Александр Иванович Соколов

Тайна прикосновения

Предисловие

Эта далёкая Галактика наблюдается с Земли в сверхмощные электронные телескопы как туманность: среди чёрной бездны, расцвеченной звёздами, она лишь фон космической картины. Но и там, в бескрайнем Космосе, дарит свой свет холодному пространству счастливая «Голубая планета», подтверждающая мысль о том, что Земля с родившейся на ней жизнью не может существовать в одиночестве в этом бесконечном мире…

Во всё это посвящал меня Анатолий Павлович Левитин, бывший астрофизик, а теперь одинокий старый человек с копной седых волос и величественным носом, на котором неизменно восседали громадные очки с толстыми линзами. За рюмкой водки мой интересный собеседник не только рассказывал о далёкой планете Креопсеторексе, но и туманно намекал, что, возможно, мы все родом оттуда, что, «судя по возрасту планеты, там цивилизация зародилась намного раньше и, скорее всего, высший разум наблюдает за человечеством и ждёт от него подвижек».

В свои семьдесят два года Левитин всё ещё оставался шутником и выдумщиком, причём таким изощрённым, что понять, когда он шутит, а когда говорит всерьёз, было трудно…

Через некоторое время я приступил к роману, в основу которого легла судьба моих родителей, и именно тогда в голове у меня постепенно сложилась собственная версия на мотивы откровений астрофизика. Эта версия не имела никакого отношения к теме, за которую я взялся: век минувший, век кровавый стучался в мой разум судьбами дорогих мне людей, и мне было совсем не до космических теорий и догадок.

Но после всех разговоров с Левитиным явилась мысль: разве революции и войны не следствие каких-то неведомых нам законов космоса, которые управляют нами? Если люди страдают и гибнут, сознательно развязывая кровавое действо, значит войны — посев, дающий новые всходы на пепелище, но станет ли этот закон неотвратимой данностью на все времена? Сможет ли человек когда-нибудь остановить войны?

Меня не устраивала версия о непримиримой схватке божественного начала с дьявольским. Не устраивала и сказка о вечной борьбе добра со злом, где, в конечном счёте, добро восторжествует. Мне представлялось, что истина скрыта где-то за гранью добра и зла и ничего общего не имеет с человеческими фантазиями, с помощью коих «разумный», претендующий в будущем стать «наиразумнейшим», пытается объяснить всё происходящее с ним. Учёные застряли на половине пути, выделив ген агрессии, они не объясняют его природной необходимости и цели, лишь подмечено, что агрессивные люди, ко всему прочему, «пассионарии», т. е. наиболее активные человеческие особи. Наука говорит о том, что чем дольше человек живёт на планете, тем зверя в нём становится всё меньше, тем не менее, взаимные массовые истребления людей не уходят в давность и оправдываются различными теориями.

Вот так, из столетия в столетие, человек по капельке выдавливает из себя зверя, становясь всё более разумным, но, проживая реальную жизнь, он не склонен замечать в себе этих подвижек. Потому что в войнах, которые он не прекращает, с ещё большей силой, вновь и вновь проступает его собственный страшный лик — лик зверя.

Может, попытаться посмотреть на всё происходящее с нами откуда-то издалека, с немыслимой высоты, чтобы увидеть себя во всех подробностях?

В результате такого подхода и родилась ироничная фантазия, на мой взгляд, имеющая право на жизнь, как и любая другая.

Увы! Пока наука не сказала своего определённого слова, мы в состоянии только менять одни фантазии на другие…

Мой роман — попытка поместить реальные события в рамки предположений, которые подаются с известной долей иронии, связанной с участившимися предположениями о неземном происхождении разума. Тем не менее реальная часть повествования поднимает извечный русский вопрос о земле…

Удалось ли в какой-то мере то, к чему я стремился?

Об этом судить читателю.

Глава 1. СЧАСТЛИВАЯ ПЛАНЕТА

Здесь, на Креоприторексе, в великолепном дворце из хрусталя, с садами, фонтанами и искусственным солнцем под сводами, заседал Верховный Совет по расселению жизни в Космосе.

Великий Творец в ниспадающих белых одеждах сидел на возвышении, похожем на трон. Над его головой образовался круглый нимб: седые волосы, лёгкие как лебяжий пух, насыщенные невидимыми зарядами, поднимались к тончайшей золотой окружности. Волнообразное движение волос, струившихся к сверкающей в лучах искусственного солнца золотой нити, свидетельствовало о напряжённой работе мысли Создателя.

За огромным подковообразным столом, окружающим возвышение, сидели в мягких креслах приглашённые, те, кто отвечали за порученные им участки работы.

Старец оглядел присутствующих пристальным взглядом и остался недоволен: «Опять эта групповщина! Расселись согласно своим пристрастиям. Такое положение надо менять!»

Ум о чём-то шептался с Совестью, Тоска с опущенными вниз губами меланхолично обнималась с Грустью, Любовь ссорилась с Чувственностью, Воля спорила с Агрессией, Здоровье, как существо бесполое, окружило себя такими же — Легкомыслием и Весельем.

«Вот так всегда!» — думалось старцу. — «Где Гнев, там и Ненависть, где Целомудрие — там и Разврат. В этих компаниях никогда не увидишь Ума! Последний выбрал себе определённый круг, чурается всех, ему по душе только Покой и Воля… Хотя Гнев и Агрессию часто использует в своих интересах!»

Великий Творец опустил глаза на свои пальцы и стал их загибать, шевеля губами. Все были заняты собой, и никто не заметил его жеста, на первый взгляд странного. Старец пересчитывал на пальцах количество мужских особей среди своих верных слуг, и душа его сокрушалась. Ошибки молодости! Он хотел окружить себя красивыми женщинами, и вот что из этого получилось! В этой компании явно не достаёт мужского начала, отсюда эти нескончаемые женские интриги, цель которых — быть как можно ближе к нему, занять своей персоной все его помыслы без остатка.

Старец ещё раз окинул взором своих помощников. Под высокими сводами зала раздался его металлический голос, проникающий в самые дальние уголки:

— Прошу внимания! В канун завершения самой разрушительной войны на Земле мы приступаем к организации жизни ещё на одной планете в созвездии Орион. Однако совершенствование человеческой особи на Земле с вас не снимается. Все просчёты и ошибки, совершённые вами в Солнечной системе, должны быть учтены и исправлены. Проблема в том, что каждый из вас считает себя на этом форуме главной фигурой, стремится отвоевать в душе у человека самое почётное место. И вы находите самое удобное время, когда можно возвыситься над остальными и повести за собой особь разумную. Ум, на которого я возложил достаточно властных полномочий, работает недостаточно, закрывает глаза на то, что любимое времяпрепровождение Совести — сон.

Старец нахмурился и сделал продолжительную паузу. Он посмотрел через прозрачную стену в сторону зелёных насаждений: там, возле искусственного водопада, на зелёной траве резвилось стадо ланей.

— Кто желает оставить свою деятельность и отправиться в Гельсифанские сады, чтобы вкусить прелести рая?

Наступила тишина, было слышно, как откуда-то сверху поступает озонированный воздух, насыщенный пряными запахами лета. Все знали, что «отправиться в рай» значит стать ягнёнком в саду, где вечное лето, нет хищников и в обилии растёт сочная зелёная трава. При этом сохраняется способность мыслить, и твой ум занят созерцанием природы, ландшафты которой всё время меняются — неизменными остаются тёплые лучи искусственного солнца, разнообразие растительного мира.

Творцу всё под силу, и теперь все присутствующие поняли — грядут великие перемены. Никто из них не поднял руки. Лишь одна Тоска попыталась приподнять вверх ладонь, но Грусть резко прервала её попытку. Какой рай может сравниться с командировками на Землю, с собственной ролью в этом могучем потоке жизни, который устремился в Космос? Пронзительные глаза председательствующего прошлись ещё раз по собравшимся, и он спокойно продолжал:

— Я так и предполагал. Никто не хочет стать ягнёнком! Лучше быть Ленью, Глупостью, Никчёмностью, но существовать в реальном ряду необходимого. Названные персонажи нужны мне, чтобы всякая нормальная человеческая особь обозревала все свои возможности снизу доверху. Подстёгивает не только пример успеха, но и страх оказаться на дне! Если эта троица справится со своей задачей в должной мере, то будет вознаграждена и уйдёт на заслуженный отдых. Сражаться с человеком за человека можно только соблюдая меру вашего присутствия, мной установленную. Сегодня вы все получите электронные носители, где будут определены границы каждого. Агрессия! Будьте добры слушать меня, иначе я отведу Вам роль овечки в названных мной садах. Клонировать новый экземпляр с Вашим именем мне придётся, если Вы не осознаете важность момента. На Вас возлагалась задача будить человека от Лени, Апатии, Вы же попытались разрушить всё созданное мной! Достаточно было одной мировой войны на Земле, чтобы человечество поняло тупиковый путь этого способа раздела мира. Но, по-моему, Вы вошли во вкус. Вероятно, Вам безумно понравились немецкие сосиски с пивом, и Вы решили накормить ими весь мир, провозгласив себя в качестве девиза, пока я был очень занят.

— Простите, мессир! — пропищала несвойственным ей голосом Агрессия. — Но Ум и Честь, Воля и Совесть стали строить новое, сильное Германское государство в Европе. Причём руководил всем Ум, он сказал: «С одними женщинами ничего толкового не построишь!», поэтому позвал к себе в помощники ваших адептов: Национализм и Шовинизм. Я — всего лишь сухая спичка, которой оставалось чиркнуть.

Великий Творец поднял правую руку с жезлом:

— Я собрал вас не для дискуссий! Отныне я не передаю никому своих полномочий и буду сам анализировать ситуацию. Каждый из вас будет лично мне отвечать за свой объём работы. И никакой междоусобицы и стремления занять первые места в нашем предприятии. Исходя из результатов моего анализа, будет пополняться стадо в Гельсифанском саду и, взамен убывшим, излишне деятельным или пассивным, будут клонироваться новые создатели Космического разума. Ищите золотую середину, что зовётся мерой всего сущего. Если вам не удаётся это — отправляйтесь в стадо, которое не знает ни времени, ни печали. Там много тепла, света, много сочной зелёной травы. и вечная счастливая жизнь! Я знаю, вы выберете другое. Вы, как древние римляне, выберете арену битвы, но отныне каждый ваш жест будет положен в копилку собственной судьбы…

Теперь я спрашиваю вас: вы не забыли, какой сейчас год от рождества Христова на планете Земля? Одна тысяча девятьсот сорок шестой! В Нюрберге идёт процесс, там люди разгребают пожарище, к которому мы с вами имеем прямое отношение. С этого года в сообществе людей произойдут глобальные изменения, и я, чувствуя свою вину в том испытании, которому подверг человечество с вашей помощью, обязуюсь дать людям нового героя: этот человек не связан путами веры, обязательством перед богом или государством. Он будет любить своих близких, свою семью, Родину и будет уважать эти же чувства в других, как в соплеменниках, так и иноземцах. Его харизма позволит вести ему активный образ жизни, проникать в святая святых тайн мироздания. Это будет прообраз, близкий к сверхчеловеку, человеку с космическим сознанием. Я ответственен за распространение такого человека на Земле и за преобладание этого типа в недалёком будущем. От вас требуется вложить все ваши силы в поддержку и распространение такого человеческого образа на Земле. Учётом и анализом количественного распространения этой особи, качественными изменениями психики нового героя будут заниматься мои агенты, в обязанность которых будет входить и присмотр за вами. Не пытайтесь распознать моих посланников! Это будет вам не по силам. А теперь я готов выслушать здесь каждого, кто может достойно одарить моего нового человека, вести его по жизни среди людей, искалеченных вашими амбициями, вашим соревнованием за первенство. Чтобы вы ни преподнесли моему герою, помните: самое главное — мера всего сущего! Квоты на «дозы» вашего присутствия буду определять я, и горе тому, кто захочет «пересолить» моё кушанье!

Старик замолчал, в зале повисла тишина, в которой было слышно только пение птиц. Творец не торопил своих подопечных, он понимал, что им нужна пауза.

Первым поднялся Ум. Все знали, что Правитель признаёт его первенство среди присутствующих, и поэтому ждали, что он скажет.

— Я подарю ему особое зрение, способное видеть во многих вещах то, что большинство не видит. Желание постигать тайны жизни появится в нём с молодости, и до самой старости его не покинет жажда знаний, — сказал Ум и поклонился Старцу.

— Неплохо! — откликнулся председатель и взялся пальцами за свою короткую белую бороду. — Но всё это было. И мой герой вновь умрёт одиночкой в безвестности, как, например, Ван Гог или Вавилов?

— Нет, Великий! За ним пойдут люди, и он при жизни увидит результаты своего труда, для многих и многих он станет примером.

— Это уже лучше!

Красота женщины, которая вышла из-за стола, превосходила всё мыслимое. Присутствующие могли любоваться её телом под прозрачными одеждами, от фигуры исходил еле заметный свет, делающий контуры изменчивыми. Эти несколько шагов она сделала с неповторимой грацией, держа левую руку у прекрасных грудей, правую, опустив вниз, она отставила в сторону. Любовь говорила мягким грудным голосом, каким воркуют в ясную погоду горлицы:

— Я наделю его возможностью понимать прекрасное и наслаждаться им. Он всю жизнь будет идти за мной, искать меня в своих снах и реальности.

— Надеюсь, он не заблудится в твоих лабиринтах?

Любовь покраснела и поспешила ответить:

— Нет, Великий, я постараюсь выдержать меру. Кроме того, на его пути я буду оставлять тайные знаки, которые для него станут явными не сразу. Пусть душа его трудится, распознавая их!

— Совсем хорошо! Но мне хотелось бы обойтись без наводящих вопросов. Ведь я обрисовал вам мои требования с достаточной ясностью.

Чувственность не хотела уступать своей вечной сопернице и подруге и поднялась следом за ней. Её наряд был ещё откровеннее, открытые груди на этом собрании могла себе позволить только она. А уж что она могла себе позволить на Земле — об этом не переставала шептаться женская часть собрания. Последний её фокус: она оставила на голубой планете точную свою копию — Анжелину Джоли, ставшую кинозвездой с самыми соблазнительными губами и бюстом. В бездонных глазах этой фурии утонул не один земной смертный, и Чувственность весьма забавляла возможность властвовать над мужчинами. Её голос был не так мелодичен, как у подруги, но его звуки несли в себе нескрываемое волнение:

— Я подарю ему тайну прикосновения. Эта тайна будет наполнять его восторгом и сделает его жизнь полной, яркой. И никаких обязательств и зависимости! — говорившая бросила многозначительный взгляд в сторону Любви. — Только тайна. Но власть над этой тайной принесёт ему свободу! Она освободит героя от тяжести и смуты дня, сделает его поступки уверенными, жесты лёгкими, а душу — успокоенной. Я дам ему силу начинать новый день с надеждой.

— Всегда удивлялся, каким это образом наша ветреница оказывается ближе к мыслям создателя, чем высокопарный Ум или недоступная Любовь? Наверное, при её сотворении я где-то перебрал, беспокоясь о продолжении рода человеческого. Моё решение: пусть нового человека, как и его предшественников, в начале жизни ведёт Любовь, обличие которой настолько важно для него, сколько и неясно. Затем на помощь ему придёт Рассудок, он выведет его из любовного лабиринта, приведёт к Уму, который поможет ему овладеть своей Страстью.

— Ваше Величество! — со своего места решился поправить председателя Ум. — Страсть теперь зовут Чувственностью, Вы сами разрешили ей носить это новое имя.

— Знаете, почему мне с вами трудно? Потому что вы везде стремитесь к форме, а не к сущности. Название — не суть предмета, глубина сокрыта от наших глаз, — весьма туманно ответил Творец, пытаясь замаскировать свою забывчивость. — Итак, отныне повелеваю: Гнев, Ненависть, Агрессия, Тоска, Грусть, Легкомыслие, Никчёмность, Лень и многие, кто не делают главной погоды в деле, но способны разрушать уже построенное, находятся под моим личным контролем.

Вы, вышеназванные, существуете только для того, чтобы человек одерживал над вами верх. И никаких поползновений на главные роли! Иначе окажетесь в райском саду!

Старец поднялся, давая знать присутствующим, что больше говорить не о чем. Он спустился по ступенькам с возвышения и сел в средство передвижения на воздушной подушке. Автокар приподнялся над прозрачным полом и, повинуясь комбинации цифр, набранных на панели, бесшумно двинулся через огромный зал. Возле водоёма, заросшего тропическими растениями, Создателя встречала стая белоснежных лебедей. Они перегородили ему дорогу, выгибая свои тонкие шеи, тянулись к его длинным одеждам, свисавшим вниз с миникара. Странное зрелище представляли собой эти красивые, безмолвные птицы. Старец лишил их права голоса, и теперь эти пернатые могли только широко раскрывать клювы. И поделом!

В прошлом этим его слугам было поручено организовать цивилизацию ольме- ков. Цивилизация вымерла, так как его адепты не организовали притока свежей крови извне, понадеялись, что созданный ими генотип жизнеспособен.

Сообщество людей на Американском континенте выродилось, как растение, не получавшее свежих соков. Конечно же, пришлось браться за всё самому! Дикие полчища гуннов, готов, монголов исправили положение в иных широтах. Здесь, на территории Евразии, формировались устойчивые, агрессивные виды кровяных телец, способных к выживанию и воспроизводству крепкого потомства. Да, что было полезным в иные времена, может стать губительным в теперешние. Миграции вооружённых орд на Земле должен заменить высокоскоростной воздушный транспорт. Войны перестают быть оздоровляющим кровосмешением, настаёт время мирной ассимиляции.

С такими мыслями Создатель остановился возле входа в свой Главный информационно-аналитический центр. Ему ещё предстояло посетить лаборатории биологической и культурной эволюций, где вёлся нескончаемый спор о первенстве. Ранее он поддерживал это соревнование, но теперь решил объединить эти два направления в единое — ведь эти два признака тесно взаимосвязаны, зачастую один опережает другой, и призваны окончательно завершить дело превращения хищника в человека разумного. Но основное время он любил проводить здесь, в хранилище людских судеб, или «книге судеб», как называл он самое большое помещение в своём дворце.

Перед ним раздвинулись стены, и он вошёл, как могло показаться, под ночное небо, сплошь усыпанное звёздами. На самом деле это были не звёзды, а мерцающие огоньки под громадным куполом. Одни из них гасли, и на их месте вспыхивали другие, и свет их был различен по окрасу и интенсивности, так что Творец мог сразу определить, кто в эти минуты родился на Земле и кто закончил свой путь. Огромное «ночное небо» — купол с миллиардами электронных ячеек — информация о каждой разумной земной жизни.

Сотни маленьких человечков-пигмеев с большими головами сидели в креслах перед экранами вдоль стены, отыскивая достойные сюжеты из жизни людей новой формации. Они обязаны были сдавать свои материалы в лаборатории, где генетические наборы современников сравнивались с ДНК людей древних верований и укладов.

Хозяин дворца передвигался на своём каре к противоположной стене под затемнённым куполом. Карлики, перебегающие от экрана к экрану, затеяли в одном месте потасовку, но, заметив старика, разбежались по своим креслам, изображая усердие. «Где смотритель? Не хватало ещё мне наводить здесь порядок!» — раздражённо подумал Создатель, но в следующую минуту он проник за стену, которая сомкнулась за ним, и его взгляд был уже прикован к огромному голубому шару, медленно вращающемуся на высоте нескольких метров и освещённому со всех сторон. Это было голографическое изображение планеты, передаваемое с Земли: были видны океанические течения и струйные потоки воздушных масс, окружавших планету. Любимое место старика. Сюда не допускались карлики, сюда никто не мог зайти без его разрешения.

Он уселся в удобное кресло за небольшим столом из чёрного гранита — слабая радиация этого камня способствовала обмену веществ и омоложению организма, взял с полированной поверхности единственный лежавший здесь предмет — палочку-указку.

Тонкий красный луч лазера соскользнул с кончика указки и упёрся в Американский материк, проплывающий перед ним. На широкоформатном экране напротив появился кусок земной поверхности размером в несколько градусов долготы — здесь отчётливо виделись крупные реки и города. Творец приблизил изображение и понял, что он по чистой случайности вновь оказался в Бразилии. Перед ним рисовались кварталы бедноты в Рио. Только вчера он побывал здесь и отобрал несколько многообещающих особей, способных преодолеть уже существующую человеческую планку на пути к существу наиразумнейшему. Метод отбора прост. Сначала тестировался биологический, генетический уровень кандидата, оценивалась перспективная возможность строительства производящего сознания. Виды сознания, рассчитанные только на потребление уже созданного, не интересовали старца. Обязательное условие — кандидаты в плеяду избранных отбирались только из неимущих, вынужденных непрестанно трудиться.

Далее — сбор данных о родителях и родственниках, качественная оценка происходящих перемен и подвижек. В его фильмотеке собраны миллиарды записанных фильмов — человеческих историй ныне живущих и ушедших людей. На основе собранной информации он, Создатель жизни и разума, может прогнозировать будущее человечества.

Иногда ему просто интересно наблюдать человеческий муравейник, интересна судьба конкретного существа, в жизни которого он может принять непосредственное участие через своих адептов. Вот почему эту комнату он назвал «хранилищем судеб», или «книгой судеб», которую он способен писать вместе с его героями, живущими на Земле.

Луч лазера пробежался по Атлантическому океану и упёрся в материк: на этот раз старик решил задержаться в России. Только что закончилась кровавая война на континенте, и ему были интересны народ — победитель в этой войне, страна, поднимающаяся из руин. Создателю импонировали дух коллективизма этих людей, жажда жизни, небывалый оптимизм. И всё это — вопреки жесточайшему прессингу власти. Здесь, на необъятных территориях, скованных холодом, он проводил свой последний эксперимент со сверхцентрализованной системой управления, где тиран, как и в древнем Риме, использовал проскрипционные списки.

Верховный правитель Советской России, уничтожая неугодных, строил мощное государство. В нём одни одарённые граждане сочиняли песни о великой стране, другие, не менее одарённые, — несли свой крест в лагерях за колючей проволокой. Основная масса простых людей трудилась за гроши, свято веря в светлое будущее, шествуя туда, куда им указал вождь народов.

Зачем понадобился подобный эксперимент? Многие задают этот вопрос Творцу. Даже сейчас, думая об этом, он улыбнулся в бороду. Он, Создатель, не собирается пускаться в объяснения своих замыслов, которые не способны понять те, кто его окружают. На Земле такую ситуацию называют, кажется, «метать бисер перед свиньями». Прежде чем стать могучим деревом, молодой побег должен выстоять перед всеми бурями. Чтобы стать свободным, надо познать несвободу. Иных путей нет!

Луч лазера задержался на центральной части России, и перед глазами старца на экране замелькали просторы, покрытые снегом. Чёрные перелески и лесополосы вдоль дорог заметало вьюгой. Среди пустынного, безжизненного зимнего пейзажа он заметил какое-то движение и увеличил изображение на экране. Серая в яблоках лошадь тащила за собой сани, в которых сидел человек в ушанке и овчинном тулупе. Что-то завораживало в этой картинке: то ли сама возможность признаков жизни среди сурового края, то ли разительный контраст с природой бразильского вечного лета. Создатель решил проследить за этим человеком.

Пока Творец отдавал распоряжения по связи, сани подъехали к крыльцу бревенчатого строения под железной крышей. Большое селение, скорее всего районный центр, открывалось за перелеском, и дом с вывеской «Райбольница» находился в самом его начале. Человек в ушанке, с худощавым лицом легко спрыгнул с саней, привязал вожжи к столбику крыльца и подошёл к лошади. Он обнял её шею рукой, достал из кармана кусок хлеба, протянул его к влажным губам животного:

— Ну, вот, Резеда, мы и приехали! — человек прижался небритым лицом к морде лошади, от которой валил пар, и направился к саням, взял с них тёплую стёганую попону, накрыл круп молодой кобылы. Затем перебросил через руку два овчинных тулупа и отправился в больницу. Белые снежные змейки лизали ступеньки крыльца, и, прежде чем войти в дверь, человек оглянулся на тусклое светило, еле пробивающееся сквозь тучи, сыпавшие мелкой порошей. Вероятно, он нашёл солнце низким, поэтому сокрушённо качнул головой.

«Это интересно!» — подумалось старцу, и он глянул в правый нижний угол экрана. Здесь на табло высвечивались точные координаты места и земное время. Шестнадцать часов десять минут, семнадцатое февраля одна тысяча девятьсот сорок шестого года.

— Интересно! — одними губами прошептал Создатель и включил на пульте связь. — Главный статист! — продолжил он во весь голос. — Сию секунду — все сведения о координатах на моём экране и о человеке с лошадью, которую он называет Резедой.

Хозяин Вселенной знал, что экран, отображающий реальную действительность на Земле, высвечивает точно такую же картинку и у Главного статиста и тот наверняка успел подготовить данные о предмете его пристального внимания. И хотя голос его помощника был крайне неприятен, он предпочитал выслушивать «эту скрипучую телегу», а не читать текст бегущей строки.

— Чигольский район Воронежской области. посёлок Чигла — название хазарского происхождения. Иван Петрович Марчуков — директор совхоза «Комсомольский» в селе Александровка. Создал конезавод, разводит породистых скакунов. Крестьянский сын, был активным участником комитета бедноты, а затем комсомола. За несколько лет вывел отстающее хозяйство в передовые.

— Мне не нужна характеристика на члена партии, — перебил обстоятельный доклад Создатель. — То, как он обращается с лошадью, стоит гораздо большего.

Он не стал объяснять своему помощнику, в чём заключено главное, в этом не было необходимости. Тайну прикосновения и сам Создатель не мог до конца постичь, хотя она и была продуктом его гения. Его изобретение давало порой совсем неожиданные результаты, и он, Великий Творец, сам вынужден был изучать те плоды, что приносила тайна людям, и учился постигать её вместе с существами, которых он наделил этим даром.

То, как обращался этот человек с животным, как проявлял трогательное чувство к низшему по разуму, и было предметом его пристального внимания. Именно эти, на первый взгляд ничего незначащие, жесты незнакомца заставили Создателя задержать на нём своё внимание и привели к новой, только что родившейся жизни.

— Виноват! Иван Петрович прибыл в районную больницу, чтобы забрать родившегося сына вместе с женой, — проскрипел Главный статист.

— Вот как! Недаром всё это показалось мне интересным. Отныне я беру родившегося мальчика под личный патронаж.

Меж тем дверь на крыльце открылась, вышел худощавый человек, на руках он держал ребёнка, завёрнутого в овчинный тулуп. Следом вышла молодая женщина с миловидным лицом. Её синие глаза искрились счастьем, несмотря на зимнюю стужу, метель, тёмное, затянутое облаками небо, и это было видно Создателю на увеличенном изображении лиц четы. Он увидел, как снежинки тают на лицах счастливых людей, как они улыбаются хмурому небу, он услышал скрип снега под их ногами и даже почувствовал лёгкий озноб от стужи. Ещё он увидел необычную обувь на ногах мужчины. Вместо привычных валенок, в которые была обута женщина, на них красовались белые, завёрнутые у колен сапоги.

— Вельзевул! — позвал на помощь Главного статиста Создатель. — Что за обувь на ногах отца нашего будущего героя?

— Великий! На ногах председателя бурки из белого войлока. Изделие штучное, исполненное редким мастером. Очень тёплое, лёгкое, в сырую погоду носится с резиновыми калошами.

— Спасибо! Такую обувь вижу впервые. Проследи за этой семейкой. В лесах по пути их следования — крупные стаи волков. Посади самого способного карлика, чтобы держал в поле зрения все события с моими подопечными. Я отправляюсь в вояж по «кругам ада».

Главный статист знал, что «кругами ада» его шеф называет территории лабораторий, своеобразного полигона по испытанию жизнестойкости человека. Слава Создателю, эти территории не подотчётны Вельзевулу, но прослеживать путь Творца он был обязан.

Глава 2. КРУГИ АДА

Создатель стоял перед огромными воротами в парк, над которыми горящими малиновым цветом буквами значилось: «ЛОТОФАГИЯ». Его сопровождали Ум, Долг и Воля. Свои прогулки по лабораториям старец любил совершать пешком, и сегодня он прихватил с собой свиту, надеясь, что его сопровождающие после этой экскурсии станут работать с большей отдачей. Этот парк был гордостью Создателя. Всё, что произрастало на Земле, было собрано здесь. Деревья, достигавшие сотни метров в высоту, давали место более низким растениям, нижние ярусы переплетались лианами. Повсюду корни пускали свои щупальца прямо из развесистых веток и достигали земли. И всё это тянулось к искусственному солнцу, которое по расписанию омрачалось облаками, и тогда шёл дождичек, тёплый, словно из мелкого сита. Пышными цветами цвели кустарники, деревья, и среди этого разнообразия дивных цветов и запахов в зелёные кущи опускали свои коромысла радуги.

Особый предмет восхищения посетителей составляло дерево, раскинувшее свою крону на нескольких десятках квадратных километров. Ствол этого долгожителя нужно было обходить, как обходишь здание внушительных размеров, его ветки, спускаясь к земле с высоты, давали новые корни, чтобы держать на себе тяжесть густой листвы, и «бежали» дальше, устремляясь вверх и снова опускаясь к почве гигантскими синусоидами. Это дерево действительно было живым зданием, рождённым мыслью Создателя, со своими этажами, анфиладами, переходами и арками, причудливо сплетёнными ветвями. Среди его листвы жило неисчислимое количество диковинных птиц и животных. Здесь можно было бродить не один час, и здесь Создатель любил оставаться в одиночестве. Он знал, что даже человеческое воображение, сотворившее в своих умах прообраз рая, не способно было представить столь прекрасное и величественное, что собрано им здесь. И, тем не менее, именно среди созданного им «рая», не поддающегося оценке, он расположил самое тёмное и зловещее из того, что имело место в человеке.

Человек мог себе представлять ад с кипящими озёрами и огненными реками, с тёмной преисподней, посланной ему после смерти за прегрешения, но с лёгкостью, на которую был способен только он, творил сам для себя ад среди земного рая при жизни. Вот поэтому поле для экспериментов Создатель расположил среди благоухающей природы, подчёркивая способность человека к сотворению для себя ада в любых условиях.

Старец со своим сопровождением шествовал посреди аллеи из высоких деревьев. Стволы уносили в небо ветки, кое-где лишённые листвы: там, наверху, в полуголых кронах, носились крылатые лисицы, оглашая окрестности криками. Пожалуй, это было единственным местом в парке, где среди буйства растительности открывался взору изъян. Часть тёмнокрылых с перепонками существ висели вниз головой в спячке на голых ветках: пышные когда-то кроны представляли собой печальное зрелище — они были объедены этими прожорливыми тварями.

Ум, который редко посещал эти места, первым нарушил молчание:

— Великий! Какая необходимость в этих существах, так нещадно уничтожающих красоту этих бесподобных деревьев?

— Если бы об этом спросил кто-то другой, я бы не удивился. Как этот вопрос мог прозвучать в Ваших устах, меня удивляет. Мой мир строится не столько ради прекрасного, сколько ради гармонии. Прекрасное — продукт изначального безобразия. Лисицы, как ни странно, пожирают именно ту листву, которая мешает пробиться к солнцу молодым побегам. При отсутствии крылатых существ эти гиганты могут зачахнуть от собственной тени. Пройдёт совсем немного времени, лисицы перелетят в другое место, и пышная молодая листва покроет эти ветки.

Старец, когда отвечал, косился глазами на главного помощника и нашёл, что он бледен, что заострённые черты лица свидетельствуют о напряжённой жизни, в которой видна изматывающая работа.

— Извините, мессир, об этом я не подумал.

— Зато я подумал обо всём и считаю необходимым для Вас поселиться на время здесь, чтобы восполнить некие недостающие звенья в вашем умопостроении.

Всё это время, пока четверо шли по длинной аллее, Воля не проронила ни слова. Она была здесь впервые и старалась скрыть ошеломляющее впечатление от новых для неё картин. Впрочем, холодная Воля и раньше не отличалась желанием поболтать.

То, что увидели приглашённые в следующую минуту, заставило их остановиться и замереть. Из аллеи, которая заканчивалась, были видны огромные листы лотоса на водной поверхности, на которых располагались люди или группы людей.

Солнце освещало безмятежную, прекрасную жизнь людей среди этого царства природы. Благоухали цветы в тенистых рощах вокруг водоёма, на белоснежных листах лотоса раскачивались тела людей, предающихся неге среди бьющих фонтанов. Но это лишь казалось издали. Когда окружающие старца путники подошли ближе, они могли обозревать происходящее на каждом отдельном листе огромного, дивного цветка. Люди, пленники этого цветка, не обращали внимание на подошедших. Они были заняты собой, ничего не видели и не слышали.

Создатель поднял руку и дал команду остановиться. На ближайшем листе лежал молодой красивый юноша, возле него валялись использованные шприцы. Он шарил вокруг себя руками, чтобы найти ещё дозу, но таковой не было. Дико вращая глазами, он начал кричать, и откуда-то на его крик сбежались люди в белых халатах, прыгая с листа на лист, они остановились перед юношей, закрутили его в белый кокон и унесли.

На другом листе компания распивала напитки из кубков, здесь царило веселье, были слышны песни. Неожиданно у женщин лица стали землистого цвета, у мужчин они пожелтели, и все стали падать — кто на ближние листья, кто в воду. тела извивались в мучительных судорогах. Раздался вой санитарной сирены, и по водной глади подоспели катера с красными крестами. Людей развозили в неизвестных направлениях.

— Этих несчастных восстановят, освежат им кровь и вновь вернут сюда. И они снова начнут предаваться веселью, как будто с ними ничего не случилось. Жизнь их коротка, и лотос крепко держит их в своих объятиях, — прокомментировал Создатель.

На самой верхушке лотоса в кадках росли деревья, люди рвали с них листья и жевали, тут же засыпая. Некоторые перемалывали зубами листья с веток, которые они носили из соседней чащи, половина из них тоже спала, другая половина занималась заготовкой.

— Это лотофаги, — продолжал старец, — поедатели дурманящих веществ, пленники лотоса, чудовищного цветка, дающего наслаждение в обмен на здоровье и жизнь. У тех, кто выбирает наслажденье, жизнь коротка, как коротко и наслажденье. Дальше — кромешная боль, болезни, тёмные провалы безнадёжности. Эти люди выбирают короткий миг наслаждения в обмен на долгую жизнь.

В моём бизнес-плане создания человека была заложена одна главенствующая установка: задача действия. В непрестанном труде и заботах — полная, законченная и осмысленная жизнь существа, наделённого Волей. Где же кроется ошибка, почему человек идёт наперекор Воле и добровольно отказывается от жизни? Почему теряет желание преодолевать соблазны окружающего мира и свои слабости?

Говоря это, Создатель смотрел на единственную женщину. От её строгой красоты веяло холодом, пронзительные глаза стального цвета неотрывно обозревали лотос, над прямым носом на лбу залегала глубокая складка. Конечно же, она понимала: Творец знает все ответы на поставленные им вопросы. Просто он хочет выслушать ту, которую отвергли все эти несчастные люди.

— Великий! — незамедлительно отозвалась Воля. — Ваши помыслы глубоки и непостижимы. Иначе на Земле не появились бы Эпикур, провозгласивший наслаждения целью жизни, затем Поль Сартр, создавший целую теорию бытия среди удовольствий и ради удовольствий. Может быть, в программу Человека стоило вложить только «задачу действия»? В таком случае уже к этому времени лик Земли был бы перестроен.

— Прекрасно! Значит, отвечать на мои вопросы опять придётся мне самому. Возможно, такое положение сложилось из-за того, что я мало делился с вами своими замыслами. Теперь будет по-другому.

Из соседней рощи раздался душераздирающий женский крик, и тут же стало вновь тихо. Было слышно, как шумит вода, стекающая со скал в озеро.

— Вы слышали древнюю человеческую поговорку: «Вино придумали боги, чтобы смертные нашли в нём забвение»? Воля забывает, что человек не строительная машина. Часть своей жизни он живёт в грёзах, мечтах, надеждах. Вино помогает ему в трудном пути, частично примиряет его с вечно враждебным миром, который он рано или поздно покинет. Я дал ему возможность выбора, возможность наслаждаться жизнью для того, чтобы мысли о смерти не преследовали его постоянно. Большинство из людей, в ком состоялись Долг и Воля, имеют возможность опьяняться самой жизнью, теми свершениями, которые они претворяют в жизнь.

Создатель глянул на мужчину, одетого в подобие римской туники, — его худые ноги с выступающими венами выглядывали из-под короткого, лёгкого одеяния. Голову, увенчанную полукружьем лысины, Долг наклонил над карманным компьютером, куда записывал то, что говорил Творец.

— Некоторым моим подданным в чувстве долга не откажешь, — улыбнулся старец собственной шутке, — но не мешало бы внедрить это глубокое понятие в каждую человеческую особь. Настало время видоизменить это свойство, расширить его суть. Чувство долга перед обществом и государством в обмен на добротную крышу над головой и увесистый кусок пирога устраивают меня меньше, чем это было в прошлом. Надо менять приоритеты. Исподволь, постепенно на первые места должен выйти долг перед самим собой, семьёй и своими близкими. Как это ни странно, но государства и нации при этом ничего не теряют, наоборот, их идея становится ярче, привлекательнее. Бесспорно, что мои опыты, которые я провожу здесь, должны предвосхитить будущую ситуацию на Земле.

Преодолевая тяжелейшие ситуации, голод, войны, человек становится организованнее, сильнее. И наоборот, чем лучше и устроеннее становится жизнь, тем больше и больше его тянет к наслаждениям. Если бы он в полной мере знал мой замысел, то стал бы строго дозировать удовольствия, чтобы продлить себе жизнь.

Человек должен переступить через себя, через своё прошлое на пути к совершенству. Впрочем, многие осознают, что они борцы, что они созданы, чтобы преодолевать! Лотофагами становятся слабейшие, и это часть моего плана, куда входят механизмы искусственного отбора.

Долг поднял свои глаза на высохшем от изнуряющей диеты лице и внимал старцу. Ему стало понятно, зачем он был приглашён на эту прогулку. Меж тем старец, после небольшой паузы, продолжал:

— Осознание Великого Долга перед собственной жизнью вместе с Волей к свершениям — способны творить чудеса! Поэтому перед входом в страну Лото- фагию у меня нет надписи, подобной преддверию Дантова ада: «Оставь надежду всяк сюда входящий!». Каждому заблудшему оставлена возможность вернуться к жизни.

А теперь мы прошествуем с вами в другую лабораторию, туда, где не прекращаются усилия мускулов, ума и воли. Сами люди говорят: «Труд создал человека». И они правы. Тогда чем же занимался всё это время я сам?

Творец засмеялся своим негромким смехом и простёр правую руку вперёд, туда, где среди плакучих ив виделись небольшие ворота со скромной надписью «Добро пожаловать!».

Глава 3. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

Иван Петрович Марчуков осторожно преодолел несколько заметённых снегом ступенек, спускаясь вниз с драгоценной ношей в руках. Он усадил в сани жену, передал ей свёрток из тёплого одеяла, потом накрыл женщину и ребёнка большим овчинным тулупом.

Кобыла нетерпеливо скребла копытом снег. Марчуков освободил её от попоны, сел в сани и тронул вожжи:

— Но, милая!

Серая в яблоках лошадь, прижимая уши от налетевшего ветра, вытянула шею и зашагала, постепенно ускоряя ход. Иван любил эту лошадь за особенную деликатность, она никогда не показывала характер, как, например, своенравная Аргентина. Сегодня он отказался от услуг конюха Ускова, обычно повсюду сопровождавшего своего начальника.

Дорога домой кажется короче, да и животное идёт резвее. Следы саней на накатанной дороге уже почти замело, и Марчуков, поглядывая на редкую лесополосу, посаженную вдоль дороги, заметил, что стало смеркаться. Главное миновать засветло лесистую местность, шли разговоры, что здесь объявились волки. При этой мысли Иван оглянулся на женщину: она, склонившись над ребёнком, чему- то улыбалась, но, словно почувствовав взгляд мужа, подняла голову, её побледневшее лицо светилось счастьем.

Кончилась лесополоса, и они въехали в мелкий перелесок. За кустами ракитника начинался овраг, и откуда-то с той стороны, где среди редких деревьев снег был глубок, раздался вой волка. Резеда рванула вперёд с удвоенной прытью, Иван засунул руку за пазуху, нащупывая семизарядный наган.

Снег продолжал падать, ветер закручивал снежные змейки под копытами лошади, швырял в лицо: более чем на десять метров уже ничего не было видно впереди — Резеда угадывала дорогу только одной ей известным способом.

— Ваня! Смотри! — крикнула женщина.

Марчуков повернул голову и увидел волка. Он бежал по санному следу размеренно, не торопясь, не стараясь сократить дистанцию. Скорее всего, ждал, когда подоспеют остальные. А может, собратья пустились наперерез и встретят их там, где дорога делала поворот? У Ивана внутри похолодело, он уже пожалел, что не взял с собой конюха с ружьём.

Марчуков передал вожжи жене и, достав револьвер, стал дуть на пальцы. Промахнуться было непростительно: этот серый должен упасть с первого выстрела, тогда остальным отобьёт охоту. Он лёг на сани и прицелился в тёмное пятно, двигающееся за ними. Выстрел прозвучал сухой, хлёсткий. Иван услышал повизгивание: так скулит собака, которую ударили. Пятно исчезло. Марчуков вздохнул с облегчением и снова взялся за вожжи.

Кажется, он рано радовался: через десять минут уже несколько хищников бежали за ними по санному следу. Голод заставил стаю выйти на дорогу, а кровь собрата на снегу только возбуждала их инстинкты. Теперь волки станут обгонять лошадь и затем набросятся на неё. Иван знал случай, о котором рассказывал его отец. Безоружные люди ничего не могли поделать. На их глазах стая загрызла лошадь, но людей не тронула: им пришлось возвращаться в деревню пешком. Но нет, он не отдаст им Резеду. Да и как они с маленьким зимой, среди чистого поля? Пуль оставалось шесть. Ну, а если серых с десяток?

Известно было, что его конюх возит с собой в санях странное оружие. Длинный трёхгранный штык, прикреплённый к черенку из-под лопаты. «Зачем тебе?» — как-то спросил Марчуков. «Так, на всякий случай», — усмехнулся Усков. Кажется, этот случай наступил. Правой рукой Иван нащупал под соломой черенок и протянул жене:

— Паша, если что, коли что есть силы!

Она бережно уложила рядом с собой свёрток с ребёнком, накрыла его тулупом, стала над ним на колени, принимая в руки оружие. Ни тени страха в глазах молодой женщины. Эта умрёт, а не сойдёт с места!

Лобастый волк приблизился к саням метров на пять, остальные бежали поодаль. Резеда, храпя и косясь глазом на сторону, неслась изо всех сил.

Иван выстрелил, целясь в низко наклоненную пасть с вывалившимся набок языком. Волк ткнулся мордой в снег и перевернулся через голову.

Это не остановило стаю, тем более что третий выстрел не попал в цель — сани сильно качнуло. Казалось, это не живые существа, а бесплотные духи несутся за ними следом в ускользающем дневном свете. Царь этих призраков — голод, и, чтобы сохранить стаю, они жертвуют своими соплеменниками.

Четвёртого выстрела не последовало. Иван принялся крутить барабан, ещё и ещё раз нажимал на спусковой крючок нагана, направленного на хищников. Безотказное оружие не могло подвести, значит, дело в патронах.

Волки поравнялись с санями, и председатель всё ещё пытался выстрелить. Вдруг он увидел, как «лобастый» закувыркался в снегу и остался лежать в том месте, где упал. То же самое произошло с его собратьями. Бесплотные серые духи стали пропадать из поля зрения, они растворились в наступающих сумерках, как наваждение, как страшный сон.

В это трудно было поверить, тем более что сани с четой принимали в свои объятия ночь и метель, разыгравшаяся с новой силой. По тому, как Резеда успокоилась и перешла на ровную рысь, Иван понял, что опасность действительно миновала — лошади чувствуют волка издалека. Он обнял жену, та прижалась к его щеке мокрым лицом: она плакала, и слёзы растворялись в мокром слепящем снегу. Но это длилось совсем недолго. Она огляделась вокруг и крикнула мужу сквозь завывания ветра:

— Ваня! Смотри, вон три ветлы виднеются в темени! Мы проскочили поворот!

— Глазастая ты моя. — сказал Иван и натянул вожжи. Он сошёл с саней, взял лошадь под уздцы, стал разворачивать. Бока кобылы раздувались, от спины поднимался пар. Успокаивая Резеду, Иван погладил голой ладонью её мягкие губы.

Иван не мог поверить, что всё уже позади. Его любимая Резеда спасла родившегося мальчика, спасла себя. Оступись она, сойди в сторону с накатанной дороги, что немудрено в такую метель, и стала бы добычей серых хищников! И что было бы с ними, с маленьким сыном? Успокаиваться рано, твердил он себе, надо найти поворот в этой темени.

Так прошли они около ста метров. Неожиданно с правой стороны, там, куда они должны были сворачивать, забрезжил огонёк. Он то пропадал, то появлялся вновь, мерцая в ночи, как заблудшая душа. По мере приближения к утерянному повороту огонь стало видно лучше. Он мигал, словно маяк на берегу.

Иван сложил ладони рупором и крикнул в ночь: «Э-ге. гей!» Его голос потонул в свисте ветра. Тогда он остановился, подошёл к саням и выдернул из них пучок соломы. Слава богу, спички оказались сухими.

— Пашуня, крути жгуты из сухой соломы! Она под овчиной!

В снежной круговерти солома горела плохо, её задувало налетавшим ветром. Было видно, что далёкий огонёк приближается, и Иван решил крикнуть громче, не переставая зажигать жгуты. Наконец ночь ответила слабым отголоском: «. ей. ией!»

Марчуков понял, что кто-то едет из Александровки по той дороге, на которую они должны были свернуть, и продолжал идти рядом с лошадью, в короткие остановки зажигая солому. Вскоре голос, отвечавший ему, стал слышен лучше, и уже можно было различить: «Пятро. ич!»

Они встретились у самого поворота, и обе лошади призывно заржали в ночи, узнав друг друга. Усков запряг красавицу Аргентину и сейчас соскочил с лёгких санок, держа в руке керосиновый фонарь.

— Батюшки вы мои, дык как же так. — причитал Усков, — ведь когда поехал- то, снежок был меленький, а тут что началось! Гляжу, ночь уже, а вас нет как нет! Дык я.

Иван обнял своего конюха и тёзку Ускова рукавами тулупа, усыпанного пеплом сгоревшей соломы.

* * *

Марчуков заселился сюда в конце лета сорок третьего года. Каждый год здесь буйно цвели заросли сирени, окружавшие дом, и ветки старых клёнов заглядывали на второй этаж дома бывшего управляющего имением Буйнова, дальнего родственника графа Орлова. Когда осенью Паша пробыла здесь два дня, она долго не могла прийти в себя от этого обыкновенного чуда: большой уютный дом, в котором есть всё, — предел мечтаний любой женщины. Она десять раз обошла все комнаты, особенно радовал просторный балкон. У её мужа, председателя совхоза «Комсомолец», было право выбора, и он въехал сюда первым. Внизу жил с женой Зотов, главный агроном, которого Ваня отыскал среди своих сокурсников по институту. У соседей не было детей, жили они спокойно и неприметно. Это были нужные Ване люди. Жена Зотова — зоотехник, мечтала выводить лучшие породы скота; всё свободное время чета проводила за чтением книг по агрономии и скотоводству.

Ах, какое началось счастливое время, особенно с лета сорок пятого года! Казалось, счастье было разлито в воздухе. Паше было уже не двадцать лет, она успела пройти войну, была контужена в окружении под Вязьмой и теперь уже не та искорка-Пашка, которой помнила себя. Нет, именно теперь счастье было осознанным и казалось чем-то большим и бесконечным, как тёплая вода, обнимающая тело… Это было первое лето Победы…

Она удивлялась: откуда это? Она и не подозревала, что люди кругом испытывают то же, что именно поэтому все улыбаются друг другу, вдыхая этот воздух, напоённый счастьем вновь обретённого мира и, как всем казалось, свободы, свободы от тёмного, ненавистного слова «война». И даже те, кто потерял родных, просветлели лицами и стали жить надеждой: они не считали гибель близких напрасной, их жизни были отданы Родине.

Для Паши к этим чувствам примешивалась и радость от того, что она, простая девушка из крестьян, — «директорша», что занимает самую просторную квартиру в совхозе, что работает заведующей фельдшерским пунктом, ездит принимать роды и к ней относятся очень уважительно. В посёлке Пашу опять, как когда-то до войны, стали называть «наша докторица». Впрочем, на её характере это нисколько не отразилось, со всеми без исключения она была доброжелательна, всем помощница, в этом она осталась прежней Пашкой, которой помнила себя. Она не могла стать иной, да и её решительному характеру и всем понятиям о справедливости и добре не поменяться никогда. Таким же был и её Ваня, о справедливости которого судачили, потому что для иных она оборачивалась своей жёсткой стороной. Председатель не любил пьяниц, воров и лентяев.

Так, с чувством гордости за мужа и за себя, Паша готовилась стать матерью во второй раз, обживая новое жилище. Ей оно казалось царскими хоромами, суди люди, суди бог!

От входной двери деревянная лестница через коридор вела наверх, к площадке с перилами. Здесь было три двери: первая — на просторную кухню с русской печью, выложенной изразцами, вторая — в зал, с большим полукруглым «барским» столом, с выходом на балкон и в спальню, где кроме большой блестящей металлической кровати стоял Ванин письменный стол. Вид этой кровати изумил Пашу, может быть, потому, что её война закончилась не в Австрии, а под Вязьмой. А кровать, говорили, была именно австрийской, с выточенными из металла и покрытыми никелем набалдашниками, плотной панцирной сеткой, причудливо завитой кольцами.

Третья дверь вела в детскую спальню. Тут стояли фикус в кадке, этажерка с игрушками, сидел на стуле большой плюшевый медведь. Здесь была территория Бореньки, её молчаливого семилетнего сынишки. Его глаза светились вновь обретённым светом: ведь он опять с мамой и папой, без которых пробыл долгих два года.

При мысли о Боре у Паши на глаза наворачивались слёзы… Да ведь она могла потерять своего мальчика! А теперь у её старшенького должен появиться братик. Ванечка сказал:

— Раз начинает жить в Александровке — быть ему Александром!

Роды были тяжёлыми, младенец весил четыре с половиной килограмма. В ту страшную февральскую ночь Ваня нёс на руках сына по дорожке среди сугробов к дверям своего дома. Иван Усков повёл лошадей на конюшню, а они поспешили в дом, на кухню, к горячей печи. Это было поразительно, но малыш спал глубоким сном, он ни разу не пискнул!

Перед входом их встречали раздетые Феклуша и Мария Фёдоровна, ставшие им за эти два года родными. Обе женщины — и пожилая, и та, что помоложе, — поднимали вверх руки, хором причитали, суетились, мешая пройти Ивану. Он оттеснил их в угол и первым поднялся по лестнице. Из кухни пахнуло жаром печи, вареной картошкой и промёрзшими на морозе детскими простынками, висевшими возле печки. На красных от жара чугунных кружках стояла большая выварка с водой, на табуретках — цинковое корытце.

Иван положил сына на старый, но ещё прочный диван, обитый кожей, отвернул угол одеяла, посмотрел в сморщенное личико и сказал, улыбаясь:

— Добро пожаловать, Александр!

Глубокой ночью Паша лежала на кровати рядом с мужем, и они тихонько разговаривали, поглядывая на детскую качалку, где, вымытый и накормленный материнским молоком, спал сын.

— Знаешь, — говорила она, счастливо посмеиваясь, — у других молока не хватает, а я сцеживаю лишнее. Ты бы знал, как он жадно ест! И орёт очень редко.

— Марчуковы всегда любили молочко, — отозвался Иван. — Меня беспокоит другое. Куда девались волки? Сколько ты слышала выстрелов?

— Не помню, у меня до сих пор в ушах звон стоит.

— То-то и оно. Я сам снарядил барабан перед отъездом семью патронами. Стрелял три раза. А барабан пуст! И волки падали, будто подкошенные. Может, я, когда стрелял, оглох? Ничего не могу понять.

— Ванечка, ну что ты? Всё хорошо кончилось, не будем об этом. Лучше подумай о том, где взять кровать для меня. Мы поставим её в зале, и я буду с маленьким там, тогда ты сможешь выспаться перед работой.

Пашу стал одолевать сон, но она вздрагивала и просыпалась, опуская руку в детскую кроватку, стоявшую рядом: как он там? Её Ваня спал, он ей казался ещё больше похудевшим: щёки совсем провалились, на чуть повёрнутом к окну лице виден был нос с лёгкой горбинкой и выпуклая родинка на подбородке. В комнате было слышно только мерное дыхание любимого человека да стук настенных ходиков.

Пашу охватило чувство всепоглощающего счастья: несмотря на все беды, несмотря на войну, они снова вместе. Она вернула себе своего Ваню, она разыскала Борю и привезла домой, и они живут теперь в самом лучшем доме и будут жить очень долго и счастливо…

Втайне от мужа, члена партии, она считала, что Бог есть, что есть Создатель, который пишет книгу человеческих судеб, и что именно Высшая сила помогла всем им соединиться и вновь обрести друг друга, помогла вынести всё то, что вынесла она.

И вновь в памяти явилось детство, но, конечно, она не могла знать, что именно в этот момент Великий Создатель просматривает книгу судеб и её жизнь горит на неведомом далёком небосклоне яркой звёздочкой среди мириады таких же звёзд.

Глава 4. ПРАСКОВЬЯ КИСЕЛЁВА: ЛИНИЯ СУДЬБЫ

На Теллермановское лесничество, что раскинулось от села Карачан до уездного городка Борисоглебска, опускались зимние сумерки. Мороз крепчал, выстуживая влажный воздух на ветках елей, и они одевались в серебро. Ветер стих, было слышно, как потрескивают деревья, предвещая ясную погоду.

Лесник Иван Степанович Киселев — владелец единственного домика на лесном кордоне — вышел на крыльцо подышать воздухом да покурить собственный ядреный самосад. Он не мог объяснить, почему его завораживал вид деревьев, покрытых инеем, почему ему мила эта безмолвная сень леса, не похожая на шумную жизнь в Карачане, на суету и гомон скопления людей.

Иван затянулся дымом, глянул на оконце, теплившееся светом сальной свечи: там, в доме, его единственная пятилетняя дочурка уснула поперек кровати, раскинув руки в стороны. Чудо девчушка! Лесник души в ней не чаял, думал сейчас о том, что Бог подарил ему жизнь в четырнадцатом году на германском фронте не зря. Казачий есаул Войска Донского после конной атаки вернулся домой с пробитым пулей бедром, теперь одна нога была короче — верхом на лошади он чувствовал себя куда увереннее.

Чу! Послышалось иль в самом деле? Ржание коней. Откуда залётные? Дорога проходила далеко в стороне, звуки с нее сюда не долетали. Забеспокоилась, заслышав ржание, кобыла в риге, стала бить копытами. Всё одно — что татарин, что гость незваный. Припадая на ногу, хозяин кордона вошел в сенцы, задвинул засовы, подпёр дверь бревном. В углу комнаты стояло его ружьецо. Патронташ висел на клыках вепря, и, торопясь, он стал отбирать патроны с картечью.

Плохо, что нет жены, отправил бы дочку с ней в лес. Мария осталась у родителей в Карачане, и бог весть, что она теперь найдет здесь завтра утром! Бывалый солдат погасил свечу, стал вглядываться в еще светлое оконце: «Один, второй.» — шептал он губами. С десяток вооруженных конников спешились возле его крыльца, принялись стучать в дверь.

— Открывай, лесник, твою мать. Подпалим! — матерились пришлые. Иван понял никчемность своей затеи, сунул оружейный арсенал подальше за печку. Надо разбудить дочку, поди, со сна может испугаться! Тронул ее за плечико, но она уже открыла глаза от стука и смотрела, как отец зажигает свечку.

От бородатых мужиков в малахаях, перетянутых зелёными лентами, несло сивухой, не глядя на хозяина, они прошли в избу, расселись за столом.

— Неси всё, что есть! — командовал безбородый, с бабьим лицом и свирепыми глазами.

Лесник принес две четверти самогона, сало, хлеб, вареное мясо, разложил на скатёрке, которую Мария купила на днях на ярмарке.

— Деньги! — коротко бросил главарь.

— Откуль у бывшего солдата? — выдохнул Иван. — Берите всё, что есть!

Стали переворачивать весь дом: разбили сундук, забрали всю одежду, бельё и даже детское одеяльце вытянули из люльки.

— Ведь вы вроде за народ, а чего вытворяете? Грабите последнее. бандиты! — не вытерпел солдат.

— Бандиты?! А ты никак думал, — отозвался рябой и тощий, с провалившимися щеками мужик, — что мы там, в лесу-то, святым духом живы? Уж мы-то за народ, да народ энтот чегой-то сидит в тёплых избах, а итить к нам не желаить, печка ему милее. Мы одни за вас всех бьёмси. — матерно выругался борец за народное счастье.

Пока двое шарили по избе, тот, что стоял рядом со столом, связал углы скатерти в узел, забросил провизию на плечо. Конники спешили. Лесника подталкивали прикладом к выходу. Кто-то рванул его овчинку с плеч, и он остался в одном исподнем.

— Снимай валенки, тебе не понадобятся! Говорят, с советами шуры-муры крутишь?

Из риги выводили кобылу, в голове пронеслось: «От немца ушел, от своих не уйти!» Его толкали к дереву, что стояло неподалеку, а он с тоской смотрел на крыльцо. Лишь бы не вышла дочурка, хотя бы не подпалили хату!

Раздался выстрел, пуля ударила в ветви, осыпало снегом, но он не чувствовал холода.

— Па-па! — услышал Иван звонкое, и ещё раз: — Па-па!

Пашка с крыльца бросилась в своем легком платьице, босиком пробежала два десятка метров и обхватила ручонками солдата.

Тот, кто стрелял, был пьянее других, готовился исправить промах. Поднял обрез во второй раз, но его товарищ, не сводивший глаз с девчушки, неожиданно положил руку на ствол, опустил его. Вторая пуля зарылась в землю.

— Всё! Айда! — сурово изрек спаситель лесника.

Иван, не дожидаясь выстрела, упал в снег, прикрывая своим телом дочь. Когда поднялся — во дворе никого не было.

Еще не померк последний серый свет сумерек, но темень уже поглощала все вокруг — тени от деревьев лежали на истоптанном снегу. Иван босой ковылял к хате, прижимая к груди маленькое тело дочери, по его щекам текли слезы: «Кровиночка ты моя родная».

* * *

В этот же день и в такой же час нагрянули антоновские повстанцы, борцы за свою, крестьянскую землю, в село Алешки, что неподалеку от железнодорожной станции Народная. Вот ведь: конники — народ, и в избах, которые они жгли и грабили, жили тоже крестьяне. В общем, народ, да не тот!

Большинство бедной молодёжи Алешков потянулось к новой власти: у неё, этой власти, свет виделся в помыслах. Те, кто уверовал в неё, радостно ожидали прекрасное, незнакомое, и вряд ли кто мог толком сказать, как все будет в реальности. Это было похоже на ожидание «Царствия Божия», обещанного Христом верующим: бедным все простится, богатых призовут к ответу, а потом бедные получат всё и заживут как никто и никогда. Сбыться могли только два последних слова: никто и никогда. Но для верующего результат не важен, важна сама вера. Она может свернуть горы!

Молодёжь Алешков шла в комитеты бедноты — комбеды. Собирались активисты чаще всего у пятнадцатилетнего сироты Ваньки Лопарева, в избе его умерших родителей. Здесь юноши грезили о переустройстве мира, читали стихи известных и народных поэтов Черноземья Кольцова, Никитина. Но большее впечатление на всех производили стихи неизвестного автора о революционере. Эти слова переписывались на клочках бумаги и передавались из рук в руки. Приходил к Лопарю и одиннадцатилетний Ванятка Марчуков. С замиранием сердца он слушал, как складно читает трагическую оду о свободе Петька Шувалов:

Как дело измены, как совесть тирана,

Осенняя ночка темна.

Темней этой ночи, встает из тумана

Видением мрачным тюрьма.

Кругом часовые шагают лениво.

В ночной тишине то и знай,

Как стон, раздается протяжно, тоскливо:

Слу. шай… Слу…шай!

Не дни и не месяцы — долгие годы

В тюрьме осуждён я страдать.

А бедное сердце так жаждет свободы.

Нет, больше не в силах я ждать!

Здесь штык или пуля, там — воля святая!

Эх, темная ночь, выручай!

Будь хоть одна ты защитницей нашей!

Слу. шай! Слу…шай!..

Узник прыгает с каменной стены, но шум услышали часовые: «Забегали люди, огни замелькали, и вот словно ожил острог.» С пулей в груди вместо долгожданной свободы остаётся лежать под тюремной стеной арестант, успев сказать на прощанье: «Прощай, свобода! Жизнь, прощай!» «Слушай! Слушай!» — как эхо, продолжает звучать под стенами тюрьмы. Конечную строку каждого куплета Петя не декламировал, а пел — протяжно, надрывно, так, как это делали охранники острога.

Стихотворение вызывало бурю оваций. Ваня Марчуков слово в слово запомнил всю балладу, когда оставался один, пробовал декламировать, подражая Петьке. Острог в сознании деревенского мальчишки тесно был связан с ушедшим царизмом, а свобода — с новыми ветрами. А пока эти ветры приносили суровую повседневность: председатель комбеда, составляя списки будущих колхозников, ходил по избам и каждый раз молча выкладывал на стол заряженный наган.

Столкновение человеческой мечты о лучшем и древнего инстинкта — мир как добыча — предполагало кровавую развязку. Учение Спасителя породило в своё время небывалый духовный подъём среди верующих, но теперь новая мечта о равенстве была готова похоронить под развалинами старого религию первого на земле человека, идеи любви и справедливости которого дали столь глубокие корни. А ведь большинство мальчишек — активистов пели в церковном хоре и еще буквально вчера их дела и поступки сверялись с библией.

* * *

Конников было около сотни. Ручейками они растекались по двум улицам в Алешках, вскоре стали слышны крики. У селян, принявших новую власть, забирали лошадей, коров, одежду, продовольствие. Когда стемнело, стали сгонять в пустующий амбар комбедовцев. Строение поставила новая власть на месте сгоревшего склада Скоргина. Всего набралось двадцать четыре активиста, в основном молодые, почти мальчишки. Не попали в их число Лопарев да Марчуков Ваня — посчитали сопливыми!

Два пьяных антоновца выводили по одному активисту со связанными руками, вели за две сотни метров по свежевыпавшему снегу на пустырь. Патроны берегли, жертву рубили шашкой. Петьку Шувалова вели последним. Около часа, ожидая своей участи, он крутил ладони, завязанные сзади, пока веревки не ослабли. Петя, как и все, шел раздетым, босиком по снегу, держа руки за спиной, сжимая пальцами веревки, чтобы не свалились в снег.

В тулупах и бараньих шапках пьяные мужики еле волоклись, останавливались, припадали к бутылке.

— А што, — сказал один из них, сделав очередной глоток, — хлебни, коммуняка, напоследок, хоть ты и нехристь поганая!

Петька не стал отказываться, глотнул из подсунутого ему в рот горлышка вонючей самогонки. Вскоре он увидел кровавый снежный наст, тела, лежащие ничком в разных местах, и понял, что его поставят на колени, и дожидаться этого никак нельзя. Он остановился, покрепче упёрся ногами. Когда убийца поднял саблю, Петро выкинул из-за спины руки, толкнул бородача что было сил; со второго рванул винтовку, висевшую на плече, и, словно лопатой, двинул прикладом по голове растерявшегося крестьянина.

Бросив винтовку в снег, Шувалов бежал, словно заяц, прыжками, не чувствуя земли под ногами. Впереди оказался обрыв, в горячке Пётр сиганул вниз, съехал по склону в лощину, не помня себя, провалился в снег, скакал вдоль плетня подобно волку, уходящему от погони. Он слышал, что сзади стреляли, и в какой-то момент рухнул как подкошенный, но не от пули, а, как оказалось, от сабельного удара.

Не сразу Пётр почувствовал горячую кровь на лице: достал-таки бандит его шашкой! И тут он потерял сознание.

Очнулся в тишине ночи, где полз, где ковылял, но добрался до чьей-то хаты, хватило сил постучаться. Обморозил лицо, уши, пальцы на руках и ногах.

Повезло Петьке: сабля попала вскользь, подняв с головы добрый кусок кожи.

Перед рассветом, как тати в ночи, антоновцы покинули деревню. А поутру трое подростков, среди которых был и Ваня Марчуков, обнаружили порубленных, окоченевших людей. Мороз сковал полураздетые тела в тех позах, в которых их застала смерть. Где друг на друге, где поврозь. кто лежал плашмя, а кто в жуткой скрюченной позе, многие с открытыми глазами — на окрашенном кровью снегу были разбросаны двадцать три изуродованных тела: проколотые насквозь, с посечёнными головами и рёбрами, с поднятыми вверх порубленными руками.

Петра отвезли в больницу. Весть о том, что один из приговорённых остался жив, дошла до антоновцев. Проверить слухи явился в больницу сам Токмаков — правая рука Антонова. Вот как Пётр вспоминал об этом:

— Ну, думаю, всё, на этот раз уж точно мне каюк. А он сказал: «Ладно, ежели сам не подохнешь, ещё свидимся. От нас не уйдёшь!»

Только свидеться больше не довелось, пришла Красная Армия.

Глава 5. ДЕТСТВО НЕ ЗНАЕТ ПЕЧАЛИ

Детям известен страх, но они не знают печали. Знакомство с большим миром переполняет чистые детские души, не ведающие сомнений. Непоседливую Пашку родители звали «быстрые ножки». Первая помощница Марии — летом частенько пропадала в лесу, забывая про время, обследовала все поляны кордона в поисках ягод. Лес для девочки что второй дом, все тропинки для нее знакомы и привычны. Она любила забраться в копну свежескошенного сена; этот маленький человек, возвращаясь из путешествий по своим любимым местам, словно нёс в пригоршнях пряные запахи лета, саму свежесть этого утра жизни, которое никогда не кончится. Светлые вьющиеся локоны обрамляли ее ангельски чистенькое лицо с синими глазами: надо думать, она уродилась в светловолосую жену лесника Марию. С шести лет Пашка пела в церковном хоре. У нее были прекрасный слух и звонкий голос, поэтому на богослужениях в Карачанской церкви она стояла в первом ряду, чем родители были чрезвычайно горды.

Пашин дед, Степан Иванович Киселев, владелец чайной, рыжебородый осанистый мужик, любивший по случаю и без него уходить в пьяные загулы денька на три, при виде внучки вытирал слезу кулачищем: «Пашка-пташка ты моя певчая! Жисть ты наша пропащая, судьба завалящая. Жарены индейки, рубли да копейки!» Он одаривал внучку без меры крендельками да конфетками, печеньем и сладкими пастилками. Каждый день девочка бегала в Карачанскую начальную школу за три километра; мимо чайной деда, что стояла рядом с местом для ярмарки, она не проходила. Здесь на дощатых столах стояли большие фарфоровые чайники, расписанные разноцветными чудными птицами, пыхтели паром сверкающие медные самовары. Бородатые купцы среди табачного угара пили водку, заедая жирной сельдью, чай, чтоб не захмелеть, потом опять водку, коль хмель вся вышла.

Степан имел неплохой доход со своего заведеньица, особенно с тех пор, когда красные конники порешили с бандитами и новая власть объявила о НЭПе. В лесах стало спокойно, пошла вовсю торговля.

В один из октябрьских дней Пашка забежала к деду из школы. Киселев пил водку и был сегодня особенно ласков: «А я вот жду да поджидаю именинницу свою драгоценную! Ты что ж, поди, забыла? Сегодня семь годков нашей Пашке- пташке! Принимай подарок!»

Он снял со спинки стула холщовую сумку с вышивкой и протянул девочке. Сумка оказалась тяжёлой. Не дожидаясь, пока оробевшая от гогота купцов девочка заглянет в сумку, Степан сам извлек изделие из дерева: видавшие виды гости ахнули от изумления — это были деревянные коньки с искусно прикрепленным металлическим блестящим прутом вместо лезвия! Дед показал, как при помощи ремешков, оказавшихся здесь же, нужно привязывать коньки к валенкам.

Два следующих месяца Пашка каждый день ходила к пруду, чтобы глянуть на воду: может, уже замерзла? А как сковал крепкий декабрьский мороз зеркало пруда — вся молодежь принялась кататься. Коньки были не у многих, но рядом с прудом была приличная горка, и уже на лёд выносились кто на чём горазд. Были здесь санки и лыжи самодельные, а у кого не было ничего — тащили плетеные корзины, обмазанные снизу навозом, политым водой: неслись «плетенки» по ледяной корке пуще санок, крутились, переворачивая в снег седоков, вызывая смех у степенных зрителей, сходившихся поглазеть на зимние забавы. А иные летели через весь пруд, выскакивая на берег с противоположной стороны. Одобрительные крики селян были наградой таким умельцам.

Пашка — самая маленькая среди всего народа, но уж больно ловка, успевала уворачиваться на своих коньках. Дед Степан забирал ее с пруда оледеневшей сосулькой, они возвращались в чайную довольные, краснощекие. Пашка пила горячее молоко с белой булкой, дед наливал себе рюмку.

Жену свою он уже давно схоронил, прислугу дома не держал, огонь в его печи согревал пустующие комнаты, и когда здесь появлялась внучка, дом наполнялся ее голоском, оживал, словно каждый угол окропили святой водой.

Девочка знала, где лежит старинный бабушкин черепаховый гребень на две стороны — одна редкая, другая частая. Пока дед наливал из большого чёрного чугунка теплую воду в корыто, она открывала ящик старого комода, доставала бабушкины сокровища — гребешок и заколки. После купания дед расчесывал ей вьющиеся волосы, затем отправлял спать: «Ты скажи! Да ведь копия моя Катерина!» — любуясь девчушкой, бормотал старик. Однажды Пашка забралась на колени к деду и принялась расчёсывать рыжую, пробитую сединой бороду, закрывающую грудь. С тех пор этот ритуал стал повторяться, Степан терпеливо сносил фантазии малышки, укладывающей его бороду и так и сяк. При этом она заливисто смеялась, разглядывая свое творение со всех сторон, — а дед, казалось, готов был терпеть что угодно.

Мамина помощница участвовала во всех делах Марии, быстро научилась вышивать крестиком, штопать одежду. В доме Ивана ожидали пополнение. Его погрузневшая жена с округлившимся животом сидела за швейной машинкой — заготавливались пелёнки, распашонки и прочие нужные вещи. Пашка ни на минуту не отходила от матери. Она была в восторге от крошечных рубашечек с тесемками на шее и не упускала из виду ни одного движения Марии. Когда их изба огласилась криками маленького Володи, Пашка стала не по-детски терпеливой няней, умевшей делать всё, что полагается в этих случаях.

День ко дню, месяц к месяцу — и оглянуться не успели, как Пашке сравнялось одиннадцать годков, проучилась она четыре года в Карачанской начальной школе, превратилась из маленькой в большую помощницу — с характером, строптивую девчонку. Отец обсуждал с женой судьбу дочери: они решили, что ей надо учиться. Не было иных вариантов: надо отправлять дочь в Борисоглебск, в девятилетку. У дальней родни можно было найти жилье для расторопной девчушки.

Заслышав эти разговоры, Пашка заявила громким уверенным голосом: «Не хочу в Борисоглебск! Я стану портнихой и буду вышивать!»

Накануне отъезда у обычно спокойной девочки началась истерика. Иван сгреб ее в охапку, спустил в тёмный погреб и закрыл крышку. Полчаса из подпола слышались завывания, лесник маялся, не находя себе места, затем спустился вниз и. нашел дочь спящей, на картошке. Он вынес ее на руках, уложил в кровать, а утром она уже была такой же приветливой, как будто ничего не случилось.

Мария тоже была против этой затеи, но муж заявил твёрдо: «Пташка способная, она должна учиться!» Иван сам повез свою любимицу в уездный город на поезде. Пока ехали в вагоне, набитом сельским людом с мешками да баулами, отец держал на коленях засыпающую девочку и вспоминал случай, поразивший его. Около трёх лет назад, когда Володьке исполнилось шесть месяцев, они с женой, полагаясь во всем на дочь, решили отлучиться на пару часов в Карачан, но задержались у его отца.

Тревожно было у Марии на сердце, и она торопила, хотя погода не сулила легкого возвращения: была гроза, шел ливень, вода шумливыми потоками скатывалась с жестяной крыши чайной. Собравшись ехать, они подошли к двери, открыли её и остолбенели: на пороге стояла Пашка, держа в руках завернутого в кусок брезента Володю. Она была вся в глине, дождь не успевал смывать с ее лица кровавые полосы. Казалось, она вот-вот упадет, и трудно было понять, каким образом она еще держалась на ногах. Три километра девочка бежала в кромешный ливень с ребенком на руках. Стремясь сократить дорогу, Пашка пошла через овраг, ноги поехали по мокрой глине, и она упала, успев перевернуться на спину и прижать малыша к груди. Результат — синяк на спине от камня, подранное о кустарник лицо. И ни одной слезинки!

В тот день она покормила малыша, и Володечка неожиданно начал кричать — громко и непрерывно, чего за ним раньше не водилось. Когда личико ребенка начало синеть от крика, Пашка испугалась не на шутку. Завернув его поплотнее в пелёнку, бросилась бежать в Карачан. С тех пор ее родители не рисковали оставлять детей одних. На следующий день Мария зажгла в церкви свечку, поставила перед ликом Девы Марии и долго молилась, благодаря Господа Бога за счастливый исход.

В Борисоглебске для девочки началась новая жизнь — не было рядом мамы.

В двадцать седьмом году не столь важны были деньги как оплата за квартиру приютившему Пашу семейству, сколько продукты, на которые лесник не скупился. Иван приезжал на лошади, привозил картошку, овощи, иногда — мясо. Зимой он замораживал молоко в эмалированной миске, кружки складывал в ведро и ставил его в ящик с опилками. Такое молоко могло долго простоять в сенцах.

Глава семейства, в котором предстояло жить квартирантке, был печником, работал в основном летом, а дома занимался столяркой. Молчаливый, сухощавый, сурового вида мужик с прокуренными усами слыл набожным, своих двух дочерей- школьниц заставлял читать евангелие. Хозяйка, тетка Надя, наоборот — приветлива, разговорчива, приняла девочку тепло, обняла и расцеловала. Она привела её в комнатку дочерей — Насти и Маши, показала кроватку, помогла разложить вещи, а вскоре две светловолосые головки явились перед Пашкой, с минуту разглядывали ее и без всяких знакомств разложили перед ней самодельные куклы.

У сурового печника, видать, золотые были руки! Этот дом на улице Набережной возле реки Вороны ставил сам: с двумя входами (отдельный в мастерскую), зал, спальня, да еще детская. На больших окнах висели красивые занавески — похожие Пашка видела у деда Степана.

Эта зима показалась Пашке длинной, ночами ей снился родной дом, мама. Но вот весна вступила в свои права, и три девчонки из Карачана решили на пасху идти домой. Они заранее припасли продукты на дорогу и договорились встретиться на выходе из города. Пашка, зная, что её не отпустят в такую неблизкую дорогу, ничего не сказала взрослым, лишь шепнула своим подружкам сёстрам, что сегодня не пойдёт в школу, а отправится домой, к родителям, наказав сверстницам не выдавать её.

Пашка полагалась на свою память: она запомнила дорогу домой, когда ездила с отцом на лошади, а лес не пугал её.

Три закрученные в платки фигурки вышли с окраины на подтаявшую дорогу. Тонкие валенки Пашки, обутые в резиновые галоши, скользили по влажному грунту. Несмотря на солнечный день, дул холодный ветер, девчушки старались идти по обочине, где лежала нестаявшая корочка наста. Пустынная дорога вдоль перелеска не испугала троицу, Пашка протянула руку в варежке вперёд: «Вона, там уже будем итить в лесе, всё напрямки!»

Солнце поднималось всё выше, с удивлением разглядывая девчушек на пустынном шляхе: перед великим праздником все успели сделать свои дела и сидели дома. Ряды берёз и осин густели, среди них ещё лежал снег, не успевший почернеть, он искрился в набиравшем тепло воздухе.

— Мамка, поди, уже яйцы красить… — заговорила курносая Катька, тем самым пробудив отклик в девочках, наперебой ставших вспоминать домашние блины да пироги. Разговаривая на приятные для них темы, они дошли до густого ельника, дальше дорога шла по лесу.

— Гляди-ка! Ктой-то шапку обронил! — глазастая Пашка что-то узрела в двадцати шагах в ельнике.

— Где, где? — затрещали любопытные подружки.

— Да вот же, смотрите, там, где корявая палка торчит!

Девчонки, не раздумывая, сошли с дороги и двинулись к небольшому бугорку, из которого торчал корявый кусок деревяшки.

— Ой! — вскрикнула Катька и зажала себе рот ладонью.

Из-под стаявшего снега на них смотрело лицо мертвеца со склёванными вороньём глазницами. Его череп прикрывала шапка из овчины, а то, что они приняли за ветку, — было скрюченной рукой, повисшей на кустарнике.

— Святая Богородица! — прошептала Пашка и стала пятиться назад, к дороге, куда опрометью бежали её подруги. Страшное, бородатое лицо с чёрными дырами вместо глаз словно стояло перед её глазами.

Теперь уже троица шла молча, оглядывая обе стороны леса, окружающего дорогу. У Катьки стучали зубы, а самая маленькая ростом Варвара тоненько пропищала: «Можа, вернёмси?»

— Пойдёшь одна, Варька! Мы с Катькой — домой, а ты — как знаешь! — ответила решительно Пашка. Катька молчала, её зубы мелко постукивали, она озиралась по сторонам. Девчонки ускорили шаг и уже почти бежали от страшного места. Пашка, зачинщик этого похода, надеялась, что их нагонит какая-нибудь повозка и добрый дяденька довезёт их до самого Карачана, но дорога была пустынна, один лишь лес окружал этих крох, так страстно желавших оказаться дома.

Они шли уже три часа по безлюдной дороге, и Варвара стала хныкать, она жаловалась на усталость и не хотела идти дальше.

— Потерпи! Скоро выйдем из леса — а там до Карачана рукой подать, — уговаривала её Пашка. — Я эти места знаю. Вот если мы здесь свернём, то можем пройти короче.

По верхушкам высоких деревьев разгуливал ветер, будил лес от зимней спячки, и уставшие дети стали жалеть, что оказались здесь одни.

— Говорять, здеся и волки водятся. — ввернула Катька.

— Днём твои волки не бегають. Они по ночам рыщуть, а днём спять в волчих ямах. Мне папаня сказывал. Он знаить.

Но всё же в лес Пашка не повела, решила идти по дороге. Они присели возле пенёчка, достали из заплечного мешка яйца, хлеб, воду. Варвара глотала кусочки свежеиспечённого хлеба вместе со слезами. Через час они увидели встречную подводу. Двое мужиков остановились, дивясь этому явлению:

— Кто ж такие будете, откуда и куда путь держите?

— Из Борисоглебска мы, идём домой, — за всех ответила Пашка.

— Ого-го! — присвистнул мужик, — а не лучшей ли будить завернуть назад, с нами?

— Нет, — решительно ответила Пашка, — скоро мы будем дома!

.. Домой они явились, когда начало смеркаться, еле живые. Пашка постучалась к деду, и тот обмер, увидев её на пороге.

— Да как же можно? Иван только что уехал в лесничество! Сама на поезде?

— Нет, дедушка. пешком пришла, — еле прошептала девочка. — Папе не говори.

* * *

В большом или в маленьком человеке поступки зреют спонтанно, повинуясь устремлениям души, но не каждому хватает характера довести начатое дело до конца.

Родители Пашки оценили её самовольный поход как сумасбродство не в меру резвой девчушки, и только дед увидел в «малявке» задатки цельной натуры. Шутка ли? В десять с лишком годков отшагать двадцать пять километров, большую часть лесом, да ещё вести за собой подружек!

— Ай да Пашка-пташка! Быть тебе птицей-перепелицей! — глубокомысленно высказался он.

Пашка объясняла всем, что сильно соскучилась по брату Володе.

Родители особенно не бранились за этот поступок лишь потому, что Пашка была в школе круглой отличницей, все учителя ставили её в пример. И ещё — уж очень быстра на ножки, везде всё успевала, всем старалась помочь.

Иван Степанович регулярно ездил в Борисоглебск, возил продукты, исправно платил за квартиру дочери. Время бежало в трудах и заботах, Киселёвы оглянуться не успели, как их дочурка окончила семилетку, выросла синеглазой красавицей с особенной женской статью. И хотя ростом она не сильно выдалась — фигурка словно точёная: обует туфли на каблуках — глаз не оторвать.

При всей привлекательности характерец у неё не женский, весь в папу. Лишнего слова не скажет, рассудительна, не перед всяким раскроется, не каждому подарит свою дружбу.

В Борисоглебской школе в параллельном классе училась Зиночка из Алешков. Все звали её Алешковская, но фамилия её была Марчукова. Тихая, улыбчивая, курносая девочка с карими глазами притягивала к себе какой-то обнажённой беззащитностью. Они подружились, и Пашка сразу взяла её под свою опёку, ведь в ней, в Пашке, с детства жила тяга кого-то опекать, о ком-то заботиться, а братик Володя был от неё далеко.

Паша подошла к Зиночке в первый раз, когда та плакала, забившись в тёмный угол школьного коридора. Причина слёз была нешуточная. Брат Зины, курсант Тамбовского военного училища лётчиков, не приехал, как обещал.

— Ну, и чего реветь? — рассудила Пашка. — Может, его не отпустили.

Появился брат Зиночки ровно через год, в день рождения сестрёнки. Он был ослепителен. В хромовых сапогах и зелёных бриджах, в лётной кожаной куртке, в карман которой небрежно была засунута пилотка с крылышками.

— Жорж, — представился он Пашке с чувством собственного превосходства, протянул руку.

Пашка покраснела, как это с ней часто случалось, но через минуту пришла в себя и разглядывала выпускника лётного училища. Он был красив. Тонкие черты лица делали его похожим на девушку, на нежной коже лица не было видно признаков растительности. Но вёл себя уверенно, как поживший мужчина. Лётчик застал подружек на квартире, где жила его сестра. В маленькой комнате стояли две кровати, шкаф, стол, за которым ели и делали уроки.

Георгий снял с плеча холщовую сумку с вышитым на ней цветком, высыпал на струганые доски стола содержимое. (Где это Пашка видела этот цветок на сумке? Ах да! Ведь Зинуля вышивала его здесь, в этой комнате!) Девчонки ахнули. По столу рассыпалось песочное печенье, глухо застучали яблоки, зашелестели скрипучими обёртками конфеты. Но самое главное: большая плитка шоколада, которого Пашка в жизни ещё не пробовала.

— С днём рождения! — сказал молодой человек и накинул на шею сестры длинный шерстяной в чёрно-белую полоску шарф. Затем надел на её мелкие кучеряш- ки на голове такую же шапку с круглым помпоном наверху. Ничего прекраснее девчонки не видели, они принялись визжать от восторга так, что их хозяйка не выдержала, приоткрыла дверь и сказала: «Батюшки светы!»

Вещи, как и люди, имеют свои истории и судьбы. Эти шарфик и шапочка проживут долгую жизнь, по своим, конечно, меркам. Их хозяйка будет бережно хранить и надевать только тогда, когда в доме соберётся много родни, и будет говорить всем: «Это подарок Жоржа в тридцать втором году, когда я была школьницей».

И хотя подарок был сделан в тридцать первом, всем запомнился больше тридцать второй, неурожайный, когда пришёл голод и люди боролись за выживание всем миром, поддерживая друг друга, изыскивая способы, чтобы прокормиться.

Паша после окончания семилетки, в этот голодный год, возвращалась в Карачан. Поезд прошёл половину пути, вдруг вагон тряхнуло, что-то заскрежетало, и пол под ними накренился набок. Поезд остановился, у дверей образовалась давка.

Пашка так и не узнала, почему поезд сошёл с рельсов. Народ поговаривал, что виноваты враги советской власти. Как когда-то, Паша снова добиралась до дома пешком. Дома все радовались её появлению, а мама расплакалась:

— Видишь, доченька, блинами угостить не могу. кушать совсем нечего.

Но всё же ради такого случая Мария испекла лепёшки из лузги проса, добавив туда остатки муки.

Паша не унывала. Она уговорила двух подружек идти в колхоз. Там давали за работу подсолнечное масло, пшено, кукурузу, а позже стали давать муку. Паша гордилась тем, что приносит домой продукты. Мама подолгу смотрела на неё — подойдёт, обнимет: «Какая ты у меня большая, доченька!»

В этом тяжёлом для всех году умер дед Степан. С его здоровьем — мог бы ещё пожить, но подкосила всеобщая коллективизация. Закрыли трактир, и он, Степан, стал никому не нужен. Жил за счёт квартирантов, которых пускал в свой пустой дом. Умер дед легко. Вечером, как всегда, принял несколько рюмок, лёг спать, утром не проснулся.

На кладбище июньским погожим деньком было пустынно. Степана пришли хоронить только родные. Здесь, у свежей могилки, встретились две сводные сестры. Анна была старше лет на пять и работала медсестрой в районной больнице. Когда-то, втайне от матери — первой жены Ивана Степановича, Аня бегала на кордон к отцу, нянчила маленькую Пашу.

Они обнялись, поплакали и пошли вместе с кладбища.

— Пашуня, а что же дальше? Тебе надо учиться, а так пропадёшь ты здесь. Знаешь, что такое Карачан? Когда-то татары бросали пленных русских в кипящую воду, в большой чёрный чан, поэтому это место и есть кара в чане.

Они отыскали ещё не использованную отцом на самокрутки областную газету «Коммуна» и на последней странице нашли объявление: «Набор в медучилище».

Паша скопила кое-какие деньги, работая в колхозе, их хватило на билет до Усмани, что под Воронежем. И опять она покидала родной дом, опять плакала мама, будто видит её в последний раз. А ведь на этот раз так и получилось, только разве могла она тогда подумать об этом?

Подбежал Володька, смешной, большеглазый, курносый: «Сестрёнка, а конфет привезёшь?» Ему уже исполнилось девять, и он помнил, как Паша одаривала его гостинцами, которые припасла после визита Жоржа в Борисоглебске.

Медучилище на берегу реки Усманки — заброшенная казарма кирпичной постройки — казалось Паше огромным замком. Не только учебные классы, но и жилые комнаты напоминали холодные казематы под высокими полукруглыми сводами. В каждой комнате жило по пятнадцать человек, стояла обязательная «буржуйка», которую топили дровами дежурившие девочки. В зимние вечера курсистки жались поближе к огоньку, зато какой простор открывался летом!

Пойма реки Усманки, среди деревьев и заливных лугов, поражала воображение той неброской красотой русской природы, в которой царило умиротворение и покой, чего так не хватало человеческой душе. Эти красоты привлекали сюда многих художников из Воронежа, правда, люди с мольбертами старались обосноваться подальше и редко жаловали своими посещениями местность, прилегающую к училищу.

В первый же год учёбы Пашка стала отличницей, её сделали старостой курса и поселили в комнату на двоих, а так как девочка, с которой она жила, заболела и уехала, Паша занимала комнату одна. Всё это вызывало зависть у сокурсниц, и здесь, в училище, ей пришлось впервые столкнуться с вероломством. Её вызвал к себе заместитель начальника училища профессор Нэйтс. Робея, девушка зашла в кабинет и поздоровалась:

— Здравствуйте, Алексей Константинович!

— А, Киселёва! Ну, садись, разговор будет!

Пятидесятилетний профессор носил на подбородке короткую седую эспаньолку, очки в тонкой оправе, как всегда, сползли на кончик носа. Из нагрудного кармана на белом халате торчал стетоскоп. Возле высокого окна, сиротливо свесив вниз кисти рук, стоял скелет человека. Стол профессора был завален кучей папок. Паша стеснительно присела на краешек стула.

— Видите ли. Я врач, и моё дело учить вас. Но мы должны. э. в какой-то мере наставлять вас. Вы — способная ученица, и, надеюсь, всё у вас в жизни сложится…

«Да не томи! Выкладывай, в чём дело!» — думала Пашка.

— Вы позировали на берегу Усманки художнику?

Пашино лицо в мгновенье ока стало пунцовым. Да, к ней подходил какой-то молодой человек с таким предложением, но она тут же накинула халат и ушла. В этот же день она пересказала случай подругам, передразнивая смелого обладателя мольберта: «Вы будете великолепно смотреться на этом берегу, среди веток плакучей ивы!» Все девочки смеялись, и только дурнушка Надежда мимоходом бросила: «Да, можа, и позировала, а нам тут рассказывать!»

— Нет, профессор, я не позировала и даже не собиралась этого делать. Можете мне верить.

— Я вам верю. Но советую: никогда не верьте художникам и врачам. И те и другие увлекаются анатомией человеческого тела, но начисто забыли о душе…

После окончания занятий девочки работали на овощной базе. В обмен за этот труд в столовую училища поступали капуста и морковь. Утром выдавались дневная норма хлеба — пятьдесят граммов — и тарелка тушёной капусты, в обед — постные щи из капусты.

Подходило время каникул, но почти никто не ехал домой. Дома не ждали лишнего рта, поэтому все дружно отправлялись в подшефный совхоз. Здесь досыта можно было наесться чечевичной каши с подсолнечным маслом. Спали в хате по семь человек, на постеленной на земляной пол соломе. Света не было. Выходя на ночное пиршество, среди соломы ползали клопы…

В ту трудную осень тридцать второго года они убирали сахарную свёклу. После работы вместе с Катькой вернулись в хату на окраине села, где они жили у одинокой женщины. Та Катька, с которой они когда-то отшагали пешком из Борисоглебска в Карачан, неотступно следовала за ней, вместе с Пашей поехала поступать в училище, она стала для неё младшей сестрёнкой, послушной, только не в меру болтливой.

Вода в колодце возле хаты оказалась холодной: подруги намыливали шею и плечи кусочком серого мыла, затем, хохоча, обливались, пока их майки не стали насквозь мокрыми. Они удивились дыму над трубой: зачем в такой тёплый денёк хозяйка топила печь?

Всё выяснилось в хате. Четверо сокурсниц уже сидели на длинной лавке за столом и смотрели, как хозяйка колдует у русской печи. Вот она отставила ухват в сторону и взялась за черенок. лопаты. На лопате выехал из печи чёрный, закопченный противень, а на нём большущая половина тыквы. От подгоревшей корки исходил необыкновенный аромат. Тётка Ольга большим ножом разрезала корку пополам, внутри оказались коричневого цвета, притомлённые кусочки тыквы и сахарной свеклы.

Спеша и обжигаясь, девчонки таскали сладкие кусочки, а Ольга смотрела на них, опершись на черенок лопаты.

— Теть Оль, а вы-то что? — первой опомнилась Паша.

— Кушайте, кушайте. Я уже поела.

Ольге не было ещё сорока, но выглядела она на все шестьдесят. В прошлом году похоронила мужа и осталась одна — детей у неё не было.

Противень быстро пустел, и вскоре на нём осталась только сгоревшая корка. Тётка Ольга принесла большой закопченный чайник — в нём она заваривала сушёную сахарную свёклу, добавляя мяты и чебреца. Чай был душистый и сладкий, хотя и без сахара.

— Говорять, в клубе сегодня агитбригада из Воронежа концерт даёть! — затараторила Катька. — А опосля танцы будуть под гармошку.

— Ой, девчонки, айда! — отозвалась Танюша, не сильно спорая по работе. — Мне эта свекла уже ночью снится.

— Как хотите, а я — спать! — заявила Паша, прикрывая рот рукой.

— Пашуня, ну пойдём, ты же знаешь, я без тебя. Афишу видала? Стихи бу- дуть читать, романсы петь!

Ловкая чёрненькая Катька выскочила из-за стола, схватила в руку платочек и тоненько заголосила:

— Здравствуй, милая моя, я тебя дождалси! Ты пришла, и я пришёл, и не рас- терялси!

… В Плещеевке только два сруба в центре села были крыты железом — правление совхоза «Путь к коммунизму» и клуб, над дверью которого трепал ветер алое полотнище с белыми буквами: «Привет работникам трудового фронта!».

Здесь, в комнатах правления и большом зале клуба, вечерами горели электрические лампочки, и народ охотно шёл сюда услышать новости, посмотреть кино. Правда, в разгар танцев лампочки могли неожиданно потускнеть, ввергая в темноту собравшихся, затем так же неожиданно загореться вновь. Тарахтенье за открытыми окнами английского двигателя, когда-то отобранного у помещика, временами захлёбывалось, словно предупреждая народ о грядущей темени, но, на этот случай всегда в запасе имелись свечи, кинозал тут же превращался в танцевальный, в дело вступала гармошка. А чего сидеть в хате тёмными осенними вечерами? Здесь было весело!

Агитбригада прибыла на двух подводах, запряжённых уезженными лошадками. Благо от Воронежа каких-то пятнадцать километров! Они везли с собой плакаты и лозунги, аккордеон, трубу и скрипку.

Девочки протиснулись в зал, когда артистов и агитаторов залу уже представили. На сцене, которая была освещена лучше, чем зал, они увидели «живую пирамиду» из четырёх человек, изображавшую звезду. В центре находился атлетически сложенный молодой человек с широко расставленными ногами; могучий торс обтягивало тонкое трико, на плечах и коленях атлета стояли худенькие барышни в красных блузках, белых плиссированных юбочках, белых тапочках и длинных белых носках. Яркие блузки девушек хорошо выделялись на фоне составных белых полотен, на которых был изображён крестьянин, огромным кулаком сметающий со своего пути маленькие корявые фигурки с карикатурными лицами, изображающие кулаков, попов и прочую буржуйскую «нечисть».

Паша с Катькой пристроились на свободной скамье. Клуб был забит селянами. Почти все мужчины и парни курили самосад, над головами зрителей стояли сизые клубы дыма. Девки и бабы грызли семечки, бросая шелуху на подолы платьев, тихонько хихикали, показывая пальцем на выпирающий рельефный бугорок на тонком трико физкультурника.

«Звезда» распалась, участницы ловко спрыгнули на дощатый пол сцены. Вышла девушка в чёрном берете, в очках, в чёрном платье с белым воротничком, объявила звонким певучим голосом:

— Стихи народных поэтов Кольцова и Демьяна Бедного, читает рабочий завода имени Коминтерна Андрей Первозванный!

На сцене появился долговязый парень в косоворотке, с вытянутым лицом и большими глазами. Белки глаз декламатора сверкнули в свете лампочек, он прищурился, стал оглядывать зал: одна рука в кармане брюк, пальцы другой засунуты за тонкий ремешок на талии. Колхозницы, жующие семечки, его не смутили, видно, выступал не впервой. Вот он снова сверкнул глазами, тряхнул густой шевелюрой, протянул руку, что была на поясе, в зал и начал негромко, поэтому те, кто хотел что-то услышать, стали призывать к порядку молодёжь.

Ты пахни в лицо, ветер с полудня,

Растревожь, взволнуй степь просторную…

Постепенно чтец овладевал вниманием собравшихся, приглушённый голос крепчал, набирал силу. До Паши его слова долетали откуда-то издалека, певучий ритм стиха завораживал, но смысл не доходил до неё, ей хотелось уйти из этого задымлённого зала и уснуть.

Затем стали звучать агитки Демьяна Бедного, но Паша уже заснула на плече Катьки. Ей приснился брат Зиночки Жорж, как они, взявшись за руки, идут с ним куда-то…

Меж тем собравшиеся в клубе бедняки аплодировали стихам Демьяна. Но вот декламатор покончил с ними и, после небольшой паузы, сказал:

— А теперь я хочу прочитать вам стихи Сергея Есенина.

«Сорокоуст»! — объявил он и начал читать напевно, растягивая слова, некоторые громко выделяя голосом. Пашка проснулась, когда рабочий завода имени Коминтерна почти завопил:

О, электрический восход!

Ремней и труб глухая хватка,

И изб древенчатый живот

Трясёт стальная лихорадка!

Затем он сбавил тон и начал более проникновенно:

Видели ли вы,

Как бежит по степям,

В туманах озёрных кроясь,

Железной ноздрёй храпя,

На лапах чугунных поезд?

А за ним

По большой траве,

Как на празднике отчаянных гонок,

Тонкие ноги закидывая к голове,

Скачет красногривый жеребёнок?

Милый, милый, смешной дуралей,

Ну, куда он, куда он гонится?..

Неужель не знает, что живых коней

Победила стальная конница?

На сцену выбежала девушка в очках и чёрном берете, бесцеремонно потянула за рукав охваченного стихией рифмы рабочего. Он недоумённо повернулся к ней, на сцене произошла заминка, и все зааплодировали, посчитав, что читающий закончил.

Паша взяла свою подругу за руку:

— Сил моих нет, пойдём на свежий воздух!

Они вышли, и Катерина вновь стала приставать:

— Ну, Пашуня, давай дождёмси танцев!

Возле торцевой стены клуба, брызгая маслом, тарахтел английский агрегат с динамо-машиной, возле него суетился перепачканный парень. Они обошли открытые окна и пристроились с другой стороны, на лавочке среди кустов сирени. Отсюда была видна вторая дверь клуба, из которой можно было попасть прямо на сцену. Дверь отворилась, из неё вышли двое: девушка в чёрном берете и долговязый парень, читавший стихи.

— Как ты мог? Как ты.

— Да что я такое сделал? Тебе, что, не нравится Есенин?

— А в утверждённой программе он был? Может, я объявляла эту фамилию? — кипятилась настырная девушка. От волнения она сняла очки и часто моргала ресницами. — Я руководитель агитпоезда, и я следую линии нашей партии: Есенин — поэт упаднический, к тому же своими кабацкими выходками дискредитировал своё имя, имя поэта.

— Мария, ты руководитель агиткобылы, а Есенин был и останется большим русским поэтом. Можешь жаловаться на меня.

От волнения защитник Есенина заикался, чего не было с ним на сцене. Мария резко повернулась на каблуках и исчезла за дверью, а парень закурил папиросу. Он увидел девушек и подошёл к ним.

— Почему не в клубе — не интересно?

— Стихи интересные. Сильно накурено, голова болить. — бойко ответила Катька, хотя длинный смотрел на Пашу.

— Ну, что ж, тогда приглашаю вас на танцы!

* * *

Теперь в зале курильщиков поубавилось. Осталась молодёжь, быстро растянули лавки вдоль стен, но лузгу от семечек и окурки убирать не стали. Это разве помеха!

Кто посмелее, собрались поближе к аккордионисту. Он сидел в зале, на стуле, рядом с ним стояла всё та же ведущая концерта, в берете, со скрипкой в руках.

— Кавалеры приглашают дам! — громко объявила Мария, и в зале раздалась плавная мелодия вальса. Аккордеон это не гармошка, в глазах большинства этот инструмент казался символом города, а тут ещё скрипка! Все смотрели на музыкантов, не спеша выходить на середину. Паша с Катей стояли у стенки, тихонько переговаривались, наблюдали, как первые пары несмело начинают кружиться на дощатом некрашеном полу. Да и те не местные, приезжие. Вон Николай, местный водитель грузовика, стоит, смолит цигарку, улыбается, танцевать не спешит. Паша ненавидела табачный дым и прокуренных мужиков. Ей опять вспомнилось почти девичье лицо Жоржа — тот не курил, вздохнула она. Девушки уже выходили парами, не дожидаясь парней, танцевали друг с другом.

Вдруг Паша заметила, как долговязый, тот, что читал стихи, пересекает зал и идёт прямо к ним. Неужели приглашать станет? Кого — меня, Катьку? Пусть лучше Катьку, та рвалась на эти танцы, вот пусть.

— А вот и наши девушки, давайте знакомиться! Андрей!

Он протянул руку, и Паша заметила, что эта белая рука не была рабочей. Ну да, когда ж ему работать, если ездит с концертами! Она свои, с огрубевшей на ладонях кожей, почерневшими ногтями, спрятала за спиной и подавать не думала. Катька же с готовностью протянула ладошку, представилась: «Катерина! А это.»

— Анна! — неожиданно для самой себя выпалила имя своей сводной сестры Паша. Ей не нравилось собственное имя Прасковья, а Паша — ей казалось похожим на мужское.

— О! Сколько героинь носило это имя! Каренина, Снегина. Позвольте Вас пригласить!

Пашино лицо покрылось краской, ей было мучительно стыдно за свои руки, но какой-то голос сказал ей: чего тебе бояться? Она левой рукой оправила ситцевое платьице и пошла за Андреем. Подумаешь, агитатор! Тебе меня ни за что не сагитировать! Она уже имела опыт, когда парни, танцуя, прижимают к себе, и они храбры благодаря выпитой самогонке, и от них несёт сивухой и табаком. Но этот? Нет, он повёл плавно, едва касаясь талии отставленным большим пальцем, её ладонь он держал далеко впереди и скользил вслед за ней легко, угадывая каждое её движение.

Его тёмные вихры спускались на бледный лоб, и выразительные глаза смотрели на неё неотступно. Он стал разговаривать с ней, спрашивал об учёбе, интересовался её жизнью, и она поняла, что Андрея нельзя сравнить с деревенскими парнями, которые не могут связать и полслова. Её отчуждённость как-то сама по себе стала пропадать, и она стала вслушиваться в его голос, в котором сквозила насмешливость, даже по отношению к самому себе.

Звук работающего двигателя за окном, напоминавший стрекотание кузнечика, вдруг захлебнулся, лампочки на потолке сразу потускнели и, сделав несколько судорожных вспышек, погасли. Звуки вальса не замолкали, но пары остановились, и её партнёр, чтобы избежать столкновения с соседней парой, впервые захватил ладонью её талию, сжал руку и приблизил Пашу к себе так, что они почувствовали дыхание друг друга. Странная истома пронизала тело девушки, и она не отстранилась, не оттолкнула сильное мужское тело, а наоборот, прижалась к нему, словно прося защиты.

Какие-то секунды длилось это, и свет вспыхнул снова, осветив смущённое раскрасневшееся лицо Паши. Они снова кружились, и снова он смотрел на неё не отрываясь.

— Скажи, у тебя есть парень? — спросил он неожиданно. И она, повинуясь безотчётному желанию защититься, снова соврала:

— Есть.

— Вот и правильно! Что нам дала революция, знаешь? Каждый будет жить с тем, с кем захочет. Жениться не обязательно. Коллонтай придумала теорию стакана воды…

— Не слышала.

— Ну, это. в общем: долой предрассудки. Если мужчина и женщина нравятся друг другу, для них вступить в связь так же просто, как выпить стакан воды. Это даёт людям свободу! Если ты в пустыне и нет рядом источника, к которому ты привыкла, надо.

— Выпить стакан воды у того, кто его предложит?

— Ты умница!

— Я этого не знала!

Музыка замолкла, и они подошли к Катьке, которая стояла с ухажёром, и тоже из агитбригады. Оба вызвались провожать девушек, потому что Паша (Аня!) засобиралась домой. По дороге Андрей рассказывал о светлых днях, которые наступят для трудящихся, но у самой хаты он обнял свой пиджак, наброшенный на плечи Паши, и прошептал ей в ухо:

— Может, пригласишь к себе?

— У нас в хате таких как я ещё пять человек. Поди, спят! А на полу — клопы.

— Так, может, в сарае есть солома?

— Солома в сарае есть, а в сенцах — студёная водица из колодца, в деревянной бадеечке. Стакан не обещаю, но полную кружку могу вынести. До встречи!

Паша взяла за руку Катерину и потащила её в хату. Ночью Паше опять приснился Жорж.

* * *

В этом, тридцать четвёртом, году жизнь стала налаживаться. Почти два года молодые девчата просидели на капусте: капуста тушёная, салат из свежей капусты, капуста варёная. Паше так хотелось хлеба, что она мамин подарок — вязанный шерстяной свитер поменяла на лепёшку. Но сейчас ученицам училища стали выдавать «коммерческий» хлеб по списку: два рубля за килограмм. Благодаря тому что Паша получала повышенную стипендию в семьдесят рублей, а в столовой стали кормить бесплатно, у неё кое-что оставалось: она прятала деньги в платочек, завязывала его узелками и прятала в дыру в матрасе. Вот закончит училище, купит подарков — маме, папе, Володечке. приедет фельдшерицей, станет принимать односельчан в белом халате.

В этом же году за хорошую учёбу её премировали отрезом креп-жоржета. Впервые она пошила себе платье из материала, о котором мечтали все девчонки; впрочем, и её сокурсницы к этому времени стали одеваться неплохо.

На последнем курсе группу в пять человек отправили на месячную практику в венерический диспансер под Воронежем. Здесь начинающие жизнь девочки вплотную познакомились с её изнанкой. Высокие стены больницы напоминали тюрьму, да и по сути она была таковой для многих, проходивших лечение принудительно.

Как-то привезли парня двадцати лет с обезображенным, заживо гниющим лицом. Сопровождающий санитар сказал: «Волчанка, должно быть!» Главный врач, человек с немалым опытом, покачал головой. Из носа парня вытекала слизь. Решили делать анализы на реакцию Ганзена. Даже видавший виды главврач вышел из лаборатории побледневший: «Лепра», — коротко бросил он.

Оказывается, парень уехал на заработки в Астраханские степи, пас там скот. Вернулся через два года. Его тут же куда-то увезли, и как Паша ни пыталась узнать, что с ним будет, все отмалчивались или пожимали плечами.

Ещё долго будет стоять перед ней лицо этого несчастного, но именно тогда, на практике, она скажет себе: «Буду учиться, чтобы узнать всё о страшной болезни, которую нужно победить».

Словно читая её мысли, после выпускных экзаменов подошёл к ней профессор Нэйтс: «Вам надо учиться в мединституте, из вас получиться хороший врач! Поработайте пару лет по распределению, наберитесь опыта и поступайте! В скором времени, Ваш покорный слуга будет преподавать в Воронежском институте. Через два года — прямо ко мне!»

Кто знал, что через год наступит тридцать седьмой, что профессор Нейтс растворится, исчезнет в алхимической колбе человеческих судеб, возможно, благодаря своей фамилии, возможно, благодаря одарённости или просто из-за своего образа врача-интеллектуала. Он исчезнет на небосклоне жизни, но не из душ его учениц. В них будет теплиться огонёк памяти о его щедрой натуре, и многим из тех, кто запомнит его образ и его отношение к своим ученикам, эта память поможет справиться со своими горестями. Да и у Паши всё сложится по-иному.

К выпускному вечеру Паше исполнилось девятнадцать. Она надела своё креп- жоржетовое платье с белыми рюшками на груди, но не особенно радовалась тому, к чему уже успела привыкнуть. Она была очень довольна, что помогла Катьке сшить выпускное платье, украсить его обрезками от её отреза, рюшками: «Твоё выглядит лучше, ты просто королева!» — сказала она вытянувшейся, повзрослевшей подруге. Катя зарделась у зеркала.

Торжественное собрание с вручением дипломов состоялось в зале, который они украсили собственными руками. На сцене над бюстом Ленина висел лозунг на кумаче: «Привет выпускникам 36-го года!». Дипломы вначале вручали отличникам. Паша никогда не забудет, как в числе первых поднималась на сцену и как брала диплом из рук профессора Нэйтса.

Столы для торжественного ужина были накрыты в столовой, на столе стояли бутылки с портвейном и стограммовые гранёные стаканчики. На ужин подали картофельное пюре с котлетами, кроме этого были мелко порезанное солёное сало, колбаса. Огурцы, помидоры, капуста — в свежем и солёном виде. Паша впервые выпила вина, и всё, что происходило с ней, стало казаться сказкой.

Танцы начались здесь же, в столовой, под патефон. После шипения зазвучали звуки танго, и Пашу пригласил на танец врач-инфекционист Савенко, толстый дядечка, носивший пенсне. Он картинно вывел её на середину зала, и все зааплодировали.

Глава 6. ПАША КИСЕЛЁВА: ЛИНИЯ СУДЬБЫ (продолжение)

Паша Киселёва получила распределение в Алешки, в районную больницу. Три года она не была дома. Весточки приходили хорошие — отец стал старшим лесником, Володька пошёл по её стопам, учится в Борисоглебской школе, поэтому она решила отработать до отпуска, собрать денег и приехать домой не с пустыми руками.

Инфекционная больница в Алешках имела двадцать пять коек, и в ней же было родильное отделение на пять коек, где Паше предстояло работать фельдшером- акушером. Она была горда тем, что главный врач сам позвонил директору училища, чтобы уточнить, когда им пришлют фельдшера, и побеспокоился выслать на железнодорожную станцию лошадь. Больница задыхалась от нехватки кадров. Пашу предупредили, что её будут встречать, и она, сойдя с поезда на станции Народной, в растерянности оглядывала пустой перрон. Потом решилась подойти к двум подводам, стоявшим за углом. На одной из них, запряжённой сереньким жеребчиком, спал мужик в кепке, на другой сидел насупившийся дядька с самокруткой в зубах. Паша поморщилась от дыма ядрёного самосада, но пришлось спросить:

— Извините, Вы не за мной?

— Можа, и за тобой. Сколь дашь? Отвезу куда хошь!

Пришлось тормошить спящего. Кепка слетела с его облысевшей головы, и пред ней предстало заспанное, удивлённое лицо пожилого человека с усами.

— Вы — наша фельдшерица? Извиняйте, приспал малость апосля тяжкой работы. Милости прошу!

Возница засуетился, спрятав недопитую бутыль с самогоном, постелил Паше старую телогрейку.

— Моя фамилия Зайцев, а конька кличут Зайчик, потому как серенький он, зайчишка. — хрипло засмеялся балагур и тронул вожжи.

Паше не приходилось бывать в Алешках, и она гадала, где расположена больница.

Зайцев не переставая болтал о сельских делах, но Паша не стала задавать ему вопросов. Она увидит всё своими глазами.

Небогатая на растительность земля окружала наезженную дорогу, полей возделанных по пути мало. Это было никак не похоже на те лесистые края, где она родилась. Через десять минут они въехали в село и остановились в самом конце длинной улицы у двухэтажного здания, крытого железом. Дальше, на пригорке, виднелось кладбище, сиротливое и голое, без деревьев — одни лишь кресты.

— А вот и наша больница! — возвестил Зайцев — Недалече от ентова бугра, куда уносят насовсем.

С правой стороны, там, где начиналась улочка, стояла церковь, возле неё большой ветвистый клён. Дальше, среди деревьев и садов, улица делилась на две. На осеннем, ещё тёплом солнце блеснул изгиб узенькой речушки.

— Туточки они и живуть, доктора-то. Желаем здравствовать, не забывайте, кто подвозил Вас!

— Да уж как тут забудешь! Зайцев — на Зайчике! Приходите, буду рада помочь! — отвечала Паша.

* * *

Главврач Борис Николаевич Старков разглядывал диплом «с отличием» своей новой сотрудницы. Он с интересом поглядывал поверх очков на привлекательную девушку, стоявшую в её кабинете, и не думал предлагать ей присесть на стул. Не всегда отличники становились хорошими специалистами, а девушки с такой внешностью. ещё реже. Мало того, через годик-два выскочит замуж и.

— Посмотрим, посмотрим. — пробормотал он себе под нос и ещё раз глянул на светло-каштановые, с золотистым отливом волосы девушки, подстриженные под модную причёску «фокстрот» с обязательной чёлкой, закрывающей лоб. Синие глаза смотрели выжидательно, но без робости.

— Прасковья Ивановна Киселёва? Ага. практику имеем? Да, есть такая! Ну, а желание работать?

— Есть! — коротко, но решительно ответила Паша.

— Вот это самое главное! Настраивайтесь на то, что делать придётся всё, в том числе наводить порядок и мыть полы! Сегодня устраивайтесь, отдыхайте, а завтра — в бой!

Паше не привыкать. Первым делом она начисто вымыла полы в своей комнате с единственным окошком на втором этаже. Железная кровать, этажерка, стол, старенький платяной шкаф и умывальник с подставленным внизу ведром — новое жильё понравилось. А главное — на окне горшочки с цветущей алой геранью. За окном — деревья, луг и кустарник в пойме небольшой речки со знакомым названием Карачан.

Паша открыла на постели фанерный чемодан с металлическими уголками и стала вешать свой гардероб в шкаф. Она брала каждую вещь в руки, вспоминала, как мама шила всё это на «зингеровской» машинке… Вот блузка из белого батиста, с вырезом на шее и белым бантом на спине, сатиновая чёрная юбка-клёш. Как-то мама распорола своё почти новое шерстяное платье и пошила им с Анной две узенькие юбки со складками до бедра, а потом они подросли и сделали ещё разрез сбоку. Итого у неё: две блузки, платье креп-жоржетовое, платье ситцевое, летнее, и две юбки. Осеннее пальтишко, подаренное Аней, было очень лёгким, и Паша пожалела, что когда-то отдала тёплый свитер за лепёшку. Ничего, до холодов она заработает денег, купит себе зимнее пальто да тёплые сапожки! А пока есть туфли и модные белые прорезиненные тапочки со шнурками, которые очень хорошо смотрелись с белыми носочками.

Паша прилегла на кровать и долго смотрела на светлеющий проём окна с лёгкими занавесками и алеющими пятнами герани: с этого времени, где бы она ни жила, на её окне стояли эти цветы, первые цветы её юности, ставшие свидетелями её первой и последней любви.

* * *

— Киселёва! Киселёва! К главврачу! — всё чаще слышался этот возглас в коридорах больницы.

Паша уже привыкла: за какой-то месяц она стала незаменимой помощницей Старкова. Нужно было навести порядок в выдаче и учёте медикаментов: на днях сестра Мандрыкина дала пациенту вместо микстуры выпить нашатырного спирта! Пришлось устраивать специальные шкафы с замочками и надписями на них названий лекарств. С этим Паша справилась, и уже без её ведома никто не мог раздавать таблетки.

Беспорядок царил и в приёмной, посетители подолгу ждали, пока их запишут к врачу. Особенно тяжело было с безграмотными стариками, приходилось долго выслушивать и затем терпеливо объяснять необходимое. Терпением местные медсёстры не отличались, вели себя высокомерно, ждали подачки, как батюшка в праздник. Борис Николаевич только что уволил двух таких и назначил Пашу старшей сестрой. Селяне стали звать Киселёву ласково «наша докторица», ведь она и выслушает терпеливо, и объяснит всё толком, успеет завести карточку и проводит к нужному врачу. А главное — всё это делает от души, бескорыстно, от подношений отказывается.

Кроме повседневных забот в больнице приходилось акушерствовать при родах, а также выезжать с врачами по вызову. Паша возвращалась в свою комнату с геранью на окне поздно, быстро засыпала, а утром вставала с петухами, чтобы успеть привести себя в порядок и разобраться с записями в регистратуре.

Была у неё хорошая помощница, Маняша Селивёрстова, она окончила курсы медсестёр и подумывала поступать учиться. Старше Паши на год, она, тем не менее, беспрекословно подчинялась Киселёвой. В отличие от Катьки, Маня родилась молчуньей, разговорить её было нелегко, но, так же как и Катерина, любила ходить в клуб. Паша часто вспоминала Катеринку: подруга детских лет получила распределение в тот венерический диспансер, в котором они когда-то проходили практику. Теперь её заменила Маняша.

Маня жила в многодетной семье колхозного учётчика и в выходные дни летом подрабатывала там, где требовалась рабочая сила. Ростом на голову выше Паши, крепкого сложения, с высокой грудью и пшеничного цвета косой, она напоминала скульптурный монумент колхозницы, её совсем не лёгкая поступь по полам больницы была слышна издалека. Если нужно было передвинуть мебель — без Маняши не обойтись!

Так или иначе, но человек нуждается в близком существе. А Паше непременно нужно было кого-то опекать, наставлять, о ком-то заботиться. Несмотря на могучую фигуру, душой Маня была как ребёнок: Пашин диплом фельдшера казался ей недосягаемыми лаврами. В клубе, который они, несмотря на усталость, посещали каждую неделю, Маняша была тиха, как «украинская ночь». Она часами могла молча стоять у стены, без движений, вперив взгляд своих огромных, по-детски чистых глаз в пространство между сценой и потолком.

Парней, желающих пригласить Маню даже на медленное танго, не оказывалось, и она свыклась, с этим, никогда не сетовала на такое положение вещей, да и втайне страшно боялась, что её кто-то может пригласить и вывести за руку на середину зала.

Выражение «украинская ночь», употреблённое в связи с впечатляющим размером фигуры Мани, её своеобразными манерами, а также происхождением родителей, выходцев из Украины, заимствовал у Пушкина местный остряк Гаврюша Стуков. Неистощимый на выдумки парень играл на аккордеоне, пианино. В алешковской избе-читальне он появлялся с двумя друзьями: Гаврюшей Троепольским и Ваней Марчуковым. В этом «трио» худенький Троепольский выступал на мандолине, Марчуков, обращающий на себя внимание пышной шевелюрой тёмных, зачёсанных назад волос, — на гитаре.

Когда в избе-читальне собиралась выступать троица, народ валил валом, яблоку негде было упасть. Обычно перед выступлениями развешивались афиши, рисованные красками, затейливо украшенные завитушками: «Вечером в субботу — концерт. Выступает трио «Русский романс». Руководитель: Гавриил Стуков. После концерта — танцы!».

Кто собирал репертуар для друзей — остаётся тайной. Но чаще всего звучали русские старинные романсы: «Белая акация», «Дремлют плакучие ивы», «На Кубе.», «Зажигай-ка ты, мать, лампаду.». На бис исполнялась ставшая русским гимном благодаря Шаляпину «Дубинушка». Первый голос вёл Стуков, второй — Марчуков, Троепольский подпевал.

Самоучки приводили публику в трепет, и заезжие долго гадали: как можно — не обучаясь? Подумать о том, что сказывалась церковная школа пения, никому не приходило в голову. Кроме того, Марчуков читал стихи, он занимался этим с тех времён, когда организовались первые комбеды, когда впервые услышал от Петьки Шувалова «Слушай!». Часто концерты он начинал с декламации, и когда звучали первые строки этого стиха-речитатива (куплеты декламировались, а повтор пропевался как припев), зал замирал:

Как дело измены, как совесть тирана,

Осенняя ночка темна.

Темней этой ночи, встаёт из тумана

Видением мрачным тюрьма…

Кругом часовые шагают лениво,

В ночной тишине то и знай,

Как стон, раздаётся протяжно, тоскливо:

«Слу… шай!.. Слу… шай!..»

Этот номер был беспроигрышным, принимался всей аудиторией — и стар и млад, и бедняк, и бывший зажиточный крестьянин сочувствовали узнику, пытающемуся бежать из тюрьмы:

Здесь штык или пуля, там — воля святая!

Эх, тёмная ночь, выручай!

Будь хоть одна ты защитницей нашей!

«Слу … шай!.. Слу … шай!..»

На Пашу особенное впечатление производили эти два последних слова, которые часовые протяжно поют в ночи, призывая друг друга вслушиваться в тумане в подозрительные шорохи. Сердце её проваливалось в пустоту, она хватала за руку Маню и чувствовала, как её руки сотрясает дрожь…

Сельские тётки не переставая обсуждали «троицу»: «Стуков-то, красавец писаный!» — «Да, но Ванюшка — интереснай! В ём стать мужская, сила внутрях. Взгляд — чисто у орла!» О Троепольском предпочитали не говорить, потому что ничем особенным не выделялся: худенький, глаза спрятаны глубоко, тихий, неприметный. Кто мог думать тогда, что Гаврюша станет известным на всю страну человеком?

Уже во второе посещение сельской читальни подругами Ваня Марчуков подбежал к Паше. Меж длинными уголками воротника серой рубашки был подвязан галстук в широкую полоску, отутюженные широкие тёмно-серые брюки закрывали лёгкие брезентовые туфли. Можно было подумать, что это городской франт.

— Здравствуйте! Вы — наша новая «докторица»? Слышал, что девчата Ваш голос хвалят! Идите к нам, будем выступать вчетвером, женский голос нам ой как нужен!

Он смотрел на неё, улыбался белозубой улыбкой, от этого тугие складки от носа с лёгкой горбинкой пробегали по щекам. Его светлые глаза смеялись, и в нём сквозила самоуверенность человека, которому никто ни в чём не отказывал. Впрочем, на самом деле, это так и было. Может, он такой же, как тот «декламатор» из Воронежа, что выступал на агитках? Молодой мужчина, всё же намного старше Паши, а с такими ухо надо держать востро!

Паша смутилась, не зная, что сказать, пожала плечами:

— Посмотрим!

— А чё смотреть? У нас никто не обидит!

— Она сама кого хошь обидит! — вдруг заговорила Маня, и Паша с удивлением воззрилась на подругу. Та приняла боевую стойку, и Иван рассмеялся.

— Кажется, не так уж и тиха наша «украинская ночь»! И правильно! Но петь, девчонки, мы будем, да ещё как петь!

И Паша сразу почему-то поверила, что зовут её от чистого сердца.

* * *

В Алешках, как и во многих российских сёлах, центр приходился на то место, где была церковь. Её почему-то не закрыли, как это произошло в более крупных деревнях, возможно, выполнили план, возможно, оказался ловким местный поп. Здесь по религиозным праздникам толпился народ из других деревень. Чуть поодаль работал сельский магазин, ещё дальше — больница и клуб. Последний был призван перетягивать к себе молодёжь, спасать молодые души от «опиумного угара религии».

Для Паши вся её жизнь сосредоточилась теперь в этом треугольнике: больница — магазин — клуб. У неё в комнате стоял примус, в углу лежал мешок картошки, которую выделяли сотрудникам больницы бесплатно, а за хлебом и солью она ходила в магазин. В небольшом сельпо едва могли развернуться четыре человека, поэтому остальные обычно ожидали на улице.

Пришли первые осенние холода, и Паша куталась в своё лёгкое пальтишко, отворачивая лицо от ветра. Возле дверей сельмага она ещё издали приметила шапочку с помпоном и длинный полосатый шарф. Не может быть! Неужели? Боясь ошибиться, она крикнула: «Зинуля!» Та повернула голову и, приняв Пашу за односельчанку, равнодушно ковыряла носком сапожка тронутую льдом землю. Но вот глаза её расширились, и она завопила, напугав стаю ворон: «Пашуня!»

Подруги обнялись и долго не могли прийти в себя. Шутка ли! Они не виделись четыре года, а для них это была целая вечность! За это время Зина успела окончить два курса института молочной промышленности в Пушкине и стала вполне городской девицей. Отпуск она была вынуждена взять, потому что заболела мама, а иначе вряд ли они смогли бы увидеться до следующего лета. Зина потащила Пашу к себе. Оказывается, её родители жили в самом крайнем доме, рядом с больницей, как раз там, где начиналась улица. Паша вспомнила, что записывала на вызов главврача Старкова к Марчуковым.

— Пойдём, я познакомлю тебя со своим семейством!

— Зин, как-то неудобно, у тебя мама.

— Ей уже лучше. У неё сильно поднялось давление, она потеряла сознание. Всех перепугала. Ты ж у нас «докторица»! Вот и посмотришь.

Они направились к зелёным воротам с калиткой. Три окна пятистенки выходили на палисадник с оголившимися ветками вишнёвых деревьев.

— Зинуля, а где сейчас твой брат лётчик? Ты, я смотрю, не расстаёшься с его подарком.

— Жорка на дальнем Востоке. Окончил училище, поехал вслед за старшим братом, Николаем. Уже летает в боевом полку. Отец не пускал, так братец сбежал.

Они прошли в калитку и попали в чисто прибранный дворик. Здесь у телеги со снятым колесом возился Ваня Марчуков. Он распрямился, тряхнул непокрытой головой и так, расставив испачканные руки, стоял, улыбаясь и оглядывая подружек:

— Ого! Какие к нам гости! Сама «докторица» пожаловала!

Паша покраснела. Она не ожидала увидеть здесь Ивана: Марчуковых в Алешках хоть пруд пруди.

— Это Паша Киселёва. И нечего пялиться, братишка. Ставь своё колесо туда, где было!

Они прошли через сенцы и кухню с русской печью в светлую горницу. Здесь стояли длинные лавки вдоль окошек, стол, накрытый светлой скатертью. В углу, со свисающим по краям рушником, — иконы с зажжённой лампадой. Из соседней комнаты доносился стук швейной машинки: Паша знала, что старший Марчуков лучший портной во всей округе и шил на заказ не только костюмы, но и зимнюю одежду.

В большом, по сельским меркам, доме была ещё и спальня. Зина приоткрыла в неё дверь и спросила негромко:

— Мамочка, может, что надо?

В это время в горницу вошёл сам хозяин — среднего роста, седой, сутулый, на кончике носа очки в тонкой оправе. Карие глаза (как у Зинули!) живо глянули на гостью.

— Папа, это моя подруга, Паша Киселёва. Вместе учились в Борисоглебске, сейчас работает в нашей больнице.

— Пётр Агеевич! — с лёгкой хрипотцой в голосе представился глава семейства. — Милости просим отобедать с нами!

— Нет, спасибо, я только на минуточку!

— Вы у нас, кажется, в первый раз? Так что не откажите, очень наслышаны. Да, да. Похвальные отзывы! Да вот и Зинуля отменный борщ сварила, она не отпустит!

— Раздевайся, Пашуня! Мы печь уже каждый день топим.

И вправду, в доме было тепло, уютно, пахло лампадным маслом, как в детстве. А она, Паша, уже забыла, что такое свой дом.

Зина принялась накрывать на стол, и Паша с охотой принялась помогать. Могла ли она думать, что когда Зина уедет, этот стол ей придётся накрывать каждый день?

— Ой, Паша, какой красивый город Питер! Не передать! А в Пушкине — природа. Эта осень была просто золотая! А у меня в Питере брат Лёня учится, в лесотехнической академии. Я тебе рассказывала: у меня пять братьев. Я младшая. Ещё Виктор, он военный, служит под Питером, Костя — архитектор. В Питере живёт дядя Ваня, брат папы, — у него тоже куча сыновей и, представляешь, как у моего папы, одна дочь — Вера. Пашуня, давай на следующий год к нам, в институт!

— Я хочу в медицинский. Вот поработаю два года, буду поступать в Воронеже.

Меж тем на столе появился чугунок с борщом, большая миска с мелко порезанной вареной картошкой, политой душистым подсолнечным маслом, солёные огурчики.

Зашёл Ваня, громко крикнул с порога:

— Сестрёнка, кормить будешь?

Поднялась и Ольга Андреевна с постели, подошла к столу. Паша поняла, что Иван похож на маму. Хозяйка улыбалась, точно так же, как Иван.

— Мамочка, вот теперь у нас свой доктор, она тебя быстро вылечит! — тараторила Зиночка.

— Ольга Андреевна, как Вы себя чувствуете? Давайте я Вам пульс посчитаю.

— Спасибо, деточка, сейчас уже хорошо. Ваш врач таблетки прописал хорошие, бог даст, расхожусь. А ты что считать-то будешь?

— Мама, это сколько ударов в минуту твоё сердце делает, — вмешался Иван.

— Да кто ж его когда считал? Я вот и не болела никогда, да и никто мне ничего не считал. А тут пришёл врач, замотал мне чем-то руку и стал качать грушу резиновую.

— Это он Вам давление мерил, — пояснила Паша.

— Вот-вот.

Зиночка разливала наваристый борщ по мискам, Иван заговорщицки поглядывал на неё.

— А скажи, Зинуля, твоя подружка честная?

— Ты что мелешь? Он у нас шутник ещё тот, ты, Паш, не обращай внимания! Избалован вниманием, что и говорить, первая персона на деревне — и артист, и активист.

— А это по-честному, если она от всех нас свой голос прячет? С девчонками в больнице поёт, а к нам в клуб идти не хочет.

— Значит, вы так приглашаете! Пашуня, тебе нравится, как ребята поют?

— Хорошо поют. Я так вряд ли смогу, — зарделась Паша.

— Паша, как ты сюда приехала, расскажи!

— По распределению.

— Неужели со станции Народной пешком шла, с чемоданом?

— Главврач прислал Зайцева на Зайчике.

— Да что ты говоришь! Зайчик ещё жив? Ваня на нём чуть на тот свет не уехал. Вань, лет семь назад это было? Ушли вместе с Зайчиком под лёд весной. Так Ваня сам выскочил и его вытащил. Хорошо рядом с берегом, попали в полынью. Приехал домой, как сосулька. Слёг, температура — сорок. Врач послушал, сказал как приговор: двустороннее воспаление лёгких. потом не мог поверить, когда Ваня через неделю поднялся и попросил борща.

— Такой борщ кого хочешь вылечит! — улыбался Иван, поглядывая на Пашу.

— Да уж, а теперь как чуть простынет — так кашель!

— Не кашляет только тот, кто не живёт! — смеялся Ваня.

Всё это время Пётр Агеевич молча ел, прислушивался к разговору молодёжи, озабоченно поглядывал на бледное лицо жены.

* * *

Зимним январским вечером Паша надела овчинный полушубок, подаренный ей главврачом, валенки, шапку и отправилась в клуб, на репетицию. Падал мелкий снежок, было морозно, но безветрено, снег скрипел под ногами, когда она шла по тропинке к фонарю, что горел над дверями избы-читальни.

Шапку-ушанку ей пошил Пётр Агеевич за то, что она почти каждый день приходила к тёте Оле, мерила ей давление, приносила лекарства. Зина, уезжая, попросила позаботиться о матери.

Ваня Марчуков работал агрономом, готовился поступать на рабфак, но репетиции не пропускал. В конце концов, она привыкла к нему, к его шуткам и даже не заметила, как он занял в её душе все первые места. Казалось, он всегда двигался, куда-то летел, бежал, спешил и всем вокруг дарил свою белозубую улыбку. Дома его звали непоседой. У Марчуковых в доме не было курящих мужчин, никто не пил самогонки или ещё чего-то. Очень быстро Паша перестала замечать, что Иван взрослый двадцатисемилетний мужчина, и ей стало обидно, что он обращается с ней, как с девчонкой.

В клубе натоплено, единственная лампочка горит на сцене, где собралась вся троица.

— А, Пашуня! Раздевайся! Сейчас мы закончим с самым трудным: пытаемся разложить на два голоса романс «На Кубе». Ты посиди минут пяток. — предложил Иван.

… На Кубе… где под сводом лазурных небес…

— стал выводить негромко, вторым голосом Ваня. Троепольский щипал струны мандолины.

… Всюду нега, покой!

Ты, прелестная дева, цветов королева —

Блестишь красотой!

И следом вступал первым, высоким голосом Гаврюша Стуков:

Огня-я-я и страсти ты, смуглянка, полна!

Улыбка счастья тебе небом дана!

Он воздевал протянутую руку к пустому залу, и его чистый голос повышал тон с каждой строкой.

А в дивном взоре твоих чудных очей

Сочетался мрак ночи и блеск

Дивных солнца лучей!

На слове «ночи» его голос сорвался на самой высокой ноте, и он, допев куплет, замолчал.

— Нет, Ваня, слишком высоко взяли! Да и тебе вести второй голос труднее. Тональность — чуть ниже! Давай ещё раз!

Второй раз вышло лучше. Пашу волновали слова этого романса. Среди русской зимы, над этим маленьким сельским клубом распахнуло свои объятия чистое небо, светило ослепительное солнце среди пальм, расцветала красота таинственной креолки.

Наступила очередь Паши. Она спела уже отрепетированный раньше романс «Белая акация», на этот раз Ваня подпевал ей вторым голосом. Потом «Дремлют плакучие ивы», с Гаврюшей. Для неё не было слишком высоких нот, она, как говорил Стуков, «вытягивала всё», и даже он, видавший виды в вокале, был поражён, услышав её впервые.

— Тебе, Паша, нужно ехать учится в консерваторию, а не в медицинский, о котором ты мечтаешь! — пришёл к выводу он.

— Скажешь тоже! — отвечала «докторица».

Когда репетиция закончилась, Иван помог Паше одеться.

— Я провожу тебя?

Паша прикрыла лицо шапкой, делая вид, что надевает её, ничего не ответила. А он уже попрощался с ребятами, взял её за локоть, повёл к выходу. Паша вовсе не ожидала такого поворота: Марчуков относился к ней, как к несмышлёной девочке. Шли слухи, что Ваня пользовался успехом среди женского населения, что есть разбитые сердца и среди взрослых женщин, но она не слушала эти разговоры. Какое ей дело? В первый раз взрослый мужчина провожал её до дома! А вдруг станет приставать? Нет, он не такой. От Вани не пахло табаком, да и разговоры, несмотря на то что всё время улыбается, ведёт серьёзные.

— Паша, как тебе тут у нас? Здесь люди неплохие, только дремучие! Держатся за своё, в колхозе работают плохо. С такими — тяжело.

— Моё дело лечить. А люди — повсюду одинаковы.

— Может, ты и права. А коль заболею, лечить станешь?

Они остановились возле крыльца больницы, и он руками в перчатках захватил воротник её полушубка. Крупные снежинки падали на плечи, на лицо Паши, она не чувствовала холода, онемев, смотрела в его глаза, сделавшиеся грустными.

— Выходи, Пашуня, за меня замуж! Я ещё никому этого не говорил!

Пашины ноги стали ватными, со лба стекали тающие снежинки, и она воспринимала всё, как в тумане. Неожиданно его губы коснулись её губ, и она сорвалась, полетела по ступенькам, словно подстреленная птица, упала, тут же поднялась и скрылась за дверью.

Паша забежала к себе в комнату, скинула полушубок, упала в кровать. Успокоившись, взяла ключ от перевязочной — окна этой комнаты выходили на улицу. Она увидела одинокую фигуру, стоявшую на снегу, и решила не отходить от окна, пока Ваня не уйдёт. Он бродил под окнами полчаса, потом стал спускаться с бугра к своему дому, который отсюда не был виден.

Паша долго не могла уснуть. Она прижимала ладонь к своим губам, словно тронутым ожогом: чужая плоть прикоснулась на мгновение, и вот уже по всему её телу разлетелся огонь, который не давал уснуть, заставлял лихорадочно парить в своих мыслях. И с удивлением, она обнаружила, что нет в них ничего, кроме образа Вани, его улыбки, его пышной шевелюры. Только через два часа она уснула, и приснились ей родительский дом и мама, которая печёт её любимые лепёшки.

* * *

В Алешки пришла весна, а в месте с ней солнце, будившее людей от зимней спячки, призывающее выйти на улицу, подставить лицо тёплым лучам. Мальчишки высыпали на подсыхающие пригорки и с криками носились наперегонки.

У Паши работы прибавилось, с весной люди стали чаще приходить в больницу. Но вечерами, как всегда, они с Маней шли в клуб. Иван уже не отходил от неё, все уже привыкли, что эта самая красивая пара открывает танцы вальсом «бостон». Но даже близкие друзья Марчукова не знали, что «пара» решила пожениться, и когда Иван объявил им об этом, они приняли всё это за очередную шутку.

Регистрироваться, по народным поверьям, в мае нельзя, поэтому бракосочетание перенесли на десятое июня. В этот день Ваня родился, и он говорил всем, что рождаться во второй раз собрался в этот же день. К тому же Паша засобиралась домой — повидаться с родителями, получить их благословение. Володьке исполнилось уже тринадцать, она купила ему летний полотняный костюмчик, сладкое печенье и конфеты. Маме, ещё в Усмани, она купила красивый цветастый платок, а вот отцу не знала, что привезти. Потом догадалась расспросить курильщиков, купила хорошей махорки.

Ваня устроил её на обоз до Грибановки, а до Карачана она добиралась пешком. За четыре года мало что изменилось в родных местах, разве что больше крыш на избах стало крытых железом. Мама всплакнула, увидев дочь, на радостях накрыла стол, и Паша удивилась обилию: на тарелочках лежало два вида тонко нарезанной колбасы, вареное мясо. Иван Степанович теперь работал в Лензаготовке, организации, отправляющей продукты в Ленинград. Володька не отходил от Паши: худенький курносый мальчик был не слишком разговорчив, как и отец, но его круглые глазёнки смотрели пытливо — он тоже, как и Паша, учился в Борисоглебской школе.

Дома было хорошо, спокойно, и только мысли о предстоящем не давали покоя. Как всё будет? Где они будут жить? Даст ли начальство квартиру старшему агроному Марчукову, как обещало?

* * *

Десятого июня Иван и Паша соединились узами: их брак зарегистрировал местный сельсовет. Свидетели Гаврюша Троепольский и Маня Селиверстова смотрелись рядом, как молоденький клён рядом с могучим кедром. Право быть свидетелем два Гаврюши выбирали, вытянув спичку из рук Вани: чтобы никто из друзей не обиделся. Свадьбы как таковой не было. Тесная компания собралась на вечеринку вместе со своими инструментами у Марчуковых, чтобы отметить рождение новой семьи. На столе стоял крымский портвейн «три семёрки», и Стуков притащил с собой бог весть откуда взявшуюся бутылку шампанского.

Пётр Агеевич и Ольга Андреевна в сельсовет не пошли. Пока молодых не было, хозяин снял в горнице образа и перевесил их к себе в мастерскую. Пётр Агеевич выделил новоиспечённым супругам самую большую комнату — других не было! Начальство в Народной обещало лучшему работнику квартиру, но сегодня некому было решать этот вопрос: директор МТС и председатель райисполкома находились под следствием. Петр не интересовался делами новой власти, он продолжал ходить в церковь, по воскресным дням и праздникам они вместе с женой Ольгой пели в церковном хоре.

Когда молодые появились на пороге, Ольга на полотенце протянула им собственноручно испечённый хлеб с солью. Пётр Агееич велел сыну и невестке стать на колени, благословил, перекрестив, обрызгал освящённой в церкви водой. Иван, хоть и неверующий, не перечил воле отца.

Паша — в своём креп-жоржетовом платьице, Иван — в чёрном костюме, не новом, но добротном, пошитом из шевиота. Да и все приглашённые надели лучшие рубахи и брюки. Радостное возбуждение царило среди молодёжи, уже давно не было так шумно у Марчуковых.

Пётр Агеич пожелал паре быть вместе в горести и радости, жить в любви и согласии, пригубил из рюмки церковного кагора. После этого он вместе с женой отправился в церковь.

— Вальс-бостон, вальс-бостон! — зашумели за столом гости, разливая шампанское в стаканы.

Ваня поклонился Паше и вывел её на середину комнаты. Гаврюша тронул пальцами клавиши на аккордеоне, и пара заскользила в нешироком пространстве комнаты. Все хлопали. Паша, подняв подбородок, встретила взгляд Ивана: он смотрел в её лицо не отрываясь, как тогда, когда она услышала от него, что он любит её.

Это было в рощице за больницей. Ваня провожал Пашу из клуба: вокруг пели птицы, в воздухе стоял густой запах сирени. Он целовал её страстно, прижимал к себе, и она, обессилевшая, даже не пыталась сопротивляться. Какой-то поток стремительно уносил Пашу, и она сама начинала отвечать мужчине, держащему её в объятиях, — уже больше не противилась захлестнувшему её течению, названия которого не знала.

И это люди называют любовью? Тогда что же её любовь к маме, отцу, брату? Почему она, потеряв себя, не может ни о чём думать, кроме Ивана? Почему она при этом страшится его натиска, его безудержной натуры?

Три часа прошли для неё незаметно, гости разошлись. Родители Вани ушли ночевать к родственникам, и они остались одни. Жаркий день закончился, уступив место прохладе, и Иван предложил помыться в маленькой баньке, где за день вода нагревалась в бочке на солнце.

— Сначала я! — решительно заявила Паша.

— А может.

— Никаких может! Я иду одна, а потом. товарищ агроном.

Ваня легонько покачал головой: и раньше в этой на вид скромной девушке он замечал частенько решительные нотки.

Паша лежала на кровати, натянув простыню до подбородка. Она тоскливо смотрела на дверь, умоляя бога, чтобы всё произошло как можно скорее. Она не боялась боли, но ожидание мучило её.

Прежде чем лечь, она надела длинную ночную рубашку. Стало жарко, она решила снять рубашку, лечь голой: ещё не хватало Ване запутаться в ней, думала она самоотверженно.

Скрипнула дверь, и в свете бледной луны, заглядывающей через занавески, появился её Ваня, в трусах, с полотенцем на шее, он шлёпал босыми ногами по струганым доскам.

— Где ты, любовь моя?

Паша не ответила. Он, конечно же, увидит её через минуту.

Иван легонько скользнул под простыню, и она почувствовала, как его прохладная, ещё влажная ладонь легла на её щёку:

— Пашуня, боишься?

— Ничего я не боюсь! — решительно ответила девушка, но её тело отозвалось лёгкой дрожью.

— Давай я буду тебя только целовать, а остальное мы отложим. до завтра. — шептал Иван.

Она не ответила, а он уже жадно целовал её губы, и снова стремительный поток подхватил её, и она перестала думать обо всём. Кажется, вряд ли она понимала, что происходит. Их тела переплелись, и через какие-то минуты её пронзило острое чувство, она закричала, и её крик тут же погас на губах: будто схлынули всё напряжение, вся тяжесть ожидания, и ей стало легко, невесомое тело уносилось в пустоту, как в погибель.

Она лежала, закрыв глаза, не в силах пошевелиться. Иван откинулся на подушку, положил руку на её грудь, что-то шептал ей, но она ничего не понимала. Да и зачем? Она ощущала рядом с собой тело мужчины, по которому, таясь сама от себя, сходила с ума, и чувствовала, как её жизнь наполняется новым для неё смыслом: отныне — она взрослая женщина.

* * *

Ваня вставал в пять часов утра, выпивал кружку молока с хлебом, садился верхом на серую в яблоках Резеду — и только его и видели, до самого вечера он пропадал на полях. Паша шла на работу в больницу, возвращалась домой, ждала мужа. И дома она не сидела сложа руки: убиралась, стирала, готовила еду.

Марчуковы-старшие не могли нарадоваться на свою невестку: редкий случай — красивая дивчина, работящая, уважительная, без всякого каприза. И Петр Агеич, и Ольга Андреевна звали её Пашуней, а она, как требовал обычай, обращалась к ним как к родителям: «папа» и «мама».

Спокойствие, выдержка и строгость — это было фамильное, «марчуковское». В их доме властвовал особый, непредвзятый дух строгости родителей, повиновения детей, рачительности и богопослушания. Последнее в детях дало трещину, но Пётр Агеич не делал из этого трагедии: пусть сыновья живут собственной жизнью, а он станет доживать свою, ничего не меняя. Втайне он гордился, что все его сыновья удались, дочь учится в институте. Среди сыновей — трое военных, а двое, Леонид и Ваня, пошли по гражданской линии. Хотя Леонида после окончания академии в Ленинграде могут призвать в армию.

Николай и Георгий — лётчики, Виктор — в бронетанковых войсках, а Ваня решил учиться агрономии. Они вместе с Троепольским интересуются новыми теориями, мечтают о создании идеального агрономического хозяйства. В этом году Иван уезжает на рабфак в Лиски, а через год будет поступать в Воронежский сельскохозяйственный институт. Пётр Агеевич одобрял стремления своего младшего сына: пусть учится поднимать землю, а то разбежались из гнезда кто куда. А кто же порадеет о землице? Только ведь женился! И пора ему, и девочка на загляденье, а тут — учёба! Уже пахнет дело дитём, а ему уезжать. Не дело это!

Меж тем Паша за какие-то месяцы стала в новой семье своей, родной крови- ночкой, что бывает не так часто. В начале августа она шепнула Ивану на ухо три слова, и он, как мальчишка, прыгал от радости.

— Мы назовём нашего сына Борисом, а второго — Глебом! Этими русскими именами святых князей назван наш Борисоглебск.

В конце августа Ваня засобирался уезжать на учёбу.

— Пашуня, чтобы ты гордилась своим мужем, мне надо учиться! Приеду на место, разберусь, найду комнату и заберу тебя к себе. Ну, ну. не печалься и не хмурь бровей, как сказал поэт, всё у нас будет прекрасно.

Но Паша всё же всплакнула, когда он в чёрной косоворотке, в кепке и с небольшим чемоданчиком стоял у калитки. Гаврюша Стуков уже сидел в телеге, поджидая. Иван обнял Пашу, поцеловал и, вытирая ладонью её слёзы, сказал:

— Ты не забыла слова из песни, которую мы с тобой пели: «. но без расставаний не было б и встреч.»? Не было б встреч, родная!

Наверное, оно так и есть. Теперь её жизнь протекала в ожидании этих встреч, и только работа спасала Пашу от тревожных мыслей. Ваня приехал в ноябре на три дня и уехал снова. Он жил в общежитии, в комнате на десять человек, снять отдельную комнату было негде. «Лучше, если ты будешь носить маленького в Алешках. Тут и родители, и больница рядом». И этот довод был неопровержим. Однако в следующий раз Иван появился только в марте тридцать восьмого, когда родился Борис. Сколько было радости! Иван любил подержать в руках крепенького, здорового малыша, но недолго. Он брал свои конспекты и убегал во двор: нужно было готовиться к поступлению в институт.

Однажды, когда сын заснул, Паша стала разыскивать Ваню. Она услышала его глухой кашель в сарае: он пристроился на табуретке за старым верстаком, листал учебники по агрономии. Увидел её, радостно улыбнулся, обнял рукой за талию:

— Прости, родная, что скрываюсь здесь. Но я должен одолеть эти книжки!

— Ванечка, давай сходим к главврачу! Он прекрасный терапевт, пусть послушает твои лёгкие. У тебя не проходит кашель.

— Не обращай внимания! Это у меня всегда в апреле. Пройдёт. Я ж крепкий деревенский парень, кровь с молоком, и все эти истории про «туберозу» не про меня.

Историю про «туберозу» он сам рассказал когда-то Паше. Перебирая струны гитары, он напел ей старинный романс:

Чёрную розу, эмблему печали,

В час расставанья ты мне преподнёс.

Мы оба сидели, мы оба молчали,

Нам плакать хотелось, но не было слёз…

Этот романс, говорят, имел свой жизненный сюжет. Молодому человеку, умирающему от туберкулёза, его девушка приносит прощальную чёрную розу, она принимает решение уйти из жизни вместе с любимым. Здесь вряд ли было что-то придуманное. Паша знала, что диагноз «туберкулёз» был равносилен смертному приговору.

— Ваня, я медик, и ты должен сделать то, о чём я прошу. Не забывай, у тебя растёт сын!

— Хорошо, хорошо. Пашуня! Сходим. Тут и идти недалеко.

Но он так никуда и не сходил. В конце августа Иван снова уехал, на этот раз в Воронеж. В сентябре от него поступила весточка:

«Дорогая Паша! Можешь поздравить! Поступил! Гаврюша Троепольский в лесотехническом институте, мы часто видимся. Жди каникул, привезу мешок подарков для тебя и Бори. Родная, целую тысячу раз!»

* * *

Ваня вернулся летом, и потекли счастливые деньки. Боря первые свои шаги сделал без папы, и первые слова из уст сына Иван услышал уже после своего приезда. Сидеть дома он не привык, только несколько дней понежился рядом с Пашей и опять оседлал свою любимую Резеду из конюшни МТС. Марчуков не мог без дела — поле было его стихией.

Незаметно подошёл август, и Паше скоро предстояло опять остаться одной. В один из погожих дней, когда яблоки наливались на солнце янтарной медвяной желтизной, возле больницы появился Иван, торопливо привязал поводья лошади к жердине коновязи и взбежал на крыльцо. Через несколько секунд он был уже в кабинете главврача.

— Борис Николаевич! Паше срочно необходим отпуск! — прокричал он от двери, не обращая внимания на присутствующих в кабинете.

— Успокойтесь, голубчик! В чём, собственно, дело?

— Дело в том, что у неё погибла мать! Мы сегодня же отправляемся в Кара- чан!

Старков, несмотря на то что Киселёва теперь не жила при больнице, оставил комнату за ней, чтобы она могла приводить с собой ребёнка. Он сразу же распорядился найти старшую сестру.

До Паши, казалось, не доходил смысл того, что говорил ей Иван: «Мне позвонили в МТС, сказали, что твою маму сбил трактор. Она умерла сразу.»

Трактор? Как мог трактор сбить человека? Ведь это же не машина!

Паша находилась в том состоянии, когда человек начинает делать всё механически: она двигалась, казалось, слышала то, что ей говорили. Ольга Андреевна сказала ей: «Пашуня, надень тёмное платье, чёрный платочек». Она так и сделала. Ни одна слезинка не упала из её глаз, но она непрестанно возвращалась к этим трём словам, звучащим в ней, как эхо: «Она умерла сразу.» Моя мама умерла? Как она могла умереть? Она ещё молодая, рослая, сильная. Красивая, добрая. Она умерла сразу?

Кто-то что-то перепутал. Может, ошиблись фамилией?

За всю дорогу она не произнесла ни слова, не плакала и всё думала о том, что всё выяснится, когда приедут.

И всё действительно выяснилось. Её маму убил не трактор, а два пьяных тракториста. Они ехали мимо по дороге и закричали ей ещё издалека:

— Эй, тётка, садись, подвезём!

Статная, ещё красивая женщина в ответ махнула им рукой: мол, проезжайте. Тогда весельчаки решили попугать несговорчивую, направили машину на неё. В последний момент они лихо свернули в сторону, но именно в эту сторону решила броситься, спасаясь от пьяниц, Мария.

Заграничный трактор «Нати», следы гусениц которого остались на теле матери, останется навсегда в памяти Паши как таинственный исполнитель неведомого зла руками отпивших разум людей. С этих пор она станет всей душой ненавидеть каждого пьяного мужика: если она видела такого, мгновенно, в зависимости от портретных особенностей лица, перед ней возникала морда хряка, вепря с клыками (такая голова когда-то висела на стене в их хате), медведя, волка или быка.

Маму схоронили на сельском кладбище, рядом с дедом. Ваня не отходил от жены. Девять дней они пожили в осиротевшем доме и вернулись в Алешки.

Уже на следующий день по возвращении Паша проводила Ивана на учёбу, в Воронеж. Она вышла провожать его за ворота дома, в чёрном платье и чёрной косынке, уронила голову на грудь мужа и разрыдалась.

* * *

В скором времени в Алешки к Марчуковым нагрянули гости. Кто бы мог подумать! В военной форме, с лётными петлицами на воротнике гимнастёрки, перед Пашей стоял Жорж, брат Зиночки! Он окреп, возмужал, и форма делала его ещё более привлекательным. Обняв за талию, он помог спрыгнуть с телеги девушке, жгучей брюнетке с ярко накрашенными губами.

— Галочка, моя жена! — представил он отцу свою спутницу, после чего обнял его. — А где мама?

— Дома мама, дома. Что ж не сообщил о приезде?

— Командировка, папа. Ещё не знал, получится ли, потом решил сюрпризом.

Георгий не узнал Пашу, хотя и был в курсе, что Ваня женат и у него растёт сын.

— А это что за бутуз? Поди, мой племянник Борька? Вот мы сейчас гостинцы для тебя сгружать будем!

Белобрысый мальчик от калитки наблюдал, как возница снимает два громадных чемодана с подводы. Жорж подошёл, взял мальчика на руки, улыбаясь, стал разглядывать.

— Ей-ей — марчуковская порода! Ай да младшенький брат — обскакал меня!

Галина, ревниво поджав губы, смотрела, как её муж обнимает чужого ребёнка. Она мельком, как пустое место, окинула Пашу взглядом и подошла к Петру Агеевичу:

— Галя! — представилась, не смущаясь от пристального взгляда отца.

Очень скоро Паша поняла, что Галина не из тех, кого вообще можно смутить. Пока Жорж беседовал с родителями в комнате, Галина наблюдала, как Паша орудует возле плиты. Она не предложила свою помощь, присела возле стола на кухне, откровенно разглядывая Пашу:

— Ну, что, подруга, придётся потесниться на время! Мы ненадолго.

— Я тебе не подруга, а выходит — родственница. Дальняя! И у меня есть комната в больнице, так что я не помешаю, — быстро ответила Паша, сузив глаза. — Вот, смотри: здесь лежат тарелки, здесь вилки. В этом ведре греем воду для посуды. Так что принимай хозяйство!

Галина недовольно скривила губы:

— К таким условиям я не привыкла! В нашем городке есть водопровод с горячей водой, а у меня на кухне раковина. Жорж, хоть и лётчик, но когда бывает дома, моет посуду. Говорит, что я — не умею!

Услышав это, Паша остановилась и, подперев бока, стала в свою очередь рассматривать нежданно-негаданно появившуюся у неё новую родственницу. Несомненно, лицо с чёрными, жгучими, властными глазами было красиво. Тёмно-синее платье в белый горошек, обтягивало поджарую фигуру, в которой чувствовались странные диспропорции. Например, широкие плечи и слишком высокая грудь. Узкий таз и тощие икры Паша отметила, ещё когда они заходили в дом. Галина говорила громким голосом, с вологодским выговором, выпячивая звук «о». С Жоржем она не церемонилась, в её обращениях к нему звучали командирские нотки. Но не в присутствии родителей. При них она старалась быть ласковой с мужем.

— Мне всё равно, к чему ты привыкла! Здесь придётся привыкать к нашим трудностям! — спокойно сказала Паша.

— Ты смотри, а на вид — скромнячка! Да ты просто деревенская дура!

— Да и ты дура явно не городская. Только пытаешься из себя таковую корчить! — незамедлительно ответила Паша.

Захотелось уйти в больницу, в свою комнату. Но она не могла доставить такого удовольствия неизвестно откуда взявшейся «горожанке». Паша посидела со всеми за столом, выслушивая рассказы Жоржа о Дальнем Востоке, намазала себе бутерброд красной икрой, которую привёз лётчик, с удовольствием его съела. Затем извинилась, сославшись на дела в больнице, и, забрав Борю, ушла.

Через пару дней Жорж явился к ней в больницу.

— Паша, ты что, обиделась на Галину? У неё только язык такой. А в общем- то.

— Скажи, Георгий, где таких «горожанок» лётчики отыскивают? Она кто — врач, учительница?

— Нет, она официантка в лётной столовой. Мы год, как поженились.

— Ну, вот и хорошо! Скажи, Зиночку давно видел?

— Ой давно!

— Она была здесь. Твой подарок с головы не снимает.

— А я не сразу узнал тебя. Давно это было! Лет пять назад.

Георгий пришёл с рюкзаком. В комнате у Паши он стал доставать содержимое: вельветовый костюмчик для Бори, платье для Паши, сладости.

— Вот, это тебе привёз, Галина помогала выбирать. Ты убежала, даже не успел отдать.

— Большое спасибо, Жорж. Я вспоминала, как Зиночка плакала из-за того, что ты не пришёл.

Паша не могла рассказать Георгию, что в её душе когда-то надолго поселился его образ и не покидал её, пока на горизонте не появился Иван.

Она принесла чайник с кипятком, предложила лётчику чая, но тот спешно ушёл, ссылаясь на то, что его ждёт Галина. Ушёл, чтобы вновь появиться перед Пашей через три года, уже не старшим лейтенантом, а майором с боевыми орденами на груди.

Вишни за палисадником стояли с оголившимися ветвями: малую часть зелёных листьев ещё трепал ветер, но всё пространство возле заборчика и скамейка были засыпаны облетевшей листвой. Паша стала часто выходить сюда с Борей. Она садилась на скамейку и, пока Боря играл в песке в последние тёплые деньки, тоскливо смотрела на дорогу, уходящую за пределы Алешков, в тот мир, где был её Ваня, её подруга Зина.

В эту осень она решила собрать документы для поступления в медицинский институт. Два положенных года она отработала. Если не получится на дневном отделении, будет работать и учиться вечером. Борю заберёт с собой. Осенью сорокового года она станет снова студенткой, чего бы ей это ни стоило! Будет постигать науку, чтобы бороться с болезнями. Перед её глазами всплыли страдающие лица людей, которые прошли перед ней за время работы в больнице. Тяжкий труд накладывал своеобразный отпечаток на эти лица — в них было что-то одновременно и детское и старческое.

Большинство из тех, кто трудился на земле, страдали болезнями позвоночника. Она и сама немало поработала на полях и хорошо представляла себе, что такое стоять целый день на междурядье с тяпкой в руках в полусогнутом положении. Теперь крестьянин, отработав на колхозном поле, был вынужден возделывать и свой участок земли, с которого кормился. То время, когда по воскресным дням грех было работать и все шли в церковь, миновало. Теперь, если не хочешь забросить собственную землицу и превратить её в пустырь, нужно было всё лето не разгибать спины. Вот и получалось, что трудолюбивый крестьянин надрывался, а лодырь и выпивоха были согласны жить, кое-как перебиваясь, не обращая внимания на бурьян в огороде.

Дело решённое: она станет специалистом в области болезней позвоночника!

Глава 7. ТРУД: МИФЫ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

— Мне всегда было интересно знать образ мыслей человека, его представления о собственном предназначении. Вы видите очень скромные ворота, за которыми идёт, возможно, самая напряжённая работа по формированию человека с новейшим сознанием.

Создатель остановился и указал спутникам на постамент перед воротами, на котором стояли буквы, грубо вытесанные из цельных камней: «Труд сделает человека свободным».

— Нацисты явно поспешили, извратив не только смысл, но и сам текст моей фразы. Они написали на воротах концлагеря: «Труд делает человека свободным!» Всего лишь одна буква, но как она может изменить смысл и разрушить временные рамки! И всё же какова интуиция злодеев, каково предчувствие грядущих перемен, тех перемен, которые способен привнести в человеческое общество организованный и осмысленный труд!

Среди догадок человечества о собственном происхождении есть, как вы знаете, самая распространённая: «Труд создал человека». Но правда состоит в том, что именно человек создал то, что представляется ему как нечто грандиозное, способное переменить не только лик планеты, но и его самого. Так или иначе, но человек находится в двух шагах от того, чтобы распознать истинную природу вещей: в него вложена созданная мной «задача действия», которая заставляет его трудиться не переставая. А сейчас мы сядем в кар и проедем к местам, мало чем отличающимся от кругов Дантова ада.

За воротами, обвитыми плющом, их ждал белый открытый лимузин на воздушной подушке. Не успели приглашённые поудобнее устроиться, как бесшумный кар набрал скорость. Ландшафт вокруг менялся, растительность становилась скудной, повсюду высились насыпанные горы породы, добытой из-под земли, тут и там стояли безликие закопченные здания, высокие дымящие трубы. Кар остановился там, где из подземелья выходили рельсы с узкой колеёй. Люди, обнажённые по пояс, тащили нагруженные вагонетки. Их тела и лица были черны, на вздутых мышцах проступал пот.

Воля поморщилась и закрыла нос и рот белым платком: запах гари и дыма в воздухе был невыносим.

— Давайте пройдём в смотровую! — предложил Создатель, указывая на прозрачный куб, оборудованный микроклиматом и всем необходимым для наблюдений. — Нам нет нужды спускаться в подземелье, перед которым бледнеют все круги Дантова ада. Эти несчастные нас не видят, а мы имеем возможность рассмотреть все подробности на мониторе.

— Итак, — начал вновь старец, когда все расселись в удобных креслах перед экраном. — Я намеренно дал вам глотнуть воздуха, которым дышат те, кто трудятся по двенадцать-четырнадцать часов в сутки. Здесь, в этих креслах, вы, надеюсь, почувствовали разницу.

Творец посмотрел на красные, слезящиеся глаза Долга и сказал, улыбаясь:

— Надеюсь, что теперь и уже навсегда после нашего визита сюда нас никогда не оставит чувство Долга! А теперь по существу: то, что находится перед вами, — точная копия Боринажа и Малого Вама во Франции прошлого столетия по земному летосчислению. Это начало нашего пути. За этот день мы пройдём все этапы и завершим их на вершине достижений человечества. Как вы думаете, для чего я пригласил вас проделать этот вояж по моим лабораториям?

Ум знал, что он должен отвечать первым, и уже привык к каверзным вопросам своего шефа.

— Великий! Мы имеем дело с эволюцией труда на планете, которая в корне меняет взаимоотношения в обществах. Человечество стремительно движется вперёд, но всё время испытывает тягу вернуться к первобытному образу жизни: тогда труд был по-настоящему творческим, таким, который приносил человеку радость. Специалист по обточке кремния для наконечников стрел ценился в племени, ему доставались лучшие куски мяса. С тех пор как труд стал массовым явлением, средством для накоплений, он утерял свою первозданную чистоту. человек, сам того не сознавая, стал рабом. Скорее всего, Вы хотите отследить и по возможности сократить этот рабский, подневольный период, возвращающий человека в полуживотное состояние.

— Очень близко. Весьма близко. Но, к сожалению, сократить данный период не представляется возможным. Этот десяток тысячелетий мыслящие существа должны пройти самостоятельно. Такова генетическая архитектоника разума. И к тому же этот отрезок времени по отношению ко всему периоду становления человека — ничтожно мал. Мы с вами должны подумать об отношениях в обществах, которые невольно становятся продуктом взаимодействия труда и собственности. Этот оптимум наиболее важен в настоящее время, и человек будет занят его поиском. Сейчас я вам включу фильм, где вы увидите рабочих в поезде, возвращающихся из промышленной зоны в пригород столицы одной из европейских стран в тридцатые годы.

Экран включился, присутствующие увидели пассажиров вагона, тесно сидящих, стоявших в проходе и в тамбуре. Поражали серые, измождённые лица, безучастные ко всему. Многие из них спали, склонив головы, но никто не читал книжки или газеты.

— Вот вам пример того, как труд, который «создал человека», стал его убийцей. Это об этих людях сказал Экзюпери: «И в каждом из них, возможно, убит Моцарт!» У человечества нет иного пути, как с каждым столетием наращивать возможность становиться «Моцартами» всё большее количество людей, и не обязательно все они станут писать музыку, миллионы творцов станут воплощать свой гений во всех областях. В этом мы можем и должны помочь человечеству, и эта задача станет неотъемлемой частью нашей каждодневной работы!

Глава 8. ПАША КИСЕЛЁВА — ЛИНИЯ СУДЬБЫ (продолжение)

Этот сентябрьский день выдался на редкость тёплым. Это был один из благостных, тихих дней, когда солнца ровно столько, сколько необходимо, а в утреннем воздухе появился этот ни с чем несравнимый запах прелой листвы — первой предвестницы осени. В такой день Паша с чемоданом и маленьким Борей приехала из Алешков на станцию Народная. Привёз их на своём Зайчике старый знакомый Паши Зайцев. Пожелав «докторице» счастливого пути, Зайцев приложился к бутылочке и двинулся в обратный путь, а Паша села на лавку, смотрела, как Боря пытается шагать за голубями по начинающей опадать листве, и думала о том, что её ждёт в Воронеже…

Её не пугали трудности, но на душе было тревожно. Почему Ваня не приехал за ними? Она пыталась успокоить себя: конечно, он комсорг института и сильно занят, кто же его отпустит?

С сыном на одной руке и с чемоданом в другой, молодая женщина сходила с поезда на перрон в Воронеже. Она поставила чемодан и беспомощно оглядывалась: сводная сестра Аня должна была её встретить.

— Па-шу-ня! — знакомый голос приближался, и вскоре в толпе встречающих показался Анин чёрный берет.

Первым делом Аня ухватила Борю и принялась тормошить, целовать сонного мальчика. С ней пришла её подруга, худенькая, в вязаной кофточке, она скромно стояла в сторонке, разглядывая Пашу.

— Ну, всё! Сейчас на автобус, три остановки — и мы дома!

— Аня! Я тебя очень прошу! Забери Борю, а я поеду в СХИ, к Ване. Приедем с ним вместе, накрывай стол. Продукты — в чемодане.

— А ты уверена, что он в институте?

— Да где ж ему быть сейчас? Вот будет ему сюрприз!

— А может, лучше позвонить, чтобы он приехал?

— Нет, Анечка, хочу увидеть, где он учится, потом у меня времени не будет, а институт от вокзала недалеко, я узнавала, отсюда трамвай идёт.

Паша предвкушала встречу, ей не терпелось увидеть Ивана. В это лето он не приехал в Алешки, да и письма стали приходить всё реже, в них было много шуток по поводу её планов учиться в Воронеже, он уговаривал её пожить с родителями, не советовал поступать в институт: мол, одного диплома им хватит на двоих. Ваня теперь был комсоргом института и летом учился на каких-то партийных курсах. Аня по Пашиной просьбе нашла для них комнату на улице Карла Маркса, и теперь они наконец-то заживут вместе, одной семьёй. Что ж делать, надо было платить за квартиру, и, поступив в Медицинский институт на дневное отделение, она попросила перевести её на вечернее. С работой ей тоже помогла Аня, теперь они сёстры ещё и медицинские, будут работать в одной больнице.

Паша села в трамвае у окошка, и «двойка», издавая металлический скрежет, повезла её на самую окраину города. СХИ — конечная остановка среди лесопосадок, как рассказывал ей Ваня. Она была в Воронеже всего два раза, когда училась в Усмани, и ей по душе была городская жизнь: множество народа, тенистые парки и скверы. Теперь она будет водить Борю в круглосуточные ясли, а в выходные они втроём будут гулять в парке. Даже если Ваню после учёбы пошлют куда- нибудь работать, она сможет закончить институт заочно. Интересно, получил ли он её последнее письмо, где она писала ему о своём поступлении?

Рельсы пошли на спуск, вагон, раскачиваясь из стороны в сторону, разогнался и набрал скорость. Слева остался стадион «Динамо», дома закончились, начались лесопосадки. Красивое место! Паша любила лес. Из-за деревьев показалось здание с белыми колоннами у входа. Трамвай сделал петлю и развернулся в обратном направлении.

Паша пошла по аллее к институту, но возле лавочек остановилась. К кому обратиться, у кого спросить? Скорее всего, у вахтёра есть список студентов третьего курса, а по фамилии можно отыскать и группу. Она присела на лавочку, чтобы перевести дух.

Из высоких дверей института выходили студенты, спускались по ступенькам, оживлённо переговариваясь. Среди них она узнала знакомую шевелюру. Неужели ей повезло? Это же Ваня! Паша порывисто привстала со скамейки, но что- то заставило её замереть: в то время как шумная ватага двинулась к остановке трамвая, Ваня остановился, разговаривая со стройной блондинкой. Вот они пошли вместе с ней в боковую пустынную алею, и теперь Паша уже видела только их спины. Ваня обнял блондинку, поцеловал, и они продолжали стоять среди лип, обнявшись.

Минутное оцепенение прошло, и Паша бросилась бежать в противоположную сторону от аллеи. Она бежала через какой-то кустарник, по тропинке, пока не оказалась в лесу. Здесь она упала на начинавшую желтеть траву, прижалась к ней лицом: её тело сотрясалось в конвульсиях, рыдая, она хваталась за траву пальцами, и уже в её ладонях стало полно этой травы вместе с корнями, перемешанной с жёлтыми листьями.

* * *

— Пашуня, ну сколько можно ждать! — крикнула Анна, услышав, что дверь открывается. — Где можно. — продолжила она, но осеклась, увидев лицо сестры. — Что случилось? Где Ваня?

— Вани больше нет. Для меня.

— Да рассказывай, не томи!

— Рассказывать ничего не буду. Просто тебе надо привыкнуть, что я теперь одна. Мы с Борей — одни. Незачем нам снимать две комнаты. Если согласна, будем жить вместе.

— Да как же я могу не согласиться? Учись, Пашуня, ты у нас способная! А Борьку поднимем вдвоём.

Паша присела на стул и посмотрела на сына. Он, чему-то улыбаясь, мирно спал на небольшом диване. Анна подошла к сестре, обняла её за плечи.

— Ну, давай кушать! Смотри, как я расстаралась!

Действительно, на столе стояли огурчики, помидоры, жареная картошка и рыбные консервы. Посреди всего возвышалась бутылка вина.

Паша пустыми глазами осмотрела стол, прошла к кровати и свалилась на неё.

— Да не переживай ты, Пашуня! Вот посмотри на меня: замужем не была и не собираюсь, хоть и старше тебя. Все мужики — кобели!

Паша, казалось, ничего не слышала, думала о чём-то своём, её глаза остановились на следах отвалившейся штукатурки на высоком потолке.

— Аня! Подойди ко мне! — неожиданно потребовала Паша. Она села на кровати, и когда сестра подошла к ней, взяла её руки в свои, пристально посмотрела в её глаза. Эти родные тёмные глаза, эти милые черты лица она помнит с детских лет. Добрая душа! Сестра, как и её покойная мама, всегда жила для своих близких.

— Анечка! Послушай! Поклянись мне, что если меня не будет, ты позаботишься о моём Бореньке, не оставишь его!

— Что ты, бог с тобой. Что ты говоришь такое? Это чего ты надумала?

— Ничего я не надумала! Ты можешь без всяких вопросов поклясться мне в том, что ты всю свою жизнь, даже когда у тебя появятся свои дети, будешь заботиться о Борьке?

— Хорошо: клянусь тебе!

* * *

Анна всерьёз опасалась за сестру. Та замкнулась в себе, ни с кем не общалась. Всё её время занимали работа и учёба. И самое главное: Паша перестала улыбаться. Казалось, она повзрослела разом на десяток лет и смотрела на сверстниц из больницы снисходительно. Первое время после разговора, когда она потребовала обещания позаботиться о Боре, Аня даже пыталась следить за Пашей — несколько раз возвращалась с работы в неурочный час, возомнив, что Паша хочет наложить на себя руки. И хотя родными сёстры были только наполовину, теперь они стали настоящей семьёй, где было всё распределено поровну. Кто ведёт Борю в ясли, а кто забирает его, зависело от графика дежурств в больнице. Готовили еду тоже по очереди.

Незаметно подошёл новый, сорок первый год. Улица Карла Маркса украсилась огнями, витрины магазинов призывно светились в вечернем городе, окутанном снегопадом.

В последний день года Паша решила после работы зайти в обувной магазин. Неделю назад они с Аней примеряли здесь тёплые полусапожки, им понравилась одна и та же модель, но тогда не было денег. Предвкушая восторг Ани, Паша выходила из магазина с коробкой. Снег пушистым покрывалом ложился под ноги, Паша подставляла лицо навстречу снежинкам: в магазине было жарко в зимнем пальто, и она расстегнулась, развязав на шее концы пухового платка, связанного когда-то мамой. Идти было недалеко. Всего квартал, затем в арку двора, где стоял старый, кирпичный двухэтажный дом с квартирами-многосемейками.

Повернув в арку, Паша неожиданно поскользнулась: старые ботинки поехали по свежему снегу, и она упала, стараясь поднять вверх авоську, где были продукты и бутылки с молоком.

Откуда-то сбоку возник большой усатый дядька с метлой. Поверх фартука, который носили дворники, висел металлический жетон. Он подхватил Пашу под плечи, помог подняться.

— Так, час недолог, и в больницу можно попасть! — пробасил дворник, разглядывая раскрасневшееся лицо девушки.

— Я только что из больницы, дядечка! Спасибо… С наступающим Новым годом Вас!

Паше почему-то стало весело, и она впервые за несколько месяцев рассмеялась: бутылки с молоком, слава богу, остались целы.

Паша не стала звонить, своим ключом открыла высокую дверь, протиснулась в прихожую. Из кухни доносились запахи чего-то вкусного. Да, ведь Аня грозилась зажарить курицу, испечь яблочный пирог. Сёстрам повезло: Паша сменилась с дежурства, а Аня заступала завтра вечером. Новый год они встретят вместе!

Аню она застала возле ёлки — та вешала шары на ветки, а Борька, как зачарованный, смотрел на яркие блики от блестящей мишуры. Один из пациентов принёс Ане в подарок громадного Деда Мороза, величиной с Борьку. Он стоял на подставке рядом с ёлкой, на нём была богатая белая шуба с блёстками, красным кушаком, красная шапка венчала голову, а борода закрывала всю грудь.

— С Новым годом, дорогие мои! А я что-то вам принесла! — возвестила Паша с порога и опустила свои сумки на диван.

Сын повернул глазёнки в сторону матери, и она увидела в них счастливое, детское, уже осмысленное удивление. Для ребёнка всё было впервые: и Новый год, и красивые шары, и конфеты, и этот Дед Мороз.

Борька не отличался особой подвижностью, он мог подолгу что-то разглядывать, и его всегда тянуло к новым, ещё незнакомым предметам, которые он внимательно обозревал, затем пытался проникнуть внутрь, что заканчивалось плачевно для предмета, а иногда и для Борьки. Иван как-то сказал о нём: «Очарованная душа!» На редкость спокойный мальчик в свои неполных три года имел уж больно осмысленный взгляд.

Паша вручила ему подарок: коробку с цветными кубиками. Она обняла сына, поцеловала его, потом подошла к Ане.

— Сестрёнка, это тебе! — она протянула коробку, и Аня ахнула, прикрыв рот ладонью. Кожаные чёрные полусапожки с пряжкой на боку были немедленно извлечены из коробки и оказались на её ногах. Отбив на полу несколько тактов чечётки, Анна щёлкнула пальцами, присела под ёлкой и стала вытаскивать свой подарок.

— А теперь закрой глаза! — в руках она держала точно такую же коробку обувной фабрики «Скороход».

Сёстры расхохотались. Теперь уже обулась и Паша, и обе они со смехом принялись скакать вокруг стола.

В прихожей зазвонил звонок. Звонили два раза.

— Это к тебе, Аня?

— Нет, я никого не жду.

— Пойду гляну.

Паша вышла в прихожую. Что-то внутри её дрогнуло, она уже знала, кто за дверью. И не ошиблась. Иван стоял, отряхивая снег с длинного кожаного пальто с высоким воротником. Это пальто с тёплой подкладкой шил ему Пётр Агеевич при Паше.

— Можно войти?

Паша легонько кивнула и пошла в комнату.

— Аня, пойди встреть гостя. Пусть побудет с Борькой часик, а потом уходит. Я на кухню.

— Паш, а может, пусть посидит с нами? Ведь не чужой человек.

— Пусть посидит с вами и уходит! — почти выкрикнула Паша.

На кухне возле стола сидели две женщины без возраста и профессий (одна из них работала в подсобке продмага, другая уборщицей), обе в халатах, на головах бигуди. На столе бутылка водки, в тарелках холодец.

— С праздником вас, соседки!

Женщины мгновенно оживились, их глаза переключились на новый объект, появившийся на кухне, и они наперебой стали отвечать на поздравление, прощупывая посоловевшими глазами молодую маму. Если и бывают антиподы в природе, то не всегда они собираются за одним столом вместе.

Мария — небольшого роста, дородная, со вторым подбородком, в вечно расстёгнутом на животе, заплатанном халате, её голос, не умолкая, грохотал в коридорном пространстве. Однажды Паша вышла из комнаты, чтобы поинтересоваться, кого распекает трубный глас Марии. Соседка оказалась в кухне одна и ругалась вслух на каких-то известных только ей обидчиков.

Полина — худая, высокая особа с острыми бегающими глазами, казалось, всегда озабочена одной идеей: как восстановить справедливую ясность во всём, что касалось её окружения. Она непрестанно курила папиросы, и Паше приходилось терпеть этот табачный смрад.

— Ктой-то к нам пожаловал прям под Новый год, Пашуня? — спросила Полина.

— Да кто ж ещё, поди, этот паршивец. — начала отвечать за Пашу Мария.

— Ну, вот что, соседки, разберитесь сначала со своими паршивцами, если они у вас есть! — решительно оборвала женщин Паша. — А я сама как-нибудь.

Паша подняла руку, чтобы достать спички с полки, и увидела в дверях Ивана. Он стоял в наглухо застёгнутом полувоенном френче с накладными карманами, широких галифе, белых войлочных бурках.

— Паша, можно тебя на минуточку?

В коридоре они остановились, и он положил ей руки на плечи:

— Ты можешь меня спокойно выслушать?

Паша резко отстранилась, открыла дверь в комнату.

— И слушать тут нечего! Ты пришёл к Боре? Вот с ним и разговаривай!

Боря возился с большим плюшевым медведем — новогодним подарком Ивана.

— Вы садитесь! Я на кухню! — бросила Анна и мгновенно испарилась.

Паша присела на стул, сложила ладони на коленях, смотрела на Ивана.

Лицо его похудело, осунулось, складка на переносице обозначилась резче, глаза горели лихорадочным блеском.

— Паша, пойми, всё это было несерьёзно.

— А, понятно! Стакан воды!

— Какой стакан? Ты о чём?

— Я о теории. Разве ты не знаешь такую? Странно! А ещё комсорг института! Её придумала Коллонтай.

Паша ещё раз глянула Ивану в глаза, и ей стало его жалко. Может, он действительно один? Всё так же кашляет, к врачу, скорее всего, так и не сходил. Оттого и такой худой. Наверное, там, в институте, тоже поёт песни, но уже с другими. Но как же? Как могли эти губы целовать кого-то, как эти руки могли обнимать другую? После всего, что между ними было?!

— Ваня! Ты забери шампанское и конфеты. Может, угостишь своих студенток. Спасибо, что зашёл, что Борьку не забываешь. Я провожу тебя.

* * *

В марте Паша обнаружила в почтовом ящике повестку из военкомата на своё имя, подписанную военкомом. Оказывается, такие повестки получили и многие её сокурсницы. В областном военкомате девушек собрали в учебном классе химической защиты. Военком, лысый полный мужчина лет пятидесяти, был краток:

— В настоящее время медицинский работник должен быть способен оказывать помощь не только в мирных условиях, но и в условиях войны. С этой целью мы организуем трёхмесячные военные сборы, где в боевых частях вам предстоит пройти стажировку. Мы специально отобрали студенток, имеющих за плечами опыт практической работы. За теми, кто работает, сохранится среднемесячный оклад, студентки автоматически переводятся на следующий курс, с последующей сдачей экзаменов в течение учебного года. Среди вас есть мамы, но если ваши дети достигли трёх лет и есть возможность присмотреть за ними родителям — надо проявить патриотические чувства. Кто не сможет участвовать в сборах именно по этим причинам, просьба написать заявление тут же.

Девушки расходились, но некоторые остались писать заявления. Паша задумалась. Она могла отказаться.

— Товарищ военком! А можно подумать до завтра?

— Как фамилия?

— Киселёва.

— Хорошо. Если завтра не будет заявления, будем Вас призывать.

Аня сегодня была в больнице, и Паша поехала к ней. По дороге, в трамвае, мысли одна за другой приходили ей в голову: возможно, эти сборы и есть выход из того, что делало её жизнь невыносимой? Ей надо забыть Ивана, а он часто приходит к Боре… Одно время она собиралась уехать в Карачан и устроиться на работу на своей родине. Бросить учёбу? Ни за что! К тому же сложилась невыносимая обстановка в больнице. Она прошла специальные курсы хирургических сестёр и теперь ассистировала лучшим хирургам клиники. Всё шло хорошо, пока у неё не испортились отношения с новым ведущим хирургом. Паша стала замечать, что он оказывает ей всяческие знаки внимания, что его улыбки и намёки носят вполне определённый характер. Может, она и нашла бы в себе силы отшутиться, уйти от неуклюжих ухаживаний несимпатичного ей человека, но в это время боль, нанесённая Ваней, была настолько сильна, что все мужчины казались ей не иначе, как павианами. Однажды она резко ответила на заигрывания холостяка-хирурга, и в сестринских кулуарах её стали называть «гордячкой», зазнайкой. Незаметно её оттеснили на второстепенные роли, и ей было обидно, что её лучшие качества стали никому не нужны только потому, что она вела себя не так, как нужно. Значит, то, что она знает и умеет, не имеет никакого значения?

Она вспоминала профессора Нэйтса, который обнаружил в ней способности, его тёплое отцовское отношение к учащимся. При поступлении она просмотрела фамилии всех преподавателей института, но фамилии Нэйтса так и не нашла. Потом она встретит сокурсницу по училищу, и та сообщит ей, что профессор оказался «врагом народа», что его забрали «соответствующие органы» и никто не знает, где он. Мысли о преподавателе часто приходили к ней, и в памяти оживал образ умного, проницательного человека и его слова: «Учитесь, Киселёва! Из Вас получится великолепный врач!» Именно эти запавшие в душу слова не дали ей уехать в Карачан, помогли найти в себе силы учиться дальше. Только сейчас она сильно устала. Ей необходима передышка, поэтому трёхмесячные сборы — спасительная возможность. Ваня стал приходить всё чаще. А как она могла ему отказать видеть сына? Ведь это их сын. А тут ещё Аня: «Пашуня, прости его. Может, ошибся человек. Ведь парень-то какой! Глаза добрые. Хитрости в нём — никакой!»

Паша разыскала Аню в сестринской и тут же потащила её на улицу: «Тут не дадут поговорить!» Аня накинула пальто, и они вышли через служебный выход во двор. Пятачки уже подсохшего на солнце асфальта окружал плотный мартовский снег, от высоких старых берёз доносилось карканье ворон: какое-то особенное, свойственное только весне. Наверное, поэтому уборщик в белом халате, опираясь на лопату, засмотрелся на кроны деревьев и зацепившиеся за них облака.

— Анька, меня призывают на сборы, на три месяца, в военную часть. Я могу отказаться, из-за Бори. Но мне нужны эти сборы! Понимаешь?

— Не понимаю.

— В мае Иван уедет на преддипломную практику, и мы не будем видеться полгода! Это то, что мне нужно. Иначе я не выдержу! Он стал ходить к нам каждую неделю.

— Ты опять за своё, Паша! Может, ты одумаешься? Боже праведный! Борису нужен отец!

— А ты обо мне подумала? А кем я тогда буду при муже? Аня, помоги мне забыть о нём!

— И как же?

— Побудь с Борей три месяца. В конце июня я вернусь, и мы снова заживём, как жили. А работу найду в другой больнице.

— Что ты за человек упрямый, Пашуня! Ведь любишь, разве от себя сбежишь?

— Ань, ты мой самый лучший человечек. Что же ты понять меня не хочешь?

— Ай, ладно! Делай как знаешь. Мне не трудно побыть с Борькой!

— Только пообещай, что будешь приезжать с Борькой на выходные! А Ивану — ни слова о том, где я. Призвали — и всё тут!

— Чудная! А то он сам тебя не найдёт!

Глава 9. МАРСОВО ПОЛЕ

— Эту лабораторию я назвал по имени древнеримского бога войны Марса. Здесь человек занят серьёзным делом: изощрённо уничтожает себе подобных и изобретает новые орудия уничтожения. Территория огромна по размерам, поэтому нам предстоит подняться на вершину этой башни, чтобы вы могли сверху обозревать поля сражений и проследить эволюцию войн.

Создатель вместе со своими спутниками стоял перед входом в небоскрёб цилиндрической формы. Его верх имел вид шляпы, эта «шляпа» медленно поворачивалась вокруг оси. Здание располагалось на самой высокой точке ландшафта, и даже отсюда открывались впечатляющие разнообразием картины лесов, предгорий, гор, полей и рек.

Долг, повинуясь чувству галантности, пропустил даму вперёд: Воля прошла вслед за стариком в бесшумно открывшиеся двери. Круглая прозрачная комната, обставленная по периметру мягкими креслами, оказалась лифтом. Началось плавное движение вверх, и сидящие в креслах могли наблюдать, как горизонт отодвигается всё дальше и дальше.

Ум размышлял о переменах, которые произошли в старике: раньше невозможно было представить то, что они сидят здесь, в святая святых вотчины Творца, и все они допущены к тому, о чём знают только по слухам. Теперь они не только слепые исполнители, но и персоны, допущенные к самым сокровенным тайнам и замыслам Великого Создателя. Кто знает, может быть, он носит в своей голове мысли о молодом преемнике?

— Я не случайно привёл вас сюда после лаборатории, где труд претерпевает своё становление. Это здание и всё, чем оно напичкано, создавалось теми, кто ещё вчера, по нашему времени, таскал вручную вагонетки с породой. Хочу, чтобы вы постигли непреложное: первое орудие труда, созданное человеком, стало и орудием убийства. Первая крепкая кость, способная разбить скорлупу ореха, и первый камень, раздробивший кость, чтобы достать мозг, были приспособлены крушить черепа противника в борьбе за охотничьи угодья и места проживания. Я дал хищнику Агрессию, чтобы он стал быстрым, изобретательным, способным создавать новшества ради своего выживания, выживания племени. Почему форме разумной жизни потребовалась упаковка хищника?

Долг поспешил с ответом, опередив остальных:

— Мясной белок, потребляемый хищником, наиболее продуктивный способ накопления и сохранения энергии. Кроме того, с помощью более качественного белка строится высшая деятельность мозга и нервной системы.

— Вы правы! Самое трогательное в человеке — это то, как он сам себя оценивает в настоящее время. Он не считает себя хищником! Забавно. За месяцы, которые проходят здесь, я вижу миллионы земных лет, в течение которых человек крушил черепа себе подобным, и вот за неделю нашего времени, равному десятку тысяч лет на Земле, человек посчитал себя разумным.

Побороть в себе хищника, став наиразумнейшим, ему ещё предстоит. А пока он хищное существо, склонное к мифотворчеству. Мифы возникают там, где нет знаний. Наряду с мифами о богах Олимпа, аде и рае самый распространённый миф на Земле в данное время о «добре и зле». Поделить людей на добрых и злых оказалось человечеству мало. Лучшие умы стали утверждать, что добро и зло существуют в чистом виде, что последние имеют вполне реальное обличье на арене борьбы этих противоположностей. Человек ещё не созрел, чтобы поставить себя за грань «добра и зла», он ещё не имеет возможности в полной мере исследовать себя и сказать себе: «Да, моя дорога от хищника к человеку всё ещё усыпана костями таких же, как и я!»

Совсем недавно мне предоставили информацию о молодом американском бойскауте, убившем полтора десятка мальчишек. Общество было шокировано, когда в руки полиции попался серийный убийца — лучший ученик и активист, сын преуспевающих родителей, в семье которого царила атмосфера доверия. Один из психологов, допущенных к следствию и анализу личности убийцы, принялся незамедлительно писать о нём книгу. Он назвал её: «Потребность убивать». В завершение длительных разговоров с заключённым автор книги задал ему вопрос: «Что бы ты делал, если бы тебя отпустили на свободу?» И получил ответ: «Стал бы снова убивать. Вы так ничего и не поняли! Я испытываю потребность убивать, она сильнее меня!»

Врачи, обследовавшие убийцу, единогласно пришли к выводу о том, что он психически вменяем, а интеллект имеет весьма высокий для юноши. Кроме всего прочего, тюремщики отмечали в нём выдержку, высокие волевые качества. Он спокойно принял смертный приговор и достойно встретил смерть.

Серийных убийц в новейшей истории человечества известны сотни, и найти объяснения этому феномену лучшие умы пока не в состоянии, хотя и стоят на пороге открытия гена, отвечающего за потребность убивать. В скором времени человек научится выделять этот ген у зародыша и блокировать его дальнейшее развитие.

Меня можно упрекать в том, что я сделал войну законом жизни человека. Но ничто другое в полной мере не способствует высшему напряжению сил человека, движению к прогрессу. Кроме того, ещё не скоро человек научится самостоятельно регулировать численность своего вида. Во всяких грандиозных делах существуют издержки: узаконенная привычка убивать на войне становится потребностью убивать в мирной жизни; неодолимая потребность в любви на войне, где длительное время отсутствуют женщины, рождает однополую любовь: посей поступок — пожнёшь привычку, которая впоследствии закрепится на генетическом уровне. Но все эти издержки мало влияют на вектор всеобщего движения. А человек движется к тем пределам, когда его разум сравняется с разумом Величайшего Создателя, моего предшественника, когда человек станет сам вершить свои судьбы: обуздает в себе агрессию и научится регулировать численность народонаселения.

Итак, через несколько минут нам с вами предстоит побывать за гранью «добра и зла», увидеть воочию реконструкции самых громких битв на земле… Вам предстоит выбрать: Фермопилы, Бородино, Ватерлоо, поля первой и второй мировых войн. Реконструкция любого сражения сначала задаётся на компьютере в виде программы, затем осуществляется на тех ландшафтах, где битва происходила в действительности. Все люди, участники сражений, — продукт голографический. Я пригласил вас сюда не для того, чтобы устроить развлекательное шоу: каждая битва есть рубеж, после которого появляются новые виды вооружений, новые идеи в технологии, науке и медицине. Учитесь постигать то, что стоит за, казалось бы, бессмысленным взаимным истреблением прямоходящего, мыслящего существа.

Вернадский сравнивал мировые войны с «тектоническим сдвигом геологических пород» земной коры, и он был прав в своём человеческом даре предвиденья. В нём жило предчувствие великих перемен в биосфере Земли, он понимал, что последние войны станут рубежом, после которого человечество перейдёт в совсем иное качество…

Но всё же войны ещё надолго останутся единственным способом разрешения противоречий. Иначе я бы не пригласил вас сюда.

Глава 10. «ИДЁТ ВОЙНА НАРОДНАЯ…»

Тридцать второй полк девятнадцатой стрелковой дивизии раскинул свои палатки под Воронежем, в небольшом лесочке, в двух километрах от деревни Масловка. Просторная палатка санитарной роты стояла рядом с палаткой штаба, здесь же было разбросано брезентовое жильё личного состава. Такая скученность вряд ли отвечала требованиям боевой обстановки, и хотя маскировочные сети висели на деревьях, прикрывая палаточный городок, цель для самолётов представлялась достаточно удобной.

Среди личного состава царил дух беспечности, оживлённой приподнятости, связанной с выездом в летние лагеря в весеннее время.

Первого мая утром в полку провели построение и митинг по случаю праздника и продолжали обустраиваться: через неделю — начало учений. Второй день мая выдался тёплым, солнечным. Люди, занятые обустройством городка и приведением в готовность боевой техники и средств обеспечения боя, с удовольствием подставляли лица щедрому весеннему солнцу. Птичий переполох свидетельствовал о том, что лес не ждал пришельцев в таком количестве.

В тридцати метрах от палаток, среди редкого осинника двое молодых солдат сбивали над ямой нужник из досок. Крепкий курносый сержант Птахин тоном, не терпящим возражений, руководил действиями рядового Галкина, худенького солдата с наивным выражением лица.

— Галкин, тащи энтот горбыль, он как раз сюда ляжить! Да не тот. Вот, мать честная! Ну, да, энтот!

— Товарищ сержант! Всё хотел спросить. Можно?

— Валяй!

— Говорять, немец силу набрал. У нас в деревне дед есть — ещё в первую с немцем воевал, — говорить, апосля Польши пойдёть на нас. Теперь, мол, его не остановишь!

— Галкин! Поменьше болтовню слушай! Дед — в обед сто лет — тебе рассказал! Надо же! Тебе чё политрук растолмачивал? Немец не пойдёть, а если сунется, так от границы до Берлина будить драпать! Вот так! Кончай разговорчики, тащи доску!

— Дык я и не возражаю! Конечно, что он, старый Ерёма, может соображать в энтих, политических, делах? А вот в лошадях он знает толк! Он меня всем премудростям и обучил. Лошадь — эт тебе не пушка: почистил, смазал и заряжай. Она и доброго слова от тебя ждёть, как человек.

Галкин подтащил очередной горбыль и с надеждой глянул в сторону полковых кухонь: там, за стволами семидесятишестимиллиметровых орудий, накрытых маскировочной сеткой, курился дымок. Молодой солдат, с одной стороны, испытывал чувство голода (позавтракать не пришлось из-за расстройства желудка), с другой стороны, кушать в его положении было противопоказано. Зайти в палатку санчасти не успел — поступил приказ отправляться на стройку.

— Товарищ сержант! Мне бы в лесок, до ветру.

Командир орудийного расчёта Птахин сидел на верху чудо-строения, сколоченного ими за какие-то пару часов, яростно вгоняя молотком гвозди в неструганую доску крыши.

— Галкин! Думаешь, я тебя здесь дожидаться буду? Ты обучен уважать командиров иль нет? Тащи кусок рубероида! Щас накрою, и можешь приступать к открытию заведения!

Птахин засмеялся заразительным смехом, глядя на озабоченную физиономию подчинённого. Галкин, соединив коленки, какими-то птичьими шажками стал подбираться к рубероиду. Видно было, каких усилий стоило ему подать наверх лёгкий кусок покрытия. Это ещё больше развеселило сержанта.

— Терпи, казак! — задыхаясь от хохота, кричал он. — Мы нарисуем тут мелом: «Первым здесь был артиллерист-лошадник Галкин!»

— Вам смешно, товарищ сержант, а мне ещё с лошадьми убраться, покормить их.

Птахин не шутил. К тому времени, когда счастливое лицо Галкина показалось в дверном проёме нужника, сержант закончил надпись и курил махорку, оглядывая своё творчество.

— Разрешите в санчасть, товарищ сержант?

— Разрешаю! — снисходительно отвечал Птахин. — Только не заглядывайся на санитарок! Помни, тебя ждёт некормленая конно-артиллерийская тяга!

* * *

Полковой медицинский пункт располагался в трёх малых мачтовых палатках. Всё имущество санитарной роты перевозилось с железнодорожной станции на машине и повозках, запряжённых лошадьми. Два полковых грузовика, отправленные своим ходом из Воронежа, так и не дошли до Масловки, сломались по дороге. Паша Киселёва вместе со всеми занималась разгрузкой транспорта, установкой палаток и обустройством территории. Работой руководил военврач третьего ранга Утвенко, крепко скроенный мужчина средних лет, громогласный грубиян и матерщинник. Впрочем, все знали, что он незлобив, прекрасный хирург и может постоять за своих подчинённых. С женщинами он старался не употреблять «изысканных» выражений, но это давалось ему с трудом, и он нашёл какой-то свой стиль, умудряясь затушёвывать неприличности под народный фольклор.

Военврач любил во всём неукоснительный порядок, поэтому в приёмосортировочной, перевязочной и эвакуационной палатках всё было расставлено согласно схемам и наставлениям по военно-полевой хирургии РККА. Следуя его указаниям, Паша обставляла палатки всем необходимым. Ей казалось, что она вновь сдаёт экзамен по военно-полевой хирургии: стол регистратора раненых, место отбора оружия, форменные укладки, стол для инъекций, комплект шин, комплект перевязочных средств, стерилизатор с инструментами.

В перевязочной, где она должна была ассистировать военврачу, развернули два рабочих стола, на которых предстояло осуществлять обработку ран после первичной помощи на поле боя. На инструментальном столе Паша, не доверяя санитаркам, сама расставила бутылки с пятипроцентным раствором йода, хлорамином, ривоналом, марганцовкой, бутыли с бензином, денатурированным спиртом, эмалированный тазик с прокипячённым инструментом. И она знала, что хотя на ученьях всё это не понадобится, тем не менее Утвенко проверит каждую мелочь: где размещены прокипяченные шприцы и иглы, пинцет, ампулы с сердечными и болеутоляющими средствами и сыворотками, готовые ампулы для переливания крови.

Знающие люди говорили, что Утвенко — единственный педант на дивизию и что только у него в наличии полный перечень медикаментов, рассчитанный на военное время. Могла ли думать Паша, что через какие-то полтора месяца всё это понадобится, что заработает кровавый конвейер, пойдёт безостановочный поток носилок с обезображенными телами страдающих от боли людей, что горы окровавленных бинтов станут сниться ей в те короткие промежутки времени, когда разрешат прикрыть глаза?

В это утро Паша проснулась задолго до подъёма. Ночи ещё были прохладные, и в палатке все девушки спали, набросив на себя поверх одеяла шинели.

Скоро прозвучит команда «подъём», на построение явится Утвенко, проверит внешний вид, всем раздаст задания на день…

Птицы проснулись ещё раньше, и здесь, в палатке, был слышен их гомон. Паша достала из-под подушки, набитой соломой, смятый листок бумаги. Вечером, в свете керосинового фонаря, висевшего на опоре, она принялась читать последнее письмо от Вани, полученное ещё в Алешках, но сон сморил её. Теперь у неё было несколько свободных минут. Знакомый почерк с размашистыми буквами на листе в клеточку складывался в слова, которые она знала наизусть, но ей хотелось вновь увидеть эти строчки, их торопливый, неровный бег.

Дорогая Паша!

Не дождусь, когда вновь увижу тебя и Борьку! Скучаю ужасно, и только мысли о том, что скоро подойдёт время преддипломной практики и я приеду в Алешки, радуют меня. Ты не поверишь! У нас в институте завязалась дружба с авиаторами. Мы ездили выступать к ним с концертом, в ответ они предложили нам подняться с ними в воздух. Впечатления — незабываемые! У меня появился новый друг, лётчик Давид Мильман. Он предложил мне вступить в ОСАВИА- ХИМ, где можно обучаться, а затем и прыгать с парашютом. Вечером я хожу на занятия и скоро совершу свой первый прыжок с самолёта! Расскажи об этом Борьке, я обязательно привезу ему модель истребителя, которую мне подарил Давид. Целую, родная! Твой Иван.

Паша решила подниматься, чтобы в умывальнике оказаться первой. Воздух был студёный — она быстро влезла в юбку тёмно-зелёного сукна, достала из-под матраса плотные носки (портянки терпеть не могла!), сунула ноги в сапоги. Все спали, и она, осторожно ступая по земляному полу, прошла к выходу. В глаза брызнуло солнце, повисшее над верхушками деревьев, и она протянула руки вверх, вдыхая полной грудью холодный весенний воздух. День начался!

Утвенко вызвал Киселёву в свою палатку в середине дня. Он сидел за столом с бумагами, распекал за что-то двух молодых санитаров, стоящих перед ним по стойке смирно.

— Киселёва, проходи! А вы — свободны! Ещё раз попадётесь мне не там, где вам быть надлежит, — надеру задницу!

— Товарищ военврач третьего ранга! Прибыла.

— Хорошо! — перебил Утвенко. — Слушай внимательно! Необходимо организовать приём больных. Много появилось простывших, приходят с жалобами на желудочные расстройства. Надо завести журнал учёта и осмотра. и всё как положено. Составить график приёма младшими врачами. С серьёзными случаями — ко мне. Ты у нас санинструктор?

— Так точно! Товарищ.

— Включаю тебя в приказ о назначении старшим военфельдшером при полковом медицинском пункте. Ты расторопная, соображающая — будешь моей помощницей! Но, если что, ты знаешь — спрошу как положено!

— Есть! Товарищ.

— Да что ты заладила! Ты же не в артиллерийском дивизионе! Когда начнутся учения и придётся подавать мне шину в перевязочной, будешь звать меня Петром Сергеевичем, усвоила?

— Да!

— Ну, вот и хорошо! Полк начнёт выдвигаться на передовые рубежи, мы остаёмся здесь. С условной линии фронта, из санитарных взводов, к нам начнут поступать раненые. Младший врач Митрохин организует приём и сортировку, твоя задача — ассистировать мне, так как ты имеешь такой опыт. Всё как в учебниках! Вопросы?

— Вопросов нет. — Паша задержала свой взгляд на полевом телефонном аппарате, стоявшем рядом с керосиновым фонарём на столе.

— Тогда свободна! — сказал военврач и провёл ладонью по своему черепу с редкой растительностью.

— Есть просьба, Пётр Сергеевич! — Паша впервые назвала Утвенко по имени- отчеству. — Если это возможно… позвонить в Воронеж.

— Ого! Я сам туда с трудом дозваниваюсь. Это какая же такая надобность, если не секрет? Небось амуры?

— Мне бы справиться о сыне…

— Вот оно что! И с кем же сын — с родителями?

— Нет, с сестрой.

— Ну, что ж. Попытаюсь тебе помочь. Куда звонить?

— Двенадцатая клиника, хирургия.

— О! Там у меня знакомые работают.

Ещё не хватало! Может, этот Переверзьев, что имел виды на Пашу, и есть тот знакомый?

Утвенко уже крутанул рукоятку на аппарате и жёстким тоном, будто он был комдивом, бросил в трубку:

— Утвенко. Мне «Ромашку»! — военврач жестом предложил Паше присесть.

— «Ромашка»? Утвенко! Мне «Донской»! Занят? Вот едрит твою налево! Жду на проводе! Донской, мне двенадцатую клинику. Коммутатор? Соедините меня с хирургией!

Утвенко взглянул на Пашу.

— Тебе повезло — с первого захода! Вот — дежурная сестра! Разговаривай!

Паша взяла трубку:

— Пригласите, пожалуйста, Киселёву Аню! Как не работает?

— Выходит, не повезло! — сказал Утвенко, забирая у неё трубку.

— Да нет, она работает, только сегодня сменилась с дежурства.

— Что ж, Киселёва! Значит, заходи в другой раз. А порядок с приёмом личного состава полка наведи. Как зовут твоего сына?

— Боря.

— Борис — хорошее имя! А почему у тебя нелады с фельдшером Липатовым? Анатолий видный парень, толковый.

— Был бы толковый, были бы руки короче, товарищ военврач! Что он о себе возомнил?

— Ну, теперь ты старший фельдшер! Разрешаю ставить его по стойке смирно!

— Есть, товарищ военврач! — улыбнулась Паша и, приложив руку к пилотке, чётко развернулась на каблуках.

— Вот это порода, едрёнь её в корень! Бой дивчина! — пробормотал себе под нос Утвенко, довольно оглядывая ладную фигуру девушки в армейской форме. — С такими не пропадём!

* * *

Только через неделю, за день до начала учений, Паша вновь дозвонилась в больницу. На этот раз Аня была на месте. Паша не могла поверить тому, что услышала: Иван забрал Борю и увёз к родителям, в Алешки. С мая у него начиналась полугодовая преддипломная практика, и он вернулся домой, на свою должность старшего агронома совхоза.

— Аня, как ты могла? Ведь ты же обещала! — выдохнула в трубку Паша.

— Пашуня, прошёл слух, что будут призывать всех, и если тебя призвали с сыном, то меня, незамужнюю, — тем более, хотя и главврач божится, что не отдаст. Пусть Борька побудет с отцом, а через месяц закончатся сборы, возьмёшь отпуск, съездим в Алешки, а потом в Карачан, к нашим. Батя прислал письмо, обижается, что не приезжаю, пишет, что Володька заканчивает десятилетку, учится хорошо.

Утвенко и его врачи целыми днями проводили практические занятия в боевых подразделениях. Бойцов надо было обучать оказывать взаимопомощь при ранениях до прибытия санитара, используя индивидуальный пакет. Спасение жизни раненых во многом зависело от грамотной первой помощи, от способов эвакуации и предельно возможной близости хирургической палатки к линии боя. Работать было над чем! Наблюдая, как молоденький солдат в окопе накладывает «подушечки» на условное входное и выходное ранение на руке своего товарища, Утвенко, со свойственными ему подковырками, комментировал его действия:

— Ты что лыбишься, как Дуня с мыльного завода! Вот когда попадёшь под настоящий обстрел, будет тебе не до улыбочек, рядовой Ивчин! Или ты кроме лопаты, мать твою, ничего в руках не держал?

Сам Утвенко участвовал в финской кампании, имел ранение и знал не только теорию военно-полевой хирургии.

* * *

Ранним утром двадцать второго июня Пашу разбудили звуки ударов по рельсе, означающие тревогу. Санитарная рота высыпала из палаток и строилась с противогазами напротив полевой кухни. Рядом становились взводы снабжения и подвоза. Учения шли полным ходом, личный состав полка находился «на передовой», в состоянии «войны», и тревога в таком положении вряд ли была уместна.

Из своей палатки вышел Утвенко, его фуражка была надвинута на самые брови, какую-то минуту он осматривал людей в строю, было видно, что он взволнован, от плотно сжатых губ на щеках прорезались глубокие складки. Выдержав необычную для него паузу (Утвенко всегда начинал без промедлений!), он заговорил:

— Товарищи! Фашистская Германия без объявления войны напала на нас! Вражеская авиация бомбит наши города! Учения отменяются! Слушай приказ командира: всё имущество подготовить к транспортировке на железнодорожную станцию. Пункт прибытия — Воронеж. После переформирования дивизии отправимся на фронт, бить врага!

* * *

В Воронеже, как только выдалось время, Паша помчалась на Карла Маркса. Там она застала только соседок. Ей сообщили, что двадцатого числа Аня взяла отпуск по семейным обстоятельствам и уехала в Карачан, к заболевшей маме. Паша всплакнула в опустевшей комнате, но тут же вытерла слёзы, достала свой альбом с фотографиями. Пожелтевшая фотография папы и мамы, фотография маленького Борьки. Она подумала и положила в плотный конверт ещё и фотографию Ивана. Он улыбался здесь своей белозубой улыбкой.

Паша взяла самое необходимое из вещей, в том числе тёплый свитер. Нашла лист бумаги, карандаш, села за стол, задумалась. А может, Аня успеет приехать? Неделю или больше они пробудут в Воронеже. Номер полевой почты по прибытии на фронт наверняка поменяют. Подумав, она написала:

«Анечка! Не знаю, получится ли ещё раз зайти в нашу комнату. Скоро отбываем на фронт! Если что со мной — не забудь о Боре. Думаю, что у родителей Ивана ему будет лучше. Ведь Ваня тоже уйдёт на фронт. Все говорят: война будет недолгая, и я не могу остаться в стороне, спрятавшись за Борьку. Медработников в армии не хватает. Обнимаю тебя, до встречи!»

Она приписала внизу сначала номер полевой почты, потом несколько слов:

«Возможно, полевая почта поменяется. Ты можешь узнать её в военкомате. Запомни: девятнадцатая дивизия, тридцать второй стрелковый полк».

В коридоре Паша столкнулась с соседкой Марией. Та всплеснула руками, разглядывая её с головы до ног:

— Пашуня! Мой бог! В гимнастёрке тебя не узнать! Вот ведь что наделали ироды проклятые! — запричитала она, и по её мясистым щекам потекли слёзы. — Ну, ничего, всыплет им Красная Армия по первое число!

Обняв Марию, Паша бегом направилась на главпочтамт. Здесь творилось невообразимое: толпы народа, желая позвонить, стояли у окошек операторов. Пробиться было невозможно. В углу, за стеклом, она увидела военного с красной повязкой. Рядом со стойкой стоял патруль: два солдата и офицер с кобурой на ремне.

— Товарищ! — крикнула она военному, стараясь привлечь к себе внимание. Его усталые глаза прошлись по Пашиной фигуре, он подошёл к окошку, давая понять, что готов выслушать.

— Не можете ли помочь позвонить мужу? Через неделю на фронт, а…

— Да вы что, шутите? Все линии переполнены! Пишите телеграмму, постараюсь до вечера отправить. — И он протянул Паше чистый бланк.

Что она может написать Ване в телеграмме? Подумав, она адресовала телеграмму на совхоз:

«Ваня! Найди для Бори, чтобы смотрела за ним, женщину непризывного возраста. Твои родители всё-таки пожилые, всякое может быть. Если захочешь меня разыскать — адрес у Анны».

Паша не могла знать, что в это время Иван подъезжал в поезде к Воронежу, что уже на следующий день он явится в военкомат и запишется в десантноштурмовую бригаду на том основании, что у него к тому времени был десяток прыжков с парашютом.

* * *

В эту ночь, вернувшись из роддома с новорожденным сыном, Паша так и не сомкнула глаз. Она ловила каждый звук, доносившийся из детской кроватки, поминутно вскакивала, чтобы глянуть на малыша. Несколько раз ходила в детскую, чтобы накрыть старшего, Бореньку.

Иван спал, она слышала его неровное дыхание с хрипами. С лёгкими у него был непорядок. Тогда, в сорок первом, все набранные в десантно-штурмовую бригаду проходили медкомиссию. На рентгене у Ивана обнаружили тёмное пятно в лёгком. Его срочно отправили в больницу, подлечили, затем обком назначил его директором совхоза в Алешках. «Товарищ! Войскам необходимо продовольствие! Считайте это задание партии личным фронтом!» — эти слова прозвучали из уст первого секретаря обкома как приказ.

«Ничего! Теперь я сама займусь его здоровьем. Вон как исхудал на своей работе!» — подумалось Паше, и вновь, в темноте этой ночи, её посетило ощущение счастья, вновь она вспомнила, как встретились они с Иваном спустя два года разлуки, как она рыдала в его объятиях и как он шептал ей со слезами на глазах: «Паша, родная!»

Пурга за окнами неожиданно закончилась, и через плотные шторы проглянул бледный лунный отсвет. Встав в очередной раз, Паша подошла к окошку, отодвинула штору. Небо очистилось, звёздные россыпи опадали на белую землю. Над всем вокруг властвовала царица ночь: луна была полной, её холодный ровный свет ложился на ветки деревьев, покрытые снегом, крыши соседних домов, устланные белым покрывалом.

Такая же зима выдалась и в сорок втором году, под Ельней и Вязьмой. Войну Паша вспоминать не любила, но в эту ночь пришли мысли: ведь её, Паши, сейчас могло не быть, она могла закоченеть мёртвой колодой в снегу, как и сотни тех, кто остались лежать на полях под Вязьмой.

Может, какая-то высшая сила оставила ей жизнь, или это только случайность?

Для неё война прошла как страшный сон, с которым нужно было смириться. Каждый день нужно было мириться с тем, что пробуждения от этого сна не будет и вокруг тебя реальность, в которой чудовищный механизм перемешивал человека с землёй и превращал его в саму эту землю.

Земля, пожирающая своих детей.

Этот образ прижился в её сознании там, на полях смерти, когда перед глазами каждый день проходили сотни изуродованных тел, лиц с мучительными гримасами боли. Легче было с теми, кто уже не страдал!

Когда их эшелон тронулся на западный фронт, она была ещё наивной девчонкой, считавшей, что война кончится через два месяца: наши герои-соколы, летающие на полюс, опрокинут стервятников и добьют агрессора на его территории, а она вернётся к своему сыну.

Первая же бомбёжка под Ельней лишила её надежды: родных соколов в небе не оказалось — только чужие самолёты со свастикой.

Они выскакивали из вагонов и бежали в лесополосу: вой пикирующих штурмовиков заставил её вжаться в землю, и она успела увидеть, как фельдшер Анатолий Липатов, бежавший рядом, делает свои последние шаги: половина его головы, обрызгав её кровью, летит куда-то в сторону.

Толя Липатов, красавец и балагур, этот вредный «прилипала»! Ещё вчера они сидели в вагоне при свете тлеющей свечи, он рассказывал истории про медиков, все смеялись.

Утвенко приказал вырыть могилу здесь, за лесополосой. Вместе с Толей схоронили ещё троих из роты подвоза. На бугорках земли вбили колышки из веток, нашлись дощечки для фамилий. Пунктуальный Утвенко вписал каждому в изъятые документы место захоронения.

Позже всем этим занимались специальные команды, а им выпал удел принимать раненых и умирающих, начались ночи без сна.

«Шитовский» полковой медицинский пункт (по фамилии комполка Шитова) расположился в четырёх километрах от линии фронта, в совхозе Шарапово, в лесистой местности. Здесь раньше разводили лошадей, которых теперь забрали для армии, осталась большая рига, забитая сеном. Не слишком густой лес вряд ли мог скрыть палатки, поэтому Утвенко принял решение обосноваться в брошенном строении: здесь хватало места для складирования оружия, для подсобных материалов и носилок, для сортировочной и перевязочной. К тому же в любой момент могла поступить команда на перемещение, и с палатками — только потеря времени.

Утвенко приказал ротным санитарам рыть окопы на случай налёта и уже оперировал первых раненых. Паша помогала ему, она носилась по большому пространству риги, отдавая распоряжения полкового хирурга.

Теперь она знает, что спасало на войне: нехватка времени! Некогда было переживать. Она помнит первого раненого: молоденький мальчишка с оторванной ногой. Кровавая культя торчит на носилках, но он сам не видит её и только повторяет обескровленными губами: «Что со мной?.. Сестричка. Что?»

Белобрысый, глаза голубые. Она взяла его руку, чтобы посчитать пульс, и, уткнувшись лицом в край гимнастёрки, пропитанный грязью, заплакала: этот запах земли, смешанный с запахом крови, будет теперь всё время с ней.

«Паша! Не время для соплей! Завтра и нас с тобой убьют! Готовь инструмент!» — услышала она грозный голос Утвенко.

Странно, здесь он совершенно перестал матерно ругаться!

С этого момента Паша старалась не вглядываться в страдающие лица раненых. Чтобы успеть им помочь, она должна всё делать быстро. Ящик рядом с перевязочным столом быстро наполнялся окровавленными бинтами, портянками, разорванными гимнастёрками. Перевязочных пакетов не хватало, и там, на передовой, раны обматывали чем придётся, не обработав поверхности антисептиком.

Как она теперь понимала Утвенко, заставлявшего солдат в мирное время проходить науку первой помощи при ранениях! Ведь зачастую бойцы, имевшие ранения средней тяжести, гибли от потери крови, инфекций.

Утвенко не прекращал операции и ночью, при свете луны. Керосиновую лампу зажигали, когда луны не было вовсе. Высокие большие окна риги закрыть было нечем, полковой хирург запретил запускать двигатель для освещения. Утром над ними кружила немецкая рама, и результаты этих полётов явились уже после обеда. В пятистах метрах от них обосновался расчёт крупнокалиберных гаубиц, где с маскировкой, видно, не сильно постарались. Паша впервые узнала, как «поют» тяжёлые снаряды фашистов. Пролетая над ними, они падали, казалось, совсем рядом, земля вздрагивала, и строение риги сотрясалось, как карточный домик. Раненых вытащили в траншеи, все укрылись в окопах. Один Утвенко остался возле полевого телефона. Вскоре он вызвал к себе Пашу:

— Паша! Бери двух санитаров и. на животе — к артиллеристам. Кажется, их накрыло! Машину уже туда выслали.

Паша, пригнувшись, бежала к перелеску, за ней спешили два пожилых санитара-добровольца с носилками. Они отстали от неё. Заслышав вой очередного снаряда, Паша падала на землю, закрывая голову руками. После взрыва она оглядывалась и кричала своим помощникам: «За мной!»

Вскоре вой снарядов прекратился, Паша оказалась на краю огромной воронки. Вокруг всё разрыто, орудия раскиданы стволами вверх, вокруг них — засыпанные землёй солдаты. Одного из них взрывом подбросило на короткий лафет перевёрнутого орудия, и он висел, опустив вниз голову и руки.

На самом краю воронки она заметила шевеление, бросилась туда. Кровавое пятно растекалось по гимнастёрке на животе артиллериста. Быстро разрезав гимнастёрку, она обработала рану, перетянула живот бинтами.

Тем временем санитары обошли позицию: живых больше не обнаружили. Заметив людей на батарее, с поля явился водитель полуторки из медсанбата: опасаясь снарядов, он оставил машину в перелеске.

Паша осталась сопровождать раненого, а санитаров отправила в роту:

— Передайте, пусть высылают «похоронку»! — Она глянула на молоденького водителя в замасленном комбинезоне: казалось, что его только что достали из бочки с мазутом — только огненно-рыжие вихры выделялись, словно костёр над чёрными головешками (пилотку он держал в кармане).

— Тебя как зовут?

— Василий.

— Это не ты прибегал в санчасть в Масловке с животом?

— Было дело! — заулыбался рыжий. — А ты медсестричка Паша?

— Не медсестричка, а военфельдшер второго ранга! — вздохнула Паша. — Закрывай борт, поехали!

Раненый застонал на носилках.

— Сейчас, родной! Сейчас я сделаю тебе укольчик! — сказала Паша, забираясь в кузов.

Они тронулись вдоль поля с гречихой. Это была местность открытая, дальше, за поворотом, дорога уходила в лес. Паша тревожно взглянула вверх и, словно в подтверждение своей тревоги, увидела в небе увеличивающийся силуэт рамы.

— Рама! Давай, гони! Гони к лесу! — закричала она, перегнувшись к окну водителя.

Разведчик снимал результаты обстрела, и машина на дороге показалась лётчику заманчивой, безответной целью.

По звуку приближающегося самолёта Паша поняла, что их расстреляют, что убежать они не успеют, да с раненым и не убежишь, и она снова закричала в окошко что было сил:

— Рама! Крути, Вася, руль в сторону!

Вася крутанул, она упала, затем поднялась, широко расставив руки, накрыла раненого своим телом. Рёв двигателей самолёта заглушил выстрелы: очередь прошлась по кузову, она почувствовала, как дёрнуло ногу, увидела дырки в досках пола — щепками больно ударило в лицо.

Рама набирала высоту, и Вася остановился.

— Давай носилки! Айда в гречку! — закричал он, откинув борт машины.

Они оттащили раненого метров на тридцать и залегли. Когда Паша шла по полю, нога всё подворачивалась, и она не могла понять почему. Уже когда залегли, глянула на правый сапог: каблук был словно срезан бритвой! Она обнаружила дырку в юбке, поцарапанное в этом месте бедро, из щеки у неё сочилась кровь.

— Как ты, Василь?

— А ничё… Только в кабине дырки.

Рама не вернулась, они благополучно привезли раненого в медсанбат, там ему сделали операцию и отправили в тыл.

С началом зимы началось и роковое наступление на Вязьму тридцать третьей армии, в состав которой входил полк Шитова. Немцы отсекли их группировку в начале февраля и приступили к планомерному уничтожению отчаянно оборонявшихся войск.

Снег лежал на крышах, луна предательски освещала подворье, где расположился их медицинский пункт. Все уже знали, что окружены, раненых было отправлять некуда. Смерть или плен — такой стоял выбор. Глядя на обречённые лица страдающих людей, Паша старалась, как могла, приободрить своих подопечных:

— Мои родные, потерпите, Жуков уже выслал войска на помощь.

Она бегала по домам, собирала простыни и шторы для перевязочного материала. Вернувшись, встретила возле ворот дома рыдающую Яну Маршалович, её подругу из Белорусии:

— Паша! Я не могу больше. Я возьму автомат, пойду стрелять по этим гадам. Всё равно толку от меня никакого!

— Что же я одна тут сделаю? Все мужики уже ушли!

— Паша. Лейтенантик с Украины застрелился! Всё смотрел на меня, улыбался. Мне, говорит, в плен нельзя.

К утру начался обстрел. Снаряды ложились рядом, уже видно было зарево горящих домов, расположенных на въезде в Вязьму. Умер тяжело раненный в спину санитар. Они с Яной понесли на носилках тело в сарай. В этот момент будто лопнуло что-то у них над головой и их отшвырнуло в сугроб у сарая. Наступила тишина. Паша не помнит, через какое время она открыла глаза. Крыши в доме не было, окон тоже. Рухнувшие обломки лизал огонь. Она увидела шевелившуюся в снегу Яну, носилки валялись рядом с безучастным ко всему, мёртвым санитаром Вороновым.

Через какое-то время она стала различать звуки: рокот танков приближался к ним. И Паша, в надежде, что наконец-то пришли свои, пошатываясь, прошла через калитку рядом с сараем. Из-за угла была видна дорога, в сероватых рассветных сумерках она увидела на броне кресты и стала пятиться назад.

— Яна, вставай! Немцы! — тормошила она подругу, но глаза той бессмысленно озирались кругом.

Паша бросилась туда, откуда они вышли минуту назад: может, кто остался живой? Вход перегораживали горящие балки с рухнувшей крыши: огнём полыхало всё пространство внутри.

Паша села на снег и заплакала. Кроме раненых внутри остался Утвенко. Пришедшая в себя Яна подошла сзади, взяла её за плечо:

— Надо уходить!

Через огороды они ползли на животе по снегу, пока за деревьями не исчезла дорога: по ней передвигались, прячась за танками, гитлеровцы. Куда бы они ни пошли, попадут в лапы фашистам: выхода не было! Поплутав по снежной целине, они вышли к уцелевшему дому. Во дворе мелькнула человеческая тень, и Яна охрипшим голосом позвала:

— Эй, есть кто-нибудь живой?

— Кто там? — отозвался из-за забора женский голос.

— Пустите, хозяйка, поговорить надо… — ответила Яна.

Женщина, закутанная в тёплый платок, отворила калитку. Увидев звёздочки на ушанках, она расплакалась.

— Девоньки мои! Спасибо, что прогнали злыдня! Как почали стрельбу, так я спряталась в погреб, а как стихло — выбралась…

Женщина посторонилась, пропуская промёрзших девушек, закрыла на засов калитку. После минутного молчания заговорила Паша.

— Вас как зовут?

— Мария Антоновна Вьюгова. Муж — в Красной Армии, одна я здесь, с дочкой.

— Вот что, Мария Антоновна. Наши части отступают, а мы попали в окружение. Выбраться к своим пока возможности нет. Немцы опять вошли в Вязьму.

— Мои ж вы родненькие, так давайте ж я вас сховаю в погребе, на всех места хватит!

Она повела девушек во времянку, которую хозяин последнее время держал под мастерскую, дверь закрыла за собой на засов. Мария отодвинула верстак с инструментами в сторону. Пол здесь был выложен из широкой струганой доски. Женщина подняла кусок плинтуса у стенки, потянула вверх доску от стены до небольшой печки, затем вторую. Под полом оказался люк. Мария открыла крышку и крикнула вниз:

— Ляля! Принимай гостей, теперь скучать не будешь!

Яна Маршалович ушла через день, ночью, под утро.

— Пойду через леса, к Орше. Там живут мои родители. — Она достала из кармана сложенный вчетверо листок карты, где красным карандашом было прочерчено направление на Оршу.

Паша пыталась отговорить её:

— Надо переждать, — убеждала она, — ведь тебя схватят немцы, угонят в плен!

— Ничего, прикинусь тифозной.

На прощанье они обнялись, расплакались. Мария Антоновна собрала ей еду в узелок, дала тёплый платок, свитер и вывела окольными путями к лесу. С тех пор Паша о Яне ничего не слышала, хотя позже и писала ей письма в Оршу по оставленному адресу её родителей.

Видно, золотые руки были у хозяина подворья, куда привела Пашу её военная судьба! Погреб под времянкой был скорее похож на укреплённый бункер с вентиляцией, большой кроватью и столом. Вдоль стен стояли полки с заготовленной летом провизией, отдельно, за дощатой стенкой, хранились картошка и морковь. Будто муж Марии загодя готовился к войне и знал, что этот погреб станет убежищем для дочки. Паша ещё раз задумалась о своей судьбе, о том, что могла оказаться в плену. Бредя наугад по снегу, они вышли к женщине, которая не побоялась спрятать их.

Дочка Марии — тихая, неразговорчивая четырнадцатилетняя девочка с большими глазами — читала книжки при свете керосиновой лампы, но вскоре мать попросила не жечь керосин без надобности. Долгими днями в погребе Паша рассказывала Ляле о своём детстве, родителях, любимом сыне…

Мысли о Бореньке не покидали её. Как он там, у родителей Вани? Где сам Ваня? Где немцы? Если они подошли к Москве, то. Неужели Воронеж отдали? Может, Алешки в оккупации?

От этих мыслей холодело внутри, и Паша каждое утро просыпалась с надеждой: вот прибежит Мария Антоновна и крикнет им в погреб: «Вылезайте, наши пришли!»

Мария приходила каждую ночь, когда засыпали немцы, поселившиеся у неё. Она готовила им еду из их продуктов, и обитателям погреба доставалась горячая каша с тушёнкой со стола оккупантов. Немцы из регулярных частей Вермахта не обижали её, Мария слышала их ругань по поводу русской зимы и уверения в том, что весной они войдут в Москву.

Хозяйка не разрешала ни Паше, ни дочке высовываться наверх, сама выносила за ними ведро, снабжала их водой. Но в одну из ночей Мария не пришла, как обычно, не пришла и во вторую. На третий день Паша начала думать, что случилось несчастье. Она не подавала вида, убеждая Лялю, что её матери, возможно, пришлось куда-то отлучиться. Они с Лялей разговаривали только шёпотом, в эти дни они прислушивались к каждому шороху наверху. По звукам, проникавшим в подвал, можно было понять, что кто-то ходит по времянке, доносились отзвуки отрывистой немецкой речи. Из этого можно было заключить, что во времянку подселились немцы и надо как-то приспособиться к новым условиям.

Запасов воды у них хватало, но Паша решила экономить: можно обойтись без умываний. На третий день заявил о себе голод, и Паша принялась чистить ножом морковь и картошку.

— Ляличка, ты никогда не пробовала сырой картошки? Мы её сейчас порежем тоненько кружочками и вместе с этими сухими галетами будет неплохо!

Девочка отказалась от картошки, но морковь ела с удовольствием. Солёные огурцы остались стоять на полке — от них захочется воды.

Мария появилась только через неделю. Она спустилась в погреб и расплакалась:

— Как вы тут, родненькие? Злыдни и сюда влезли! Пришлось сказать им, что печь здесь плохая, можно угореть. Помёрзли здесь, потом ушли куда-то. Чтоб они сгинули!

Прошло время, Мария осмелела и стала по ночам выпускать пленниц наверх подышать. Лёгкий морозец сковал раскисающую днём под потеплевшим солнцем землю, в воздухе чувствовалась весна. Даже звёзды светились как-то по- особенному. Тогда впервые в своей жизни Паша поняла, что воздухом можно наслаждаться, как водой в пустыне. Окна в хате не светились: хозяйка сказала, что немцы неожиданно ушли, были чем-то озабочены.

Пришла весна, а прихода своих так и не дождались. Где-то шли бои, взрывы тяжёлых бомб сотрясали землю. «Наши бомбят железнодорожную станцию», — рассказывала Мария. Паша пытала свою спасительницу:

— Мария Антоновна, далеко ли фронт, где наши? Мне надо пробираться к своим, попробую ночью.

— Ты что, деточка! Сразу попадёшь к ним в лапы! Какая с этого польза? Здесь всё кишит немцами: нагнали уйму техники и войск. Я когда-то преподавала немецкий, понимаю, о чём они говорят. Болтают о каком-то секретном оружии, что, мол, скоро Москве каюк. Митрофан, сосед, работает на станции. Говорит, разгружают составы по ночам, работают только их солдаты, всё кругом оцеплено. Совсем недалеко от нас аэродром, возят всё туда. Завезли даже строительные краны, укладывают шестиугольные бетонные плиты. Зачем — никто не знает!

— Марья Антоновна, а может, партизаны есть в лесах?

— Да кто ж тебе этих партизан покажет? Тут на днях провели по улицам троих с табличками на груди, повесили на площади. Сиди, милая, даст бог, выкинут немчуру! Велик ли прок от того, что ты сдашь себя в их лапы? Подумай о своём сыне, как он будет расти без тебя?

Как же не думать? На это время хватало, и мысли о сыне, родных отзывались болью в сердце. Паша вместе с девочкой провела в подвале полтора года! За долгое время надежда поизносилась и стала похожа на ветхие лоскуты. Отзвуки боёв время от времени заставляли встрепенуться, вновь рождали ожидание, которое опять заканчивалась ничем.

Пашу удивляли выдержка и спокойствие девочки, её тихая решимость. Ляля никогда не жаловалась, ничего не просила. Но однажды ночью Паша услышала, как она рыдает. Паша прижала голову девочки к своей груди и стала ласково шептать: «Не бойся, я с тобой! Нас никто не найдёт. Твой папа — просто замечательный человек! Он сделал так, что крышку люка ни за что не найти, она спрятана под полом. А кто же будет разбирать пол? Папа бьёт сейчас фашистов, и, вот увидишь, скоро он придёт и сам откроет люк!»

Они согревали друг друга под стёганым одеялом в холодном погребе. Паша, исчерпав все свои рассказы о детстве, в том числе и о том, как она спасла своего отца от бандитов, когда была совсем маленькой, принималась тихонько напевать песни. Паша пела всё, что знала, в том числе и романсы, и неразговорчивая Ляля порой просила: «Спой про Кубу!» И Паша полушёпотом выводила: «На Кубе, где под сводом лазурных небес ты, прелестная дева, цветов королева, блестишь красотой».

За полтора года Паша приросла сердцем к этой девочке, как к младшей сестре. Всё, что случилось после долгожданного освобождения, — было новым рождением после смерти, и это рождение омрачалось болью потери.

В то мартовское утро сорок третьего года Паша, проснувшись, взяла огрызок химического карандаша и, послюнявив его кончик, вывела на внутренней стороне обложки «Домашней агрономии» десятое число. Неожиданно люк наверху стал открываться, и Паша похолодела: в это время Мария никогда не приходила.

Через минуту показались знакомые валенки в калошах, а затем и сама хозяйка: «Немчура уходит! Грузятся на машины!» — сообщила она радостную весть и бросилась по лестнице обратно.

Одиннадцатого марта, в середине дня, Паша почувствовала запах дыма. Он появился из вентиляционных отверстий, из-под потолка. Вскоре дым стал сочиться струйкой и собираться вверху, перемешиваясь с более тёплым воздухом.

Паша бросилась к лестнице, попыталась открыть тяжёлый металлический люк, обитый досками. Люк не сдвинулся с места! Она била его плечом, упираясь ногами в лестницу, давила что было мочи — бесполезно!

Дым постепенно заполнял всё пространство подвала, и она слышала, как закашлялась Ляля. Бросила свои бесплодные попытки, нашла чистые тряпки, опустила их в ведро с водой.

— Ляля! Закрой себе рот и нос, дыши через тряпку!

Они обнялись и сели на кровать. Это последнее, что помнила Паша.

Уходя, немцы подожгли Вязьму. Мария Антоновна спряталась на гумне, когда зондеркоманда направляла огненные струи огнемётов на её дом. Если её убьют, кто спасёт её дочку и девушку, которую она приютила? Когда она поняла, что ей не подойти к полыхающей времянке, где на потолке хранилось сено, она бросилась к дороге, туда, откуда доносился рокот приближающихся танков. Она стала посередине дороги с расставленными руками, и танкисты были удивлены, увидев на своём пути селянку с непокрытой головой.

Дом, объятый пламенем, ещё стоял, а времянка уже рухнула, оставив нетронутой печную трубу, окружённую горящими обломками. Танк, отвернув назад орудие, въехал в горящую времянку, сдвинув брёвна вместе с кирпичной трубой в сторону. Ломиками, которые танкисты используют при замене трэков на гусеницах, они принялись поднимать дымящийся пол.

Лялю и Пашу подняли из подвала без признаков жизни. Их увезли в медсанбат на машине.

Паша отошла от окна и, осторожно ступая по полу босыми ногами, подошла к двери. Здесь стояли коротко обрезанные валенки: она сунула в них ноги, надавила плечом на дверь. Надо глянуть печку!

Феклуша спала на диване под стёганым одеялом, хотя здесь, на кухне, было теплее, чем во всём доме. Чугунные кружки на печи уже не светились малиновым цветом, и Паша открыла дверцу топки, подложила дров.

И всё же: почему ей судьба оставила жизнь, а девочку врачи не спасли? Она думает о Марии Антоновне как о матери, подарившей ей жизнь. В первые же месяцы после возвращения домой Паша получила письмо от своей спасительницы и с тех пор каждый месяц высылала ей свою получку: они так решили с Ваней.

Собственное возвращение в жизнь она не забыла. Долго не могла понять, что с ней: видит ли она сон или контуры людей реальность? Но укол в руку она почувствовала и снова погрузилась в сон, на этот раз без чёрных провалов. Потом Ивановна, пожилая медсестра, рассказывала ей:

— Доченька, когда ты заговорила в бреду, я и поняла — жить будешь! Всё звала Бореньку.

Как только Паша почувствовала возможность сидеть, попросила бумагу и карандаш, стала писать письма. Неровные строчки расползались вверх и вниз, бумага становилась мокрой от слёз. Она писала Ане, Зине, адресуя письма в Алешки. Жив ли Иван, где Боря?

В обратном адресе Паша указывала полевую почту своей части — надеялась вернуться, не зная, что таковой уже не существует и все остатки войск командарма Ефремова отправлены в Москву на переформирование.

Из медсанбата Пашу переправили на станцию Новоторжскую. В лесу под Пыжов- кой снова разворачивался первый в Советской Армии сортировочно-эвакуационный госпиталь, вывезенный из этих мест в тыл в октябре сорок первого года.

По двухкилометровой узкоколейной дороге из Вязьмы сюда подвозили оборудование и хозяйство госпиталя, строительный батальон готовил новые землянки в два наката на сто двадцать мест каждая. Люди работали день и ночь не переставая: фронт не мог ждать, раненые из медсанбатов поступали в наскоро поставленные палатки.

Главврач госпиталя, посмотрев Пашины документы, коротко сказал: «Согласно приказу, я должен отправить Вас в Москву, в резерв Главного санитарного управления. Но я прошу задержаться здесь, оказать помощь госпиталю. У нас острая нехватка персонала!»

После отравления угарным газом Паша не могла принимать пищу, один вид еды вызывал у неё спазмы в желудке. Она похудела килограммов на десять, чувствовала слабость во всём теле, но лежать наотрез отказалась. Нечего ей занимать место, необходимое раненым!

Когда вместе с другими ей пришлось на платформе разгружать вагоны, у неё в голове шумело и передвигаться от вагона к машине с ящиком в руках быстро не получалось.

— Ей, девки, шевелись! Что вы, как сонные! — зашумел из вагона разбитной солдатик с озорными глазами. Несмотря на прохладную погоду, он сбросил шинель и играючи выставлял деревянные ящики на край дощатого пола.

— Девки у тебя в колхозе остались! — с вызовом откликнулась Паша, вытирая холодную испарину со лба. Девушка, проходившая мимо в надвинутой на самые брови шапке, повернулась к ней лицом, и обе замерли на мгновенье:

— Пашуня, ты, что ли? По голосу тебя признала!

— Катерина!

Подруги обнялись и стали прыгать на лужице из-под растаявшего снега. Лейтенант, руководивший разгрузкой, недовольно глянул в их сторону.

— Паша, увидимся вечером. Я в инфекционном отделении, только сегодня прибыла, вместе с грузом.

В эту ночь они говорили до тех пор, пока их не сморил сон. Долго послужить вместе подругам не удалось. Через неделю главврач вызвал к себе Пашу:

— Спасибо за помощь, но приказ мы всё-таки должны выполнять. Вам доверено сопровождать раненого генерала в Москву, до госпиталя в Тимирязевке. Самолёт за ним уже вылетел, будьте готовы.

Глава 11. МОСКВА ЗОЛОТОГЛАВАЯ

Паша раньше не бывала в Москве, да и на самолёте ей пришлось лететь в первый раз. Она ожидала увидеть город в руинах (слышала о том, что столицу немцы бомбили непрерывно), и мирная жизнь на улицах, где все баррикады были убраны, работал транспорт, поразила её.

На аэродроме под Москвой их ждала специально оборудованная санитарная машина. Генерала в неё перенесли на носилках, и Паша снова устроилась рядом: весь полёт он спал после укола, а сейчас его тёмные глаза на обескровленном лице открылись, смотрели куда-то выше Пашиной головы. Из тела военачальника хирурги извлекли тринадцать осколков, требовалось срочное переливание крови.

На территорию Тимирязевской академии они въезжали в рассветных сумерках. Паша вышла из машины, и ей показалось, что их вывезли за город: главное здание было похоже на дворец, кругом аллеи деревьев, повсюду клумбы и цветочные вазы. Смотреть на эти красоты ей было некогда, тем более что деревья ещё стояли голые. Генерала забрали, а её повели в приёмное отделение госпиталя, здесь она сдала документы худенькой девушке, имевшей очень усталый вид. Несмотря на это, она оказалась разговорчивой. Когда узнала, что Паша прилетела из Вязьмы, стала задавать вопросы:

— Ну, как там? Наши наступают?

— Наступают. Вязьма наша, — сдержанно ответила Паша.

— Ой, что это я! Лучше я напою тебя сейчас чаем, наверно, всю ночь без сна! Впрочем, я тоже не спала! Меня зовут Рая, пошли со мной.

Она привела Пашу в маленькую комнату, где стояли две кровати и небольшой столик. Паша развязала свой вещмешок и стала доставать оттуда сухари, галеты, банку тушёнки. Но перекусить ей не пришлось. Пока Раиса бегала за кипятком, Паша, не сняв шинели, свалилась на койку и мгновенно уснула.

На следующий день Пашу приняла у себя военврач Усольцева, исполняющая обязанности заместителя главного врача госпиталя. Женщина в очках показалась ей строгой. Она посмотрела Пашины документы, предписание, в котором значилось явиться в Главное санитарное управление, ещё раз оглядела её.

— Вы были в окружении под Вязьмой?

— Да, меня спасла местная жительница, спрятав у себя. Времянка, где мы с её дочерью прятались в подвале, сгорела. Её дочка погибла, я осталась жива.

— У меня к Вам предложение. Надо поработать в приёмном отделении госпиталя. Там девочка осталась одна, и пока никого не прислали. С Главным управлением я согласую.

Паша осталась работать в знаменитой «Тимирязевке», а точнее, на том пятачке госпиталя, куда привозили раненых. Её пространство было ограничено приёмным отделением с рядами носилок, выставленных в коридоре, и комнатой, в которой она ела и спала. Здесь проводила она полные сутки, чередуясь с Раисой Усольцевой, дочерью военврача Усольцевой.

Началась весна. Липы покрывались молоденькими листочками, зеленела трава, полюбоваться этими картинами можно было в те редкие минуты, когда удавалось выскочить на улицу. Теперь Паша уже знала, что находится не на окраине Москвы, а на территории старинной усадьбы «Петровско-Разумовское», где обосновалась Московская сельскохозяйственная академия. Обо всём этом ей рассказывала Раечка, обещавшая сводить Пашу к Большому Садовому пруду, возле которого, как она уверяла, любили прогуливаться посещавшие эти места Короленко, Лев Толстой и Чехов.

На прогулки времени не хватало. Частое недосыпание и нагрузки подорвали и без того слабое здоровье Раечки. Она часто падала в обмороки, и Паша почти насильно укладывала свою напарницу в постель. Её новая подруга никогда не жаловалась, своё нездоровье переносила с улыбкой. Более того, она уговорила Пашу молчать, чтобы, не дай бог, об этом не узнала мать. Однако та сама всё видела, тем более что ей частенько приходилось посещать приёмное отделение, где каждые сутки дежурные врачи менялись.

Как-то Усольцева вызвала Пашу к себе и без предисловий спросила:

— Вы сутками вместе. Что с моей дочерью?

— Думаю, переутомление. Но она не хочет ничего слушать об отдыхе! Ей нужно два-три дня, чтобы она выспалась.

— У нас некем подменить. Справитесь?

— Конечно! — без раздумий ответила Паша, ей было не привыкать.

Историю Паши военврач Усольцева узнала от дочери (Паша больше никому не рассказывала о своём сыне), и в одно из своих дежурств в приёмном отделении она подозвала Пашу, не тратя время на лишние разговоры, сказала:

— Если Ваш сын был эвакуирован, то Вам следует обратиться в центральное управление эвакуации в Бугуруслане. Именно так я нашла своих родственников.

«Тётечка», как звал младший персонал меж собой Усольцеву, была строга и неприступна, и Паша, когда она вот так, запросто, заговорила с ней, просто онемела! Письмо было написано тут же, а спустя месяц Паша получила ответ из Бу- гуруслана, на машинке было отпечатано всего две строчки:

«Ваш сын, Марчуков Борис Иванович, 1938 года рождения (регистрация рождения: с. Алешки Воронежской обл.), эвакуирован в Казахстан, Сайрамский р-н, с. Карабулак».

От радости Паша прыгала до небес! Несколько раз она писала письма в Алешки, на этот раз со своим московским адресом, но ответа пока не было.

В конце июля у Раисы взяли анализ крови, и гемоглобин оказался настолько низким, что мать приняла решение отправить дочь в Главное санитарное управление, на более спокойную работу. Паше тоже пришло время явиться в это учреждение, где должна была решаться её дальнейшая судьба. Взамен вместо них прислали двух девушек, которым дали три дня на стажировку. Паша готовилась покинуть «Тимирязевку»: свернула свою шинель в скатку, тщательно выгладила юбку и гимнастёрку. Остаток дня она провела рядом с Раисой, держа её исхудавшую руку с ниточками голубых вен в своих ладонях:

— Вот вольют тебе глюкозы с витаминами — будешь бегать, как ветер…

— Да уж. Вот только жаль. к пруду так с тобой и не сходили!

— После войны, Раиса, обязательно сходим!

Паша глянула на бледное лицо подруги, кожа которой будто просвечивалась изнутри, но, несмотря на нездоровье, её тёмные глаза тоже светились: в них не было ни сомнений, ни страха. Какая же она молодец!

Ещё Паша подумала о том, что завтра они уедут отсюда, а письма станут приходить в «Тимирязевку». Удобно ли обращаться к военврачу Усольцевой с просьбой, чтобы забирала её письма? Впрочем, об этом можно попросить и девушек, которые будут работать вместо них.

В приёмном отделении Пашу ожидало то, на что уже она перестала надеяться, то, что заполняло её мысли всё последнее время: письмо! Она выхватила его из рук фельдшера, разносившего почту, помчалась в комнату, не обращая внимания на его крик вдогонку: «Танцуй! Танцуй!»

Слёзы сами катились из глаз, но и сквозь слёзы узнала беглый почерк Ивана. Трясущимися пальцами она надрывала края конверта, сидя на кровати. Тонкий, исписанный листик из школьной тетради лёг в её ладони:

«Дорогая Паша! Пишу тебе из Ульяновска, куда эвакуировали наш совхоз. Из- за моих лёгких меня не взяли на фронт, поставили директором совхоза. — Паша неожиданно зарыдала и, бросив письмо на кровать, схватила со стула вафельное полотенце, прижала к лицу. «Да ведь жив! Чего ж ты ревёшь!» — сказала она вслух и отбросила полотенце.

… Аня забрала из Алешков Борю в Воронеж. Когда немцы подошли к Воронежу, Аня с Борей были отправлены в Казахстан, Сайрамский район, село Ка- рабулак. Недавно получил от Ани письмо, её мобилизовали, а Борю отправили в Чимкентский детский дом. Следом пришло твоё письмо, его мне переправила из Алешков Зиночка. В сорок первом, в сентябре, она родила сына и живёт у родителей. В Алешки, когда Жорж уехал на фронт, приехали ещё и Галка с дочерью. Теперь ты понимаешь, почему Аня забрала Борю.

До Алешков немцы не дошли, не было их и в Новохопёрске. Зина писала, что брат твой Володька из ремесленного училища в Воронеже ушёл на фронт.

Мы планируем в следующем месяце возвращаться, а куда — ещё не сказали. Как только вернусь, заберу Борю. Пиши на моё имя в Алешки, Зиночка будет знать, где я нахожусь. Желаю тебе возвратиться скорее домой в добром здравии, знай, что я жду тебя! Целую. Ваня».

На следующий день военврач Усольцева вышла к машине, чтобы проводить Раису и Пашу в Главное управление. Она наказала дочери не забывать пить лекарства и затем повернулась к Паше:

— Спасибо Вам за работу! Жаль Вас отпускать, к сожалению, в приёмном отделении далеко не все справляются. Кстати, мой Вам совет: пишите рапорт по команде, Вам обязаны предоставить отпуск!

В санитарной машине, приспособленной для перевозки раненых, не было окошек, и когда они вышли, Паша замерла, у неё перехватило дух. Прямо перед ней — Кремль с Красной площадью, собор Василия Блаженного. Такое она видела только в кино!

— Ой, Раечка, дай минуточку наглядеться, я в Москве в первый раз! Мне такое понарассказывали, что просто ужас! Что Москву бомбят каждый день, что зажигалки падают с неба на крыши домов!

— Так и было. в сорок первом и сорок втором. Почти каждую ночь мы со старшей сестрой по сигналу воздушной тревоги бежали в подвал соседнего дома, в бомбоубежище. Ночи тёмные, ни огонька вокруг, только по небу бегают лучи прожекторов. Пулемётные трассы, разрывы снарядов. Я страшная трусиха, бежала не чуя ног, а сейчас вспоминаю: даже в этом страшном небе была какая-то красота, ведь наши не давали фашистам места в этом небе. Грохот стрельбы зениток, падающие с неба осколки: всё это было похоже на какой-то адский фейерверк. Ты с фронта, тебе не надо об этом рассказывать. В парке культуры имени Горького лежали останки сбитых немецких бомбардировщиков. Сейчас, может, уже и убрали. По всей Москве работали специальные восстановительные полки. В августе сорок первого у Никитских ворот упала большая бомба. Памятник Тимирязеву был сброшен, разрушено всё вокруг. Представляешь, уже на следующий день площадь была заасфальтирована, памятник стоял на месте!

В Главном санитарном управлении повторилась история, Паше знакомая: ей предложили поработать в архиве при управлении. Паша объяснила, что она с сорок первого года на фронте, её сын эвакуирован в Казахстан и ей необходим отпуск. Кадровик предложил ей дождаться назначения в действующую часть — отпуск могут предоставить только в части. Паша написала Зине, чтобы она выслала ей свидетельство о рождении сына. В сентябре Паша получила назначение в шестьдесят четвёртую зенитную артдивизию и с документами отправилась в одну из Московских средних школ, где расположился штаб формируемой дивизии. Вместе с бумагами она везла и заранее написанный рапорт на имя командира дивизии с просьбой о предоставлении отпуска.

Принял Пашу начальник штаба дивизии полковник Зейглиш. Его кабинет располагался в бывшей учительской, здесь же стояли железная армейская кровать и стол с кухонной утварью. Полковник был крупным мужчиной с бритой головой и короткой щёточкой усов под носом. Пашин уставной доклад не вызвал никакой реакции у начштаба: он достал папку из стола и рассматривал в ней какие-то бумаги.

Паша терпеливо ждала, полковник пожевал нижнюю мясистую губу и неожиданно спросил:

— Вы явились в Главное управление в августе. Где Вы находились с марта месяца?

— Работала в эвакуационном госпитале под Вязьмой, затем в «Тимирязевке». Справки я отдала в управлении, и они должны быть в личном деле.

— Я вижу эти бумаги. Хотел услышать от Вас. Полтора года Вы отсиживались у этой женщины… Как её фамилия?

Паша поняла, что на столе полковника её личное дело, вместе с объяснительной, которую заставили писать женщину, спасшую ей жизнь.

— Вьюгова Мария Антоновна. Плен или смерть — такой был выбор. Но тогда я бы не стояла здесь перед Вами.

— Вы не стояли бы здесь, если бы Жуков не дал органам распоряжения не трогать окруженцев!

Паша почувствовала, что сейчас скажет нечто такое, о чём потом придётся жалеть. Её подмывало спросить, а был ли он сам в окружении, этот лощёный тип? Но она помнила, что в кармане гимнастёрки у неё лежит рапорт об отпуске.

— Товарищ полковник, Вы не забыли, что перед Вами женщина? У меня есть к Вам просьба. Насколько я знаю, формирование продлится месяц. Мне нужен отпуск, чтобы привезти своего сына из Казахстана, куда он был эвакуирован.

Она улыбнулась, надеясь, что это смягчит её напоминание, и протянула ему рапорт. Война не война, но на мужчин улыбка действовала!

Кажется, она ошиблась.

Полковник пожевал нижнюю губу, прочитал рапорт. Сложив листик вдвое, он разорвал его и бросил в урну.

— Найдите сержанта Уфимцева, он Вас разместит и выдаст всё необходимое. Представьтесь руководству медсанбата. Всё!

За дверью Паша расплакалась, но решила добиваться своего. Она ждала письма от Зины. А пока она просыпалась в классе, где стояло около сорока кроватей. Здесь жили не только девушки из медсанбата, но и зенитчицы, прошедшие ускоренные курсы подготовки. Поговаривали, что в сентябре школы возобновят свою работу и их переведут в какое-то учреждение. Но прошёл сентябрь, всё оставалось на своём месте. Дивизия ждала поставок вооружения, и время для частей проходило в учёбе.

В первых числах октября случилось два события, которые много значили для Паши. Приехала к ней в гости Раечка, привезла письмо от Зины. В нём было свидетельство о рождении Бори. Зина писала о том, что Иван, с хозяйством совхоза «Комсомолец», прибыл на станцию Таловая и размещается в селе Александровка.

Раиса приготовила для Паши и второй сюрприз: она достала из сумочки два билета в Большой театр:

— Паша! Мы идём с тобой на оперу «Севильский цирюльник»! «Большой» недавно отремонтировали. Говорят, на первую постановку, оперу «Иван Сусанин», распределить билеты приказал сам Сталин. В первую очередь строителям- ремонтникам театра, колхозникам, рабочим предприятий, военным. Особенно — зенитчикам, защищавшим Москву.

В погожий солнечный день Паша стояла на остановке метро, поджидая Раису. Ей нравилась Москва, но путешествовать в метро ей приходилось редко, и она не очень любила эти поездки.

Раечка появилась в лёгком плаще и берете, и Паша опустила глаза на свои до блеска начищенные сапоги: у неё не было ни платья, ни туфель, тем более такого роскошного плаща. Рая рассмеялась:

— Не переживай! Там большинство будет в сапогах и при погонах! Это моя одежда сейчас не в моде. А ты — просто красавица, хоть и в гимнастёрке!

Рая взяла подругу под руку, и через несколько минут они были на эскалаторе. С этим техническим удобством Паше пришлось познакомиться в Москве впервые, и эскалатор произвёл на неё странное впечатление. Фигуры и лица людей, проплывающие мимо неё, появлялись и пропадали, как в какой-то ленте кино: это были живые люди, со своими горестями и переживаниями, и каждый из них, появляясь перед Пашей, исчезал навсегда, и ей никогда не узнать, чему эти люди радуются и чем опечалены.

Паша смотрела в чужие озабоченные лица. Но среди них неожиданно увидела лицо знакомое. Пашу словно ударило током! «Георгий! Жо… ра!!!» — закричала она что было силы, повернув голову вслед удалявшейся фигуре майора в кителе. Он поднял руку, помахал Паше, а она продолжала кричать, и все на эскалаторе повернули к ней головы.

— Давай срочно наверх! — скомандовала Рая.

Георгий ждал возле эскалатора.

— Пашуня, ты ли это!?

Он обнял Пашу, и её слёзы ручьём полились на его новенький китель с орденами. Наконец Паша успокоилась.

— Я был в отпуске, в Алешках. У Зиночки сын растёт, Слава. Галка моя с дочерью, Риммой. Борька твой.

— Я знаю! Пытаюсь получить отпуск, чтобы забрать его!

Торопясь и сбиваясь, Паша стала рассказывать свою историю и про то, как полковник Зейглиш порвал её рапорт.

— Паша, я тебе помогу, научу, что надо делать. Здесь я пробуду десять дней, ещё увидимся.

Жорж достал из накладного кармана маленький блокнот и карандаш, и Паша увидела на его груди два ордена Красной Звезды.

— Куда это мы так спешим?

— Не поверишь! В «Большой», на «Севильского цирюльника»! А это моя подруга, Раиса!

— Очень приятно, Георгий, штурман эскадрильи дальней авиации! Паша, я приеду завтра в твою школу и сам зайду к начальнику штаба! До завтра, приятных впечатлений!

Большой театр и «Севильский цирюльник» — всё это прошло для Паши как счастливый сон: она оробела среди этой непривычной для неё роскоши, огромного количества военных и звёзд на погонах.

Раечка не замолкала ни на минуту:

— Паша! Здесь, в вестибюле, два года назад, разорвалась тяжёлая бомба. Эти скульптуры в нишах, лепнина, дубовые двери — всё было разрушено. Перекрытие вестибюля обрушилось, была повреждена роспись свода и стен, разрушены ступени парадных лестниц.

— В это невозможно поверить! — отзывалась Паша, оглядывая главное фойе.

— Я была здесь зимой сорок первого. Работы шли вовсю, несмотря на то что здание не отапливалось!

Для Паши всё происходящее вокруг перестало походить на реальность: первые впечатления всегда самые сильные, но обстановку праздника в театре, роскошную архитектуру, мягкие кресла и таинство действия на сцене — всё это заслонило лицо Жоржа, его слова: «Не волнуйся, поедешь ты в отпуск, чего бы это мне ни стоило!». У Паши появилась надежда, и, слушая Раю, она пыталась представить себе далёкий Казахстан, песок и верблюдов. и этот детский дом, в котором жил её Боря.

А вдруг не получится? Вдруг Боря заболеет в детском доме, кто о нём там позаботится, в далёком Казахстане? Скорее бы кончилось это представление, скорее бы настало утро следующего дня!

Жорж приехал утром, как обещал. Он забрал Пашин рапорт об отпуске и отправился к командиру полка. Эти десять минут, что он там пробыл, показались Паше вечностью. Наконец он появился, размахивая подписанным рапортом:

— Осталось выписать проездные и отпускной билет! Пошли к начальнику штаба!

Полковника Зейглиша явно не обрадовал визит Паши в сопровождении фронтового лётчика с орденами на груди. Изображать каменную неприступность было бесполезно, и он, бросив уничтожающий взгляд в сторону Паши, черкнул на рапорте: «В строевую часть».

Жорж помог Паше взять билет на поезд «Москва — Алма-Ата», а на следующий день отвёз её на вокзал на штабной машине. Лётчику через неделю предстояло отравляться на фронт. Они стояли на перроне возле вагона, и Жорж взял Пашины ладони в руки:

— Паша. Заканчивай свою службу! Ты необходима своему сыну. Вернёшься в Москву, сразу отнеси письмо члену военного совета, по адресу, который я тебе дал. Ты должна написать всё как есть! Вложи туда копию свидетельства о рождении сына.

Паша смотрела на Георгия. Лицом он чем-то напоминал Ваню, но, с тех пор как она видела его в Алешках, сильно изменился. Переносицу разделяла решительная мужская складка, а лоб до самых волос был прочерчен появившимися морщинами. Его добрые светлые глаза улыбались, но за улыбкой крылась тень неизвестности: вернётся ли он домой, придётся ли увидеться снова?

Уже в поезде Паша продолжала думать о Жорже. Они виделись всего три раза: первый раз она была девчонкой — Жорж одаривал их с Зиночкой подарками в Борисоглебской школе… После этого он снился ей. И она, вольно или невольно, сравнивала с ним всех парней. И не напрасно: здесь, в Москве, в эту страшную войну, он будто явился из снов, чтобы помочь Паше, чтобы сделать, казалось, невозможное! Ещё два дня назад она не могла себе представить, что будет сидеть в поезде, везущем её к сыну.

Глава 12. ПОЧЕМУ ЖИВА ПАМЯТЬ

Паша вернулась в спальню, заглянула в кроватку к малышу, забралась под одеяло, но так и не уснула. Она понимала, что в этот день они с Ваней и малышом чудом спаслись, и вообще в её жизни уж больно много чудесного! И этой ночью она вновь вспомнила, как ехала в поезде, который останавливался на каждом полустанке, как бегала на станциях за кипятком, чтобы запить галеты из сухого пайка. Пассажиров было не очень много: к этому времени передвижение людей на восток остановилось, люди возвращались из эвакуации.

На третьи сутки днём стало заметно теплее, в окнах вагона появились хлопковые поля, на полустанках возле плетнёвых мазанок толпились старики казахи, предлагая помидоры, дыни. Паша хотела купить дыню для Бори, но потом отказалась от этой мысли. Ей предстояло нести в эту жару на себе скатку шинели, рюкзак.

В Чимкенте до детского дома она добралась на попутке. Под детский дом была переоборудована бывшая школа. За забором стояли высохшие акации, под ними на пыльной площадке носилась босоногая ребятня. С замирающим сердцем, Паша остановилась, надеясь увидеть своего мальчика: а вдруг она его не узнает? Но нет, его здесь не было.

В кабинете заведующая детским домом, пожилая казашка, с любопытством смотрела на старшего лейтенанта медицинской службы, приехавшую в такую даль из самой Москвы.

— Боря Марчуков? А его забрала женщина, с неделю назад. Чуть постарше Вас будет.

Паша выронила вещмешок из рук:

— Как? Кто его мог забрать? Куда забрали?

— Сейчас, сейчас. Посмотрим.

Заведующая наклонилась над амбарной книгой:

— Вот: Киселёва Анна Ивановна. Вот её паспортные данные.

— Куда они уехали?

— Они отправились в Чимкентский военкомат, вместе с представителем из военкомата.

Через час Паша была у военкома Чимкента.

— Да Вы не волнуйтесь, присаживайтесь! Всё хорошо с Вашим сыном! — уговаривал её высокий полковник. Под орденскими планками боевых наград на груди полковника висела на перевязи высохшая рука.

— Тут такая история! Мы призвали Вашу сестру в действующую армию, но она проявила завидный характер. Даже не знаю, как ей это удалось, но через десять месяцев она вернулась. Она заявила мне: «Я этого мальчика не брошу! Его мать, моя сестра, на фронте. Я не дам ему остаться сиротой!»

Здоровой рукой военком снял трубку и тут же дозвонился в Манкент.

— Вот видите! Они в Карабулаке.

Чтобы попасть в Карабулак, Паше нужно было снова сесть на поезд до Ман- кента. В поезде она уснула и проехала Манкент. Сошла ночью на полустанке, спросила у путевого обходчика — единственной живой души, — где дорога на Манкент. Ночью было холодно, пришлось надеть шинель. До Манкента — тридцать пять километров. Поезд в обратном направлении ожидается только через сутки. Паша подумала, что в детстве она ходила и бо льшие расстояния через лес, а здесь была степь, лунные проблески из-за редких облаков убегали к далёкому горизонту. Она закинула вещмешок на плечи и пошла по твёрдой пыльной дороге, уходящей за невысокий холм: зыбкий холодный свет только подчёркивал пустынность этого места.

… Паша шла уже около двух часов. В песке по обе стороны дороги слышалась какая-то возня, писк грызунов напоминал о том, что мелкие хищники тоже не спят. В поезде она слышала о стаях шакалов, которые стали перебираться поближе к жилью, к дорогам. Она глянула на свою союзницу луну: та спряталась за облако, Паша почувствовала тревогу и на всякий случай положила руку на кобуру с револьвером.

Она обернулась назад и увидела свет фар. Неужели машина? В это невозможно было поверить! Свет приближался, Паша встала посреди дороги, не веря своей удаче.

Грузовая машина остановилась в клубах оседающей пыли, из кабины появился человек в форме. «Залезай в кузов!» — крикнул он.

В кузове было ещё четверо мужчин: милиционер с винтовкой и трое казахов со связанными назад руками. Как выяснилось, в Манкент везли пойманных дезертиров.

Крестьян-казахов сгрузили в милиции, дальше машина военкомата отправлялась на сборный пункт. Паша уговорила водителя прихватить её с собой и высадить на дороге в Карабулак. «Э, женщина! Зачем в ночь? Переночуй на сборном пункте, места есть, утром найдёшь попутка», — настаивал молодой казах-водитель. До Карабулака пятнадцать километров, это два с половиной часа пешком, высчитала Паша, но всё же стояла на своём. «Дорога от моего гаража недалеко, доедем, я покажу», — деловито сообщил молодой сын степей.

Был первый час ночи местного времени, Паша думала о том, что если останется ночевать, то потеряет ещё сутки из десяти, отпущенных ей на отпуск.

На сборном пункте Паше снова повезло: в телегу, запряжённую лошадью, грузил свои музыкальные инструменты ансамбль народной музыки из Карабулака. Они выступали перед призывниками, потом загостились у родственников, но в Манкенте остаться не захотели, решили ехать домой ночью. Возраст казахов был более чем почтенный, но три музыканта сразу согласились взять с собой девушку со звёздочками на погонах.

Один из музыкантов оказался народным акыном — сочинителем песен. Всю дорогу он распевал под нос самую длинную песню, которую слышала в своей жизни Паша. Вероятно, почтенный аксакал пел о бескрайних просторах степи, о дороге, ночном небе, звёздах. Одеты все трое были в тёплые стёганые халаты, подпоясанные цветастыми платками не первой свежести, на головах — тёплые шапки из овечьей шерсти. Казахи сидели на досках телеги, поджав ноги, что казалось Паше немыслимым: она пристроилась сзади, свесив ноги с ходка. Вскоре Паша стала засыпать под мерный скрип колёс и монотонную песню, голова её стала клониться набок, и она вздрагивала, боясь свалиться с телеги.

— А ты ложись, дочка! Ложись, не бойся! — ласково сказал ей седобородый, тот, что сидел ближе. Он бросил ей под голову мешок, набитый сухой травой.

Паша отметила про себя, что старики сдержанны, не пристают к ней с расспросами. В её деревне за несколько минут попутчики умудряются узнать всё о новом человеке… Когда она сказала, что едет забирать сына, назвала его имя, имя сестры, она тут же услышала то, что ожидала: в небольшом селении жители знают друг о друге всё.

— Наш доктор Аня с мальчиком живёт у почтенного Бекбулата. Был род, однако, большой, но старики одни осталися, с внуком.

Паша проснулась, когда телега остановилась. Было темно, и она едва различала рядом полуразрушенную от времени глиняную стенку-забор.

— Приехали, дочка!

Казах подвёл Пашу к проходу в стене с незакрытой калиткой:

— Иди туда прямо! Двери у нас не закрывают!

— Спасибо вам большое!

Мелкими шагами Паша пробиралась к двери, пытаясь привыкнуть к темноте. Очертания мазанки с крышей, крытой то ли соломой, то ли камышом, обрисовались на фоне более светлого неба. Дверь от толчка поддалась, жалобно скрипнула, и Паша оказалась в непроглядной темени. Вытащила коробок из кармана шинели, чиркнула спичкой, увидела вторую дверь, покосившуюся, тёмную от времени. Она зашла с горящей спичкой в небольшую комнату, увидела двух женщин, спящих на полу, кто-то спал на единственной кровати. Спичка погасла.

— Аня! — позвала она негромко, потом громче: — Аня, проснись!

— А? Что? Что вам, Мария Фёдоровна? — отозвался знакомый сонный голос от кровати.

— Это я, Паша! Аня вставай! — говорила Паша, дрожащими руками доставая вторую спичку. Слабый огонёк высветил расширенные глаза сестры, и она тут же то ли крикнула, то ли простонала:

— Пашуня!

Наконец-то она окончательно проснулась, зажгла керосиновую лампу на табуретке, бросилась к Паше, разрыдалась, обнимая её.

— Как Боря? Где он? — спросила Паша, отстраняя сестру руками.

— Да всё нормально. спит на кровати. — сквозь рыдания выдавила Аня.

Паша осторожно пробралась среди спящих, отвернула лоскутное одеяло, в тусклом свете керосиновой лампы увидела худенькое личико и поняла: с едой тут не богато. Слёзы потекли у неё по щекам, она поцеловала сына, вернулась к двери и стала лихорадочно выворачивать запасённую провизию из рюкзака. Несколько девчат, зная, что она уезжает за сыном, отдали ей свои сухие пайки.

Они сели на табуретки за единственный стол и, перебивая друг друга, стали говорить, говорить.

— Подожди, Аня! А это что за женщины, тоже эвакуированные?

— Представь себе! Они приехали только вчера, их прислал за Борей Иван Петрович. Это Мария Фёдоровна Струкова, вторая — Настя. Так что весь совхоз Петровича в полном сборе!

Аня говорила своим обычно громким голосом, не заботясь о том, что может разбудить спящих женщин. Она принялась стелить на полу для себя:

— Ты с Борькой поспишь!

Неожиданно какая-то тень соскользнула с кровати, и худенькое тельце мальчика прижалось к Пашиной юбке. Он обхватил её колени руками и молча стоял, задрав вверх подбородок.

Утром состоялся настоящий пир, куда был приглашён почтенный Бекбулат и его жена с маленьким Абдунаби. Старик в своём старом, залатанном халате был похож на нищего — дервиша. Его тюрбану на голове было столько же лет, сколько Паше. Но на сморщенном лице с жидкой белой бородкой узенькие щелочки глаз были подвижны. Эти щелочки теплели, когда он смотрел на Борьку, и видно было, что его не радовало известие о том, что его гости уезжают, — он уже привязался к этим русским людям. Казах слабо говорил на русском языке, плохо видел и слышал, от каши с тушёнкой отказался, тем более от совхозного сала Марии Фёдоровны, но предложил всем плов без мяса, из старых запасов риса.

Выяснилось, что женщины, посланные Ваней, ехали в одном поезде с Пашей, но они сошли в Манкенте. Если бы Паша осталась ждать обратный поезд на полустанке, где она оказалась, то не застала бы здесь никого… Сегодня утром все женщины вместе с Борей должны были уехать в Манкент и сесть на поезд.

Услышав об этом, Паша расплакалась. Борька ни на шаг не отходил от матери. Увидев её слёзы, он, сдвинув брови к переносице, сказал: «Не плачь, мама!»

— Это я с радости сынок! Больше уже не буду! — она взяла его шершавые ладошки в руки, прижала к губам и заплакала навзрыд. — Аня, что же у него цыпки на руках? Смотри, все в корках!

— Пашуня! Здесь воды попить не хватает. А мыла — днём с огнём не найдёшь! Ничего, приедем домой, мы его отчистим, как новый пятачок будет!

Бекбулат помог найти в селении повозку за деньги, которые предложила Паша. Он вышел проводить постояльцев и долго стоял у своего развалившегося забора, приставив ладонь ко лбу.

Вокзал в Манкенте был полон военного и гражданского люда. Поляки сформированного полка ожидали отправления. Они заполнили всю территорию, лежали по всему перрону на шинелях, подставляя лица щедрому южному солнцу. Начальник станции даже не захотел выслушать Пашу: «У меня задача отправить боевое подразделение. Нет ни одного свободного места!»

Паша пристроила женщин с Борей за вокзалом, на единственном свободном пятачке, напоминавшем своим видом клумбу:

— Никуда не сходить с этого места! За водой идёт кто-то один, в туалет Борька сходит и здесь, под чинарой. А вы — только по очереди! Я в Манкент, к военкому! До вечера у нас времени хватит.

Паша ехала на попутке, в кузове, и гадала: «Что за человек военком? Русский, казах? Казах — навряд ли. Главное, чтоб человек был!»

Что ж, и здесь ей повезло! Усталый полный мужчина крыл кого-то в телефонную трубку отборным матом. У Паши отлегло от сердца: она с каких-то пор стала доверять людям, умеющим так ругаться, и в том, что человек перед ней русский, — тоже не оставалось сомнений. Он только мельком глянул на неё и, кажется, даже никак не отреагировал на её слова: «Я нашла сына, везу домой, мне надо успеть на фронт.»

— Садись пока! — рявкнул он и самозабвенно продолжал ругаться.

Наконец он бросил трубку и посмотрел на Пашу:

— Всем надо на фронт! И даже этим вшивым полякам! Нет, я не хочу их обидеть, но где я возьму им для помывки столько воды? Кричат мне в трубку: «Пся крев! У нас волосы шевелятся от насекомых! Нам воевать с немцем, а нас уже победили вши!» Вот пусть Москва их и отмывает! Подожди, я сейчас еду на вокзал. Что-нибудь придумаем.

Они сели в старенький открытый «Виллис», и разговорчивый военком продолжал:

— Все сейчас едут на Москву, сюда мало кто едет! Я сам здесь недавно. После госпиталя. Под Ржевом был ранен, полжелудка вырезали.

Когда Паша сказала, что ей выходить в Воронежской области, полковник повернулся к ней:

— Да ну? Я сам из Воронежской области, из Семилук! Значит, землячка? А ты молодец, настырная! Другая так бы и сидела на вокзале! Люблю настырных!

Военком сам лично посадил женщин в поезд, набитый поляками.

— Ну вот, землячка, всё, что я могу для тебя сделать. Сейчас водитель принесёт матрас для мальчика. Ночь вам придётся провести в тамбуре.

— Спасибо Вам! Не знаю, как Вас звать-величать, но мой Вам низкий поклон!

— Василем Степанычем меня зовут. Кончится война, даст бог, свидимся в Воронеже. Я был там, в феврале, после того, как наши взяли город. Сильно разрушен!

Польское воинство не оставило ни единого свободного пятачка в вагоне, солдаты сидели даже в проходе. Открыв окна, они курили, не сходя с места, некоторые пытались проникнуть в тамбур, но, увидев женщин с ребёнком во главе со старшим лейтенантом, отступали с шуточками. За окнами наступила ночь, стихло шумливое воинство в вагоне, и Паша распорядилась:

— Спим по очереди, по два человека! Аня, Мария Фёдоровна! Ложитесь «валетом», Борьку посередине, а мы с Настей постоим.

Запах мазута, лязг сцепного устройства и стук колёс мало волновали Пашу, но наступивший холод ночи проник в тамбур. Как тут не вспомнить земляка- военкома! Они раскатали матрас на полу, Паша прикрыла своей шинелью женщин и сына. Борька, привыкший ложиться рано, уже засыпал стоя. Запасливая Мария Фёдоровна достала из сумки тёплую кофту для Паши.

На третьи сутки поезд катил по России. За окнами мелькала милая сердцу картина: поля, лесополосы, перелески. Поляки угощали Борьку леденцами. Один из них, сносно говоривший на русском, утверждал, что у него такой же сын и неизвестно, увидятся ли они с ним.

Меж собой поляки хвалили генерала Андерса, сумевшего уговорить «вождя всех народов» создать польские боевые формирования для борьбы с фашизмом. Расконвоированные поляки из Казахстана и Сибири следовали в Союз на сборные пункты. Исхудавшие, в старой, изношенной и грязной польской форме, будущие воины имели жалкий вид, но настроение было боевое: «Лучше погибнуть в бою, чем от вшей!» — смеялись они. С верхних полок, где спали солдаты, словно шелуха от проса, сыпалась белесая пыль.

— Откуда песок на полках? — недоумённо вопрошала Аня.

— Какой песок, Анечка? Это вши! — прошептала Паша ей на ухо.

Часть поляков перешла в освободившиеся вагоны, и женщинам с мальчиком предложили свободные места. Польские кавалеры наперебой ухаживали, особенно за Настей и Аней (ладного старшего лейтенанта почему-то не задевали), шутили, громко смеялись, вспоминая Гитлера, но развернуться во всю мощь их неистощимой на выдумку братии мешали «обстоятельства» — они постоянно чесались! Если бы не открытые окна, можно было бы задохнуться от смрада, который стоял в вагоне из-за скопища долго не мытых тел. Среди поляков было много ещё молодых, и все они радовались самой возможности общения с женщинами, которого были лишены. Но, в целом, они были обходительны и хамства себе не позволяли.

Паша вспомнила теплушку, в которой ехала на фронт: вот так же там шутили и смеялись, пока не попали под обстрел под Ельней. Она смотрела на гимнастёрки, и ей вдруг представились пятна крови на них, от боли страдающие лица. Для них война начнётся через несколько дней, и лишь один бог знает, кто из этих весёлых, исхудавших парней останется жив.

Пока Борька спал, Аня неторопливо и обстоятельно рассказывала, как она решила ехать в Алешки, чтобы глянуть на Борьку:

— Прихожу на работу отпрашиваться, а начальник не отпускает. Чего, говорит, удумала, не такое нынче время, чтоб разъезжать. Да как же, говорю, сестра с мужем в разводе, сам он неизвестно где, мать на фронте. мальчик без отца-матери. А сама думаю: забирать Борю не буду, разве плохо ему с дедом да бабкой? Только посмотрю и — обратно.

Приехала, вошла в калитку, да так и замерла на месте: выбегает заморыш, словно он всё время ждал у этой калитки, кричит: «Мама, мамочка моя дорогая, ты приехала!» А сам весь дрожит, худенький, грязный. Прижала его к груди — и думать не думала, что он помнит меня. Гладит щёку мою, глазёнки блестят от радости, и всё тараторит без умолку: «Ты теперь будешь жить со мной, мамочка? Я буду спать с тобой. Ты больше не уедешь, да, мамочка?»

Я слова не могу вымолвить, сердце разрывается, как же я теперь его оставлю? Тут дед вышел, за ним бабка Оля, невестки — одна, потом вторая — все собрались. И стали причитать, как им всем тяжело.

— Неужели и Зинуля жаловалась?

— Да нет, особенно за всех старалась Галка, жена Жоржа. Я решила: будь что будет, заберу Борьку! Так им и сказала. Принялась ребёнка мыть, одевать. И никак слёз не остановлю. Скоро и отец откуда-то явился, улыбается: «А, Анюта приехала! Здравствуй!» Ну, думаю, не отдаст сына. Но он только помрачнел: «Я сутками дома не бываю, на мне хозяйство разваленное. А тут — две невестки со своими детьми, не ладят меж собой, старики слабы здоровьем, смотреть за всеми не могут». Вечером собрал кое-каких продуктов, отвёз на станцию: с тобой, говорит, Борьке будет лучше.

Доехали мы до Поворино, а оттуда с эшелоном до Воронежа. Приехали домой, посадила я Борьку на кровать и опять в слёзы. Да что же, говорю, я с тобой делать буду, господи! Завтра мне на работу, а тебя куда? А он мне: мамочка, ты иди на работу, а я буду сидеть здесь тихо-тихо и ждать, только не вези меня обратно. И заплакал.

Тут я пришла в себя — мальчик ты мой, никуда я больше тебя не повезу, будем жить как-нибудь вместе. Так и стали жить: я уходила на работу, а Боря взаперти сидел один; еды ему наготовлю, а он сам и поест, потом играет с игрушками. Купила ему трёхколёсный велосипед — уж так он радовался! Так целыми днями и катался по комнате, пока не приду.

Узнал об этом начальник, вызвал и давай костить меня: дурья ты голова, ребёнок не твой, зачем его привезла, под военный трибунал пойдёшь. Слава богу, главврач помог.

Потом приказали готовиться к эвакуации. За нами прислали машину, никаких вещей брать не разрешили, только чемоданчик с Бориной одеждой. На станции погрузили нас в товарный вагон-теплушку — посередине стояла железная печка. Вагон с нарами, битком набит. Нам место досталось у входа, двери открывать нельзя, часто бомбили. Через двое суток на какой-то станции нас высадили из вагонов, привели в станционное помещение, накормили, дали хлеба… На следующие сутки подали пассажирский состав и стали всех распределять по вагонам. Нам с Борей повезло: попали в комсоставский и даже устроились у окна.

Здесь я познакомилась с Верой Петровной, она ехала с тремя дочками — двенадцать, девять и шесть лет девочкам. Муж, старший лейтенант, — на фронте. Ехали мы почти два месяца вместе. Я всей душой полюбила эту замечательную женщину. Сама с тремя детьми — и нас ещё выручала из всех бед. Никогда этого не забуду.

Прибыли в Алма-Ату, там нас не приняли, отправили в Манкент, где и распределили по колхозам. Мы с Верой Петровной попали вместе в аул Кара-Булак и поселились у деда Бекбулата Исаева. Он жил с женой и внуком Абдунаби, ровесником Бори. Боря сразу с ним сошёлся, подружился, хорошо научился разговаривать на их языке — потом даже стал у нас переводчиком.

На воинский учёт мы стали ещё в Манкенте — через месяц меня вызвали в военкомат. Вера Петровна получила деньги и карточки на хлеб, а мне ничего не выдали. Военком сказал мне — аттестовать ребёнка не могут, так как на запрос о его матери пришёл ответ, что сведения о ней отсутствуют. Уж не знаю, что было бы с нами, если бы не Вера Петровна! Пока я на работе, она вместе со своими детьми кормила и Борю, присматривала за ним. Потом она переехала на другую квартиру, нам стало труднее.

Глава 13. БОРИС МАРЧУКОВ: ЛИНИЯ СУДЬБЫ (из воспоминаний)

Прямоугольный глухой дворик, залитый ослепляющим, горячим светом, я хорошо вижу его: глинобитные белостенные мазанки, сараюхи по периметру, телега с оглоблями на земле, небольшой навес с жердями-подпорками. Одна из дверей ведёт в нашу каморку…

Молчаливый старик, с морщинистым, тёмным, как брошенное возле стены конское седло, лицом, смотрит на меня сощуренными донельзя глазами-щелками, показывая жестом, чтоб я подошёл. Я подхожу, и моя ладошка оказывается в его узловатой, тёмной руке.

Он ведёт меня обедать. Зная, что хозяева наши едят руками, мама снабдила меня деревянной ложкой. И напрасно… Едва все уселись у большого чёрного котла — старик, не говоря ни слова, отобрал у меня ложку и спокойно, безо всяких объяснений, переломил её и отбросил обломки. Когда бабушка поставила передо мной миску и все принялись за еду, я понял, что должен есть, как все.

… Очень скоро я крепко подружился со смуглым черноглазым Абдунаби и его дедом. Бывало, ходил за Бекбулатом по пятам, мешая ему во всех домашних делах, но он никогда не гнал меня от себя. Я выучился их языку и уже не только понимал, но и сам мог объясняться.

Дед строже относился к своему внуку, чем ко мне. Несмотря на некоторую угрюмость, дед был всё же добрый.

Вот он под навесом стрижёт нас с Абдунаби большими «овечьими» ножницами: совсем белые, выгоревшие на немилосердном солнце, мои волосы падают на землю, на чёрные как смола волосы Абдунаби; потом мама выметет их, перемешавшиеся, со двора.

… Солнце клонится к закату, но ещё горячи пески за нашей саклей, стоящей на краю аула. Раскалённый сухой воздух дрожит над барханами, но уже не слепит глаза и нет дневной духоты. В тени под стеной я играю с дынными корками. Мама разрешила играть на улице, сидеть под замком до смерти надоело. Несколько дней кряду во дворе никого не было: Абдунаби со стариками уехали в район, и меня запирали на замок на целый день, и я мечтал, что мама будет брать меня с собой на работу, и я увижу ослика и верблюдов, о которых столько слышал.

Однажды, вернувшись с работы, мама не нашла меня в нашей маленькой комнате. Во внезапном слепом страхе она бросилась искать меня по двору, потом на улице. Едва ли не в обморочном состоянии, после бесплодных поисков она возвратилась, в слезах повалилась на сундук и тут увидела меня — в узкой щели между сундуком и стеной, крепко спящего…

На улице время протекает быстрее. Каждая дынная корка — кораблик, их у меня целая флотилия, и плывёт она по песчаным волнам туда, где есть настоящая вода, много воды, где воздух свеж и прохладен, где деревья и трава зелёные, где поют птицы и летают стрекозы…

Плывут мои кораблики. А перед глазами встают вдруг тонкие деревья, белоствольные, лёгкие как дым, — а под обрывом я вижу речушку, выглядывающую из густых зарослей ивняка.

Вот ведь! Сейчас, спустя годы, думаю: я и мои родители родились у речушки Карачан, в местах, где вольно гуляли хазары, где прошли полчища Батыя. Мальчишкой я попал в аул Кара-Булак, названием до странности схожий с именем моей родины.

И что я запомнил, малое дитя, из своих первых впечатлений? Потрясения, пережитые в детстве, видимо, усилили мои впечатления до такой степени, что я помню то, что не свойственно сохранить в памяти крохе, начинающему жизнь.

… В мае сорок первого отец повёз меня к своим родителям. Я не забыл, как сидел на его плечах, когда мы шли пешком шесть километров от станции Народной. Нам было весело, и мы смеялись вволю. Окружение моё до этого времени состояло из женщин, и это был первый осознанный мой контакт с мужчиной, тем более с родным отцом. Это был очень весёлый человек, неистощимый на выдумки.

Старая изба, в которой я начинал свою жизнь, но куда сейчас попал как впервые, показалась мне сказочным дворцом, похожим на лабиринт, войдя в который со двора и поплутав изрядно, можно было очутиться в саду, с другой стороны дома. Все комнаты здесь располагались вокруг большой русской печи — на неё я забирался по приступкам, как в гору. Хорошо помню горницу, в которой за длинным столом, стоящим посередине, собиралась вся семья, божницу в углу, близко от стола — полукруглый зев печи.

Во главе стола всегда сидел дед. Он был набожен, строг, каждый раз перед едой творил молитву. В те дни, когда разрешалось есть мясо, он сам раскладывал по мискам из чугунка куски баранины, а уж бабушка разливала густой, дымящийся паром кулеш. Младших детей, вроде меня и дальнего родственника Сёмки, сажали поблизости от деда, чтобы тот всегда мог дотянуться до наших лбов своим грозным оружием: длинной деревянной ложкой. Стоило нам разбаловаться за столом, щелчок по лбу следовал незамедлительно. Было не больно, но звонко и — поскольку происходило это при всех, — стыдно до слёз. И запоминалось надолго.

Однажды отец принялся смазывать кусочек мяса чем-то похожим на яблочную кашицу. Я попросил для себя того же. Мне отказали, но я стал требовать. Дед нахмурился, но ложку не успел взять в руки. Отец подал мне в маленькой ложечке требуемое кушанье. Из моих глаз градом посыпались слёзы. Все смеялись, а потом успокаивали меня. Так я расширял свои представления об окружающем мире.

А этот мир был для меня очень велик, и я жадно изучал его. Палисадник с множеством ярких и душно пахнущих цветов — распустившиеся бутоны были похожи на длинные платья бабушки, — казался мне лесом, а уж в саду можно было вовсе потеряться…

Не обошлось в этом мире и без врагов: красавец петух в великолепном оперении, переливающемся изумрудом и золотистой ржавчиной, подстерёг меня у крыльца и набросился сзади, поранив мне кожу на спине до крови. Разбойник был наказан, лишён свободы: его привязали верёвкой за ногу к столбу, как собаку. Теперь я обходил этот круг, очерченный верёвкой, стороной.

Мой дальний родственник Сёмка был на год старше меня, но удивлял своей важностью. Он гордо мне рассказывал о том, что город, в котором он жил, единственный на свете — с Железными Конями на мосту. В первый же раз, когда я назвал его по имени, он сердито заявил мне: «Никакой я тебе не Сёмка, я — Семён! Запомнил?» Ещё он гордился тем, что так метко плевал через зубы, что мог попасть в муху. Окончательно он сразил меня, когда, отбив ладошками дробь на коленях и притопнув босыми пятками, спел:

Эх, яблочко, куды ты котисся?

Попадёшь милой в рот — не воротисся!

Эх, яблочко, да на тарелочке,

Надоела мне жена — пойду к девочке!

Отца целыми днями дома не было, появлялся он, когда я уже спал. Утром он ранёхонько садился верхом на серую в яблоках лошадь и уносился, как ветер в поле.

Главным воспитателем в доме был дед. В наказание за шалости он отводил меня в сумеречную спальню и ставил в угол, напротив старинных часов с боем. Дед показывал мне цифру, до которой должна была дойти большая стрелка, и я, не сводя глаз с часов, с нетерпением ждал момента обретения свободы. Монотонное качание маятника за стеклом, как будто нарочно замедленное движение стрелки. Так я впервые познакомился с «долгими» минутами. И только на Сёмку стояние под часами не производило никакого впечатления: «Поду-у-маешь. — тянул он с усмешкой, — и не такое видали!»

… На песчаной косе я лежу нагишом на животе, рядом с девочкой, тоже голенькой. Мы лежим на мелком месте. Я лежу выше по течению, прохладные струи, обтекая меня прозрачными нитями, уходят к ней — у меня возникает незнакомое сладкое ощущение, что струями я касаюсь её, что вода как-то связывает нас.

Наплескавшись до посинения, мы ложились возле самого обрыва на чистый зелёный ковёр травы и глядели вниз, следили, как стрекозы с сине-прозрачными крылышками, миновав чисто-белый, как гусиное перо песок, пролетают над серебряными речными струями, опускаются на глянцевые, нежно-зелёные листочки осоки, покачивающиеся над самой водой.

Как пахла обыкновенная трава! Как пахла нагретая солнцем собственная кожа, когда под ласковыми лучами уткнёшься носом в согнутый локоть! Этот неуловимый, непередаваемый запах самого солнца. И каким беспощадным было это солнце здесь, так далеко от дома!

Плывут мои кораблики, плывут далеко за пески.

Играя, я потихоньку напеваю песню деда. Нечаянно перехожу на русский и, позабыв о чахлой пустыне, об узких улочках, о сонных на жаре мазанках, пою о зелёных деревьях, склонившихся над речкой. И то, о чём пою, кажется мне сном, а жгучее солнце, барханы, аул — всё это, кажется, будет теперь всегда.

Я поднимаюсь на ноги. Солнце уже коснулось песков. Огромное зарево взметнулось к небу — будто горит пустыня. Я терпеливо жду, пока скроется солнце. И вот маленький язычок огненного диска прощально сверкнул и скрылся за барханами. Над мазанками, в быстро темнеющем воздухе, поплыла тягучая, заунывная песнь муэдзина. Сердце замерло в груди, и я смотрю, как в угасающем пламени, будто маленькие отверстия в мир, появляются первые бледные звёзды.

Заслышав тарахтенье колёс по каменистой мостовой, я радостно, вприпрыжку бегу навстречу. Едет дед, и не один: в повозке я вижу и маму, и бабушку, и Аб- дунаби.

Неожиданно я проснулся. В свете керосиновой лампы увидел мужчину в военной форме: он сжимал маму в объятиях, странно поворачивал голову, будто искал ртом чего-то, пытаясь повалить маму на спину. Военный отводит руки мамы, которыми она упёрлась ему в грудь, по-бычьи нагибает свою голову.

Я понял, что это не игра. Мужчине нужно что-то, чего мама не хочет, но он сильнее и вот-вот одержит верх.

Я закричал, яростно вцепился в мужчину и принялся колотить его руками, ногами, головой.

Лица человека не помню, помню только, что оно было бледным, на лбу блестели капельки пота. Мама, плача, прижала меня к себе, и я почувствовал себя спасителем.

Спустя много лет я узнал, что таким вот образом мы вступили в конфликт с начальством, прибывшим, как и мы, из России. Вскоре начальство официально вызвало подлежащую мобилизации гражданку Киселёву (ребёнок-то на руках — чужой!). В кабинете предложили выбрать: или поддерживать «хорошие отношения» с владельцем кабинета, или отправляться на фронт.

Мама бросила в наглеца чернильницу.

Наверное, это было в тот последний вечер, перед нашим отъездом. Дед сидел на корточках, привалившись спиной к глиняному дувалу. Он как-то долго и странно смотрел на меня, будто собираясь сказать что-то. От его взгляда мне стало беспокойно и холодно, и я стоял перед ним неподвижно. Потом вздрагивающей ладонью дед легонько погладил мою голову и отвернулся.

Он так и не сказал мне ни единого слова.

Глава 14. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Паша не перебивала сестру вопросами. Она сидела рядом на полке вагона, сжимая её ладонь обеими руками, и невдомек было полякам, почему эти женщины так заняты собой и не обращают на них никакого внимания.

Паша слушала жадно, смотрела в потемневшее лицо Ани: вспоминая, сестра заново переживала события, в глазах её появлялись слёзы.

— Вернулась я из района, зашла к Вере Петровне, сели мы с ней и давай реветь.

На следующий день повезла Борю в Чимкент, оформлять в детский дом. По дороге держалась, чтобы не сорваться. Ни о чём он, бедный, не догадывался и пошёл туда даже с охотой, увидев много детей, спросил только, скоро ли я за ним приеду. Пришлось обмануть, что уезжаю ненадолго.

И пошла я обратно, не видя дороги. Может, мы в последний раз с ним разговаривали. Одна надежда на письма, которые отправила в Воронеж, — может, хоть одно до отца дойдёт. Если меня убьют на войне, останется Борька один. Его улыбка так и стояла перед глазами — всю душу выворачивала!

Вернулась в Карабулак, собралась, барахлишко оставила у Бекбулата. Дед прощался со мной туча-тучей, ещё больше почернел с лица. Борьку он полюбил как родного, души в нём не чаял. Как-то раз, во дворе это было, схватилась я за хворостину, для острастки, конечно, уж больно довёл чем-то. А дед с оглоблей на меня: «Не мога трог Бору! Не мога трог!»

Повезли нас в Ташкент, там одели всех в форму, посадили в эшелон. Привезли в Баку, разместили в горах. Однажды по тревоге подняли, вновь погрузили всех в эшелон и повезли ночью. Бомбёжка была, но, славу богу, пронесло. Где-то в степи выгружались, шли пешим строем, потом опять ехали. Прибыли на место назначения, опять налетели самолёты и давай бросать бомбы, часто и много. уж больше ничего не запомнила — меня сильно контузило. Очнулась в госпитале. Спасибо врачам, хорошие были люди — и русские, и казахи, — вытащили меня с того света, а когда выписали, подчистую демобилизовали и даже дали провожатого до места.

Я сразу в Чимкент. Чувствовала себя не очень хорошо, сильно болела голова, плохо слышала, но об этом и думать не хотела — слава богу, жива осталась. Душа изболелась, как там мальчик мой? Оказалось, слава богу, жив, здоров, подрос, худенький — кинулся ко мне: «Мама, мамочка! Как долго тебя не было!» Я нашла его в комнате для игр, где было много детей. Вошла казашка с подносом нарезанного хлеба, все дети бросились к ней, за несколько секунд поднос опустел, а Борька так и стоял рядом со мной, заглядывая в глаза. «Ничего, — сказала казашка, — если вы пойдёте со мной, я вам тоже дам по кусочку». Но у меня в вещмешке была еда, и хлеб был, и мы заспешили домой, к деду.

По дороге он мне показывал зажившие раны на ногах: оказывается, у него выскочили чирьи, и их вскрывали в лазарете.

Вернулись мы в Карабулак, Веру Петровну уже не застали — ей прислали вызов, она уехала с детьми на родину. Бекбулат нам обрадовался, принял как родных. Он и работать меня устроил в артель, где работал сам. В уборочную мы помогали колхозникам, возили хлеб на элеватор. Стала я получать зарплату, паёк, и мы с Борькой не так уж и плохо зажили, я даже купила ему кое-что из одежды.

Глава 15. ДВЕ МАМЫ (из воспоминаний Бориса Марчукова)

Ночью я неожиданно проснулся: в тусклом свете лампы увидел женский силуэт в военной форме и подумал, что мама опять уезжает на фронт. Я бросился к ней, обнял её, но когда поднял глаза, увидел незнакомое лицо.

Меня снова уложили, а утром я увидел за столом рядом с мамой Аней незнакомую красивую женщину в новенькой военной форме с накрест идущими через высокую грудь скрипящими ремнями, с пистолетом на боку, и эта женщина обняла меня и сказала, что она — моя настоящая мама. Поражённый, я оглянулся на маму Аню, и тогда она, с трудом выговаривая слова, объяснила: «Да, правильно — это мама-Паша, она тебя родила, но потом ушла на фронт, биться с фашистами, а я заменила её».

И тут они обе заплакали, глядя на меня, а я удивился ещё больше. Недавно у меня не было ни одной, а теперь нашлись сразу две — это ж хорошо, чего тут плакать? Пускай у меня будут две мамы, я согласен. Военная мама мне очень понравилась, я не слезал с её колен, не подозревая, что при этом переживает мама Аня.

Я так и уснул на коленях военной мамы. В тот вечер (мы были в гостях) меня оставили спать у русской женщины, работавшей с Аней, потому что в нашей комнате нам не поместиться, а нести меня сонного не было смысла.

Не знаю почему, но я уже привык просыпаться ночью: неожиданно моё тело вздрагивало, словно в предчувствии какой-то беды, и я просыпался, вглядывался в темень, затем засыпал снова.

Проснулся я и на этот раз и обнаружил, что ни одной из мам рядом нет. Что же это? Наверно нарочно мне всего наговорили, ведь не зря плакали, значит, прощались? А теперь уехали на свою войну, а меня опять — в детский дом, и больше не будет у меня ни одной мамы!

Найдя входную дверь, я попробовал открыть её, но она была заперта. Я колотил в неё, рвался на улицу, а хозяйка дома, у которой мы все сидели в тот вечер, не пускала меня, объясняя, что мама придёт утром, потому что здесь всем спать негде.

Я не слушал её увещеваний, колотился в дверь и орал так, что женщина не выдержала, с трудом меня одела и отворила дверь, надеясь, что я никуда не пойду.

Я окунулся в чёрную непроглядную ночь и пошёл улицей, не видя ничего перед собой, всё так же плача и зовя маму, — теперь я уже звал одну, ту, которую знал, любимую, прежнюю, — больше мне ничего не было нужно…

И по сей день я отчётливо помню гладкую тяжёлую дверь, железный крюк, до которого мне было не дотянуться, и прыгающий свет коптилки, и свои руки — их та женщина никак не могла оторвать от двери, чтобы сунуть в рукава свитера.

Как всякий мальчишка, я польстился на военную форму, на красивые погоны и, разумеется, совсем не думал о том, какая из мам носила меня под сердцем, а какая согревала своим сердцем по жизни.

Страх потерять одну единственную маму, ещё долго будет жить во мне, но я ни разу не подумал о том, каково будет маме Ане расстаться со мной, хотя она и радовалась, что все мытарства позади и мы возвращаемся в свой дом, что уже нет войны!

Глава 16. ВОЗВРАЩЕНИЕ (продолжение)

Паше не сиделось на месте. Она ещё раз сбегала к проводнику: поезд прибудет в Таловую через два часа! От станции до Новочигольского совхоза «Комсомолец» — пятнадцать километров. С волнением она смотрела в окно, по которому растекались капли дождя. В Таловой их должен встретить начальник станции, Фрол Иванович Лаушкин, хороший товарищ Ивана.

— Не волнуйся, если не встретит, пойдём к нему сами! Он же и живёт на станции. — успокаивала Аня.

Эти два часа тянулись для Паши неимоверно долго. Конечно! Поезд может опаздывать на сутки. Какой смысл Ивану приезжать?

Поезд ещё громыхал на стыках, а они уже стояли в тамбуре в ожидании, когда заскрипят тормоза и их вагон остановится на той станции, с которой каждая из женщин связывала свои надежды. Борьку одели в пальто, которое привезли с собой посланцы Ивана. Паша взяла сына на руки:

— Вот, смотри. скоро мы будем дома!

В Таловой шёл мелкий осенний дождь. Народ из поезда высыпал за кипятком, и Паша не сразу увидела встречающих. Фрол Иваныч, в форменной фуражке железнодорожника и дождевике, стоял на платформе рядом со своей супругой, Марией Михайловной.

Борька сразу попал в её объятия:

— А вот и наши странники дорогие! А ну-ка марш под крышу! Вас картошка горячая ждёт!

Борька оказался под плащом Марии Михайловны, все двинулись в станционную квартиру Лаушкиных, но дойти не успели. Навстречу им бежал, разбрызгивая лужи, высокий человек в зелёной полувоенной фуражке, плаще и сапогах.

— Паша! — крикнул он, все остановились. В следующее мгновенье Паша увидела перед собой мокрое лицо Ивана и, оказавшись в его объятиях, закрыла глаза.

А он как сумасшедший целовал её, и все вокруг смотрели на них. Наконец, он осмотрелся вокруг:

— А где Боря? Куда Борьку подевали! А, вот он где спрятался! — Иван вытащил сына из-под плаща Марии Михайловны, взял его на руки. — А смотрите чёрный какой, как негритёнок с белыми волосами! Всё! Едем домой! Печка топится, вода греется! Всем генеральная помывка!

За углом вокзала стояла «полуторка» с деревянной кабиной. Водитель Серги- енко, человек уже в возрасте, прихрамывая, вышел встречать своих пассажиров. Иван распорядился:

— Мария Фёдоровна, Аня! Берите Борьку и — в кабину!

Кузов был застелен соломой, накрытой брезентом. Настёна, молодая крепкая девица с курносым носом, забралась под брезент, а Ваня с Пашей, казалось, не замечали, что идёт дождь: они сидели обнявшись. Иван смотрел в лицо Паше: слёзы из глаз стекали по щекам вместе с каплями дождя. Невозможно было поверить: он ехал встречать сына и никак не думал увидеть Пашу. Откуда, как, почему? Но он ни о чём не спрашивал её. Паша тоже не в силах была говорить. Машину кидало на ухабах. Иван, накрыв Пашу плащом, крепко обнимал её за плечи. Она, прижимаясь щекой к его шее, вдыхала знакомый, еле уловимый запах его любимого одеколона «Шипр».

Дождь перестал, «полуторка» остановилась возле двухэтажного особняка. Иван спрыгнул на землю, помог спуститься женщинам, взял на руки из кабины Борьку:

— Вот наш дом! — сказал он Паше.

Феклуша к этому времени нагрела воды. Первым попал в корыто Борька. Как и следовало ожидать — в поезде мальчик не отходил от гостеприимных «военных дядей», — и в волосах, и в одежде обнаружились вши. Одежда полетела в печь и вспыхнула с таким треском и фейерверком, будто была напичкана порохом. Борьку дважды вымыли в крутом соляном растворе, насухо вытерли, покормили горячим борщом и уложили спать.

— Аня, теперь очередь за нами! Снимай всю свою одежду, будем кипятить!

Два дня прошли для Паши, как сон. В дождливую осеннюю распутицу Иван сам отвёз её на вокзал на «полуторке». И снова поезд, и впереди Москва и неизвестность.

Дома успела написать письмо члену Военного Совета армии. В Москве она была утром. Сдав документы в строевую часть, Паша сразу отправилась к Раисе, вместе они пошли в приёмную, где письмо зарегистрировал молоденький лейтенант-секретарь.

Через пару недель Паша должна была отправляться на фронт с уже сформированной частью. В один из холодных дней ноября её вызвал к себе начальник штаба Зейглиш. В руках он нервно теребил бумагу, как показалось Паше — шифровку.

— Вам надлежит прибыть на приём к члену Военного Совета армии! Явитесь в политуправление завтра в десять часов, в сопровождении майора Сидоренко.

Сидоренко был помощником начальника штаба, его закадычным дружком, и Паша поняла: полковник боялся, что она станет жаловаться.

Что ж будешь делать! Приказ есть приказ.

Ровно в десять они сидели в приёмной, рядом с подвижным лейтенантом, одетым в форму с иголочки. Ждать долго не пришлось, они прошли в кабинет, где окна были закрыты шторами, на столе горела настольная лампа. Паша знала: все военачальники работали по ночам, и глаза, привыкшие к свету лампы, у многих плохо переносили дневной свет. И действительно, глаза у человека с генеральскими погонами, сидящего за столом, были красные, слезились, и он часто вытирал их носовым платком.

Мельком глянув на вошедших, он махнул рукой на уставной доклад.

— Вы Марчукова? А это кто с Вами?

— Майор Сидоренко! Прибыл, так сказать, для сопровождения!

— Вас, товарищ майор, я не вызывал! Можете быть свободны! — отрезал генерал.

Когда майор вышел, хозяин кабинета предложил Паше присесть. У начальника политуправления было худое усталое лицо; по расположению морщинок у глаз, у губ, по тому, как «держит» своё лицо обладатель кабинета, Паша уже научилась распознавать, что кроется за этим лицом. Нет, этот не носит маску генерала — просто усталый человек.

— Скажите, как получилось, что Вы, имея ребёнка, оказались на фронте?

— Товарищ генерал, начало войны я встретила на военных сборах. Сын находился с сестрой. Нашу дивизию отправили на фронт, как я могла отказаться? Шли разговоры о том, что война закончится через месяц.

— Как же Вам удалось разыскать сына в Казахстане?

— Мне пришёл ответ из Бугуруслана, из главного управления по эвакуации. К этому времени мою сестру призвали, а сын находился в Чимкенте, в детском доме.

— Вы были в окружении под Вязьмой. Как выбирались?

— Меня спрятала в подвале Вьюгова Мария Антоновна. Времянка над подвалом горела, дочка хозяйки погибла, меня спасли наши врачи.

На этом вопросы закончились. Генерал нажал на кнопку звонка, явился секретарь.

— Забирайте этого старшего лейтенанта в приёмную! Пусть пишет рапорт на моё имя и готовится к демобилизации. А пока оформите её перевод в главное санитарное управление!

Пашу нельзя было назвать слабым человеком, но слёзы потекли по её щекам, ведь она была женщиной. Она никак не ждала быстрого решения проблемы и от волнения не успела сказать даже слов благодарности. Уже возле дверей она обернулась и прошептала: «Спасибо!», — но генерал не смотрел на неё, он подошёл к окну и отодвинул штору. Из окна виднелись Красная площадь и Кремль.

Только в марте сорок четвёртого года был подписан приказ о демобилизации военфельдшера Марчуковой Прасковьи Ивановны.

Прошёл год с того момента, как Пашу вытащили из подвала, из-под горящих обломков. Самыми счастливыми днями за этот год были, пожалуй, те, когда она получила весточку от Вани и пришёл ответ из Бугуруслана (её сын нашёлся!). Да ещё когда они с Раисой в августе отпраздновали победу наших войск под Курском. Даже Раечка тогда выпила с ней медицинского спирта.

Теперь младшая подруга пришла провожать её на вокзал. Они обнялись, поплакали. Паша оставила Раечке свой адрес и взяла с неё обещание приехать в гости после войны.

Паша возвращалась домой, где ждали самые близкие, дорогие ей люди, и сердце её пело…

За то короткое время, что Паша провела в Александровке рядом с Иваном, она поняла: её любимый человек сильно изменился. Куда девался тот улыбчивый, смешливый парень? Она видела: Иван переживает, что ему не пришлось воевать, хотя он и слова не сказал об этом. Все его братья оказались в действующих войсках, и на двоих из них, Виктора и Константина, пришли похоронки из Ленинграда, лётчик Николай погиб ещё раньше, на Халхин-Голе.

К началу войны директора совхоза в Алешках арестовали, и в обкоме ломали голову, кого поставить руководителем. Подвернулся Марчуков — из комбедовцев, комсорг института, с образованием. Иван досадовал: «Если бы не пошёл записываться в десантники, никто бы не послал меня на ренген!» На что Паша ответила: «О чём ты говоришь! Если бы тебя не подлечили в Воронеже, увезли бы в госпиталь из окопа! Ты знаешь, сколько лёгочников мы отправляли в тыл зимой?»

Иван рассказывал ей, как они эвакуировали совхоз в Ульяновск, когда немцы стали подходить к Воронежу, как разгружать состав в Ульяновске прислали курсантов пехотного училища. Там разыскал директора совхоза брат Паши, Володь- ка, семнадцатилетний доброволец из Карачана.

«Где же он сейчас?» — заволновалась Паша. — «Скорее всего, на фронте. Их готовили по ускоренной программе. Обещал писать мне. Но в Ульяновске я так и не успел получить от него письма».

Этой ночью Паша боролась со сном: покачивая качалку с малышом, она думала и о Володьке, закончившем свою войну в сорок пятом в Вене. Ему к тому времени исполнился двадцать один год, боевые ордена украшали его грудь, когда он поступал в институт в Воронеже. Весной он приезжал в Александровку, привёз отрез шинельного офицерского сукна стального цвета, произведённого для вермахта, и несколько немецких фигурок из старинного фарфора.

Все три года Володька воевал в разведке и закончил войну без ранений. «А я по-быстренькому, между пулями!» — смеялся он. Худенький, небольшого росточка, необычайно подвижный, большие синие глаза под широким лбом светились ясным светом молодости: он чувствовал себя героем и, видимо, не собирался снимать свою гимнастёрку с орденами. Вот только волосы его рано начали редеть, и уже к тридцати годам голова Володи обнаруживала сходство с лысой головой отца — Ивана Степановича.

Тогда, весной, Володька достал из своего солдатского рюкзака бутылку водки:

— Давай посуду, Пашуня! За твоё здоровье, за будущего сына да за разведку! А где Иван?

— Иван появляется дома ночью и раньше солнышка уходит. Посевная!

Так и не дождался Володька Марчукова, допил бутылку водки один. Пил не пьянея, поглядывал на круглый живот старшей сестры, рассказывал об отце, к которому только что ездил, а она вспоминала, как ночью бежала с ним на руках под ливнем… Как давно это было!

Паша рассказывала о том, как ездила в Казахстан за Борькой, с тревогой смотрела, как пустеет бутылка. Боря не отходил от дяди Володи, с восхищением разглядывал его гимнастёрку с наградами.

— Кем будешь, Борька? Лётчиком, как дядя Жора? А я вот, брат, по-пластунски пол-Европы. на брюхе пропахал. Твоя мама знает, что это такое!

Рано утром Володька пешком ушёл на станцию, он тоже понимал: посевная — дело не шуточное!

Глава 17. ИВАН МАРЧУКОВ: ЗЕМЛЯ МОЯ!

Что в душу запало — останется в ней,

Ни моря нет глубже, ни бездны темней!

А. Грин

В молодые годы Иван не сомневался, что добьётся всего, о чём мечтал вместе с друзьями. Война всё перевернула.

Уже два года минуло, как она окончилась. Иван часто вспоминал Стукова, Троепольского, романтику молодости, их юношеский максимализм. В газетах тех лет много писалось о технике, которая придёт на поля, об агрономической науке, призванной вместе с машинами совершить революцию на селе. Всё поменяется, настанет изобилие, только надо учиться и много работать.

Он не забыл, как перед тем, как отправиться на учёбу в Воронеж, они оседлали лошадей и помчались вдоль совхозных полей. Разгорячённые скачкой, друзья остановились там, где незасеянный участок «отдыхал» под пашней. Незабытые дедовские методы давали возможность получать хороший урожай с «отдохнувшей» землицы.

— Теперь мы хозяева всех этих просторов! — провозгласил Стуков, спрыгнув с лошади.

Они стояли на пашне, и их сапоги утопали в жирном чернозёме. Иван наклонился, схватил рукой ком земли, подогретой на солнце:

— А что, ребята! Давайте поклянёмся на этой земле, что будем верны ей, пока живы!

— Клянёмся! — отозвались все трое нестройно, но с энтузиазмом.

Самым верным земле оказался Гаврюша Стуков — он погиб в первые дни войны. Троепольский сейчас трудился в областной газете, писал о колхозной земле, и его фамилия как нельзя лучше соответствовала теме проблем урожайности. «Троепольную систему агрономии» Иван успешно использовал в своём хозяйстве. Долгими зимними вечерами молодой директор просиживал над книгами по селекции растений, агрономии, иногда доставал свои институтские конспекты.

Когда-то он записывал лекции, не вникая в подробности, а теперь открывал для себя горизонты агрономии заново. Пытался докопаться до сути, изучал проблемы земли. Но ведь земля, на которой он родился, была лучшей во всей России!

В один из приездов домой из Воронежа на каникулы Иван обнаружил в комнате отца два толстых журнала, пожелтевших от времени. Это были «Труды Императорского Вольно-Экономического Общества». В журнале за № 1 за 1897 год он нашёл работу Г.И. Тенфильева «Физико-географические области Европейской России», где учёный разделил Россию (включая Польшу и Финляндию) на четыре области, исходя из почвенных условий (особенно — выщелочности почвы!) и растительных покровов.

Так Иван впервые открыл для себя, что живёт на лучшей земле во всей великой России. Полоса тундры, входящая в северную область, включала в себя торфянобугристую, песчаную, глинистую и каменистую почвы. Потом шла полоса болот и тайги, затем — суходолов и смешанных лесов. Там, где остановились ледники, тащившие за собой огромные каменные валуны — памятники тому времени, начиналась южная полоса России.

Области арало-каспийской солонцеватой пустыни, глинистых песков и пустынь, области южного берега Крыма бедны для земледелия. И только древнестепная область южной России, полоса чернозёмная — историческая житница страны. Наверное, все знали об этом, но только специалисты могли определить разновидности чернозёма и его потенциальные возможности. В Воронежской области наряду с чернозёмом можно было встретить и бледноцветные, лессовые почвы, донское предстепье (выщелочный, лесостепной, прерывистый чернозём).

Видимо, поэтому в «Трудах.» за номером четыре от 1898 (через год) Д.И. Рихтером предпринята попытка деления «Европейской России» на двадцать четыре района по уездному принципу. Основными признаками деления Рихтером были приняты физико-географические условия: почва, распределение влаги, климат, растительный покров, культура земледелия, плотность населения. Давался анализ плодородия почвы, описывались условия земледелия и землепользования. Воронежская губерния, по Рихтеру, входила в особый район, прихватывающий Черниговскую губернию и простирающийся до Волги.

Когда Иван притащил оба журнала в институт и показал их своему преподавателю, профессору Снетко, тот посоветовал спрятать их подальше, а ещё лучше — сжечь.

— Молодой человек! Советской науке от царизма ничего не нужно! Вы решили поиграть с огнём?

Марчуков больше никому не показывал свою находку, но в свободное время изучал язык статистики журналов, возвращавшей его в годы, когда Россия экспортировала зерно в Европу.

Так он обнаружил, что Россия успешно торговала зерновым хлебом и мукой, мясом и молоком, животными и птицей, яйцами, прядильными материалами, масличными семенами, жмыхом, сеном и соломой. За 1887 год из России было вывезено сельскохозяйственных продуктов на шестьсот тысяч золотых рублей, по тем временам сумму огромную. Наибольший процент пахотных земель были в Курской (74 %), Тульской(73 %), Воронежской (69 %) губерниях. И эти показатели относились к тому времени, когда не было иной тяги, кроме конной. Чего же можно добиться, имея в коллективных хозяйствах трактора!

В «Трудах.» отмечалось, что в российских городах к тому времени жило двенадцать процентов населения, сто десять миллионов «мужицкого царства» обрабатывали землю вручную.

Но самые полезные сведения Иван почерпнул о почве. Императорское ВольноЭкономическое общество делило почвы Европейской России на две группы: чернозёмные южные и северные. Как утверждалось в «Трудах.», линия, разделяющая эти виды почв, проходила от австрийской границы (Радзивиллов) через Житомир к Киеву, южнее последнего, затем поворачивала на Орёл, Тулу, Рязань, Симбирск и Уфу, следуя изломанному направлению. К югу от этой линии до предгорий Кавказа и астраханских песков простирается чернозём. Здесь преобладают степи, лесов мало или почти вовсе нет, часто ощущается недостаток воды, вследствие чего необходимо разрыхлить верхний слой и навоз запахивать очень мелко, чтобы сохранить влагу в глубжележащих слоях.

Весь последующий текст Иван подчеркнул для себя карандашом:

«.Содержание перегноя в чернозёме колеблется от 4 % до 16 %. Физические его свойства делают его весьма благоприятной почвой для растений, но он имеет существенный недостаток — страдает от засухи».

На карте — приложении к журналу, — обозначающей характеристики почв центрального чернозёмного района, он отметил красным карандашом естественные залежи фосфоритов, ценнейших удобрений для обеднённых почв.

Даже в своём хозяйстве, занимающем не столь обширные области, он столкнулся с различными видами почв. Это лишний раз говорило о необходимости иметь в совхозе свою лабораторию почвоведения и селекции растений. Директор уже оборудовал пустующее помещение под лабораторию, куда в специальных горшочках собрал со своих полей все образцы грунта. Оставалось завести из области реактивы и кое-какие приборы. Победить непредсказуемый климат можно только «районированными» сортами пшеницы, обрабатывая почву по особой технологии, позволяющей сохранять влагу.

Пожелтевшие от времени «Труды Императорского Вольно-Экономического Общества» Иван возил с собой повсюду, но больше никому не показывал.

Откуда в небольшом селе, в доме портного с многочисленным семейством могло появиться столь раритетное издание?

Пётр Агеевич Марчуков принадлежал к сельской интеллигенции, до которой не было дела ни царской, ни советской власти. Такие люди существовали сами по себе, таковыми их делал собственный образ жизни, богопослушание, семейные традиции и извечная любовь к труду. Пётр Агеевич не употреблял спиртного, не курил. Кроме Библии интересовался литературой, читал газеты и журналы.

Среди его клиентов была публика разная: он обшивал, в основном, людей зажиточных, нередко его навещали люди весьма образованные. Один из них, Сем- нитский Демьян Апполинарьевич, захаживал частенько. Поначалу как клиент, затем запросто, по-домашнему.

Семнитский был из тех русских людей, которых называли «подвижниками». На собственные деньги он основал сельскохозяйственную школу-интернат для сельских детей в Ежовке, в пяти километрах от Алешков. По образованию преподаватель истории, Демьян Апполинарьевич живо интересовался агрономией, последние годы работал в попечительском совете крестьянства при Борисоглебской волостной управе.

В один из летних вечеров, за чашкой чая, в доме Марчуковых решилась судьба Ванятки. Ему исполнилось семь лет, и Пётр Агеевич отдал сына в интернат Сем- нитского.

Это решение его было безоговорочным, Марчуков почитал за счастье для Вани находиться под крылом столь образованного человека, методы которого сводились не только к учёбе, но и воспитанию детей трудом на земле.

Сам Пётр Агеевич стремился привить интерес младшенькому к растениям.

— Вот смотри! — говорил он, протягивая к глазам Вани свою ладонь. — Вот маленькие семечки. Их мы посадим весной в землю, там они набухнут от влаги, из них появятся маленькие росточки. Росток поднимется вверх, потянется к солнцу, появятся корешки, которые питают стебель, и он окрепнет, вырастет большим, с красивыми желтыми листами вокруг круглой головы. Эта голова будет поворачиваться за солнцем, чтобы новые семечки росли, вбирая в себя тепло. Вот так из одного семечка появятся много новых. Каждому растению у человека есть своё место, как и всякому семечку.

По такому же принципу было построено обучение в интернате Семнитского. Главное — не заставлять, а пробудить интерес у крестьянских детей, дать им возможность увидеть результаты своего труда, собрать урожай на делянках, возделанных своими руками. Младшие ученики помогали старшим, а результаты их общего труда как нельзя лучше видны были на кухне интерната в виде изобилия всевозможных овощей за столом.

Демьян Апполинарьевич, небольшого роста, сухощавого сложения старик с редкой седой бородкой, носил пенсне и был скорее похож на «книжного червя», чем на любителя земледелия, но в нём удачно сочеталось и то и другое. Он преподавал детям русский язык, историю, литературу, арифметику и географию: в единственном лице — попечитель, преподаватель и воспитатель. Два подсобных рабочих и истопник (а заодно и повар) содержались на деньги попечительского совета, а прокормить себя ученики должны были собственным трудом. На грядках интерната росли гигантская морковь, удивительная свёкла с цветными окружностями в разрезе, диковинная капуста и много всякой всячины.

Здесь проводил одинокий старик свои опыты на земле, заодно учил деревенских ребятишек агрономии. Авторитет Семнитского среди местного населения был огромный, отдать своё «чадо» в его интернат считалось почётным.

Иван никогда не забудет своего второго отца, его негромкий, но глубокий надтреснутый голос, заставлявший вслушиваться даже эту деревенскую непоседливую ребятню: Ванятка частенько стоял на коленях под образами за свою излишнюю подвижность — это было самым строгим наказанием в интернате.

В его памяти сохранилась большая изба, рубленная из цельных брёвен, крытая железом, просторный класс с длинными скамьями вдоль узких столов, такая же столовая с русской печью и спальни, рассчитанные на десять человек каждая. Жилая часть Семнитского имела собственный вход и свою печь. Когда истопник напивался, ребята носили из пристройки дрова в комнаты к преподавателю, и он иногда угощал мальчишек своим чаем с конфетами, беседовал с ними, как со взрослыми, рассказывая об истории края, в котором они жили.

Ивану дороги были воспоминания о детстве, но он не пытался как-то связывать их с настоящим (сильно спешил жить — размышлять было некогда!). Хотя именно там, в детстве, мы становимся такими, какими дальше идём по жизни. Словно из посаженных родителями зёрнышек вырастает незримое растение «задачи действия», заставляющей положить на какое-то дело всю жизнь.

Нет, он не забыл, как бегал смотреть на подсолнухи, поворачивающие свои шляпки за солнцем, как держал в руках распустившиеся головки бархатцев — любимых цветов Петра Агеевича.

Каждый год весной отец, призвав на помощь Ванятку, сажал цветы перед домом, в палисаднике и во дворе. Теперь, в своей взрослой «директорской» жизни, несмотря на занятость, он находил время собственноручно разбить цветник перед домом: цветы, посаженные собственной рукой, будили в нём чувства человека, дающего жизнь чему-то прекрасному.

Не случайно он любимую кобылу, на которой разъезжал по полям ещё в Алешках, назвал Резедой. Теперь он ездил на Резеде-второй — приплоде состарившейся любимицы, — серой в яблоках, точной копии своей матери. Полуослепшая верная подруга и неизменная спутница в его рабочих буднях до сих пор стояла в стойле на его конюшне. Чего стоило сохранить лошадь в полуголодные годы, знает только он. Иван вывез её в Ульяновск, где она ожеребилась, и привёз в «Комсомолец», отбивая все попытки пустить её под нож. Теперь он разрешал сыну приходить в конюшню с кусочками мягкого хлеба: Борьке нравилось кормить старую лошадь из ладоней.

Шёл четвёртый год, как Иван обосновался здесь, в Новочигольском районе. Главное — он сохранил при эвакуации в Ульяновск рабочих непризывного возраста, скот и лошадей и за три года вывел совхоз в передовые по области.

В конце сорок шестого, в год рождения второго сына, Марчукова пригласили в обком, на торжественное совещание по случаю празднования «октября», и Иван ехал в Воронеж с лёгким сердцем: все планы по сдаче мяса и молока были перевыполнены с лихвой, а хлеба удалось собрать в три раза больше намеченного.

Стояла холодная погода со снегом, и Иван, кутаясь от ветра в высокий воротник кожаного утеплённого пальто, пробирался к улице Свободы.

Здесь, в полуразрушенном после бомбёжки трёхэтажном доме, жила сестра Зиночка, с пятилетним сыном Славкой. Славка появился на свет в сентябре сорок первого, в Алешках, в доме родителей. Муж Зиночки с первых дней войны ушёл на фронт и пропал, а сестра работала теперь в тресте молочной промышленности — она окончила по этому профилю институт в Пушкине, под Ленинградом.

Обычно, приезжая в Воронеж, Иван прихватывал сумки с провизией для сестры, которые заботливо собирала Паша. Он называл эти сумки «аргументами в пользу смычки деревни с городом». В этот раз он спешил и не успел прихватить «аргументы» с собой.

Марчуков прошёл мимо площади с памятником Ленину: обком восстановили, но кругом ещё полно было руин. Улица Свободы находилась в трёхстах метрах от обкома — удобнее не придумаешь. Иван свернул за угол и увидел в наступающих сумерках девушку с авоськой — она спешила к дому номер двадцать, где жила Зина. На ней были короткий кроличий полушубок, сапожки и полосатый шарф с такой же шапочкой, показавшиеся Ивану знакомыми.

Марчуков повыше поднял воротник, нахлобучил на глаза шапку, засунул руки в карманы пальто как можно глубже и поспешил вслед девушке. Её каблучки застучали энергичнее: с пустынной улицы она прошла в калитку на воротах и по дорожке среди битого кирпича поспешила к металлической лестнице, прилепившейся к изрешечённой осколками стене. Половина дома пребывала в развалинах, а на тыльной стороне сохранилась пожарная лестница: её пролёт шёл до второго этажа, заканчивался площадкой, затем поворачивал в обратную сторону, к третьему этажу.

Оглядываясь, девушка спешила к этой лестнице: единственный фонарь на углу слабо освещал развалины, девушка споткнулась, упала, поднялась и побежала к лестнице — незнакомец шёл за ней широкими шагами. У самой лестницы она слабо вскрикнула, потом громко закричала: «Помогите!», но каблуки не давали ей возможности передвигаться быстро — незнакомец настиг её и схватил за локоть. От страха Зина медленно осела на ступеньки, ей отказал голос, и она открывала рот, силясь что-то прокричать.

— Я здесь, иду на помощь! — радостно возвестил Иван, приподняв шапку с глаз.

— Фу. Ваня! Да разве ж так можно! У меня сердце чуть не выпрыгнуло!

Они поднялись на площадку на втором этаже, и Зина открыла ключом дверь.

Под дверью, поджидая мать, стоял Славка — кареглазый, с ангельским личиком. Иван вручил ему кулёк с конфетами, поднял его на руки и поставил на стол.

— Ваня! Чего придумал — на стол в ботинках! Ну, ты, директор, никак не меняешься!

Иван засмеялся, потом неожиданно закашлялся. Он прижал носовой платок к губам — сестра с укоризной глянула на него:

— Надеюсь, в этот раз ты сходишь в больницу?

— Схожу Зиночка, обязательно схожу!

В маленькой кухоньке, которая заодно была и прихожей, из кирпичей, набранных на развалинах во дворе, сложена небольшая печка с металлической трубой, вытянутой к окну. Здесь же, возле стены, припасены доски от разбитых ящиков. Дверь в единственную комнату с левой стороны открыта, в печке потрескивают дрова.

Иван подошёл к печке, которую они вместе с братом Лёней поставили на кусок металлической брони, протянул руки к горячим кирпичам.

— Зиночка, Лёня давно был?

— В сентябре приезжал. Ты бы съездил к нему, поговорил с ним.

— Зинуля, говорил не один раз, предлагал хорошие должности и у себя, и в Воронеже. Сильно обиделся он! Ты знаешь его характер.

Трёх погибших на войне братьев не вернёшь, а вот Лёнина жизнь оказалась изломана. Забегая вперёд, можно остановиться на судьбе этого талантливого человека. Война не дала ему окончить Лесотехническую академию в Ленинграде. В рядах защитников города он провёл все девятьсот дней блокады. Занимался организацией возведения оборонительных сооружений, работал в штабе фронта, был ранен. В офицерском звании вышел в отставку с инвалидной пенсией, поехал на родину и застрял в родном селе. Его комнатка в коммуналке на Моховой в Ленинграде была отобрана «за отсутствием съёмщика». Лёня женился в родной деревне да так и остался жить при стареющих родителях. Затем он устроился учителем в школу — единственное трёхэтажное кирпичное здание на селе, построенное земством ещё в 1909 году. Здесь непримиримый Лёня вошёл в конфликт с директором школы, для которого приусадебный участок при школе стал собственной вотчиной и прибыльным делом. В результате бунтарь стал выращивать цветы, размышлять о несправедливостях жизни и почитывать труды по философии, к которой тяготел с юности.

Частенько он рассказывал Ивану о «страшном, неправедном мире, в котором мы живём» и приводил высказывания Марка Аврелия: «У нас нельзя отнять прошлого, потому что его нет. Нельзя отнять будущего, которого мы не имеем и даже знать не можем. А вот настоящее. Это как раз то, о чём мы меньше всего заботимся».

Раздумывая в одиночестве над несовершенством мира, Лёня решил внести лепту в его исправление и в начале шестидесятых годов написал в областную газету статью о том, как может человек, всю жизнь проработавший в колхозе, прожить на пенсию в тридцать рублей. Он составил подробную калькуляцию стоимости продуктов, и получилось, что, по самым скромным меркам, прожить на неё можно две недели.

В один из дней с горы спустилась чёрная «Волга» и остановилась рядом с домом Марчуковых. Во двор собственной персоной вошёл первый секретарь райкома со своею свитой. «Неправильный, — говорит он, — расчёт у вас, гражданин хороший, получается. Вы не учли, что у нас медобслуживание бесплатное». Тогда Леонид ему отвечает: «Хорошо, вот прошло у меня две недели, деньги кончились. Но за это время, слава богу, я не заболел. Так, может, мне пойти в больницу и колбасы выписать?»

«Не занимайтесь демагогией!» — изрёк начальник и укатил. Лёня потом рассказывал: «Это называется у них: разъяснить народу. Ведь всё-таки я фронтовик, пенсионер по инвалидности, поэтому и удостоился!»

И пришёл Леонид к мысли, что партия — спрут на народном теле и что её необходимо упразднить. Мысли, как известно, всегда просятся на бумагу. И Лёня изложил их, с присущей ему скурпулёзностью, в общей тетради. Делал всё это он со всевозможными ссылками, фактами, с цитатами. Труд получился достойный, аргументированный, с непреложным выводом о роспуске существующей партии и создании новой — партии реформ.

С этим трудом Леонид отправился в Москву, и не куда-нибудь, а прямо в ЦК. Он справедливо считал, что если осудили Сталина, значит, найдётся кто-то, кто захочет взглянуть правде в глаза. Многие гении не были лишены наивности, но не до такой степени. Сохранился рассказ самого Лёни, побывавшего в лабиринтах ЦК. Чиновник, читавший его тетрадь при нём, краснел, бледнел, вытирал лоб платочком, потом вызвал ещё двоих. Пришли к выводу: «Надо разобраться!»

Ему предложили подождать в приёмной, потом пригласили пройти, и уже в коридоре его ожидали люди в белых халатах. Они объяснили по дороге, что ему необходимо отдохнуть, подлечиться и что это — лучший для него вариант.

В палате койка Лёни оказалась рядом с койкой молодого инженера-механика из Тамбова. Тот тоже додумался составить бюджет для семьи с двумя маленькими детьми на его зарплату. Были люди из Сибири и с Дальнего Востока, и все они поверили новой власти, клюнули, как говорится, на удочку.

Доктору Лёня сказал, что дома больные старики остались, что уезжал на один день. К его удивлению, доктор отнёсся к нему благожелательно. Он сказал: «Да, я понимаю, может быть, Вы погорячились? Чего ни бывает! Если Вы письменно откажетесь от ранее написанного Вами, то поедете домой».

Леонид написал, что ошибался и раскаивается, и его отвезли на вокзал и посадили на поезд, заранее купив билет.

Так он и жил с родителями, выращивая овощи и цветы. В колхоз идти отказывался, не хотел работать и в хозяйстве Ивана. Человек эрудированный, образованный, начитанный — тем не менее, не хотел слышать ни о каком трудоустройстве в госучреждение.

Леонид из всех братьев выделялся могучим телосложением, немногословностью. Читал он много, любил играть в шахматы. С одной стороны, для родителей было неплохо иметь под боком хоть одного сына, с другой — все Марчуковы были единодушны: человек талантливый не должен хоронить себя в затворничестве. Но Леонид твёрдо стоял на своём: все уговоры были бесполезны!

И в этот осенний вечер сорок шестого года Зиночка вновь вела разговор о Лёне, и Иван в который раз обещал повлиять на брата. За ужином она рассказала, что получила письмо от Жоржа: он служит на Дальнем Востоке, в Переясловке, штурманом полка. С Галкой расходились («Ты же знаешь Галку, вытворяла без него бог весть что!»), но потом сошлись снова, у них подрастает дочь Римма, собираются завести ещё одного ребёнка.

— Зиночка, вот ты всё о братьях печёшься, а сама-то как? Трудно, поди, одной? Хоть бы сходила куда!

— Ходим изредка со Славкой к Мильманам. Какие милые люди! Я таких не встречала. Нина Андриановна — та ко мне как к дочери, хоть и старше не намного.

— А как Давид? Летает? Шевелюра такая же, больше моей?

— Давида Ильича, как и тебя, дома не бывает. Ты — как ветер в поле, а он воюет с ветрами в небе. Спрашивал о тебе.

— Завтра обязательно к ним зайду! Иногда гляну в небо на самолёт — аж сердце защемит! Это Мильман приобщил меня к небу. Никогда не забуду, как прыгал с парашютом, когда учился в СХИ. Да уж видно судьба моя в земле зарыта! Но так хочется снова подняться в небо! Может, уговорю Давида?

Не знал Иван, что меньше чем через год он поднимется в небо, но при обстоятельствах, которых никак не мог представить.

* * *

Случилось то, что Иван никак не ожидал. На торжественном собрании первый секретарь обкома вручил ему орден «За трудовую доблесть» и объявил о присуждении денежной премии за «значительные успехи» и перевыполнение плана по «основным показателям».

Столько поздравлений от коллег Иван никогда не получал. Подходили пожать руку совсем незнакомые люди, объявились сокурсники по институту, работавшие теперь в разных районах области и в Воронеже, в управленческих учреждениях. Многие это делали искренне, а многие — в особенности руководители соседних колхозов — с непонятными ухмылками. Пройдёт много лет, прежде чем Иван поймёт: лучшее место не впереди, а в «середнячках», когда тебя и не ругают, но и не хвалят. Оказывается, в серединочке — место теплее, надёжнее.

Тогда же он искренне радовался успеху. Накупил шампанского, конфет, решил отпраздновать награду вечером, вместе с Зиночкой, у Мильманов. Тем более, Давид Ильич был дома. Но днём ещё предстояло нанести визит директору треста совхозов Константину Семёновичу Ярыгину. «Ка — эС» — как звали главу треста сами сотрудники — боевой полковник, демобилизованный после ранения на фронте, отчаянный сквернослов и заядлый курильщик, человек открытый, с боевым духом, имел привычку говорить в глаза всё, что думал, не только подчинённым, чем и снискал себе уважение среди директорской братии совхозов области.

Многим он помогал и советом, и делом, а многих и прошибал пот на ковре перед его столом. Иван не ожидал каких-то неприятностей и с лёгким сердцем открыл дверь его кабинета.

— А, Марчуков! Ну, заходи, заходи! — услышал он знакомый прокуренный голос.

Большинство обладателей таких кабинетов делали вид, что заняты, и не сразу обращали свой взор на посетителя. Ярыгин не из тех! Он отослал секретаршу с бумагами и чиновника своего ведомства: «Зайдёте попозже!»

— Ну что, Ваня, говорят, ты у нас герой? — улыбнулся Ярыгин в седые, пожелтевшие от курева усы. И сейчас он держал в зубах потухшую папиросу, правая его рука, без пальцев, засунута была за отворот полувоенного френча.

— Герои, Константин Семёнович, на фронте были. А я — лошадь ломовая!

— Ну, ну. не скромничай. Поздравлю! Нам такие как ты нужны! Только вызвал я тебя не ради поздравлений. Жалуются на тебя, понимаешь. Тут у меня целая папка накопилась.

— Жалуются известно кто, Константин Семёнович! Не даю жизни лодырям, ворам, пьяницам.

— Да если бы только эти! Руководители соседних колхозов сигнализируют, что отбираешь рабочие руки.

— Они виноваты сами: людям за работу надо платить! У меня столовая, где вкусно накормят за копейки, за хорошую работу я плачу достойно, но по существующим расценкам. Всё, что сверху, — натурпродуктом, для поощрения.

— Всё так, я тебя ни в чём не виню. Но. у колхозов — другая песня. Мой тебе совет, ты их — не тронь! Иначе будут у тебя неприятности, могут написать и в обком. Создавай свою рабочую силу, сейчас многие в поисках сытой жизни двинулись из города в село.

— Хорошо, Константин Семёнович, учтём!

— Как у тебя с коневодством? Сверху требуют поставок и для армии, и для хозяйства.

— Завёз племенных, с Хреновского конезавода. Растим молодняк. Много не обещаю, но план выполню, исходя из возможностей.

— Здесь ты, Ваня, хитрец, мать твою! Для себя чистокровок держишь, барствуешь?

— Константин Семёнович, пяток кобылок держу. Выезд организовал и даже небольшой ипподром планирую, рядом с Орловским манежем. Есть что показать, приезжайте в гости!

— Слышал, и арабскую кровиночку имеешь!

— Вороная, Аргентиной зовут. Огонь лошадь! Приезжайте, я и «качалки» для заезда раздобыл.

Иван знал, что «заезд» — слабость Ярыгина, что он, когда бывает в Москве, тайком посещает столичный ипподром. Коневодством в стране заправлял маршал Будённый, и конезавод в Хреновом, а также всё поголовье орловских рысаков были под его пристальным вниманием.

Вечером Марчуков забрал Зиночку и Славку, и они отправились на улицу Студенческую, к Мильманам. До улицы Кольцовской было недалеко, здесь они сели на трамвай и через три остановки вышли. Многие дома лежали в развалинах, и центр города, где жила семья лётчика, не был исключением. Дом, где жили Мильманы, не пострадал, и здесь успели навести порядок во дворе. Ветви старых клёнов летом своей сенью покрывали лавочки во дворе, а сейчас деревья стояли голыми, покачивая в свете фонарей чёрными ветками.

Давид Ильич открыл им дверь, подхватил Славку на руку, из-за его спины выглядывала Нина Андриановна, радостно провозгласившая:

— А вот и наш герой труда и сопровождающие его лица!

Чёрная шевелюра Мильмана, зачёсанная назад, кое-где начала седеть, обычно она рассыпалась по обе стороны его лица, и Давид ладонями проводил по голове, восстанавливая причёску. Сейчас на волосах его была сетка. Под шевелюрой — огромные голубые глаза, мясистый нос, полные губы. Его крупная фигура занимала всё пространство прихожей. Эта потёртая кожаная куртка, знакомая Ивану с довоенных лет, казалось, не снималась им никогда. В квартире было прохладно, Славку решили оставить в пальто.

Сетка, накинутая на волосы Давида, свидетельствовала о том, что он допущен на кухню к нарезанию продуктов. Ниночка была щепетильна в вопросах санитарии: не дай бог волос окажется на тарелке.

Чета Мильманов — антиподы. Ниночка небольшого росточка, подвижная, не замолкающая ни на минуту. А Давид — медведь-молчун, за него говорили выразительные глаза-прожекторы. После какого-то лётного инцидента, о котором он Ниночке не обмолвился ни словом, эти «прожекторы» стали часто моргать, непроизвольно, особенно когда он волновался.

Иван подначивал друга: «И как ты медкомиссию проходишь? Наверно, все врачи — женщины? Девушки это любят, а как тебя начальство переносит?»

В гостиной, рядом с пианино, стоял накрытый белой скатертью стол. Хоть и шёл лихой послевоенный год, но были здесь и капуста квашеная, и солёные огурчики, и маринованные грибочки «от Нины Андриановны», паром исходила варёная картошка.

Зиночка прихватила с собой деревенской колбасы, которую Ваня привозил в прошлый раз, да ещё шампанское и шоколадные конфеты, добытые Марчуковым в обкомовском буфете.

Иван угощал конфетами Славку и Алика, восьмилетнего сынишку Мильманов, ровесника Бори. Тот был весь в отца, серьёзный, с надутыми губками, но лицом более похожий на светловолосую Нину. Хозяйка включила радио, передавали новости: «Сегодня в столице нашей Родины Москве состоялся парад войск.»

— Все к столу, все к столу! — командовала Нина Андриановна.

Алик отправился в свою комнату знакомить Славку с игрушками, взрослые сели за стол. Шампанское запенилось в бокалах, и Нина, опережая мужчин, сказала:

— За нашего героя-директора! Быть ему большим человеком!

— Нет, так, друзья, не годится! Сначала выпьем за наш светлый праздник, за парад на Красной площади! Почти тридцать лет мы живём без царизма!

— Что ж, за парад, так за парад! — помаргивая глазами, сказал Мильман.

Все выпили до дна и принялись за еду. Ваня налегал на селёдочку, которую Нина раздобыла на чёрном рынке.

— Ну, теперь за медаль! А кстати, где она? Показал бы. — наседал на Ивана Давид.

— Ба! А я её на «Свободе» оставил! Да чё там медаль! Главное, премию обещали, так что будет повод ещё раз обмыть. Ну, тогда уже у нас дома — никуда не денетесь, милости просим. Не всё тебе, Давид, в самолёте сидеть! Приедешь, Аргентину в «качалку» запрягу, пронесёт с ветерком, что на твоём аэроплане!

Выпили за хозяев, за Зиночку и Пашу, за родившегося Саньку. И, как это всегда было, когда приходил Иван, Нина встала из-за стола, прошла к роялю. Полились чудные звуки «Лунной сонаты». Потом Нина перешла к Шопену: умиротворяющая мелодия «сотворяла в душе элегию», как любил говорить Иван.

Закончив играть, Нина повернулась на вращающемся стульчике к гостям, и все зааплодировали.

— Ваня, твой выход!

— Да, да, Ваня — «Дремлют плакучие ивы.»! — поддержала Зина.

Иван не любил, чтоб его упрашивали, пел всегда с удовольствием, но не стал выходить к инструменту, предпочитая петь, сидя за столом.

— Как жаль, что нет Пашуни! Помощники у тебя слабые! — вздохнула Нина. Действительно, голосом в этой компании больше никто не обладал, Давид даже и не пытался петь, а Нина с Зиночкой могли только тихонько подпевать.

Нина проиграла вступление к романсу, и Иван, откинувшись на спинку стула, запел:

Дремлют плакучие ивы,

Тихо склонясь над ручьём…

Струйки бегут торопливо,

Шепчут о чём-то былом.

Шепчут, всё шепчут…

О чё-о-о-м-то былом…

Думы о прошлом далёком мне навевают они.

Сердцем больным, одиноким рвусь я в те прежние дни…

Рвусь я, всё рвусь я …

В те пре-е-е-жние дни!

Где ж ты, родная, далёко?

Помнишь ли ты обо мне?

Так же, как я, вспоминаешь, плачешь в ночной тишине?

Плачешь, всё плачешь …

В ноч-но-о-й ти-шине!

Голос у Ивана был не сильным, но проникновенным, глубоким. Он, как говорили, пел не горлом, а грудью. Это был «второй» голос, хорошо поставленный ещё в церковном хоре. Романс закончился, снова все зааплодировали, а у чувствительного неразговорчивого Давида мелькнула в уголке глаза слезинка.

— «Белую акацию», Ваня. «Белую акацию»! — запросила Зиночка.

Пели белогвардейский романс, каким считался «Белая акация», вспоминали таинственные превращения, которые претерпел романс в годы гражданской войны. Неизвестно кто заменил в песне темп на маршевый, и, с новыми словами, лирический романс о любви двух сердец под белыми акациями зазвучал так: «Слушай, рабочий, война началася! Бросай своё дело, в поход собирайся!»

Мало этого, немцы перед началом войны использовали романс в своих целях: двадцать второго июня ночью фашисты передали в эфир эту музыку, превратив её в пароль для наступления.

К концу вечера распелись все сидящие за столом, и даже Давид стал не в такт подтягивать за остальными. Иван спел «На Кубе…» и ещё несколько русских романсов. Ниночка опять сетовала, что с ними нет Паши.

«Насытились тела и души, и уж ко сну пора, клонится голова!» — продиклами- ровал Иван и закашлялся.

— Как со здоровьем, Ваня? — поинтересовался Давид. — Если что беспокоит — у меня есть врач знакомый, очень хороший.

— Его к врачам не загонишь! Обещал сходить в областную, к фтизиатру, а сам взял билет на утренний поезд, — ответила за Ивана Зиночка.

* * *

Иван ехал в поезде домой и размышлял о своих недоброжелателях, пишущих «наверх» жалобы. В глубине души он считал, что все советские хозяйства на земле, включая и колхозы, должны перейти на денежное вознаграждение за труд, что платить работающим на земле надобно и за качество труда. Ведь труженики земли хотят иметь не только продукцию, полученную от урожаев, но и хорошую одежду, радиоаппаратуру и приличное обустройство жилья. Вернувшиеся с войны мужики прошли всю Европу и увидели то, чего лучше бы им не видеть. Только и слышны были разговоры о том, как «там у них». Многие подробности Иван узнал и от Володи, Пашиного брата, закончившего свою войну в Вене.

Но он трезво оценивал «существо момента» и даже не пытался высказываться в этом отношении с «высоких трибун». Он регулярно читал газеты и, как член партии, был обязан не только поддерживать генеральный курс, но и активно внедрять его в жизнь.

А газеты пестрели в это время гневным осуждением «отщепенцев» разного рода. Шла борьба с теми, кто стал на «линию наименьшего сопротивления» и потакает желаниям меньшинства, борьба с «обезличкой и очковтирательством». Поднять колхозы с колен после войны многим было не по силам, поэтому зачастую выполненные планы были только на бумаге…

Ему многое удалось только потому, что он начинал с самого необходимого: открыл столовую для работников, где можно было бесплатно пообедать, решил для многих проблемы жилья, стал запасать лес для строительства новых домов, — и люди сразу потянулись в совхоз, к работе, где были видны какие-то перспективы…

Он собирал лучших работников по всей округе, прижал воров и пьяниц. Наконец, он открыл начальную школу, где учился и его Борька. С каким нетерпением сын дожидался, когда наступит этот день — первое сентября! А родителям было радостно смотреть, с каким упоением он носился с книжками и портфелем.

Может, его дети пойдут по его стопам, и, может быть, для них уже не будет войн, и они в будущем совершат такое, что ему и не снилось?

Глава 18. БОРЯ МАРЧУКОВ: «ДАЛЁКАЯ ВОЙНА… РОДИНА: ЧТО ЭТО СЛОВО ДЛЯ МЕНЯ?» (из воспоминаний)

Это были мои первая зима и первый новогодний праздник, которые я запомнил.

Игрушек почти не было, но нашлись какие-то открытки, бумага, кусок картона, и я часами увлечённо вырезал разноцветные флажки: сгибая пополам каждую полоску, прятал в сгиб нитку, склеивал половинки мылом — клея не было — получались красивые гирлянды.

Не один десяток новогодних праздников остались в прошлом, подробности большинства стёрлись в памяти, но тот, самый первый, запомнился как символ моей новой, счастливой жизни.

Недавно обнаружил в ящике связку старых, поблёкших флажков, вдохнул чудом сохранившийся, щелочной запах того, «военного», мыла, живо вспомнил конец сорок третьего года.

В нашей гостиной объявилось разлапистое, зелёное чудо — пушистая сосенка, с пахнущими смолой, клейкими кончиками веток. Я сам развесил на ёлке-сосенке самодельные флажки да несколько игрушек, сохранившихся с довоенного времени. Под ёлку откуда-то отец притащил Деда Мороза — тоже довоенного.

Никогда больше я не вдыхал такого густого хвойно-смолистого запаха. Никогда ёлка не казалась мне такой красивой.

В последний вечер сорок третьего спать мне не хотелось, я сидел за столом вместе с мамой Аней и Марией Фёдоровной. Отца не было, скорее всего, он Новый год праздновал в правлении.

Я не слушал разговора женщин, смотрел на ёлку и думал о том, как хорошо жить здесь, где зимой много снега, растут ёлки и сосны, как жаль, что далекодалеко, в ауле, теперь ветер свистит и гонит песок, Абдунаби, дедушка и бабушка сидят на ковре при свете коптилки, и у них нет ёлки.

— Мама, — сказал я, — давай позовём к нам Абдунаби, дедушку, бабушку, пускай приезжают..

Мама засмеялась:

— Что ты, Боренька. Это очень далеко — вспомни, сколько мы ехали. Да и потом — идёт война.

Подперев кулаком щеку, мама Аня печально смотрела, как Мария Фёдоровна собирала карты.

— Тётя Маша, а бывает, что карты врут?

— Бывает, Анечка, бывает. — охотно соглашалась Мария Фёдоровна. — А мы вон чего, мы чичас по-другому.

Запалив свечу, она загасила лампу, потом скомкала лист бумаги, положила на чистое блюдце, поднесла его к стене и подожгла — на стене заплясали тени. Женщины притихли, мама смахнула слезу, и мне тоже стало грустно. Не было никаких вестей от второй моей мамы, не было вестей и от моего дяди Володи…

Мария шептала что-то, но нельзя было разобрать ни единого слова — ей не было вестей от мужа.

Что можно было увидеть в мерцаниях тлеющей бумаги, в отсветах и тенях на стене?

Наверное, тысячи женщин по всей России так же гадали в эту ночь, затаив дыхание, следили за пламенем, пытаясь увидеть на стене хоть какой-то отблеск надежды на жизнь близких, воюющих на фронте…

Я разбирал книжный хлам, пылившийся на чердаке нашего деревенского дома, и вдруг сердце моё дрогнуло — будто встретил родного человека, которого знал и любил ещё мальчишкой.

Я держал в руках свою первую книгу, которую когда-то прочитал самостоятельно от корки до корки, с которой не расставался до школы и после того как начал учиться. Это был сборник рассказов, стихов, сказок и загадок для детей, посвящённый новому, сорок четвёртому году.

Страницы книги были словно опалены дыханием войны: рядом с вечными на все времена радостями детства — ненависть к недобитому врагу, которого тогда я представлял смутно, только по картинкам и карикатурам.

Я подолгу рассматривал картинки, они были так похожи на то, что я видел из саней зимой, когда отец брал меня с собой прокатиться.

Огромная луна висит в морозном круге над заснеженной степью, по которой, теряясь вдали, вьётся, убегает санный путь, а по нему — уже далеко — одиноко трусит лошадка, запряжённая в сани. Рисунок этот словно был переведён в слова, напечатанные тут же. И то и другое так соответствовало друг другу, включая мои личные впечатления от поездки с отцом, что врезалось безотчётно и в сердце, и в память.

Чудная картина,

Как ты мне родна!

Белая равнина,

Полная луна.

Свет небес высоких,

И блестящий снег,

И саней далёких Одинокий бег.

Когда я заново, спустя годы, прочитал эти строки, мне показалось, что я всю жизнь чувствую власть над собой этих коротких строчек, и она остаётся такой же, как власть луны, равнины, дороги — на той незабываемой картинке в книжке моего детства, и в моём сознании.

Сказка Евгения Шварца «Два брата» меня завораживала, заставляла неметь:

«Деревья разговаривать не умеют и стоят на месте как вкопанные, но всё-таки они живые. Они дышат. Они растут всю жизнь. Даже огромные старики-деревья и те каждый год подрастают, как маленькие дети.»

Каждый раз я переставал дышать в том месте, когда Старший выгонял Младшего — неодетого! — из дома в тёмную морозную ночь. Мне чудилось, что я отчётливо слышу, как Младший стучит кулаками в дверь. Старший решил прочитать всего пять строчек «Приключений Синдбада-морехода», а потом пустить Младшего домой, но зачитался и позабыл о нём. И я чувствовал его ужас, с каким он кинулся во двор…

«Стояла тёмная-тёмная ночь, и тихо-тихо было вокруг. Брат пропал бесследно. Свежий снег запорошил землю, но и на снегу не было следов Младшего. Он исчез неведомо куда, как будто его унесла птица Рок.»

Мне было до слёз жаль обоих — и бедного Младшего и несчастного Старшего, с его раскаяньем: «Ах, если бы время можно было передвинуть на два часа назад!»

Магически действовало на меня и стихотворение, которое я выучил наизусть:

Ты каждый раз,

Ложась в постель,

Смотри во тьму окна

И помни, что метёт метель

И что идёт война.

Тогда я был уверен, что эти слова обращены именно ко мне, именно эти пять строчек не давали мне забыть, что война идёт, что там, на войне, мать, которая меня родила.

Ложась спать, я невольно поворачивал голову к окну. Сквозь морозные узоры на стекле я вглядывался в проступающую черноту ночи, слушал завывание вьюги и представлял занесённую снегом степь и лежащих на снегу бойцов. Перед отъездом мать пела у моей кровати: «Тёмная ночь, только пули свистят по степи.»

Но вот пришла весна, российская весна, которую я не помнил и которую мне заново приходилось открывать.

В парке, на большой поляне, поросшей пронзительно зелёной молодой травой, принаряженные бабы, пожилые мужики, парни и девушки толпятся возле выделанных из цельного куска коры лубков, которые установлены с наклоном. На вытоптанные в траве пятачки скатываются разноцветные, красочно разрисованные яйца. Девушки и женщины по случаю Пасхи одеты в пёстрые ситцевые платья, парни допризывного возраста красуются в хранимых со старых времён отцовских кумачовых, голубых, белых рубахах-косоворотках.

Тут мало кто верил в бога, но в парк все приходили охотно — то была весёлая увлекательная игра, участие в которой принимали и мы, дети.

Ранней весной, когда ещё холодная почва пропитана влагой, бегая повсюду, мы мяли её голыми пятками. В чернозёме быстро протаптывались тропинки, мягкая земля пружинила под ногами. Мы не замечали ни воздуха, ни земли — у нас были свои, мальчишечьи заботы.

И только потом, в зрелой жизни, мне вспоминалось податливое, грузное тело родной земли, готовое родить; что ж, мне довелось узнать и другую землю — твёрдую как камень, изнывающую под гнётом песков и солнца, но, тем не менее, и там жили люди, и это были люди, о которых я до сих пор храню память.

В моей памяти остался навсегда огромный парк, по левому краю от нашего дома стоят могучие тополя — за каждым из стволов могла спрятаться ватага ребятишек. Тропинка под тополями то здесь то там схвачена, словно узловатыми пальцами, толстыми змееподобными корнями. Запрокинешь голову — высоко, под синим небом, едва разглядишь вершины тополей, будто не облака плывут мимо, а парят в вышине эти высоченные мачты. А рядом, прямо перед тобой — заскорузлая, вся в морщинах, глубоких бороздах, толстенная кора. Кажется, стояли эти старцы здесь всегда и будут стоять, наверное, после нас.

«Деревья разговаривать не умеют.» — как жаль!

По окраине парка до самого пруда тянется глубокая канава, за которой — вал, обсаженный вишнёвыми деревьями. Перебраться через ров нам ничего не стоило, и вот они уже под рукой — шершавые, с шишками янтарного клея, толстые стволы в густых кронах, словно окраплённых спелыми до черноты вишнёвыми ягодами, наполненными ароматным соком, от которого наши рты и руки делаются красносиними.

За валом — яблоневый сад, и слухи о сторожах стреляющих солью, только притягивали нас. Набеги наши начинались, как только появлялись ещё зелёные, кислые на вкус яблочки. Но как сладко было прятаться в зарослях, красться к ближней яблоне, а потом что есть духу уносить ноги, кубарем катиться в канаву и нестись к спасительным сараям.

Сторожа гоняли нас, как надоедливых птиц, но не помню, чтобы кто-то от них пострадал. Скорее всего, отец просил охранников не трогать мальчишек.

От центрального въезда в парк уходит вглубь жасминовая аллея, она отделяет сад от поляны, на которой собирается народ во время праздников. В два широко отстоящих друг от друга ряда идут высокие, густые кусты — в них очень удобно прятаться. Во время буйного белого цветения густой дурманящий запах кружит голову; над цветами жужжат пчёлы.

Однажды в самом конце парка расположилась воинская часть. Палаточный городок, с ровными, как по ниточке расставленными рядами палаток, затмил все наши игры. Целыми днями мы болтались поблизости, наблюдая за солдатами и командирами, одетыми в новенькую тёмно-зелёную форму. Военные угощали нас кто чем мог. Мы же горящими глазами смотрели на кожаные ремни, погоны и оружие, примеряли их пилотки и фуражки.

Когда опустела поляна, как опустела и какой тусклой сделалась наша жизнь!

Этому событию предшествовали возвращение навсегда моей настоящей, военной, мамы и отъезд той единственной мамы, к которой я привык и которую любил. Мама Аня вышла замуж и уехала, а я долго не мог с этим смириться. Пусть «военная» хороша и — всем на зависть — красива, но лучше бы — были рядом обе.

И ещё новость: пришло письмо из далёкой Австрии, от дяди Володи. В нём фотография с надписью: «Смотрите, вспоминайте, никогда не забывайте!». Молоденький солдатик, гвардии рядовой с орденами и медалями на груди.

И, наконец, пришла весть о победе.

Я глядел на взрослых, танцующих в парке под патефон, стоящий в траве. Среди них — отец с матерью. Все до слёз радовались долгожданному окончанию войны, и я старался радоваться вместе с ними. Я не мог понимать всего значения победы, но всеобщая радость заражала, хотелось добавить к ней и своё умение веселиться, сделать всем что-нибудь хорошее.

Я переходил от одной группы к другой — где пели, где плясали, смеясь и плача, — и услыхал, как соседский мальчишка Иван Громов пел «Яблочко». Живо припомнил слова, которые мне когда-то напел в Алешках Семён. Иван пел явно не то!

Возле патефона отец принялся переворачивать пластинку, и в этот момент, желая повеселить всех и заполнить паузу, я принялся петь, отбивая дробь ногами:

Эх, яблочко, куда ты котисся,

Попадёшь милой в рот — не воротисся!

Эх, яблочко, да на тарелочке,

Надоела мне жена, пойду к девочке!

Реакция слушателей для меня была полной неожиданностью: все как-то притихли, а маму я видел такой впервые в жизни — сдвинутые к переносью брови, сверкающие глаза. Я ждал похвалы и ничего не понимал: что произошло? Смутно почувствовал, что виноваты слова песни, но что в них такого? Может, я плохо спел?

Отец тут же разрядил обстановку шуткой, все засмеялись, веселье продолжалось, только мама весь вечер сидела грустная, на глазах у неё появлялись слёзы, на которые никто не обращал внимания: сегодня плакали все!

Всё лето я прожил в радостном ожидании: мне исполнилось семь лет, и теперь- то уже наверняка меня примут в школу!

И действительно, осенью я с другими мальчишками отправился в школу, гордо сжимая ручку портфеля. Вся школа помещалась в одной классной комнате, где стояли два ряда парт. (Но какое это имело для меня значение — это была моя первая школа!).

Обучение велось одновременно: первый класс помещался с третьим, второй — с четвёртым. Пока первоклашки занимались чистописанием, рядом у третьего класса шёл другой урок. Со всеми управлялась одна старенькая учительница. В каждом классе не набиралось и десятка учеников.

Спустя десятки лет мне кажется, что давно уже всё вымерло, превратилось в прах, в золу, но оглянусь назад — детство моё выглядит отчётливо, выпукло, и я нет-нет да возвращаюсь к нему, чтобы почерпнуть чистой воды. Чистый родник детства. Глоток из него даёт мне новые силы жить и верить.

Глава 19. РЕАЛИИ — И ФАНТАЗИИ НА ВОЛЬНЫЕ ТЕМЫ

Паша покормила сына, и он сразу же уснул. Она готовилась положить его в кроватку, когда забежал Борька из натопленной кухни:

— Мама, ну дай подержать Саньку! Я не уроню, ей-богу!

— Держи. Аккуратненько! Ну, всё, хватит, видишь, он уснул. Что за малыш! Ест, да спит, да пелёнки пачкает! Хоть бы заорал ради приличия. Тьфу, тьфу — не сглазить бы! Ты уроки сделал?

— Да, мама! Ты же знаешь, я сразу после школы делаю.

— Ну ладно… Папа вот-вот должен приехать, сегодня он будет проверять твои уроки.

На кухне готовился праздничный ужин: весь совхоз уже знал о награждении директора медалью, а всего коллектива — переходящим знаменем. Иван звонил в правление, чтобы заказать машину на станцию. Мария Фёдоровна (та, с которой Паша везла Борьку из Манкента) накрывала столы для руководства и передовиков в столовой, которой она заведовала. Но Ваня всё равно захочет чего-нибудь домашнего, поэтому Феклуша жарила его любимые котлеты, и запахи доносились в комнату.

Паша отложила томик «Тихого Дона», подошла к окну, чтобы открыть форточку. Иван вечерами читал Шолохова вслух, и все домочадцы: Мария Фёдоровна, Феклуша, Борька, — а также гости (часто заходили Зотовы), — рассевшись в комнате на двух диванах, слушали.

На улице стояла сырая промозглая погода, дул пронизывающий ветер, но свежий воздух был ребёнку необходим: Паша повернула защёлку на форточке, и она неожиданно осталась у неё в руке — выпали шурупы. Порыв ветра резко распахнул внушительного размера форточку (внутренняя была приоткрыта), и на занавесках вздулись пузыри холодного воздуха. Паша поняла, что ей нужны молоток, гвоздь и кусок проволоки, чтобы всё исправить и оставить форточку открытой ровно на столько, сколько нужно для притока свежего воздуха. Потом Иван сделает как надо.

Она отправилась за инструментом.

Меж тем на занавесках творились странные вещи. Два воздушных пузыря прогуливались вдоль тяжёлой портьеры, беседуя друг с другом. Их разговор не могли слышать люди, разве только грудные младенцы, но вся беда в том, что у младенцев в памяти потом ничего не оставалось…

А разговор был любопытный!

— Амелия! Я совершенно замёрзла сегодня на улице! И почему нас не послали работать на Цейлон? — говорила одна «воздушность», на что другая отвечала:

— Розенфильда, нет разницы, где работать, вот только Создатель явно перестарался. Зачем нам нужно быть чувствительными к холоду? Он полагает, что таким образом мы будем лучше понимать людей, здесь живущих, и мотивацию их поступков. Когда я забираюсь внутрь к кому-то, то стоит мне побыть там пару дней, я уже знаю о своём подопечном всё: как течёт его кровь в сосудах, чем дышат его тело и душа и даже то, что сам о себе не знает обладатель того и другого. Вот, например, Феклуша: эта особа имеет младенческий интеллект! Целыми днями она готовит еду, стирает, гладит, топит печь. Тихая, покладистая — слова от неё не добьёшься. А ты знаешь, какими ругательствами она обкладывает тех, кто ей не по нраву? Стоило тут одному плохо отозваться об Иване — она целый час поливала его русским отборным матом, не произнеся вслух ни одного слова! Но через час в её памяти, как на магнитной ленте, всё уже стёрлось, она всё забыла и была готова переваривать новые раздражители. Если бы ты знала, что ей снится во сне! К ней приходит почти каждую ночь красавец-принц, и этот принц лицом похож на Ивана. Да, он подобрал эту сироту, пристроил, и теперь она не знает что такое голод и холод.

— Ну, это в духе Марчукова! Он подбирает всех обиженных судьбой, помогает им. Потом многие из них делают ему гадости, но его и этим не проймёшь — он такой, и всё тут! Это мой объект, уж я-то за него отвечаю!

— Если отвечаешь, то почему не позаботилась о его здоровье? — съехидничала Амелия. — По-моему, у него никудышные лёгкие.

— Ты что, забыла инструкцию? Старик категорически запретил вмешиваться в жизненные циклы людей. Процессы должны протекать естественным путём, повинуясь её величеству Генетике. Организм должен сам бороться за жизнь или умереть! В какие-то моменты жизни — другое дело. Я сопровождала повозку, когда Иван вёз малыша с Пашей из больницы. Ему из этой пукалки, которую он называет револьвером, было бы ни за что не отбиться от стаи голодных волков. Пришлось вмешаться! Плотный сгусток воздуха влетает волку в пасть, и его переворачивает на спину. Несколько часов он лежит обездвиженный, затем встаёт как ни в чём не бывало, забывая о том, что ещё недавно был голодный. Ой, какая мягкая эта портьера, и как здесь тепло! Амелия, не забывай, что главное для нас — вот эти подрастающие два мужичка, которых нам с тобой сопровождать по жизни. Их окружение — фактор вторичный, тот, который не имеет права вредить проекту. Давай взглянем на малыша!

— Я-то не забываю, — обиженно отвечала Амелия — ей пришёлся не по вкусу поучительный тон напарницы, — а вот ты — сначала нагрейся до комнатной температуры, а потом и подкатывайся к мальчику. От тебя же, как от Арктики, веет!

Глава 20. НЕОЖИДАННЫЙ ВИЗИТ

Погожий июньский денёк удался на славу. Иван особенно любил ранние утренние часы, когда прохлада ещё таится меж листьев клёнов, в пышных кустах сирени. Он выходит из дома, вдыхает эту свежесть лета, смотрит, как лучи восходящего солнца ведут перепляс среди веток деревьев, слышит мычание коров, которых собирает пастух.

Всем этим можно насладиться, пока идёшь до конюшни — там его уже ждёт конюх Усков, осёдланные Резеда или Аргентина. Сегодня — Аргентина, более быстрая, но и более норовистая. В этот день он запланировал объехать поля, побывать на ферме с Зотовым и разобраться с бухгалтером и его отчётностью по посевной. Слишком много замечаний получили из треста за отчёт!

Покончив с намеченным, Марчуков спрыгнул с разгорячённой кобылы возле правления совхоза, провёл рукой по лбу лошади, на котором светилась белая звёздочка, достал из кармана кусок хлеба, поднёс к влажным губам любимицы.

— Иван Петрович! Вас ждут! Корреспондент из областной «Коммуны»! — раздался женский голос из окна.

Вот те раз! Этот народ зачастил к нему, все хотят узнать «секреты передового опыта». Но обычно звонят заранее, просят забрать их со станции, а этот — как снег на голову!

Он подошёл к крыльцу и буквально столкнулся с выходившим человеком.

Вот те два! Перед ним стоял Гаврюша Троепольский собственной персоной! Иван, разглядывая его, отступил на шаг: потёртый пиджачишко на любимой косоворотке, брюки, заправленные в хромовые сапоги, толстые, желтоватые линзы больших очков на «гаврюшенском», не поддающемся описанию формы, носу и улыбка узких губ за прокуренными зубами.

— Каким ветром, Гаврюша? — воскликнул Иван, заключая его в объятия.

— Тише, леший, задушишь! — отбивался друг. — Я тут проездом из соседнего хозяйства. Дай, думаю, загляну к передовику, больно шуму ты много наделал! Страна должна знать своих героев.

— Мефодиевна! — крикнул Иван женщине в окошке, не пропустившей ни слова из диалога закадычных приятелей. — Вызови Ускова, пусть заберёт Аргентину!

— Ты всё по старинке, на лошадях! А вот сосед твой на «виллисе» по полям разъезжает. В какой-то воинской части обменял на фураж.

— Каждому своё, Гаврюша! Ты знаешь, я люблю лошадей. Не нужен бензин, фураж цел, и скотина довольна! Сколько мы с тобой не виделись? Пожалуй, с сорокового?

— Да, почитай семь лет. На войну меня не взяли из-за зрения, одно время поработал агрономом, а сейчас вот журналюгой заделался. Книжку издал, «Записки агронома».

— Книга — с тебя! А сейчас идём ко мне. Сначала показываю своё жилище, обедаем, гуляем по территории, а утром едем смотреть поля!

— Давай, если не возражаешь, погуляем. Есть ещё не хочется, а я засиделся в конторе.

— Принимается! Слушай, как и где погиб Стуков Гаврюша? Из его родных в Алешках никого не осталось.

— Пока не знаю. Сделал запрос через военкомат, ответа пока нет.

— Ты помнишь, как мы клялись на земле?

— Как же забыть! И свадьбу твою с Пашей помню, и как мы свидетелями на ней со Стуковым были. Только вот второго Гаврюши уже нет, а я. пишу о земле. По-настоящему — только ты у дела.

— Как знать, может быть, ты своим словом сделаешь больше!

— Словом — больше? Да я озабочен тем, как бы не сказать лишнее! За нас с тобой всё давно решили!

— Ладно, пойдём! Здесь, под окнами, нам не поговорить. Да и всю свою усадьбу хочу тебе показать. Мы пройдём её по периметру, потом покажу манеж, лошадей. Ты находишься сейчас в бывшей усадьбе графа Орлова, владевшего здесь, в Воронежской губернии, многими землями. Ему и принадлежал конезавод в Хреновом, с его знаменитыми орловскими рысаками. Там и сейчас разводят лошадей, под опёкой Будённого. Я у них племенных для себя выписываю, да и для выезда подобрал несколько кобыл. В следующем году планирую открыть собственный ипподром.

Друзья не спеша шли от конторы, мимо буйных зарослей сирени, на которой кое-где сохранились цветущие грозди. За сиренью, в тени клёнов и лип, стоял двухэтажный дом. Первый этаж был выложен из камня, второй — деревянная надстройка, с выступающей открытой террасой под крышей. Часть крыши и террасу держали две кирпичные опоры над входом в дом. Было очевидно, что добротная постройка относится если не к прошлому веку, то к началу нынешнего.

— Это дом управляющего имением. Здесь и живёт твой покорный слуга. Я выбрал второй этаж. Хотя дома только ночую, но бывают и приятные минуты.

выйдешь на балкон — и ветки деревьев можно потрогать руками. Когда цветёт липа, дивный запах! Тут я поставил кресло-качалку, и Паша с Санькой восседают в нём летом целыми днями. Да вот и она, на балконе! Паш-у-ня! Ни за что не догадаешься, кто рядом со мной!

Но Паша, кажется, узнала Троепольского, она всплеснула руками.

— Готовь сразу обед и ужин! Через пару часиков зайдём! — распорядился Иван.

Они шли не спеша по тропинке, вдоль ряда могучих тополей. Солнце в этот день не слишком припекало, ветерок ласкал лица, и Гаврюша то и дело поднимал голову вверх, пытаясь взглядом измерить исполинов. Приходилось переступать через толстые корни, пересекающие дорожку.

— Хорошо, что сюда война не дошла. неизвестно, что стало бы с этими долгожителями, которые помнят графа Орлова, — раздумчиво сказал Иван, потом стал рассказывать эпопею возвращения сына из эвакуации.

Когда тополя закончились, им пришлось перебраться через канаву. Дальше путь шёл вдоль яблоневого сада. Так они вышли к леску, где начинался пруд. Лесок представлял собой типичную для среднерусской местности поросль, что зовётся смешанным подлеском. Уж об этом-то Троепольский, окончивший лесотехнический институт, знал не понаслышке. Если слегка изменить слова известной песни — это разнообразие можно было представить так: «То берёзка, то осина, куст ракиты над рекой.». Этот кусочек леса был как раз тем «краем», который больше вряд ли где найдёшь. Друзья подошли к глади пруда, и Тро- епольский, сняв свои очки с толстыми линзами, шумно выдохнул воздух: «А красота-то какая!»

Они двинулись вдоль берега пруда, огибая лесок, вышли на большую поляну со сторожкой.

— Здесь традиционно проходят все народные гулянья, от майских праздников до пасхи. Здесь же, рискуя быть не понятым, я поначалу хотел заложить ипподром. Но потом не решился трогать эту красоту, нашёл другое место — пустующее поле. Мы сейчас пройдём с тобой через цветущую жасминовую аллею, и ты поймёшь, почему я передумал. Ты не боишься укусов пчёл?

— В эдэме даже пчёлы кусаются без боли! После города я здесь словно в раю, без всяких преувеличений. Ты посмотри, ведь за всё время, что идём, мы не встретили ни одного человека, кроме шныряющих мальчишек.

— Гаврюша, у меня все работают! И ты видел бы, с какой жадностью народ работает после войны! Кто не задействован в поле, те трудятся в посёлке, на стройке собственных домов. Захочешь — побываем и там. Ты увидишь моих людей, с блеском в глазах. Я радуюсь, когда понимаю, что мне удалось зажечь эти глаза.

Они идут за мной, потому что я многое им даю, пекусь о них. Я не начальствую, я веду их за собой, снимаю, если надо, рубашку и переворачиваю лопатой зерно на токах вместе с ними; я один из них — и они чувствуют это.

— Друг мой, всё ли так идеально? Знаю тебя неисправимым романтиком с вечно горящими глазами, распахнутой душой. Помню тебя активистом, представителем комбеда района, открывающим «Театр Чернышевского» в Борисоглебске. Как мы радовались этому театру для бедноты, где мы сами ставили пьесы и сами были артистами. сколько было восторгов!

Ты говорил тогда: «Мой театр в Борисоглебске.» — и искренне, по праву, считал его своим, как считаешь сейчас «своими» людей, работающих в совхозе, «своими» — этот парк, и манеж, и лошадей — свою сокровенную любовь.

Я понимаю, в этом звучит наша гордость за вложенный труд, но разве мы по- настоящему можем сказать, что это — «моё»? Ты не боишься, что в какой-то момент у тебя всё это отберут, найдётся тот, кто «положит глаз» на твой «эдэм», на твой, испеченный собственными руками, кусок сладкого пирога и вышвырнет тебя отсюда под самым благовидным предлогом, чтобы сесть здесь самому или посадить своего наперсника?

Иван с удивлением воззрился на друга, как будто видел его впервые. Гаврюша снял очки, и на его переносице обнаружились два тёмных следа. Глубоко спрятанные глаза на ярком солнце превратились и вовсе в щелочки и смотрели устало, без всякой насмешки, так свойственной им.

— Гаврюша, откуда в тебе это? Ещё семь лет назад ты был другим человеком. Откуда в тебе такой пессимизм?

Со стороны жасминовой аллеи раздался крик:

— Папа, папочка! Как хорошо, что ты здесь! Мы с Митькой хотим запустить змея, но он никак не хочет подниматься! — двое мальчуганов мчались им навстречу с лёгкой конструкцией из деревянных планок и бумаги в руках.

— Борька! Этот дядя — мой очень старинный друг, мы с ним давно не виделись, и у нас очень важный разговор. Так что ты должен.

— …запустить этого змея, — перебил Ивана Троепольский, — и важнее этого занятия я себе не могу представить! Борька! Откуда у тебя такие замечательные веснушки на носу? Смотри, у папы нет, у мамы, вроде, тоже. А-а-а! Знаю, это они от солнышка в Казахстане, папа мне тут рассказывал! Давайте запускать змея!

После пяти попыток змей, поймав ветерок, взмыл в воздух, к всеобщей радости, и радовался этому больше детей Троепольский, а Иван с задумчивым лицом наблюдал полёт змея. Разговор заново начал Троепольский:

— Ваня, это не пессимизм, это реалии, в которых, увы, мы живём. Просто ты, занятый здесь по уши своей работой, на которую положил всё своё здоровье, немножко оторвался от действительности. А я — варюсь в области, вижу многие хозяйства, среди которых твоё — редкое исключение. Вот ты, к примеру, с кем в области отметил свою награду?

— С Зиночкой, с Мильманами. Ты же знаешь, родней и ближе в Воронеже у меня никого нет.

— Идеалист! Ты ошибаешься! Роднее у тебя должен быть обком! Туда приходят из хозяйств машины с продуктами, там завязываются связи крепче родственных и решаются вопросы поставки техники в колхозы, а также втихую замаливаются грехи «обезлички», когда успехи только на бумаге. Тебе просто повезло с директором треста, это — настоящий человек, но о нём можно только написать повесть. Над ним, как и над всеми, — обком партии. Там казнят и милуют, и случись чего, ни твоя медалька, ни прошлые заслуги тебя не спасут!

— Как-то ты грустно обо всём, Гаврюша! Ладно! Если чёрт подведёт, может бог не выдаст? Идём дальше.

— Ваня, я знаю — твой оптимизм несокрушим. Я вовсе не пытаюсь его подточить, но поразмышлять ты должен: может, иногда, для общей пользы дела, надо и держать про запас «ход конём», водить дружбу с «нужными» людьми, а не так как ты — прёшь по линии наибольшего сопротивления, пытаясь своими успехами удивить мир.

Они прошли плотину с устройством для слива воды и мостиком на другой берег. Отсюда были виден полукруг красных кирпичных стен манежа — старинного и грандиозного для этих мест здания, оставшегося в наследство от графа. Сферический купол крыши перекрывался несколько раз, последний раз — до войны — был накрыт оцинкованным железом. Говорят, что здесь, когда встал вопрос о выделении средств, приложил свою руку Семён Михайлович. Здесь потомок старинного русского рода Орловых выгуливал своих скакунов, приучая к седлу, учил слушаться узды и стремени, стремительно галопировать по кругу.

Рядом с выездными массивными деревянными воротами, обитыми металлической полосой, — боковые двери, куда и вошли хозяин со своим другом. По узкому коридору они вышли в проход между металлическими прутьями, за которыми располагались стойла, и стенкой самого манежа. Сюда, в этот проход, выводили лошадей и вели до входа на круглую ровную площадку с несколькими рядами лавок для посетителей. Площадку время от времени укатывали катком, в который запрягалась лошадь.

Иван подводил Гаврюшу к каждой лошади, белозубо улыбался, не скрывая своего восторга, представлял своих питомцев, хотя у каждого стойла крепился металлический держатель со вставленной картонной табличкой — здесь можно было прочитать дату рождения, сведения о породе и всей родословной.

Вороная красавица Аргентина, стоявшая в первой клети, тревожно задвигала ушами, кося глаза на посетителей. Её жесты были понятны Ивану: мол, чего пришёл, ты же не берёшь меня дважды в день — хотя я бы с удовольствием — на просторы…

Ускова не было видно — время обеденное, поди, покормил лошадей, поел и спит в какой-нибудь каморке.

— Резеда-вторая — это моя рабочая лошадка, дочь той Резеды, что была у меня в Алешках. Ты её помнишь, тоже на неё садился. Вылитая мама! Старушка проехала со мной полстраны и вернулась назад. Почти ослепла, стоит в стойле с противоположной стороны. А вот это — мой. наш рысак, будущая беговая гордость.

— Да ладно, Иван! Не поправляйся. Твой он, твой! И только благодаря тебе он здесь стоит. Я же не пытаюсь отобрать у тебя что-то! Не будь тебя, может, ничего бы этого не было, ты же должен был понять, о чём я протрубил.

— Понимаю. Смотри, какие у него тонкие ноги! Масть — каурая, очень редкостного оттенка.

Жеребец по кличке Цезарь неожиданно вскинул голову и заржал.

— Видишь, негодует, хочет на прогулку. Утром мы запряжём его в двуколку и дадим ему возможность надышаться ветром!

Троепольский добросовестно прошёл все стойла, удивляясь звучности имён жеребцов и кобыл. Здесь были лошади, как лебеди, белые, серые в яблоках, гнедые и чёрные — Саламандра и Суламифь, Циния и Резеда, Гнедой и Глечик, Ганнибал и Цезарь..

— Ваня, скажи, кто придумывает имена твоим красавцам?

— За помощью не обращаюсь, я действительно чувствую, что они принадлежат мне, как мои дети! У Будённого есть Софист — он берёт все призы на скачках на Московском ипподроме. Моя мечта — пригласить Семёна Михайловича на собственный заезд. Вот тогда у меня появилась бы броня — крепче не бывает!

— Это, пожалуй, верно! В наше время надо иметь покровителей, иначе всякая мышь подгрызёт сухожилия — и не заметишь! Ты мне скажи, чего ты такой худой? У тебя ж щёки ввалились, один нос остался.

— А к чему мне килограммы? Настоящий жокей должен весить не больше пятидесяти двух… Ладно, надо двигать в сторону кухни, чтоб поправить вес, ты не находишь? Только зайдём в правление, позвоню Евсигнееву Коле, пусть приезжает в гости. Хочу вас познакомить — превосходный человек! Директор Ново- чигольского лесхоза. Пока он воевал на фронте, хозяйством руководила его жена, Серафима. Вернулся после серьёзного ранения из госпиталя, оклемался, поднял лесхоз. Замечательная чета, очень милые люди! Я беру у него саженцы, и мы крепко дружим.

В этот вечер в двухэтажном доме, окружённом сиренью и акациями, было весело, с балкона доносились звуки гитары и мандолины, слышались песни и смех.

На кухне Феклуша вытирала слёзы передником. Она каждый раз плакала, когда слышала эту песню, а сейчас специально дверь оставила приоткрытой и сидела за столом, подперев голову рукой. Баритону вторил чистый женский голос под аккомпанемент мандолины:

Белой акации гроздья душистые

Вновь ароматом, ароматом полны.

Вновь разливается трель соловьиная

В тихом сиянии, сиянии луны…

Помнишь ли, милая, под белой акацией

Слушали трели, трель соловья?

И ты мне шептала, чудная, нежная:

Милый, поверь мне, навеки твоя!

Последние две строчки повторялись, и «чудная, нежная» звучало во второй раз с особой силой — Феклуша всхлипнула, зажав рот рукой. Открылась дверь, вошла Мария Фёдоровна, стараясь тихо ступать по скрипящим половицам, прошла к столу, села рядом.

Годы прошли давно, страсти остыли,

Молодость жизни давно уж прошла…

Но белой акации гроздья душистые,

Нет, не забыть мне, не забыть никогда!

Закончился повтор, и голоса на какое-то время стихли, Феклуша встала, подошла к печке:

— А давай, Фёдоровна, картошечки молоденькой!

— Нет, спасибо, я уже в столовой перехватила. А ктой-то к нам приехал?

— Знамо, друг детский! Петрович его всё Гаврюшей величает. Силён играть на мандолине! Борька аж к Семутенковым носился за струментом. И энтот, Са- ныч с питомника приехал, с жёнкой, Серафимой. Он такой маленький, сухонький, в гимнастёрочке, всё время улыбается да курит. А она — больше его ростом, волосы чёрные, глаза жгучие, как у цыганки. Знать, хорошие люди, коль Петрович их привечает. Он худых не позовёт!

— А песнь-то, песнь-то какая! Всё про любовь. а Иван Петрович сказывал — с той песни и война с немцем почалась!

Мария Фёдоровна смахнула со щеки слезинку. Уже два года, как она получила похоронку на мужа, при упоминании о войне на её глазах появлялись слёзы. Дом её сгорел, родственников не было, вот и прибилась она к совхозу. Марчуков за умение распорядиться, за характер назначил её заведующей столовой. А уж как она готовила еду, и Феклуше можно было поучиться! Мария Фёдоровна жила в комнате на нижнем этаже — директор постарался, выделил — очень удобно: и столовая, и правление рядом, в двух шагах.

Из-за дверей раздался взрыв хохота.

— Чё грохочут-то? — спросила женщина Феклушу, только что вернувшуюся из комнаты.

— Да Борька учудил. Спрашивают его: «Боря, может что-нибудь споёшь?» Он и спел. Вместо «пролетают кони, да шляхом каменистым» — «пролетают кони по шляпам-коммунистам!»

— Феклушинька. детка. Ты это больше никому не рассказывай! Хорошо?

— А я никогда ничего не рассказываю! Что я, дура? — надула губы Феклуша.

— Ну, кто же это сказал? Я просто беспокоюсь, ты же знаешь!

Выскочил Борька — лёгок на помине.

— Ма Фёдын, Ма Фёдын, ты мне супчику принесла?

— Конечно, Боренька! Вон он, на печке стоит. Феклуша, видно, стол взрослых ему не подходит, давай ему любимый супчик! Он и днём ко мне в столовую прибегает, чашку умолотит и побежал!

— Будто я хуже готовлю, — буркнула недовольная Феклуша, доставая тёплую кастрюлю с печи.

— Да нет, просто у меня в столовой горох долго вымачивается, и суп получается как кашица.

Две женщины, лишённые собственных семей, с умилением смотрели, как мальчишка управлялся с едой. Каждая из них считала его своим сынком, и Борька не подозревал, что мам у него гораздо больше, чем он думал.

— Боря, а теперь пойдём спать. Сегодня я тебе почитаю твою любимую книжку…

— Ма Фёдын, про двух братьев, ладно?

— Хорошо, сынок.

Пока Борька раздевался, женщина включила на столе лампочку под абажуром, постелила ему постель, накрыла одеялом, села рядом, раскрыв книжку, стала читать негромким голосом. Не прошло и трёх минут, как Борька стал закрывать глаза, и Мария Фёдоровна, видя это, перескочила в самый конец сказки:

«Стояла тёмная-тёмная ночь, и тихо-тихо было вокруг. Брат пропал бесследно. Свежий снег запорошил землю, но и на снегу не было следов Младшего. Он исчез неизвестно куда, как будто его унесла птица Рок.»

Глава 21. ЧЁРНЫЕ КРЫЛЬЯ ПТИЦЫ РОК

Счастье человека может быть различным — осознанным или глупым, его можно вовсе не замечать — просто жить вовсю, вдыхая воздух полной грудью, и радоваться всему, что тебя окружает.

С сорок четвёртого года, после своей войны, Паша наслаждалась жизнью, как может наслаждаться ею человек, прошедший испытание адом. Она могла с полной уверенностью сказать, что счастлива, и была убеждена, что ошибки молодости позади и что её семья — крепче любой крепости.

Женщины всеми порами ощущают любовь мужчины, и это делает их лёгкими, крылатыми, и Пашка-Пташка, подвижная по своей природе, просто летала над землёй. Она не могла подолгу читать только потому, что при чтении надо было сидеть, а это было не по ней. Если чем-то занималась, то принималась петь. Её глаза светились синими васильками, а улыбка не сходила с лица. Она была самой красивой женщиной в посёлке, и она успевала всё!

Дом сверкал чистотой, постели постираны и выглажены, из кухни доносились волшебные запахи: она любила готовить сама. И, хотя мысли об учёбе она забросила, работать очень хотелось. (Какая тут учёба! Иван требовал девочку, и уже к концу августа она поняла — муж добился своего!). Саньке полтора годика, может побыть и с Феклушей, и она определилась заведующей совхозным фельдшерским пунктом.

Страна жила на подъёме, дети делались по-стахановски, и она акушерствовала по всей округе, один раз заехали даже за пятьдесят километров, в Анну, там заболела акушерка. Эта работа делала Пашу нужной людям, к ней относились уважительно не только из-за того, что она директорская жена.

В директорском доме было всегда весело, Иван вечно шутил, смеялся. Она никогда не слышала, чтобы он повысил голос. Да и когда повышать, если он являлся только в темень, как ясно солнышко, и в темень уходил? Летом у него не было выходных, и, чтобы не скучать, она приглашала Зиночку, Аню.

Зиночка приезжала из Воронежа со Славиком — на свежий воздух, на молочко, Аня — из своих Лисок. Этим летом получилось так, что собрались все вместе. Решила Паша прокатиться с Зиной и Аней в соседний посёлок Зеленино за очень вкусным, жирным творогом — даже у них в совхозе не умели делать такого.

Конюх Усков уже был под хмельком, запряг им самую спокойную лошадку — Муху, и тронулись потихоньку. Погода в воскресный августовский денёк была теплая, солнечная. Муха, раскачивая боками, двигалась не торопясь, а они песни пели да поглядывали на поля.

И вот — уже подъезжали к Зеленино — дорога пошла под уклон, лошадь затрусила под тяжестью телеги, и вдруг оглобли упали вниз, кобыла бежит в одну сторону, а телега, разгоняясь, — в другую. Перед ними — канава! Благо оглобли упёрлись в бруствер, ходок встал. Подошла Муха, таща за собой висящие постромки, виновато опустив голову. Когда прошёл испуг, женщины принялись хохотать, но потом стало не до смеха. Как запрячь лошадь?

Паша этого не умела, Зиночка тем более, у Ани даже никто не спросил. Бросать ходок нельзя, мигом подберут. Значит, надо кому-то идти в деревню!

Вдруг Аня говорит: «Это мы в два счёта!»

Паша и Зина переглянулись. Как заправский конюх, Аня разобралась во всём, и уже через десять минут они вновь ехали по дороге. Аня не стала делать секрета: «Девочки, в Карабулаке у меня была служебная лошадь. Запрягала сама. Лошадь кусучая, как собака! Как-то тяпнула одного узбека за плечо, тот неделю рукой не мог пошевелить! А меня не кусала. Они как-то звали её по-казахски, а я дала свою кличку. Когда она куснула очередного мужика, пристававшего ко мне, я сказала: «Ну, ты и молодец, собака!» Так потом и звала — Собака. Пошли, говорю, Собачка моя, водицей напою!

Страда сорок седьмого года стояла в полном разгаре. Иван говорил, что в этом году урожай зерновых будет не меньше рекордного. Он совершенно измучился с уборкой, ночевал в поле, дома появляясь лишь изредка. Паша, видя его потемневшее, осунувшееся лицо какого-то землистого оттенка, заставляла его пить горячее молоко с растопленным бараньим жиром. Он не противился, морщась, пил «эту гадость», но по ночам она слышала, как воздух со свистом выходит из его лёгких.

— Всё, хватит! Вот закончишь уборочную, сама повезу тебя в Воронеж, в областную!

В середине сентября Иван, как всегда, с раннего утра ускакал на Аргентине. Вечером, когда только начало темнеть, Паша развешивала постиранное бельё на балконе, ей помогала гостившая у них Зиночка. Она услышала звук ударов копыт о землю, увидела Аргентину. Иван сидел на ней как-то странно, привалившись к шее. Затем он стал медленно сползать с лошади. Паша бросилась вниз. Её Ванечка стоял к ней спиной, прижавшись лбом к крупу лошади, его тело вздрагивало от кашля, он прижимал ко рту белую тряпку, испачканную кровью.

— Ваня, Ваня. сейчас, сейчас. ну. пойдём же!

Она подставила своё плечо, завела его руку себе за шею: было неудобно подниматься по узкой лестнице вдвоём.

— Феклуша! — крикнула Паша изо всех сил, и тут же в дверном проёме на кухню появилось встревоженное лицо Феклуши с расширенными глазами, — старые чистые простыни, холодной воды!

Паша уложила мужа в спальне, сняла сапоги. Лоб горел, и без градусника она определила — не меньше сорока! Зиночка стояла рядом, сжимая на груди руки, с расширившимися от ужаса глазами.

— Ванечка, потерпи, родной. сейчас станет легче. — Паша произносила слова, которые привыкла повторять раненым.

Кровь шла изо рта толчками, при выдохе, и она крикнула Феклуше:

— Не копайся, порви одну из простыней!

Паша вытерла мокрым полотенцем лицо мужа, он виновато улыбался:

— Вот. я устроил вам. — вымолвил еле слышно.

— Да всё будет хорошо, сейчас сбегаю позвоню в районную, вызову врача. Зина, держи холодную тряпку у него на лбу. Я — в контору.

Паша бегом бежала в контору, и только одна мысль преследовала её: «Как же ты, медик, не сумела заставить его обследоваться! На что ты надеялась, если человек на глазах терял вес?» — говорила она себе, ругаясь, как конюх. Что толку корить себя! Нужно срочно врача!

Растолкав сонного сторожа, она схватила телефонную трубку. В больнице уже врача не было, как и не было телефона у него дома. Паша умела принимать решения быстро, этому её научила война:

— Быстро! Гони к Ускову, пусть запрягает лошадь — и сюда! Едем в Чиглу, за врачом! — заорала Паша на растерявшегося сторожа, а сама принялась дозваниваться в Воронеж. Не веря в то, что у неё что-то может получиться, она яростно крутила ручку телефона: с пятого раза её соединили с Воронежем.

— Девушка, миленькая, надо срочно, человек погибает!

Ответила Ниночка:

— Да, Пашуня! Что случилось? Давид здесь, вышел на улицу. Что случилось? Родная, не плачь!

Что делать? Она должна быть рядом с Ваней, а Усков пусть едет за врачом. Нет, он может вернуться без врача, ехать надо с ним! С Ваней посидит Зиночка.

В наступающих сумерках Паша увидела подводу, приближающуюся к правлению.

— Ваня, — крикнула она конюху, — давай к дому, я мигом!

Она бросилась бежать домой. Иван лежал с тряпкой у рта, его потемневшее за лето лицо серого, землистого цвета выделялось на белой подушке, рядом сидела его сестра.

Паша схватила горячую руку мужа:

— Ванечка, ну как ты? Я сейчас с Усковым в Чиглу, за врачом, боюсь, он один не сможет её вытащить с постели. Мы мигом, держись, страшного ничего нет, кровотечения из горла разные бывают.

— Да уж вроде и закончилось. Езжайте. — ответил Иван, улыбаясь.

Уж лучше бы не улыбался! Что за натура, умирать будет — будет улыбаться!

До Чиглы добрались за сорок минут. Нашли дом главврача. Опасения Паши были напрасны. Инна Семёновна Соловьёва, полноватая, неторопливая женщина с седыми волосами, — человек старой закалки. Она выслушала Пашу, молча собрала свой саквояж, надела лёгкое пальто: ночи уже стояли прохладные.

После осмотра и прослушивания Инна Семёновна ввела Ивану внутривенно хлористый кальций. Минут через десять, обессилевший от потери крови, Марчуков уснул.

— Что я вам скажу. — проговорила врач, — налицо все признаки туберкулёза. Надо срочно везти в Воронеж!

Паша ничего другого и не ожидала услышать, но мало ли что? Она знала даже в своей практике иные причины кровотечений, и какая-то надежда до этих слов ещё была.

Поплакали они с Зиночкой, провели вместе бессонную ночь, а утром кровотечение прекратилось, Иван сам сходил в туалет, попил чаю и лёг. Паша решила ехать на станцию Таловая, за билетами на поезд Калач — Воронеж. Она послала Феклушу к водителю Андрею Ивановичу, чтобы готовил полуторку, ту, на которой их встречал из Казахстана Иван и которую запрещал использовать для личных нужд, экономя топливо.

Прибежал Борька из школы, закричал с лестницы:

— Мама, мама! Там самолёт сел на поле! Можно я пойду смотреть?

— Подожди, сынок. Папа серьёзно заболел. Какой ещё самолёт?

Но Борька так и не успел объяснить. По лестнице вместе с Феклушей поднимались незнакомые гости: впереди шла импозантная городская женщина в очках, в лёгком летнем помятом плаще, за ней — молодой человек в кожаном реглане и кожаных штанах.

— Игнатовская Надежда Николаевна, областной фтизиатр, — представилась женщина приятным голосом.

Молодой человек промолчал, но все поняли, что это был лётчик — на его поясе висел шлемофон с очками. Феклуша отправилась кормить пилота, а врач прошла к больному.

Игнатовская после осмотра ничего нового не сказала:

— Нужно срочно везти на обследование!

— Доктор, а вроде бы уже и ничего! Крови нет больше, может, обойдётся? — Иван вовсю улыбался, как будто для него и не было этой страшной ночи. Игна- товская глянула на Марчукова так, как смотрят на нашаливших детей, и с нажимом повторила:

— Обследоваться, и как можно быстрее!

Паша пошла провожать неожиданных визитёров, в буквальном смысле свалившихся с неба.

— От хлористого кальция у него временное улучшение, поэтому ваш муж геройствует, — сказала Игнатовская на улице.

— Я знаю. — отозвалась Паша. Хотела добавить «я тоже медик», но передумала. — Скажите, а кто Вас прислал, да ещё на самолёте?

— Давид Ильич организовал, мы с мужем давние друзья его семьи. Он просил спросить, если нужно срочно, он пришлёт ещё самолёт, но забрать он может только больного. Вам придётся на поезде.

— Спасибо большое! Я сегодня же возьму билеты, поедем вместе на поезде, если Мильману не трудно, пусть встретит нас на вокзале.

Зачем было спрашивать? Паша вспомнила о собственном глупом вопросе. Кто ещё мог прислать самолёт с врачом?

Начинал накрапывать дождь, и пилот спешил улетать, пока ещё было светло. Иван Андреевич на своей полуторке отвёз гостей на поле, которое Иван держал под будущий ипподром для скачек, и явился снова, чтобы ехать в Таловую. Борька помчался провожать самолёт.

Зина тоже решила ехать в Воронеж, поэтому нужно брать три билета. Мария Фёдоровна с Феклушей справятся с ребятами. Может быть, на помощь им вызвать Аню? Верная душа! Примчится по первому зову, сильно скучает по Борьке.

Паша побежала в контору, дозвонилась до Ани, затем на станцию в Таловой, начальнику Должикову, он хорошо знал Ивана Петровича, сразу ответил: «Приезжайте, билеты подготовим на завтрашний поезд».

Когда полуторка отъехала, стало смеркаться, всё небо обложило низкими облаками, пошёл мелкий дождь. Ехать нужно было пятнадцать километров, по плохой дороге быстро не поедешь, а надо было вернуться и подготовить к утру Ваню и все вещи в дорогу. Как назло сломался дворник, и Андрей Иванович высовывал из кабины руку с тряпкой, протирая стекло перед собой, а Паша не видела ничего за мутными каплями дождя и только держалась обеими руками за металлический поручень на дверке.

Уже стемнело, когда они подъезжали к железнодорожному полотну. Паша еле различала за мокрым стеклом какие-то огоньки на переезде, в свете фар она увидела поднятый шлагбаум.

Это было последнее, что она видела из окна полуторки. Удар страшной силы сотряс машину, Пашу подбросило куда-то вверх, она почувствовала боль в ноге, потеряла сознание…

Товарный поезд, с двумя сцепленными впереди паровозами, шёл без света, через полустанок с открытым шлагбаумом. После удара состав остановился через сотню метров. От деревянной кабины «полуторки» остались только щепки: кузов с двигателем и осями отбросило за дорогу. Водитель, отброшенный на десяток метров, поднялся с земли, с минуту стоял, словно в трансе, с трясущимися ногами, потом стал ощупывать руками своё тело. Кроме ушиба колена, на нём не было даже царапины!

Паше повезло меньше: она висела вниз головой на буфере паровоза, её держало длинное пальто, зацепившееся за металлические части. Правая нога была неестественно вывернута.

Вокруг паровоза уже ходили люди, кто-то подбежал к ней, её принялись снимать, и она закричала от страшной боли в бедре.

Дождь шёл не переставая, и Паша почувствовала запах угольного шлака, залитого водой. Нестерпимая боль заставила её вновь потерять сознание.

Очнулась она в железнодорожной больнице, на топчане, над которым висела лампа. По лежащим на каталках инструментам она догадалась, что находится в хирургической. Стены с отвалившейся штукатуркой. Рядом стояла медсестра в не очень свежем халате. Она уже сделала Паше обезболивающий укол и сказала: «Ищут врача, подождите немного».

Наконец явился фельдшер. Пошатываясь, подошёл к раковине, стал мыть руки. Когда он взялся за инструмент, Паша поняла, что он пьян. Но фельдшер бодро принялся за дело, размотал кем-то наложенные в спешке бинты и стал накладывать швы на рану.

Что же он делает? Не обработав антисептиком рану, зашивает кожу с этими вкраплениями угольного шлака? Паша силилась что-то сказать, но от укола язык у неё не поворачивался.

Её отвезли на каталке на кровать, она уснула, а проснувшись под утро, увидела Лёню. Его вызвала Зина, и он ехал ночью из Алешков по раскисшей дороге, на машине с колёсами, обмотанными цепью.

— Лёня, давай срочную телеграмму Давиду Ильичу. — прошептала Паша посиневшими губами. — Здесь, на станции, есть почта.

— Держись, Пашуня. Зиночка уже позвонила ему.

— Как Ваня? Ему не надо говорить!

— Мы сказали ему, что сломалась машина, а ты вывихнула ногу — утром тебе наложат шину, а потом ты приедешь.

Паша смотрела на Лёню, его мощные плечи, курносый, как у Зины, нос, такие же, как у неё, карие глаза, и ей казалось, что брат Вани явился из воздуха — в голове была одна мысль: как он здесь оказался?

В этот же день Давид Ильич прилетел сам, сел на своём У-2 в поле под Таловой. Не прекращаясь шёл дождь, висела низкая рваная облачность. Одному богу известно, как лётчик смог посадить свою машину.

К больнице подали ходок, запряжённый лошадью. Обычно на нём возили уголь, мокрая угольная пыль издавала тот же запах, что врезался в её память вместе с болью, и Паше стало опять плохо. Её накрыли брезентом, рядом сел Лёня, лошадь тронулась.

Участок дороги, засыпанный щебёнкой, состоял, казалось, из одних ям — каждая неровность отдавала болью в ноге. Паша закусила губу, стараясь не кричать. Ехать было недалеко, но дорога показалась вечностью.

Давид Ильич стоял возле самолёта в кожаной фуражке, кожаном полупальто, по его щекам стекала вода.

— Пашуня, родная, ну и везучая ты! Что там коня — ты паровоз остановила! Не горюй, ногу подлечим! — пробовал шутить обычно неразговорчивый Мильман, но увидев, что нога её развёрнута под девяносто градусов, а из покусанных губ течёт кровь, осёкся.

Пашу подняли в кабину трое мужчин, но из-за её ноги не закрывался «фонарь», пришлось запихивать ногу, и тут она не выдержала, закричала.

— Почему не вправили вывих? — спросил Мильман у Лёни Марчукова.

— Да тут один костолом на всю округу, и тот пьяный! — с досадой ответил тот.

* * *

Пашу привезли в переполненную областную больницу на улице Донбасской. Здесь рядом находилась городская тюрьма, а через дорогу — ЗАГС и военкомат, поэтому это место воронежцы называли перекрёстком четырёх несчастий.

Положили Пашу в коридоре, вместе с пленными немцами. Полдня, до вечера, к ней никто не подходил. Потом приехал Давид Ильич с Ниночкой, увидели всё, ужаснулись, пошли к главврачу. Палату для участника войны всё-таки отыскали.

— Паша, не волнуйся, выздоравливай, если что — попроси позвонить любую сестричку. Завтра-послезавтра лечу за Ваней, погода вроде улучшилась. Держись!

— Храни вас бог! — прошептала Паша вслед уходящим Мильманам.

Пришла сестричка Анечка — лицо доброе, сочувствует, и уже как-то легче — стала осматривать ногу: «Не волнуйтесь, врач на операции, но скоро будет!» Увидела, что полоски металлической шины Крамара врезались в распухшую ногу, распорола подушку, достала из неё вату: «Я подложу, чтобы не так давило. Бинтов и ваты не хватает, поэтому дают только в операционную».

Но и на второй день к Паше никто из врачей не подошёл. Появился Володя, сбежав с занятий в институте, всё в той же гимнастёрочке, обнял, расцеловал: «Тебе повезло, Пашуня! Если бы кабина была металлическая. страшно подумать! А эта — разлетелась на щепки и вам дала улететь!»

От него попахивало спиртным, брови на высоком ясном лбу сдвинулись, плотно сжались губы: «Как это никто не подходит? Сейчас они все сюда явятся!»

— Володя, Володя! — пробовала Паша остановить брата.

Володя бодрыми шагами направился прямо в ординаторскую. Там он обнаружил нескольких мужчин в белых халатах.

— Кто из вас хирург? — громко спросил он без прелюдий.

— В чём дело, молодой человек?

— Дело в том, что я — разведчик, брал «языков» в немецком тылу. А уж хирурга возьму — не пикнет! Пойдёт туда, куда скажу! Показать, как это делается?

— Да объясните, наконец, в чём дело? — повысил голос немолодой мужчина с бородкой.

— Я должен объяснять вам? Вы объясните мне, почему вторые сутки к бывшему фронтовику с вывернутой ногой никто из вашего брата не подходит?

— Да у нас.

— Что у вас? Я видел, как вы возле немцев крутитесь, а на мою сестру, фронтовичку, вам плевать! На эту комнату мне одной гранаты хватит!

Врач возле кровати Паши появился через пять минут.

Только через двое суток после травмы Паше вправили ногу в сустав, а потом повезли в гнойную хирургию. Здесь Паше пришло время удивиться: ею занялся известный хирург — еврей, доцент, бывший фронтовик Кесель. Он с улыбкой отодвинул в сторону хирурга Дмитриеву: «После визита в ординаторскую разведчика его сестру может осматривать только фронтовик!» Когда врач понял, что у его подопечной подскочила температура, улыбаться перестал, сухо отдавал команды сёстрам.

Паша видела свою распухшую ногу, видела, как хирург взял ножницы и стал поднимать шов. Мгновенно послышался звук выходящего воздуха, с характерным, знакомым Паше запахом гниения запущенных ран.

— Орошающий раствор! — приказал врач и, обколов ногу новокаином, принялся пинцетом доставать из раны куски угля и шлака.

Паша отвернула голову, чтобы не видеть изуродованную ногу, — она поняла, что если и не лишится её вовсе, то. никогда не сможет полюбоваться в зеркало на свои стройные ноги! Её обуяла ярость к пьяному фельдшеру: ах ты говнюк, скотина пьяная, нелюдь ты сволочная — если б я могла тогда встать, убила б! — шептали её губы, и она вдруг вспомнила о своей маме, раздавленной такими же подонками, как этот фельдшер-убийца. Что это — судьба?

Рентген показал кроме вывиха перелом тазовых костей, перелом ключицы, ушиб головного мозга. Паша никому не сказала, что она на третьем месяце беременности, — сейчас ей требовалось переливание крови, и она металась в бреду.

И — опять Мильман! Поехал в институт переливания крови, договорился, чтобы её забрали туда, к профессору Овчинникову.

Зиночка с Лёней курсировали между двумя больницами по очереди. Аня бросила мужа и выехала в «Комсомолец» смотреть за маленьким Санькой. Только через две недели стало ясно, что крепкий организм Паши берёт своё, когда она впервые стала с аппетитом есть.

Как только Зина появлялась в палате, первый вопрос, который она слышала, был: «Ну как там Ваня?». Казалось, можно было порадоваться: врачи поставили её мужу диагноз «мелкоочаговая пневмония». Но, сделав ему реакцию Видаля, обнаружили тиф — Иван лежал в инфекционной больнице.

«Не волнуйся, там врачи делают всё, что нужно. Правда пока аппетита нет, ест через силу, только в жидком виде, я ношу ему бульон куриный.» — успокаивала Зина. Но всё же на душе у Паши было тревожно.

Закованная в металлический каркас, она лежала на деревянном щите, чтобы кости срослись правильно.

Тем временем жизнь в бывшем имении графа Орлова, а теперь в совхозе «Комсомолец», обозначенном топографами на картах как «участок № 12», продолжалась. Бразды правления, по наказу Ивана, взял в руки Вениамин Михайлович Зотов, человек трезвый, вдумчивый, в котором удачно сочетались теоретические знания и опыт.

Уборочная в этом году была закончена с впечатляющими результатами, корма заготовлены, и теперь надо было побеспокоиться о сохранности зернового фонда и закончить кое-какие опыты по селекции злаков.

Не забывал Зотов и семейство Марчуковых. Каждый день он поднимался на второй этаж глянуть Борькины уроки, а жена помогала справляться Феклуше с полуторагодовалым Санькой, когда Мария Фёдоровна была на работе.

Вскоре подъехала «мама Аня», затем пожаловал редкий гость из Новохопёр- ска — Иван Степанович Киселёв. Он ходил с палочкой, припадая на правую, простреленную, ногу, но привёз с собой в сумке рубанок и ножовку, специальный столярный клей, попросил у Зотова досок и стал мастерить в коридоре новую детскую кроватку. Ещё он привёз для внука мешок с мятными пряниками, облитыми сахарной глазурью. Эти пряники, купленные им в сельском продмаге, стали предметом шуток Марии Фёдоровны и Феклуши:

— Боря, детка, не урони пряник на ножку! Потом хромать будешь, как дедушка! — смеялась Мария Фёдоровна, когда Ивана Степановича рядом не было. Впрочем, дед научил внука размачивать пряники в воде, чтобы становились мягкими, и Борька не успокоился, пока не перетаскал все. Вечерами бывший есаул Войска Донского садился в кресло, его словно отполированная лысина над сократовским лбом, отражала свет от электрической лампочки. Он надевал на крючковатый нос очки, раскрывал газету и читал вслух: «Империалистические круги США замышляют.»

Всё было бы неплохо, но вскоре дед закончил строгать и пилить, поставил на горячую печку металлическую чашку с клеем, чтобы растопить сухие гранулы. Вонь стояла в квартире ужасная! Феклуша схватила Саньку и унесла вниз, к Зотовым, потом пооткрывала все окна.

На тяжёлых портьерах — любимом месте поселившихся у Марчуковых бесплотных призраков-воздушностей — была паника.

— Бр-р-р. Кошмар! Я не могу находиться в этой вонище, Розенфильда! Не зря этот клей на плите называется «казеиновым»! А на улице — болотная сырость, которая у них зовётся ноябрём!

— Не стони, Амелия! Полетели к Зотовым, у них мило, да и Санька с Борей сейчас там.

Глава 22. МЕРА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО — В ЧЕЛОВЕКЕ

Свою регулярную беседу в лектории на тему «Всё о человеке» Создатель проводил в хорошем расположении духа. Он только что обобщил хорошо подобранную, выверенную информацию о землянах и был полон оптимизма.

Пространную речь о качественных изменениях в человеческом сознании Творец неожиданно начал с выдержки из «Саламбо» Флобера, приведя дословный перевод старой мамертинской песни, которую пели греки-наёмники в садах Га- милькара: «Своим копьём и мечом я вспахиваю землю и собираю жатву: я — хозяин дома! Обезоруженный противник падает к моим ногам и называет меня Властелином и Царём!»

Так думали древние, и от этого убеждения современный человек избавится ещё не скоро. Но! Я говорю вам: познайте всё сущее, чем полон человек, с чего начинал он и когда впервые почувствовал себя человеком? Кто может ответить на этот вопрос?

Из зала послышалось: «Когда сам развёл огонь.», «Когда изготовил первое оружие для охоты и орудие труда.», «Когда построил жилище.»

— Насчёт жилища высказалась женщина, и это понятно! — улыбнулся старец. — Но если смотреть глубоко — человек стал становиться самим собой, когда впервые сознательно захоронил своего соплеменника, сородича, когда на могиле поставил камень в виде метки и почувствовал горечь за грудной клеткой. Видимо, тогда он в первый раз увидел звёзды над головой по-иному и соразмерил расстояние до них со своим горем.

С этого момента на пути к своему «Я» человек хочет осознать, что есть его душа? То, что вызывает боль, требует объяснения, и нам интересно, как сам он объясняет свою душу, пытаясь не только понять её, но и обессмертить. Вот, например, Платон: «У любой радости или печали есть «гвоздь», которым она пригвождает душу к телу, пронзает её и делает телесною, заставляя принимать за истину то, чем ответит тело. А разделяя представления и вкусы тела, душа неизбежно принимает его правила и привычки, и уже никогда душе, обременённой телом, — не очиститься, но, попадая в иное тело, зерно пускает иные ростки.»

Что же я сам вложил в это столь спорное для человечества понятие? У меня выглядит всё довольно скромно, и вряд ли будет моё определение пользоваться популярностью на самой Земле в ближайшее время. Если коротко, то это звучит так: «Душа — продукт опыта человеческого тела, определённый телесными процессами во взаимодействии со средой и окружением, зависящий от этих процессов и влияющий на них с целью достижения благоприятных результатов».

Каждое время, в котором человек подрастал, определяет количественное содержание «человеческого» в хищнике-творце, созидающем вокруг себя духовную ауру своих понятий, представлений, суеверий и вер.

Так, например, принесение в жертву богам человеческих жизней считалось какое-то время узаконенным понятием, в некоторых странах в качестве бога или полубога должен был умереть сам правитель. Но ни в ком божественность правителя не находит лучшего воплощения, чем в его сыне, унаследовавшем от отца его священное наитие. Следовательно, нет более полноценной жертвы, приносимой взамен правителя на благо всего народа.

Для спасения собственной жизни шведский король Аун, или Он, принёс в городе Упсале в жертву богу Одину девять своих сыновей. После принесения в жертву второго сына король получил от бога ответ, что жизнь его продлится до тех пор, пока раз в девять лет он будет жертвовать одного сына. Ко времени жертвоприношения седьмого сына Он был ещё жив, но ослаб до такой степени, что на прогулку его выносили прямо на троне. Девять лет после принесения в жертву восьмого сына король пролежал в постели. После смерти девятого сына его, как младенца, девять лет кормили из рога. Подданные Она воспрепятствовали желанию принести в жертву Одину последнего сына. Он умер и был захоронен в королевском кургане в Упсале.

Этот пример ярко иллюстрирует подвижки в развитии человеческого сознания, хотя ни в коей мере не может служить примером жестокости, а лишь доказывает неотвратимость сложившихся представлений.

Итак, человек разумный (Гомо Сапиенс) прошёл ступени первородного, а затем первобытного. За сорок тысяч лет борьбы за жизнь с холодом, стихией, животными и себе подобными человек стал существом разумным. Разумно обустраивая свою жизнь, тем не менее «прямоходящий» во все времена убивал себе подобных. Современные учёные человечества до сих пор ведут спор: «Что есть гоминид?», — и не один из них, даже в своих мыслях, памятуя о «высоком предназначении» предмета спора, не посмел назвать его хищником. Это самый интересный для меня момент — насколько мифологизировано собственное представление о себе человека!

Если мозг человека — прообраз вселенной, думают учёные, то почему не разум управляет законами жизни? Что может быть выше разума и что есть те силы, которые его формируют? Итак, виднейшие светила науки, почесав темечко, сошлись на расплывчатом: «Гоминид — существо биологическое, теперешний его вид — скорее всего, промежуточное звено на пути к человеку «наиразумнейшему», человеку с космическим сознанием».

В своём выступлении я лишь кратко наметил черты дискуссии, которую вам сегодня предлагаю: человек и его собственное представление о себе должны стать темой нашего дальнейшего разговора. Кто хочет выступить?

Глава 23. ЧЁРНОЕ КРЫЛО ПТИЦЫ РОК (продолжение)

Два месяца Паша отлежала на деревянном щите и уже принялась учиться ходить на костылях. В последний свой приход Зина не выдержала, расплакалась:

— Не знаю, что они лечат, но Ваня ещё больше похудел, есть вообще перестал. Я только что от него. Мильмана нет в Воронеже уже месяц, улетел в командировку.

— Зиночка, пошли-ка вместе со мной в ординаторскую! — Паша взялась за костыли.

С директором треста совхозов её соединили быстро. Вместо Ярыгина ответил какой-то Набатов, новый директор. Паша коротко объяснила ситуацию, попросила машину, чтобы съездить к мужу, из одной больницы в другую. Без всяких пауз она услышала ответ — приятный мужской баритон обещал, что через час машина будет. Паша всё ещё держала трубку в руках, растерянно поглядывая на Зину.

— Не может быть! — произнесла она удивлённо. — Пойдём, Зиночка, мне надо получить одежду.

В инфекционной больнице Пашу пытались не пустить в палату. Она спокойно сказала: «Я уезжаю, мне срочно надо видеть мужа!» Прибежал начальник отделения Малявин, юркий, суетливый мужичок, пытающийся держаться солидно, хотя его выдавали дрожащие руки и запах перегара. «Да это же алкаш! — подумала Паша. — Лицо опухшее, склеры глаз — жёлтые. Видели мы таких!»

— Гражданочка, не больше пяти минут! У нас здесь в это время.

— Я вам не гражданочка! Лечащего врача в ординаторскую! — неожиданно для себя самой рявкнула Паша.

Иван лежал один в узкой палате с грязными стенами. Паша увидела его глаза на осунувшемся сером лице, крупные капли пота на лбу, между впадинами щёк выделялся нос. Она достала из кармана жакетки платок, сдерживаясь, чтоб не зареветь, отёрла его лоб — на кровати лежал скелет!

— Ванечка, видишь. я уже бегаю. Хоть и на костылях. Всё хорошо будет, родной. я заберу тебя отсюда.

Он силился улыбнуться, но его привычная марчуковская улыбка до ушей получилась жалкой. Его губы что-то прошептали, и Паша еле расслышала:

— Помнишь «Туберозу»? «Чёрная роза. эмблема печали.»

Паша на костылях ринулась в ординаторскую. Зина осталась с Ваней.

Малявин сидел за столом один. Паша молча села напротив, рукой смахнула папки на пол, положила костыли на стол, сняла телефонную трубку.

— Гражданочка, вы что себе.

— Я вам не гражданочка, а военфельдшер второго ранга! Да, девушка, мне трест совхозов, директора! Да, здравствуйте. это снова я, Марчукова! Здесь, в инфекционной больнице, два месяца гноят вашего директора совхоза «Комсомолец», от него остались кожа и кости. Да! я на костылях сюда приехала. Ещё неделя, и он умрёт! У него туберкулёз! Хорошо, спасибо! Если можно, я отвезу его на вашей машине, большое вам спасибо!

Паша треснула трубкой по аппарату так, что он жалобно звякнул.

— А теперь — как на духу! Фтизиатр консультировал моего мужа? — повернулась Паша к Малявину и увидела, как он спрятал свои пальцы под стол.

— А зачем? У него обнаружили брюшной тиф.

— Да я убью тебя, алкаш несчастный! — Паша схватилась за костыль, и Малявин втянул голову в плечи. Вошла сестра, увидев на полу разбросанные папки, попятилась к двери.

— Даю тебе десять минут! Тёплую одежду мужу, двух санитаров, и сам поедешь с нами в обкомовскую спецполиклинику. Машина ждёт внизу! Если вздумаешь увильнуть, мой брат за тобой приедет, фронтовик, тогда тебе — амба!

Паша направилась в палату.

— Слушайте, Ваня, Зина! Сейчас едем в обкомовскую больницу! Ну что за молодец этот Набатов! Сказал: везите срочно, я сам договорюсь! Есть ещё настоящие люди, а этого Малявку — я прибью! Зинуля, мы все вместе не поместимся. Ты, наверное, домой, а я с Ваней — в больницу!

В спецполиклинике принял фтизиатр Данилов — сразу распорядился: «На рентген!» Санитары завели Ваню в рентгенкабинет — сам он на ногах не стоял. Ренгенолог пытался остановить рвавшуюся следом Пашу:

— Куда вы, девушка! Здесь посторонним нельзя!

— Я — не посторонняя! Я жена человека, которого за два месяца чуть не угробили!

Вмешался врач Данилов, мужчина лет сорока, подтянутый, с усталыми и, как показалось Паше, добрыми глазами:

— Ничего! Дайте ей халатик! Посидите здесь, сейчас мы посмотрим. — Данилов зашёл за ширму. Аппарат загудел, спустя минуты Данилов вышел, снял с лица марлевую повязку:

— Если вы врач, долго объяснять не надо: две каверны в правом лёгком. Открытая форма туберкулёза. Сейчас мы положим его в отдельную палату, я вызову для консультации лёгочника-хирурга.

Они вышли в коридор. Малявин, как ни странно, ещё находился здесь, он сидел за столом в коридоре и сосредоточенно копался в папке с историей болезни Марчукова.

— Вот этот заведующий отделением, врач-инфекционист, продержал у себя два месяца моего мужа с открытой формой!.. — Паша указала рукой на Малявина. Тот поднял вверх бегающие глаза, засуетился. — Вы не догадываетесь, зачем я вас сюда привезла? — спосила она у Малявина, и тот поднялся со стула.

Паша сделала к нему несколько шагов, перехватила правой рукой один костыль и, опираясь на другой, со всего маху опустила своё оружие на его голову. Малявин согнулся, прикрываясь рукой: второй удар пришёлся по спине. Паша закричала: «Убью, падлюка! Вот такой же алкаш, как ты, задавил мою маму, и другой такой же — изуродовал мне ногу!» Паша собиралась нанести третий удар, но потеряла равновесие — её подхватил на руки Данилов.

— Успокойтесь! Ну же! Он своё получит! Но, честно говоря, я бы тоже убил такого! — Данилов продолжал держать Пашу, пока Малявин не юркнул за дверь.

В этот же день в клинику приехал вернувшийся из командировки Мильман вместе с уже знакомой Паше Игнатовской. Она осмотрела ещё раз Ваню, взглянула на его снимки, посовещалась с вызванным хирургом, после чего обратилась к Паше:

— Мне сказали, что вы врач.

— Я военфельдшер, — уточнила Паша, — училась в институте, врачом помешала стать война.

— Это ничего не меняет. Вы всё поймёте. В таких случаях делают пневмоторакс. Вводят воздух в подреберье, под диафрагму, чтоб поддавить лёгкое. С этим опоздали. Хирург предлагает забрать его в институт переливания крови, там проведут несложную операцию: сделают разрез, извлекут нерв — нервус-френикус — введут в него спирт, этим самым парализуют нерв, который поднимает диафрагму, сдавливая лёгкое, — бактерии лишаются кислородной среды и погибают. Это первый этап. Далее — лечение стрептомицином, который есть только в Москве и выделяется только по специальным разрешениям минздрава.

Давид Ильич и Лёня снова погрузили Ваню на носилки, повезли в институт переливания крови. У него была высокая температура, он стал в бреду звать Пашу, но она уже уехала в свою больницу — выписываться.

… В снежном, холодном декабре сорок седьмого года началось Пашино «хождение на костылях» по кабинетам. Само по себе это было для неё мучительно: молодая женщина — на костылях!

Но вскоре она стала понимать своё преимущество и волшебную силу костылей. Многое значило и «участник войны», а фронтовик на костылях, да ещё с полным обаяния, молодым лицом, с синими глазами, орошёнными слезой, — имел просто «бронебойные» возможности в этих, порой недоступных, непробиваемых кабинетах — «ДОТах».

Незаметно для себя Паша становилась артисткой, и всю силу своей живой натуры она направляла на единственную цель: здоровье Вани!

Первый «ДОТ» оказался самым лёгким. Это был кабинет директора треста совхозов Набатова. Живой, обаятельный человек и — настоящий мужчина, он решил всё в считанные минуты. Видно, подобное оставляет после себя подобное. Ярыгин, уходя в обком, оставил после себя директора, внимательного к людям, и тоже — фронтовика.

Набатов поразил Пашу уже одним тем, что на её звонок по телефону из больницы ответил мгновенным положительным решением, теперь была её очередь: она сразила обладателя кабинета своей семейной трагедией, своими костылями, своей готовностью ходить в таком виде, борясь за своего мужчину.

Итак, она выходила из кабинета на костылях с бумагами, которые ей сделали в течение десяти минут. Это было ходатайство Треста совхозов Воронежской области в минздрав о выделении средств на стрептомицин. Вторая бумага, более обширная и серьёзная, адресовалась Министерству совхозов в Москве и была написана на имя министра.

В ней излагалась просьба о содействии в лечении передовика и лауреата награды «За трудовую доблесть», директора передового совхоза области Марчукова И.П. и о «выделении человеческого и транспортного ресурса» в помощь предъявителю этой бумаги, участнику войны Марчуковой Прасковье Ивановне, жене директора.

Паша села в поезд до Москвы с этими бумагами, с костылями, с чемоданчиком с продуктами и с частью пятитысячной премии, которую Ваня получил за урожай. Возможно, придётся оплачивать стрептомицин, и она, уточнив его стоимость, взяла ровно столько, сколько может понадобиться, добавив ещё на расходы по проживанию. Ещё она везла адрес и телефон родственницы, работницы совхоза, проживающей в Москве, а также телефон Раисы, с которой работала в «Тимирязевке» в сорок третьем. От неё не было никаких вестей, а так хотелось взглянуть на Раечку, которая, поди, обзавелась семейством.

Ваню после операции, как сказали врачи, не было смысла держать в больнице — ему нужно было усиленное питание. Уже на следующий день у него упала температура, и он попросил еды. Зина взяла отпуск, вместе с Лёней они перевезли его к Мильманам — Давид Ильич настоял на этом. Неслыханно! Эта семья забирала к себе человека с открытой формой туберкулёза! Паша до сих пор не могла этому поверить, но Мильман сказал: «Мы освобождаем ему комнату. Алик поживёт с Ниночкой у моих приятелей, а со мной ничего не случится — я здесь только ночую».

Пятнадцатого декабря, в снежную метель, Паша отправилась в Москву, а тридцать первого — вернулась, когда шёл проливной дождь. Она вышла из такси со своими костылями и увидела толпу у маленького магазинчика. Продавали белую муку, по два пакета в одни руки. Паша встала в очередь — белая мука была редкостью даже в Москве.

— Девушка! — обратилась к ней пожилая женщина, — берите без очереди! Ну что мы, не люди? — повернулась она к стоящим под дождём.

— Пусть пройдёт, конечно! — поддержала её очередь.

Промокшая насквозь, но радостная, Паша постучалась в квартиру Мильманов. Открыла Зиночка и ахнула: Пашу ожидали после Нового года.

Следуя инструкциям врачей, Зиночка носила повязку, постиранную в хлорамине, протирала хлорамином все предметы, имеющие отношение к Ване, и даже ручки дверей в комнате и туалете. Она держала форточки в квартире открытыми, а Ваню выпускала из комнаты только в туалет. В коридоре Зина сообщила:

— Он уже ходит! Ест всё, что даю! За две недели вес набрал. Ну а как ты съездила?

— Зиночка, всё решено, через несколько дней пришлют вызов. Прямо сюда, на Студенческую. Зинуля, стаканчик горячего чая, и я всё вам расскажу!

Иван услышал голоса в коридоре, приоткрыл дверь и стоял в дверном проёме в тёплом домашнем халате. Паша поспешила к нему, обняла, прижалась щекой к его щетине:

— А почему директор небрит? Может, Новый год у нас перенесли? Ваня, у нас всё здорово! Лекарство нам выделили, через несколько дней едем в Москву.

Паша смотрела на мужа и поражалась: это был не тот Ваня, похожий на призрак с серым лицом и ввалившимися щеками, которого она оставляла, уезжая в Москву, — он действительно поправился, у него появился румянец на щеках, но при слове «Москва» улыбка исчезла с его губ.

— Что я забыл в этой Москве? Поехали-ка лучше домой. Я себя прекрасно чувствую!

Паша поначалу просто онемела. Она шумно выдохнула воздух, опустилась на диван.

— Ваня, ты что, ребёнок? — тихо вымолвила она, и взгляд её стал жёстким. — Ты хоть понимаешь, что говоришь? Я на костылях половину Москвы объехала, исходила десятки кабинетов. У тебя открытая форма. ты не хочешь о себе думать, а о детях ты подумал?

— Да, но почему здесь не могут меня полечить?

— Здесь тебя уже лечил один коновал! А там — специалисты высшей категории, они вернут тебя к полноценной жизни!

Вошла Зина, уловила повышенный тон разговора.

— Ну, ребята, не сердитесь друг на друга! Сегодня праздник!

— О каком празднике ты говоришь? Мы же с тобой всю жизнь его упрашивали сходить к врачу, а он только улыбался! Да я сознательно во второй раз лягу под поезд, если он не будет меня слушаться! Ты знаешь, что шептали мне его посиневшие губы две недели назад, когда я поняла, что он умирает? Он вспомнил старый романс и шепнул мне, как пароль, о чёрной розе — эмблеме печали. У меня сердце готово было разорваться. Он и сам чувствовал, что умирает! Нет, каково! Теперь он ожил — он прежний, несокрушимый и уже бессмертный Ванечка! Он не понимает, что его прилив сил — временный, а мои — не беспредельны, я на пятом месяце.

Паша уткнула лицо в ладони и разрыдалась. Иван подошёл к ней, положил ладонь на волосы:

— Прости, родная! На самом деле, я о многом не подумал. что ж, лечиться так лечиться! Как скажешь. Ну. не плачь! Лучше расскажи о Москве.

Паша долго не могла успокоиться. Зина принесла чай и попыталась разговорить её:

— Мильманы все здесь, в своей комнате. Ещё не знают, что ты приехала. Паша, где ты жила в Москве?

— У Анастасии Громовой, на Арбате… Ваня знает, её родственники у нас в совхозе работают. Хорошая женщина. Попыталась найти Раечку Усольцеву, стала звонить по телефону, мне ответили чужие люди, сказали, что она умерла. Помнишь, я рассказывала о ней?

— Да, помню. Какая жалость! Ну. а как твои бумаги. помогли?

— Не знаю, что помогло больше. Наверное, мои костыли! Министерство совхозов выделило свою работницу в помощь, но машины не дали. Пришлось ездить с ней в метро, на такси. Но что бы я без неё делала? Она город знает.

Сначала приехали мы в Министерство здравоохранения СССР. Повела она меня в секретариат, я написала заявление. Начальник секретариата — полковник медицинской службы — внимательный дядечка, выслушал меня и говорит:

— Идите к заместителю министра, он — фтизиатр, но он приедет на следующей неделе. Другие могут затянуть решение вопроса, а этот — ответит сразу.

Пришлось ждать следующей недели.

Приходим в приёмную. Сидит секретутка размалёванная. На нас — ноль внимания. Покопалась в своей сумочке, поёрзала задницей, потом заглянула в какой- то журнал:

— Заместитель может принять через неделю. Я запишу вас.

Тут заходит этот полковник: «В чём дело?» Снимает трубку с телефона секретарши, здоровается с замминистра, объясняет ситуацию, спрашивает: «Принять можете?» Потом мне: «Проходите!» Девица — аж перевернулась на стуле!

Протягиваю замминистра бумагу от Набатова с просьбой выделить стрептомицин, он задаёт вопросы, просит присесть, а я: «Вы знаете, мне удобнее стоять». «Что с вами?» — спрашивает, начинаю объяснять: «У мужа пошла кровь горлом, поехала за билетами, чтобы вести его в Воронеж, ночью поезд на переезде врезался в нашу машину.»

Моя сопровождающая встряла: «Я представитель министерства совхозов, очень просим выделить стрептомицин, мы гарантируем оплату!»

Замминистра нахмурился, смотрит в мою бумагу:

— Мы только начали производить стрептомицин. — Услышала это, сердце моё упало! Ну, думаю, сколько ж по Союзу больных, а среди них всякого начальства — что там мой директор совхоза! А он:

— Мы пролечим его в своей больнице, а вы эти деньги отдайте семье. Сколько у вас детей?

Двое, говорю, мальчиков. и третья будет — девочка. По нему видать — редко улыбается, а тут — улыбнулся! «Езжайте в Министерство здравоохранения РСФСР, там вам направление оформят и включат в приказ о выделении медикаментозных средств на курс лечения».

Едем. Встречает женщина, очень радушно, не знаю даже, кто она: «Не волнуйтесь, звонил сам замминистра, все ваши бумаги оформляются, отсюда поедете прямо в клинику».

В этот день мы не успели, поехали на следующий, а это была пятница. В пятницу в центральной туберкулёзной клинике Москвы из начальства никого не застали, пришлось ехать в понедельник.

Здесь мы с Соней Маркеловой (это моя сопровождающая из министерства) попали к заместителю главного врача Гуровскому. Энергичный такой, быстрый. Пробежался глазами по бумагам, вернул нам их.

— К сожалению, мест пока нет!

Я — в слёзы. А он взял меня за плечи и слегка так встряхнул: «Не плакать, девушка! Вон какая боевая, — говорит, — на костылях до Москвы добралась, всего добилась. Всего-то несколько дней ждать! Оставьте свой адрес и спокойно езжайте к мужу! Вышлем вам открытку».

За билетами — билетов нет! Опять министерство родное выручило, взяли мне билет на тридцатое.

В дверь постучали, в дверном проёме показалась шевелюра Давида:

— Кто-то к нам из Москвы приехал? И молчит, как мышка. Со щитом, Пашуня?

— Со щитом, со щитом. Скоро в Москву едем!

Подхватилась Зиночка:

— Давид Ильич, сюда не заходить, а то я вам быстро «намордник» привяжу!

— Привяжи, привяжи! Сама бегаешь без повязки, и Паша вон тоже.

— И верно! Сейчас я всех одену в маски, и будет настоящий Новый год! Говорить будем только глазами! Как жаль, что этот Новый год у нас будет без песен.

— Почему это? — откликнулся Иван. — За меня Пашуня споёт, у неё ещё лучше получается! А на меня не смотрите — я покушаю да спать!

— Нет, мне не до песен. Устала, хочу отдохнуть. Вот вернёмся из Москвы — и споём!

— А бокалы поднять? Мы вас ждём! — настаивал Давид Ильич, и Паша сокрушённо покачала головой. Разве он не понимает, с чем имеет дело? А если понимает, то он такой же, как Ваня, оптимист — верит, что ничто к нему не пристанет, что кому суждено заболеть, тот и заболеет.

* * *

Второго января Паша достала из почтового ящика открытку с московским штемпелем. В ней сообщалось о предоставлении места Марчукову И. П. в клинике на пятое января.

Зина с Лёней проводили их на поезд, и на следующий день они с Ваней подъехали на такси к больнице. Паша, оставив Ивана в приёмной, отправилась с открыткой к Гуровскому.

Гуровский оставил свой кабинет и сам побежал по этажам, чтобы определиться с местом. Койка нашлась в отдельной маленькой палате, на третьем этаже, рядом с окном, выходившим во двор. Из окна нещадно дуло, хотя оно и было заклеено, и Гуровский дал команду заложить его матрасом.

В этот же день Паша познакомилась с профессором Шульцем — лечащим врачом мужа. Паша не представляла себе профессора без бороды, и в этом Арнольд Францевич — то ли еврей, то ли немец, а может, и то и другое вместе — её не разочаровал: седая бородка с усами, белоснежный халат с такой же шапочкой, тонкая оправа пенсне — в общем, видом «нашего» врача она осталась довольна. Теперь, когда её Ваня был в надёжных руках, — она отправилась на Арбат, к Анастасии. На базар они пошли с ней вместе: нужно было купить Ване что-нибудь тёплое, чтобы грело грудь и спину, а также баранины и молока.

На толкучке Паша увидела заячью безрукавку, подержала в руках — лёгкая, тёплая и недорого — как раз то, что надо.

Утром Паша была уже в больнице. Безрукавка пришлась впору, на неё можно было надевать сверху длинный больничный халат из байки.

— Ваня, а вот это ты должен пить утром и вечером, перед сном! — она достала из сумки металлический немецкий термос, который Володька привёз в подарок. — Здесь кипячёное молоко с топлёным бараньим жиром.

— Фу, какая гадость! — сморщился Иван. — А нельзя ли по отдельности?

— Нельзя! Я ещё добавила туда мёда, буду приносить каждый день.

Паша пробыла в Москве неделю. Каждый день она приезжала в больницу утром и вечером. Ивану кололи стрептомицин каждые четыре часа. Окно утеплили, матрас сняли, и он целыми днями читал: в больнице оказалась хорошая библиотека. На его тумбочке лежали томик Пушкина, «Анна Каренина».

Утром двенадцатого января Паша сообщила Ване, что взяла билет на поезд и вечером уезжает. Они уже обговорили её отъезд: шутка ли, она не была дома три месяца! Но Ваня погрустнел.

Когда в последний раз Паша звонила Ане, та сообщила, что Боря предлагает ей поехать с ним вместе в Воронеж, как он выразился, «помочь моим родителям», на что она ответила: «Как же мы оставим Саньку? Одной Феклуше не справиться с ним!»

— Может, вызовем Борьку на помощь? Очень хотел приехать! — пошутила Паша. — Вот в Воронеже сниму гипс — и домой! Может, ребята болеют, да разве Аня скажет? Сам подумай!

— Поезжай, родная, поезжай! Ты и так сделала невозможное. Здесь я точно не пропаду. А вот как моё хозяйство? Обязательно напиши обо всех делах. Я верю Зотову, он справится, но мало ли что.

— Настя будет приходить к тебе каждый день, но только вечером. Будет приносить термос с молоком и жиром, продукты. Я оставила ей денег на всё это и за её хлопоты.

— Да продуктов пусть не приносит. Вчера приезжали из министерства, привезли ветчину, колбасу, фрукты, сливочное масло. Сказали, будут привозить каждую неделю. Возьми с собой в поезд да Настёне передай. Мне всё равно этого не съесть, пропадёт!

— Может, кого подкормишь, кому не привозят? Пошли, посмотрим, чем тебя потчует твоё родное министерство.

* * *

В феврале Паша получила письмо от Вани. В нём была поздравительная открытка, он поздравлял Саньку, которому исполнилось два годика, писал, что у него всё нормально, просил забрать его.

Паша пошла в правление, выписала и оплатила полтыщи яиц, кур, гусей. Ванина премия постепенно таяла, но на поездку должно было хватить с небольшим остатком.

В московской клинике к ней уже привыкли, но без костылей сразу не признали. Медсестра предупредила её: «Вас просил зайти к нему профессор Щульц, до встречи с мужем».

Профессор принял радушно, усадил её.

— Как Вы сами-то? Смотрю, уже бегаете?

— Да не обо мне речь, Арнольд Францевич! Скажите всё, как на духу!

— Не волнуйтесь! Такие лекарства и такая забота кого хочешь поднимут. Мы прокололи ему полный курс — пятьдесят граммов. Одна каверна зарубцевалась, вторая — деформировалась. Но вызвал он Вас рано. Хоть он и рвётся в бой, месяц как минимум ему надо пронаблюдаться у меня, то есть у того врача, который лечил изначально и знает его картину болезни. Надо исключить возможные рецидивы.

— Профессор, родненький! Спасибо Вам за всё! Он останется, даже не пикнет! А приехала я не напрасно, всё равно хотела его увидеть, да и гостинцев Вам из совхоза привезла, сейчас притащу.

— Ни в коем случае! У нас это не принято! Что бы Вы ни принесли, Вам всё непременно вернут! Кормите своего мужа, своих родных и близких!

Паша заплакала, подошла к профессору, схватила его руку, стала целовать.

— Что вы. что вы, милая. не надо! Идите быстренько к мужу!

Иван был рад несказанно: он обнял Пашу и долго не отпускал её. А она удивлялась его свежему виду, округлившемуся лицу, прежней улыбке.

Профессор, под свою ответственность, разрешил принести в комнату вторую кровать на несколько дней. Паша была на седьмом месяце, и Иван был к ней очень внимательным. И если считать эти дни для них медовыми, то их можно было назвать так по взаимному духу двух близких людей, празднующих победу над тёмной птицей «рок»: радость этой победы они переживали вместе…

Тяжёлые сумки с продуктами из совхоза скоро опустели: Паша раздала все санитаркам, медсёстрам, часть завезла Анастасии.

Подошло время уезжать, и Паша вновь потратила много сил, чтобы убедить Ивана остаться. В конце концов, он согласился и передал ей для Зотова, который присылал ему письма с отчётами о делах совхоза, три листа исписанной бумаги с рекомендациями и указаниями. И большей частью эти указания касались его любимых лошадей.

Глава 24. И СНОВА — ВЕСНА

Весь март держались морозы, одаривало весенним светом солнце, но настоящее тепло пришло только в конце месяца: весна грянула сразу, стремительно наполняя водой ручейки и реки.

Пойма маленького притока Чиглы за два дня превратилась в море разливанное без берегов, спрятав под собой единственный мостик, по которому можно было попасть на станцию Таловая.

Подходило время рожать, и Паша стала жалеть, что не уехала в Воронеж раньше. Но делать нечего, надо было собираться. Зотов вызвал к себе водителя — Ивана Ивановича Сергиенко, человека во всех смыслах положительного. До него было два водителя: Андрей Иванович, который с Пашей въехал под поезд и после этого случая ездить перестал, да и было не на чем. Потом совхоз получил новенький ЗИС-5, и сел на него прилежный работник и тихий пьяница, как выяснилось впоследствии, Данила Митьков.

Если Митьков лихо подруливал на блестевшем зелёной краской ЗИСе к своему дому, жена знала: трезвый! Если плёлся как-нибудь на машине — и на ногах еле доходил до калитки. Однажды он подъехал и просто вывалился из кабины на траву, оставшись лежать там, где упал. Весь секрет в том, что до того, как стать водителем, Митьков в пьянстве замечен не был и начал пить, обуреваемый гордостью за высокое доверие. Не то чтобы он сильно возгордился перед товарищами, но все в посёлке просили что-нибудь привезти, все несли «магарыч», и каждый хотел иметь Данилу в друзьях.

Зотову пришлось поменять водителя на непьющего Сергиенко. Этому заместитель Марчукова мог доверить беременную жену директора, к тому же он знал, что она ненавидит пьяниц.

— Иван Иваныч! — ставил задачу водителю в своём кабинете Зотов. — Одеваешь цепями колёса.

— Одеты! — перебил его Сергиенко.

— Молодец! Берёшь с собой пару резиновых сапог для рыбалки и везёшь Прасковью Ивановну до мостика. Там её обуешь и переведёшь. Говорят, его переходят, воды — по колено. Потом проводишь её пешком до станции. Не утопи её чемодан! Возьми кого-нибудь в помощь, держать чемодан и женщину одному человеку в воде будет несподручно. Да и в машине надо кого-то оставить. Сколько там до станции, километра три? Ну, давай, действуй, уточни у неё, во сколько поезд.

Новенький ЗИС молотил цепями раскисший чернозём: кто не жил в этих краях, не знает, во что может превращаться земля, перемешанная с водой. Вязкая чёрная жижа обволакивала колёса и летела далеко, падая кляксами на зелёный борт машины. Весеннее солнце смотрело на дорогу, на машину, на поля и разлившуюся по низинам воду. Если остановиться, вздохнуть полной грудью весенний воздух да посмотреть на эти просторы, то радостно становилось сердцу. Но лучше не возвращаться глазами к этой дороге!

Впрочем, Паше было не до красот, с её животом нужно было двигаться аккуратно, а ноги расползались на чернозёме, на сапогах нарастал слой грязи, утяжеляя их, делая неподъёмными. Они вышли из машины, приблизились к кромке воды, в которой пропадала дорога.

— Прасковья Ивановна! Давайте руку! Смотрите вниз, чтобы нога не попала в щель, — доски видать, тут неглубоко.

Медленно, шаг за шагом, Иван Иванович перевёл Пашу по воде через мостик. Здесь, на подсохшем бугорке, она переобулась в ботинки. Сергиенко связал её высокие сапоги, перебросил через плечо, взял чемодан в руку, и они не спеша пошли к станции…

В Воронеже Пашу встретила Зина. Она повезла её к Мильманам, а девятна- цатого апреля у неё начались схватки, её отвезли в больницу, и в четыре утра на свет появилась девочка, как и хотел Ваня. Роды были тяжёлыми, ребёнок весил пять килограммов, и у Паши почему-то отнялась здоровая нога.

Пришлось лежать до конца апреля, а тут и Ваня приехал из Москвы, пожаловал собственной персоной с цветами и конфетами — забирать жену с дочкой. Они уже решили, что если будет дочь — назовут Олей, как бабушку.

Вечер этого дня они провели у Мильманов. На сей раз лица у всех были радостными, звучали романсы и песни. Утром родители с новорожденной сели в поезд. В Таловую приехал встречать Марчуковых Николай Александрович Ев- сигнеев — директор лесхоза.

— Слушай, Ваня! — сказал он, по привычке растягивая в улыбке свои тонкие губы. — А ведь тебя заждались в совхозе! Не знаю, как твои работнички, но лошади — определённо. Особенно Аргентина!

— Не сомневаюсь! И чтобы обрадовать и тех и других, я через недельку отправляюсь в Хреновое, в санаторий. Там у меня будут и время, и возможность пополнить мою конюшню.

Паша знала, что в Хреновом кроме туберкулёзного санатория ещё был и один из знаменитых на весь Союз конезаводов, где выращивали племенных лошадей. А Ване, по стечению обстоятельств, министерство здравоохранения выдало путёвку именно в этот санаторий.

Радостно встречали их домочадцы. Как только машина подкатила под окна, высыпали на улицу все: Феклуша, Мария Фёдоровна, Борька, Аня. Даже две невидимые «воздушности», Амелия и Розенфильда, вылетели в двери сквознячком и принялись виться возле свёртка с ребёнком.

И только младшего Марчукова среди них не было: разве мог он, кроха, запомнить своих родителей, исчезнувших с его горизонта так надолго? Что ж, будем знакомиться заново! Ба! Но вот и он, поспешил за всеми, но споткнулся о порожек, упал, поднялся и резво побежал туда, где собрались все. Здесь его ожидали широко расставленные руки отца.

А Ольгу положили на втором этаже в новенькую, пахнущую сосной кроватку, сделанную руками Пашиного отца, Ивана Степановича Киселёва.

Глава 26. ДОРОГА В НИКУДА

Два месяца в Хреновском санатории Иван не сидел без дела. Он перезнакомился со всеми на конезаводе и всё свободное время проводил среди лучших специалистов по разведению породистых лошадей.

В июле пришла бандероль из Москвы: министерство здравоохранения выслало ему ещё пятьдесят граммов стрептомицина. И когда ему прокололи ещё один курс — зарубцевалась вторая каверна. «Таким красивым именем называют врачи дырки в лёгком, те, что нам организуют ма-лю-се-нькие твари, которых мы не видим», — шутил Иван.

После окончания лечения министерство совхозов выделило своему директору бесплатную путёвку в Ливадию на два с половиной месяца. Иван пытался отказаться от поездки, мотивируя тем, что его ждёт работа и ему надоело отдыхать. Паша и здесь одержала верх:

— Поверь мне как медику. Эта болезнь коварная, и если ты не укрепишь свой организм под южным солнцем, всё может повториться. Ваня, ты жив только благодаря стрептомицину, который очень вовремя появился!

Можно было праздновать победу, но она ещё не была полной. К тому же появилось много ограничений, соблюдать которые Ивану было нелегко. Например, скачка верхом на лошади входила в этот разряд.

Уезжая в августе в Ливадию, Иван надел свою новенькую гимнастёрку и галифе с сапогами. Глядя на это, Паша сказала:

— Ваня, возьми лучше несколько футболок, лёгкие туфли парусиновые да на случай, если ночи будут холодные, вот эту куртку из байки.

— А в чём я сфотографируюсь на коллективном фото? Я директор или как?

И действительно, он раз в две недели присылал по фотографии, где в наглухо застёгнутой гимнастёрке, перепоясанной широким офицерским ремнём, сидел, обнимая русалочку среди волн, Али-бабу в пещере, или стоял на скалах под кипарисами, устремляя свой взгляд в морскую даль…

Отвечая на письма, которые Борька старательно писал под диктовку мамы, на обороте одной из фотографий он пообещал скоро приехать и застрелить волка, которым всех мальчишек пугал полусумасшедший дед Еремей.

Иван вернулся домой в октябре, загорелый, окрепший, и с ходу втянулся в работу.

В декабре его вызвали в трест совхозов в Воронеж — скорее всего, по отчётности, думалось Марчукову, но дело повернулось по-иному.

Набатов встретил его радушно, поинтересовался здоровьем, задал несколько незначащих вопросов, но Иван чувствовал, что главный разговор — впереди, и не ошибся.

Расширенная кадровая коллегия при обкоме внесла предложение на его «временное перемещение на более спокойную должность», и было решено направить его главным агрономом лесопитомника в Колодезной, сохранив при этом оклад директора совхоза. Возражать было бесполезно. Но всё же Иван поинтересовался, кто возглавлял коллегию. Оказалось, первый секретарь обкома, он же предложил новую кандидатуру на должность директора совхоза «Комсомолец». Сходить в обком к Ярыгину? Марчуков представил себе его ответ: «Ваня, здесь мои аргументы не будут иметь никакого значения!»

Дорога домой показалась ему долгой, и все размышления сводились к тому, что если бы он не заболел, это всё равно случилось бы, может быть, чуть позже и по другой причине. И очень даже возможно, что ему могли предложить должность с повышением, но, в любом случае, его лишили бы дела всей жизни, того, чему он решил посвятить себя без остатка.

Он для себя уже давно определил: его призвание — земля, и ради него он откажется от любой высокой должности. Но, оказывается, его беды крылись в нём самом: он создал образцовое хозяйство, которым управлять должно доверенное лицо первого человека в области!

Иван вернулся домой чернее тучи.

— Паша, у меня отобрали всё… Всё, ты понимаешь? Всё, чего я достиг в своей жизни, брошено коню под хвост! Моя лаборатория по почвоведению и селекции растений, мой конезавод. Теперь сюда явится другой человек!

— Но они сказали же — это временно, чего ты переживаешь? У тебя есть мы, здоровье ты поправил, и мы будем жить ничуть не хуже, чем сейчас! Ну, пусть дома не будет такого, как этот, но жильё всё равно дадут.

— Паша, ты не понимаешь! Ничего временного не бывает. Меня выбили из седла.

— Да перестань ты, в конце концов! Ты посмотри, сколько для тебя сделали, чтобы поставить на ноги!

— Одни сделали, другие — подвинули. Прав был Троепольский! У меня теперь ничего нет — ни моих лошадей, ни совхоза, который я создал своими руками и головой…. Ладно, родная! Есть у меня ты, есть Борька, Санька… дочка. Проживём!

Паша подошла, обняла мужа, и он неожиданно по-детски заплакал.

* * *

Иван ещё больше сблизился с директором таловского лесопитомника Николаем Евсигнеевым. Тот помог ему обустроиться на новом месте в Колодезной, ввёл в курс дела, посвятил в особенности и технологии выращивания саженцев. Они с Пашей стали частыми и желанными гостями семейства Евсигнеевых. И Николай Александрович, и Серафима Григорьевна, как могли, поддерживали Марчукова, понимая несправедливость решения властей.

Квартиру Марчуковым выделили трёхкомнатную. Евсигнеев прислал своих работников, чтобы побелили стены, покрасили полы, помог обзавестись мебелью.

Иван забрал с собой Феклушу и Марию Фёдоровну. Думал и о том, как переправить Аргентину и Резеду в новое хозяйство (они не числились как совхозные лошади), пока нет нового директора, но потом отказался от этой затеи. «Доброжелатели» сообщат, и тогда не оберёшься шума!

Новый директор Аргентину не отдал, розрешил взять только Резеду. За два дня Иван сдал хозяйство, попрощался с Зотовыми и, загрузив свои пожитки на ЗИС Сергиенко, двинулся первым рейсом в места нового обитания, расположенные рядом с бывшим родным совхозом. Вторым рейсом Иван перевозил семью, и неизменными спутницами, вившимися среди детей, были никем незамеченные две «воздушности», на свои лады обсуждавшие между собой по дороге этот переезд.

Новую квартиру две подруги обследовали досконально, и она им явно не понравилась. Даже через неделю они продолжали обсуждать новое жилище в срубленной из брёвен, длинной, похожей на барак постройке, сравнивая его с удобным и добротным домом в имении.

— А печь-то, печь — посмотри, какая маленькая! Да тут двум чугункам не поместиться. Как кормить такую ораву!? — негодовала Амелия.

— Ничего, зато в ней духовка есть. Феклуша пирог в ней испечёт, — примирительно отвечала Розенфильда. — А вот шкаф платяной в комнате — просто королевский! Что только они туда повесят? Что-то я шуб в этом семействе не наблюдала!

— Зато тулуп овчинный — больно тёплый! Я люблю спать в шкафу.

— Не ты одна. Когда ты вчера прогуливалась, здесь такой переполох поднялся! Феклуша потеряла Саньку! Обежала квартиру — нет! На улице — нет! Побежала к прудику местному, обежала его, посадки, лесопарк, вернулась — всё лицо белое, нигде нет мальчишки! Стоит возле шкафа и трясётся, как лист осиновый! Ну, думаю, ещё удар хватит, потом привыкай к какой-нибудь неряхе! Сзади, легонько так, подтолкнула — она и покачнулась, на шкаф опёрлась. Рукой хвать за ручку, открывает… А он там, калачиком свернулся. И спит, только пузыри отскакивают! — Розенфильда засмеялась своим тоненьким смехом, а Амелия резонно прокомментировала:

— Вот так тебе и доверь ребёнка — а если бы он задохнулся в шкафу?

— Как же, задохнёшься! Там, посмотри, какие дыры, наверное, специально для моли сделаны.

Паша не унывала и здесь — она быстро освоилась среди жителей поселка, и вскоре к ней стал бегать народ за скорой медицинской помощью.

Марчуковы прожили в Колодезной до середины лета, до того самого случая, когда Борьку сильно покусали пчёлы. В свои походы по окрестностям он стал брать с собой братишку. Кто-то из мальчишек догадался сунуть палку в дупло старой липы, вокруг которого кружили пчёлы. Наказание последовало незамедлительно, рой воинственных насекомых напал на ребятню — спасаясь, они стали разбегаться веером. Борька своей курточкой накрыл голову брата и тащил его за помочи от штанов, кое-как отбиваясь свободной рукой. Пока добрались до дома, лицо Борьки опухло, от глаз остались щелочки, ноги почти не слушались его… Увидев сына, Паша пришла в ужас, а он еле лепетал: «Мама, я спасал Саньку.»

В это самое время подкатил Иван на газике, увидев Борьку, стал смеяться:

— Это что ж у нас за граждане китайской национальности!

— Ваня, не до шуток, езжай срочно за лекарствами!

— Да не беда! Со мной такое было — часа через два пройдёт! Пашуня, надо собираться, завтра снова переезжаем, на этот раз — в Таловую.

Пока водитель ездил за лекарством, Паша уложила сына в постель, младший крутился рядом, не понимая, что случилось с лицом брата.

Итак, минула половина века! В июне Ивану исполнился сорок один год, и он, вновь в качестве директора, поселился с семьёй в отдельном доме, на обрывистом берегу речки Таловой.

Николай Александрович принимал такое же хозяйство в Аннинском районе, оставляя лесхоз своему другу, и здесь не обошлось без рекомендаций из треста совхозов. Глава треста Набатов поддержал кандидатуру Марчукова. Сам Евсиг- неев, хотя и не распространялся на эту тему, уезжал с прицелом: через полгода его поставят вторым секретарём Аннинского райкома.

Этим новым переездом для Марчуковых начиналась эпопея странствий по Воронежской области. Для семейства руководителя хозяйства грузовик, загруженный домашним скарбом, стал символом перемещения к новым местам. И это бедствие не имело ничего общего с любовью к путешествиям или цыганскими наклонностями. Каждый переезд был связан с объективными причинами, никак не связанными с неспособностями руководителя, скорее наоборот — с его несомненными успехами в своей деятельности.

Евсигнеев оставил Ивану крепкое хозяйство, способное снабжать весь район саженцами плодовых и лесных деревьев: посадка лесополос вдоль дорог и пашен была обязательной по нормам тогдашнего времени. В условиях полустепи лесополосы играли неоценимую роль снегозадержания, сохранения водных ресурсов в земле, предохраняли почву от выдувания.

За три года Марчуков ещё больше укрепил хозяйство, расширил материальную базу и увеличил количество машин и поливочной техники.

В пятьдесят третьем году лесопитомники и лесхозы ликвидировали, посчитав затраты государственных средств неоправданными.

Ивана Петровича перевели в Донскую, главным агрономом МТС. Машинотракторным станциям придавалась новая роль в повсеместной механизации села, где большие надежды возлагались на «механизированный кулак», способный пробить проблему поднятия земель и повышения урожайности. Акцент сделан, приоритеты определены, и Иван ехал туда, куда направляла партия.

Его вызвали в обком, он имел беседу с инструктором аграрного сектора, и тот сказал ему: «В Донской не хватает агронома, специалиста Вашего уровня. Поработаете, осмотритесь — поставим Вас директором».

Иван позвонил в Анну, Евсигнееву, сообщил новость. Его друг сидел уже в кабинете второго секретаря райкома. Своим глуховатым, прокуренным голосом он прокричал в трубку:

— На кой чёрт ты согласился? Ты в директорской обойме, и никуда бы они не делись, нашли бы тебе должность! Ваня, ты пошёл на поводу у тех, кто латает дыры! Донская считается самым разваленным хозяйством, которое они каждый год укрепляют кадрами.

— Коля, ты же знаешь: если надо поднимать хозяйство — я буду этим заниматься! Я поеду туда, куда меня пошлёт партия, не важно, на какую должность.

— Вот это ты дал! И это, конечно, правильно! — тут же съязвил Николай, он, фронтовик, прошедший окопы и смерть, мог себе это позволить. — Удачи, Ваня! Если потребуется помощь с техникой или ещё с чем, звони, помогу!

Все эти разговоры были не для женских ушей, и Иван просто сообщил жене, куда они переезжают. Неожиданно для него Паша озадачила вопросом:

— А речка там есть?

— Нет, до Дона далековато, да и до Хворостани, его притока, прилично. Три километра от железнодорожной станции Давыдовка. Так что вещи отправим машиной, а сами — на паровоз, с комфортом, через Бобров, Лиски и потом — в сторону Воронежа, до Давыдовки. Чему ты так рада?

— Так там же речки нет! А тут это проклятие — под окном. И ты ещё спрашиваешь! Я отойти из дома в магазин не могу без страха.

Иван вспомнил, с какой радостью они въезжали в этот дом, стоящий на краю обрыва к речке Таловой. Рядом не было других домов, вокруг росли заросли белолиственных маслин, по другую сторону реки открывался вид на поля с лесополосой. Летом можно спуститься вниз, на песчаный бережок, к мостику со ступеньками в воду. Взрослые тогда ещё не думали, какая опасность таится в этом идиллическом местечке.

Весна пятьдесят третьего принесла семейству следующие одно за другим потрясения. Ранним мартовским утром по громкоговорителю, висевшему в кухне над столом, объявили о неожиданной болезни вождя. Люди ходили опечаленные, лишь дети не прекращали шумные игры, и Паша покрикивала на них:

— Тише! Вы не слышали, что по радио объявили?

— Что мама, что? — вопрошал Борька.

— Товарищ Сталин тяжело заболел!

На что Борька, не проникшись этим фактом, спросил:

— Можно я погуляю?

— Можно, можно… — рассеянно ответила Паша, тревожно посматривая на чернеющий круг громкоговорителя. Она ждала нового сообщения.

Не прошло и часа, как раздались какие-то крики под окном. Накинув пальто, она выскочила на улицу. На реке был ледоход, и льдины, кружась и поворачиваясь при ударах друг о друга, стремились вниз по течению. Внизу, возле берега, она увидела двух мальчишек, пытающихся кого-то вытащить из воды. В этом месте берег был глинистый, и попавший в воду, пытаясь выбраться, вновь спускался по скользкому откосу вниз: если его зацепит льдина, то может произойти непоправимое…

Паша бросилась вниз, туда, где стояла на берегу лодка. Схватив деревянное весло, она бросилась на помощь, и только подбежав, узнала в тонущем своего сына.

— Боря! — закричала она. — Хватайся за весло, держись крепко!

Она вытащила сына, упираясь на босу ногу обутыми калошами во влажную землю, скользя и падая, ухватилась за мокрое пальто мальчика и, протащив ещё пару метров наверх, оглянулась и увидела, как большая льдина ткнулась своим неровным боком в то место, где только что был Борька.

В пятнадцать лет Борька был худым и весил, наверное, меньше, чем его мокрое пальто. Мать быстро стащила его, бросила тут же на землю и подняла сына на руки:

— А ну марш домой, остолопы! — гневно сверкая глазами, крикнула она на друзей сына, ещё не зная, что тот полез на льдину один и появившиеся мальчишки первыми подняли крик и пытались его вытащить.

Дома она быстро раздела его, насухо вытерла и стала протирать тело спиртом, потом закутала в свой тёплый халат. Налив в металлическую кружку из большой тёмной бутылки кагора, поставила его на печь.

Для начала она дала ему аспирин с горячим чаем, потом заставила выпить кагор.

Борька никогда не пил вино и, напуганный, выпил до дна, посчитав, что ему дают лекарство.

— Мама, очень тепло. и спать хочется. — сказал он, закрывая глаза.

— Ещё бы, горе ты моё. Отцу не говори, что на льдине был, скажем, что под- скользнулся, упал. Незачем его волновать.

В этот день две неизменные подруги и соратницы Амелия и Розенфильда жутко спорили, когда все в доме уже спали.

— Амелия, тебя совершенно невозможно оставлять одну! — говорила Розен- фильда, пристроившись на форточке в кухне. Весенний освежающий воздух с реки врывался в хорошо протопленную кухню, трепал лёгкие занавески. — Стоило мне отлучиться на полчасика, как у тебя — ЧП! Ты опять заснула среди бела дня?

— Я-то всегда на месте, не как ты — любительница пробежаться по базарам, послушать, что люди говорят! Ты как думаешь, кто забрался вместе с воздухом в лёгкие этих мальчишек и заставил их пойти к речке? Да я их сразу стала толкать туда, когда Борька взял шест и стал подтаскивать льдину к берегу! Ведь он даже крикнуть не мог — в холодной воде у него голос отнялся.

— Ну ладно. А где ты была, когда Эльза Саньку укусила?

— Где, где. конечно, в Караганде! Ты попробуй успеть за этой собакой. Как молния! Лежала спокойно, глаза закрыты, а он в неё — песком. Набрал пригоршню — и в морду! Мгновенно — цап за руку и опять легла. Тот — в рёв, Паша выскочила — понять ничего не может. Да может, это ему и на пользу? Считай, познакомился с овчаркой. Создатель учит нас: должно помочь, но опыт отбирать нельзя! Мы же не маменькиных сыночков растим? Правда, руку прокусила — до крови.

— Больше всего человека учит вид собственной крови! А Эльза — красивая собака! Огненно-рыжей масти, как лиса! И ещё ни на кого не нападала. Теперь Иван отдаст её кому-нибудь, — подвела итог Розенфильда.

Паша нисколько не переживала по поводу отъезда, но очень жалела, что придётся отдавать их корову Модистку, и этот факт был ещё одним мартовским несчастьем для неё. Она всё это время сидела дома, нужно было поднимать детей, поэтому и завела корову. Феклуша распрощалась с ними, уехала к объявившейся родственнице в Новохопёрск, Мария Фёдоровна вышла замуж. За три года Паша привыкла к спокойной, доброй корове и звала её не иначе как «наша кормилица». Она отпаивала деток парным молоком, да и Иван любил выпить пару кружек с краюхой чёрного хлеба с солью.

В летние месяцы Боря брал с собой Саньку, два мешка для травы, и они шли заготавливать корм для кормилицы: пасти её было негде и некому. Мешок превращался в короткий плащ с капюшоном, если один угол вогнать во второй и надеть на голову. Такой плащ спасал от солнца, дождя, мог спасти и от пчёл — благо подобный опыт был.

Они шли, загребая босыми ногами тёплую пыль, напрямик в лесопитомник. Здесь земля поливалась поливочными машинами: система длинных металлических труб, распылявших воду, цеплялась к трактору и передвигалась на высоких колёсах. Если жарило солнце и поливочные машины были включены — каким было наслаждением пробежаться под искусственным дождём, увидев перед глазами мелькнувшую в каплях воды радугу!

Здесь в изобилии росли длинные плети повилики: надо было только найти корешок и потянуть вверх. Набрав полные мешки, ребята оставляли их на поле: вечером объездчик заберёт на подводу и завезёт домой.

Борька носился по питомнику и, изображая Тарзана, испускал его призывный клич, прижимая и отпуская ладонь у рта. А то и принимались бросать друг в друга конские «каштаны» — лошадиный помёт, засохший на солнце. И если Борис щадил меньшого, только изображая бросок, то его младший братишка как-то раз с близкого расстояния залепил Борьке прямо в губы. Но наказания за подобное вероломство не последовало: Боря хорошо помнил сказку про то, как старший брат выгнал младшего на улицу, и что из этого вышло.

Старший выступал в роли защитника и на улице, если ребятня пыталась обидеть Саньку. Но те избирали хитроумные способы, чтобы как-то досадить «директорским» сынкам. Санька, начавший говорить рано, не выговаривал многие буквы, в том числе «Р» и «Л». «Пришла чёрная кошка» звучало у него как «Писся цёйная коська», поэтому ребята постарше его бегали за ним, прося: «Скажи: в лоб». И он, ни о чём не подозревая, говорил: «Вь ёб».

Возвращаясь домой с работы, Иван заставал семейную идиллию: Санька и Оля сидели на горшках с игрушками в руках, беседуя на языке, только им одним понятном. И это был ежедневный ритуал, тренирующий своевременные детские позывы. Соревновательный подтекст этого мероприятия доставлял немало весёлых минут взрослым.

Как-то раз Паша похвалила Саньку за плодотворную отсидку на горшке: «Ай да сын, ай да молодец — вот сколько наработал!» С тех пор на этой ниве между детьми шёл спор на тему, у кого больше, и Паше приходилось выступать арбитром.

Приближался день рождения старшего сына. Паша запаслась белой мукой, готовилась испечь пирог. Они с Иваном думали о том, что подарить восьмикласснику на именины.

Вечерами Боря сидел за уроками. К его учёбе не было претензий — сын всё схватывал на лету и в помощи взрослых не нуждался. У него всего хватало для учёбы, поэтому, посовещавшись, решили купить парню брюки. Выбирал сам отец, а чтобы подарок был настоящим, примерили на мальчишку его роста и комплекции и попросили красиво завернуть.

Паша ждала двенадцатого марта — дня рождения сына, ждала и думала, как накроет стол, испечёт пирог с яблоками, положит подарок на самом видном месте…

В один из мартовских дней, занимаясь уборкой на кухне, она слушала по радио концерт симфонической музыки. Неожиданно концерт прервался, и она услышала этот знакомый, металлический голос, который сотни раз заставлял замирать её сердце: «Говорит Москва!».

Она села на стул, сложив руки, и её глаза в немом ужасе уставились на чёрный круг репродуктора. Как это скончался? Их вождь, их любимец, громивший всех врагов внутренних и внешних! Их стальная стена, оберегавшая народ, — рухнула?! Да совсем недавно в клубе она перед фильмом смотрела февральскую хронику, где в День Красной Армии он стоял на Мавзолее здоровый, улыбающийся, и от одного его вида на сердце становилось тепло и спокойно: мы победили с ним немцев, и всегда нас с ним ждёт только победа.

Вбежал Санька:

— Мама, мамочка! Наш Цейныс.(Это о коте по кличке Черныш.)

— Тише, сынок! — Паша обняла сына, и её слёзы стали капать на стриженую макушку сына. Мальчишка притих и стал смотреть на мать.

— Мама, почему ты плачешь?

— Умер наш товарищ Сталин, детка. Посиди, пожалуйста, дома!

— Так, мамочка, наш Цейныс тозе уми-аит. Изит. и апками ни сивеит.

— Тише, тише! Не говори так! Пойдём, глянем твоего Черныша.

Черныш к вечеру сдох. Иван сказал, что любимец детей съел отравленную мышь. Мышей травили по всей округе, так как они стали разносчиками тулере- мии, пагубной болезни не только для скота, но и для людей.

В доме накануне Бориного дня рождения воцарился траур, и среди детей — тоже. Дети больше переживали потерю Черныша — отец запретил прикасаться к нему руками. Пришёл дядька с мешком, кинул его туда. Отец сказал, что дядька его похоронит, но только Борька знал, что Черныша сожгут в костре…

В эту ночь Марчуковы долго не могли заснуть.

— Ваня, что же теперь будет? Как жить дальше? — спрашивала Паша, прижавшись к мужу.

— Его положат в Мавзолее, рядом с Лениным. А кто спереди станет нести гроб к лафету и кто первым подпишется в газете под траурной речью — тот и станет на его место.

— Я не о том, Ваня. Кто ж это может стать на его место? Разве у нас есть такие?

— Об этом я и сам думаю, родная!

Паша встала, чтобы укрыть детей, которые постоянно раскрывались, и обнаружила, что Санька лежит с открытыми глазами.

— Сынок, ты почему не спишь? — спросила она шёпотом и поцеловала его в щёку.

— Мам, а я тозе кода-нибудь умью? (тоже умру?).

Паша растерялась. Что ответить сыну? Наверное, врать не стоит, несмотря на то что он маленький.

— Санечка, это случится очень не скоро! Ты будешь жить долго-долго, пока не станешь совсем стареньким, пока у тебя не появятся дети, а потом внуки. Ну, спи, мой родной, ни о чём не думай!

Паша вернулась в постель, рассказала мужу про разговор у кроватки, и они ещё долго обсуждали эти неожиданные для семилетнего малыша мысли.

На следующий день никто не работал. Все жители посёлка собрались возле клуба. Здесь раздавались траурные повязки для митинга и ромбовидные значки на лацканы пиджаков: половина ромбика зашита красной материей, половина — чёрной.

В толпе рыдали женщины, не стесняясь слёз, плакали мужчины. Второй секретарь райкома говорил с трибуны: «Закатилось наше солнце, светившее нам после Ленина.»

Пока Иван с Пашей и детьми присутствовали на митинге, известные нам Амелия и Розенфильда резвились в доме на кухне. Амелия сквозняком прошлась по полотенцам, висящим на вешалке рядом с умывальником, и они попадали на пол. Резвясь, Амелия хвалилась:

— Я так и не дала мальчишке дотронуться до умиравшего кота: он был весь в собственной рвоте, а тот норовил погладить его рукой. Только протянет руку — а тут электрический разряд, слабенький, но неожиданный. Второй раз — посильнее! Сразу побежал к матери. Я только что с митинга: не могу понять, как можно плакать о тиране, который пролил столько крови одних, а других переселил за колючую проволоку. Откуда эта любовь в людях? Неужели они и впрямь ничего не знают об этом усатом чудовище и похожи всего лишь на тараканов, которых хлопают налево и направо: они прячутся, потом снова вылезают в поисках крошек, не замечая трупов своих собратьев, снова плодятся, до следующего мора.

— Как-то ты не очень уважительно о людях, подружка!

— Нет, отчего же! Но я лучше понимаю Нерона или Суллу — эти просто составляли проскрипционные списки людей, которых нужно было уничтожить, не утруждая себя объяснениями для общественности, сложными судебными процессами, доказывающими отступничество от борьбы за счастье народа. Все эти «цезари» олицетворяли божественное начало власти, решающее, кому жить, а кому — умирать, и всё было просто! Идущие на смерть приветствуют тебя, богоравный! А здесь — столько иезуитства, столько лицемерия и лжи, что тысячам кровавых Неронов и не снилось! И если первых откровенно ненавидели, то этого — обожают, считая, что он жрец, который приносит заблудших овец в жертву, чтобы другие овцы жили счастливо. И теперь они без него, своего пастыря, не знают что делать!

— Амелия, ты явно наглоталась на улице весеннего свежего воздуха! Я впервые слышу от тебя такую длинную и пылкую речь и делаю заключение, что с фактами истории у тебя было хорошо, а вот на логике развития человеческой истории — ты явно спала! Что говорил по этому поводу Создатель?

«Государства на Земле — это биообразования, которые живут, как сложные организмы: они имеют свой возраст, свои болезни, свои взлёты и падения, как физические, так и духовные. Иногда падение физических сил приводит к падению духовных, и наоборот — подъём духа, свежая идея способны возродить пришедшие в расстройства телеса. Так или иначе — государства создавались мной с целью сохранности основного жизнеспособного генофонда наций, а не сохранения численности народонаселения. Человеческая биомасса — всего лишь расходный материал в таких государственных организмах в сложных условиях борьбы за выживание. Только достигнув определённой высоты самоосознанности, человек сможет поставить себе на службу государственный организм, который, в конечном счёте, станет оберегать здоровье и жизни людей. Но, повторяюсь: этот организм должен пройти все свои этапы строительства, от кровавого — к бескровному.»

Амелия вздохнула:

— Что ж, ты всегда была у нас отличницей, и тебя Создатель всегда ставил в пример. Поэтому меня, пустышку, и прикрепили к тебе.

— Ну же, Амелия, не скромничай! Мне кажется, мы очень удачно дополняем друг друга. Ведь в области человеческих переживаний тебе нет равных!

— Да ладно, скажешь тоже! Давай лучше сгоняем посмотрим, как там наши! Что-то мне не нравится здоровье Вани! Начал опять покашливать.

— Весной у него всегда так. Но температуры нет. Он крутит такие маленькие кулёчки из газеты и плюёт туда то, что откашливается, чтобы Паша не стирала его платки. А потом Паша сжигает это в печке. Периодически она сдаёт его мокроту на анализ — боится за детей. Помнишь, на день рождения Саньки к ним приезжал в гости Николай Евсигнеев со своей Серафимой, так опять они пели эту «Туберозу»! «Чёрную розу, эмблему печали, в час расставанья ты мне преподнёс, мы оба сидели и оба молчали, нам плакать хотелось, но не было слёз.» Разреветься можно! Серафима плакала! Эта песня родилась, когда не только туберкулёз, но и воспаление лёгких не лечилось, эти болезни были приговором. Причём чаще умирала молодёжь. Известна история, когда молодая девушка сама ушла из жизни вслед за одним из таких несчастных, а друг этой пары написал этот душераздирающий романс. Ну что, полетели?

День рождения Борьки отметили скромно, без гостей и песен. Попили чаю с пирогом, вручили Борьке подарок. Веселиться причин не было: вся страна оделась в траур.

* * *

Паша обживала новую квартиру в Давыдовке — она была намного скромнее предыдущих. Небольшая кухня с печкой, две комнаты со стенами, побеленными мелом. Двухквартирный дом с выходами на противоположные стороны стоял под старыми липами, здесь же росло несколько дубков, рядом — колодец с намотанной на барабан цепью и металлической ручкой. За небольшим полем начинались овраги и лес: для ребятни — заманчивые просторы для исследований, для Паши — вечный предмет страхов и переживаний. Она уехала от речки, а теперь — этот лес! Места тяжелейших боёв с немцами были напичканы укреплёнными пунктами, окопами, ходами сообщений и брошенным ржавеющим оружием.

У Паши стал портиться характер, и во многом благодаря Санькиным «скромным» усилиям. За три года он принёс три потрясения, три семейные трагедии: спокойный и рассудительный Иван, как мог, успокаивал жену, но квартирная сцена каждый раз сотрясалась бурей со стонами и рыданиями.

Иван говорил Саньке: «Ты у нас как дед Щукарь! Он тоже все беды к себе притягивал, и тоже — совершенно на ровном месте».

Как-то Марчуков собрался к колодцу за водой, и Санька тут как тут:

— Пап, давай я ведро понесу!

Иван замешкался на одну минуту дома, а сын стрелой — к колодцу. Что ж, пока отец подойдёт, он и сам вытащит полное ведро, не раз уже помогал Борьке. Еле доставая в верхней точке ручку, Санька принялся наматывать цепь, таща полное ведро наверх. Неожиданно ручка выскользнула из рук и. — мгновенный удар сверху по лбу.

Мальчишка отлетел на землю, и подбегающий Иван увидел лежащего сына: всё лицо его было в крови. Схватил его на руки и — домой, всего-то бежать пятнадцать метров. Уже после он думал: «А ведь надо было кровь вытереть!»

Только он появился на пороге — Паша так и села на стул: всё лицо Саньки в крови, а голова, как она рассказывала всем, безжизненно повисла.

Иван положил сына на диван, кинулся за нашатырём для Паши. Тем временем Санька поднялся, подошёл к матери и принялся её успокаивать.

Паша пришла в себя и стала осматривать его голову. Выше лба вздулась шишка, сорван кусок кожи на лбу и переносице, но переносица цела! Удар пришёлся вскользь: каких-то несколько сантиметров — и металлическая ручка могла размозжить череп.

— Сынок, голова кружится?

— Да нет, мама!

— Может, тошнит?

— Нет, не тошнит.

Пришла очередь Ивана получать удары и в бровь и в глаз: «Как ты мог оставить его одного?» и т. д. и т. п.!

Паша успокоилась не скоро, и только после того, как мальчишка стал бегать, как будто ничего не случилось; он быстро забыл о своём несчастье.

Младшей, Оленьке, в апреле исполнилось пять лет, и с ней особенных проблем не было: её за целый день можно было не услышать — копалась с игрушками, и не дай бог, чтобы кто-то взял у неё из рук что-нибудь: вот здесь неожиданно просыпался характер, и она могла закатить концерт.

Иван особенно любил младшенькую, потакал всем её капризам, носил на руках и называл не иначе как «Олюшка». И хоть она болела не больше, чем другие дети, — то корь, то золотуха, — мать считала её состояние болезненным и усматривала в этом последствия собственной травмы, которая случилась с ней во время беременности.

Иван работал в правлении, которое было недалеко от их дома, но основное время он проводил на полях, куда уезжал на газике, выделенном главному агроному. О верховой езде Марчуков стал постепенно забывать.

Второе несчастье с сыном приключилось на второй год жизни в Давыдовке, когда он был на работе и стоны и стенанья Паши не слышал, зато вечером в полной мере его грудь оросилась её слезами.

Как-то летним днём Санька носился с мальчишками по окрестностям и прибежал на обед с покарябанными, напухшими губами. «Что, подрался?» — спросила Паша. «Нет, ударился» — коротко ответил сын. И лишь когда он стал подносить ко рту ложку, мать увидела на месте двух ровных передних резцов прореху:

— Ну-ка, открой рот! Боже! — закричала Паша. — Где твои зубы? Что ты с ними сделал?

На месте передних зубов, пришедших на смену молочным, зияла дыра треугольником, широким основанием вниз. Причитая, Паша рассматривала то, что осталось от её гордости, и утешить её было невозможно.

Всё оказалось просто: ребята подтолкнули старую ржавеющую сеялку, стоявшую на верху откоса, и оседлали её. Славно неслась ржавая конструкция под горку, и все смеялись, пока она не стукнулась о дерево, и кто-то слетел вниз кубарем, а Санька, крепко державшийся за металлический поручень, о него же ударился зубами.

— Теперь будут тебя дразнить «карзубым»! — говорила Паша.

У старшего сына начались выпускные экзамены в школе, и тут Санька заболел корью. Паша изолировала его в одной комнате, Иван, не болевший корью в детстве, ночевал на работе. Но, как Паша ни старалась, на последнем экзамене, по немецкому, Борьке сделалось плохо. Он еле добрался до дома с другом на велосипеде и свалился в бессознательном состоянии. Болел тяжело, и Паша ночами молила Бога, вспоминала, как везла сына из Казахстана, как радовалась, что обрела его вновь.

Она извелась, пока через несколько дней Боря не посмотрел на неё ясными глазами и попросил есть. Паша считала, что произошло чудо, что её молитвы были услышаны наверху.

Если ещё неделю назад она думала, какую медаль получит её сын — золотую или серебряную, то после его выздоровления ей было всё равно. Тем более что на школу пришли разнарядки только на две медали, и золотую получил племянник директора школы. У сына среди пятёрок каким-то непостижимым образом затесались две четвёрки (хотя в текущем году он был круглым отличником), и за успехи в учёбе ему вручили двухтомник стихов Николая Тихонова.

Когда сын окончательно выздоровел, он удивил Пашу, протянув ей вырезку из газеты с объявлением о наборе абитуриентов в Николаевский кораблестроительный институт.

За этот год он подрос, уже был не мальчик, а юноша. На худом лице выделялся нос с веснушками. Зачёсанные назад светлые волосы он всё время поправлял, и в его глазах, похожих на Ванины, уже успела появиться совсем не мальчишеская грусть.

Паша чувствовала: что-то не так! Он мог выбрать себе институт поближе, в Воронеже, но здесь было явное стремление уехать подальше. Конечно, ещё в Таловой он строил кораблики из коры с парусами, пускал в воду и бежал вслед, пока кораблик не прибивало к повороту реки. Начинал с маленьких, потом строил побольше … Да и книг о путешествиях по океанам у него было много, он зачитывался ими. Но сердце женщины подсказывало: его задумчивость и молчаливость связаны с другим.

К нему часто приходила Светлана, вместе с его другом Толиком, и всюду их можно было видеть втроём. Но вот после выпускных экзаменов Светлана пропала, а на её вопрос, куда Светлана будет поступать, сын раздражённо ответил: «А не всё ли равно, мама?»

Было в этой девочке что-то светлое, лёгкое, в её глазах и милом личике крылось непритворное удивление всему, что её волновало, она, видимо легко со всеми сходилась, легко дарила дружбу двум друзьям, танцевала с ними, развлекалась. А потом неожиданно вышла замуж и исчезла с горизонта. Приехал лётчик и забрал нашу Свету, ставшую привычной спутницей сына. «Первая рана на сердце! — думала Паша. — Но не последняя.»

Они с Иваном не стали отговаривать от выбранного института.

— Ты теперь мужчина, с аттестатом зрелости и хорошими знаниями! Дерзай! — сказал ему отец, а мать потихоньку стала собирать сына в дорогу. Она решила ехать с ним, чтобы всё увидеть своими глазами.

Тут неожиданно явился брат Володя: вальяжный, в добротном костюме — новоиспечённый председатель колхоза — тридцатитысячник, вылез из газика перед домом. Как всегда, с подарками, с водкой. Борьке привёз серые брюки-клёш, сестре — платье.

Год назад Володя приезжал в Давыдовский райисполком по делам и увидел там красавицу Лиду, работавшую землеустроителем. Это была одна из тех женщин, которые при тонкой талии имеют пышную грудь, дивные карие глаза и настолько яркую внешность, что мужчины перед ними робеют, к тому же у неё был командный голос. Володя зачастил с визитами в комнату, где работала Лида. В следующее появление в Давыдовке он пришёл из райисполкома к Марчуковым и заявил:

— Паша, я один отсюда не уеду! Накрывай на стол, она вечером придёт к нам в гости!

— Да кто придёт, ты сказать можешь?

— Лида придёт!

— Ах, Лида! Так бы прямо и сказал! Я всё смотрю на неё и думаю: да что у нас, мужики перевелись?

Уже через день он увёз Лиду в своё Белогорье, и там они сыграли свадьбу. В этом году летом у них родился первенец — Серёжа. И теперь счастливый отец предлагал «обмыть» рождение сына, окончание Борькой школы и его будущее удачное поступление в институт. Сам фронтовик и орденоносец закончил в пятьдесят третьем Воронежский зооветеринарный институт и в числе тридцати тысяч подготовленных кадров — руководителей, так необходимых селу, был направлен в Белогорье. Борька во все глаза разглядывал своего дядьку, чем-то изменившегося с той поры, каким он знал его в «Комсомольце».

— А что, Борька, знаешь, какой самый любимый предмет был у меня в институте? Биология! Перед этой наукой, брат ты мой, будущее! Вот посмотришь. а ты не забыл, как я тебя плавать учил? Вот она — биология: ты сразу поплыл!

Как тут забудешь! Он вывез на лодке Борьку на середину совхозного пруда в «Комсомольце» и выбросил его в воду.

Володя сам разливал водку по рюмкам, но Иван отказался:

— За меня Паша, наша фронтовичка, выпьет с тобой рюмку, а я — вот это, — и он показал на бутылку кагора.

— За сына моего, Серёжу! Я так назвал его в честь Есенина. Ей-богу, если бы я не был ветеринаром, то стал бы поэтом!

Володя хорошо выпил, проспался и уехал с хорошим настроением: его колхоз вышел в передовики, и Киселёв чувствовал себя здесь, на фронте сельхозработ, победителем. Иван знал, какими методами управляет Володя. Тот сам про себя говорил: я любого «языка» возьму, любому, если надо, руки выкручу! «Выкручивание рук» у него всегда сопровождалось отборной матерщиной. Колхозники его боялись.

Паша съездила с сыном в Николаев и вернулась, не дожидаясь конца экзаменов. Николаев оставил в памяти духоту, горячий ветер с пылью, ощущение провинции, хотя бы по сравнению с Воронежем. Вскоре пришло письмо: «Папа, мама — я поступил!!!» — именно так, с тремя восклицательными знаками.

Паша уже забыла, когда Борьку приняли в комсомол, а на следующий год, пятьдесят пятый, Саньку приняли в пионеры. И в этот третий, последний год жизни в Давыдовке, произошло третье несчастье с мальчиком, на шее которого красовался красный галстук. Санька перевязывал галстук после школы на другую рубашку, чтобы бегать с ним на улице. Этот красный платочек, может, и стал виной несчастья, да и вся трагическая история вдруг неожиданно приобрела значение подвига.

Саньку принесли домой взрослые мужики с рваной проникающей раной под мышкой, из которой сочилась кровь и шли какие-то пузыри. В этот погожий сентябрьский денёк все были дома. Паша немало видела в своей жизни ран и не теряла при этом самообладания, но это был её сын, и она запаниковала. На этот раз она не кричала и не плакала, но побледнела, отозвала Ивана в другую комнату:

— Ваня! У него пробито лёгкое! Ты видел пузырьки воздуха? Надо срочно везти в больницу!

В больнице нашли только проникающее ранение в мягкие ткани, рану обработали и зашили.

Врач, накладывающий швы, спросил:

— Ну что, герой, в каком сражении получил рану?

— Корова. — признался Санька, — пошла к маленьким сёстрам близняшкам, а я стал её отгонять.

На самом деле всё было не так. Мать четырёхлетних сестёр оставила девочек под Санькиным присмотром, а сама зашла на несколько минут в правление. Санька от скуки решил подойти к приблудной корове, объедавшей листья с кустов в палисаднике, и потрогать её морду, как он это делал когда-то со спокойной Модисткой. Алый галстук, как всегда, был повязан на его рубашке. В мгновенье ока он оказался на рогах, точнее, на одном роге, потому что его тельце было гораздо уже рогов коровы. Животное отшвырнуло Саньку, и он не почувствовал боли, но почувствовал слабость во всём теле. Подбежали два мужика, палками прогнали беглянку.

Версия о том, что он отгонял корову от близняшек, пришла ему на ум, когда он вспомнил о маме и о том, что будет дома и как ему теперь влетит от отца, хотя тот брал ремень в руки в редких случаях, и то для острастки.

Но версия пошла гулять, и вскоре в «Пионерской газете» появилась статья, в которой рассказывалось о том, как «пионер Саша Марчуков спас девочек- близняшек от разбушевавшегося животного и пострадал сам».

Отец принёс эту газету домой и сказал, улыбаясь: «Ну, что, тореодор? Теперь ты понял, что коровы разные бывают? Это тебе не наша Модистка! А по- настоящему бы твой героизм проявился, если бы ты вовсе к ней не подходил!»

Это был последний случай, переполнивший Пашино терпение. Ночью, прежде чем уснуть, Паша разговаривала с Иваном:

— Не нравится мне здесь! Школа далеко, лес — рядом. Разве могу я углядеть? В следующий раз притащит гранату или в лесу подорвётся. Месяц назад мальчишку без ноги увезли в больницу. Давай, Ваня, уедем отсюда!

Иван и сам подумывал об этом. Все его начинания здесь не имели поддержки. Директор работал по принципу «не высовывайся»! Когда Марчуков предложил ему создать лабораторию по селекции зерновых, он посмотрел на него, как на больного:

— Иван Петрович! Ваша задача: глубина вспашки, качественная подготовка к посеву, посевная!

Он так и не нашёл общего языка с директором, считавшим, что агроном вникает в вопросы, не касающиеся его.

Позвонил Евсигнеев, предложил должность директора МТС в Аннинском районе: «Ваня! Хозяйство, прямо скажу, не процветающее! Но ты же любишь поднимать такие. Здесь ты хозяин, причём я во всех отношениях поддержу».

Решение было принято, и в октябре перед крыльцом квартиры Марчуковых стояли «газик» и грузовая машина.

Пока рабочие возились с мебелью в квартире, Санька лазил под порожек крыльца и доставал из своего тайника то, что не видел отец и что он, конечно же, не разрешил бы перевозить с собой. Ржавую винтовку со штыком он быстро перетащил к машине и засунул её между кабиной и кузовом. Немецкий ручной пулемёт с ножками, круглым охлаждающим кожухом с дырками и выходящим отверстием рюмочкой они перетащили вдвоём с Митяем — лёг туда же, на винтовку. Ещё два автомата «Шмайсер» и пробитую пулей немецкую каску они успели засунуть в тот момент, когда на крыльце появился водитель.

Октябрьский день выдался без дождя. Солнце проглядывало через кучевые облака, радуясь богатой палитре красок на деревьях, прикасаясь к багряным, золотым и ещё кое-где зелёным листьям, бегало наперегонки с ветром среди ветвей. Посвежевший воздух осени наполнял лёгкие, в нем уже чувствовалось грядущее дыхание первых морозов.

Санька с Митяем отошли под молодой дубок и стали выбирать из пожелтевшей листвы на земле и складывать в карманы пальто жёлуди — такие смешные, со шляпками и торчащими на них хвостиками. Им было невдомёк, что над их головами, в кроне молодого дуба тешились беседой две подруги:

— Ты посмотри на этих сорванцов! — говорила Розенфильда. — На что они надеются? Что водитель не заметит их арсенал?

— А они закрыли свои сокровища мешковиной. С тех пор как главному предводителю походов Денису оторвало ногу, Санька в лес не ходил, это его старые запасы. Мне всё труднее и труднее с ним: еле успела слегка оттолкнуть от этой ручки колодца, а кто же знал про норов этой коровы? Вот тебе с Ольгой — куда легче!

— Труднее будет нашим приятелям Камерону и Стиксу! Борис остался один, и кто знает, в какой водоворот кинет его вместе с этой студенческой вольницей! А расставаться было жалко.

— Что сделаешь! Создатель доверяет контроль своих подопечных юношей со времени вступления их в пору мужской зрелости только мужскому началу. Тебе не кажется, что в Камероне есть нечто высокомерное?

— Да нет. Но то, что он о себе неплохого мнения, — определённо. А не стал он нас выслушивать только оттого, что в электронном виде мы передали ему информации достаточно.

— Как ты думаешь, кем он был в своей прежней жизни здесь, на земле, когда имел тело, как все люди? У него такой приятный голос и такие тёплые прикосновения.

— Ну вот, у тебя опять романтическое настроение! Старик не разглашает таких сведений, все истории у него хранятся в электронных файлах. Вот разве о тебе, Амелия, подумаешь, что ты работала гримёршей в театре? Да и кому это интересно? Всё что было — в прошлом, зато сейчас мы сопровождаем с тобой судьбы многих людей, печёмся о них, заботимся и словно всё переживаем заново, как в настоящей жизни.

— Ой, смотри, грузовик уже поехал, а Паша с Ваней забрали Саньку и садятся в «газик». Как ты думаешь, на новом месте Иван, наконец, построит хозяйство, о котором мечтал в «Комсомольце»?

— Да, он в состоянии ещё что-то совершить. Но дело не в этом, Амелия! Эта дорога, на которую стали все эти мечтатели, — дорога в никуда. Кадры решают всё — ошибочный лозунг! Эти люди запутались в собственных представлениях о «моём» и «нашем».

Из человека никто не может вытравить инстинкт собственника — ни Сатана, ни Сталин, ни сам Господь Бог. Иван искусно умел сыграть на личных интересах своих работников, но пик его успехов пришёлся на первые послевоенные годы, когда народ был особенно жаден до работы. Теперь же люди обросли собственными семьями, небольшими участками земли, которые тоже надо обрабатывать на собственное благо, тогда как колхозное — неизвестно для кого. Думаю, что только дети детей Ивана сумеют окончательно вернуться из мира придуманного в мир реальный, где каждый может с полным основанием сказать: это — моё! Мой дом, мои лошади, моя земля. И всё это унаследует и приумножит следующее поколение. Ну что, полетим по воздуху?

— Давай, пока ещё тепло!

Глава 27. ДОРОГА В НИКУДА (продолжение)

Село Аннинского района, со странным названием Курлак — похожим на журавлиный крик в небе, — было небольшим, и его единственная голая улица, где палисадники перед домами были редкостью, да и деревьев — раз-два и обчёлся, тянулась вдоль дороги. За околицей — мостик через реку с таким же названием, за ним село Старый Курлак, с ещё более убогими домами, крытыми соломой.

Откуда явилось в русском языке понятие «убогий»? Может, бедные и больные люди стояли ближе к Богу, и Бог стал для них единственным, на кого можно уповать? А может, Богу, отвергавшему стремление к достатку, самому была ближе нищета и запущенность — ведь беднейшая паства его была самой послушной и самой многочисленной. Такие мысли приходили Ивану в голову при виде невзрачных домишек.

Марчуковых ждал домик с железной крышей, с небольшим крылечком, тремя окнами на улицу, примыкающим огороженным двориком с воротами. С правой стороны к дому прилепилась пристроечка с низкой крышей, кое-как накрытой рубероидом, с одним маленьким низким окошком. Из-за пристройки, где не было даже заборчика, показалась сухонькая женщина, лицо которой казалось не просто худым, а измождённым: заострённый нос выглядывал из-под повязанного платка, концы которого она прижимала высохшей скрюченной рукой к старенькой стёганой фуфайке.

Женщина поклонилась семейству и тихо представилась: «Орловская, Татьяна Ивановна».

Дорога перед домом раздваивалась: левый её рукав поднимался на бугор, где на самом верху, среди деревьев, виднелась усадьба. Иван знал, что это — школа, бывшее дворянское имение. Чуть левее этой дороги, метрах в ста — небольшая действующая церковь, прямо за ней — деревенское кладбище, а напротив нового жилища Марчуковых — дом попа, единственный дом с палисадником и деревьями в нём.

— Гм. Как-то не по-партийному! — хмыкнул Иван. — Получается треугольник: церковь — поп — директор. Что ж, посмотрим.

Марчуков ещё не учёл, что ближайшей соседкой у него будет верующая. Таню Орловскую в деревне многие не любили за то, что осуждала пьянство, неверие в Бога, неправедную жизнь.

Пока устраивались, Паша была озабочена одним: сын пропустил два дня учёбы в школе, и нужно было определяться с его занятиями.

— Ваня, тебе надо самому отвести Саньку в школу. Познакомишься с директором, заодно посмотришь, где твой сын будет учиться. Потом уже ты вряд ли выберешься.

— Что ж, надо так надо! Где его портфель?

Иван взял третьеклассника за руку, и они пошли в школу, поднимаясь по дороге на взгорок.

Чувствовалось, что двухэтажный особняк с покрашенными известью стенами постепенно приходит к обветшанию: половицы под ногами жалобно скрипели, и неудивительно — детвора каждый день сотнями ног стучала по очень древнему полу.

Кабинет директора находился на втором этаже. Здесь кроме стола стояли старый чёрный кожаный диван, два огромных фикуса, стеллажи с книгами и много цветов на подоконнике. Держа портфель в одной руке, Санькину руку в другой, Иван представился:

— Директор МТС, Марчуков Иван Петрович. Вот привёл вам нового ученика, Сашу.

Навстречу поднялся среднего роста мужчина лет шестидесяти, чисто выбритый, в очках в чёрной роговой оправе, крепко пожал руку:

— Добро пожаловать! Болдырев, Степан Николаевич! Присаживайтесь! — Он улыбнулся Саньке, снял с аппарата телефонную трубку и сказал кому-то: — Пригласите ко мне Варвару Ильиничну!

Потом снова обратился к Марчукову:

— Сейчас придёт его учительница, посмотрит его тетради, дневник, побеседует с ним. И завтра — на занятия! Учителя у нас хорошие, старой закалки, и Вы скоро убедитесь в этом. Я сам — историк и географ, преподаю эти предметы. Попутно занимаюсь краеведением, изучаю историю нашего края, пытаюсь создать местный краеведческий музей. Если у Вас есть время и желание, могу показать Вам школу.

В кабинет вошла женщина небольшого роста, худенькая, лет пятидесяти, с седыми волосами, зачёсанными под черепаховый гребень, и непомерно большими глазами за стёклами очков на аккуратном круглом личике.

— Вот Ваш новый ученик, Варвара Ильинична, принимайте! Русский язык и литература благодаря Варваре Ильиничне — любимые предметы в школе!

Иван поклонился женщине, и та, засмущавшись, удалилась с мальчиком.

Вояж по школьным коридорам и классам доставил в этот день Марчукову много удовольствия. Пусть не везде были новые столы и парты, но учебная база впечатляла. Хорошо были оборудованы кабинеты физики и химии, а класс географии просто удивлял — ведь всё это было сделано руками одного человека, подвижника и пропагандиста своего предмета!

Во-первых, это был самый просторный класс, где от стены до окон на макете, сооружённом на листах фанеры, раскинулась карта с рельефом местности. В углах комнаты стояли мешки с опилками, банки с красками — устойчивый запах олифы ещё не выветрился.

— Это — Прибитюжье, то место, где мы живём! — простирая руку над макетом, говорил директор школы. — Битюг — река степная, левый приток Дона, протянулся на двести пятьдесят километров в сторону Тамбовсой области. Битюг имеет много рукавов, заводей, местами образует озёра — вот здесь они показаны. Здесь нет больших лесов, но растительность в пойме по берегам исключительно красива! Если найдете время выбраться к Битюгу — вспомните мои слова!

— Степан Николаевич, как Вам всё это удалось? Это же филигранный труд! Смотрите, вот крутой берег Дона, или эта возвышенность рядом с зелёной поймой, или эти домики деревенские… Сколько же времени ушло на всё это?

— Да месяца три, наверное… Этим я занимаюсь после работы. Доверить кому- нибудь — нельзя… А технология проста. Берём мелкие опилки и подсыпаем крутой берег или возвышенность, затем пропитываем олифой и, когда она подсыхает, красим нужным цветом.

Когда Болдырев начинал объяснять, то снимал очки и его близорукие глаза загорались, он увлечённо манипулировал руками, показывая, как именно он делает то, о чём рассказывает.

— Скажите, Степан Николаевич, а откуда такое название: Курлак?

— О! А я уже начал думать, что это никому не интересно. Курлак в переводе с тюркского — ручей. Вот смотрите: русское — Бобров, Садовое, Щучье, Вязков- ка, Листопадовка. и рядом: Эртиль, Тойда, Курлак, Чигла, Карачан, Карата- як. Эти степные районы в первых веках нашей эры находились под контролем кочевников, говоривших на языках иранской группы. В течение тысячи лет — с шестого по шестнадцатый век — степное Прибитюжье являлось местом кочевья тюркоязычных народов. Первыми здесь были хазары, а в восьмом — десятом веках среднее Подонье входило в состав Хазарского каганата. Потом кочевали печенеги, половцы, а уже в тринадцатом веке пришли татары… Хазарский, печенежский, половецкий, татарский языки схожи меж собой, относятся к группе родственных языков, получивших название тюркские. Если хотите точно знать все названия, я могу дать Вам брошюрку, составленную на основании трудов академика Василия Васильевича Радлова. Он издавался ещё до революции, и то небольшими выпусками.

— Очень хочу, Степан Николаевич, и очень буду Вам благодарен!

Поход по «родному краю» не закончился в кабинете географии, директор школы повёл Марчукова во двор, и здесь ему пришлось удивляться во второй раз. Оказывается, кругозор преподавателя географии и истории не замыкался на своём крае, и он хотел, чтобы его ученики владели представлениями о всей великой России, «с южных гор до северных морей».

Просторы Родины предстали перед Марчуковым во дворе школы в виде нагромождения Северо-Кавказского хребта, выполненного из цемента, морей Чёрного и Азовского — своеобразных бассейнов с точным очертанием этих водных пространств — и. даже Камчатских вулканов! В двух сопках из цемента видны были кратеры, а внизу, в полое пространство в основании «вулкана», можно было подбрасывать дрова, и тогда из жерла извергались дым и пламя, а если на края кратера положить воска, перемешанного с золой, то он плавился и создавал вид раскалённой лавы.

Марчуков разводил руками:

— Ну и удивили Вы меня, Степан Николаевич! Признаться, ни в сельских, ни в районных школах ничего подобного не видел! Спасибо Вам за экскурсию, буду рад помочь, чем смогу!

Марчуков двинулся дальше по своему маршруту, который он спланировал заранее. Пока он не был представлен народу, решил прогуляться по хозяйству, посмотреть всё своими глазами. Тем более площадка с машинотракторной техникой находилась как раз за школой. Здесь же располагались коровники и свинарники колхоза.

Он шёл и думал о директоре школы: где он достал столько дефицитного цемента для этих макетов? Да ведь для детей ничего не жалко! С такими наглядными пособиями им и книжки читать захочется!

Начал накрапывать мелкий осенний дождичек, Иван надвинул кепку на лоб, поплотнее закрыл грудь непромокаемым плащом. Здесь его никто не знал, но встречные здоровались, а женщины, по обычаю селян, оглядывались вслед незнакомому человеку.

Уборочная закончилась, но землю вряд ли успели перепахать под «пар»: часть техники всё ещё находилась в поле, а другая часть должна уже готовиться к новому сезону.

Он миновал коровник и отметил, что крыша в некоторых местах разрушилась. Несколько подвыпивших мужиков выносили вилами навоз в большую кучу, и под ногами у них было жидкое месиво из грязи, перемешанной с коровьим помётом, простирающееся до самых ворот, к которым подгонялся скот. Марчуков у себя в «Комсомольце» навоз вывозил прямо в поле, площадки перед коровником засыпал песком, перемешанным с сухой глиной.

Иван не тешил себя надеждами увидеть технику под крышей, но то, что предстало перед ним, повергло его в негодование. Новые трактора стояли на открытой площадке вперемешку с брошенным металлоломом, на площадке было по колено грязи, с заросшего бурьяном пустыря выглядывали остовы брошенных сеялок и комбайнов.

Здесь, под открытым небом, под дождём, два человека копались в двигателе трактора. Иван поначалу хотел подойти, поговорить с мужиками, но потом передумал — разговора может не получиться! Лучше завтра он объедет всё хозяйство, побеседует с руководящим звеном, после чего уже соберёт всех работников.

Вечером, когда Паша закончила рассовывать по ящикам комода вещи, уложила детей спать в маленькой спаленке, они уселись за столом в горнице пить чай.

— Ну, как тебе дом? — поинтересовался Иван мнением жены об их новом жилище.

— Дом как дом. двор хороший, огороженный, сарай добротный и отдельный сарайчик для кур. Даже плетень, есть на что кувшины надевать! А за двориком огород, растут даже несколько яблонек и вишен. Но самое главное ты видел? Печь русская, с лежанкой! Место, где деткам отогреться. Я сегодня визит соседке сделала. Надо же было познакомиться. Ты знаешь: единственная крохотная комнатка и печь — всё! Маленькие сенцы все травой завешаны, очень пахучие травы.

— А я думаю, что у тебя за чай пахучий?

— Жду, пока спросишь. Здесь и полевой чебрец, и мята. и зверобой, и полынь какая-то, но не горькая. Таня надавала всего понемногу, а я ей конфеты и печенье отнесла. Все углы иконами завешаны, из рук библию не выпускает. Живёт с сыном, семиклассником Юрой. Такой красивый парень, глаза чёрные, огромные, а взгляд какой-то дикий. Ни слова не сказал. В кого он такой? Она — как былинка высушенная. Муж на войне пропал, а она попала с сыном под бомбёжку под Воронежем, руку там и перебило осколком. Поехала в деревню, здесь, говорит, проще с продуктами. А сын — ты можешь себе представить? — картины маслом на холсте рисует. Сам до всего дошёл, никто не учил. Ваня, а как тебе школа?

— Школа, Пашенька, великолепная! Так что за Саньку я спокоен. Ведь школа начинается с директора, да такие, видать, и все люди у него. Интереснейший человек! Я от него целую лекцию выслушал о нашем крае и готов слушать ещё. Вот смотри, он мне дал брошюрку, где все названия сёл и речек переведены на русский. Я сейчас тебе зачитаю.

Иван достал брошюру из накладного кармана полувоенного френча, висящего на стуле. Паша залюбовалась его открытой шеей, выглядывающей из нижней белой рубахи без ворота. Было тепло от натопленной печи, одна стенка которой выходила в комнату, и лицо Ивана раскраснелось: её Ваня опять выглядел, как когда-то в Алешках, и взгляд Паши затуманился.

— Вот слушай! Как видно из словаря Василия Васильевича Радлова — это академик такой был, умер в восемнадцатом году, — Курлак в переводе на русский — ручей. Еманча значит плохая вода, Тойда — глинистая гора, Карачан, где ты родилась, моя светлая, — чёрная сторона, Чамлык — сосновый или еловый лес, Савала — чистое место, Коротояк — край чёрной горы. А как ты думаешь, что значит наша Чигла? Приток Битюга Чигла — название тюркское. «Чик-ла» в переводе означает влажная земля, сырое, глинистое место. Но есть ещё одно тюркское слово: «чигла», что означает — журчать. И это название дали хазары, первыми появившиеся в этих местах, а сохранили печенеги, половцы и татары, говорившие на мало чем отличающемся языке. Как тебе?

— Очень интересно! Но хочется спать. что-то я устала сегодня.

— А мы эту усталость сейчас снимем! — улыбнулся Иван, показывая свои ровные зубы.

Не зря Паше вспомнились Алешки: этой ночью, в тёплой, натопленной горнице, на двуспальной кровати, ей было так хорошо с Иваном, что она неожиданно для себя закричала; заглушая свой крик, она прижалась ртом к его плечу.

* * *

— Ах, Розенфильда, Розенфильда! — выговаривала своей подруге Амелия. — Мне кажется, ты говорила, что в своей прошлой жизни ты работала в историческом архиве, а не в доме терпимости, где можно подглядывать всякие интимные дела. Почему бы тебе вовремя деликатно не покинуть эту комнату?

— Потому что даже тебя, соню, этот крик разбудил на печке, а я беспокоилась за маленьких — вдруг напугаются? Меня этими телодвижениями не удивишь!

* * *

Так получилось, что в Курлаке Марчуковы прожили тоже три года. «Мы с тобой, Ваня, как та трава — перекати-поле. Объездили всю Воронежскую область!» — говорила Паша. За это время она сблизилась с Таней Орловской, и частенько, когда Иван был на работе, соседка заходила к Паше с библией в руках.

Своим тихим голосом Орловская вела беседы о Боге, о божеском и человеческом, читала ей слово божье, и многое до Паши не доходило. Церковнославянский язык был для неё как таинственный речитатив, из которого понятным оставалось только наставление к праведному житию. Некоторых слов она не знала, но общий смысл и само таинство обращения к библии действовали на Пашу успокаивающе — она с удовольствием слушала Таню. Когда та спросила её:

— Прасковья Ивановна, а ты детей-то крестила? — Паша ответила почему-то шёпотом:

— Да, а как же, Татьяна Ивановна! Правда, тайком от Вани, возила в церковь, в соседнюю деревню. Поэтому они и крестиков не носят. Он-то у меня — партийный!

— В церкви? Это ты напрасно, Прасковья Ивановна… Ведь всё одно — там попы, в золочёных-то ризах, — племя Каина! Все они возлюбили печать антихристову, на земле им тесно жить с сынами Авеля, разогнали они праведных свидетелей. Есть один старец-праведник, духоборец из полков Иисусовых — в чистой реченьке он окропит твоих деток, смоет с них печать поганую. Истинны те, кто служит богу духом; тело их — храм божий, душа — образ божий!

Паше стало как-то не по себе, и она ответила Тане, чтобы не обижать её отказом:

— Хорошо, Татьяна Ивановна! Вы познакомьте меня с этим. праведником!

Но всё-таки она решила сначала осторожно разузнать у Ивана — кто такой этот

старец.

Паша кроме магазина никуда не ходила. Хлеб в продмаг завозили раз в неделю, и чтобы досталось (многие брали впрок), нужно было с утра занять очередь. Первое время её не знали, и она много чего наслышалась у магазина о своём муже. Что странно: женщины чаще хвалили его, мужики — ругали на чём свет стоит. Как-то неказистый мужичишка с запахом сивухи толковал другому:

— Новый-то, гляди, — круто взял! Выпимши увидит кого на работе — враз от получки отсчитають. Ить, даже с правления мужиков половину разогнал!

— Дык иде ж ему тверёзых-то набраться? — вторил ему собеседник. — Он про- бывал день-деньской спину гнуть в поле? А дома — свои дела ждуть!

— Говорить, кто работаить — тому пить некоды! А по мне — я на его вкалывать не собираюся, лучше сто граммов положу на душу!

— А как же! Он вон лес завёз, лучшим работникам, говорить, будем дома строить!

— Да, а по мне — пропади всё пропадом! Я доживу век в своёй халабуде!

Когда Паша рассказала Ване о том разговоре, он горько усмехнулся.

— Вся беда в том, что они экономят силы, днём работают спустя рукава, чтобы ещё потрудиться на собственном подворье. У всех участки, скотина, которой потребны корма. Поэтому и тащат то, что плохо лежит в колхозе. Взять для своих нужд не считается зазорным. Стали красть лес, который я завозил для строительства. Нашёл быстро, дела передал в милицию. Если этого не сделать — растянут всё! И делают они это настолько простодушно — словно малые дети, они по-настоящему уверены, что всё это принадлежит им. Даже не пытаются хитрить или прятаться: не ворует только ленивый. После войны такого не было. Сталинский закон о трёх колосках теперь не действует!

Иван над чем-то задумался, потом заговорил вновь:

— А как тебе нравится местный язык? Звучный, напевный. И почти всегда говорят то, что думают, за словом в карман не лезут — ударенья в словах так расставлены, чтобы никто не смог сомневаться в сказанном. И всё это хлёстко, с напором! Вот например, вместо «огурец», они говорят: «игурец», офицер у них звучит как «ифицер»! Интересно, откуда это? Надо побеседовать с нашим местным историком, директором школы. Я даже стал записывать некоторые словечки, которые не слыхивал на Дону, — может, Гаврюше Троепольскому пригодится. Он сейчас книжки пишет. Ты, кстати, прочитала его «Записки агронома»?

— Некогда Ваня! Ты лучше спроси у директора школы о старце, про которого мне Таня рассказывала. Все нашу соседку зовут «баптисткой», а кто и кличет «староверкой». А что у неё за вера, я и не решаюсь спросить. Да, вот ты и кур обещал завести с птицефермы. Я им уже всё подготовила! Будут собственные яички. А коровку как назовём?

— Модисткой, Паша! В память о нашей незабвенной красавице.

В июне наслышанные о красотах поймы Битюга Марчуковы в воскресенье решили выехать на природу. Паша наготовила снеди, наварила свежих яичек, которые Санька носил в корзинке, собирая их с соломы в курятнике: он был маленький, и ему было удобно пробираться в низенькую дверцу, забитую сеткой.

Свежие огурцы и зелёный лук, вареную курицу и кусочек солёного сальца с прослойкой, которое так любил Ваня, Паша положила в матерчатую сумку, да ещё прибавила большую бутылку креплёного портвейна «три семёрки».

Подъехал на «газике» водитель Ивана Николай, худощавый, старательный, непьющий парень, которому с рожденья не повезло с лицом: одна сторона у него почти вся была красного цвета, из-за этого в деревне его звали «Красный».

Иван вышел во двор в тенниске с короткими рукавами, в лёгких широких брюках и парусиновых туфлях. За ним появилась Паша в тонком платье в горошек, на голове — летняя шляпка с ленточкой.

— Папа, можно я позову с собой Юрку тёти Таниного? У него удочки — будем ловить рыбу!

— Можно!

Оля несла под мышками двух своих кукол.

— Ну, кажется, все в сборе? — осмотрел собравшихся Иван.

Удочки молчаливого Юрки Николай привязал к брезентовой крыше, над дверцами.

Ехать пришлось какие-то десять километров, не больше. Николай вёз на место ему известное, и эта излучина Битюга, куда они шли от машины пешком, — превзошла все ожидания. День выдался тихий, солнечный, песчаные плёсы с их водной гладью скрывались под зарослями ив и редколесья. Николай привёл семейство на изгиб реки, где берег был покрыт травой, кудрявые ивы окружали поляну со всех сторон. Место казалось райским уголком.

— Паша! Красота-то какая! — сказал Иван, восхищённо оглядывая окрестности. — Сюда надо каждое воскресенье ездить!

— Как же! Так я и поверила! Вспомни, сколько мне пришлось тебя уговаривать?

— Ладно, ладно! Раскидываем одеяльце под солнышком!

— Олечке я постелю в тени!

— Хорошо, вот здесь, под деревом, можно.

Иван наказал Николаю вернуться за ними вечером, и тот ушёл, отдав удочки ребятам. Юра с Санькой, прихватив банку с червями, двинулись к берегу и устроились над прозрачной водицей, в которой видно было шныряющих пескарей.

Ничего не поймав, ребята затеяли купаться, и Иван смотрел, как они носятся по отмели, брызгая друг в дружку ногами, вспоминал своё детство. Он разулся, снял брюки и зашёл в воду. В прозрачной воде увидел рака и стал звать мальчишек.

Ступая босиком по тёплой земле, прошёлся вдоль берега и вернулся к семейному лагерю. Дочка спала, обняв куклу, и Паша накрыла её простынкой от назойливых мух.

Подошло время обеда. Паша разложила на одеяле провизию, Иван принялся руками ломать курицу.

— Санька, Юра! — позвала Паша.

Прибежал запыхавшийся сын:

— А Юра не хочет кушать!

— Может, стесняется? Ваня, Танин сын какой-то нелюдимый растёт. Как он ещё с нами поехал! Саня, отнеси ему курицу с хлебом и огурец!

Когда Санька убежал, Паша продолжала обсуждать семью Орловских:

— Живёт на одну свою пенсию по инвалидности. А это копейки. Одной рукой в огороде и копает, и сажает, и делает всё! Ни разу не слышала, чтобы пожаловалась. Наоборот, она рассказывает людям, как надо жить. Если даю ей продукты, яйца, иногда берёт, иногда — отказывается, говорит: нам с сыном много не надо! А Санька, прибежит с улицы, хвать что-нибудь со стола и: «Мам, я Юре возьму?» Говорю: «Бери, бери, сынок, Юрке надо помогать, у него папа без вести пропал на войне».

— Таня жива верой, и взгляд у неё. посмотрит, словно в душу заглянет. Я тебе говорил, предлагал ей жилище поприличней — отказалась: «Через три года мой сын уедет в Воронеж. Одной мне с Богом доживать — и этих стенок хватит!»

Санька появился возле скатерти-самобранки, и Иван, улыбаясь, глянул на него:

— Ну, что, рыбак: ножку или крылышко? А я тут нашу игру приготовил!

Он протянул сыну зажатую в двух пальцах куриную дужку из грудки, похожую на маленькую рогатку:

— Давай, ломай!

Когда косточка ломалась на две части, каждый вступал в игру, по которой берущий, принимая предмет из рук того, с кем сломал косточку, должен сказать: «Беру и помню!». Если же кто-то забывал про уговор, выигравший пари, передавая любую вещицу другой стороне, напоминал о своей победе словами: «Бери и помни!». Победивший заказывал подарок или желание, которое непременно надо было выполнить. Игра эта стала традицией, и обычно в ней побеждали дети, потому что Паша принимала их сторону и, подмигивая, беззвучно шевеля губами, подсказывала, когда отец передавал что-то своему «противнику» в руки. Ну а Иван притворялся забывчивым, к восторгу детей проигрывал, и в доме появлялись санки, лыжи или ещё что-нибудь, что уже стало предметом мечтаний.

Итак, косточка была сломана, механизм игры запущен, и Санька продумывал варианты: что передать отцу в руки, когда кто-нибудь отвлечёт его? Он давно спал и видел во сне велосипед.

Восьмилетняя Олечка, окончившая в этом году первый класс школы, проснулась и неожиданно расплакалась.

— Что случилось, моя девочка? Приснилось что-нибудь! — Отец подошёл к ней, взял на руки и стал ходить с ней по берегу, пока она не успокоилась.

Паша разлила портвейн в маленькие стаканчики:

— Ваня, давай за наших детей! Старший приедет на каникулы, соберёмся все вместе.

От Борьки пришло письмо из Николаева, где он сообщал об успешном окончании первого курса и о том, что устроился на заработки в один из рыболовецких совхозов. Приехать домой он планировал только в августе.

… В половине пятого утра Иван брился на кухне у окна во двор. Здесь на подоконнике у него стояло зеркало, металлический стаканчик с обмылками и помазком, был прибит гвоздём к подоконнику старый кожаный офицерский ремень, о который он правил свою опасную бритву. Раздетый по пояс, он водил острым лезвием по намыленной щеке, стараясь обойти родинку, которую часто задевал, раня до крови, и напевал под нос:

— Родины просторы, горы и долины, в серебро одетый зимний лес стоит…

На дворе, вопреки пришедшей на ум песне, было лето, и Паша, как всегда, встала раньше всех. Она уже справилась с утренней дойкой: подогрела воды на керогазе, присев на низенькую деревянную табуретку, тёпленькой водичкой вымыла вымя бурёнке, вытерла чистым полотенцем насухо, смазала себе ладони коровьим маслицем, и в оцинкованное ведро забили с характерным звуком тугие белые струи. Модистка-вторая благодарными глазами косилась на свою хозяйку, её беспокойный хвост метался по бокам, задевая голову Паши, повязанную платком.

— Ну, ну. — успокаивала хозяйка, — сейчас пойдёшь по свежую травку.

В деревне уже было слышно мычание коров, которых пастух собирал на пастбище. Молока Модистка давала с избытком. Лишнее Паша отдавала Тане да бабке Сахарихе — та была старая, слепая, и корову содержать ей было не по силам.

Завела себе Паша и маслобойку — деревянную узкую бадейку со съёмной крышкой, в которой было отверстие для палки. На конце палки крепилась круглая с дырками плашка — тот самый рабочий элемент, взбивавший молоко до того состояния, когда крупицы масла оседали на нём, а от ведра молока внутри оставалась жидкая сыворотка. Процесс этот был долгий, в нём участвовали дети и даже те, кто заходил в гости. Движение палки вниз — вверх, как в насосе, повторялось ритмично, до бесконечности, пока Паша не снимала крышку и не собирала рукой с деревянных поверхностей янтарное масло. Она лепила в ладонях масляные колобки и клала их в кастрюлю с холодной колодезной водой. Масло получалось необыкновенно вкусным.

Модистка стала полноправным членом семейства, о ком надо заботиться с благодарностью и любовью.

После того как корова пропадала за воротами в стаде, Паша открывала курятник, давая возможность курам бегать по двору, и шла провожать Ивана на работу.

Иван закончил своё бритьё, влажным полотенцем вытер остатки пены. Неожиданно он услышал переполох во дворе: кудахтали куры, как будто в курятник забралась лиса, тявкал щенок Шарик, которого Иван принёс Саньке, проиграв ему в очередной раз игру «Бери и помни!».

Он вышел во двор и увидел двух кур на плетне: несчастные висели на своих шеях и изо всех сил хлопали крыльями по воздуху. Остальные куры кудахтали на все лады, отчаянно тявкал Шарик, Паша в растерянности стояла посреди двора.

— Содом и Гомора! — сказал Иван, но сообразить сразу, что стряслось с курами, не смог. И только когда подошёл ближе, понял и засмеялся. В плетень были продеты удочки, с рыболовных крючков мальчишки не сняли червей, и куры, узрев желанную добычу, доставали её, прыгая вверх. Самые «удачливые» и оказались на крючке.

Марчуков в это время всегда выходил из дома, пришлось задержаться, чтобы высвободить пленниц. Одной из них крючок пронзил нижнюю часть клюва, другая проглотила добычу, и ей пришлось рубить голову.

— Вот чем закончилась Санькина рыбалка! Два пескарика не в счёт, зато теперь будет повод разломить новую куриную дужку. Чего только не видел, но такое — впервые! — подвёл итог утренним событиям Иван.

* * *

В последние деньки летних каникул пятьдесят восьмого года на небольшом пустыре рядом с Таниной избушкой шёл жаркий бой. Шесть мальчишек, вооружившись деревянными короткими мечами, сражались, защищаясь деревянными крышками-кругами от бочек.

Среди пустыря стояли пирамиды из «кизяка» — топлива, заготовленного на зиму. Затвердевшие на солнце квадратные кирпичики из соломы, смешанной с навозом, доставали из форм и складывали для окончательной сушки таким образом, чтобы сквозь дырки гулял ветер.

Саньку обступили пять человек, и он, закрываясь, отвечал на удары, но силы были неравны, рука устала держать тяжёлый щит, и он бросил его и побежал за «пирамиду».

— Ура, мы победили! — закричали мальчишки, поднимая над собой «оружие» и не думая преследовать противника.

Санька вернулся со сдвинутыми к переносице бровями. У него единственного изо всех красовался на голове шлем из картона. На правой руке — тоже из картона — наручник, закреплённый на запястье, и — такой же — «поножник» на правой ноге, закрывающий голень.

— Вы ничего не поняли! Я — Спартак, мы на арене. и вы должны бежать за мной! — тоном, не терпящим возражений, наставлял Санька. — Это называется «тактикой Горациев против Куриациев». Спартак победил на арене пятерых по одному, убегая. Он неожиданно останавливался перед бегущими за ним, которые растянулись цепочкой, и убивал одним ударом ближнего, потом продолжал бежать.

— Санька, а расскажи ещё что-нибудь про Спартака, — попросил Славка Попов — сын попа.

— Спартак всех побеждал. Даже того, кто, насмехаясь, кричал его товарищу галлу: «Приди сюда, галл, Харон получит твою рыбу!» Гладиаторы галлы носили на своих шлемах «рыбу».

— Сань, а кто такой Харон? — не унимался Славка.

— Харон переправлял людей на своей лодке через реку Стикс, в страну мёртвых, откуда не возвращаются.

— Да есть ли такая страна? Ты ври, да не завирайся! — настырно крикнул Петька Мандрыкин.

— Выходит, что была, когда жили эти люди! — поддержал Славка.

Петька же считал, что Саня зазнаётся — говорит, что я, мол, Спартак, могу победить пятерых. И теперь, убегая, вывернулся, придумывает небылицы, чтобы снова оказаться в победителях.

— Я больше не играю! — заявил Петька и демонстративно бросил деревянный меч на землю. Его друзья тоже побросали «оружие» и ушли.

Санька со Славкой стали собирать «арсенал» и сносить в испытанное место — под крыльцо дома. Мечи Санька мастерил сам, из старых штакетин, выпрошенных у отца. Его «игрушки» времён войны с немцами, которые он нелегально перевозил из Давыдовки, были утеряны по дороге, скорее всего, выпали от тряски, но детская печаль не бывает долгой, и Санька вскоре увлёкся иным.

Отец постоянно пытался приобщить мальчика к чтению. В зимние вечера он брал с этажерки «Севастопольские рассказы» Толстого, читал Пушкина, Лермонтова, но Санька, казалось, никак не реагировал на чтение вслух — он скоренько засыпал.

Паша смеялась: «Ты почитай ему ещё «Милый друг» Мопассана! Лучше будет, когда он сам откроет книжку и прочитает то, от чего получит удовольствие». Паша дала сыну красочно оформленные детгизом детские рассказы Куприна. Тот полистал и сказал: «Мама, ну это же детская книжка!»

И тут обнаружилось, что их пятиклассник читает «Спартака» Джованьоли. Родители почесали затылок, но препятствовать не стали. Толстая книжка с иллюстрациями в твёрдой светло-розовой обложке теперь лежала рядом с кроватью сына, и в некоторых местах там появились закладки. Он перечитывал захватывающие места сражений по нескольку раз, вероятнее всего, не вникая в сложные межродовые отношения патрициев, описанные автором.

Открыв книгу, нетрудно было догадаться, почему изо всей домашней библиотеки, паренёк выбрал именно эту. Иллюстрации сражений гладиаторов на арене амфитеатра были выполнены мастерски.

…— Айда к нам, мамка сёння хлеб выпекаить! — предложил Славка.

У его отца, местного батюшки Георгия Попова, было пять сыновей. Старший из них уже построил собственный дом рядом с отцовским. Недоброжелатели их называли «поповским отродьем», скорее всего, за то, что оба дома были добротные, просторные, крытые железом.

Попрятав под крыльцо свои сокровища, ребята помчались через улицу к Поповым.

Ребята проскользнули из сенцев прямо к русской печи, где стояла с ухватом мать Славки. Из печи дохнуло жаром, и Матрёна достала очередной горячий каравай. На столе уже лежало четыре таких же — чёрных, с толстой хрустящей коркой. Запах свежеиспечённого хлеба стоял на кухне.

Матрёна, женщина дородная, спокойная, знала, за чем пришли сорванцы. Взяла большой острый нож, прижала к груди тёплый каравай и срезала две узкие горбушки, причём бо льшую отдала Саньке.

— Погодите, ребята! Посыплю солью!

Ржаной хлеб был чёрного цвета, ноздреватый, ещё тёплый, с необыкновенным запахом печи, и вкуснее поповского хлеба в селе не было. Горбушек быстро не стало, и теперь поступило предложение от Саньки:

— Айда к Сахарихе!

У Сахарихи были очень вкусные яблоки в саду, и хотя дома — завались, — отец привозил антоновку в мешках, и мать рассыпала её под кроватью на газетах, чтобы сразу было видно порченое яблоко, — вкуснее было с дерева. Сахариха не запрещала ребятам рвать яблоки, только просила, чтобы не ломали ветки. А ещё одинокая бабка, потерявшая на войне сыновей, зазывала детишек к себе на «деликатес» — пареную в печи на противне тыкву. Вкуснее этой тыквы Санька считал только мороженое, но его здесь не было…

Санька возвращался домой, и мама звала за стол:

— Саня, кушать садись!

— Мам, я не хочу!

— Опять у Сахарихи был? Ну, тогда отнеси ей молока!

Паша видела, что в двенадцать лет поведение Саньки изменилось. Она часто видела его задумчивым, а когда спрашивала, о чём он думает, тот отмахивался руками.

Когда две недели назад она собирала его в Москву, куда посылали двух лучших учеников Курлакской школы, Санька заявил:

— Мам, а нельзя мне купить брюки?

Паша в «промтоварах» уже купила ему тёмно-коричневый вельветовый костюмчик — курточку до пояса с накладными карманами и штанишки, которые под коленкой застёгивались на пуговичку. Ему не нравились эти укороченные штаны, он заявил, что выглядит в них совсем как маленький. Пришлось идти за брюками!

В Москве он пробыл десять дней и прислал оттуда письмо, чем привёл Пашу в восторг. Это было первое письмо Саньки, он обстоятельно рассказывал в нём, где они были, что видели, и Паша недоумевала, почему в Москву отправили с ребятами самого бестолкового преподавателя в школе — учителя труда Мандры- кина, совершенную бездарь, похожего на большого грузного бегемота. На что Иван ответил: «У этого Ман-дыкина какие-то связи с «органами», и ему доверили детей от района, чтобы международный детский фестиваль в Москве проходил под неусыпным оком.»

Паша спрятала письмо и потом часто перечитывала его, удивляясь складности повествования незаметно подросшего сына. На листах из ученической тетради в линейку он писал со многими ошибками:

«Дарогие папа и мама! Пишет ваш сын, из очень бальшого города Москвы. С ночала мы все жили в общежитии для студентов, в высоком доме без лифта. В комнате читальне я писал вам письмо. Подошёл учитель Мандрыкин, стал смотреть, что я пишу. Я уже написал: как там поживает наша шарашкина контора, — а он спросил, что за «шарашкина контора»? Стал ругаться, сказал, что все конторы давно ликвидировали и что это письмо он заберёт и не даст отправить. Пришлось писать второе письмо, когда его не было. А как там наш Шарик?

Теперь я живу у своего друга — Володи Муравьёва. Утром его мама мажет белую булку маслом и кладёт на неё колбасу. Здесь все едят колбасу и сыр. Утром молока не пьют, пьют чай и кофе. Кофе очень горький, и я пил чай. Мама Володи спрашивала, кто мои радители, я сказал, что мама — врач, а папа — директор.

Мы были в Мавзолее, а в Кремле видели Царь-пушку и Царь-колокол. Очень большие! Были на выставке, а ещё ездили в уголок Дурова. Там слоны, обезьяны и верблюд. Верблюд плюнул прямо на лысину Мандрыкину. Все смеялись, а он ругался и стал проверять наши письма, что мы пишем домой.»

Позже выяснилось, что всех приехавших в Москву школьников разобрали по семьям, чтобы создать им хорошие условия проживания, и единственное письмо, дошедшее до адресата, было написано из квартиры московского друга.

В один из дней Ивану позвонил Володя, Пашин брат, предупредил о возможных очередных переменах на селе.

— Знаю, наслышан! — ответил Марчуков. — Как у тебя дела?

— Дела в районе идут неплохо. А вот Лида после рождения Славки стала болеть. Может, обойдётся — вроде всегда здоровой бабой была!

В пятьдесят седьмом у Володи Киселёва родился второй сын — Слава, и в этом же году его назначили вторым секретарём Верхне-Хавского района. Иван ездил к своему родственнику по делам — тот помогал ему с семенным фондом, заодно посмотрел несколько хозяйств, в том числе и большую птицеферму — детище Володи.

Володя был человеком деятельным, жёстким, энергичным, подчинённые его побаивались, колхоз в Белогорье он поднял практически за два года. Все свои успехи он праздновал шумно, за столом, и обязательно с водкой. Иван это не приветствовал, но считал бесполезным давать советы молодому шурину — у каждого своя дорога! Самое удивительное: Володя за одну поездку в Воронеж, выпивая с нужными людьми, добивался всего, чего хотел и на что Ивану требовались неимоверные усилия. Марчуков так не умел и не жалел об этом.

Этим летом он наконец-то поддался уговорам Паши. Смеясь, он говорил своему водителю при жене: «Коля, если не съездим, моя «пила» допилит меня окончательно!»

Они вместе с детьми побывали в Алешках, а потом заехали в Новохопёрск — к Ивану Степановичу. Всю долгую и пыльную дорогу пассажиры газика пели песни, подтягивал Ивану и Паше Николай, подпевали дети. Зная, что Саньке нравится песня про Щорса, Иван начал с неё:

Шёл отряд по берегу, шёл издалека,

Шёл под красным знаменем командир полка.

И-и — эх! Командир полка!

Чьи вы, хлопцы, будете, кто вас в бой ведёт

Кто под красным знаменем раненый идёт?

И- и — эх! раненый идёт!

— подпевал последнюю строчку Санька.

Голова обвязана, кровь на рукаве,

След кровавый стелется по сырой траве.

И-и — эх! По сырой траве!

Мы сыны батрацкие, мы за новый мир!

Щорс идёт под знаменем — красный командир.

И-и-эх! Красный командир!

Потом пели весёлую новую песню, так полюбившуюся всем:

Родины просторы, горы и долины,

В серебро одетый зимний лес стоит

Едут новосёлы по земле целинной,

Песня молодая далеко летит!

Ой ты, зима морозная,

Ноченька яснозвёздная!

Скоро ли я увижу

Свою любимую в степном краю!

Ты ко мне приедешь раннею весною

Молодой хозяйкой прямо в новый дом.

По полям бескрайним нашей целиною

Трактора мы рядом вместе поведём!

Вьётся дорога длинная,

Здравствуй, земля целинная!

Здравствуй, простор широкий!

Весну и молодость встречать вдвоём!

Эта песня была куда веселей, и её пела даже Олечка. Правда Ивану было непонятно, откуда в степи, где, вроде бы, кроме просторов ничего не должно быть, лес, но это было совсем не важно: песня поднимала настроение. Вид из окна автомобиля говорил о том, что вокруг много пустующих, невозделанных полей, — теперь, когда техника хлынула на целину, добиться чего-нибудь для себя стало сложнее. По слухам из района, этой осенью МТС прикрывают, и Иван уже подумывал о новом месте работы.

Потом Паша запела свою любимую — «Рушник», на украинском языке: «Ридна маты моя, ты ночей не доспала.» Она пела её высоким голосом, остальным к ней трудно было подладиться, и они замолкали, вслушиваясь в чистый голос, певший о любви к матери.

Родной дом показался Ивану высохшим, осевшим в землю, он с грустью смотрел на село, в котором провёл детство, юность и в котором с тех пор ничего не изменилось. Так же лыс и неприветлив был бугор с кладбищем за больницей, та же церковь и тот же одинокий клён-бобыль рядом с ней. Вот здесь стояли когда- то сгоревшие дом и амбары купца Скоргина и его сыновей, принявших мученическую смерть от рук банды Крюкова.

Отец постарел и сильно сдал. Шить он ничего уже не мог из-за катаракты, но старался что-то делать по хозяйству. Опираясь на палочку, он отвёл Ивана в сторонку во дворе и, глядя снизу вверх на сына, спросил:

— Ваня, ты в Бога-то веруешь?

Он уже забыл, что его сын член партии, что никогда не ходит в церковь…

— Верую папа, верую! — сказал Марчуков, чтобы не обижать отца.

Мама как-то исхудала, ссохлась, но по-прежнему хлопотала возле печи с ухватами.

Лёня взял в жёны местную крестьянку, необразованную, шумную и не совсем опрятную. «А зачем мне городская жена? У меня, видел, цветов сколько? Мне помощница нужна!»

Пока женщины готовили обед, Иван с Лёней сели играть в шахматы. Лёня выиграл, довольно смеялся, обнажая свои белые зубы.

Иван смотрел на его могучий торс, крутой выразительный лоб и думал: как щедро наградила природа его брата и умом, и здоровьем! Может, и неплохо, что живёт со стареющими родителями, но как же он сам, неужели доволен?

— Лёнь, ты же почти закончил академию, у тебя же голова — кладезь. Ты прирождённый руководитель!

— Оставь, Ваня! Сыт по горло! Здесь — мои цветы, и упрятать меня в психушку за то, что я их продаю, нет никакого смысла!

В Новохопёрске они нашли домик Ивана Степановича. Жил он один — бывший есаул войска Донского, бывший лесник Телермановского лесничества, а теперь пенсионер. Расплакался, увидев подросших внуков.

Он достал бутылку водки и разлил её в три стакана — Ивану, водителю Николаю и себе. Паша накрывала на стол:

— Папа, зачем же? Водитель не пьёт, он за рулём. да и Вам, может, многовато будет?

— Не много, дочка, в самый раз! Рази ж часто такое бываить? И-и-и-х! Ну, будем!

Опрокинув стакан, Степанович с сожалением глянул на непьющих мужчин, потом посмотрел на внука:

— Что ноне за мужик пошёл? А, Санька? Ты как в школе-то учишься, хорошо? Вот и невеста наша Оля подрастает. ишо недавно ей кроватку мастырил! А у меня вторая жёнка умерла, а третью я сам выгнал!

— Папа, может, к нам переедешь? Иван тебе найдёт отдельное жилище, и будешь ты рядышком!

— Пашуня! Вы сами-то как голь перекатная — с места на место. Так и меня буи- те за собой таскать? Нет уж, я здесь привык! Здесь и помру.

Когда уезжали, Степаныч заплакал. Паша прижала его тяжёлые узловатые руки к своим щекам и заплакала сама. Она долго смотрела в окошко машины, как стоит он у калитки, припав на простреленную ногу. Сколько ему ещё осталось?

* * *

— Розенфильда, каждый день ты не в настроении, даже поговорить не хочешь!

— Откуда взяться этому настроению? Нам опять грозит переезд, на этот раз, надо думать, в Анну, в районный центр. Только привыкнешь, обживёшься по- человечески — и снова в дорогу. И везде — по три года!

— Да, а места здесь какие, на Битюге! Евсигнеев приезжал вместе со всем своим семейством, наглядеться не мог. Ты тогда оставалась с Олей, она приболела. Мы ездили на любимое место. У Евсигнеева — две дочери: Тоня, младшая, и Сима — её назвали так в честь матери — постарше. Ничего, миленькие, особенно Тонечка. Борька фотографировался с ними на фоне речного затона, деревьев — встал посередине и обнял обеих за плечи, наш жених двенадцатилетний! А эти — «колобки николаевские» — так и вьются возле Борьки, а меня вроде и не замечают! Николай, отец сестрёнок этих, с улыбочкой: «Выбирай, Борька, и враз обженим!» Даже свой китель не снял, только расстегнулся. И смолит одну папиросу за другой. Что ты скажешь — секретарь! Собрался уезжать в Усмань «первым». А Марчукова сватал в Анну, в сельхозуправление, начальником агрономического отдела. Говорит: «Давай, Ваня, пока я здесь, а то потом неизвестно куда засунут!» А что Ивану остаётся делать? Поднимать очередное хозяйство?

— Да нет. Ему пришло время где-то осесть! И Паша ему тихонечко вопрос подкидывает: «А у нас когда-нибудь свой дом будет?». Мальчишке тоже школу менять. Кажется, он привык здесь.

— Ещё бы! Всё пыталась тебе рассказать, да тебе всё недосуг!

— А что стряслось?

— Как же, у нашего мальчика — первая любовь! Лидочка Бассардинская — первая красавица в классе, дочь комбайнёра.

— Что ты говоришь! И давно это у него?

— С майского утренника, когда они вместе должны были читать стихотворение. По сценарию, ещё на репетиции, он должен был взять её руку в свою. Боже! Что с ним творилось! Все мои средства памяти зашкалило от биотоков! Я записала невероятную по всем параметрам диаграмму! Так что наш шеф останется доволен — его тайна прикосновения расцвела здесь кустом алых роз, осталось только наблюдать за развитием.

— И ты до сих пор молчала?

— Я пыталась понять, случайный это всплеск или устойчивое чувство, иначе ты опять стала бы смеяться надо мной.

— Ну и как?

— Через неделю Варвара Ильинична, их учительница литературы, повела класс на экскурсию по окрестностям, чтобы дети затем описали это в сочинении. Она их вывела на обрыв — ты знаешь, он начинается за школой, — покрытый мелколесьем склон уходит вниз, к широкой пойме когда-то могучей реки, вдалеке виден изгиб Битюга, деревеньки. Картина — потрясающая!

— Да, ну и что с этого?

— А то, что тебе не вредно было бы почитать, что написал в сочинении двенадцатилетний паренёк! К описанию вида с обрыва он присовокупил: «Смотришь в эту даль — и хочется поднять руки и полететь над этой землёй, деревьями и реками. хочется обнять всю эту землю! И почему я не птица?» Каково тебе? Теперь тайна Создателя ощущается во всех его движениях, хотя сам он не понимает, что с ним происходит. Мальчишка носит чувство к этой девчонке в своих глубинах, но подойти и предложить дружбу не решается, и только его взгляды выдают первое помешательство, и он не знает, что с ним делать.

— Гм. А в рукоблудии он не замечен?

— Да уж лучше бы был замечен! С древности все мальчишки грешили этим, но в Советии это считается пороком и всячески клеймится педагогикой. Когда у нашего героя начинают чесаться определённые места, Паша, проходя мимо, с подозрением поглядывает на сына и говорит ему: «Санька! Убери руки!» Она хочет, чтобы он у неё вырос беспорочным созданием, и это никак не вяжется с конструкцией «тайны» нашего Создателя.

— По-моему, он характером — точная копия своего отца! Женщина в его жизни станет лабиринтом с тысячью тупиков.

* * *

Стылый сумрак. Родина у дома

Бесприютно спит на сквозняке…

Сирая Родина! Божия светы!

Так покалечено — неизлечимо

Нам и нести этот холод в спине.

Сирая Родина шествует мимо

И оттого-то дороже вдвойне.

Анатолий Аврутин

Перед отъездом Иван зашёл попрощаться к директору школы. Три года прошли в Курлаке незаметно, и смена руководства на селе, как водится, происходит осенью, когда заканчиваются все полевые работы. Новую реорганизацию села доверяют, как правило, новым кадрам, «чутко понимающим» политику верхов.

Когда Марчуков бывал в школе, он непременно подходил к обрыву, откуда открывался вид на десятки километров. Молча стоял здесь, вглядываясь в бесконечный равнинный ландшафт, смотрел, как блестят в лучах солнца изгибы реки.

В этот раз шёл мелкий осенний дождь, низкие облака жались к деревьям, было ветрено, и вряд ли что можно было разглядеть дальше сотни метров.

Но Иван всё-таки пошёл к обрыву, минуту постоял, глядя на тропинку, убегающую среди кустов орешника: равнина была закрыта облачностью, жёлтую листву мёл под ногами порывистый ветер.

Не было видно той земли, на которую он так любил смотреть. В хорошую погоду его глаза жадно припадали к этой прекрасной равнине, и у самого горизонта, где-то там, далеко, если не переставая идти к цели, казалось, могли сбыться его устремления. Но сегодня в голову приходили мысли сродни этой тяжёлой облачности, закрывающей даль от взгляда.

Только он развернул своё дело в «Комсомольце», как пришлось с ним распрощаться по причинам, которых ему никто не объяснил. Он прикипел к лесопитомнику, что стало его новым увлечением, но это так необходимое его земле дело — свернули за ненадобностью, организовав на селе новые структуры, просуществовавшие чуть больше пяти лет и затем тоже закрытые. Разве земля может терпеть эксперименты руководителей, далёких от неё? За всем этим стоит крестьянство, которое не понимает этих реорганизаций и едва успевает приспосабливаться к ним.

Может, Паша права? Надо наплевать на всё, осесть на одном месте, подумать о собственном доме?

С такими мыслями он направлялся к Болдыреву. Ему не раз приходилось оказывать помощь школе, но радушно встретил директор Ивана вовсе не из-за чина: они всегда подолгу беседовали. Иван с интересом выслушивал человека, преданного всей душой родному краю, ведь и себя он всегда считал руководителем, призванным улучшить жизнь людей, живущих в этом краю. И самым большим разочарованием последних лет для Ивана стало явное нежелание селян улучшать эту свою жизнь. Большинство старались «не высовываться», довольствовались минимальным. Редкие семьи, имеющие достаточное количество молодых рабочих рук, стремились завести достойные дома.

Иван нашёл директора школы в его классе географии за привычной работой.

— Пришёл попрощаться, Степан Николаевич! Уезжаю работать главным агрономом сельхозуправления, в Анну! — сообщил Марчуков то, о чём знал весь Кур- лак. Болдырев относился к тем, кому не хотелось этого отъезда, он искренне о нём сожалел и считал неоправданной смену руководителя, успевшего за три года разбудить людей, погрязших в воровстве и пьянстве.

— Иван Петрович! Очень жаль! — ответил Болдырев, порывисто пожимая руку Ивана. — Да ведь и у Вас могут быть какие-то планы, не век же Вам куковать в забытом богом Курлаке. В районе-то и возможностей побольше двигать агрономию, а здесь, благодаря Вам, понимание в обращении с землёй останется!

— Вы преувеличиваете мои возможности, Иван Степанович! Меня занимают печальные мысли: почему народ идёт по линии наименьшего сопротивления, почему не хочет трудиться? Последнее время я стал себя чувствовать среди людей, из которых вышел, одиноким странником. Вот моя соседка Таня, служительница богу, говорит, что человеку много не надо, ей достаточно её убогого жилища. Она считает, что люди живут неправедно, в том числе и церковники, и восхваляет какого-то старца — то ли пророка, то ли святого.

— Знаю, это Ефрем. Он живёт в старом Курлаке, проповедует свою веру, но ничего нового не придумал, всё это было на Руси и поросло быльём. Хотя имеет глубокие корни, и эти корни уходят во времена раскола — времена народного бо- готворчества, когда пророков и новых толкователей христианства стало больше, чем попов.

Например, в восьмидесятых годах семнадцатого века в Воронежском уезде появился пророк Василий Желтовский. Он отрицал всякую молитву в храме — ибо бог не в храме, а на небесах. отрицал церковные таинства. Крещение, произведённое в церкви, считалось наложением печати антихристовой; её нужно было смыть вторым крещением в чистой речке, и занимались этим обычно местные пророки наподобие Ефрема. Таинство брака тоже было отвергнуто, достаточно было простого благословения. Большая часть этого крестьянского раскола объясняется неприятием официальной власти и церкви, считавшимися «антихристовыми».

Вы понимаете, у всех на слуху бунт Стеньки Разина, но это лишь капля в море по сравнению с повсеместным духовным бунтом крестьянства, продлившимся три столетия, — этот бунт изучался узким кругом учёных, и только специалисты знают, что ввергло Россию в нищету. Не междоусобица, не татарское иго стали причинами той пропасти, в которой оказалась Русь. Извините, Иван Петрович, эта тема для меня наболевшая, и я, может быть, увлёкся!

— Что Вы, что Вы, Степан Николаевич! Я слушаю Вас с огромным удовольствием, и сам о многом стал задумываться. Былой оптимизм из меня давно испарился! Вы как раз говорите о важном: по части истории у меня значительные пробелы.

— Так вот. Величайшая смута, продлившаяся более трёх столетий, началась сразу после смуты официальной, зафиксированной во всех учебниках истории. И эту многовековую смуту узаконил ряд правительственных актов, которые увенчало «Соборное уложение» 1649 года. Оно окончательно ликвидировало договорные отношения с властью и превращало крестьян в быдло, в рабочий инвентарь помещика. Это и послужило причиной массового бегства крестьян с осёдлых мест проживания в глухие незаселённые места. «Бегуны» и «Самосожженцы», «Хлыстовцы», «Духоборцы», «Молокане» — это творцы собственной крестьянской веры, для которых не столь важен был сам обряд — «старый» или «новый». Важнее был способ независимой жизни и веры, отвергающей власть «Каина», т. е. официальную; отвергающей веру церковную, веру «антихристову», прислужницу власти. Бездомные и беглые, калики и нищие наводнили Русь по всем её пределам. Если бы меня попросили нарисовать Россию тех столетий, то у меня получился бы образ нищей старухи с клюкой, стоящей перед монашеским скитом, затерявшимся в тайге! Русская вера — ноша тяжёлая! Не так важно было верить в лучшее, о чём проповедовал Христос, как важно то, что Христос страдал, а оттого и мы страдаем, — нам необходим был его постулат о жизни-страдании. Русский человек слишком долго уповал на Бога — иного просто не оставалось, — оттого мы до сих пор убогие и нам до сих пор тяжко возвращаться оттуда, где мерилом духовности триста лет был способ «убожеской жизни».

Иван вспомнил, как совсем недавно слово «убогий» пришло ему в голову, и как кстати этот милейший человек расставил всё на свои места! Иван буквально впитывал каждое его слово. Степан Николаевич продолжал:

— Надо сказать, что коммунистический дух, зерно которого так обильно проросло в России, — не изобретение Карла Маркса, идеи которого так и не прижились на Западе, а итог сознательного, трёхсотлетнего коммунистического сектанства крестьян в общинах духоборцев и молокан, имевших общинную землю и свою веру. Крестьянин-собственник, начавший нарождаться после Столыпинских реформ, только послужил причиной новго раскола и новой кровавой драмы. Иван Петрович, ещё раз прошу прощения, что я так пространно! Может, чаю?

— С удовольствием!

— Тогда пойдёмте ко мне в кабинет!

Они просидели за беседой с чаем долго. На прощание Степан Николаевич сказал доверительно:

— То, что я скажу сейчас, я не сказал бы даже Вам в году, допустим, пятьдесят третьем. Вот Вы сетуете на то, что люди не хотят иметь приличных жилищ, не хотят хорошо трудиться. Хоть я и учитель, я хорошо знаю, что такое труд на земле. Он изнуряет не только физически, но и морально! Страхи сопряжены с непогодой, с неурожаями, со всем тем, что в любую минуту может сделать твой труд напрасным. Человек в буквальном смысле распят на земле — он не может её оставить ни на минуту, даже в своих мыслях! Когда он работает на барина — он ни за что не отвечает и работает только по принуждению. Вы считаете, что сейчас у нас нет барщины? Но ведь колхозник не имеет никакого интереса хорошо работать, он отбывает эту самую барщину, он батрачит в четверть своих сил! Красивые дома, крытые железом, крестьянин станет иметь только тогда, когда станет работать на себя, делясь излишками с обществом. Жаль, Иван Петрович, что в эту прекрасную пору жить не придётся ни мне, ни тебе! Страшный тихий бунт крестьянина, продлившийся три столетия, — продолжается! Но если в прошлом его держала вера, то, растоптанная, она умирает в пьяных конвульсиях народного тела. Самый убийственный для огромной страны протест — это тот, когда человек сложил руки, не хочет ничего делать, а просто «отбывает положенное», наблюдая из своей хатки за происходящим, забыв, что такое любовь к труду, погрузившись в алкогольный дурман!

Даже накануне отмены крепостного права, столетие тому назад, протест землепашца мог быть страшен, а сегодня таких форм нет: они просто не желают трудиться, хотя и живут в грязи! Вот пример начала века девятнадцатого: доведённый нуждой крестьянин Владимирской губернии Никитин решил, что всё горе ему ниспослано за грехи, что искупить он их может, только принеся в жертву собственного сына, как это сделал Авраам. Он сжёг свой дом, взял двух малюток детей, пошёл в сопровождении жены на соседнюю гору; там жена читала молитвы, а он собственноручно зарезал обоих детей. Осуждённый, он оказался в Сибири. И здесь уже он решил пожертвовать собой за грехи мира. В лесу он установил крест, надел на себя терновый венец, в сильный мороз разделся догола и распял себя на этом кресте. Его успели снять живым, и на допросе он поведал свою грустную историю жизни. В каком-то смысле он, как и Христос, считал себя мессией и хотел пострадать за всех униженных. Больше чем в крестьянской среде, нигде не было святых мучеников и пророков. Теперь таких совсем мало осталось. Вот Ефрем да Таня — на всю округу. Но протест их тихий, смиренный, этих «божьих» людей у нас просто не замечают.

Всё это время, пока Степан Николаевич говорил тихим глуховатым голосом, Иван напряжённо слушал не перебивая. Он начинал понимать, что, к стыду своему, знает о России очень мало, или почти ничего не знает. До сих пор он жил как парус на ветру, и этим ветром был его оптимизм, его желание улучшить жизнь крестьян. Теперь он словно наткнулся на высокую стену, проходов в которой не предвиделось.

— Степан Николаевич, но всё-таки почему так? Почему земельный вопрос в России всегда приводит в тупик? В иных странах, я слыхивал, по-иному.

— Дорогой Иван Петрович! Ответ на этот вопрос может лежать только в предположительной плоскости. Несомненно одно: грабительские отношения между властью и чернью на Руси выстраивались тысячелетие. Почему так, а не иначе? Дух кочевников, долгое время владевших русской равниной, предполагал брать силой, отбирать урожаи у оседлых, владеющих оралом, при помощи меча. В суровом климате проще было воевать, чем возделывать землю. В летописях сохранилось обращение дружинников к своему князю, они призывали его к походу, напоминая, что одёжка поизносилась, нет корма для коней и т. д. Привычка взять силой у людей труда, постепенно переросла в систему поборов и насилия на государственном уровне. Люди, которые возделывают землю, не должны быть «чернью», они станут трудиться только на собственной земле, на себя. И, представьте себе, оттого, что мы знаем ответы на некоторые вопросы, нам, увы, легче не станет! Как я говорил, нашей с Вами жизни не хватит, чтобы увидеть иные результаты. Нами движет парадокс: дух коллективизма в стране сильнее нас, но он же рождает «тихий протест» неимущих, люмпенов, пагубный, как медленная проказа. Как посторонние на празднике жизни, они наблюдают за всем, берегут силы, обзаводясь самым минимальным. Если ничего не менять, протест тружеников способен развалить великую державу!

Глава 28. ПУТЬ ИЗ БЕЗДНЫ

— Человек погружен в бездну собственного сознания. Представьте себе тёмную пропасть, из которой ему приходится выбираться без света: редкие звёзды засвечиваются в необозримой дали, он стремится к ним, но они неожиданно гаснут, и загораются уже другие звёзды, непохожие на те, которым он поверил. И весь свой путь человек должен осмыслить сам, без моей помощи!

Так говорил Создатель своим спутникам, которых он пригласил на очередную прогулку по своей лаборатории. Ум, Воля и Долг ещё минуту постояли перед воротами, рядом с которыми на огромном гранитном постаменте стояли грубо высеченные из камня буквы, складывающиеся в слова: ПУТЬ ИЗ БЕЗДНЫ, — затем двинулись вслед за своим предводителем.

Ландшафт и природа за воротами приятно удивляли. Путники увидели внизу перед собой небольшое лесное озеро с необыкновенно спокойной водной гладью, окаймлённой зелёной цепью невысоких гор. Две типично итальянские деревеньки, погруженные в дрёму на берегу озера, дворец с садами, резкими уступами, спускающимися к берегу озера.

— Это реконструкция лесного озера Неми среди Альбанских гор, «зеркала Дианы», как называли его древние. Под отвесными утёсами северного берега озера находится священная роща и святилище Немийской, или Лесной, Дианы, — рассказывал Создатель. — Теперь мы спустимся вниз, и вам предстоит увидеть захватывающее зрелище! В священной роще день и ночь, с обнажённым мечом в руке, охраняет священное дерево убийца-жрец. Тот же, кто сможет убить этого жреца, становится на его место — таков закон святилища! Должность жреца приносит с собой царский титул, но этот титул становится предметом невыразимых мук, на которые обрекает себя человек, лишённый отдыха и сна, обречённый постоянно охранять дерево.

Прекрасный италийский пейзаж с голубым небом плохо сочетался с кровавой драмой, которая должна была разыграться перед их глазами, но — так или иначе — все последовали за старцем. Он остановился в метрах пятидесяти от дерева, «золотая ветвь» которого освящает кровавый ритуал Дианы Таврической.

Под деревом, опираясь на меч, полулежал измождённый пожилой человек с седыми волосами. Его пересохшие губы давно не знали влаги, но глаза лихорадочно всматривались в рощу, туда, где прятался вооружённый тщедушный человек, ожидавший исхода, надеющийся получить царскую власть и титул Царя леса без боя.

Но, видимо, терпение его иссякло, и, подняв в руке свой меч, он приблизился к жрецу. Жрец, шатаясь, встал, но должного сопротивления оказать не мог: он промахнулся, по инерции упал и был пронзён врагом, прежде чем успел подняться.

Торжество нового Царя леса было недолгим. Через какое-то время из рощи вышел более молодой, более сильный муж и безжалостно расправился со слабым соперником. Он воздел руки к небу, оглашая окрестности гортанным криком, и все наблюдающие отметили гору рельефных мышц на его теле: этот мог продержаться возле дерева долго, если, конечно, не уснёт. Теперь со ствола священного дерева не будет сорвана ни одна ветвь! Создатель продолжал посвящать в подробности своих спутников:

— По мнению древних, Золотая ветвь, которую Эней сорвал по наущению Сибиллы, пускаясь в опасное путешествие в страну мёртвых, оказалась роковой. Поединки жрецов — отголоски человеческих жертвоприношений, приносившихся Диане Таврической. Закон наследования власти по праву меча соблюдался вплоть до имперских времён. В своё время Калигула, решив, что жрец Неми остаётся на своей должности слишком долгое время, нанял для него убийцу. В первом и втором веках наследование титула Немийского жреца по-прежнему добывалось в поединке. Что ж, мы с вами здесь достаточно задержались, а увидеть нам предстоит ещё многое!

Создатель вызвал небольшой экранолёт, и все двинулись к небольшой площадке среди скал. Солнце не щадило высокопоставленных путников, и вскоре они вздохнули с облегчением, оказавшись в удобной кабине с озонированным воздухом. Сегодня старец был не склонен задавать каверзные вопросы, он только рассказывал:

— Сейчас мы с вами увидим древний кельтский ритуал человеческих жертвоприношений богам плодородия. Считалось, что чем больше жертв, тем плодороднее будет земля. В качестве жертв использовались преступники и пленённые на войне. Друиды, галльские жрецы, знали толк в устроительстве таких праздников!

В этот насыщенный событиями день сопровождающим было о чём поразмышлять, сопоставляя способы человеческого восприятия мира, логику его умопостроений. На огромной поляне среди леса они видели, как кельты расстреливали стрелами людей привязанных к деревьям, сажали их на заострённые колья, сжигали заживо в чучелах, сплетённых из ивняка с сухой травой.

Вслед за этим они знакомились с более поздними временами в Европе, когда инквизиция пытала еретиков, сжигала женщин на кострах. Прежде чем сжигать жертву, отцы инквизиции обривали наголо всё тело: считалось, что нечистая сила кроется в волосах.

Тяжёлое впечатление оставляла в памяти зрителей Россия семнадцатого — девятнадцатого веков. И не столько жестокостью нравов, сколько тягостным блужданием человеческого духа, ищущего, необоримого и неподвластного государству.

Крестьянское сектанство, его уход из мира в таёжные дебри, его боготворче- ство и религиозные искания — заставляли думать о мятежности порабощённого разумного естества. Филиповцы и бегуны, самосожигатели и хлысты, скопцы, духоборцы и молокане — секты, отвергавшие официальную религию и власть и сотворившие себе собственного Христа, — жили и умирали по собственным законам. Не желая подчиняться властям, они сжигали себя, не желая иметь потомства — оскопляли друг друга калёным железом.

Особое впечатление оставил тайный обряд хлыстовцев — радение. После общей трапезы собравшиеся хлысты садились на лавках, мужчины и женщины друг против друга, под председательством кормщика «корабля» — все в белых «радель- ных» рубашках до пят. После протяжной вступительной песни кормщик давал благословение по очереди всем присутствующим — один за другим последние пускались парами в пляску, с высоким подскакиванием, с пением, переходящим под конец в дикие выкрикивания; некоторые били себя в то же время жгутами, палками, цепями. Пляска и самоистязание доводило сектантов до религиозного экстаза. Бешеное беганье по кругу приводило верующих в состояние высшей «духовной радости» — некоторые падали в полуобморочном состоянии на пол и начинали изрекать пророчества.

Показал своим гостям Создатель и редкий хлыстовский «обряд христовой любви», о котором сами присутствующие отзывались как о всеобщем «отрокам осквернении и девам растлении». В конце радения, когда участники доходили до состояния полного умоисступления, происходило беспорядочное половое смешение участников и участниц. Нарушения обета целомудрия хлыстовцы здесь не видели. С хлыстовской точки зрения, в такие моменты люди уже лишены своей воли: на них «накатил дух», заставляющий их гореть, — он в них говорит и действует.

Забеременевшая после такого обряда девушка становилась «богородицей». Если у неё рождался сын, то он объявлялся «христосиком», если дочь — «пророчицей».

Подводя итоги дня, Создатель сказал своим помощникам:

— Вы вправе спросить меня: «Почему печальная история человеческого безумия длилась на Земле так долго?» И я отвечу: история мысли не может быть скорой. Живой организм — это вселенная, где программы отрабатываются, меняя уровневые взаимоотношения нейронов в мозгу человека. Поступательное движение человеческой мысли от магии через религию к науке — процесс не короткий и не длинный, это тот период времени, который необходим, скажем, для строительства какого-то моста или здания. Процесс познания для человека является бесконечным движением к цели, которую мы с вами знаем: создание совершенного космического разума, способного управлять Вселенной.

Ум решился задать вопрос, который тут же возник одновременно у всех:

— Великий, но разве такой разум уже не существует — в лице нашего Создателя?

— Не обольщайтесь, уважаемые! Мы — всего лишь строители. Мы формируем предтечу такого разума. Я сказал: «Управлять Вселенной!». А это значит — создавать искусственные звёзды и светила, выстраивать космос, потребный разуму! Будьте скромнее!

Глава 29. ПРИЮТ СКИТАЛЬЦЕВ

Рабочий посёлок Анна — районный центр в ста километрах от Воронежа, когда- то вотчина князей Борятинских. Железнодорожная ветка от областного центра здесь и заканчивалась — рядом со станционными строениями и складами стоял маслозавод, распространявший на всю округу запах подсолнечного жмыха, здесь же неподалёку сваливали с железнодорожных платформ лес для небольшой мебельной фабрики. Сахарный завод перерабатывал свёклу, которая в районе давала неплохой доход.

Улица Почтовая располагалась рядом с небольшой площадью и райисполкомом. Если двигаться на запад, то через километр попадёшь на железнодорожную станцию, а в противоположном направлении дорога спускалась вниз, мимо треугольного парка, где когда-то возвышалась гипсовая фигура Сталина (после развенчания культа личности фигура была сброшена, и на постаменте ещё долго стояли гипсовые сапоги как символ былой власти), далее дорога шла через плотину пруда и поднималась к действующей церкви, внушительной, со многими куполами. Против церкви располагался базар, а вправо уходила дорога к княжескому парку. Столетние исполины сосны обрамляли периметр парка: собственно, всю эту территорию и занимало имение. На месте давно сожжённого барского дома стояла больница, дальше — на самом обрыве, открывавшем пойму Битюга, — раскинулось кладбище.

Теперь Марчуков, если какая-то надобность приводила его к этому обрыву, мог наблюдать обширную пойму с противоположного от Курлака берега доисторической реки. Отсюда, со старого кладбища, где было много цыганских могил, в солнечную погоду можно было видеть село Курлак, откуда они приехали, — этот берег был намного выше противоположного…

На улице Почтовой, рядом с самой почтой, и разместилась в двухкомнатной квартире семья агронома. Одноэтажный дом, как и в Давыдовке, имел два входа и двух хозяев. Только здесь на улице была вместо колодца колонка, и Санька теперь часто бегал с вёдрами за водой.

Сын пошёл в шестой класс, дочка — в четвёртый. Паша на этот раз сама сходила в школу, познакомилась с учителями и директором. Директор школы Климов — небольшого росточка горбун, имел интеллигентное лицо, любил детей, и дети, чувствуя это, даже за глаза не звали его горбуном, а так как его имя было Павел, звали Пашей. Она улыбнулась этому странному совпадению.

В первый же вечер хозяйка разложила все вещи по шкафам и полкам и посетовала:

— Ваня, а здесь тесновато! Попроси другую квартиру, пока Евсигнеев не уехал!

— Ну что ты, Паша! У друга просить неудобно…

— Тогда пиши заявление, пусть выделяют участок под постройку дома. Тебе и лес должны выписать по госцене за копейки. Вань, так хочется своего просторного дома! С большими окнами в сад!

— Да я и сам не против. Сад — моя мечта!

— А ты знаешь, почему наш посёлок называется Анной? Мне рассказали, что у князя была красавица дочь, которая влюбилась в крепостного… А потом утопилась в пруду. Так отец в её память и назвал своё село.

— Нет. Это красивая легенда. Сейчас я зачитаю тебе истинное название из брошюры. Где она может быть?

— Книги ещё не разбирала.

— Я вспомнил, она в моём портфеле. Вот, слушай: «Село Анна возникло в 1699 году, во время заселения русскими Прибитюжья. Название получило по имени речки Анны, правого притока Битюга. О речке Анне упоминает Иван Жёлобов, описывающий Прибитюжье в 1685 году, до возникновения там русских сёл. Притоки Битюга имели тюркские названия. Слово ана распространено в тюркском наречии и имеет несколько значений. Главное из них — мать, женщина. Кроме того, в ряде тюркских языков ань означает дичь, аньна — охотиться или место охоты. Словом «мать» вряд ли могли назвать маленькую речку (Курлак — ручей). Вероятно, здесь было удобное место охоты, и небольшую речку и прилегающую окрестность назвали «аньна», что впоследствии зазвучало на русский манер — Анна».

Иван пожалел, что спит их шестиклассник, и решил утром рассказать ему о названии села. Он осмотрел комнату, которая стала для них кухней, столовой и детской одновременно, и решил не откладывать в долгий ящик вопрос об участке.

К его удивлению, вопрос о земле решился быстро. Прежде чем подписывать бумаги, он взял с собой Пашу и они поехали на улицу Дружбы. За церковью, в стороне от дороги, среди частных домов, окружённых садами, они нашли свои пять соток. Собственно, это было начало улицы, и их участок располагался за первым домом. Паше понравилось тихое место, глаза её загорелись: она представляла себя хозяйкой собственного дома с верандой, крыльцом и воротами, выкрашенными в зелёный цвет.

Но даже мечтательное настроение не помешало ей потребовать: три комнаты, кухня и веранда! Но! Чтобы эти комнаты были большими, и в самой большой — в зале — не меньше трёх широких окон! В спальне два окна, а в детской и кухне хватит по одному. Таковы были условия Паши. Иван был гораздо скромнее и предлагал комнаты поменьше, да и окон, он считал, многовато. Но Паша яростно отстаивала своё, она не хотела уступать ни сантиметра:

— Мы строим наш дом в первый и, может, в последний раз! Где будут спать дети, когда все соберутся? И под верандой обязательно должен быть погреб! Буду солить огурчики и помидоры!

Теперь каждый вечер Иван рисовал планы и эскизы, сверял размеры, советовался со строителями. Первым делом он решил поставить на участке маленькую времянку, сарай для материалов и вырыть колодец — вода здесь была недалеко.

Летом пятьдесят девятого он нанял плотников, «опытных и знающих своё дело», как отрекомендовал ему бригаду из четверых человек его сослуживец. Лес был уже завезён, фундамент заложен, оставалось приступить к кладке сруба. Он показал своим работникам участок и в понедельник в двенадцать часов заехал на служебной машине глянуть, как началась работа. К его удивлению, работать никто не начинал. Мужики сидели на брёвнах, курили самокрутки с махоркой.

— Мужики, а где ваш инструмент? — спросил недоуменно Иван. — Задаток я вам дал, может, ещё чего надо?

— Мил человек, дело не в задатке! — ответил рябоватый с прокуренными усами. — Во передний день работать не положено! Надоть усё разглядеть, размерко- вать… Иде север, иде юг… Каков матриал да скольки венцов ляжить… Понедельник сёння, день тяжкий. Сёння починать никак нельзя — первый венец должен лечь под охотку! Ты бы привёз нам водочки да закусь какой? А завтря и почнём с Богом — не сумлявайсь, мы дело знаем!

Иван поехал за водкой. Если это самые знающие, то какие же плотники- середнячки? Да ведь сослуживец сказал, что сейчас, летом, все на шабашке и днём с огнём плотников не сыщешь.

С этого дня так и повелось. В обед Паша везла им сваренный горячий борщ, второе да обязательно водку: «Иначе работа не пойдёть!»

Стволы для сруба плотники обтёсывали вручную, большими острыми топорами, и Санька любил смотреть, как из-под блестящего лезвия отслаивалась щепа, пахнущая смолой.

«Г.ых! Г. ых!» — вылетало из прокуренных лёгких при каждом ударе топора. Потом плотники усаживались на оструганные брёвна, сворачивали самокрутки, вели ленивый разговор, поглядывая на небо.

— Чёй-то дождичек, поди, собирается?

— Не, не буить!

— Вон энтот-то комель, поди, толщей энтого. Сюда не ляжить!

— Коль подтешем, то и ляжить, куды он денетси!

— Мыкола, а можа, по соточке? Чёй-то нутро больно печёть — точно к непогоде!

Они доставали гранёный стаканчик-мерку, отмеряли по «соточке», переливая в железные кружки, закусывали огурцом, затем снова курили, и после обеда работа практически сворачивалась.

Иван планировал до осени закончить строительство, но с такими темпами вряд ли на это можно было рассчитывать. Несколько раз он ругался с мужиками, но обнаружилось, что это дело бесполезное. Казалось, в них заложено то, чего не может изменить никакое стихийное бедствие, — ругань для них — это норма жизни, любые доводы разбивались о незыблемую твердь, об какую-то им одним известную внутреннюю философию, сводившуюся к словам: спешить некуда, дело — не спешное, чем медленнее — тем надёжнее. А вот водочка в тенёчке, табачок да неспешный разговорчик — это наше! Тут, брат, нас не замай!

— Паша! Это невозможно! — кипятился Иван. — За целый день они положили один венец! Каждый день глотают водку!

— Так выгони их, в конце концов!

— Уже искал новых, никого нет! Хорошие плотники сейчас в цене.

— А разве у тебя не такие работнички были? С той лишь разницей, что когда ты появлялся, они бутылки прятали, боялись!

— Да, но тут они — хозяева положения!

..Своё пятидесятилетие Иван отметил дома, на Почтовой, в кругу семьи. Гостей они решили пригласить следующим летом, чтобы в новом доме отметить разом и новоселье, и юбилей. Уже заранее составили список, куда вошли Троепольский, Евсигнеевы, Мильманы, Зиночка, Володя, Лёня.

С большими натугами к осени возвели стропила под крышу. Иван нанял кровельщиков и облицовщиков, навсегда распрощавшись с «гопниками». Но сослуживцу своему попенял: «Кого ты мне подсунул? Всяких видал, но таких лодырей и выпивох — впервые!» На что тот ответил: «А где ты, Петрович, найдёшь непьющих? Но дело-то они своё знают!»

В середине мая шестидесятого были закончены последние отделочные работы, побелены стенки и семья переехала в собственный дом. Пашины глаза сияли от счастья. Когда убрали строительный мусор, Иван приступил к планировке сада. Ещё прошлой весной, при активном участии Саньки, он посадил десять вишнёвых деревьев, два десятка яблонь и слив, в палисаднике перед домом высадил три берёзы и сирень.

С улицы дом огородили штакетником, и зелёные ворота с калиткой получились не хуже, чем когда-то были у отца, Ивана Степановича. Майским погожим выходным днём Паша стояла во дворике возле небольшой аккуратной времянки и, подняв голову, смотрела на крышу, крытую шифером:

— Ой, да что ж она такая высокая вышла, да скаты больно крутые! Как же туда забраться, если что?

Иван стоял неподалёку с лопатой, он вздохнул, вытирая мокрый лоб:

— Да вот же! Великие специалисты строили! Когда я приехал, посмотрел, говорю: высоковато! А они мне: «А ничего, Петрович! Может, ещё комнату под крышей организуешь!» Жалею, что не заставил переделать! Теперь залезть туда будет проблема.

В этом году кроме новоселья и юбилея назрело ещё одно немаловажное событие: Санька заканчивал семилетку. Настало время пареньку планировать свою жизнь. Паша знала, что все мальчишки класса, где учился её сын, договорились поступать в техникумы в Воронеже.

«Вот и второй соколик улетает со двора! Да уж больно рано!» — думала мать. Она уже забыла, как сама маленькой девочкой оставила родителей, чтобы учиться в Борисоглебске. В феврале Саньке исполнилось четырнадцать. К выпускным экзаменам Паша выбрала в Аннинском универмаге костюм: тёмно-коричневый, с еле заметной полоской. Она повесила его в шкаф на плечики, решив преподнести подарок к первому экзамену. Сын, укрывшись во времянке, зубрил учебники.

… Этой необычайно тёплой весной справляли новоселье ещё два члена семьи, о существовании которых никто не догадывался. Амелия и Розенфильда носились по светлым просторным комнатам нового дома, заглядывая во все уголки и удивляясь необычайно широким окнам, несвойственным для русской избы.

— Смотри, Амелия, а вот эта детская комнатка получилась небольшой. Но для одной Оли вполне хватит.

— Да, подруга, скоро нам предстоит расставание — я не сомневаюсь, что Саня поступит. У него по математике и русскому одни пятёрки.

— Ничего, летом будем встречаться. Вот скоро и старший должен подъехать со своим «эскортом» из Питера. А как тебе школа Аннинская? Учителей Курлакской школы ты расхваливала.

— О, тут один математик Клим чего стоит! Ты бы его видела! У них директор Климов, а этот Клим Николаевич. В классе при нём тихо, муха не пролетит! Из военных. Ходит всегда в тёмно-зелёном кителе с подшитым белым воротничком, наглухо застёгнутом, в галифе, сапогах. Короткие рыжие волосы вьются, как у негра. глаза светло-голубые. Имеет привычку пальцы правой руки держать у груди, между пуговицами. А ты бы видела его взгляд!

— Амелия, по-моему, ты влюбилась в него!

— А что, в него и влюбиться можно. Стройный, подтянутый, всегда пахнет от него «Красной Москвой» вперемешку с приятным табаком. Но дети боятся его. он так может отчитать перед классом, что потом все смеются над провинившимся, — и всё это не повышая голоса, спокойно, с улыбочкой. Как-то вызывает к доске Гришина, которого все в классе зовут Гриней, и предлагает ему разложить алгебраическое выражение. Смотрит на то, что Гриня пишет мелом, и говорит, медленно растягивая слова: «Мудрейший из мудрейших, уважаемый Гусейн- Гуслия из Багдада, и что же Вы нам пишете, предлагая свою версию алгебры? Вы только смотрите, у нас сейчас рождаются новые законы математики!»

В классе — тишина. Если подскажешь или засмеёшься, то непременно окажешься у доски и будешь допрошен с пристрастием. Поэтому все сидят, зажав рты, сдерживаясь, чтобы не засмеяться.

Да нет, учителя здесь прекрасные, взять хотя бы Елену Петровну, преподавателя немецкого языка, или её мужа — учителя географии. Надежда Васильевна, химичка, предмет свой знает, но настолько добродушна, что дети занимаются на её уроках чем угодно. Недавно грозди сирени обмакивали в чернильницы и бросались ими. Когда она вернулась после пятиминутной отлучки, то не могла понять, почему лица у всех перепачканы. Тут все стали проситься в туалет, чтобы помыться, и она, вместо приличной разборки, разрешила ученикам привести себя в порядок. Поэтому у Саньки по химии единственная четвёрка. А как у Оли дела?

— Ты же видишь, отец сильно балует её. Как говорят — любой каприз! Вечером она не хочет ложиться спать, возится со своими фантиками, разложенными по коробкам, допоздна, на все уговоры не поддаётся, а утром отец подолгу будит её. Он просто садится на кровать и уговаривает её: «Олюшка, ну вставай! Солнышко уже давно встало, и ты, солнышко, должна вставать!» А она — ни в какую! Заторможенная девочка.

— Как ты думаешь, может, это последствия Пашиной травмы во время беременности?

— Отклонения от нормы в здоровье я у неё не нахожу, хотя в детстве она часто болела. Главная травма в сознании самих родителей — комплекс «вины», которой на самом деле нет; и Паша, и Иван ежедневно дают понять дочери, что она центр вселенной, а они сами — только инструмент для выполнения её прихотей. Иван так хотел девочку! Так что Оленька вырастет примерной эгоисткой, причём у неё Пашин характер, и при болезненном себялюбии, дополненном упрямством, всходы окажутся обильными!

— Розенфильда, твой спич — настоящий экскурс в психологию, где я вечно путаюсь. А хочешь весёлую историю о том, как Санька «отметил» выпускные экзамены?

— Да уж, костюмчик я его видела, когда он вечером явился с пикника!

— Что ж, экзамены он сдал на пятёрки и, когда весь класс вместе с девочками решил отметить «первую путёвку в жизнь», надел свой костюмчик, который не снимает последнее время. Его новая любовь, Галя Тютина, ничего не сказала нашему герою по поводу обновки, но смотрела долгим взглядом: костюм делает юношу взрослее… Видела бы ты, как в один из майских вечеров наш юноша возвращался домой после того, как проводил Галю! Он буквально парил над землёй, он не видел ничего вокруг, а в его голове царил хаос: нейроны не успевали переправлять импульсы по назначению. В этот вечер он впервые поцеловал Галю.

Как мучительно долго он держал её руку в своей, как осторожно прикасался лицом к её волосам, вдыхая их аромат. Они сидели на брёвнах, сброшенных возле железнодорожной станции, не в силах произнести хотя бы одно слово. Тайна Создателя сковала их речь, но язык весенних запахов, язык тёплых ладоней и трепещущих уст — стал для обоих потрясением.

Сначала он коснулся губами её щеки — и тут она повернулась, и губы их соединились легко — ведь они оба давно ждали этого момента. Он долго пил её уста, как пчела, севшая на цветок, богатый нектаром, и по телу его бежали неведомые раньше волны, и он купался в них, забыв себя.

Можешь представить: утром он проснулся совсем другим человеком, а Паша приняла его рассеянность за озабоченность перед последним экзаменом.

— Амелия, если ты меня называешь психологом, то тебе впору писать романы! Кстати, ты отправила последний наш совместный отчёт?

— Да, конечно! Но ты ещё не дослушала историю с костюмчиком. Инициатором мероприятия выступал Юра Павлихин. Он на год всех старше, да и комплекция впечатляющая — выглядит на все двадцать. Ему-то и отпустила продавщица в продмаге десять бутылок «Рябины на коньяке» — тридцатидвухградусной настойки — на десятерых юношей и пятерых девушек. Устроились они на лесной поляне, рядом с поваленными деревьями. Первый тост провозгласил Павлихин — за окончание семилетки. Саньке жидкость на вкус понравилась — раньше он не пил крепкого, это был его первый опыт… Все вдруг стали громко смеяться, кричать и обниматься. Саньке казалось, что он смотрит цветной фильм, где краски с каждой минутой сгущаются, становится резче контрастность. Но вот краски начинают меркнуть, потухать и затем превращаются в чёрно-белые сумерки. Он не помнит, как оказался на земле, как ему стало плохо и девочки помогали подняться. Деревья стали неестественно высокими, а земля уплывала из-под ног. Хорошо хоть Галка Тютина по какой-то причине не пришла. Но костюмчик, костюмчик-то! А ведь в нём планировалась сдача экзаменов в техникуме!

Утром наш юноша долго не мог понять что с ним, но увидев висящий на верёвке постиранный костюм, вспомнил страшную сцену своего возвращения домой. Теперь, словно преступник, явившийся с повинной, он готовился предстать перед очами судей и ждал чего угодно. Он видел несколько раз отца во гневе, знал, что тот не пьёт спиртного и не переносит, как и мать, пьяных. В общем, он вышел к утреннему воскресному столу, как к эшафоту, не смея поднять глаз.

За столом не было особенного оживления, но говорили в спокойном тоне о совсем посторонних вещах. А когда отец попросил его передать ему хлеб, Санька засомневался: да в курсе ли он? Может, мама всё утаила? Они завтракали на веранде, а на верёвке, напротив застеклённой стенки, болтался его костюмчик как символ вчерашнего позора.

Быстро попив чаю, он побежал во времянку и расплакался там. За целый день ни отец, ни мать так и не вспомнили вчерашнее, и к вечеру Санька сам подошёл к отцу. Представь себе — я этого момента пропустить не могла! «Пап, — сказал отрок, — ты не думай, это получилось случайно». «Я знаю, — ответил Иван. — Знаю, что ты будешь похож на меня, а на кого же ещё?» И он обнял сына. И только потом Санька признался, что ничего не знал о градусах и что Юра уверял девчонок, что это слабенькая наливочка.

Долго он теперь будет помнить эту кудрявую «Рябину на коньяке»! Розен- фильда, а что там, у Петровича, на работе — ты же всё время летаешь к нему в кабинет и на полях бываешь, — почему нет обычного блеска в его глазах?

— Нет предмета забот, нет строительства той новой жизни, к которой он стремился. Всё спускается сверху в планах — что сеять, когда сеять, каким культурам отдать приоритет. Агрономия как наука — конёк Ивана — никого не интересует! Он с предложениями, а ему — сиди и не высовывайся, не твоего ума дело. Откуда же будет блеск? Он простой исполнитель, как и те, кто меньше всего искушены в своей специальности, но сумели приблизиться к «кому нужно», и их голос слышнее. Мне кажется, что он уже весь вот на этом маленьком клочке своей земли, где волен делать всё на своё усмотрение. Сад и огород дома — вот что утешает его, а гореть на работе он перестал!

— Розенфильда, а что же дальше-то будет с такими, как он? Получается, они стране не нужны? Но без таких — земля в России умрёт, а без земли Россия — не держава. Что же станет с державой?

— Ничего особенного! Я говорила, что тебе нужно подтянуться в истории. Россия, как и многие империи до неё, умрёт! Умрёт, чтобы вновь восстать из пепла обновлённой и более сильной. Советскую экономику потихоньку разваливает непроизводительный труд, как это было в иных пределах, в более ранние времена. В России земля всегда была ахиллесовой пятой, и восстанавливать земельный уклад и отношение к земле как к собственности и источнику дохода ей придётся долго и мучительно. Пройдёт несколько поколений, и, может быть, только Санькины внуки заимеют право сказать: «Моя земля!» А пока земелька принадлежит всем — и никому, поэтому ждать от неё милости не приходится!

Глава 30. ОДИН В ПОЛЕ ВОИН

В новом доме полным ходом шла подготовка к новоселью и юбилею. Столы накрыли прямо в саду, доски, уложенные на табуретки, заменили лавки. Иван беспокоился: приедут ли Троепольский, Евсигнеев? Ему очень хотелось, чтобы лучшие друзья сегодня были рядом.

В этот июньский солнечный день ворота в доме были открыты, и Паша, в нарядном платье в горошек, готовилась встречать гостей. Зиночка, Аня и Лёня приехали на день раньше, чтобы помочь хозяйке.

Первым приехал на служебном газике с водителем Володя. Он обнял сестру:

— А ты, Пашуня, всё молодеешь!

Сам он ещё больше облысел, обзавёлся животиком. Во всём его облике появилось что-то барственное, уверенный взгляд голубых глаз выдавал привычку повелевать — в этом году его поставили первым секретарём Верхне-Хавского района. Паше почему-то вспомнилось, как она в дождь несла маленького Володечку, как упала с ним на руках с обрыва. Теперь это был матёрый мужчина, и в нём чувствовались ум и сила.

— Володя, а что же ты один? Где Лидочка?

Лицо брата помрачнело.

— Лидочка болеет. Ты понимаешь, как родила Славика, так пошли осложнения. Даже в жаркую погоду — замерзает. Возил её в Воронеж, к профессорам. Врачи ничего не могут сказать конкретного. Сейчас вызвали Раису Павловну, её мать, чтобы занималась ребятами.

Вышел и Иван к воротам.

— А вот это — поздравление от Лидочки! Велела передать лично юбиляру!

Володя достал из машины огромную охапку полевых цветов, которые любил Иван. Тем временем водитель носил на веранду продукты: свежую баранину, гусей, уток, мешки с овощами.

— А это мои скромные приношения к трапезе! Твой агроном, поди, живность ещё не разводит? — хитро прищурившись, говорил Володя Паше. — А у меня в районе её полно!

— Слушай, Володя, а на станцию мы можем подскочить? Мильманов надо забрать с поезда, — попросил Иван.

— О чём речь! Поехали!

Пока Иван с Володей были на вокзале, подъехал ещё один газик, на этот раз в нём сидели первый секретарь Усманского райкома Николай Александрович Ев- сигнеев с женой Серафимой и примкнувший к ним писатель Гавриил Троеполь- ский. Цветы и подарки Паша складывала на веранде, среди них она увидела трёхтомник Шолохова, которого любил Иван, и книги Троепольского, подписанные им самим.

Коля Евсигнеев был как всегда в полувоенном френче и с мундштуком в зубах: не успел выйти из машины, как прикурил сигарету.

— Сима! Что ж это такое! Ты совсем не бережёшь мужа! — шутливо говорила Паша, обнимая гостей.

— А! Бесполезно! Коля уже и есть перестал, одним табаком сыт.

Худощавый, подтянутый, среднего роста, Евсигнеев всегда носил на лице тонкую улыбку, он непрестанно усмехался, шутил, любил подначивать близких, и Сима уверяла, что он и на работе такой же — всё шутит. Рядом с ним Троеполь- ский смотрелся как человек сугубо гражданский — сразу было видно, что он никогда не носил формы. Паша отметила, что Гаврюша постарел с тех пор, как они виделись в Комсомольце, стал больше сутулиться

Вернулся со станции газик с новыми гостями. Копна чёрных волос на голове Мильмана засеребрилась, он стал ещё крупнее, а Ниночка рядом с ним казалась ещё меньше. Чета привезла в подарок юбиляру полное собрание сочинений Бальзака и небольшую картину, писанную маслом на холсте.

— Вот, посмотри, может, кого-то узнаешь здесь. — сказал Давид, вручая картину юбиляру.

Среди бескрайнего простора, часть которого чернела распаханными отвалами земли, глядя вдаль, стоял одинокий человек. Вокруг — никаких строений или техники: только фигура и поле, цветущее полевыми цветами, под синим небом. Мужчина одет в длинный плащ с капюшоном, на открытой голове ветер разметал волосы… Лицом персонаж на картине схож с Иваном, и ни у кого не вызывало сомнений, что этот одиночка в поле — именно он.

— Выполнено по спецзаказу руками моего Алика! — с гордостью за сына сказал Мильман. Подошли гости, рассматривали картину, восхищались исполнением и композицией.

Когда бы ни бывал в Воронеже, Иван не мог не зайти к Мильманам — они с Пашей боготворили эту семью, — и вот, в один из приездов, Марчуков увидел картины подростка, сына Давида. Ледовое побоище на Чудском озере было исполнено в карандаше, все фигуры крестоносцев и русских ратников выписаны с необычайным тщанием.

Но более всего на Ивана произвели впечатление три акварели. На первой одинокий танцовщик с печальной маской на лице делает своё па в пространстве преломляющегося света от зеркал, его окружающих; вторая — опять же — одинокая фигура человека на площадке среди городских стен — он сидит, упираясь подбородком в вытянутые на коленях руки, и стены нависают над ним, маленьким человечком, грозя раздавить его.

На третьей картине — бредущие цепочкой по земле с трещинами солдаты. Огромное солнце висит над пустыней и смотрит, как один за другим солдаты падают, и от последнего из них остаются кости и череп, накрытый каской, а рядом с этим черепом — единственный хилый цветок, пробившийся в безжизненной пустыне, под телом человека, оказавшимся удобрением для скудной земли.

Иван потом долго размышлял — откуда в подростке такое наитие?

— Давид, как твой Алик? Художником станет?

— Да нет, это он для себя. а так — очень много читает. После музыкалки собирается в консерваторию, уже решил для себя.

— Дорогие мои! Прошу к столу! — провозгласил Иван.

Подошёл Евсигнеев, спросил улыбаясь:

— Ваня, а с работы кто-нибудь будет?

— Да нет. Ты знаешь, нет у меня в этом окружении единомышленников! А приглашать только оттого, что он в кресле начальника, я не привык.

— Я знаю, поэтому и спрашиваю. А как там у вас Крутских? Я его на своё место рекомендовал, когда уходил в Усмань.

— Проштрафился Крутских. Что-то связано с растратой денег. Теперь работает директором средней школы. Выпал человек из обоймы!

На землю перед крыльцом, где они стояли, упало несколько крупных капель дождя, порывистый ветер прошёлся по деревьям, приподнял скатерти на столе: на западе небосвод потемнел, воздух сгустился, повеяло свежей прохладой.

— Э-эх, граждане-товарищи, придётся нам срочно эвакуироваться под крышу! А ну хватайте со столов кто чего может — и на веранду, накроем в большой комнате! — скомандовал Иван, и все поспешили к столу, брали тарелки с холодцом, салаты, испечённых в духовке кур и уток, жареную свинину и колбасу, водку и вино.

Потом перенесли столы и доски — лавки. Едва успели рассесться за столом, как пошёл сильный ливень, Паша бросилась закрывать окна. И тут все ощутили, что от натопленной печи дома тепло, как под жарким солнцем.

— Что делать! — сетовал Иван, — печку на улице для таких мероприятий поставить не успел. Если нужна духовка, то приходится топить печь! Ничего, можно разоблачаться, сейчас дождь пройдет, и снова откроем окна.

Меж тем за окнами потемнело, разразилась гроза, удары грома раскатывались, казалось, над самой крышей. Оля убежала к себе в комнату и спряталась под одеяло. Отец пошёл её успокаивать. Володя улыбался Борису, своему любимому племяннику: «Почти как на войне! Ты не забыл, как я в «Комсомольце» учил тебя плавать?» Улыбаясь и балагуря, он уже махнул пару рюмок водки, не дожидаясь торжества, и пребывал в хорошем расположении духа.

Саньку допрашивал с пристрастием Евсигнеев о том, как он сдал экзамены и его планах: «Ну, а ты, школьник, знаешь, к примеру, как отличить многочлен от одночлена? Ну, раз пятёрка по матерной-матике, тоды ой!» И тут же отреагировала его жена Сима, черноокая красавица в теле: «Коля, ну разве можно с ребёнком так?» «Какой он тебе ребёнок! Он вот-вот в город уедет и будет там жить как настоящий мужик, грызя гранит науки. Да, Санька? Кем будешь-то?»

Аня тихо разговаривала с Зиночкой: «Ну, как ты, Зинуля? Слышала, нашёлся твой муж.» «Нашёлся, в Ленинграде живёт, у него новая семья. Извинялся, просил дать возможность глянуть на Славку. Думаю, незачем травмировать ребёнка. Он думает, что его отец погиб на войне. Вот подрастёт, тогда и узнает, кто его отец.» «Где он у тебя?» «В лётное училище поступил в этом году».

Наконец все уселись, раскаты грома стали тише, и с рюмкой в руке поднялся хозяин дома:

— Дорогие мои друзья! Я рад, что вы нашли в себе силы и время приехать и что мы собрались под крышей нашего нового дома. Не хватает за этим столом погибшего Гаврюши Стукова, моих погибших старших братьев. Жалею, что здесь нет наших родителей, к сожалению, мы лишены возможности видеться с ними часто, и это неправильно! Предлагаю первый тост за них, за ныне здравствующих родителей!

Все выпили и дружно застучали вилками. Дождь кончился так же быстро, как и начался. Паша открыла окна, и в комнату ворвался свежий, насыщенный озоном воздух вместе с пением птиц.

Поднялся Троепольский с рюмкой в руке, толстые жёлтые линзы его очков сверкнули в свете электрических лампочек:

— Я позволю себе первым высказаться, на правах старого друга. Мы с Ваней ещё мальчишками учились вместе в Ежовке, усваивая азы агрономии, селекции растений. Усидчивыми нас тогда назвать нельзя было: мы сами переживали растительный период жизни — были сами ещё растениями, и это понятно. Но была у Вани одна отличительная черта среди всех мальчишек — ещё тогда он стремился всем помочь, с открытой душой относился ко всем без исключения. Он и сейчас такой же, наша сложная жизнь его не изменила. Ну, и его улыбка. Разве кто-нибудь так может улыбаться? Я хочу выпить за его половину века, за эту честную душу, за его романтическую натуру, наконец, за этот новый дом и его хозяйку, Пашу!

За столом зааплодировали, затем все дружно выпили и принялись закусывать. Тосты говорили Евсигнеев и Володя, старший сын Боря и Паша, Зиночка и Аня. Среди общей многоголосицы чей-то женский голос, обращаясь к Ивану, стал просить: «Ваня, прочитай "Слушай"!» Другие кричали «Тихо!» так, что в комнате стало неимоверно шумно.

Иван отложил вилку и рукой обнял спинку стула. Глаза его устремились куда- то поверх собравшихся, и он начал тихо, постепенно наращивая звучание:

Как дело измены, как совесть тирана,

Осенняя ночка темна.

Темней этой ночи, встаёт из тумана

Видением мрачным тюрьма…

Все присутствующие не раз слышали эту декламацию, но и сейчас они затихли, вновь и вновь сопереживая страданиям узников, осуждённых за народное дело.

Кругом часовые шагают лениво,

В ночной тишине то и знай,

Как стон, раздаётся протяжно, тоскливо:

«Слу…шай! Слу…шай!..»

Слово «слушай» пропевалось, как и сказано в тексте — протяжно, так, как это делали на самом деле часовые, боявшиеся уснуть на своём посту.

Здесь штык или пуля, там — воля святая!

Эх, тёмная ночь, выручай!..

Будь хоть одна ты защитницей нашей!

«Слу…шай! Слу…шай!..»

— поднимая голос, восклицал Иван и продолжал читать дальше так, что у присутствующих пробегали мурашки по телу.

Затем наступило время романса. В этот день Паша с Иваном превзошли себя: голос Паши, высокий и чистый, в страстном порыве одолевал пространства зелёной улицы, умытой дождём, а Иван вторил ему мягким баритоном. У Зиночки и Ани не было слуха, они подпевали, обнявшись, вытирая платочками слёзы. Володя, выпивший лишку, тоже заплакал, когда пели «Белую акацию». Боря старался подпевать, а Санька, замерев, вслушивался в печальные слова о прошедшей любви, о которой напоминает дивный запах цветущей акации. Один Лёня, как Саваоф, сидел, сложа на груди руки, приподняв одну бровь. Он никогда не пел, но взгляд его туманился, когда его брат исполнял с Пашей романсы.

Паша всегда будет вспоминать это первое лето, проведённое в собственном доме. Она трудилась в саду и огороде, с превеликим удовольствием полола грядки, помогала мужу сажать деревья. Но неожиданно разболелась повреждённая нога, боль отдавала в бедро, стало тяжело наступать на ногу. Пришлось идти в больницу. Там она познакомилась с главным врачом, Ядыкиной Людмилой Григорьевной, и та неожиданно предложила ей работу. Она сказала, что знает её мужа, что он очень достойный человек и что ему райком поручил заняться строительством новой больницы. Паша от удивления только разводила руками.

— Ваня! Что же ты молчишь, оказывается, ты у нас строитель? — спросила она дома мужа.

— Пашуня, я не успел тебе сказать, да и дело ещё не вполне решённое. На партийном бюро сельхозуправления присутствовал первый секретарь райисполкома. Когда я выступил с информацией о том, что местной больницы не хватает разросшемуся посёлку, он сказал: «Вот и поручим это дело Марчукову! Пусть для начала выберет место хорошее, потом мы рассмотрим конкретный проект и выделим под него средства. Жалобы от населения на тесноту в больнице поступают и в райком».

— А мне предложили работу в больнице. Оказывается, тебя там хорошо знают!

— Ну да — пришлось побеседовать и с заведущей, Ядыкиной.

— Надо мне идти на работу, Ваня. Вот подлечусь, отвезу Саню в техникум, Олечка целый день в школе, а я — буду одна куковать? Как ты считаешь?

— Как для тебя лучше, так и поступай. От нас больница недалеко, да и новое место я присмотрел ещё ближе. От нас — через дорогу, в сосновом лесу. Очень живописное место!

* * *

В конце августа шестидесятого года Паша с Санькой сошли с поезда на Воронежском вокзале. Паша держала в руке новенький чемодан с вещами сына — старый, с которым Паша ездила в медучилище в Усмани, сын забраковал.

Было жарко, и, двигаясь, к трамвайной остановке, они задержались рядом с полной женщиной в белом халате. Она манипулировала своими большими руками с крохотными краниками под стеклянными колбами — две из них с разного цвета сиропом, третья — с газированной холодной водой. Газировка с вишнёвым сиропом для сельских жителей казалась волшебным напитком. Мимо ящика с мороженым «Эскимо» Санька тоже не мог пройти. Пока ждали трамвая, будущий абитуриент съел две порции и с тоской снова смотрел на ящик. Паша разволновалась:

— Саня, хватит! Не дай бог заболеешь перед экзаменами!

«Саня, хватит!», «Саня, тебе нельзя, у тебя гланды!» — эти слова мальчишка слышал каждый раз, когда они приезжали в Воронеж, и по возвращении домой ему снились сны, в которых он становился обладателем целого ящика мороженого…

От вокзала им надо было проехать три остановки до кинотеатра «Луч», а дальше — пять минут пешком до улицы Свободы. Паша всегда первым делом заезжала к Зиночке, которую любила как родную. Все эти годы после войны Зиночка проработала в тресте молочной промышленности и считалась незаменимым специалистом. Так и жила она в однокомнатной квартирке со Славой, а теперь единственный сын уехал в Саранск и учится на лётчика. Жорж демобилизовался, приехал с Дальнего Востока с женой и двумя детьми. Сердобольная Зиночка поселила брата у себя в комнате, а сама стала спать на кухне. И это продолжается уже три года, но она не теряет присутствия духа: «Ну что же им — жить на улице? Я всё равно по командировкам мотаюсь по области, а детям Жоржа и уроки надо готовить где-то…» Паша не могла взять в толк, почему полковника дальней авиации, участника войны, награждённого тремя орденами Красной Звезды и орденом Красного Знамени, не могут обеспечить квартирой? Нет, Паша не была против Жоржа, но его Галину она на дух не переносила. Галка превратилась в Галину Павловну, женщину решительную, властную, не терпящую никаких возражений. Было время, когда Георгий, застав свою жену с другим, выгнал её, но спустя годы, жалея детей, он простил ей вероломство. Теперь Галка платила Жоржу за его всепрощенческий характер «заботой» о его здоровье, которая выглядела своеобразно. «Жорж! — кричала она, по-вологодски выделяя звук «о», — твоя кашка готова!» «Галочка, а может, мясца кусочек, если есть?» «Нет, мясо тебе нельзя, у тебя стенокардия! Ты лекарство принял? Гречка и стакан молока! На сегодня — всё!» — решительно отрезала бывшая официантка, и бывший боевой полковник покорно глотал пилюлю и питался кашкой. Отсутствие образования не мешало выглядеть Галине импозантно — она красила губы и брови, кожа её была тонкой и белой, но со временем её плечи стали излишне мощны, шея раздалась, появился второй подбородок. Вся она, с приподнятыми в локтях руками и выставленной вперёд грудью, походила на Минотавра, изготовившегося к прыжку и испускающего искры из глаз. Дети боялись её трубного голоса. Сын Олег без матери уроков не делал. Галина Павловна стояла за спиной и при малейшей ошибке вырывала лист из тетради, заставляя переписывать снова. Недоучившись сама до седьмого класса, она решила восполнить этот пробел в своих детях.

Паше совсем не хотелось встречаться с этой особой, но Зиночку и Жоржа ей повидать было необходимо. Ночевать они будут сегодня у Мильманов, а на Свободе только посидят часик.

— Сань, а ты помнишь, как Галина Павловна тебя хлебные корки есть заставляла?

Сын молча кивнул головой и снова стал смотреть в окно вагона.

Три года назад они обедали на кухне у Зиночки, и Санька рядом со своей тарелкой положил хлебную корку. Он почему-то не ел корки.

— Кто это у нас хлеб не доедает? — неожиданно раздался над его ухом громкий напористый голос Галины Павловны.

Санька зажал корку в кулак, и когда грозная тётя Галя отвернулась, засунул её в карман курточки. К концу обеда у него их набралось несколько…

На улице Свободы дома оказался только Георгий. Зиночка уехала в срочную командировку, а Галина с Олегом ушли в магазин. Жорж выглядел неважно: его короткие белые волосы заметно поредели, посиневшие губы на бледном лице говорили Паше о том, что бывшего боевого лётчика мучают спазмы сосудов. А ведь каким красавцем был! Перед немцем не спасовал, а этой официантке — сдался! Паша знала, что несколько раз по вызову приезжала скорая помощь и полковника увозили в больницу. Жорж предложил чаю, но Паша заторопилась. Уже перед дверью, уходя, она повернулась к нему, взяла за руку:

— Жорж, что происходит? Почему ты всё так близко принимаешь к сердцу?

— Ты же слышала, как она орёт на моих детей! Мне стыдно перед Зиночкой! Она приютила нас, а всем командует эта баба, как будто у себя дома! Но вот-вот обещают квартиру.

Через час мать с сыном уже были на Студенческой улице, У Мильманов. Здесь их встретили с распростёртыми объятиями.

На следующий день Паша с Санькой поехали в радиотехникум. На перекрёстке четырёх несчастий — улиц Плехановской и Донбасской, где приютились и мирно добрососедствовали военкомат и загс, больница и тюрьма, Паша проводила глазами стены, в которых она промучилась два с половиной месяца. Надо обязательно на обратном пути заехать, навестить врачей… Работают ли они ещё?

Техникум располагался напротив известного на всю страну завода имени Коминтерна. Жёлтое здание с белыми колоннами пряталось за густыми зарослями акаций. Паша отправила сына переписывать расписание экзаменов, а сама стала изучать на стенде объявления о сдаче комнат студентам. Рядом пожилая дородная женщина с добрым лицом приклеивала на свободное место листок с адресом. Какой-то шелест прошёл над ухом Паши, и она даже обернулась, словно кто-то невидимый шепнул ей: «Доверься ей! Это хороший человек.»

— Извините, Вы сдаёте комнату? — обратилась Паша к своей соседке.

— Да, и очень недалеко! Всего лишь одна остановка трамвая и пять минут пешком, — приветливо ответила женщина.

Через минуту они познакомились, и Паша решила пройтись с Анастасией Петровной посмотреть её комнату в частном секторе. Быстро ходить её новая знакомая не могла, и за то время, пока они добирались, Паша узнала, что живут они с мужем вдвоём, детей никогда у них не было, на постой предпочитают брать мальчишек — с ними проще. Во время войны Лука Антонович, муж Анастасии, работал на оборонном заводе, а теперь на пенсии… Дом на улице Байдукова, утопающий в зелени, показался Паше вполне подходящим. Окна светлой комнатки выходили в старый сад.

Паша объяснила, что собирается пожить с сыном, пока он сдаёт экзамены, и в ответ получила согласие. Оставалось съездить за чемоданом к Мильманам.

Две недели прошли незаметно, сын сдал экзамены на пятёрки и был принят. Все волнения остались позади — Паша не стала дежурить под дверями аудитории, как это делали многие родители, она предпочла помочь по хозяйству Анастасии Петровне. Лука Антонович — большой грузный мужчина — страдал болезнью ног, сад и огород полностью лежали на плечах его жены.

Настало время отправляться домой. Пашу провожал сын. Она смотрела на него и вспоминала себя, малявку, вынужденную жить без родителей, чтобы учиться. Саня был похож на неё — те же голубые глаза, тёмные, чуть выгоревшие за лето волосы. Вот только ямочка на подбородке — Ванина. Кажется, ничуть не смущён, что остаётся один в большом городе, и даже наоборот, Паша чувствовала, как он стремился к этому — остаться вольным, без родительской опеки. Но она знала по себе, как быстро потянет его под родительский кров, как станет он скучать по дому.

Они стояли у вагона. Паша, незаметно смахнув слезинку, взяла из рук сына сумку с городской провизией для дома:

— Ну вот, сынок, ты и начинаешь свою жизнь. Успехов тебе! Пиши почаще, мы будем волноваться за тебя.

— Хорошо, мама! Ты знаешь, Стасик Крутских из моего класса, что вместе со мной сдавал экзамены, наверное, будет жить вместе со мной. Он тоже поступил, а Анастасия Петровна сказала, что возьмёт второго мальчика. Так я предложил ему.

— Что ж, вдвоём веселее, будете помогать друг другу. Я знаю его родителей. Отец был вторым секретарём в Анне, а сейчас работает директором десятилетки. Ну, давай прощаться!

Паша смотрела из вагона на перрон, где стоял её ребёнок, и вспоминала ту жуткую февральскую метель и стаю волков, несущихся по их следу.

Она разревелась, когда фигурка сына с прощально поднятой рукой стала удаляться.

* * *

— Кто это шевелит здесь занавески морозным воздухом? Амелия! Неужели ты?

— А ты как думала? Вот решила слетать на часок, поболтать с подружкой. Одной целыми днями — скука смертная. Ну, рассказывай, что тут у тебя?

— Да ничего хорошего! Вернее, сами люди — хорошие, но жизнь складывается не для них… Ныне другие преуспевают — те, кто приспосабливаются. Иван — идеалист. Он целыми днями переживает по поводу идиотских директив. Теперь, когда Хрущёв слетал в Америку, все хозяйства должны сажать «королеву полей» кукурузу! А ещё генсек ввёл налог на домашнюю скотину и фруктовые деревья. Народ принялся вырубать яблони и резать домашний скот. Иван всё близко принимает к сердцу. Он может восторгаться вместе со всеми первым космонавтом, запущенным в космос его Родиной, а вечером забивает себе голову мыслями о земле, до которой никому нет дела. Что ж поделаешь: на его Родине не могут одновременно смотреть и в небо, и под ноги.

В общем, состояние духа нашего мужа скверное, недаром вновь стали одолевать Марчукова болезни. Осенью заболел пневмонией, с высокой температурой. Положили в больницу. Когда он лежал там, Паша получила в один день две телеграммы — по поводу смерти её отца и смерти Лиды, жены Володи. Вот, поди ж ты! Умерли в один день! Паша отправилась хоронить отца, вернулась — и опять к кровати мужа. В этом смысле ей легче — она работает в больнице. А новую больницу уже вовсю строят, в том месте, которое выбирал Иван. Паша выходила Ивана, потом поехала поддержать брата. Тот принялся пить, никого к себе не подпускает, кроме сестры. Вот такие дела, подруга моя! А как твоя жизнь, городская?

— Да она городская полдня, пока мой студент учится. А потом начинается хуже сельской. Ну и райончик выбрала Паша! А Саньке — всё до фени! Паше приглянулись сад и зелень вокруг, а запашок она отнесла за счёт навоза, лежащего на грядках у Анастасии. На самом деле по Рабочему проспекту течёт открытый сброс городских вод. Эту мутную речку, протекающую в канаве, поросшей лопухами, — поэтому её и не видно! — местные зовут «Вонючкой». Через «Вонючку», напротив пересекающих улиц, названных в честь героев-лётчиков — Белякова, Байдукова, Водопьянова, Чкалова, перекинуты мостики. Так вот, наш дом как раз на углу улицы Байдукова и Рабочего проспекта. Так что полная идиллия! Ты у нас увлекаешься историей. По названиям улиц ты можешь сложить себе представление.

Например, Рабочий проспект выходит на улицу Плехановскую, к заводу имени Коминтерна.

— Ну, а как наш студент?

— Ой, Розенфильда! Спокойной жизни с ним нет и не предвидится! Снова влюблён, но без взаимности. Особа старше его на три года и попросту играет с ним. Он понимает это и ударился в спорт. Из спортзала не вылезает. Бокс и баскетбол. Юрий Андреевич Касьянов, мастер спорта, его тренер по боксу, во время отработки удара «двойки» с защитой врезал ему «лапой» по глазу, чтоб держал защиту, — ходил с синяком, но тренировки не бросил. Но всё-таки позже бокс оставил — ради баскетбола. Вольяно, маленький толстый армянин, — даже непонятно, как он сам когда-то играл в баскетбол, — ему: «Ну, Марчуков, ты и пижон! И отец твой был пижоном! Что ты водишься, отдай пас, наконец!» После тренировки Саня подошёл к тренеру: «А вот насчёт моего отца — это вы зря. Вы не знаете моего отца!» Тренер смутился: «Так это цитата из книги, мил человек!» «Но эта цитата не про моего отца!» — отрезал он.

Приходят после тренировки домой поздно, голодные, таскают с тарелки у бабы Насти оладьи, блины. в общем, что попадётся. Она делает вид, что не замечает, и даже специально стала оставлять на столе еду.

— А с учёбой у него как?

— Первый курс учился на пятёрки. Потом спорт, соревнования. Появились четвёрки и даже тройки. Не лежит у него душа к радиотехнике! Хотя по передатчикам у него стоит пять. Но там преподаватель — Марк Израилевич Шапиро, доцент. У того только три оценки — кол, двойка и пятёрка. За первые занятия в группе выставлял по двадцать двоек. Ты бы его видела! Низенький, толстый, лысый. Но как он ходит! В аудиторию буквально влетает, ещё от двери швыряет журнал группы на стол, а сам к доске, мелок уже в руках, записывает тему: «Передатчик по схеме Шеббеля». А пальцы у него на правой руке изуродованы, видимо от рождения. Знаешь, как сардельки такие бывают, перевязанные тугим шпагатом, и там где перевязано — там кожа у самой кости. Так он этими пальцами начинает писать на доске с такой скоростью, что трудно за ним успеть. Но надо! Потому что он никого не ждёт, а спросит потом всё, что давал. Одарённый человек, ездил с делегацией в Японию. Ещё, пожалуй, у Сани любимый предмет — история. Её читает «Филин» — так они зовут преподавателя за крючковатый нос и жёлтые глаза. и ещё — у него немыслимые вихры на голове, закрученные в разные стороны и не поддающиеся расчёске. Его глухой, неторопливый, надтреснутый бас завораживает слушателей. Впечатление — как будто он сам стоит рядом с эшафотом, на который заводят Емельку Пугачёва. Тебе, Розенфильда, крайне интересно было бы взглянуть на этого человека!

— Ну, а как же с литературой, за которую Саньку когда-то хвалили?

— Практически никак! Здесь ему не повезло. «Фифочка» — их руководитель группы — особа крайне поверхностная, её больше занимает, как одеваются её студенты, чем то, о чём они думают. «Ах, Марчуков! Какая у тебя сегодня рубашка! Прямо под цвет твоих глаз! А брюки опять не глажены!» Она считает себя ответственной за внешний вид каждого, а также уверена, что обладает непревзойдённым вкусом, она приторна, манерна и неестественна. Санька терпеть её не может, а вместе с ней и её предметы — русский и литературу. А ещё — он пишет, как слышит, и потому делает кучу ошибок. У него патологическое неприятие правил правописания, он просто не желает их запоминать. Поэтому по сочинениям у него одни тройки. А книги читать перестал совершенно!

— Так чем же он занят в свободное время кроме спорта? Ты не забыла, что тебе через годик надо представить полный отчёт об этом мальчишке Создателю?

— Не забыла! И с ужасом наблюдаю, куда несёт этого пострела неожиданно обретённая вольница! Этим летом я с трудом спасла его от неминуемой гибели!..

— А ты мне всё про учёбу! Лучше рассказывай, как в нашем мальчике скалит зубки зверёныш. Что, попал в стаю?

— Да! Практически в каждом районе города своя стая или их несколько. У всех есть главари, и все воюют за верховодство. И вот, скажи ты на милость, что движет этим подростковым «зверинцем»? На танцплощадке завода имени Коминтерна можно увидеть кучку плотно сбитых парней, среди которых особенно широкими плечами выделяются два брата-близнеца Мещеряковы — Колька и Славка. Они «авторитеты» района, и остальные ребята стараются походить на них, девчонки шепчутся между собой, показывая пальцами на братьев: «Вон Близнецы!» Каждая из девчонок мечтает заиметь такого парня, которого все боятся или уважают, — они инстинктивно тянутся к лидерам, молодым сильным самцам. Колька появился на свет на несколько минут раньше брата и пытается руководить им, на этой почве у них возникают драки, бьются до крови, ни один не уступит другому, пока не вмешается отец. Но если они становятся плечом к плечу — мало кто отважится потягаться с ними. Иногда они со своей бандой совершают вылазки на танцплощадки в центр города, в «Дзержинку» — парк имени Дзержинского — или «Карлуху» — на улице Карла Маркса. Здесь оркестры живой музыки на уровень выше, вживую исполняют джазовую классику: «Хэлло, Долли!» Дюка Эллингтона — хит программ. Вечерами возле парков продают вино на разлив. Креплёная, по нашим понятиям, гадость, типа «Волжского», в лучшем случае — «Портвейн», продаётся из тех же стеклянных колб с краниками, предназначенных для газированной воды. Пара стаканов «гадости» по сорок копеек — и огни на танцплощадке под старыми деревьями кажутся мальчишкам райским светом в волшебной стране грёз, а все девушки — королевами.

Наш герой не смог избежать всего этого. В один из прохладных осенних вечеров недалеко от дома, возле реки «Вонючки», пять подростков стащили с плеч нашего студента новый, только что купленный плащ. Его друг по баскетбольной команде, Виктор Дробченко, хорошо знал Близнецов, поскольку жил рядом с ними. «Пошли к Мещерякам! Братья помогут» — решительно заявил он. Колька со Славкой тоже учились в радиотехникуме и вопиющий грабёж в подконтрольном им районе оставить безнаказанно не могли. Лицом Близнецы были настолько схожи, что их путали даже родственники. Только Славка чаще улыбался, а его брат носил на переносице суровую складку — это был его имидж. Через день плащ был найден, грабители получили трепака, да ещё «проставили» вина пострадавшему и «судьям». Так завязалась дружба «нашего» с Мещеряками. Во дворе уютного дворика перед домом братьев собиралась молодёжь с гитарой послушать лагерную лирику типа: «Дорогая, любимая! Как бы ни был мой приговор строг, я вернусь на родимый порог и в окно постучу.», «. спецэтапом идёт эшелон, из Ростова в таёжные дали.».

Потом Санька был приглашён вожаками района на «дело». Нужно было поставить на место зарвавшегося Наглика. кличка у парня такая. Тот на улице Урицкого сколотил свою бригаду и посмел обидеть ребят, близких к Близнецам. Надо думать, что братья не посчитали момент серьёзным и подготовились к разборке плохо. Десять человек их «бригады» стали прочёсывать слабо освещённую улицу в холодный декабрьский вечер. Наглик вывел на свою улицу, которую знал, как свои пять пальцев, в два раза больше, вооружив своих «солдат» палками и пустыми бутылками. Вот одна-то из этих бутылок и угодила в голову нашему Саньке… Я не успела в темноте проследить её полёт, но шапка смягчила удар, парень упал на землю, к нему подбежали трое противников: пытаясь бить его ногами, они стали падать, недоумевая, что с ними происходит. Я старалась как могла. Но всё- таки пару раз по лицу ему попали. Ватага понеслась дальше по улице, а Санька, шатаясь, с окровавленным лицом, постучался в первую же попавшуюся квартиру на первом этаже. Дверь открылась и тут же захлопнулась. Так, прижимая окровавленный шарф к разбитому глазу и носу, он и просидел в подъезде, пока не оправился от шока. Близнецы всё-таки восстановили свой поруганный авторитет, Наглик был нещадно избит, а затем, попавшись за воровство, сел в тюрьму. Санька же рассказывал всем в техникуме, что его разбитое лицо — результат удара хоккейной клюшкой. С этого случая он не участвовал больше в «боевых вылазках», но на танцах в обществе Близнецов появлялся регулярно.

— Слушать тебя интересно, Амелия. Подумать только, какой интересной жизнью ты живёшь! Так что, выходит, нет власти в городе, коль такое творится? В своё время, после войны, Жуков в Одессе разрешил переодетым и вооружённым офицерам отстреливать грабителей и бандитов на улицах. Он выпускал их в ночное время, как приманку.

— Власть занята своим делом, а народ — своим. После амнистии Хрущёва, знаешь, сколько выползло на волю зэков? Это они несут в народ лагерную культуру, лагерный сленг и лирику. В каждом дворе можно увидеть парнишку с гитарой, которого окружает детвора, слушающая лагерный шансон и постигающая законы лагерного общака. Кажется, от вождей до вожачков, вся страна пропитана презрением к нижестоящему, слабому.

— Ну ты и даёшь, Амелия! Откуда такие подробности?

— Из города, подружка, из города! Здесь всё это не так заметно. Ну, к примеру, видела ли ты кровавые драки в самом центре города, когда одна толпа идёт стеной на другую? Потом побеждённые убегают, вскакивают на ходу в едущий трамвай, их догоняют и начинают добивать прямо в трамвае! Когда Хрущёв опомнился, то предоставил возможность общественности навести порядок. Срочно стали создаваться народные дружины на предприятиях, в городских районах. И в них первыми пошли вчерашние бандиты. Оказалось, что с повязкой на рукаве можно усмирить любого своего соперника.

— Да чёрт с ними! Страна диких, испуганных чиновников когда-нибудь закончится, вот посмотришь. Начнётся страна бесстрашных и непуганых — и горе ей будет до тех пор, пока вся чиновничья рать не станет людьми нормальными, работающими на народ. Ты лучше скажи, какие Амуры посещают нашего подопечного?

— О! Здесь Санька совсем запутался! На Новогоднем праздничном вечере они со Стасиком Крутских, его товарищем, танцуют по очереди с Шурочкой Куприяновой, весёлой хохотушкой, не совсем выговаривающей букву «р». У Саньки окажется её косынка, и он достанет ее ночью из кармана, положит на лицо и станет, засыпая, вдыхать смешанный аромат её тела, волос и духов. Стас начнёт отнимать у него косынку, и завяжется борьба, они опрокинут все стулья. Глухой Лука ничего не услышит, а встревоженная баба Настя явится на пороге.

Затем у него появится некая Рита, миниатюрная блондинка с большими, пугающими глазами. Он познакомится с ней на танцах, будет провожать её до дома, боясь прикоснуться к лёгким, цвета льна волосам. А потом окажется, что она пьет всё, что ей нальют, что спит со многими и за его спиной насмехается над нерешительным кавалером.

А совсем недавно, в «Карлухе», он познакомился с Ниночкой, девочкой необыкновенной красоты. У неё глаза испуганной газели, чёрная коса. Я давно ничего не видела подобного! Они вечерами ходят по улицам города, болтают о всякой чепухе, причём наш студент не берёт её даже за руку. Только после месяца знакомства он первый раз поцеловал этот цветочек, и теперь они часами целуются, и Саня приходит домой поздно, совсем разбитый, с болезненными ощущениями в паху. Розенфильда, он всё ещё девственник! Эх, хотя бы на часок превратиться в плотное горячее тело, каким я была когда-то! Для меня это пытка — всё видеть, переживать за других и не иметь возможности почувствовать даже тысячной доли того, что чувствуют эти люди. Тебе не надоело быть этим сгустком воздуха, не знающим ни жизни, ни смерти, только взирающим на все происходящее, как посторонний наблюдатель?

— Амелия, ты не посторонний наблюдатель! Ты часть потока, что зовётся жизнью, ты опыт беспокойной души, вечно переживающей за подопечных людей. Неужели тебе будет интереснее топтать раздвоенными копытцами траву в Гель- сифанском саду?

— Да нет, конечно! — тихо прошептала Амелия. — Что ж, пора прощаться. На дворе ужасный холод, мне нужны минуты, чтобы пролететь эту сотню километров, но я успею закоченеть! Это единственное, на что расщедрился наш Создатель! Я уже предвкушаю, как буду согреваться в тёплой комнате и смеяться над моими студентами. Пока, пока.

* * *

После похорон отца Паша вернулась из Новохопёрска, забрала Ивана из больницы.

— Ваня, ты должен ещё неделю побыть на больничном дома, — заявила она не терпящим возражений тоном. — Ты посидишь с Олей, поможешь ей делать уроки, а я поеду в Воронеж, к Зиночке, сходим с ней на кладбище к Лиде, как раз девять дней будет, заодно завезу Саньке продуктов.

На улице Свободы Паша появилась с двумя тяжёлыми сумками. Жорж наконец-то получил трёхкомнатную квартиру рядом с парком «Живых и мёртвых», совсем недалеко, поэтому была возможность переночевать у Зины и без помех поговорить. Галина Павловна выражала недовольство по поводу месторасположения квартиры: в «ЖиМе», как звали этот парк в народе, находилась танцплощадка, и по вечерам, три раза в неделю, оттуда доносилась музыка.

Зиночка накрыла стол, достала из буфета бутылку водки.

— Давай Пашенька, помянём Лидочку да папу твоего Ивана Степановича!

Ах, Лидочка, Лидочка! Ведь какая красавица была! Как в этой цветущей женщине поселилась страшная и редкая болезнь? Паша всегда жалела, что война спутала её планы, что ей так и не удалось стать врачом.

— Умирала в полном сознании. здесь, в областной больнице. Похудела очень. Володя не отходил от неё, а я ночевала в больнице. — рассказывала Зина. — Последние её слова были: «Зиночка, не бросай моих детей, будь им матерью! Володю тоже не оставляй, пропадёт.». Пашуня, возьми сыру, свеженький, с молокозавода только привезла.

Зина заплакала. Так и сидели они с рюмками в руках, вытирая глаза платочками.

— Ты знаешь, что сказал Серёжка отцу? «Папа, пусть нашей мамой будет тётя Зина»! Ты можешь себе представить?

— Я обязательно отсюда заеду к ним, в Верхнюю Хаву. Как сам Володя?

— Пьет, Паша. Ты же знаешь, как он её любил. Он и при ней себе позволял, а сейчас.

— А как мой пострел, появляется?

— Редко. В основном, наверное, когда стипендия кончается. Накормлю и с собой заверну. Спрашиваю: деньги есть? Есть, есть, тётя Зина! А знаю точно, что нет. Суну ему в карман — он и улетел. Ездила к нему в техникум, беседовала с руководительницей группы. Говорит, на третьем курсе стал учиться хуже, в спортзале пропадает. Зашла в их столовую. На гарнир дают гороховое пюре, а котлеты — наполовину с хлебом. Ты знаешь, в Воронеже стало плохо с продуктами. Появились очереди за молоком, хлеб и булки выпекают с примесью молотого гороха. Я тебе сейчас покажу батон зеленоватого цвета.

Зина протянула Паше засохшую булку с зелёным оттенком.

— Нормальный хлеб покупаю по блату! Недавно приезжал на поезде Хрущёв. Люди говорят, вдоль железнодорожного полотна с московского направления шли поля кукурузы, которую не успели убрать. К его приезду к тракторам прицепили рельсу и положили «королеву», чтобы генсек её не увидел. Но нашлись люди, которые доложили, он устроил разнос начальству, а когда вышел на балкон гостиницы «Воронеж», чтобы выступить перед собранными на площади горожанами, кто-то кинул на балкон зелёным батоном, потом полетели несколько яиц. что творилось после этого в обкоме — не описать! Он поснимал всех, а снабжение города перевёл из категории «А» — для крупных промышленных городов — в категорию «Б». Так что твои сумки будут ко времени.

— Зинуля, а как твой Слава?

— Окончил Саранское училище, работает лётчиком — инструктором в местном аэроклубе. Уже успел жениться и развестись. Жить с мамой не хочет, снимает квартиру.

— Он же у тебя красавец писаный, Славка-то. И читает много.

— Да вот, красавец, а потихоньку и выпивать стал. Правда, он добрый у меня, ласковый. Цветы мне приносит. Отец тут выискался, хотел его увидеть. Я не позволила. А Борька твой как?

— Борька в Ленинграде. Помучился после института в Херсоне и сбежал. Сказал, что будет жить только в Питере. Он у нас сильно самостоятельный, всё приглашает в гости.

— Вот Пашуня! Как незаметно пролетело время! И наши дети взрослые. а давно ли мы с тобой учились в Борисоглебской школе и даже представить себе не могли, что сроднимся. Ты помнишь, как Жорж подарил мне полосатый вязаный шарф и шапочку? Я до сих пор ношу этот шарфик.

— Как же не помнить, Зиночка? Роднее тебя, кроме Ани, у меня никого нет. Аня приезжала на похороны отца. Кроме нас с ней, родственников больше не было. Папа не мучался. Соседи говорят, что не болел. Вечером выпил стакан водки, а утром — не проснулся. Мир праху его! Давай помянем!

* * *

Володя Киселёв оставил свой пост первого секретаря райкома и переехал в Воронеж, где была похоронена Лида, его жена. Теперь он работал главой инспекции по хлебозаготовкам, имел служебную машину и шофёра Роберта, мастера по разливу водки в компаниях.

Зиночка не задумываясь взяла шефство над Славиком и Серёжей, а заодно готовила ужин и для Володи.

В один из солнечных дней конца августа Володя вызвал к себе в кабинет своего водителя Роберта. Этот разговорчивый человек лет сорока пяти носил на лице постоянную улыбку, имел выступающий живот и неизменно хорошее расположение духа. Киселёв не видел его унывающим, хотя и знал, что Роберт собрался разводиться с женой.

— Вызывали, Владимир Иванович? — послышалось из-за приоткрытой двери кабинета.

— Да, Роберт заходи! Вот тебе деньги. Купишь две бутылки водки, закусить. Едем на бережок. Да, и хороший букет цветов!

— Каких цветов, Владимир Иванович? У нас что, праздник?

— Праздник, праздник! Меньше вопросов! Самых красивых роз, для женщины!

Ехать «на бережок» для Роберта было привычно, а вот поручение купить букет его озадачило. Уже давно Роберт присмотрел место на берегу реки Воронеж, недалеко от Чернавского моста, куда можно было проехать на УАЗике. Его начальнику полюбилось это место, и они частенько спускались вниз, к реке, раскатывали «скатерть-самобранку» на берегу.

В этот день Киселёв закончил раньше обычного и, раздав указания, заспешил из инспекции. У машины он придирчиво осмотрел букет алых роз, купленных Робертом, и уселся рядом с ним.

— Поехали!

С проспекта Революции возле памятника Петру Первому они свернули направо, к Чернавскому мосту. Дальше Роберт сворачивал ещё несколько раз, ехали по бездорожью, среди частного сектора, пока не оказались на песчаном берегу. Здесь было пустынно, тихо — шум машин, катившихся по мосту, сюда не долетал.

Володя вышел из машины, глядя на желтую воду реки, курил, пока Роберт разворачивал скатерть. Водка «Московская», колбаса полукопчёная, колбаса «докторская», банка говяжьей тушёнки, луковица, два помидора, свежий хлеб. Вот и весь нехитрый стол! Водитель знал, что начальник любил закусывать тушёнкой и что эта его привычка сохранилась с войны. Он быстро вскрыл банку и, сделав пригласительный жест рукой, тут же стал разливать водку в гранёные двухсотграммовые стаканы: себе — полный, начальнику — одну треть.

Обычно Роберт ставил стакан на тыльную часть руки, подносил ко рту, не расплескав ни капли, прихватывал губами край стакана и медленно цедил водку, демонстрируя всем, какое он получает удовольствие. Если не знавшие Роберта собутыльники пытались предлагать ему ещё «по рюмочке» после стакана выпитого, он неизменно повторял: «Нет, не могу! Сегодня я за рулём!»

После стакана водки он мог целый день водить машину, и за всю жизнь с ним не случилось ни одной аварии. Сам он говорил: «Потому что езжу аккуратненько!» Его знала вся милиция города, он здоровался с каждым гаишником за руку. Володя считал своего водителя бесценным.

— За что пьём, Владимир Иванович? — спросил Роберт, поднимая стакан.

— За конец моей одинокой жизни! Сегодня, Роберт, я делаю предложение Зине, сестре Ивана. Лидочка наказала ей присмотреть за нами. Скоро детей в школу отправлять, а как я один с ними? Так что породнимся — дальше некуда!

— Всё уже обговорено?

— А ты как думаешь — что я вот так, с бухты-барахты, принёс цветы и — в ЗАГС? Сначала сестру Пашу подослал, чтоб почву прощупала. Поговорили меж собой, Зина не против. Теперь надо официально! Ну, давай!

— Будем! — отозвался Роберт, процеживая свой стакан через зубы. — А я вот, Владимир Иванович, развожусь! Детей нет, и жизни мне нет с Валюхой. Чужой стала! Будем менять наши три комнаты, которые мне достались ох как трудно! Пришлось прописать родителей, которых уже нет.

— Подожди! А нам съезжаться надо! Так может, и искать не будем?

— А что — замётано!

— Тогда всё, Роберт! Больше не пьем! Поедем — обрадую Зиночку, вручу ей цветы, и всё такое.

В сентябре Володя расписался с Зиной в ЗАГСЕ, и в этом же месяце они переехали в трёхкомнатную квартиру на улице Куцыгина. Роберт скончался от инсульта через два года, не дожив до пятидесяти. Говорили, что после развода он не отказывался и от второго стакана, не прочь был выпить и третий.

* * *

Ось жизни семьи Марчуковых постепенно смещалась в города державы, вся мужская молодая поросль осела в мегаполисах, а в деревне оставался последний одинокий воин — Иван Марчуков. Он и не помышлял отправляться в город вслед за всеми, хотя такая возможность у него была. Евсигнеев стал заместителем председателя облисполкома в Воронеже, и его прочили на должность председателя. Друг юности Ивана Гаврюша Троепольский давно уже величался Гавриилом. После повести «Белый Бим — чёрное ухо», которую читал и ценил сам генсек Брежнев, к нему пришла слава, теперь он известный на всю страну писатель. Марчуков искренне радовался за друзей и сам подумывал о том, чтобы сесть за письменный стол, даже начал делать кое-какие наброски.

Но всё же Иван решил доживать в собственном доме, ухаживать за садом и принимать летом у себя детей, а может быть, в скором времени и внуков. Город — это не для него!

Но — увы — стало подводить здоровье. Простуды с завидным постоянством преследовали Марчукова, он страдал одышкой и всё чаще оказывался в новой больнице, той, которую строили под его непосредственным патронажем: своё партийное поручение он выполнил, и право перерезать красную ленточку ножницами ему предоставили вместе с первым секретарём райкома.

Каждый раз, когда надо было подлечиться, он являлся к главврачу Ядыкиной в сопровождении Паши и, улыбаясь своей лучезарной, только ему присущей улыбкой, говорил: «Людмила Васильевна! Военфельшера второго ранга не могу ослушаться! Выполняя её приказ, явился в Ваше распоряжение!»

Ядыкина отводила для него отдельную палату с окном на сосновую поляну, и поскольку чаще всего сюда приходилось являться осенью, вечнозелёная хвоя оживляла пейзаж. Иван набирал с собой книг и читал самозабвенно, удивляясь, как много ещё он не успел прочесть. Разъезжая по району по работе, он частенько заворачивал в Курлак, чтобы нанести визит директору школы. Они сидели подолгу, пили чай, и после этих встреч Иван каждый раз подолгу находился под впечатлением от общения с этой незаурядной личностью. Вот настоящий учитель, думал он, из тех, которые не считают сельскую школу тесным для себя местом. Если бы все были такие, как он!

Было время, когда Иван горел на работе, а теперь он делал положенное и спешил под крышу своего дома, где ему было тепло и спокойно. Пашу всерьёз беспокоил сустав травмированной ноги, порой невозможно было встать на неё, но она потихоньку расхаживалась и за делами забывала о боли. Вместе они ожидали приезда сыновей, и тогда наступал в доме настоящий праздник. Из погреба доставались солёные огурчики, помидоры, квашеная капуста, мочёные яблоки.

За сыновей Ивану переживать не приходилось. Лишь единственный раз он попытался дать совет старшему и понял, что этого делать не следует. Ещё когда тот приезжал на каникулы в Курлак, Иван завёл разговор о том, что пора сыну подумать о партии. На что получил ответ категоричный: «Папа, я не собираюсь вступать в партию, поэтому думать тут не о чем. Не от вас ли с дядей Колей я слышал, что там одни проходимцы? Ведь таких, как вы, там единицы.». Из этого он понял, что его сын не дипломат и не собирается щадить его чувства, как это сделал в своё время он сам, когда отец спросил, верует ли он в Бога.

Ему хотелось успокоить старика, и он ответил — «да». Что ж, может, так и честней? «Если бы в партию больше шло хороших людей, может, всё было бы по иному», — сказал он сыну, но тот снова возразил: «Пап, но хорошим людям вряд ли нужны партии».

Борис принял самостоятельное решение и сбежал из Херсона, куда его распределили после института. Молодых специалистов нещадно обманули, подсунув никчёмную работу, не предоставили обещанное жильё. После нескольких лет мытарств в городе без жилья и приличной работы сын, наконец, одолел этот холодный город, к которому прирос душой..

В шестьдесят пятом году они с Пашей, Санькой и Олей приехали на его свадьбу, поднялись по мраморным ступеням Дворца бракосочетаний на Неве. Иван был в Питере впервые, и всё увиденное помогло понять, почему его сына так притягивает к этим гранитным берегам.

Родители невесты были простыми тружениками, отец работал рабочим на крупном заводе. Во время бракосочетания Паша тихонько шепнула: «А невеста наша красивая!»

Последний день свадьбы был омрачён поднявшейся у Ивана температурой. Домой он возвратился больным, и Паша вновь принялась лечить его всеми способами, которых она знала тысячи.

В поезде Ивану приходили в голову невесёлые мысли о том, успеет ли он увидеть своего внука? С каждым годом ему становилось труднее дышать, и хотя он не сдавался и по-прежнему трудился с лопатой в руках в огороде, часто приходилось останавливаться, чтобы отдышаться и откашляться.

Сын Санька удивил Ивана своим непредсказуемым «виражом». Велись речи о подготовке для поступления после техникума в институт, а он поехал поступать в лётное училище. Что ж поделаешь! Он не может выбирать судьбу для своих сыновей. На аэроклубовской фотографии, где курсант снялся вместе с друзьями у самолёта, Иван прочёл надпись, сделанную рукой сына: «Спасибо, «птица»! Ты пареньку дала родиться — в небе!»

И вот теперь он лейтенант и служит на Камчатке. Вот куда занесла судьба! В шестьдесят седьмом они отметили с Пашей её пятьдесят, а он в это время летал в Вязьме, а затем в Грозном на истребителях. Паша переживала, изводила себя страхами, а он её успокаивал своеобразно: «Ты в Вязьме была в окружении, а он там сейчас летает. Напиши, пусть попробует домик Вьюговой найти, тот, где ты сидела в погребе». Но по весне начался паводок, и на аэродроме «Двоевка», что под Вязьмой, от воды вспучились бетонные плиты, в том числе и те, которые начали укладывать немцы для стартовых площадок «ФАУ». Сына перевели в Грозный.

В первый свой отпуск Александр привёз с Камчатки красной рыбы, несколько трёхлитровых банок икры и жирную атлантическую сельдь в больших круглых банках. Такие деликатесы они и не помнили когда ели. Привёз сынок и бутылку отборного армянского коньяка, купленную им в Москве. Этой минуты, когда он появился у калитки в форме лейтенанта авиации, забыть нельзя.

Иван долго водил его по саду, напоминая о том, какие деревья они сажали с ним вместе, а какие он посадил уже без него. Сын вырос, возмужал и был очень похож на Пашу.

Олечка решила сдавать экзамены в медицинский институт в Воронеже, но не прошла по конкурсу и как-то даже не переживала по этому поводу. Серьёзно взяться за подготовку у неё не получалось, она часто засыпала за учебниками, на самые ласковые слова Ивана отвечала раздражённо. Взяв деньги у своей тёти Зины, она неожиданно укатила в Ленинград, да и осталась там, заявив, что ей там нравится и она будет работать на крупном заводе «Электросила», набирающем рабочих с предоставлением общежития и прописки.

Вот так они с Пашей остались одни, и Иван стал подумывать о пенсии. В июне шестьдесят девятого ему исполнилось шестьдесят, но уходить пока не предлагали — Аннинское сельхозуправление нуждалось в специалистах.

Летом семидесятого Иван много работал в саду, окреп, чувствовал себя гораздо лучше. Его лицо загорело от постоянного пребывания на солнце, он чаще стал улыбаться и шутить. Паша узнавала в нём прежнего Ивана, каким он был в молодости.

А у неё с ногой становилось всё хуже и хуже. Все домашние обязанности взял на себя муж, и после того как Паша побывала в Воронеже у известного хирурга, ей прописали сильнодействующее лекарство. Через какое-то время она снова стала ходить, а вскоре — правда, с палочкой, — вышла на работу в больницу.

Именно в это время к ним зачастила Маша, смазливая, разбитная бабёнка, ни на минуту не закрывающая рот. Ей не было ещё сорока лет, она была женой Анатолия Токарева, рабочего совхоза. Их участки соприкасались огородами, а дом выходил на соседнюю улицу. Маша заходила к Паше то за солью, то за спичками, и ее живой говорок легко переключался с одной темы на другую, а быстрые глаза как бы ненароком пробегали по кухне и комнатам. Она притворно вздыхала, делясь своими проблемами, да рассказывала о своём бестолковом, пьющем муже. Поговаривали, что детей у них не было из-за её бурных похождений в молодости, да и сейчас её синие глаза под чёрными бровями продолжали искриться, а статная осанка и высокая грудь привлекали внимание мужчин. Когда появлялся Иван, Мария деликатно прерывала разговор и исчезала, уважая статус хозяина, и Паша ценила эту её деликатность, тем более что только ценой усилий Марчукова им удалось получить участок в этом районе. Анатолий когда-то был работником МТС у Ивана, и неплохим. Но почему-то после женитьбы запил.

Паша не знала, а Иван не считал нужным докладывать ей, что Мария заходила и когда хозяйки не было дома. Её болтовня носила лёгкий, ни к чему не обязывающий характер, разве что улыбка была щедрее, полные губы обнажали белые, здоровые зубы; как бы невзначай сдвигалась юбка одной рукой, обнажая колено, когда она поднималась по ступенькам, да глаза лучились больше обычного…

Так Марчуковы постепенно привыкли к соседке, и даже иногда Мария помогала Паше убраться по дому, учитывая её трудности с ногой. Паша считала необразованную женщину ниже положения, которое занимала их семья, и относилась к ней снисходительно.

Гром грянул среди ясного дня неожиданно. В один из последних летних дней Паша пришла с работы чернее тучи, сразу легла на диван и разрыдалась.

— Пашенька, что случилось? — присел рядом Иван.

— Это тебя надо спросить, что случилось! — ответила она сквозь рыдания. — Опять ты за старое! Конечно, кому нужна хромая жена!

— Да в чём дело, в конце концов? Ты можешь объяснить?

— Уже в больнице говорят о тебе и нашей соседке!

— Вот те раз, ты в своём уме?

— Я-то в своём, а вы с ней совсем спятили! Давай эту гадюку сюда!

Оказалось, что «гадюка» уехала в деревню, к своим родителям. Пока шёл к соседям, Иван вспоминал её разговорчики о том, что «его жёнка совсем больна, а он-то мужик хоть куда!», её игривые телодвижения, которые можно было расценивать как угодно… Она даже пыталась его один раз приобнять, пришлось осадить женщину, повысив голос: «Маня! Оставь эти шутки, а то скажу Анатолию!» «Ой, пужалась я тваво Анатолия!» — отвечала соседка.

Иван не оставил так этого дела, съездил в больницу к санитарке, распространявшей слухи. «Дык ить сама ж Машя и болтала про всё. Говорить, ты — ейный мужик, и что, дескать, ты у неё в кармане. А мне Пашу жалко!» — бормотала пожилая женщина.

В доме воцарилась невыносимая обстановка. Паша не верила мужу и засела писать письма сыновьям о том, что стала никому не нужна, что всё, что она сделала для «папы» и для детей, теперь не имеет смысла и что ей лучше умереть, чем жить в такой невыносимой обстановке. Причём саму суть дела она не объясняла, и сыновья, переписываясь меж собой, решили, что её болезненная мнительность связана с травмой. Александр прислал письмо, в котором успокаивал мать и скоро обещал приехать в отпуск.

Иван решил подавать в суд на соседку Токареву, но Паша воспротивилась: «Не хватало нам шума на весь Аннинский район! Вот так тебе платят за твоё добро! А может, ты и раньше с ней путался, а теперь решил поселить под бочок?»

Марчуков хватался за голову двумя руками и уже перестал чувствовать под ногами землю. Он приходил на работу и ловил взгляды с затаённой улыбочкой или откровенные усмешки. За что на его голову свалилось это, когда, вырастив детей, он уже думал о спокойной и размеренной жизни в собственном доме? Разве люди хуже диких собак, которым не живётся в своём жилище и они стремятся обгадить чужое, чтобы оставить на нём метку своего запаха, метку своего несчастья? Да, у Мани нет детей и муж пьяница. Да, у них маленький домик с малюсенькими окошками, за которыми никогда не рассветает и никогда не поют песен, а он возвел дом большой, с просторными светлыми окнами, из которых слышны песни. Как же он раньше не разглядел эту простушку Маню? Он попытался всё это вновь и вновь объяснить Паше, но жена не хотела его слушать. Не было больше сил ходить на работу, и в первых числах октября он решил взять больничный.

Стоял на редкость погожий солнечный день, и он пошёл пешком до райкома. По дороге почувствовал боль за грудиной и энергично растёр ладонью правый бок. Боль отступила. Запахи осени кружили в воздухе вместе с листвой, и он, проходя под клёном, поймал в ладони багровый лист, похожий на пятерню. С этим листом и зашёл в свой кабинет. В помещениях ещё никого не было, и он подумал о том, что пришёл слишком рано, но и находиться дома в этот ранний час ему не хотелось — Паша не разговаривала с ним и всё время плакала.

Иван присел за стол и принялся разбирать бумаги. Неожиданно вернулась боль. Своими железными пальцами она обхватила его грудину, он почувствовал, что нечем дышать, хотел подняться со стула, но стал оседать головой на стол: утренний свет померк в его глазах.

Врачи скорой помощи расстегнули на нём рубашку, сделали укол, положили на носилки. Пульс прощупывался. Один из санитаров, пожилой дядька, осторожно вытащил зажатый в его руке кленовый лист и положил в карман пиджака, которым накрыли Марчукова: «Может, в больнице ещё на него посмотрит?» Его повезли в больницу, которую он строил и которая оказалась последним прибежищем одинокого сельского романтика, мечтавшего собирать с родной земли небывалые урожаи.

вовсе вдруг пропадает. «Аритмия!» — думала она, поправляя трубку капельницы. Главврач Ядыкина сказала: «Остановка сердца.» «Но у него никогда не болело сердце!» — вмешалась Паша. «Возможно, на фоне лёгочной эмболии. С таким лёгким, как у него, возможна закупорка сосудов». «Может, его надо срочно везти в Воронеж?» «Этого делать нельзя, надо прокапать капельницы, восстановить сердечный ритм!»

— У тебя сердечко прихватило, родной! Не делай резких движений. Ядыкина говорит, прокапаем капельницы, и всё образуется. Ты у меня не такое выдерживал.

— Пашуня. ничего не было! Ты веришь мне? Это мерзкая, лживая баба. — с трудом шептали его губы.

— Молчи! Тебе надо отдыхать и ни о чём не думать. Я уже всё знаю, прости меня и выздоравливай. Я буду с тобой. Санька телеграмму дал. Завтра приезжает. Он в отпуске, ездил по Прибалтике, заехал к Боре, у нас планирует пробыть неделю.

— Хорошо. Хоть увидимся.

На тумбочке, покрытой белой салфеткой, рядом со стаканом воды лежал багровый кленовый лист. Паша не спрашивала, откуда он, но и выбрасывать не решалась. Ей принесли в палату вторую кровать, и она ночевала здесь, поминутно вскакивая по ночам. Иван спал плохо, часто просыпался, жаловался на боли в груди. Она сама делала ему уколы.

Эти октябрьские дни выдались на редкость солнечными — лучи светила, дробясь о густые кроны сосен, заглядывали в палату с утра, играли бликами на белых стенах, в форточку залетал насыщенный осенней свежестью воздух.

Иван дышал тяжело, его лоб покрывала испарина, и Паша вытирала влагу полотенцем. Сегодня он выпил наконец-то чашку горячего бульона и, после укола, уснул. Паша вышла в коридор и увидела сына. Он шёл к ней в белом халате, накинутом на гражданскую одежду. Она зарыдала в его объятиях, но потом успокоилась, и они прошли в комнату старшей сестры, где никого не было.

— Ну что, мама, как он? Что случилось?

— Сердце, сознание потерял на работе. Ядыкина говорит, всё зависит от организма, шансы — пятьдесят на пятьдесят. Но ты вида не подавай, улыбайся!

— Мам, ну что я — маленький? Ты лучше скажи, что у вас стряслось? Что за письмо ты мне прислала?

— А ничего, Сань! Так, всё мои болезни да плохое настроение от этого. Одиноко нам, оттого и плохо! Господи, лишь бы только он выздоровел! Я уже позвонила Евсигнееву, он завтра должен привезти профессора. А где твои вещи?

— Так я сначала домой, ключ нашёл под половицей, а потом сюда.

— Сынок, ну как ты там летаешь, на своей Камчатке? Не страшно?

— Ты как та мама, которая говорила: «Сынок, летай потише и пониже!» Прости, пойдём к папе!

— Он сейчас уснул, а то всю ночь мучился, под утро говорит мне: «Ни сна, ни отдыха измученной душе!» Он всегда что-нибудь цитирует.

Паша снова заплакала, и сын обнял её.

* * *

Всю неделю, что осталась от отпуска, Александр ходил дорожками, ставшими знакомыми, от дома до больницы. Мама практически жила в палате отца, а он каждый день варил на керогазе курицу и нёс бульон и другую провизию дворами, чтобы сократить путь. Он подолгу сидел с отцом, вглядываясь в его осунувшееся лицо. Знакомые глаза были рядом, но смотрели из неведомой дали, словно между ними стояла невидимая преграда, которая неожиданно разделила их, таких близких людей и — как оказалось на деле — таких далёких… Он жил рядом с отцом и, оказывается, ничего толком не знал о нём, никогда не задумываясь о его делах и проблемах. Теперешнее их общение сводилось к тому, что он старался что-то рассказывать, а отец слушал. Слушал оттуда, из-за своей преграды: говорить ему было трудно, и он с усилием старался улыбаться — ему надо было держаться перед сыном. и он держался, шутил, но его глаза не могли обмануть, в них сквозила отрешённая тоска расставания с этим миром, со всем, что ему было так дорого.

Всё это Саня понял интуитивно, но не верил в то, что они прощаются навсегда. Не верил в то, что ещё молодой отец может покинуть их. Главврач всё время повторяла: «Он у вас оптимист, а только оптимисты выбираются из таких ситуаций». Николай Александрович Евсигнеев, к тому времени уже председатель облисполкома, приехал сам вместе с профессором. Тот долго изучал кардиограмму, рентгеновские снимки, историю болезни и анализы. Нашёл назначенное лечение правильным и подтвердил невозможность перевозки Марчукова в Воронеж.

Временами отцу становилось лучше, и он даже просил что-нибудь из еды. Мать радовалась этому и бежала выполнять любое его желание.

Настало время Александру уезжать. И отец знал, что его отпуск заканчивается. Если сын останется, не станет ли это поводом Ване думать о своём безнадёжном положении? А если уедет — несомненно, это даст повод верить в то, что он сможет выбраться. Так думала Паша, которая вряд ли в таком состоянии могла оценить истинное положение. На самом деле нужно было остаться, но как хотелось надеяться на лучшее!

Молодой лётчик поцеловал отца и улетел, сказав на прощанье:

— Всё будет нормально, папа, я тебе обещаю!

Ах, лучше бы он не обещал, тогда бы его так не мучили эти последние слова, сказанные отцу!

Зиночка взяла отпуск и приехала — она как всегда была рядом в трудную минуту. Прошло три дня после отъезда сына, и Паша заметила, что Иван чуточку повеселел, ночью хорошо спал, а утром попросил бульона и куриное крылышко, поел. И опять уснул.

Паша возрадовалась: «Зиночка, это ты так на него повлияла!»

День клонился к вечеру. Зина прибежала неожиданно и разбудила Пашу в сестринской, где она прилегла на кушетке. «Иди, зовёт!» — только и сказала она, но лицо её было бледным как мел.

Глаза Ивана были широко открыты, он казался спокойным. Опираясь на подушки, он поднялся высоко, широко расставив руки по спинке кровати.

— Паша. Зиночка. дорогие мои! — сказал он неспешно и без привычной одышки. — Сейчас я умру.

Паша попыталась что-то сказать, но он перебил её:

— Паша, помолчи! Ко мне пришло это, когда я спал. стало невыносимо. я такого не знал. это оно. я видел его. Прошу, похороните меня в Алешках, здесь — не хочу! Так хотелось собраться ещё раз с моими друзьями. Не успел! Ничего не успел.

Неожиданно он вздохнул что было силы и замер, потихоньку сползая вниз, его глаза удивлённо смотрели на женщин, безмолвно застывших возле его постели.

* * *

И всё-таки друзья Ивана собрались ещё раз под крышей его дома. Нет, они не забыли его, как нельзя забыть песню собственной души. А он и был для них этой песней, песней их молодости, их прошлых переживаний и надежд.

Проститься с ним кроме родственников приехали Евсигнеевы, Троепольский, Мильманы, пришли сослуживцы по работе и много народа со всего посёлка. Были здесь и известные нам Розенфильда с Амелией, тихонько болтавшие на тризне, как будто ничего не случилось. Конечно, дело привычное — что жизнь, что смерть. Они сами давно уже умерли и теперь наблюдали за всем с известной долей оптимизма, иронии и немножечко — печали. Им был симпатичен Петрович, но ведь Создатель и не приставит своих слуг к кому попало! Теперь сам Иван зажжётся звёздочкой на небосклоне в лаборатории Создателя, и, кто знает, может, он именно его образу и его опыту, превратив прошедшую жизнь в сгусток воздуха, поручит вести достойных продолжателей жизни, каких-нибудь восемнадцатилетних юношей с горячими и верными сердцами.

Свои отчёты они уже отправили и теперь наслаждались совместным общением, гадая, куда их теперь назначат.

Глава 31. АЛЕКСАНДР (из воспоминаний)

Телеграмма пришла на третий день, после того как я вернулся из отпуска в часть, ее принёс мой друг, капитан Шушунов. Суббота, утро. Я сижу в комнате офицерского модуля на кровати и тупо смотрю в листок бумаги, на котором неровными буквами на желтоватых полосках отбито три слова: «Папа умер приезжай». Да этого не может быть! Я должен верить этому листику? Два первых слова неумолимы, я снова и снова смотрю на них, и листок в моих пальцах дрожит вместе с ними.

К действительности меня возвращает Славка:

— Пойдём к Алтухову, только он тебя может выручить! Если ты вылетишь в Петропавловск в понедельник, то уже никак не успеешь!

Алтухов — замполит — временно исполнял обязанности командира части вместо нашего грузина, Юрия Ивановича Хинткирия. Сюда, на Камчатку, он прибыл со всесоюзного испытательного полигона — Капустина Яра и при случае всегда вспоминал: «А вот у нас в Капь-яре.» С его полного, с двойным подбородком лица не сходила добродушная улыбка, он был медлителен в словах и жестах, в его крупной фигуре было много основательности, неторопливости. Про таких говорят: этот не разгонится!

С утра, несмотря на субботу, он был на аэродроме, в своём кабинете. Капитана с лейтенантом принял приветливо, с улыбкой, предложил сесть.

— Да, собственно, и сидеть нам некогда, — ответил по праву старшего Шушунов. — Вот, у вашего пилота отец умер. Ему надо помочь срочно отправиться в Петропавловск.

Шушунов — начальник секретной связи ЗАС и комендант гарнизона — сам был из «ракетчиков», из части, которая отслеживала запуски ракет с Байканура, и пришёл к Алтухову только как мой товарищ, он понимал, что лейтенанту, начинающему службу, проще отказать в прсьбе, чем ему, камчадалу с опытом.

С лица Алтухова сползла улыбка, и он проникновенно сказал:

— Что ж, Марчуков, прими моё соболезнование! Это ж надо! Ведь только прибыл из отпуска! Но помочь ничем не могу. Самолёт на Елизово спланирован на вторник, можем дать по срочной заявке — на понедельник, не раньше.

— Понедельник — это уже поздно! Только срочную заявку на сегодня! Можно оформить как санрейс. Больного Вам гарантирую!

— Нет, ребята! Такое решение я принять не могу! В конце концов, я не командир и не могу взять на себя такую ответственность!

— Геннадий Викторович, это как раз тот случай, когда надо думать не о том, как спасти свою задницу, а как принять единственно правильное, командирское решение! — Шушунову нечего было терять, он не подчинялся Алтухову. Шея и внушительный подбородок замполита покраснели, щёки надулись:

— Нет и нет, ребята! Лучше не просите! А насчёт задниц, капитан, я поговорю с Вами в другом месте.

— На здоровье! — рубанул Шушунов и развернулся на каблуках.

«Трепло ты собачье! Сделать ровным счётом ничего не можешь! А ещё замполит!» — думалось мне, и глухая ярость к этому добродушному человеку, которого я ещё вчера считал довольно милым, росла во мне. Мы вышли из кабинета, вернулись с аэродрома в городок и пошли на берег океана, где огромные волны с глухими ударами рассыпались о гальку.

Славка в задумчивости смотрел на низкую облачность, из которой сыпало мелким дождём, и я надеялся, что он может что-то придумать. Крепко пройдясь в адрес Алтухова, он повернулся ко мне:

— Вот что: ты иди домой, а я в штаб, попробую через наше командование.

Через час Славка пришёл расстроенный, достал из наших запасов бутылку водки:

— Глухо, стоят стеной! Ничего не получается!

Водка на меня не действовала. Я почему-то поминутно смотрел на стрелки часов, будто пытался поймать что-то ускользающее. Через час прибежал солдатик, посыльный из штаба:

— Товарищ капитан, радиограмма по ЗАС!

Вернулся Шушунов довольный, похлопал меня по плечу:

— Тебе повезло! Просят принять для дозаправки полярный ИЛ-14. А дальше они пойдут на Чокурдах и Черский, Билибино. Там, по-моему, есть рейсовый Ил-18, через Тикси — на Москву.

Белый самолет с красным хвостом Магаданского управления, разведчик ледовой обстановки и рыбных косяков, сел у нас через два часа. В Чокурдахе не было погоды, экипаж принял решение ночевать, а рано утром я был уже на аэродроме вместе с лётчиками. Я смотрел на привычную процедуру подготовки самолёта к вылету и вспоминал, как на Камчатке объявился мой брат Борис. Он плавал тогда на исследовательском судне, базировавшемся во Владивостоке, и я неожиданно получил от него шутливую телеграмму, с пародией на японское произношение: «Сизу гостинице «Владивостокской» Сизу пью цай приезжай». До меня не сразу дошло, что он на Камчатке, но нам всё же удалось свидеться, и мы с ним были страшно довольны… Скорее всего, он уже приехал домой и хоть что-нибудь поможет маме.

Мы сделали две посадки в местах, о которых писал Пикуль в своём романе «Камчатка — любовь моя». Эту книгу я прочёл гораздо позже, и, читая, вспоминал те места, по которым пролегал мой печальный маршрут, и в памяти моей живо вставали скромные постройки жилых сборных модулей и гостиниц в Черском и Чокурдахе…

ИЛ-18 летал на Москву через день, мне пришлось ночевать в Чокурдахе в холодной гостинице. Я был один в большой комнате с несколькими кроватями. Темнело быстро. Я зашёл в местный буфет, купил жареной рыбы, вернулся в номер. Из плоской нержавеющей фляжки налил полстакана спирта, долил воды. Спирт обжёг горло, я отщипнул кусочек рыбы и, накрывшись шинелью, откинулся на подушку. Прошлую ночь не спал совсем, поэтому быстро провалился в темноту, не помню, сколько спал. Во сне явился отец, мы с ним долго разговаривали, и сон был настолько живым и ясным, что ко мне пришло успокоение: «Да какие глупости! Кто тебе сказал, что я умер?» — говорил отец, и мне стало легко, но, проснувшись ночью от холода, я вновь вернулся в действительность и вновь налил себе в стакан спирта.

Я просыпался часто, а когда засыпал, отец приходил ко мне и мы беседовали о том, о чём никогда не говорили при его жизни.

На следующий день я сел в Ил-18 и под вечер был в Домодедово, затем ехал на рейсовом автобусе во Внуково, чтобы на Ан-24 добраться до Воронежа. Домой я попал только на четвёртые сутки, отца уже отвезли в Алешки и похоронили на кладбище возле больницы.

Так и остался отец в моей памяти и сознании живым, с его щедрой улыбкой, добрыми, измученными жизнью глазами, теми глазами, которые я видел в последний раз в больнице. По странной случайности, шестнадцатого октября — в день его смерти — остался висеть листок отрывного календаря со стихами Есенина, которые он так любил. Этот пожелтевший листок с цифрой «шестнадцать» и стихотворением хранится у меня в альбоме вместе с его фотографиями. И сейчас можно прочитать эти чуть наивные, пронзительные строки:

Разгулялась вьюга,

Наклонились ели

До земли.

С испуга

Ставни заскрипели.

А в окно снежинки

Мотыльками бьются,

Тают, и слезинки

Вниз по стёклам льются.

Жалобу кому-то

Ветер шлёт на что-то

И бушует люто:

Не услышал кто-то.

А снежинок стая

Всё в окно стучится

И, слезами тая,

По стеклу струится.

Рядом со стихотворением — рисунок: дом с тремя окнами, за штакетником — согнувшаяся под ветром берёза. Я до сих пор раздумываю: а случайность ли это?

В свои двадцать четыре года, неожиданно для себя, я изменился, хотя вряд ли кто мог заметить во мне явные перемены. Я стал чаще задумываться над всем, что меня окружает, лёгкое скольжение молодого растительного существа по воздуху закончилось, я услышал натужный скрип «маховика» жизни. Многие вопросы стали оседать в моей голове, не находя ответа, а я лишь старался отбрасывать их подальше: у меня есть любимая работа, которой я отдавал все силы, а вопросы — пусть ждут своего часа.

Мама оставалась одна в пустом большом доме с высоченной крышей, которая стала часто протекать. Я сам с большим трудом залезал на чердак по почти отвесной лестнице, а куда уж ей — с больной ногой.

В очередной свой отпуск я нанял людей, которые занимались ремонтом, и наказал маме, которая как-то пыталась сама залезать на лестницу, чтобы она никогда к ней не подходила.

Из всего этого получилась занятная история, которая сильно походила на анекдот. Поэтому, когда я рассказывал её разным людям, некоторые относились к ней как к выдумке и прятали при этом на лице улыбку. А ведь всё было так на самом деле.

Меня перевели в Белорусский военный округ, и с семьдесят третьего года я летал командиром корабля на самолёте Ил-14. Летом в одном из писем мама снова стала жаловаться на мокрый потолок. Я посоветовал нанять тех же людей, что уже занимались ремонтом, и попросил её, чтобы дождалась, когда я приеду, и не пыталась залезать сама на чердак.

И тут мне подвернулась командировка в Борисоглебск, на родину моих родителей. При возвращении из Борисоглебска мне пришла в голову не такая уж и сумасшедшая мысль: пролететь над своим домом. Трасса, по которой мы возвращались, находилась недалеко от населённого пункта Анна, но любое, даже незначительное отклонение являлось грубым нарушением правил полётов. Но был один «ход конём». Если у служб, руководящих полётами, попросить эшелон «ниже нижнего», то самолётовождение на малых высотах выполняется по правилам визуальных полётов — локатор не «видит» летящий объект, и службы руководствуются докладами экипажей. По этим правилам, экипажи на собственное усмотрение обходят грозовую облачность и могут менять курс полёта с соответствующим докладом диспетчеру.

Всё было исполнено как по нотам, штурману была поставлена задача вывести самолёт на населённый пункт Анна. Ориентир — церковь с золотыми куполами. Наш дом располагался в половине километра от церкви, и, проложив прямую на карте с востока на запад через обозначенную церковь, мы неминуемо должны оказаться над домом с высокой крышей.

Когда по разрешению диспетчера наш самолёт занял вожделенные сто метров, радист доложил руководящим службам наличие «мощной дождевой кучёвки», обход которой был заранее спланирован «южнее трассы двадцать километров». Сверяя наземные ориентиры с картой, мы шли на Анну, надо было только выйти на церковь с юго-западной стороны…

Выполняя довороты, наконец-то вышли на «боевой курс» и увидели перед собой блестевшие на солнце купола церкви. Заметив в остеклении кабины крышу собственного дома, я накренил машину, чтобы лучше было видно: мгновенье — и знакомая крыша осталась позади, а боковое зрение сфотографировало приставленную к стене лестницу и родную фигурку на ней.

«Мама! Что же ты не выполняешь нашего уговора, зачем забралась на лестницу? Ведь я тебя видел на ней сверху.» — писал я ей в письме после возвращения. И через неделю получил от неё письмо, где она писала: «Саня! Большой самолёт пролетел совсем низко над домом. Я аж испугалась. А потом подумала: не ты ли?»

Вот так из жизни рождаются авиационные байки, но бесспорным оставалось одно: жить маме одной в доме без удобств, да ещё с такими соседями, как Мария, дальше невозможно. Я уже сам имел двоих детей, и нужно было подумать о том, как продать дом с высокой крышей и переселить маму в Воронеж, пока ещё мог помочь наш друг Николай Александрович Евсигнеев — председатель облисполкома.

В обсуждении этой проблемы приняли активное участие Володя и Зиночка, Мильманы и мы с братом. Было решено продать дом с условием выселения через полгода, чтобы за это время можно было получить квартиру в Воронеже. Сам Николай Александрович взял на контроль оформление документов на квартиру после продажи дома.

Было неимоверно жалко расставаться с садом, берёзами, посаженными руками папы, но жить маме в одиночку, вдали от всех родственников, с травмированной ногой, тоже было невозможно.

Вскоре, благодаря Евсигнееву, мама переехала в Воронеж, на улицу Юниса Янониса, в однокомнатную «хрущёвку» с совмещённым санузлом. От Зиночки, с улицы Куцыгина, можно было за десять минут доехать на трамвае. Теперь я мог видеться с мамой благодаря тому, что мы частенько летали из Беларусии в Воронеж, на заводской аэродром, по странной случайности находившийся поблизости с улицей Янониса. Мой экипаж заселялся в гостиницу, а я наливал в плоскую фляжку спирт и ехал к маме.

Для неё это была всегда неожиданность, она открывала дверь квартиры на третьем этаже, всплёскивала руками, с сияющими от радости глазами начинала суетиться в маленькой кухоньке, где едва помещались три человека. Я привозил из Минска продукты — обычно колбасу, сало, крупы и всякую всячину, — и мы устраивали с ней пир: она выпивала со мной три рюмки спирта и много рассказывала, вспоминая папу, прожитую жизнь. Меня удивляла, её память. Она помнила всё, даже фамилии людей, окружавших нашу семью в скитаниях по области.

Из мебели она привезла сюда только металлическую кровать с набалдашниками и панцирной сеткой, старый диван, стол да несколько тумбочек. На стене висели старинные трофейные немецкие часы из фаянса, подаренные Володей. Когда-то я попал по ним мячом, они упали и раскололись, но папа склеил их и вновь повесил на стену. Трещина, проходящая через циферблат, всегда возвращала меня чудесным образом в то время, когда мы жили все вместе…

Мы сидели допоздна, и мама рассказывала мне все воронежские новости. Зи- ночкин Слава-большой, лётчик-инструктор, притащивший меня в аэроклуб, под градусом поехал на «жигулях», попал в аварию, получил серьёзную травму головы. Теперь его лётная работа под вопросом, да ещё придётся выплачивать за чужую машину. «Бедная Зиночка! Такой груз себе взвалила на шею!» — вздыхала мама. Она рассказывала, что Володя пьёт и Серёжка со Славкой-маленьким — тоже. «Ну как, как она выдерживает всё это? Пьют все четверо её мужиков!»

Я вспомнил, какие это были славные ребята. Первый год работы в институте я жил у тёти Зины. Вместе с младшими двоюродными братьями ходил в магазин за продуктами — оба, такие смешные и милые, как все дети, держались за мои пальцы, когда переходили дорогу. Тетя Зина была для них прекрасной матерью, и они очень её любили. Я не слышал, чтобы моя тётя когда-нибудь повысила голос, хотя бы раз прикрикнула или что-то в этом роде. На лице её всегда была улыбка, она была рада всем нам, её близким, и делала для нас всё что могла, не ожидая с нашей стороны никаких благодарностей.

Сейчас я понимаю — её любовь ко всем нам, к своим братьям, к моей маме, к Володе, к маминой сестре Ане, была её любовью к жизни, её способом существования, исключавшим начисто какие-то выгоды. До конца жизни перед моими глазами будет её образ, её добрая улыбка. Она была похожа на своего отца Петра Агеевича Марчукова — курносый нос и карие живые глаза. А родилась она седьмым и последним ребёнком в семье, единственной девочкой, и, видимо, получила в детском возрасте столько тепла и любви, что жила со своим понятием счастья, вопреки всему, что на неё обрушивалось в жизни.

Жаль, что всего этого не ценил Володя, теперешний её муж. Он просто использовал её как подручное средство, которое накормит, принесёт продукты и водку из магазина. А без водки он уже не мыслил своего существования. Он мог без еды прожить пару дней, но не без водки! Он сам и не заметил, как попал в другую страну, в другую жизнь: его не интересовали собственные дети или кто бы то ни был — все люди вокруг стали для него тенями, полезными чем-то или вовсе бесполезными, если не пили с ним водку или не приносили её.

Первым ушёл из жизни Роберт, его водитель и собутыльник. Он скончался пятидесятилетним от кровозлияния в мозг после пьянки.

Своих сыновей, когда рядом не было Зины, Владимир Иванович мог послать за водкой в магазин. Потихоньку и они приобщились к «русской нирване».

Пока я размышлял о Володе, мама продолжала рассказывать.

Олег, сын Жоржа, окончил МГИМО в Москве и работает в торгпредстве, в ГДР.

— Мама, — реагирую я на эту новость, — значит, не напрасно Галина Павловна рвала его тетрадки, заставляя переписывать всё заново?

— Ты знаешь, я ведь зла на неё не держу за прошлые наши стычки. Надо отдать ей должное — она выучила и Римму, и Олега, и те чего-то добились в жизни. Воли в ней на пять мужиков, таких как Жорж, хватит, да и природного ума ей не занимать. Благодаря её настойчивости, Георгий поправил своё здоровье и сейчас выглядит неплохо. Они собираются переезжать в Москву. Олег получил там трёхкомнатную квартиру, а в ГДР уехал на пять лет.

— Мам, а как Алик Мильман?

— Окончил консерваторию по классу фортепьяно, даёт концерты. По городу висят афиши с его именем. Большой и грузный стал, как Давид Ильич. Очень одарённый человек! Может, сходим к ним? Да и у Евсигнеева ты не был давно, хотел Коля на тебя в погонах глянуть.

— Конечно, сходим! Вот только сначала с твоими соседями разберусь.

В своих письмах мама неоднократно жаловалась на соседей снизу. Те просто проходу не давали, хотя возраст у пары был старше маминого. Стоило на кухне передвинуть табуретку, как те принимались стучать по водопроводным трубам. и так по каждому пустяку. Когда я вошёл в подъезд и проходил через площадку второго этажа, дверь квартиры приоткрылась и в проёме показалось странное существо с остатками седых волос на голове. Непомерно большой и широкий нос, изрытый оспой, венчали громадные роговые очки с толстыми линзами, за которыми сверкнули неестественно увеличенные глаза-плошки. Глаза провожали меня вверх по лестнице, и я даже обернулся, чтобы ещё раз обозреть это явление, и увидел в дверном проёме, чуть ниже, вторые глаза, на этот раз женские. Две пары глаз буквально впились в мою парадную, светло-стального цвета шинель, и я подумал, что, возможно, старики кого-то ждали и ошиблись.

Но ошибался, оказывается, я. Когда на следующий день я пришёл к домоуправляющему, то к своему удивлению обнаружил на его месте своего старого знакомого. Это был дядя моего друга по аэроклубу Саши Митина, с ним не раз мы встречались в доме Саши и даже выпивали.

— Дядя Вася, как Вы здесь оказались?

— Я-то живу здесь, а вот ты каким ветром, соколик, залетел сюда?

— Так я к маме, в квартиру шестьдесят восемь.

— Ну и дела! Так ты к Прасковье Ивановне? Всё-таки тесно на этом свете! Я живу этажом выше. Достойный человек твоя матушка. С тех пор как она работает в больнице в регистратуре, у нас проблем нет! Примет, всё объяснит и посоветует, к кому обратиться.

— Дядь Вась, а её соседи снизу, они что, в больницу не ходят?

— О! Это отдельная тема. Ну, садись, видно, за этим и пришёл? Соседи снизу лечатся в спецполиклинике КГБ. Он-то служил в войну в СМЕРШЕ, видно, крыша там и поехала. Везде шпиёнов видит. Счас, покажу тебе.

Митин покопался в ящике стола и извлёк папку с тетрадными листами, исписанными крупным почерком.

— Вот, гляди!

Это были жалобы в домоуправление на жилицу из шестьдесят восьмой квартиры, которая постоянно передвигает мебель, громко включает телевизор и принимает «подозрительных гостей». Так в жалобе, постепенно принимающей форму доноса, говорилось о «подозрительном типе с бородкой, по внешности иностранцу» (я сразу понял, что это был Боря, вернувшийся из плаванья).

Вволю начитавшись беллетристики с подписями «Колченогов», в которой, подводя черту, писавшие требовали «принять меры воздействия, иначе копии будут отправлены в вышестоящие органы и в комитет госбезопасности», я поблагодарил Митина, пригласил его вечером на ужин, сообщив, что его племянник и мой друг Сашка вечером приедет ко мне…

Недолго думая, поднялся на второй этаж и позвонил Колченоговым. Дверь мгновенно открылась на ширину цепочки, и знакомые глаза-блюдца за линзами всплыли в дверном проёме, как будто хозяин всё это время стоял под дверью и ожидал звонка.

— Добрый день! — сказал я как можно приветливее. — Вы позволите мне зайти? Я сын Прасковьи Ивановны и хотел бы побеседовать с вами.

Черепашьи глаза будто застыли в мучительном раздумье, пока из-за двери не донёсся женский голос: «Впусти!»

Я зашёл в такую же бедно обставленную квартиру, как у мамы, только у неё была в комнатах чистота, а здесь на потолке висела паутина и все вещи были в беспорядке разбросаны. Сесть мне не предложили, и я стал говорить:

— Я вижу, что пришёл к уважаемым людям с большим жизненным опытом, и надеюсь, что меня поймут здесь. Моя мама, участник войны, после смерти мужа осталась одна, потому что дети разлетелись. Почему бы вам, людям похожих судеб и возрастов, не найти общий язык и не жить дружно, помогая друг другу? Скажите, что мешает этому?

Первой заговорила женщина. Измождённое лицо и бегающие глаза говорили о каком-то постоянном нервном возбуждении, которое сжигало её изнутри.

— Она постоянно двигает мебель, и, при моём нервном расстройстве, я не могу уснуть…

— Извините, но пожилая женщина не может постоянно двигать мебель, возможно, она это делает во время уборки, а это бывает днём, значит, всегда в это время можно выйти на свежий воздух.

— К ней постоянно бегают какие-то подозрительные мужчины. — в запальчивости прокричала женщина, в то время как её муж стоял ссутулившись и печально смотрел под ноги. Я понял, что злые сухие ветры дуют только с женской половины, что хозяйка существо демоническое, и стал обращаться к ней.

— Скажите, как Вас зовут? Марья Филипповна? Марья Филипповна, подозрительные мужчины — это мой брат, мой дядя и мои племянники. И когда они бывают в гостях у моей мамы, это скрашивает её одиночество.

— А кто скрасит моё одиночество? Эта старая, ни на что не годная развалина, мой муж? По его вине погибли наш сын и его жена, два наших внука… — истерично закричала она и разрыдалась.

Я заметил, что она гораздо моложе своего мужа, но выглядела ужасно, вероятно, потому, что была не в себе. Мне показалось, что я пришёл сюда напрасно, и я решил откланяться.

— Марья Филипповна, я искренне сочувствую Вашему горю! Но, думаю, если бы Вы по-доброму общались с соседями, это скрасило бы Ваше одиночество. Поверьте, моя мама тоже перенесла многое, и вам есть что рассказать друг другу! Всего Вам доброго!

Произошло чудо! Прошло время, и мама написала, что слежка прекратилась и соседи снизу даже стали здороваться с ней! Подумав, я отнёс такие перемены на счёт только что пошитой парадной шинели с авиационными петлицами, в которой я посетил несчастных стариков. Ведь они вышли из шинели, выросли в ней и состарились, и для них она имела магический смысл.

Бывая в Воронеже, я всякий раз обзванивал своих аэроклубовских друзей, и мы собирались на маминой квартире, пили водку, пели песни. Большинство из них работали в аэрофлоте командирами кораблей, выяснилось, что Сашка Митин часто летает в Минск.

Однажды я случайно оказался в районе Воронежского железнодорожного вокзала. Посмотрел на дом, в который частенько провожал свою первую серьёзную любовь — Ниночку, ёкнуло сердце.

Долго я стоял в задумчивости, потом решился зайти в квартиру на четвёртом этаже.

Мы с Ниной собирались пожениться, и она умоляла меня сделать это поскорее; её родители один раз увидели меня под хмелем, и я им не понравился. Поэтому домой к Нине я не заходил, считал это лишним.

Я вот-вот должен был улетать на Дальний Восток в действующую армию и резонно просил Нину подождать два месяца — я устроюсь, у меня появятся деньги, не надо будет просить у родителей. Она согласилась приехать ко мне на самый Дальний из Востоков.

Я сделал величайшую глупость в своей жизни! Конечно, надо было просто зарегистрироваться в ЗАГСе и уехать вместе. Восемнадцатилетнюю девочку сломали родители и поспешили выдать замуж, пока я «обустраивался» на Камчатке, куда меня направили кадры одиннадцатой армии ПВО.

Я не сильно убивался по этому поводу, самомнение у меня имело тогда высокую планку: раз не смогла подождать, не смогла противиться воле родителей — значит, и не любила! Девчонок красивых много, и мне спешить некуда. Примерно так я думал тогда. Но много позже, вспоминая свою первую любовь, я мерил всё иными мерками. Я помнил и буду помнить её необыкновенно чистые черты лица и такую же чистую, наивную, незапятнанную душу, которая за два года сильно привязалась ко мне, но растерялась в необычной жизненной коллизии. Я помнил её манеру садиться на краешке стула: сложив ножки ножницами, она подтягивала край юбки вниз, чтобы закрыть колени. Её словно выточенное из мрамора лицо с огромными тёмными глазами мгновенно розовело, а улыбка могла свести с ума.

И неожиданно, здесь, на привокзальной площади, всё это всплыло вновь и отозвалось болью, глухой неприязнью к себе, бестолковому юнцу, не умевшему ценить чистое, прекрасное и в результате принявшему идиотское, ничем не оправданное решение. Случайно ли я оказался возле её дома? Конечно же, нет! Не раз мне приходила мысль найти её, увидеть, поговорить, узнать, как сложилась жизнь Нины, и каждый раз во мне перевешивало: это глупо! У неё муж, дети, о чём мы будем разговаривать? О том, как бродили до устали по улицам, как до беспамятства целовались и я, боготворя её, каждый раз не решался переступить черту в наших невинных отношениях? Сейчас я понимал, что именно это и нужно было сделать и только это могло придать ей силы и решимости не поддаваться требованиям родителей.

Теперь, спустя десяток лет, когда у меня самого были семья и дети и много чего произошло в жизни, она стала приходить ко мне во сне. Она сидела в своей излюбленной позе на краешке стула, с прямой спиной, сложив ладошки кулачками на коленях; её грациозная шея с природным достоинством держала голову с гладкими, тёмными, зачёсанными назад волосами.

Каждый поворот этой шеи, каждый взгляд огромных глаз с трепетными ресницами — вновь преследовали меня, и я понял, что это никогда не кончится, пока я не увижу её вновь.

Я нажимаю на кнопку звонка квартиры на четвёртом этаже, моё сердце гулко стучит в пустом подъезде. Дверь открывает её мать, черты лица которой плохо видны в полутёмном пространстве.

— Здравствуйте! Ради бога, извините меня! Я Саша Марчуков, может, вы и не помните меня. Я старый друг Нины, в Воронеже оказался проездом, хотел бы перемолвиться с ней, узнать о её жизни.

Молчание длилось какую-то минуту, которая показалась мне вечностью, однако дверь передо мной не закрылась.

— Как же забудешь. — наконец вымолвила женщина. — До конца жизни не прощу себе, что вмешалась в жизнь дочки. Да и она не говорит мне за это спасибо, хотя и не попрекает. Она ведь у меня золотая. Живёт с мужем и детьми.

— Если Вы не считаете нужным, то не давайте мне её телефона. Но мне очень хотелось бы переговорить с ней. Ведь у меня тоже семья и двое детей.

— Подожди, сынок. Я дам тебе её телефон. Только не подводи меня, скажи Нине, что узнал номер в городской справке.

На следующий день я набрал номер телефона, приготовившись положить трубку, если ответит мужской голос.

— Да, слушаю! — Я узнал голос Нины. Что-то сдавило мне горло, я не мог сказать ни слова и тут же услышал в трубке:

— Да говорите же, я слушаю вас!

— Нина, здравствуй! — прохрипел я. — Это Саша Марчуков.

Теперь замолчала моя трубка. Боясь, что она бросит её, я продолжил:

— Ниночка, я проездом в Воронеже, отыскал твой телефон по справке, решил позвонить. Как ты?

Молчание.

— Ты слышишь меня?

— Да, слышу. Никогда не думала, что ты позвонишь. Наверное, у тебя семья, дети?

— Да, двое. мальчик и девочка.

— А у меня двое сыновей.

— Слушай, а если бы мы с тобой встретились, хотя бы на полчасика? Разве по телефону поговоришь?

— Ты сколько здесь пробудешь?

— Неделю. осталось ещё пять дней.

— Давай завтра, днём.

— В любое время, как тебя устроит. И в любом месте.

— Тогда в пятнадцать часов, у входа в парк «Живых и Мёртвых», там где новый цирк.

— Хорошо, я жду тебя завтра возле парка!

На следующий день я приехал трамваем с улицы Янониса к месту встречи. В июльский погожий день возле парка толпился народ. Здесь стояло несколько палаток с цветами, и я хотел купить розы, но что-то остановило меня. Хорош я буду с букетом цветов на свидании с любовью молодости, которую запросто отдал другому! Тогда я должен купить чётное количество, которое обычно приносят на могилу.

Мы встречаемся как друзья, чтобы вспомнить что-то, рассказать друг другу прожитом. Так я уговаривал себя, а на самом деле думал: какая она теперь? Что сохранилось к сорока годам от дивного цветка чайной розы? Волнение достигло апогея, и я пожалел, что приехал на полчаса раньше. Я стоял перед зданием недавно построенного цирка — недалеко отсюда жил мой дядя Жорж, бывший боевой лётчик. Теперь они переехали в Москву. Проспект Октября заканчивался здесь, а за поворотом начиналась улица Куцыгина, где живёт моя любимая тётя Зина. Куда мы пойдём с Ниной? Может, устроимся на лавочке в парке, поговорим полчасика и разбежимся?

Я первым увидел Нину и узнал по причёске и её неповторимым глазам. Встречал немало женщин, которые всё ещё цвели в возрасте от сорока до пятидесяти, но это не относилось к Нине. Жизнь не пощадила её. От фигуры ничего не осталось, да и лицо поблекло.

Она оглядывалась по сторонам, стоя у входа в парк в лёгком платье в цветочек, с тонким ремешком сумочки через плечо. Я поспешно подошёл, поклонился, мы смотрели друг на друга, не зная что сказать. Но вот она улыбнулась своей прежней улыбкой, и я увидел, что хотя её глаза и губы сильно подкрашены, в улыбке светится прежняя, знакомая мне Нина.

— Нина, я рад тебя видеть! — наконец-то нашёлся я, и она снова улыбнулась. — Мы можем, если хочешь, посидеть с тобой в кафе или в парке. Как скажешь.

— Саня, а ты стал взрослым мужчиной! У меня дома спрятаны несколько твоих фотографий, и я почему-то думала, что ты никогда не изменишься!

— Ну вот, ты назвала меня забытым для всех именем, которым теперь зовёт только мама! А у меня дома пропала твоя фотография, где тебе шестнадцать лет… На обратной стороне там было написано: «Я не прошу меня любить и помнить долго, вечно, только вспомни иногда, но просто и сердечно.» Не знаю, что такое долго и вечно, но я вспоминал тебя.

— И я тоже. Давай сядем в трамвай и поедем на левый берег. Здесь у меня много знакомых, не хочу лишних разговоров.

На другом берегу мы устроились в кафе «Дружба», нам принесли шампанское. Мы сидели одни в пустом зале, и нам никто не мешал разговаривать.

Я узнал, что у неё два сына, один из них учится уже в институте. Нина очень нервничала, но после нескольких глотков шампанского успокоилась. Я смотрел на её пальцы, державшие бокал: где те чудо-пальчики, что приводили меня в трепет? Они были припухшими и грубыми от каждодневного мытья посуды.

И только её глаза светились, как чёрные горящие угли, как пламя, приглушённое временем, ветрами. И ещё, окружённые морщинками, они походили на созревшие сливы — в них была мягкая грусть, теплота…

— Саня. можно мне тебя так называть? Я скажу всё как есть, всё — как было. Я жалею, что не осталась с тобой. Да, я несчастлива. Но кроме себя никого не хочу в этом винить. Родители каждый день «пилили» меня, приводя в пример старшую сестру Ларису, которая вышла замуж, как оказалось, за алкоголика. А когда мама узнала, что я собралась за тобой на самый краешек земли, она в неделю по нескольку раз вызывала скорую помощь. Меня познакомили с мужчиной старше меня на семь лет. Его звали Марк, он окончил институт, работал в строительной подрядной организации. Видный, красивый и обходительный. Строил кооперативную квартиру, приезжал на собственной машине. Носил родителям цветы и подарки. Ты в сравнении с ним был мальчик, он был мужем, на которого можно было опереться. Ты, Санечка, был далеко, а он каждый день не давал мне прохода! Результат — мы с ним давно чужие люди, он оказался тираном-собственником, мелочным человеком, от его обходительности не осталось и следа, и живу я только своими сыновьями.

— Нина, а где ты живёшь? Твой телефон начинается на ту же цифру, что и у мамы.

— Я живу на улице Юниса Янониса, ты вряд ли знаешь где это.

— Тогда скажи мне номер своего дома!

— Ты что, собираешься ко мне в гости?

— Нет, просто моя мама живёт на этой улице!

— Шутишь?

— Да нет, у неё девяносто второй дом!

— А у меня девяносто четвёртый, это рядом!

— Странно. Я бываю здесь каждый год по нескольку раз, и мы ни разу не встретились. А ведь все эти годы ты приходила ко мне во сне, и это было такой явью, что трудно передать.

Губы Нины задрожали, и предательская слеза выкатилась на её щёку. Я пожалел, что сказал лишнее, но она быстро смахнула слезу. И улыбнулась как ни в чём не бывало:

— Значит, за этим ты и разыскал меня?

— О чём ты?

— Ты хотел взглянуть на то, что осталось от меня прежней, чтобы спать спокойно? Да, наверное, теперь ты излечишься! Как всё-таки наивны люди! Моя мама, например, до сих пор считает, что я заслуживаю счастья и что мне срочно необходимо развестись с моим «тираном», что ничего ещё не поздно! А я вот уверена на все сто: один лишь в жизни только раз. цветут в душе сады у нас. — об этом поёт знаменитая полька.

И я подумал: а ведь она права! Мы отдали нашу любовь в залог каким-то обстоятельствам и теперь оглядываемся на то, что поросло быльём и напоминает обветшалый, заброшенный дом. Я просто устал платить за бестолковое прошлое, поэтому и разыскал Нину. На что я надеялся, что хотел увидеть? Прошлое ещё никому не удавалось вернуть!

Итак, жизнь состоит из потерь? Первой я потерял Нину, и она перестала являться в мои сны после нашего позднего свидания — сгинула, как в той Соломоновой притче «Всё проходит». Вторым я потерял отца, но он приходит ко мне по сей день, потому что я видел его только живым. И тут я готов поспорить с Соломоном: нет! Видно, не всё проходит! Отец — это то, что останется со мной на всю жизнь.

На прощанье я поцеловал огрубевшие пальцы Нины и, на всякий случай, дал ей телефон мамы. Мы больше никогда с ней не виделись, но мама писала, что ей позвонила моя подруга юности Нина и стала заходить в гости, интересоваться её здоровьем. Каждый раз она приносила какие-нибудь лакомства и просила звонить, если понадобится помощь.

* * *

Раньше я не задумывался о том, что происходит с нами и вокруг нас, но наступили лихие девяностые и все мы стали свидетелями, а заодно и участниками драмы распада огромной державы, могуществу которой, казалось, не будет конца.

Мне, рождённому в деревне, теперь редко приходилось бывать там, но при свидании с родиной, когда я ездил на могилку отца, поразило запустение деревни: молодёжи здесь не было видно — только старики!

Дядя Лёня по-прежнему жил в старом покосившемся доме. Он похоронил Петра Агеевича и Ольгу Андреевну на бугре за больницей: папа лежал рядом с ними.

Я вспомнил, как мы всем классом уехали в Воронеж, как уехали в город мои брат и сестра: никто не хотел жить в деревне, в ней оставались не способные ни на что, да и те со временем подавались в город на заработки.

Вот такая получалась «смычка» города и деревни!

Мама до семидесяти семи лет проработала в поликлинике, в регистратуре, и ушла, когда её рабочий стаж стал составлять шестьдесят лет. Непостижимо, но она хромая, с палочкой, ходила пешком в больницу, которая располагалась в её квартале.

Каждый год мы приезжали к ней в гости или она приезжала к нам навестить внуков, но в девяностые она осталась в Воронеже одна.

В «ту страну, где тишь и благодать», ушли один за другим все наши родственники, причём вначале — самые молодые. Славусик, Славочка-младший, ласковый ребёнок, любивший свою мамочку, мою тётю Зину, «умный и послушный», как она отзывалась о нём, начал пить ещё в школе. Дома он действительно помогал мамочке, бегал в магазин за продуктами, выполнял всё, что просила Зина. И учился хорошо. Забрала Славочку улица — этот красивый и рослый парень, внешне копия умершей Лиды, стал пить вино в дворовых компаниях. Потом угодил в тюрьму за драку, потом Зина кодировала его от пьянства, и его сердце не выдержало в двадцать шесть лет.

Серёжка, старший брат Славы, к тому времени окончил строительный институт и, не переставая пьянствовать, поступил (и окончил!) в институт имени М.Тореза в Москве, его способности к языкам были потрясающими. Это была удивительно светлая голова с феноменальной памятью, но он тоже кодировался и снова срывался, оказываясь в больнице.

Но вот он завёл семью, родился ребёнок. Несколько лет Сергей не брал спиртного в рот, работал в солидной фирме, летал в командировки по всему миру.

Зина не могла нарадоваться. Серёжа сделал евроремонт в квартире, снабжал всех деньгами, отцу исправно приносил выпить, и тот пребывал всё время в двух состояниях: пил, потом спал, много курил. Изредка, один раз в два дня, кушал.

Однажды друг по институту в Москве приехал в гости, уговорил выпить «пятьдесят капель». После недельного запоя Сергей оказался в больнице и умер, прожив всего тридцать два года.

Через несколько лет писаного красавца Славу-старшего, бывшего лётчика, нашли мёртвым в подъезде дома на Куцыгина. Он скончался в пятьдесят лет от переизбытка алкоголя в организме.

Бедная моя тётя Зина! Постарела и улыбаться почти перестала, жизнь шла к завершающему кругу, а она осталась одна со стареющим алкоголиком Володей, которого не брали ни водка, ни болезни. Я всегда удивлялся живучести его организма. Он не переставал пить никогда, а ведь ему было за семьдесят! Он немножко высох от постоянного обезвоживания организма, но небольшой животик оставался. Он облысел, только над ушами торчали клочки седых волос, и на фоне блестящего черепа выделялся посиневший, с красными прожилками нос. Если мы сталкивались с ним в коридоре, он останавливался, с минуту смотрел на меня удивлёнными глазами и неизменно говорил: «О! Лётчик! Санёк, бутылку припёр? Нет? Дык какой же ты лётчик?»

Зиночка ушла из жизни в девяносто четвёртом, мама сидела у её постели до последней минуты. Володя пустил слезу и тут же принялся пить водку.

Сам он умер после того, как пьяный упал и сломал шейку бедра. Умирал в больнице долго и мучительно, и здесь мама делала для младшего брата всё, что могла. Старый алкоголик, бывший разведчик и секретарь райкома, безусловно, был главным виновником гибели своей семьи, но ушёл последним, и его схоронили рядом с Зиночкой, золотой души которой он просто не замечал, когда был жив.

Маме исполнилось восемьдесят, и она оставалась одна, мы все вместе решили, что ей лучше жить у дочери, в Питере, в её однокомнатной квартире. Оля никогда не была замужем, у неё не было детей, да и в трудные девяностые она нуждалась в поддержке — пенсия у мамы, как у участника войны, была приличная.

Мой брат Борис в это время тоже попал в патовую ситуацию, и я отправился в Питер с целью не столько посоветовать ему что-то, сколько поддержать его, подумать вместе, прежде чем он сделает окончательный выбор. Ведь каких-то несколько лет тому назад и предположить было невозможно, чтобы вот так запросто поехать за границу!

Около двух лет назад его жена Светлана решила съездить с детьми в Канаду, в Монреаль, к своей младшей сестре, которая уже давно жила там и постоянно приглашала её в гости. Прошёл месяц пребывания их в Канаде. Светлана позвонила мужу и стала рассказывать, что им понравилось жить в Монреале, дети не хотят возвращаться и они с сестрой уже определили их в школу. Пусть лучше он думает о том, как приехать к ним. Боре не хотелось покидать Питер и жить за границей: у него были творческие планы, он планировал печататься в ленинградских издательствах, и поэтому разлука с семьёй затянулась.

Так или иначе, но брат выехал в Канаду, а мама переехала к сестре в Питер. Теперь вместо Воронежа, где у меня никого не осталось, я стал регулярно ездить в Питер, а мама приезжала ко мне в Минск.

Мама, конечно же, постарела, как-то высохла, стала больше припадать на больную ногу. Но она держалась, её глаза по-прежнему излучали свет жизнелюбия, и мне оставалось удивляться её памяти, хорошо поставленной, ясной речи… Вот только зрение и слух подводили её.

Окончилось столетие, и наша жизнь вошла в колею нового тысячелетия. Я давно уволился из армии и с перерывами летал в коммерческой авиации в Африке. В две тысячи четвёртом году я оказался на Шри-Ланке. Мы возили из Коломбо в Карачи шестнадцать тонн травы слабого наркотического свойства. Местные называли её «пан», а в справочниках она числилась как «битер-лайф». Из Карачи в Дубай нам загружали кожу и мануфактуру, а из Дубая в Индию мы везли бытовую технику, затем возвращались в Коломбо. Бывали рейсы и на Мальдивы.

Мы жили на западном побережье Цейлона, в местечке Негомбо, в тридцати километрах от столицы, в современном, только что отстроенном двухэтажном отеле «Рани». В январе из-за неисправности у нас получилась пауза в полётах. Мы купались в океане, а по вечерам пили холодное пиво — столбик термометра ниже тридцати градусов не опускался.

Вечером жара спала, я решил поужинать и пристроился за один из столиков ресторана в отеле. Неожиданно зазвонил телефон, и я услышал голос жены. Обычно я звонил сам, потому что звонки из Минска обходятся дорого.

— Алло! Саш… у нас несчастье…

— Что? Что такое? Что стряслось?

— Ты только не волнуйся, хорошо? А то ведь тебе летать!

— Да говори же, чёрт побери! — сорвался я, потому что колени мои стали дрожать.

— У Бори несчастье. умер его сын, Кирилл.

— Как умер? Что случилось?

— Ничего не знаю. Сказали — несчастный случай.

Больше я ничего не мог добиться. Я заказал себе бутылку виски в номер и заперся там. Разговаривать с ребятами не хотелось. Я строил догадки одну за другой. Может, сбила машина?

И только когда я вернулся в Минск, брат при встрече рассказал всё. В лютый мороз его сын сел у дерева на берегу реки Святого Лаврентия, прислонился к мощному стволу спиной и, глядя на встающее солнце на востоке, выстрелил себе в висок. Парню было двадцать шесть лет. Я храню его прощальное письмо, адресованное мне. В нём он вспоминает своё детство и свой приезд ко мне в Минск, и ни слова о своих проблемах, ни малейшего намёка о трудностях, свалившихся на его голову, — только слова прощания и извинения за причиненные переживания.

Тайну собственного протеста, свой крик души по поводу несовершенства жизни Кирилл унёс с собой, заставив родителей мучительно искать причины и объяснения его поступка. Но что они могли понять? Ведь их сын жил своей, взрослой жизнью, и у него могли возникнуть проблемы, которыми он не захотел поделиться с отцом.

Несомненно одно: в своих разговорах он высказывал мысли о том, что хотел бы вернуться в Питер и жить среди своих, русских людей. Вот почему его лицо в момент прощания с жизнью смотрело на восток.

В своём номере я допил бутылку и уснул под утро, и сон мой был более чем странный. Я слышал какие-то голоса, сначала отказываясь понимать их, потом прислушиваясь и боясь упустить что-то из сказанного — уж больно они были невнятны. Один мужской голос говорил другому:

— Полукас, а здесь прохладненько. Только у меня голос иногда пропадает из-за кондиционера.

— Да нет, Ромео, это у тебя из-за твоей вредной привычки — любишь пройтись вдоль волн, в фонтане солёных брызг!

— Я слышал, что Амелия и Розенфильда, наши предшественницы, отчитываясь перед Создателем, просили его упразднить восприимчивость к холоду и теплу, но — безрезультатно!

Сначала мне казалось, что разговор доносится из-за двери на общий балкон, соединяющий два номера, но голоса сместились куда-то вверх, и я подумал, что звуки просачиваются из соседнего номера.

— Пути мыслей Создателя неисповедимы, иначе он не придумывал бы нам такие клички. Полукас! Это же надо! Меня вполне устраивало моё имя при жизни — Александр. — глухо ворчал один из голосов.

— Но Александр — имя очень распространённое, вот и у нашего подзащитного такое же. Ты знаешь, что у него сейчас творится в голове? Думы, как коршуны, терзают его бедную голову, он мучается, узнав о смерти племянника. Умерли все его двоюродные братья — как тут не вспомнить лабораторию Создателя — Лотофа- гию, где он проводит свои опыты! Не очень ли жестокое испытание приготовил Творец людям, превращая их блаженство, их стремления к удовольствиям в кошмары? А сейчас мысли нашего подопечного заняты сыном его брата, Кириллом.

Вот о чём он думает: «Если бы знать, что наши души почивают в каком-то ином измерении! Может, я встретился бы где-то с Кириллом и успокоил его мятущуюся душу? Я перестал бы думать, что все мои деяния и память всего мира обо мне — не стоят одного дня реального существования, одного дня пребывания в этом мире и общения с ним! Я перестал бы думать, что мы — прах, вышедший из праха, что мы — светлая частичка мрака, готовая каждую секунду погаснуть, что мы — ничто, получившееся из ничего, и просто, пока дышим, строим замки из зыбучего песка, которые смывает волна времени.»

Я приподнялся с подушки, и, казалось, перестал дышать. Так они. эти, как их. обо мне? Что это за типы, озвучившие то, о чём я думал? Где они скрываются? Может, это бред моей головы, осенённой крепким виски? Голоса раздались вновь, и я затаил дыхание.

— Ты знаешь, Ромео, а ведь он прав! Почему бы Создателю не обнадёжить род человеческий и не сделать тайное — явным. Почему бы ему не раскрыть секрет вечных человеческих душ и те пороги, которых нужно достичь, чтобы стать бессмертными? Ведь тогда человеко-людей станет неизмеримо больше, чем человеко-скотов! Ой, Ромео! Кажется, я забыл выключить усилитель наших голосовых вибраторов! Смотри, он встаёт! Полундра, Ромео!

Я вскочил весь мокрый, голова нестерпимо болела. Я включил свет и с подозрительностью стал осматривать стены и потолок. Было тихо, и только холодильник тихонько потряхивало, как живое существо в лихорадке.

Я открыл дверцу и достал бутылку пива: нельзя пить столько виски, да ещё в одиночку! Так может «поехать крыша»!Ранним утром, когда воздух был ещё прохладен, я был на берегу. Я сбежал из номера, где ко мне стали приходить странные голоса, к вечной стихии. Как был, в шортах и майке, я пошёл в волны: они окатывали меня солёными брызгами, они качали меня на себе… Потом я мокрый выполз на песок возле лодки «Адмирал Нельсон» и лежал у самой воды, смотрел на солнце, поднявшееся над блюдом океана.

Глава 32. ДОРОГОЙ ЭПИЛОГА

Она походит на птицу с перебитым крылом: одна нога короче другой, маленького роста, высохшая — переваливается с больной ноги на здоровую, опираясь на палку. С первого взгляда видно, что она отжила своё, задержалась на этом свете благодаря неизвестно каким капризам природы.

Как все старые люди, она жалуется на зрение, слух, любит завести разговор на тему: «И зачем копчу ещё белый свет, путаюсь у вас под ногами?.» Но к своему дню рождения и ко Дню Победы — неизменно делает завивку в парикмахерской. Седых волос не красит. Как-то, оценивая работу парикмахеров перед большим зеркалом в прихожей, старая женщина рассматривала себя во весь рост и громко, чтобы родные слышали, сказала: «Огородное пугало!»

Её хороший аппетит доставляет ей страдания. Любит поесть вкусненькое, но всё, к чему она привыкла с молодых лет, особенно соления и квашеная капуста, — не по силам её желудку. Не отказывается Прасковья Ивановна и от рюмки водки или коньяка, при этом ругает жизнь с её несправедливостями: мол, к старости остаётся единственное удовольствие — поесть, а тут — и то нельзя, и это…

Старики угасают быстро, когда ко всему теряют интерес. Но этот вариант не для нашей героини. Каждый день Прасковья Ивановна смотрит «мыльные» сериалы и с нетерпением ожидает времени, когда экран оживёт красивыми персонажами с их нескончаемыми любовными коллизиями. Когда она одна, то включает звук на полную мощность и не скупится на комментарии, иногда реагирует на перипетии бурно: «Это ж надо! Вот пройдоха этот чёрт старый!»

В какое-то время старая женщина ещё пыталась вести активный образ жизни в доме. Этот период был наполнен для неё несчастьями — она сокрушалась по поводу своей несостоятельности до слёз. Но что делать — не привыкла она целыми днями сидетьв кресле без дела! Когда все уходили на работу, Прасковья брала тряпку в руки и принималась вытирать пыль. Поскольку швабры в квартире не было, а пылесосом пользоваться не умела, старая женщина наматывала половую тряпку на свою палку, с которой выходила на улицу, и мыла полы. Делалось это всё без огласки, поскольку её просили не заниматься уборкой.

О ЧП местного масштаба близкие узнавали, приходя с работы, по выключенному телевизору. Если сын не слышал из прихожей страстные монологи Хулио или Хуаниты, то уже знал: что-то произошло.

Мать сидела в тёмной комнате с трагическим лицом, отказывалась отвечать на вопросы, по её старческим щекам текли слёзы. Результаты её активности — опрокинутый горшок с цветами, разбитая напольная ваза или какие-нибудь другие осколки на полу.

Все дружно принимались её успокаивать, убеждать, что ничего страшного не произошло… Но она долго ещё не могла прийти в себя и бормотала что-то про «старую, никуда не годную колоду.»

Мать, бабушка и прабабушка — недавно ей исполнилось девяносто — она по- прежнему в прекрасной памяти и с хорошо сохранившейся речью. У неё за плечами война, трое детей, четверо внуков, одного из которых она потеряла, и пятеро правнуков. Умирать она не собирается, хотя частенько жалуется на то, что задержалась на земле…

Вечерами любит вспоминать жизнь прожитую, близких людей. Её истории из собственной жизни наводят на мысли, что человек изначально каким-то высшим судом «приговорён к жизни», а смерть — лишь постоянная его спутница, о которой он знает, но вовсе не обязан постоянно думать о ней; ведь люди живут вопреки всему, что с ними происходит…

Часто возвращается к своему детству, при этом напоминает: «Родители мои звали меня Пашка — быстрые ножки. Везде успевала и помощницей была славной!»

Могилку Вани в Алешках присматривает Раиса Сергеевна — бывшая жена Лёни. Несколько лет назад Прасковья побывала на родине вместе со своим старшим сыном Борей. Они оставили денег на приличное надгробие на могилу Вани. Паша не забывает напоминать своим, чтобы послали Раисе денег к Пасхе. Пусть в последнем приюте Вани появятся крашеные яйца и всё что положено в этот праздник. Но ездить в такую даль последние годы она уже не может. Её одолевают мысли о том, где она ляжет в землю, поэтому из последней своей поездки к мужу она привезла несколько мешочков земли с могилки, чтобы дети смогли сделать для неё надгробие на двоих с Ваней там, где живут сыновья, дочь и внуки…

В июне две тысячи девятого года Ивану Марчукову исполнится сто лет со дня рождения. Так и прожила она одна без малого сорок лет, и вся её первая жизнь прошла с Ваней, вторая — без него — всё ещё продолжается, и старая женщина ворчит по поводу того, что это уже вряд ли можно назвать жизнью, что ей пора уходить.

Но жизнь крепко обосновалась в ней, вопреки всему Паша всё ещё несёт груз прожитых лет, болея душой за детей и внуков. Глаза на её старческом лице по- прежнему излучают свет жизнелюбия — эти глаза не хотят сдаваться.

Content

Александр Иванович Соколов
Тайна прикосновения

Предисловие

Глава 1. СЧАСТЛИВАЯ ПЛАНЕТА

Глава 2. КРУГИ АДА

Глава 3. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

Глава 4. ПРАСКОВЬЯ КИСЕЛЁВА: ЛИНИЯ СУДЬБЫ

Глава 5. ДЕТСТВО НЕ ЗНАЕТ ПЕЧАЛИ

Глава 6. ПАША КИСЕЛЁВА: ЛИНИЯ СУДЬБЫ (продолжение)

Глава 7. ТРУД: МИФЫ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

Глава 8. ПАША КИСЕЛЁВА — ЛИНИЯ СУДЬБЫ (продолжение)

Глава 9. МАРСОВО ПОЛЕ

Глава 10. «ИДЁТ ВОЙНА НАРОДНАЯ…»

Глава 11. МОСКВА ЗОЛОТОГЛАВАЯ

Глава 12. ПОЧЕМУ ЖИВА ПАМЯТЬ

Глава 13. БОРИС МАРЧУКОВ: ЛИНИЯ СУДЬБЫ (из воспоминаний)

Глава 14. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 15. ДВЕ МАМЫ (из воспоминаний Бориса Марчукова)

Глава 16. ВОЗВРАЩЕНИЕ (продолжение)

Глава 17. ИВАН МАРЧУКОВ: ЗЕМЛЯ МОЯ!

Глава 18. БОРЯ МАРЧУКОВ: «ДАЛЁКАЯ ВОЙНА… РОДИНА: ЧТО ЭТО СЛОВО ДЛЯ МЕНЯ?» (из воспоминаний)

Глава 19. РЕАЛИИ — И ФАНТАЗИИ НА ВОЛЬНЫЕ ТЕМЫ

Глава 20. НЕОЖИДАННЫЙ ВИЗИТ

Глава 21. ЧЁРНЫЕ КРЫЛЬЯ ПТИЦЫ РОК

Глава 22. МЕРА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО — В ЧЕЛОВЕКЕ

Глава 23. ЧЁРНОЕ КРЫЛО ПТИЦЫ РОК (продолжение)

Глава 24. И СНОВА — ВЕСНА

Глава 26. ДОРОГА В НИКУДА

Глава 27. ДОРОГА В НИКУДА (продолжение)

Глава 28. ПУТЬ ИЗ БЕЗДНЫ

Глава 29. ПРИЮТ СКИТАЛЬЦЕВ

Глава 30. ОДИН В ПОЛЕ ВОИН

Глава 31. АЛЕКСАНДР (из воспоминаний)

Глава 32. ДОРОГОЙ ЭПИЛОГА