологу из института Скриппса со столь длинными конечностями и «хвостом», что напоминает королевского краба, срезавшего пару витков эволюции и выпрыгнувшего напрямую из моря в человеческую форму, принадлежит исходная идея этой экспедиции. Джексон провел большую часть своей карьеры в Карибском море, наблюдая, как давление рыболовства и перегрева планеты сглаживает архитектуру живых коралловых рифов, напоминающую сыр

Грюйер, в белый морской шлак. Когда кораллы умирают и разрушаются, они и все те мириады форм жизни, называвших его расщелины своим домом, все то, что ими питалось, заменяются чем-то весьма скользким и противным. Джексон склоняется над подносами водорослей, которые на предыдущих остановках по дороге к Кингмену собрала специалист по морской растительности Дженнифер Смит.

«Вот что мы получаем на скользкой дорожке к слизи, – повторяет он ей. – А также медуз и бактерий – морской эквивалент крыс и тараканов».

Четыре года назад Джереми Джексона пригласили на атолл Пальмира, самый северный из островов Лайн: крохотного архипелага в Тихом океане, разделенного экватором и двумя государствами, Кирибати и США. Пальмиру недавно приобрела организация Сохранения природы (The Nature Conservancy) для исследования коралловых рифов. Во время Второй мировой войны ВМС США построил на Пальмире авиационную базу, пробил каналы в одну из лагун, а в другую слил достаточно боеприпасов и дизельного топлива из 208-литровых бочек, чтобы ее впоследствии окрестили Черной лагуной за оставшееся в ней озеро диоксинов. За исключением небольшого количества сотрудников Службы рыбных ресурсов и дикой природы США, Пальмира необитаема, и военные постройки наполовину разрушены прибоем. Один из частично затопленных остовов лодок служит теперь цветочным ящиком, забитым кокосовыми пальмами. Завезенные сюда кокосы практически уничтожили местные леса пизоний, а крысы заменили сухопутных крабов в качестве основных хищников.

Впечатление Джексона коренным образом меняется после погружения. «Я с трудом мог видеть хотя бы 10 % дна, – сказал он коллеге по Институту Сниппса Энрику Сала по возвращении. – Видимость была заблокирована акулами и крупной рыбой. Вы должны там побывать».

Сала, морской биолог, специализирующийся на охране природы, никогда не встречал крупных морских видов в родном

Средиземном море. В заповеднике со строгим режимом неподалеку от Кубы он видел остатки популяции 150-килограммовых груперов. Джереми Джексон проследил испанские записи о морских походах до времен Колумба, где нашел упоминания о 360-килограммовой версии этих монстров, в огромных количествах нерестившихся вокруг карибских рифов в компании 450-килограммовых морских черепах. Во время второго путешествия Колумба в Новый Свет моря у Больших Антильских островов были настолько полны зелеными черепахами, что его галеоны практически сели на них на мель.

Джексон и Сала в соавторстве выпустили работу, описав, как наше время ввело нас в заблуждение, что настоящий девственный коралловый риф населен разноцветными, но крохотными рыбками размером с аквариумных. Всего лишь два столетия назад это было миром, где корабли сталкивались с целыми стадами китов, а акулы встречались столь крупные и в таком изобилии, что поднимались вверх по рекам для охоты на домашний скот. Северные острова Лайн, решили ученые, предоставляют возможность проследить за постепенным уменьшением численности людей и, как они подозревают, увеличением размера животных. Ближе всех к экватору расположен Киритимати, известный также под названием острова Рождества, крупнейший в мире коралловый атолл с населением в 10 тысяч человек на 321 квадратном километре суши. Затем идет Табуаэран (он же остров Фаннинга) и крохотный Тераина (Вашингтон) площадью 14,2 километра с населением 1900 и 900 человек соответственно. Затем Пальмира, с 10 научными сотрудниками – и еще в 48 километрах затопленный остров, от которого остался лишь когда-то окружавший его прибрежный риф: Кингмен.

Помимо копры – сушеных кокосов – и нескольких свиней для местного потребления, на Киритимати – острове Рождества – нет сельского хозяйства. Тем не менее в первые дни экспедиции 2005 года, организованной Сала, исследователи на борту «Уайт Холли» были поражены потоком питательных веществ из четырех деревень острова и слизью, которой, как они обнаружили, покрыты рифы, где активно ловили питающихся водорослями рыб-попугаев. У Табуаэрана разлагающееся железо затонувшего грузового судна питает еще больше водорослей. У крохотного перенаселенного Тераина вообще не водится ни акул, ни луцианов. Здесь люди используют ружья для охоты в прибое на морских черепах, желтоперых тунцов, красноногих олуш и бесклювых дельфинов. Риф покрыт слоем зеленых водорослей в 10 сантиметров толщиной.

Самый северный, покрытый водой риф Кингмен был когда-то размером с остров Гавайи (называемый также Большим островом) и обладал соответствующим вулканом. Его кальдера теперь находится под лагуной, окружающее ее кольцо кораллов с трудом различимо. А поскольку кораллы живут в симбиозе с дружественными одноклеточными водорослями, которым необходим свет, по мере погружения вершины Кингмена риф также будет разрушен – его западная часть уже потонула, придав остаткам форму бумеранга, позволившую «Уайт Холли» войти и бросить якорь в лагуне.

«Какая ирония, – поражается Джексон после того, как при первом погружении команда встретила 70 акул, – что старейший остров, погружающийся в пучину вод, подобно 93-летнему старику, которому до смерти остается не более 3 месяцев, самый здоровый в сравнении с другими, опустошенными людьми».

Вооружившись измерительной лентой, водонепроницаемыми планшетами и метровыми пластиковыми копьями для отгона зубастых местных жителей, команды ученых в гидрокостюмах подсчитывали кораллы, рыбу и беспозвоночных вокруг всего сломанного кольца Кингмена, собирая образцы до 4 метров по обеим сторонам от 25-метровых поперечных линий, проложенных ими под прозрачным Тихим океаном. Для исследования микробиологической базы всего рифового сообщества они засасывали слизь с кораллов, собирали водоросли и заполнили сотни литровых бутылок образцами воды.

Помимо преимущественно любопытных акул, недружелюбных луцианов, хитрых мурен и периодических стай полутораметровых барракуд, исследователи плавали сквозь вьющиеся стайки цезий, сидящих в засаде груперов-аргусов, кудреперов, абудефдуфов, рыб-попугаев, невероятного количества вариантов на тему желто-синих рыб-ангелов и полосатых, клетчатых и «в елочку» разновидностей черно-желто-серебряных рыб-бабочек. Невероятное разнообразие и мириады ниш кораллового рифа позволяют каждому из видов, столь близким по форме и внешности, находить разные способы выживания. Некоторые питаются только одним кораллом, некоторые только другим; третьи переключаются между кораллами и беспозвоночными; у четвертых удлиненные головы позволяют проникать в поры, где прячутся крохотные моллюски. Некоторые рыскают при свете дня, пока другие спят, а ночью меняются местами.

«Это похоже на посменное использование спальных мест на подводных лодках, – объясняет Алан Фридлендер из Гавайского океанического института, один из экспертов по рыбам данной экспедиции. – У парней вахты от четырех до шести часов, сменившиеся занимают освободившиеся койки. А те никогда не остаются незанятыми надолго».

Но как бы ни был полон жизни Кингмен, он – морской эквивалент оазиса в пустыне в тысячах километров от любой осмысленного размера земли, с которой можно было бы обмениваться семенами. 300–400 видов местных рыб – это меньше половины того, что можно увидеть в великом разнообразии коралловых рифов в треугольнике между Индонезией, Новой Гвинеей и Соломоновыми островами. Но в то же самое время последствия лова для аквариумов и избыточной рыбной ловли при помощи динамита и цианида довели эти места практически до разрушения и оставили без крупных хищников.

«В океане нет места, подобного Серенгети, где все были бы собраны вместе», – замечает Джереми Джексон.

И все же риф Кингмена, как и Беловежская Пуща, представляет собой машину времени, нетронутый кусочек того, что когда-то окружало каждую зеленую точку в этом большом синем океане. Здесь специалисты по кораллам находят с полдюжины неизвестных видов. Специалисты по беспозвоночным добывают странных моллюсков. Микробиологи открывают сотни новых бактерий и вирусов во многом потому, что еще никто никогда не пробовал описать микроскопическую вселенную кораллового рифа.

В душном грузовом отсеке трюма микробиолог Форест Ровер воссоздал в миниатюре лабораторию, возглавляемую им в Государственном университете Сан-Диего. Используя датчик кислорода всего лишь один микрон в поперечнике, подключенный к микросенсору и ноутбуку, его команда продемонстрировала, каким образом собранные ими ранее на Пальмире водоросли вытесняют живые кораллы. В сооруженные ими маленькие стеклянные кубы, наполненные морской водой, они пометили кусочки коралла и водоросли, разделив их столь тонкой стеклянной мембраной, что сквозь нее не могут просочиться даже вирусы. А вот сахара, производимые водорослями, могут, потому что они растворимы. Когда живущие на коралле бактерии начинают потреблять это дополнительное весьма питательное вещество, они поглощают весь доступный кислород, и коралл умирает.

Чтобы подтвердить открытие, микробиологи добавили в отдельные кубы ампициллин, чтобы убить гипервентилирующие бактерии, – и кораллы остались здоровыми. «В обоих случаях, – говорит Ровер, выбираясь из трюма на значительно более прохладный послеполуденный воздух, – выделяемое водорослями вещество убивает кораллы».

Так откуда же появляются эти сорные водоросли? «В обычной ситуации, – объясняет он, поднимая черные волосы, отросшие почти до пояса, чтобы шея проветрилась, – кораллы и водоросли находятся в счастливом равновесии, при этом рыбы питаются водорослями и укорачивают их. Но если качество воды вокруг рифа портится или из системы изымаются эти рыбы, водоросли берут верх».

В здоровом океане, таком как вокруг рифа Кингмен, миллион бактерий на миллилитр выполняют важнейшую работу по контролю движения питательных веществ и углерода через пищеварительную систему планеты. Вокруг загрязненных островов

Лайн те же пробы показывают в 15 раз больше бактерий. Забирая кислород, они душат кораллы, завоевывая места для роста большего числа водорослей, способных прокормить еще больше микробных бактерий. Джереми Джексон опасается именно этого скользкого цикла, а Форест Ровер соглашается, что все может пойти именно по этому сценарию.

«Микробы не особенно беспокоятся, здесь ли мы – или кто бы то ни было еще – или нет. Мы не самая интересная для них ниша. По сути, был лишь очень краткий период времени, когда на поверхности планеты был хоть кто-нибудь помимо микробов. Потом Солнце начнет расширяться, мы уйдем, и на миллионы и миллиарды лет останутся лишь микробы».

Они останутся, говорит он, пока Солнце не высушит последнюю каплю воды на Земле, потому что она нужна микробам для жизни и размножения. «Но при этом их можно лиофилизировать[47], и они останутся живы. На всем отправленном в космос есть микробы, несмотря на все наши усилия этого не допустить. А у оказавшихся там нет никаких причин не продолжать оставаться в живых миллиарды лет».

Единственное, что не под силу микробам, – это отвоевать Землю способом, которым пошли более сложные клеточные структуры, создавая растения и деревья, привлекающие к жизни на них еще более сложные формы жизни. Единственные структуры, создаваемые микробами, – покрытия из слизи, возврат к первым формам жизни на Земле. К величайшему облегчению ученых, этого пока не произошло на Кингмене. Стаи афалин сопровождают лодки ныряльщиков к «Уайт Холли» и от нее, выпрыгивая из воды, чтобы поймать многочисленную летающую рыбу. Каждый подводный сектор исследований содержит все больше богатств, начиная от бычков, рыбы меньше сантиметра в длину, до скатов манта размером с маленький самолет, и сотни акул, луцианов и крупных каранксов.

Сами рифы, благословенно чистые, богаты столовыми, блюдообразными, дольными, мозговыми и цветочными кораллами. Временами стены из кораллов практически исчезают за цветными облачками небольших питающихся водорослями рыб. Парадокс, подтвержденный этой экспедицией, заключается в том, что их исключительное изобилие вызвано ордами голодных пожирающих их хищников. Под таким напором хищников мелкие травоядные размножаются еще быстрее.

«Это как вы стрижете газон, – объясняет Алан Фридландер. – Чем больше вы его укорачиваете, тем быстрее растет трава. Если вы оставите его в покое, скорость роста уменьшится».

Но при том количестве акул, которое живет у Кингмена, на это нет ни малейших шансов. Рыба-попугай, похожие на клюв резцы которой приспособлены для обгрызания самых прочных душащих кораллы водорослей, даже способна менять пол для поддержания невероятной скорости размножения. Здоровый риф поддерживает свою экосистему в балансе, обеспечивая уголки и расщелины, в которых мелкая рыба может укрываться достаточно долго для размножения до того, как станет пищей акул. В результате постоянного преобразования содержащихся в растениях и водорослях питательных веществ в маложивущую мелкую рыбу долгоживующие хищники, находящиеся на вершине пищевой пирамиды, накапливают основную биомассу.

Данные экспедиции впоследствии показали, что 85 % живой массы у рифа Кингмен приходится на долю акул, луцианов и прочих хищников. А какое количество полихлорвиниловых дифенилов прошло по пищевой цепочке и осело в их тканях, еще только предстоит выяснить.

За два дня до отплытия с Кингмена ученые экспедиции направили лодки для погружения к полукруглым островкам-близнецам, расположенным на северной оконечности рифа, имеющего форму бумеранга. На отмелях они обнаружили обнадеживающую картину: прекрасное сообщество колючих черных, красных и зеленых морских ежей, мощных пожирателей водорослей. В 1998 году температура Эль-Нипьо[48], взлетевшая выше нормы в результате глобального потепления, убила 90 % морских ежей Карибского моря. Непривычно теплая вода заставила коралловых полипов выплюнуть дружественные, живущие с ними в симбиозе и производящие фотосинтез водоросли, поддерживающие правильный баланс сахаров для выделяемых кораллами аммониевых удобрений и обеспечивающие их окраску. За месяц более половины рифов Карибского моря превратились в выбеленные коралловые скелеты, теперь покрытые слизью.

Как и во всем мире, кораллы на краю островков Кингмена пестрят белесыми шрамами, но активное поедание держит агрессивные водоросли под контролем, позволяя образующим корку кораллиновым водорослям постепенно склеить раненый риф. Медленно пробираясь между иглами морских ежей, ученые выходят на берег. Через несколько метров они оказываются на подветренной стороне горы ракушечника, где их ждет потрясение.

От края и до края каждый из островков прокрыт ломаными пластиковыми бутылками, обломками пенопластовых плотов, нейлоновыми сетями, одноразовыми зажигалками, шлепанцами в различной степени ультрафиолетового разложения, крышками от пластиковых бутылок разного размера, тюбиками из-под японского лосьона для рук и кучей разноцветных пластмассовых обломков, измельченных до неузнаваемости.

Единственные органические остатки – скелет красноногой олуши, обломки старой деревянной весельной шлюпки и шесть кокосов. На следующий день ученые возвращаются после последнего погружения и заполняют десятки мусорных мешков. У них нет иллюзии, будто они вернули риф Кингмена в девственное состояние, в котором он был до открытия его людьми. Азиатские течения принесут новый пластик; повышающиеся температуры выбелят новые кораллы – возможно, все, если только кораллы и фотосинтезирующие водоросли-партнеры не смогут быстро выработать новых условий симбиоза.

Даже акулы, как они теперь понимают, несут на себе следы человеческого вмешательства. Только одна из тех, что они видели за неделю на Кингмене, представляет собой двухметровое чудовище; все остальные явно подростки. Это означает, что за последние двадцать лет здесь побывали охотники за акульими плавниками. В Гонконге за тарелку супа из акульего плавника можно выручить до 100 долларов. Отрезав грудные и спинные плавники, охотники сбрасывают изуродованных, еще живых акул обратно в море. Без рулей они опускаются на дно и задыхаются. Несмотря на кампании по запрету этого деликатеса, в менее удаленных водах около 100 миллионов акул погибают подобным образом. Присутствие такого количества энергичного молодняка по меньшей мере внушает надежду, что достаточно акул для возобновления численности популяции избегло ножа. И вне зависимости от полихлорвинилдифенилов они явно процветают.

«Каждый год, – замечает Энрик Сала, наблюдая за ними в свете прожектора с борта «Уайт Холли», – люди убивают 100 миллионов акул, в то время как акулы атакуют не более 15 людей. Это непохоже на честный бой».

Энрик Сала стоит на берегу атолла Пальмира, ожидая приземления небольшого турбовинтового самолета на взлетно-посадочную полосу, построенную во времена, когда мир официально находился в состоянии войны, чтобы забрать участников экспедиции обратно в Гонолулу – это трехчасовой перелет. Оттуда они разъедутся по миру и увезут с собой данные. Их следующая встреча будет электронной, а затем на страницах совместных работ, проверенных друг за другом.

Светло-зеленая лагуна Пальмиры чиста и прозрачна, ее тропическое великолепие терпеливо стирает осыпавшиеся бетонные блоки, в которых теперь гнездятся темные крачки. Самая высокая местная постройка, бывшая антенна радара, наполовину проржавела; через несколько лет она полностью исчезнет среди кокосовых пальм и миндальных деревьев. А если вместе с ее падением закончится и вся человеческая деятельность, Сала полагает, что быстрее, чем мы ожидаем, рифы северных островов Лайн станут столь же сложными, какими были последние несколько тысяч лет, пока их не открыли люди с сетями и рыболовными крючками. (И крысами: возможно, живущим на борту, самовосполняющимся запасом пищи полинезийских моряков, осмелившихся пересечь этот бесконечный океан, имея лишь каноэ и храбрость.)

«Даже с учетом глобального потепления я думаю, что рифы восстановятся за двести лет. Кое-где. В некоторых местах множество крупных хищников. Другие будут покрыты водорослями. Но со временем морские ежи вернутся. И рыба. А затем и кораллы».

Даже акулы несут на себе следы человеческого вмешательства.

Его густые брови поднимаются все выше, чтобы представить все это. «Если через 500 лет вернется человек, он придет в ужас от одной мысли о прыжке в океан – так много пастей будут его дожидаться».

Джереми Джексону за шестьдесят, он был самым старшим экологическим политиком данной экспедиции. Однако большинству других участников, в том числе Энрику Сала, чуть за тридцать, а некоторые вообще еще только аспиранты. Они из того поколения биологов и зоологов, кто все чаще добавляет к своим званиям слова «охрана окружающей среды». Неизбежно их исследования включают созданий, затронутых или просто покалеченных нынешним хищником, возглавляющим общемировую пирамиду, их собственным видом. Если в течение 50 лет ничего не изменится, они знают, что коралловые рифы будут выглядеть совсем иначе. Все ученые и реалисты при одном только взгляде на процветание обитателей рифа Кингмен, живущих в выработанном ими природном балансе, укрепляются в своем решении восстановить это равновесие – с человеком, которому останется лишь восхищаться.

Кокосовый краб, самое крупное сухопутное беспозвоночное, ковыляет мимо. Вспышки чистого белого среди листьев миндаля над головой – новое оперение птенцов прекрасных крачек. Снимая солнечные очки, Сала качает головой.

«Я восхищаюсь, – говорит он, – способностью жизни цепляться за что угодно. Имея возможность, она проникает повсюду. Такие созидающие и вроде бы умные виды, как наш, должны найти способ достигнуть баланса. Конечно, нам многому нужно научиться. Но я не ставлю на нас крест». У его ног тысячи крохотных дрожащих ракушек шевелятся под крабами-отшельниками. «Даже если нет: если планета сумела восстановиться после пермского периода, сможет и после человеческого».

С людьми или нет, но последнее вымирание видов закончится. Какой бы отрезвляющей ни была текущая последовательная потеря видов, это не еще один пермский период и тем более не вредоносный астероид. И все еще есть море, осажденное, но бесконечно созидающее. И пусть ему потребуется 100 тысяч лет на поглощение всего того углерода, который мы выкопали из Земли и отправили в воздух, оно превратит его обратно в раковины, кораллы и кто знает, во что еще. «На уровне генов, – отмечает микробиолог Форест Ровер, – отличие между кораллами и нами незначительно. Это сильное молекулярное подтверждение нашего происхождения из одного и того же источника».

Совсем недавно по меркам исторического времени вокруг рифов роились 350-килограммовые луцианы, треску из моря можно было черпать корзинами, а устрицы пропускали через себя всю воду Чесапикского залива каждые три дня. Берега планеты кишели миллионами морских коров, котиков и моржей. А потом всего лишь за пару столетий коралловые рифы были сровнены, растительный слой морского дна вычищен подчистую, в месте впадения Миссисипи образовалась мертвая зона размером с Нью-Джерси, и мировые запасы трески серьезно сократились.

Но несмотря на механизированный излишний отлов спутниковые устройства слежения за движением рыбы, сброс нитратов и продолжающееся избиение морских млекопитающих, океан все еще больше нас. И поскольку доисторический человек не мог на них охотиться, это еще одно место на Земле, где, помимо Африки, крупные создания избегли межконтинентального вымирания мегафауны. «Численность подавляющего большинства морских видов сильно подорвана, – говорит Джереми Джексон, – но они все еще существуют. Если люди действительно уйдут, большая часть сумеет восстановиться». Даже, добавляет он, если глобальное потепление или ультрафиолетовое излучение выбелит до смерти Кингмен и австралийский Большой барьерный риф, «им всего лишь 7000 лет. Все эти рифы раз за разом разрушались ледниковыми периодами, и им приходилось формироваться заново. Если Земля продолжит становиться теплее, новые рифы появятся севернее и южнее. Мир всегда менялся. Это не постоянное место».

В полутора сотнях километров к северо-западу от Пальмиры следующая видимая окруженная морской синью клякса земли – поднявшийся из тихоокеанских глубин атолл Джонстона. Как и Пальмира, когда-то он был авиабазой ВМС США, но в 1950-х превратился в место испытаний баллистических ракет Тор. Здесь были взорваны двенадцать термоядерных боеголовок; и еще одна неисправная рассыпала остатки плутония по острову. Позже, когда тонны зараженной радиацией почвы, кораллов и плутония были «списаны в запас» на свалку, Джонстон стал местом уничтожения химического оружия, последовавшего за окончанием холодной войны.

До закрытия завода в 2004 году здесь сжигали нервнопаралитический газ зарин из России и Восточной Германии, а также Агент-Оранж, полихлорбифенилы, полициклические ароматические углеводороды и диоксины из США. Площадью чуть меньше 3 квадратных километров, атолл Джонстона представляет собой одновременно морской Чернобыль и Арсенал Роки-Маунтин – и, как и в случае последнего, теперь он превращен в национальный заповедник США.

Местные ныряльщики сообщают, что видели рыбу-ангела с рисунком в «елочку» на одной стороне и чем-то напоминающим кошмар кубиста на другой. Но несмотря на путаницу с генами атолл Джонстона – не пустыня. Коралл выглядит достаточно здоровым, пока еще справляющимся – или, возможно, свыкшимся – с ростом температур. Даже белобрюхие тюлени присоединились к гнездящимся здесь тропическим птицам и олушам. На атолле Джонстона, как и в Чернобыле, худшие надругательства над природой могут ее подорвать, но никогда столь же серьезно, как наш злоупотребляющий ею стиль жизни.

Возможно, когда-нибудь мы научимся контролировать наши аппетиты или скорость нашего размножения. Но предположим, что до этого нечто неправдоподобное сделает это за нас. Всего лишь за несколько десятилетий без новых утечек хлоридов или бромидов в небеса озоновый слой пополнится и уровень ультрафиолетового излучения снизится. За несколько столетий, когда рассеется большая часть излишков промышленного СО^2, атмосфера и отмели остынут. Тяжелые металлы и токсины растворятся и смоются из системы. После переработки по-лихлорбифенилов и пластиковых волокон несколько тысяч или миллионов раз все самое несговорчивое окажется погребенным, чтобы в один прекрасный день преобразоваться или встроиться в мантию планеты.

Возможно, когда-нибудь мы научимся контролировать наши аппетиты или скорость нашего размножения.

Задолго до этого – за куда меньшее время в сравнении с тем, за какое мы остались без трески или странствующих голубей, – все плотины на Земле засорятся и прольются. Реки опять понесут питательные вещества к морям, в которых по-прежнему будет обитать большая часть живых существ, как это было задолго до того, как мы, позвоночные, впервые выбрались на эти берега.

Со временем мы опять попытаемся. Наш мир начнется сначала.

Кода

Наша Земля, наши души

Как говорится, живыми нам из этой жизни не выбраться – как и Земле. Плюс-минус через 5 миллиардов лет Солнце превратится в красного гиганта и вернет все внутренние планеты обратно в свою утробу. В это время на спутнике Сатурна Титане, где сейчас -180 °C, начнет таять водяной лед, и из его метановых озер может со временем выползти нечто интересное. Одно из них, ползя по органическим наносам, может встретить сброшенный сюда в январе 2005 года с космической станции «Кассини» зонд «Гюйгенс», который во время спуска за 90 минут работы своих батарей отправил нам фотографии похожих на русла рек каналов, спускающихся с оранжевых, засыпанных галькой высот песчаных морей Титана.

Сможем ли мы, люди, пережить и сохранить вместе с собой остатки Жизни, а не стереть ее?

К сожалению, кто бы ни нашел «Гюйгенс», он не поймет, откуда тот взялся или что мы когда-то существовали. Пререкания среди директоров проекта в NASA потопили план включения разработанного Джоном Ломбергом графического пояснения, на этот раз встроенного в алмаз, который сохранил бы осколки нашей истории по крайней мере на 5 миллиардов лет – достаточно для эволюции, чтобы создать новую аудиторию.

Но для тех из нас, кто находится на Земле здесь и сейчас, важнее другое: сможем ли мы, люди, пережить то, что многие ученые называют последним великим вымиранием видов нашей планеты, – пережить и сохранить вместе с собой остатки Жизни, а не стереть ее. Уроки естественной истории, читаемые как в летописях отложений, так и в наших, говорят о том, что долго так продолжаться не может.

Различные религии предлагают альтернативные варианты будущего, как правило, в других местах, правда, ислам, иудаизм и христианство говорят о правлении мессии на Земле в течение, в зависимости от версии, от семи до семи тысяч лет. А поскольку оно последует за событиями, которые существенно сократят население за счет гибели неправедных, получается довольно реалистично. (Если, конечно, не произойдет другого, о чем говорят эти три религии, – воскрешения мертвых, которое моментально приведет к жилищному и ресурсному кризисам.)

Но поскольку религии не сходятся во мнениях о том, кто является праведниками, то для согласия с любой из них требуется вера. Наука не предлагает никаких критериев для отбора, кроме как эволюции наиболее приспособленных, а среди последователей каждого из вероучений будет схожий процент сильных и слабых.

Что же касается судьбы планеты и других ее обитателей после того, как мы закончим наши дела с ней – или она с нами, – религии, конечно же, о ней умалчивают, если не хуже. Постчеловеческая Земля либо игнорируется, либо уничтожается, правда, в буддизме и индуизме она вновь начинается с нуля – как и вся вселенная, что похоже на повторение теории Большого Взрыва. (Пока этого не произойдет, правильным ответом, продолжится ли этот мир без нас, будет, по словам далай-ламы: «Кто знает?»)

В христианстве Земля плавится, но рождается новая. А поскольку ей не нужно Солнце – вечный свет Господа и Агнца разгоняет ночь, – это уже точно другая планета.

«Мир существует, чтобы служить людям, потому что человек – самое благородное из сознаний, – говорит турецкий ученый суфий Абдюльхамид Чакмут. – Существуют циклы жизни. Семя родит дерево, дерево родит фрукты, которыми мы питаемся, и, будучи людьми, мы возвращаем его. Все предназначено служить человеку. Если убрать из этого цикла людей, сама природа закончится».

Практика мусульманских дервишей, которой он учит, отражает понимание, что все, от атомов до галактики, движется циклически, в том числе и постоянно возобновляющаяся природа – по крайней мере, до сих пор. Подобно многим другим – хопи, индуистам, иудеохристианам, зороастрийцам, – он предупреждает о конце света. (В иудаизме должно закончиться само время, но только Бог знает, что это означает.) «Мы видим его признаки, – говорит Чакмут. – Гармония нарушена. Праведные в меньшинстве. Все больше несправедливости, эксплуатации, коррупции, загрязнения окружающей среды. Он происходит уже сейчас».

Знакомый сценарий: добро и зло наконец-то разделяются, заканчивая свой путь на небесах и в аду соответственно, а все остальное исчезает. Правда, говорит Абдюльхамид Чакмут, мы можем замедлить этот процесс – праведны те, кто пытается восстановить гармонию и ускорить восстановление природы.

Мир существует, чтобы служить людям, потому что человек – самое благородное из сознаний.

«Мы заботимся о наших телах, чтобы прожить более долгую жизнь. Мы должны делать то же для мира. Если мы будем его лелеять, поможем ему существовать как можно больше, мы отсрочим судный день».

Можем ли мы? Автор теории Геи Джеймс Лавлок предсказывает, что если ничего не изменится в ближайшем будущем, нам пора прятать важнейшие человеческие знания на полюсах, разместив их на носителе информации, не требующем электричества. Но Дейв Формэн, основатель общества «Земля прежде всего!», команды партизан окружающей среды, отказавшихся от мысли, что люди заслуживают место в экосистеме, теперь возглавляет Институт восстановления дикой природы, научно-исследовательский центр, созданный вследствие необходимости сохранения биоразнообразия и не требующей оправдания надежды.

Эта надежда подразумевает и требует сформировать «мегасвязи» – коридоры, проходящие насквозь через континенты, где люди поставят своей задачей сосуществование с дикой природой. Только в Северной Америке он видит необходимость как минимум в четырех: они должны пройти по разделяющим континент горным хребтам и соединить атлантическое и тихоокеанское побережья и северную Арктику. В каждый из них нужно будет заново поместить основных хищников и крупную фауну, отсутствующую со времен плейстоцена, либо наиболее близких к ним животных: африканских заменителей недостающих в Америке верблюдов, слонов, гепардов и львов.

Опасно? Но опасность должна окупиться для людей тем, что, по мнению Формэна и его коллег, в возвращенной в равновесие экосистеме у нас появится шанс на выживание. Если нет, то черная дыра, в которую мы сбросили всю остальную природу, поглотит и нас самих.

Этот план помогает Полу Мартину, автору теории вымирания «Блицкриг», поддерживать связи с Дэвидом Уэстерном из Кении, пытающимся не дать слонам повалить последнюю желтокорую акацию: пришлите хоть немного этих хоботных в Америку, умоляет Мартин. Дайте им опять питаться оранжевой маклюрой, авокадо и другими фруктами и плодами, вырастающими такими крупными, что только представители мегафауны могут их переварить.

И все же самый большой слон в посудной лавке размером с планету – тот, которого все сложнее становится игнорировать, как мы ни пытаемся. По всему миру каждые четыре дня человеческое население увеличивается на 1 миллион. И поскольку мы неспособны по-настоящему управиться с такими числами, они выходят из-под контроля и приведут к обвалу, как это случалось с любым другим видом, ставшим слишком многочисленным для своей ниши. И изменить это может только одно, если не прибегать к повсеместной жертве добровольного вымирания людей, – мы должны доказать, что интеллект действительно делает нас особенными.

Разумное решение потребует смелости и мудрости, чтобы подвергнуть наши знания испытанию. Оно будет горьким и болезненным, но не смертельным. Оно состоит в том, чтобы ограничить рождаемость до одного ребенка на каждую женщину, способную иметь детей.

Результаты этой драконовской меры, примененной справедливо, сложно предсказать с должной точностью: меньшее число рождений, к примеру, снизит детскую смертность, потому что для защиты каждого нового члена молодого поколения будут выделяться ресурсы. Используя средний прогноз ООН ожидаемой продолжительности жизни к 2050 году в качестве отправной точки, доктор Сергей Щербов, руководитель исследовательской группы Венского института демографии Австрийской академии наук и аналитик программы Мировое население, рассчитал, что произойдет с численностью населения, если с настоящего момента времени все способные к деторождению женщины будут рожать только одного ребенка (в 2004 году коэффициент был 2,6 на каждую женщину; и средний сценарий показывал, что к 2050 году он снизится до 2).

Разумное решение состоит в том, чтобы ограничить рождаемость до одного ребенка на каждую женщину, способную иметь детей.

Если все это начать завтра, нынешние 6,5 миллиарда населения сократятся на 1 миллиард к середине столетия. (А если мы продолжим действовать как сейчас, то достигнем 9 миллиардов.) С этого момента, если удерживать рождаемость на уровне одного ребенка на каждую женщину, жизнь для всех видов животных и растений на Земле коренным образом изменится. За счет естественной убыли нынешний раздутый пузырь человеческого населения прекратит надуваться с той же скоростью, что и раньше. К 2075 году мы сократим наше присутствие практически вдвое, до 3,43 миллиарда, а наше воздействие на природу еще сильнее, потому что результаты наших действий усиливаются цепными реакциями, запущенными в экосистемах.

К 2100-му, меньше чем за столетие с сегодняшнего дня, нас будет 1,6 миллиарда: мы вернемся к уровню XIX века, когда прорывы в энергетике, медицине и производстве продуктов питания удвоили нашу численность, а затем еще раз удвоили. В то время открытия казались чудесами. Сегодня, как и с любыми хорошими вещами, которых становится слишком много, мы позволяем себе еще что-нибудь исключительно на свой страх и риск.

При такой куда более управляемой численности, однако, мы сможем пользоваться всеми плодами прогресса, а также мудростью, позволяющей держать наше присутствие под контролем. Эта мудрость придет отчасти от потерь и вымираний, которых мы уже не можем предотвратить, но также и от растущей радости от взгляда на мир, становящегося с каждым днем все прекраснее. Доказательства не станут прятаться в статистике. Они будут за каждым окном, где свежий воздух с каждым годом все больше полнится голосами птиц.

Если же мы на это не пойдем и таким образом позволим нашей численности вырасти еще раз наполовину, как это предполагается, смогут ли наши технологии растянуть ресурсы еще больше, как это происходило некоторое время в XX веке? Мы уже слышали о появлении роботов. Расслабившись на палубе «Уайт Холли», наблюдая за проплывающими мимо акулами, микробиолог Форест Ровер натыкается на еще одну теоретическую возможность:

«Мы можем попробовать использовать лазеры или похожие лучи волн материи, чтобы удаленно построиться на других планетах или в других солнечных системах. Это будет много быстрее, чем посылать туда кого-нибудь. Может быть, мы сможем запрограммировать человека и создать его в космосе. Науки о жизни, быть может, снабдят нас такими возможностями. Не знаю, позволит ли физика. Но речь идет лишь о биохимии, так что нет причин, почему мы не смогли бы.

Если, конечно, – допускает он, – нет того, что именуют искрой жизни. Но придется пробовать нечто подобное, так как нет доказательств, что мы действительно можем переместиться туда за разумный промежуток времени».

Рис. 19. Плановая численность населения

Пунктирная линия – средний сценарий ООН: рождаемость 2,6 ребенка на женщину в 2004 году снижается к 2050 году до чуть больше двух.

Источник: отдел народонаселения департамента по экономическим и социальным вопросам секретариата ООН (2005).

Плотная линия – сценарий, предполагающий, что с настоящего момента времени у каждой женщины будет не более одного ребенка.

Источник: доктор Сергей Щербов, глава исследовательской группы Венского института демографии Австрийской академии наук.

График Джонатана Беннетта

Если мы сможем это сделать – найти где-нибудь достаточно большую для всех нас плодородную планету, голографически клонировать наши тела и перегрузить мысли через световые годы, – со временем Земля будет прекрасно себя чувствовать без нас. В отсутствие гербицидов сорняки (иначе именуемые биоразнообразием) заполонят наши промышленные фермы и огромные монокультурные коммерческие плантации сосны – правда, в Америке некоторое время большая часть сорняков будет кудзу. Это растение появилось примерно в 1876 году, когда его завезли из Японии в Филадельфию в качестве подарка США к столетию, и со временем кто-нибудь научится им питаться. А пока, без садовников, бесконечно выпалывающих это жадное растение, задолго до того, как пустые дома и небоскребы городов юга Америки падут, они могут исчезнуть под ярким глянцево-зеленым фотосинтезирующим одеялом.

С конца XIX века, когда, начав с электронов, мы дошли до управления самыми основополагающими частицами вселенной, человеческая жизнь менялась очень быстро. Одним из показателей этой скорости может служить то, что немногим более столетия назад – до изобретения радио Маркони и фонографа Эдисоном – вся музыка на Земле исполнялась исключительно вживую. Сегодня – лишь крохотная доля 1 %. Вся остальная воспроизводится электронным образом или транслируется, как и триллионы слов и изображений каждый день.

Эти радиоволны не умирают – подобно свету, они путешествуют. Человеческий мозг также испускает электрические импульсы на очень низких частотах: похожие (только слабее) на те радиоволны, которые используются для связи с подводными лодками. Однако экстрасенсы настаивают, что наши мозги способны передавать сигналы, и, при дополнительных усилиях, фокусироваться, подобно лазерам, и общаться на огромных расстояниях, и даже заставлять события происходить.

Это может казаться притянутым за уши, но так же выглядит определение молитвы.

Эманации наших мозгов, подобно радиоволнам, также должны продолжать движение – куда? Пространство сейчас описывается как расширяющийся пузырь, но эта архитектура все еще только теория. Двигаясь вдоль великих и таинственных кривых межзвездного пространства, можно предполагать, что волны наших мыслей могут со временем найти дорогу обратно.

Или даже что однажды – через большое время после нашего ухода, невыносимо тоскующие по прекрасному миру, из которого мы сами себя изгнали – нас, или нашу память, может вынести домой космической электромагнитной волной и поселить на нашей любимой Земле.

Благодарности

В июле 2003 года, устав наблюдать за засухой, жуками-короедами и пожарами, поглощавшими остатки аризонских лесов, которые так долго служили мне домом, в надежде на более мягкую погоду я сбежал в северную часть Нью-Йорка. Одновременно со мной к хижине моего друга пришел первый торнадо, ударивший по Катскилльским горам. На следующий день во время обсуждения, как избавиться от двухметрового куска молодой канадской ели, прошившего, подобно копью, карниз, мне пришло сообщение от Джози Глаузиуц.

Джози, редактор журнала Discovery Magazine, недавно прочла статью, написанную мной для Harper’s год назад, где я обрисовывал, как после бегства людей из Чернобыля на освободившееся пространство ринулась природа. Невзирая на наличие плутония, экосистема, окружающая разрушенный реактор, чувствовала себя лучше без нас. «Что будет, – спросила она, – если люди исчезнут отовсюду?»

Это был обманчиво простой вопрос, позволивший, как я понял в дальнейшем, взглянуть на мириады нынешних экологических проблем Земли с обезоруживающей точки зрения фантастической ситуации, в которой мы предположительно уже не существуем, но каким-то образом получили возможность увидеть, что же будет дальше. Увидеть и, быть может, чему-то научиться. Статья, которую Джози попросила меня написать, в попытке дать как можно более качественный ответ вылилась в книгу, так что я благодарен ей за такой прекрасный вопрос.

Мой агент, Николас Эллисон, не только понял, что книга получится интересной, но и нашел мне правильного редактора. Джон Пароли из Thomas Dunne Books/St. Martin”s Press обеспечивал мне постоянную поддержку, особенно когда исследования неизбежно заводили меня в темные места. Я в долгу перед Ником и Джоном не только за профессиональные умения и советы, но и за постоянные напоминания, почему я пишу эту книгу.

Создавать книгу, правдоподобно рисующую картину мира, продолжающегося без людей, означает оказаться в парадоксе почище буддийского: это невозможно без помощи большого количества людей на вторых ролях. Многие из них появились на этих страницах, и я в огромном долгу перед ними за помощь в понимании, как выглядит планета их глазами, сердцами, через их опыт. Помимо них было немало прочих, внесших жизненно необходимый вклад, но не вошедших в рассказ в качестве действующих лиц, пусть даже исключительно ради экономии: если бы я включил поучительные истории всех, эта книга была бы в четыре раза тяжелее.

Их них я глубоко благодарен Питеру Джессопу из строительной компании Integrity Development and Construction из Амхерста, штат Массачусетс, его коллегам Анне Новей, Кайлу Уилсону и Бену Гудэйлу. Вместе с архитекторами из Амхерста Крисом Риддлом и Лаурой Фитч они рассказали мне о таких особенностях каркасных конструкций, о которых я даже не подозревал, хоть и прожил в них большую часть жизни. Аналогично, день, проведенный с архитектором Эрином Муром и реставратором Аризонского государственного музея Крисом Уайтом в прогулке по Тусону, позволил по-новому взглянуть на город, который я когда-то звал своим домом, и показал, как много из тогдашнего соседства я никогда толком не видел. В Нью-Иорк-Сити ландшафтные архитекторы Лаура Старр и Стивен Уайтхауз, только что проведшие восстановление Баттери-Парк, поделились со мной многими интересными вещами, а также дополнительными вопросами, ответы на которые необходимо получить, чтобы рассказать о судьбе зданий, инфраструктуры и природной составляющей без постоянного обслуживания людьми.

Я также благодарен Стиву Клемантсу из Бруклинского ботанического сада, терпеливо потратившему несколько часов на мое образование, как и Деннис Стивенсон, Чак Петерс и заведующая гербарием Барбара Тирс из Нью-Йоркского ботанического сада. Сотрудники Бронкского зоопарка через дорогу от них – Эрик Сандерсон и его проект Маннахатта – служили для меня постоянным источником вдохновения. Чарльз Ситон из Управления нью-йоркским транспортом организовал мой маршрут по подземке, на котором Пол Шубер и Питер Бриффа умело и приветливо исполняли роль гидов. Я провел немало часов с заведующим кафедрой гражданского строительства колледжа Купер Юнион Джамилем Ахмадом и с многопрофильным ученым Тайлером Волком и физиком Марти Хоффертом из Университета Нью-Йорка. А благодаря Джерри Дель Туфо я теперь понимаю, что мост – это не просто способ оказаться на другой стороне.

Космос тянется так далеко от дома, как только мы можем представить; но мне повезло, что мой сосед – настоящий ракетный ученый. Астрофизик Джонатан Лунин из Университета Аризоны проделал немалую часть той восхитительной работы, которая принесла нам изображения и знания о внешних планетах. У него есть дар объяснять невероятно сложные космические теории языком, понятным не только студенту-первокурснику, но даже мне, и ему я обязан идеей использования шоу «Я люблю Люси» для демонстрации траектории радиосигналов.

Предыдущие задания позволили мне посетить многие из мест действия этой книги, но некоторое их количество я видел впервые. И в каждом из них я встречал людей, которым обязан за их знания, терпение и щедрость, не говоря уже об увлекательнейшем образовании.

Я благодарю кузенов из Эквадора Глорию, Бартоло и Лусиано Ушигуа: новое поколение лидеров запара, восстанавливающих свой народ.

Посещение польской и белорусской деревни Бяловежа Пужчи/Беловежской Пущи сродни визиту на святую землю. Это паломничество, которое я желаю совершить всем европейцам, пока это несравненное природное наследие не исчезло. Моя благодарность Ардржею Бобичу, Богдану Ярошевичу и Георгию Казульке не только за то, что они мне ее показали, но и за их беспримерную храбрость и принципы.

На прекрасном, но, увы, разделенном острове Кипр я побывал на Зеленой Линии благодаря Влодеку Сибору из Миротворческих сил Организации Объединенных Наций. Асу Мухтароглу из Министерства иностранных дел Турецкого Кирпа и ботаник Мустафа Кемаль Мераклы показали мне Варошу, Карпаз и много другого, как и садовод Хикмет Улучан. За Кирению я благодарю Кенана Атакола из Траста защиты окружающей среды CEVKOVA, Бертиля Уэдина, Фелисити Алкок и покойного Аллана Кавиндера – а также, за неоценимые советы и знакомства, давно живущего на Кипре американского гитариста, журналиста и романиста Энтони Уэллера.

В Турции я многим обязан помощи и воображению другого романиста, Элифа Шафака, который заодно познакомил меня с журналистами Эйюпом Каном и Дэвидом Джадсоном, редакторами стамбульской газеты Referans. Эйюп, в свою очередь, свел меня с колумнистом Метином Мениром. Все эти люди засыпали меня прекрасными идеями, едой, напитками и дружбой в количествах, невозможных для употребления одним человеком: узнать, что так бывает, – одно из преимуществ выездной работы. В Каппадокии мой превосходный гид, Ахмет Сезгин, отвел меня в Музей Невшехир, где я познакомился с археологом Муратом Эртуирулом Гюлязом, чью дружбу я надеюсь сохранить. А еще один прекрасный журналист, Мелис Шенердем, служил переводчиком во время разговора с ученым суфием Абдюль-хамитом Чакмутом из Образовательного и культурного общества Мевляна. Мне оказали честь, позволив увидеть танец его учеников-дервишей, и я благодарен им за напоминание, что людям доступна красота не только земная, но и неземная.

Вклад Дэвида «Ионы» Уэстерна в эту книгу состоит не только в днях вдохновенных разговоров – и месте пилота в его «Сессне», – но и в поколении коллег, которых он воодушевил на сохранение экосистемы его любимой экваториальной Африки. За доброту и многочисленные хорошие идеи я благодарю Саманту Расселл и Зиппи Ванакуту из Африканского центра охраны природы; Эванса Мгвани из Университета Найроби и доктора Хелен Гикохи из Фонда африканской дикой природы.

Корреспондент Chicago Tribune Пол Салопек предложил много удачных мест в Африке для упоминания в этой книге. Долгие беседы за ужином в Найроби с Келли Уэстом из Регионального восточноафриканского офиса Международного союза охраны природы и Оскаром Симсом из Envision Multimedia оказались решающими для связывания вопросов охраны окружающей среды в Африке с темой книги. В Кении несколько гидов и натуралистов показывали мне места и животных, которые я бы сам никогда не нашел: Дэвид Кимани, Фрэнсис Кахута, Винсент Киама, Джо Нженга, Джозеф Мотонгу, Джон Ахало, заместитель смотрителя парка Катрин Вамбани и директор по образованию Люси Макози из Тсаво, и, в Масаи-Мара, Лемерия Нчое и Партуа Оле Сантиан.

За Танзанию я благодарен Джозефу Бифу из Олдувайского ущелья и Брауни Мтаки, показавшему мне самое интересное в Серенгети. На озере Танганьика Карен Цвик и Майкл Уилсон из Института Гудолла в Кигоме и Гомбе были невероятно гостеприимны и охотно делились знаниями, так что дни пути к ним были полностью оправданы. Однажды поздним вечером докторант Университета Нью-Йорка Кейт Детвилер объяснила мне теорию, на понимание которой я тщетно потратил немало времени. Я особенно благодарен лимнологу[49] Энди Коэну из Университета Аризоны за предложения, приведшие меня ко всем этим людям, и за глубокие познания об этом регионе.

Разрешение на посещение корейской демилитаризованной зоны было доброжелательно и быстро выдано Вооруженными силами США в Корее и армией Республики Корея. Моя подготовка прошла при поддержке доктора Джорджа Арчибальда из Международного фонда охраны журавлей и его коллег из Форума ДМЗ: Холла Хили, доктора И.О. Уилсона из Гарварда и доктора Ким Ке Чунг из Пенсильванского государственного университета. В Южной Корее меня с непревзойденной добросовестностью принимала Корейская федерация движения за охрану окружающей среды, одна из самых впечатляющих неправительственных организаций, которые я знаю. Я нежно благодарю моих спутников Ан Чанг Хе, Ким Кьонг Вона, Парк Йонг Хака, Йин Ик Тае и особенно Ма Чен Юна, одного из самых думающих, способных и целеустремленных людей, с которыми я имею удовольствие быть знакомым.

В Англии в 50 километрах от лондонского Тауэра я обнаружил настоящую живую драгоценность: исследовательский центр Ротамстед. Я благодарен Полу Полтону за демонстрацию великолепного ротамстедского архива и Ричарду Бромилоу и Стиву МакГрату за обсуждение их работы с добавками и загрязнителями почвы. Далее к югу мое понимание пейзажа во многом обязано путешествию по Дартмуру с археологом из Тэвистока Томом Гривсом и разговору с географом из Университета Эксетера Крисом Каселдайном. А на пляже южного побережья Британии Ричард Томпсон из Университета Плимута подключил меня к исследованию пластмасс, ставшему одной из самых устойчивых – во всех смыслах слова – метафор непреднамеренных последствий. Спасибо ему и его студенту Марку Брауну, а также предложенным ими экспертам по пластмассам из США: Тони Эндради из Исследовательского треугольника Северной Каролины и капитану Чарльзу Муру из Центра морских исследований Ал гита.

Посетить нефтехимический комплекс, растянувшийся от Хьюстона до Галвестона, одновременно просто и невероятно сложно. Просто, потому что его невозможно упустить – на этом изгибе побережья Техасского залива он вездесущ. Сложно получить доступ на нефтеперерабатывающие и химические заводы по причинам, связанным с сохранением коммерческой тайны или другим, менее оправданным. Журналистов воспринимают во многом как отравляющие вещества – понятный, но прискорбный защитный рефлекс. Я благодарен Хуану Паррасу из Южного университета Техаса за выполненный для меня сбор данных; за открытость и откровенность, с которыми меня всегда встречали в Texas Petrochemicals – директору по безопасности окружающей среды Максу Джонсу, а в Valero Refining в Техас-Сити – сотруднику по связям с общественностью Фреду Ньюсому. В том же регионе несколько ученых и экологов помогли мне представить, как выглядел мир до – и, возможно, после – яркой, но проблематичной интрижки с производными нефти: Джон Джэйкоб из Техасской программы охраны прибрежного водосбора, Брэндон Кроуфорт из Фонда защиты природы, Сэмми Рэй из Texas A&M-Galveston и, в особенности, биолог, специалист по болотам Энди Сипоч из Департамента национальных парков и дикой природы Техаса.

За Национальный пар Роки-Флэтс я благодарен Карен Лутц из Службы рыбных ресурсов и дикой природы США; Джо Легерру из Министерства энергетики США; Джону Рампу, Джону Коней и Бобу Найнингеру из компании Kaiser-Hill. За бывший Арсенал Роки-Маунтин я говорю «спасибо» управляющему заповедником Дину Рандлу и Мэтту Кэйлесу. Панамский антрополог Стэнли Некадон Морено из Смитсоновского исследовательского института тропиков снабдил меня экологическим контекстом для монументальной действительности Панамского канала, которую мне любезно продемонстрировали Абдиэль Перес, Модесто Эчеверс, Джонни Куэвас и Билл Хуфф. На Северо-Западных Территориях арктический гид и пилот «Тундры» Том Фаэсс показал мне с борта самолета или в пешем походе знаменитые области канадской дикой природы, включая регион добычи алмазов, а корпорация ВНР (теперь BHP-Billiton) любезно устроила мне экскурсию по алмазной шахте Екати и предоставила возможность испытать ни с чем не сравнимые ощущения, дав подержать в руках кусок неокаменевшего красного дерева возрастом 52 миллиона лет.

В детстве я мечтал стать ученым, только никогда не мог понять, каким именно, потому что мне было интересно решительно все. Как я мог стать астрономом, если это означало не стать палеонтологом? Счастье быть журналистом в том, что у меня есть шанс общаться с блестящими учеными из самых разных областей и в таком количестве прекрасных мест. Путешествие с археологом Артуром Демарестом в Дос-Пилас в Гватемале останется в числе самых памятных в моей жизни. Как и посещение Чернобыля с атомными физиками Андреем Демиденко и Володей Тихим, а также с ландшафтным архитектором Дэвидом Хулсе, системным аналитиком Китом Ларсеном и покойным руководителем образовательных программ по защите окружающей среды Джоном Балдуином из Университета Орегона, которого нам так не хватает. Несколько лет назад, когда я писал статью об Антарктике благодаря Национальному научному фонду и Los Angeles Times Magazine, и ученый-оптик Рэй Смит, биолог Барбара Презелин из Калифорнийского университета в Санта-Барбаре и молекулярный биолог Денеб Каренц из Калифорнийского университета в Сан-Франциско поделились со мной результатами своих передовых исследований об уменьшении озонового слоя, не потерявших своей значимости по сей день. А за несколько путешествий в Амазонию герпетолог[50] Билл Ламар все углублял мои познания. Ближе к дому я был глубоко тронут посещением Гарвардского леса с Дэвидом Фостером и старых лесов Орегона с геологом Фредом Свэнсоном из Службы лесов США и философом и писательницей о природе Катлин Дин Мур.

Я все еще наслаждаюсь воспоминаниями о разговоре с экспертом по вымиранию из Смитсоновского института Дугом Эрвином. Моя благодарность за готовность объяснять результаты многолетних научных расследований также распространяется на биолога-исследователя рыбных хозяйств Диану Папулиас; этноботаника Гэри Пола Набана; специалиста по опасным материалам Энрика Медину; инженера по оценке рисков Боба Роберста; «мусоролога» из Стэнфорда Уильяма Ратье; палеоорнитолога Дэвида Стедмена, нашедшего последних гигантских ленивцев в карибских пещерах; орнитолога Стива Хилти, чьи исчерпывающие справочники птиц добавили веса как моему багажу, так и словам; и биолога-антрополога Питера Уоршалла, сумевшего очевидным образом свести все воедино. Инженер по ядерной безопасности Дэвид Лохбаум из Союза озабоченных ученых и технических директор по ядерным операциям Алекс Марион из Института ядерной энергетики внесли неоценимый вклад в мое понимание святая святых АЭС. Благодарю также сотрудника по связям с общественностью Института ядерной энергетики Митча Сингера, Сьюзан Скотт из Пилотного подземного хранилища Министерства энергетики США, а также энергетическую компанию Arizona Public Service за доступ на АЭС в Пало-Верде. Я выражаю восхищение Грегори Бенфордом, физиком Калифорнийского университета в Ирвине и автором, получившим премию Nebula за научно-фантастический роман, за помощь в размышлении о времени, прошедшем и будущем – а это непростая задача.

Палеонтолог Ричард Уайт помог Тусонскому международному музею дикой природы, который он возглавляет, вырасти в исследовательский и образовательный центр – подобно многим другим известным музеям, первые экспонаты которых были трофеями охотников на крупную дичь. Я побывал там впервые с палеоэкологом Полом Мартином, называющим его местом для размышления. Особая благодарность Полу Мартину за многие увлекательные часы и светлые мысли, а также за предложения, проистекающие из его глубокого знакомства с канонической научной литературой, посвященной вымиранию, включающую немало работ, противоречащих его теории. Мой последний разговор на эту тему с С. Вэнсом Хайнсом помог мне поместить соперничающие школы в контекст, показывающий совместный вклад каждой из них.

Я не могу в полной мере выразить всю глубину благодарности Джереми Джексону и Энрику Сала за приглашение присоединиться к экспедиции 2005 года Института океанографии Скриппса к островам Лайн в южной части Тихого океана – и за месяцы разговоров и обучения, до и после. Столько ученых в этом путешествии так многому меня научили, что выбор лишь немногих из них для описания экспедиции в последней главе книги никоим образом не может отражать, как я благодарен им всем. Моя признательность морскому экологу и соглаве исследований Стюарту Сандину из Скриппса; микробиологам Робу Эдвардсу, Ольге Пантос и в особенности Форесту Роверу из Государственного университета Сан-Диего; филиппинскому биологу – специалисту по беспозвоночным Макелю Малэю; специалистам по коралловым рифам Дэвиду Обуре из программы Исследований и развития прибрежных зон Индийского океана (CORDIO) и Джиму Марагосу из Службы рыбных ресурсов и дикой природы США; ихтиологам Эдварду ДеМартини из Национального управления океанических и атмосферных исследований и Алану Фридландеру из Гавайского океанического института; морскому ботанику Дженнифер Смит из Калифорнийского университета в Санта-Барбаре; эксперту по заболеваниям кораллов Лиз Динсдэйл из австралийского Университета Джеймса Кука; двум аспирантам из Скриппса, находящимся на пути к делу жизни: Стиву Смриге и Мелиссе Рот. Немалый вклад в мое образование во время этой экспедиции внесли также офицер, отвечающий за безопасность ныряльщиков, Майк Лэнг, кинопродюсер Соме Саммерхэйс и фотограф Зафер Кизылкайа. Эколог Алекс Уэгман, работающий на Пальмире, был полезным источником знаний об экологии сухопутной части атолла. И, наконец, хочу поблагодарить капитана Винсента Бакена и команду научно-исследовательского судна «Уайт Холли», чье искусство и гостеприимство позволило всем остальным заниматься наукой.

Я обязан пониманием гидратов метана и связывания углерода Чарльзу Брайеру, Хью Гутри и Скотту Кларе из Национальной лаборатории энергетики и технологии в Моргантауне, Западная Вирджиния, и Дэвиду Хоукинсу из Совета по защите природных ресурсов. Сьюзан Лапис из South Wings и Джуди Бондс из Coal River Mountain Watch показали мне призраки прежних гор Западной Вирджинии, а также что такое встреча и борьба с подобным опустошением. Моя благодарность также содиректору Монике Мур из Pesticide Action Network Северной Америки за информацию о влиянии на здоровье сельскохозяйственной химии; ведущему научному сотруднику Дэвиду Олсону из Колорадской горной школы за помощь в определении срока жизни металлических сплавов; и специалисту по планетам Каролин Порко из Проекта Кассини за мысли о внеземных (в буквальном смысле слова) образах. Доктор Томас Ксиазек, начальник Подразделения по отдельным возбудителям заболеваний Центра по контролю и профилактике заболеваний США, и доктор Джефф Дэвис, начальник медицинской службы и государственный эпидемиолог по инфекционным заболеваниям Висконсина, вернули меня на Землю благодаря их впечатляющей преданности своей отрезвляющей работе. Спасибо Майклу Мэтьюсу из Университета Миннесоты и Майклу Уилку из Государственного университета Уэйна за объяснения сложностей науки о погребениях, а также Майклу Пазару из Wilbert Funeral Services.

Как в обсуждениях, так и в своих, как всегда, удивляющих работах Ник Востром из Оксфорда подвергал сомнению мои соображения по различным вопросам. Я благодарю раввинов Майкла Гранта и Баруха Клейна, преподобного Родни Ричардса, Тодда Страндберга из Rapture Ready, суфия Абдюльхамита Чакмута, преподобного Хьон Гак Сунима и его святейшество далай-ламу за их разнообразные, дающие почву для размышлений мысли о судьбах Земли после нашего ухода. Каждый из них представляет одну из великих религий мира, но то, что больше всего произвело на меня впечатление, так это их гуманизм – качество, присущее и Лэсу У. Найту из VHEMT, который стремится закончить человеческий эксперимент над природой, и Дэйву Формену из Института восстановления дикой природы, который хотел бы сохранить нас, но в содружестве, а не в конфликте, с другими видами, обитающими на нашей планете. Я особенно благодарен доктору Вольфгангу Лутцу из программы Мирового населения и его коллеге доктору Сергею Щербову из Венского института демографии Австрийской академии наук за помощь в переводе основных элементов формулы в простые числа – в числа, с которыми, в буквальном смысле слова, мы можем жить. Все мы.

Я глубоко благодарен Жаклин Шарки, возглавляющей кафедру журналистики в Университете Аризоны, и Центру изучения Латинской Америки этого же университета за предложение совместить ежегодный семинар по журналистике с моей работой в Панаме. Аналогично путешествие в Эквадор, где мне во многом помогала приглашенный продюсер Нэнси Хэнд, было поддержано моими партнерами из Homelands Productions, служащими постоянным источником вдохновения: Сэнди Толаном, Джоном Миллером и Сесилией Вэйсман.

Многочисленные друзья, родственники и коллеги поддерживали меня в самых важных моментах исследований и написания этой книги, внося вклад от чисто практического до интеллектуального, морального и мистического (не говоря уже о кулинарном), – и все подсказывали идеи и подпитывали меня энергией, когда это было особенно нужно. За советы, критику, озарения, любовь, веру, еду и свободные комнаты спасибо Элисон Деминг, Джеффу Джекобсону, Марни Эндрюсу, Драму Хэдли, Ребекке Уэст, Мэри Колкинс, Карлу Кистеру, Джиму Шлею, Барри Лопесу, Дебре Гуортни, Чаку Боудену, Мэри Марте Майлс, Биллу Уингу, Терри Уиндлингу, Биллу Поснику, Пэт Ланье, Констанце Виейра, Диане Хэдли, Тому Миллеру, Теду Роббинсу, Барбаре Ферри, Дику Кэмпу, Джону Хиппсу, Кэролайн Корбин, Кларку Стрэнду, Пердите Финн, Молли Уилрайт, Марвину Шейверу и Джоан Краветс, и особая благодарность моему помощнику по исследованиям Джули Кентор. В этот список входят целые семьи: Нубар Алексанян, Ребекка Кох и Эбби Кох Алексанян; Карен, Бенинго, Элиас и Альма Санчес-Эппл ер; и Рошелль, Питер, Брайан и Пахуа Хоффман.

Я также в долгу перед художниками, чьи работы украшают эти страницы. Цифровой волшебник Маркли Бойер оживил данные для проекта Маннахатта. Януш Корбел долго фотографировал великолепие польской части Беловежской Пущи по тем же страстным причинам, которые заставляют Вивиан Стокман документировать отсутствующие горы Западной Вирджинии. Археолог Мурат Эртуирул Гюляз и биолог Джим Марагос передали фотографии, отражающие их деятельность под поверхностью: подземные города центральной Турции и тихоокеанский коралловый риф. Фотограф Arizona Republic Том Тингл предоставил внутренний вид королевства, в которое мало кто рискует войти, но при этом все с ним в буквальном смысле слова связаны в повседневной жизни, – ядра атомного реактора.

Фотографии Питера Йетса распадающейся Вароши, Кипр, особенно трогательны: тридцать лет тому назад он встретил там свою жену. Символично, что когда он делал снимок, травинка попала на объектив и частично закрыла фасад заброшенного отеля; с его разрешения, она была вырезана Ронном Спенсером из Sole Studios. Ронн и его коллега Блэйк Хайнс также профессионально обработали цветные фотографии для включения в черно-белом варианте в книгу.

Репродукция аннаполисского иллюстратора Филлис Сарофф воскрешенного странствующего голубя в полете не может полностью передать нежно раскрашенный оригинал, но полученная от нее черно-белая версия по-своему прекрасна. И я никогда не смогу выразить, насколько я признателен Карлу Бюэллу за рисунки литоптерна, гигантского ленивца и нашего предка австралопитека, сделанные специально для этой книги.

Вклад художника Джона Ломберга много больше, чем простая репродукция силуэтов, нарисованных им для межзвездных кораблей «Вояджер». Видение Джона показывает, как искусство может в буквальном смысле слова вылетать далеко за пределы предполагаемых границ и удивлять нас проявлениями духа, чувствующего свою связь с вечностью. Его действия по сохранению звуков и изображений, отражающих этот дух, – действительно одно из самых долговечных достижений человечества. Я глубоко признателен ему, а также манхэттенским реставраторам Барбаре Аппельбаум и Полу Химмелыптейну не только за то, что они сделали для этой книги, но и за то, что они делают для всех нас.

В Мастерской металфизической скульптуры, тусонской мастерской-литейной, Тони Бэйн и Джей Люкер сохраняют выражение человечества в наиболее стойком металлическом сплаве – бронзе. Я познакомился с ними через скульптора, который, по невероятному стечению обстоятельств, является моей женой, Беки Кравец. Знать, что у бронзовых скульптур, таких изящных фигур, которые она создает, есть больше шансов сохраниться до конца земных времен, чем у чего-либо еще, созданного человеком, кажется мне абсолютно справедливым и правильным. Ну и напоследок сильное преуменьшение: без нее этой книги просто не было бы.

А вот еще одно: каждому из нас, людей, стоит поблагодарить мириад других видов. Без них мы бы не могли существовать. Это правда, и мы не можем себе позволить их игнорировать не более чем я могу игнорировать мою драгоценную жену – или нашу милую мать Землю, родившую и поддерживающую всех нас.

Без нас Земля смирится и выживет; без нее, однако, мы не могли бы даже существовать.

Алан Вейсман

Предметный указатель

ВНР Billiton Diamonds

BP

авария на

Агентство по охране окружающей среды и

Constantia, отель (Вароша, Кипр)

см. также Palm Beach, отель «Das Lied fon der Erde» (Малер)

Dow

Ducks Unlimited

Goodyear Tire & Rubber Company

ISP

Life Magazin

Marathon

New Scientist Magazine

Palm Beach, отель (Вароша, Кипр)

см. также Constantia, отель Sterling Chemical

авария на Texas

Petrochemical

Valero

Valero Energy Corporation и

VHEMT (Движение борцов за добровольное исчезновение человечества как биологического вида)

Wilbert Funeral Services

WIPP (Пилотное подземное хранилище) (Нью-Мескика, США)

А

Абердарские болота (Кения)

Без людей

Дикая природа

Производство цветов

Электрическая изгородь

Агент Оранж

Азия

См. Юго-Восточная

Азия Айя-София (Стамбул, Турция)

Алахуэла, озеро (Панама)

Александрийская библиотека (Египет)

Альбатросы

Алюминий

Разложение

Амбозели, национальный парк

американский странствующий голубь

амурские тигры

Анкара (Турция)

Аппельбаум, Барбара

Аризоно-Сонорский музей пустыни

Аристотель

Армстронг, Луис

Арсенал Роки-Маунтин

атомное оружие

атомное оружие

атолл Джонстона

и избыток U-238

Роки-Флэтс

Хиросима/Нагасаки

Хэнфордская атомная резервация

(Вашингтон, США)

атомный распад

атомные бомбы, последствия

естественный распад

см. также Плутоний; Радиация;

Уран

Африка

африканский австралопитек

без людей

вымирание в

дикая природа и

и СПИД

и эволюция человека

масаи

национальные парки

палеолитический человек в

пустыня Сахара

рабство и

равнины Серенгети

фрагментация экосистемы

африканский австралопитек

Ахмад, Джамиль

Ашиклы-Хююк (Каппадокия, Турция)

Б

Байкал, озеро (Сибирь, Россия)

Байонна, мост

бактерия

зависимость от людей

Бакеланд, Лео

Бакелит

бальзамирование

мышьяк и

формальдегид

банковские хранилища

устойчивость

Бартольди, Фредерик Август

Бах, И.С.

Бейкер, Роберт

Бекаа, долина (Ливан)

Беларусь

радиоактивные осадки Чернобыля

Беловежская Пуща

Беловежская Пуща (Польша/

Беларусь)

разделение

Берри, Чак

бескрылая гагарка

Бессемер, Генри

Бетге, Ханс

«Бигль»

«Блицкриг», теория

Бобич, Андржей

Борглум, Гатсон

Браун, Марк

Бразос-де-Диос, река (Техас)

Браун, Вернер фон

Бриффа, Питер

бронзовая скульптура

расплавленная на оружие

бумага, выживание

бушмены ваата

Бюро переписи населения США

В

Вароша (Кипр)

без людей

заброшенные отели

Вашингтон, Джордж

Великая Китайская стена

Великобритания

без людей

береговая линия, мусор вдоль

Дартмур

Евротуннель

первые люди

подсечно-огневое земледелие

проект «Мусор»

римляне в

Ротамстед-Мэнор

сухопутный мост

вечная мерзлота

отложения метана

таяние

Виндскейл (Великобритания)

авария на АЭС

винил

разрушение

Во, Калверт

возрождение растений

в Нью-Йорке

в Чернобыле

война

Агент Оранж и Вьетнам

и экосистемы

контрас (Никарагуа)

см. также Корея

Волк, Тайлер

«Волшебная флейта» (Моцарт)

восстание мау-мау

Восточно-Африканская рифтовая

долина

«Вояджер», космические корабли

сообщение Золотой пластинки

Врангеля, остров (Северный

Ледовитый океан)

вши

зависимость от людей

вымирание человечества

VHEMT (Движение борцов за

добровольное исчезновение

человечества как биологического

вида)

биологическая атака

от бесплодия

от болезней

религия и

вымирания

болезни и

в Африке

в Северной Америке

домашние животные, выживание

климат и

людей см. вымирание людей

люди и (теория Блицкриг)

мегафауны

пермского периода

радиоактивность и

высоковольтные линии

электропередач

опасность для птиц В

ьетнам

Агент Оранж и

Г

Гавайи

газеты

экологический вред от

Галапагосские острова

Галвестон

без людей

Галвестонский остров

Гарвардский лес (Питерсхэм,

Мэриленд)

Гатун, озеро (Панама)

Гауди, Антонио

Геринг, Герман

гигантский ленивец

Гилберт, Джон Генри

гипотеза Геи

Гленн, Джон

глобальное потепление

и коралловые рифы

метан и

см. также Озон

ГМО (генетически

модифицированные организмы)

Гомбе, Национальный парк

Гомбе-Стрим

«Гражданин киборг: почему

демократические общества должны

соответствовать переработанному

человеку будущего» (Хьюс, Дж.)

Голубая мечеть (Стамбул, Турция)

горы

эрозия

снятие вершин для добычи угля

гранит, долговечность

Греческая республика Кипр

Гуам

Гудзон, Генри

Гудолл, Джейн

Гудьир, Чарльз

Гура, водопад (Кения)

Гюляз, Мурат Эртуирул

ГХВУ (гидрохлорфторуглероды)

Д

Дайк, Джордж Вон

далай-лама

Дарвин, Чарльз

Дартмур (Великобритания)

Двуокись углерода

и сжигание угля

улавливание

ДДТ

Дель Туфо, Джерри

Демарест, Артур

День Земли

дерево (как строительный материал)

разрушение

деревья

беловежские

внедряющиеся виды

возвращение

вырубка лесов

Гарвардский лес

Исследовательский центр

Ротамстед

китайское сальное дерево

Деринкуюу (Каппадокия, Турция)

дессикация

Детвиллер, Кейт

Джексон, Джереми

Джефферсон, Томас

Джонни Яблочное Зерно

Джонстона, атолл

как полигон испытаний ядерного

оружия

Джорджа Вашингтона, мост (Нью-

Джерси/Нью-Йорк, США)

дильдрин (пестицит)

ДМЗ (демилитаризованная зона,

Корея)

дикая природа

додо

вымирание

Дойл, Артур Конан

дома

без людей

Дос-Пилас (город майа)

Дрейк, Фрэнсис

Дрейк, Фрэнк

радиоприветствие в космос,

паранойя и

Е

европейский бизон (bison bonasus)

Екати, алмазная шахта (Канада)

Ж

железо

разрушение

в стали

животная жизнь

Америки, биологический обмен

между

домашние питомцы

вымирание

вымирание, люди и (теория

«Блицкриг»)

инсектициды и

ископаемые

ледниковый период и

мегафауна, охота на

охота и

плацентарные млекопитающие

сумчатые млекопитающие

хищники

3

Западная Вирджиния

снятие горных вершин

запара, индейцы

Заповедник прерий Техас-Сити

Зеленая революция

землетрясения

в Мехико-Сити

в Турции

и метро

и строительные стандарты

Земля

последние дни

последние дни, религия и

удары астероидов

«Земля прежде всего!»

Зальцман, Линда

заражение насекомыми

и растительная жизнь

Зона гражданского контроля (ЗГК,

Корея)

Дикая природа

И

И. Си. (инспектор)

Иерихон

«Изменения земли» (Кронон, У.)

Ик Таэ, Йин

Индиан Пойнт, АЭС

Институт восстановления дикой

природы

Институт океанографии Скриппса

Иордан, река

Искусство и литература

Александрийская библиотека

(Египет)

бронзовая скульптура

бумага, долговечность

долговечность

музеи и музейные хранилища,

надежность

Испано-Американская война

Й

Йонг Юн, Ма

К

Кавиндер, Аллан

Казулька, Георгий

канна

Каппадокия

история

подземный город

Хасандаг, года

Кенийская ассоциация

профессиональных гидов сафари

Кения

Абердарские болота

без людей

восстание мау-мау

гора

Гура, водопад

кикуйу, народ

Мзима-Спрингз

Момбаза

Олоргисайи, впадина

Тсаво

Туркана, озеро

экспорт срезанных цветов

Кения, гора (Кения)

кикуйу, народ

восстание мау-мау

Килиманджаро, гора (Танзания)

Кингмена, риф

Кипр

археологические находки

без людей

Греческая республика Кипр

греческий/турецкий патриотизм

девелоперы и

деревья

дикая природа

история

Турецкая республика Северного

Кипра

этническая рознь

см. также Вароша

Кирибати

Киритимати (остров Рождества)

(острова Лайн)

кислотный дождь

и растения

Китай

металлолом и

китайский айлант

китайское сальное дерево

Кларк, Уильям

Клем, Дэниэл

Кловис, люди

и вымирание животных

мегафауна, охота на

койоты

в Центральном парке

успех

Колинво, Поль

Колман, Джон

колониальный трубопровод

Колумб, Христофор

комары

процветание без людей

«Конец света» (Лесли)

конские широты

(Северотихоокеанский

субтропический водоворот)

кошки

выживание

как хищники

популяция

Корейское объединение Движения за

охрану окружающей среды (КОДООС)

Корея

ЗГК/ДМЗ

раздел

космос

астероиды

«Вояджер», космические корабли

исследование

и раздувающийся пузырь

«Пионер», космические корабли

радиоприветствие Фрэнка Дрейка

созвездие Геркулеса

теория Большого взрыва

электромагнитные радиоволны

«Я люблю Люси», передача

Коэн, Энди

кроманьонцы

Кронон, Уильям

Кросби, Альфред

Ксиазек, Томас

кудзу

Кук, Джеймс

Куньи, Каси

Курцвейл, Рэй

Куэвас, Джонни

Кьеркегор, Сёрен Обю

Кьюнг Вон, Ким

Л

Лавлок, Джеймс

Лайн, острова

как свалка оружия

лапландский подорожник

Лапта (Кипр)

ледниковые периоды

и вымирание видов

и растительная жизнь

Леман, Йоханнес

ленивцы

гигантский ленивец (Megatherium

americanum)

ископаемые

ленивец Шаста

ленни-ленапе, народ

Лес Болиголова (Нью-Йоркский

ботанический сад)

бронкские белки и

леса

Беловежская Пуща (Польша/

Белорусь)

Гарвардский лес (Питерсхэм,

Мэриленд, США)

Лес Болиголова (Нью-Йоркский

ботанический сад)

подсечно-огневое земледелие

Чернобыль

Лесли, Джон

Ли Бо

Либих, Юстус фон

Лики, Луис

Лики, Мери

Линкольн, Авраам

литоптерн (macrauchenia patachonica)

Ломберг, Джон

Лондон

без людей

Лос-Аламос, Национальная

лаборатория (Нью-Мексико, США)

Лоус, Джон Беннет

лошади (equus)

возврат к лошади Пржевальского

выживание

подселение в Америку

полосатые

львы

и рабство

Льюис, Мериуэзер

М

майя, цивилизация

археологические раскопки

богатство

жестокость

зарастание

захоронения

падение

сельское хозяйство

МакЭлрой, С. Дж.

МакГрат, Стивен

Малер, Густав

Маниока

Маннахатта, проект

маньчжурские журавли

марбургская вирусная болезнь

Маркони, Гильермо

Мартин, Пол

Мелларт, Джеймс

Меринген, Питер

масаи, народ

и скот

и СПИД

мастодонты

медь

и коррозия

Международное энергетическое

агентство

Международный музей дикой

природы (Аризона, США)

мезоамериканцы

европейские заболевания и

мезозойская эпоха

Мексиканский залив

хранилища в соляных пещерах

Мёнир, Метин

Мертвое море

металл

проводка и трубы, остатки

метро

залив Сан-Франциско

затопления

и землетрясения

Монреаль

Москва

Нью-Йорк

Стамбул

Мзима-Спрингз (Кения)

Министерство энергетики США

Мировое население, программа

моа

вымирание

моа-нало

вымирание

Мозер, Эдда

Молина, Марио

Монте-Верде (Чили)

мост Байонна

мохнатые мамонты

Моцарт, Вольфганг Амадей

мощение

разрушение

музеи и музейные хранилища

устойчивость

Мур, Чарльз

мускусный бык

мусор

автомобильные покрышки

газеты как

индейская резервация хопи

конские широты

(Северотихоокеанский

субтропический водоворот)

свалки

проект «Мусор» (Великобритания)

мусорные свалки

автомобильные покрышки

газеты на

см. также пластмассовые частицы;

мусор

мухи це-це

Мэйн

ведение сельского хозяйства,

последствия

каменные стены

Мэтьюс, Майк

Мюррей-Спрингз (Аризона)

Н

навахо, народ

Найроби, Национальный парк

Найт, Лэс

насекомые

инсектициды

комары

«Научная мелодрама» (Райт)

Национальная академия наук США

Национальные заповедники дикой

природы

зараженные места как

Национальные музеи Кении

нержавеющая сталь

разрушение

нефтехимическая промышленность

аварии

хранение

Хьюстон и

нефтехимические вещества

бутадиен

искусственная резина

стирен

см. также химические вещества;

нефть; пластмассы; полимеры

нефть

BP

Valero

и животная жизнь

искусственная резина

трубопроводы

хранилища в соляных пещерах

Никосия (Кипр)

Новая Англия

земледелие, последствия

каменные стены

канал Эри и

коренные американцы

леса

леса, расширение

сельское хозяйство в

Новозыбковский район (Россия)

радиокативные осадки из

Чернобыля

Ногалес (Сонора, Мексика)

носороги см. черные носороги

Нью-Йорк

без людей

биоразнообразие

возрождение растений

животная жизнь

исходная география

лени-ленапе, народ

лес Болиголова

мосты

мощение

мусорные свалки

наводнения

небоскребы, разрушение

подземные воды

природное состояние

проводка и трубы, остатки

проект Маннахатта

система метро

следующий ледниковый период и

статуя Владислава Ягайло

Статуя Свободы

Хай-Лэйн (приподнятое

основание железнодорожных

путей)

см. также Северная Америка;

Южная Америка

Нью-Йоркский ботанический сад

лес Болиголова

Ньюхаус, Фред

О

обезьяны

краснохвостые и голубые

мартышки

см. также приматы

Общество охраны дикой природы

объекты культуры

керамика

музеи и музейные хранилища,

устойчивость

сохранность

текстиль

озон

кислород-озон

ультрафиолетовые лучи

уничтожение

океаны

загрязнение пластиковыми

частицами

конские широты

(Северотихоокеанский

субтропический водоворот)

коралловые рифы

побережье Великобритании,

выброшенный мусор

популяция акул

удобрения и

окна

разрушение

Олдувайское ущелье

Олмстед, Фредерик Лоу

Олоргесайи, впадина (Кения)

Ольсен, Дэвид

остывание океанского конвейера

Оттоманская империя см. Кипр

Турция

оштукатуренные стены

разрушение

П

ПАУ (полиароматические

углеводороды)

палеозойская эра, конец

палеолитические люди

в Африке

изготовители орудий труда

и подсечно-огневое земледелие

Пало-Верде, АЭС

Пальмира, атолл (острова Лайн)

как свалка вооружения

Панама

Панамский канал

Алахуэла, озеро

Гатун, озеро

без людей

и дикая природа

Мадден, плотина

проектирование и строительство

разрез Кулебра

Рио-Чагрес

электричество и

Пазар, Майкл

Перес, Абдиэль

пермское вымирание

Петексбатун (королевство майя)

Пилотное подземное хранилище

(WIPP) (Нью-Мексика, США)

Питерс, Чак

пластиковые пакеты

экологический вред от

пластмасса

бакелит

природные полимеры

пенопласт

разложение под действием

бактерий

разложение под действием

солнечного света

частицы, загрязняющие океаны

экологический вред от

см. также Полимеры

Плим, река (Великобритания)

Плимут (Великобритания)

и Вторая мировая война

Плиний

плутоний

период полураспада

Чернобыль

погребальная индустрия

Подходной канал

без людей

китайское сальное дерево

полимеры

бакелит

пенопласт

потребление после 1945

природные полимеры

разложение под действием

бактерий

разложение под действием

солнечного света

резина

частицы, загрязняющие океаны

экологический вред от

см. также пластмасса;

пластиковые частицы

Польша

Беловежская Пуща

и Вторая мировая война

Поултон, Пол

Поттс, Рик

портланд-цемент

похороны

бальзамирование

гробы

десикация

сторонники экологических

похорон

почва

диоксины

ПАУ (полиароматические

углероды)

ПХБ (полихлорированные

бифенилы)

токсины в

тяжелые металлы

УОЗ (устойчивые органические

загрязнители)

уровень кислотности

см. также удобрения

«Почему крупные свирепые животные

редки» (Колинво)

приматы

бабуины

гориллы

паукообразные обезьяны

шимпанзе

приматы и обезьяны

и СПИД

Припять (Украина)

проект «Мусор»

птицы

автомобильный траффик и

без людей

вымирание

высоковольтные линии и

ДДТ

инсектициды и

иноземные захватчики

кошки и

люди и

маньчжурский журавль

машины и

миграции

островные

панорамные стеклянные окна

радиация и

радиовышки и

тетерев луговой Эттуотера

хищники, возвращение

Пустынная ботаническая лаборатория

института Карнеги

Пустынная лаборатория

ПХБ (полихлорированные бифенилы)

и полярные медведи-

гермафродиты

Р

рабство

Африка, последствия

и львы-людоеды

Момбаза

радиационные отходы

витрификация

опасность для животных

хранение

радиация

генетические мутации

на различных оружейных заводах

птицы, влияние на

разрушение за счет расплавления

ультрафиолетовые лучи

см. также Чернобыль, атомный

распад; Плутоний; Уран

радиоволны

радиопередающие башни

опасность для птиц

радиотелескоп в Аресибо (Пуэрто-

Рико)

райское дерево см. Китайское дерево

айлант

Райт, Рональд

расплавление

растительная жизнь

внедряющиеся виды

генетические модификации

ледниковый период и

угрозы

экстремальные условия,

устойчивость к

Ратье, Уильям

раундап (глифосат)

Рашмор, гора (Южная Дакота, США)

реакторы

разрушение за счет расплавления

резина

автомобильные покрышки

вулканизация

искусственная резина

плантации каучука

рентгеновские лучи

Риддл, Крис

Рио-Чагрес

Ровер, Форест

Роки-Флэтс

предупреждающие знаки

Росси, Марк

Ротамстед, исследовательский центр

заповедники Броадбалк

и Гизкрофт

Ротамстед-Мэнор (Харпендер,

Великобритания)

коллекция образцов

Роуланд, Ф. Шервуд

ртуть

растения, выведенные для

поглощения

Рузвельт, Теодор

Рэкхем, Оливер

Рэнгхэм, Ричард

С

Саванна-Ривер, завод

завод по переработке отходов

военной промышленности

Саган, Карл

Саграда-Фамилия, базилика

Сад Шекспира (Центральный парк,

Нью-Йорк)

Сала, Энрик

Сандерсон, Эрик

Санта-Крус, река

Санти, Ана-Мария

Сантиан, Нункоква

Сантиан, Партуа оле

Сан-Франциско, залив

система скоростных подземных

поездов (BART)

Сан-Франциско-Пикс

эрозия

Сахара, пустыня

свинец

в экосистеме

Синан, Мимар

Северная Америка

биологический обмен

вымирания

засуха

ископаемые

плацентарные млекопитающие

подселение лошадей

подселение основных хищников

подселение слонов

Пустынная ботаническая

лаборатория Карнеги (Аризона,

США)

см. также Новая Англия; Нью-

Йорк; Южная Америка

Северотихоокеанский субтропический

водоворот (конские широты)

Сёзен, Мете

Сельское хозяйство

в Мэйне

выведенные сорта

ГМО (генетически

модифицированные организмы)

и цивилизация

окружающая среда, влияние на

подсечно-огневое

Ротамстедский исследовательский

центр

см. также Удобрения; Жизнь

растений

Семь чудес света

Серенгети-Плейн (Танзания)

система скоростных поездов залива

Сан-Франциско (Сан-Франциско —

Окленд)

скот

народ масаи и

слоны

в Кении

ископаемые

мастодонты

мохнатые мамонты

охотники за слоновой костью

подселение в Северную Америку

Служба рыбных ресурсов и дикой

природы США

Смит, Дженнифер

Смитсоновский институт

снежный баран

без людей

собаки

без людей

выживание

Сохранения природы, организация

Союз озабоченных ученых

СПИД

животные и

Спинней, Лаура

Сталин, Иосиф

Стамбул (Турция)

Айя София

Голубая мечеть

метро

стандарты строительства в

см. также Турция

Статуя Свободы (Нью-Йорк)

Стивенсон, Деннси

сторонники экологических похорон

«Сумерки мамонтов» (Мартин)

Суним, Хьон Гак

Суэцкий канал

Т

Такада, Хидэсигэ

Тамар, река

Танганьика, озеро (Восточная

Африка)

Гомбе-Стрим

Тесла, Никола

тетерев луговой Эттуоттера

Техас

Valero Energy Corporation и

Бразос-де-Диос, река

Галвестон

нефтехимическая

промышленность

Подходной канал

Техас-Сити

Хьюстон

см. также Мексиканский залив

Техасский залив, побережье

открытие нефти

хранилища в соляных пещерах

Тикаль (город майа)

титан

токсины

ДДТ

дильдрин

диоксины

инсектициды

ПАУ (полиароматические

углероды)

ПХБ (полихлорированные

бифенилы)

разрушающие эндокринную

систему

тяжелые металлы

химические удобрения

Томпсон, Ричард

Торо, Генри

Торсон, Роберт

Три-Майл-Айленд, АЭС

(Пенсильвания)

Тсаво (Кения)

бушмены ваата

и работорговля

как заповедник

Мзима-Спрингз

мухи це-це

Первая мировая война и

Тсаво, река

Тумамок-Хил

Туркана, озеро (Кения/Эфиопия)

Турецкая республика северного Кипра

Турция

археологические находки

землетрясения

Каппадокия

строительные стандарты в

см. также Анкара; Каппадокия;

Кипр; Стамбул

Тэмпл, Стенли

тяжелые металлы

и растительная жизнь

У

«Уайт Холли», исследовательское

судно

уголь

удаление горных вершин

чистый

угольная кислота

удобрения

влияние

искусственные

Исследовательский центр Ротамстед

органические

химические

см. также Почва

Уиллс, Эдвин

Уилсон, И.О.

Уилсон, Майкл

Украина

радиоактивные осадки Чернобыля

Улучан, Хикмет

ультрафиолетовые лучи

Университет Аризоны

Университет Вирджинии

УОЗ (устойчивые органические

загрязнители)

Уорд, Питер

уран

естественный распад

и рентгеновские лучи

уран-235

период полураспада

уран-238

избыток

период полураспада

хранение

Уэстерн, Дэвид

Ф

Фарман, Джо

Ферми, Энрико

Феррис, Тимоти

фиброцементные плиты

разрушение

Форд, Генри

Формэн, Дейв

Фостер, Дэвид

фреон

и озон

Фридлендер, Алан

X

Хай Лэйн (приподнятое основание

железнодорожных путей, Нью-Йорк)

Харди, Алистер

Харпенден (Великобритания)

Ротамстед-Мэнор

Хасандаг, гора (Турция)

Хва Ге Са, храм (Корея)

ХВУ (хлорфторуглероды)

Хейнс, Вэнс

Хеопса, пирамида

Хилти, Стив

химические вещества

ДДТ

дильдрин

разрушающие нервную систему

ПХБ (полихлорированные

бифенилы)

и жизнь растений

см. также Нефтехимические

вещества; Пластмассы; Почва

химические удобрения

химическое оружие

Арсенал Роки-Маунтин

Химмельштейн, Пол

хопи, народ

Хоукинс, Дэвид

Хусейн, Саддам

Хуфф, Билл

Хьюс, Джеймс

Хьюстон

геология

нефтяная/нефтехимическая

промышленность и

Подходной канал

резервуары

судьба без людей

Хэндфордская ядерная резервация

(Вашингтон, США)

Ц

цемент

разрушение

Центр морских исследований Алгита

Центр охраны африканской природы

Центральный парк (Нью-Йорк)

внедряющиеся иноземные виды

животная жизнь

койоты в

Сад Шекспира

статуя Владислава Ягайло

Церковь эвтаназии

Ч

Чакмут, Абдюльхамит

Чамбура, ущелье

Чанг Хе, Ан

Чаталхююк

человечество

австралопитек африканский и

вши и бактерии, зависимость от

демографический взрыв

кроманьонцы и

люди Кловис

роботы и компьютеры как замена

Чен Ир, Дорогой Вождь Ким

Чен Хак, Парк

Чернобыль (Украина)

дикая природа

зона отчуждения

Припять

черные носороги

без людей

незаконная охота на

Чессер, Рональд

Чили

люди Кловис в

численность населения

контроль за

чича

чугун

разрушение

Ш

шимпанзе (pan triglodytes)

pan prior

бонобо

и СПИД

Шове-Понт-д’Арк (Франция)

Шоколадный Байю

Шубер, Пол

Щ

Щербов, Сергей

Э

Эбола, вирус

эволюция

африканский австралопитек и

кроманьонцы

человечества

люди Кловис

«Эволюция будущего» (Уорд)

экосистемы

война и

дзен-буддизм

эксфолианты

наносимый вред экологии

электромагнитные радиоволны

Эндради, Энтони

Эрвин, Дуг

Эчеверс, Модесто

Ю

Юго-Восточная Азия

плантации каучука

см. также Азия

Южная Америка

биологический обмен

и вымирание птиц

индейцы запара

люди Кловис в

мезоамериканцы, европейские

болезни и

плантации каучука

подсечно-огневое земледелие

сумчатые млекопитающие

ЮНЕСКО

Я

Ягайло, Владислав

статуя

ядерные объекты

аварии на

заражение от

отходы, хранение

разрушение из-за расплавления

реакторы

устойчивость

Примечания

1

Коллективная помощь соседей фермеру в строительстве. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Фиброцементные плиты, название идет от основного производителя, James Hardie.

3

Спринг-Стрит – буквально «родниковая улица». – Примеч. пер.

4

«Маннахэтта» с алгонкинского переводится как «остров многочисленных холмов». – Примеч. пер.

5

PATH (Port Authority Trans-Hudson) – скоростная подземная железная дорога, соединяющая остров Манхэттен с городами на материковой части.

6

Джонни Яблочное Зерно – Джон Чэпмен, прославившийся разведением яблок в Огайо, Индиане и Иллинойсе, а также символическим значением, приписываемым им яблокам.

7

Чайное дерево – австралийское растение.

8

Миомбо – злаково-кустарниковая саванна, листопадное редколесье. Слово происходит от африканского варианта названия наиболее часто встречаемого вида деревьев, принадлежащих к трибе детариевых семейства цезальпиниевых.

9

Homo habilis – человек умелый, существовал 2,6–2,5 миллиона лет назад, самый ранний вид Homo; Homo erectus – человек прямоходящий, именно с этим видом связано распространение человека по континентам.

10

Соба – южная разновидность гречихи.

11

Паринари, или мобола (Parinari curatellifolia) – вечнозеленое африканское дерево с плодами, похожими на сливы.

12

По аналогии с Галапагосскими островами, известными большим количеством эндемичных (т. е. характерных только для этих мест) видов фауны.

13

Лизунец – место, где собираются дикие животные, привлекаемые выступающей на поверхность земли солью. Возле упомянутого лизунца было найдено много костей разнообразных ископаемых животных. В настоящее время это место – национальный парк Биг-Бон-Лик, в дословном переводе Лизунец Большие Кости.

14

Мегалоникс – вымерший род гигантского ленивца вида двупалоленивцевые. Мегалониксы жили в Северной Америке с позднего миоцена по поздний плейстоцен, приблизительно 10,3 миллиона – 11 тысяч лет назад.

15

Цель экспедиции Льюиса и Кларка – исследование и описание возможностей Луизианской покупки, огромной территории, проданной в 1803 году Францией США.

16

Деизм – религиозно-философское направление, признающее существование Бога и сотворение им мира, но отрицающее большинство сверхъестественных и мистических явлений, божественное откровение и религиозный догматизм.

17

Таксономия – учение о принципах и практике классификации и систематизации.

18

Сферальцея сомнительная (Sphaeralcea ambigua) – пустынное растение семейства мальвовых; представляет собой многолетний раскидистый куст 60–90 см высотой.

19

Общее название для Больших и Малых Антильских и Багамских островов.

20

Плодородный Полумесяц (Fertile Crescent) – условное название региона на Ближнем Востоке, в котором в зимние месяцы наблюдается повышенное количество осадков. Регион имеет выпуклую форму. С юга ограничен Сирийской и северо-аравийскими пустынями Саудовской Аравии, с юго-запада – Синаем, с запада – Средиземным морем, с севера – хребтом Тавр и Армянским нагорьем, с востока – горами Загрос. Состоит из Междуречья и Леванта, который делится на историческую Сирию и Палестину. Занимает современные территории Ливана, Палестинской автономии, большую часть Израиля, Сирии, Ирака, юго-восток Турции и северо-запад Иордании. Иногда в его состав включают также долину нижнего течения Нила (Египет).

21

Ногоплодники, или подокарпы, – род хвойных тропических растений

22

ДДТ, дихлоридифенилтрихлорэтан – инсектицид, сейчас его применение резко сокращено ввиду токсичности для человека и появления устойчивых к ДДТ видов насекомых.

23

Сахель – тропическая саванна в Африке, которая является своеобразным переходом между северной Сахарой и южными, более плодородными землями. Сахель протянулась на 3900 километров от Атлантического океана на западе, до Красного моря на востоке, в поясе, ширина которого изменяется от нескольких сотен до тысяч километров. Сегодня Сахель включает в себя такие государства, как Сенегал, Мавритания, Мали, Буркина Фасо, Нигер, Нигерия, Чад, Судан и Эритрея.

24

Толстокожие (pachydermata) – в классификации млекопитающих времен Ч. Дарвина отряд, объединявший слонов, носорогов, бегемотов и свиней. В настоящее время не используется.

25

Дымчатый мангобей (Cercocebus atys) – разновидность обезьян.

26

Брахихитон (лат. Brachychiton) – род растений семейства мальвовых (Malvaceae). Большинство видов произрастает в Австралии. Брахихитон – дерево или кустарник, достигает в высоту от 1 до 45 метров, обильно цветет яркими цветами.

27

Мелия азедарах (Melia azedarach) – растение семейства Мелиевые, вид рода Мелия, произрастающее в странах Южной и Юго-Восточной Азии, а также в Австралии. Широко культивируется в тропических и субтропических странах.

28

500 морских миль = 926 километров.

29

Псевдотсуга (pseudotsuga) – род хвойных вечнозеленых деревьев семейства Сосновые (Pinaceae) высотой 20—120 метров.

30

Научно-исследовательский треугольник (Research Triangle) – иногда называется также просто «треугольник». Его вершины образованы Государственным Университетом Северной Каролины (г. Роли), Университетом Дьюка (г. Дарем) и Университетом Северной Каролины в Чапел-Хилл (г. Чапел-Хилл). Название получил по крупнейшему технопарку США, расположенному на его территории. Сейчас название применяется преимущественно к территории, но исходно подразумевались три перечисленных университета.

31

NASCAR (National Association of Stock Car Auto Racing) – Национальная Ассоциация гонок серийных автомобилей, частное предприятие, занимающееся организацией автомобильных гонок и сопутствующей деятельностью. Учреждено Биллом Франсом-старшим в 1947–1948 годах в Соединенных Штатах Америки и до сих пор находится в собственности семьи Франс. Ассоциация проводит большое количество различных чемпионатов (серий).

32

Homo sapiens petrolerus – человек разумный нефтяной (лат.).

33

Торо, Генри Дэвид (1817–1862) – американский мыслитель, писатель, натуралист, общественный деятель, аболиционист. Выступал за охрану природы, был первым в США приверженцем теории эволюции Ч. Дарвина.

34

Геттисберг (штат Пенсильвания) – место одного из крупнейших сражений (1–3 июля 1863 года) во время войны Севера и Юга США. Уже в апреле 1864 года начались работы по сохранению поля битвы и кладбища как памятника всем сражавшимся. Сейчас в районе Геттисберга существует две области федерального управления: Национальный военный парк Геттисберг и Геттисбергское национальное кладбище.

35

Йосемити – национальный парк на востоке Калифорнии, один из объектов, получивших статус «Всемирного наследия» под эгидой ЮНЕСКО. Около 90 % территории считается зоной дикой природы.

36

Виндскейл – ныне Селлафилд. Атомный комплекс, использовавшийся исходно для производства плутония для военных нужд, а затем и как АЭС.

37

Реактор Большой Мощности Канальный (РБМК) – серия энергетических ядерных реакторов – канальных, гетерогенных, уран-графитовых (графито-водных по замедлителю), кипящего типа, на тепловых нейтронах. Предназначены для выработки насыщенного пара давлением 70 кг/см^2. Теплоноситель – кипящая вода.

38

Альберта – одна из 10 провинций в Канаде. В ней находится центр освоения нефтяных песков Канады, Эдмонтон.

39

Кейжн – своеобразная по культуре и происхождению субэтническая группа в населении современных США, представленная преимущественно в южной части штата Луизиана, именуемой Акадиана (около 400 тысяч), а также в прилегающих округах южного Техаса (около 100 тысяч) и Миссисипи (30 тысяч). По происхождению кейджн – одна из групп франкоканадцев, а точнее франко-акадцев, депортированных британцами из Акадии в 1755–1763 годах. Сейчас, вместе с близкородственными франко-креолами, это крупнейшее этноязыковое меньшинство в Луизиане, составляющее около 4 % населения штата, чьи языковые права имеют частичное официальное признание в штате. Большинство кейджн, однако, уже ассимилировалось, перейдя на английский язык, сохраняя при этом приверженность своей культуре, образу жизни и особенно национальной кухне.

40

Нэшнл Молл (National Mall) – комплекс разнообразных памятников и музеев в историческом центре Вашингтона. Мемориал Линкольна и монумент Вашингтону расположены на его территории.

41

Большой Бассейн – крупнейший бессточный регион в Северной Америке (на территории американских штатов Невада, Юта, Калифорния, Орегон и Айдахо). Бассейн занимает нагорье, протянувшееся с севера на юг и ограниченное на западе хребтом Сьерра-Невада и Каскадными горами, на востоке – Скалистыми горами.

42

Кризисные центры для беременных – некоммерческие организации, созданные для убеждения женщин не делать абортов. Центры организуют консультации, оказывают религиозную и финансовую помощь, способствуют усыновлению.

43

Возраст совершеннолетия в США – 21 год.

44

Мазонит – древесное волокно, спрессованное под высоким давлением и интенсивным нагреванием.

45

Люсилль Болл и Дизи Арназ – актеры, исполняющие в сериале «Я люблю Люси» роли Люси и Рики Рикардо, а также являющиеся прототипами своих персонажей.

46

Оаху – один из Гавайских островов.

47

Лиофилизация – метод обезвоживания биологического материала путем его замораживания и последующей сушки в вакууме.

48

Эль-Ниньо (или южная осцилляция) – колебание температуры поверхностного слоя воды в экваториальной части Тихого океана, имеющее заметное влияние на климат. В более узком смысле Эль-Ниньо – фаза южной осцилляции, в которой область нагретых приповерхностных вод смещается к востоку. При этом ослабевают или вообще прекращаются пассаты, замедляется подъем глубинных вод к поверхности в восточной части Тихого океана, у берегов Перу. Противоположная фаза осцилляции называется Ла-Нинья.

49

Лимнолог – специалист по озерам, озеровед.

50

Герпетология – раздел науки, изучающий земноводных и пресмыкающихся.

Content

Алан Вейсман
Земля без людей

Вступление Обезьяний коан

Часть I

Глава 1 Древний запах Эдема

Глава 2 Разрушая наш дом

Глава 3 Город без нас

Глава 4 Мир непосредственно до нас

1. Межледниковый антракт

2. Ледяной Эдем

Глава 5 Утраченный зверинец

Глава 6 Африканский парадокс

1. Источники

2. Африка после нас

3. Коварная эпитафия

Часть II

Глава 7 Что распадается

Глава 8 Что останется

1. Сотрясения земли и небес

2. Terra Firma

Глава 9 Полимеры вечны

Глава 10 Нефтяное пятно

Глава 11 Мир без ферм

1. Леса

2. Ферма

3. Химия

4. Гены

5. За пределами ферм

Часть III

Глава 12 Судьба древних и современных чудес света

Глава 13 Мир без войны

Глава 14 Крылья без людей

1. Пища

2. Энергия

3. Избалованный хищник

Глава 15 Радиоактивное наследство

1. Ставки

2. Солнцезащитный фильтр

3. Тактически и практически

4. Слишком дешево, чтобы измерять

5. Радиоактивная жизнь

Глава 16 Наша геологическая летопись

1. Дыры

2. Высоты

3. Археологическая интерлюдия

4. Метаморфозы

Глава 17 Куда мы идем?

Глава 18 Искусство за нами

Глава 19 Морская колыбель

Кода Наша Земля, наши души

Благодарности

Предметный указатель

А

Б

В

Г

Д

Е

Ж

3

И

Й

К

Л

М

Н

О

П

Р

С

Т

У

Ф

X

Ц

Ч

Ш

Щ

Э

Ю

Я

Примечания