Георгий Иванович Сырма

Внимание: граница!

Молодым воинам пограничникам,

сменившим на боевой вахте своих отцов,

с любовью посвящаю.

Литературная запись Н. Сухановой

Непростые метры

Никогда я не думал, что стану пограничником… Но время было такое, что чуть ли не каждый день менял нашу жизнь. До империалистической войны работал я пекарем. В гражданскую прошел путь от солдата до командира полка и в двадцать первом году вместе с такими же, как я, командирами был направлен на курсы комсостава в Харьков. Экзамены сдал хорошо, признан был годным командовать отдельной частью или соединением. И вдруг Михаил Васильевич Фрунзе объявляет о зачислении нас, тридцати человек, в войска ВЧК для охраны границы.

— Что же получается, товарищ командарм, — выразил нашу общую растерянность комполка Шамис, — командовали мы полками. Справлялись, кажется, неплохо. Благодарности имели. На курсах тоже неплохо учились. За что же нас понижают?

— Чины тут ни при чем, — спокойно сказал Фрунзе. — Вы большевики, и вам поручается особое задание партии. Условия работы на границе сложные. Здесь нужно не только умение стрелять и воевать.

— Но ведь мы, — сказал кто-то из нас, — никогда раньше не служили на границе.

— Да. Но вы умеете работать с людьми. Из трехсот человек мы отобрали тридцать именно по этому признаку. Пограничная служба — это прежде всего работа с людьми. Остальному придется учиться. Скажу вам только одно: Владимир Ильич и Феликс Эдмундович придают большое значение этому вопросу.

«Что ж, — думал я, слушая командарма, раз партия посылает нас на границу — значит, теперь этот участок приобретает особую важность. Значит, так надо».

По лицам товарищей я видел, что и они думают примерно то же.

— Завтра вы отправляетесь в Москву, к Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому. Желаю вам всего доброго! — сказал Фрунзе.

Итак, мы приняли новое назначение. Однако и в поезде, увозившем нас в Москву, мы все еще продолжали спорить:

— Интересно, на сколько же категорий нас понижают в должности?

— Тебе сказано — чины тут ни при чем!

— А я и не о чинах, а о работе. Что это за работа — маленький отряд!

— Ты сначала попробуй, потом говори!

— Опять начинай все сначала!

— Да и сможем ли мы еще?

— А вот с этого и начинай!

— Ничего! На войне смогли и здесь выдюжим.

И вот мы, наконец, в Москве, на Лубянке.

Представитель ВЧК провел нас в кабинет Феликса Эдмундовича. Комполка Шамис доложил Дзержинскому о нашем прибытии и вручил пакет. Феликс Эдмундович надорвал пакет, но читать не стал, каждому из нас пожал руку и предложил садиться. Очень тонкий, сухощавый, в гимнастерке, плотно его облегавшей, в сапогах с длинными голенищами, он казался высоким, хотя был, пожалуй, среднего роста. Пока товарищи рассаживались, я потихоньку разглядывал комнату. Мне интересно было, в какой обстановке работает и живет товарищ Дзержинский. Письменный стол с телефонным аппаратом, стулья, за небольшой ширмой узкая кровать, покрытая солдатским одеялом, столик с чайником и двумя мелкими тарелками…

Феликс Эдмундович сел в кресло, закурил, с усталой спокойной улыбкой наблюдая за нами. Шум постепенно умолк. Мы присмирели, ожидая, что скажет Дзержинский.

— Я думаю, настроение у вас не очень-то бодрое по поводу нового назначения. — Феликс Эдмундович внимательно посмотрел на нас.

Мы переглянулись: откуда он может это знать.

— И все-таки, — продолжал Дзержинский, — вам придется осваивать это новое дело. Вы знаете, как трудно было изгнать врагов с нашей земли. А сейчас перед нами не менее трудная задача — защитить завоеванное. По совету Владимира Ильича мы решили взять с ваших курсов товарищей, прошедших большую школу гражданской войны.

В это время зазвонил телефон. Феликс Эдмундович снял трубку.

— Здравствуйте, Владимир Ильич… Да, вот они у меня. Хорошо, сейчас я им скажу… — Положив трубку, Дзержинский объяснил: — Товарищ Ленин беспокоится. Он хочет вас видеть. Сейчас мы поедем в Кремль. Можете, если нужно, привести себя в порядок, а я пока распоряжусь, чтобы вам приготовили пропуска.

Собственно, приводить себя в порядок нам не требовалось: мы и в Харькове, и потом в вагоне вычистили одежду и сапоги чуть не до дырок. Другое нас беспокоило. Оставшись одни в кабинете Дзержинского, мы стали решать, кто и как должен отдать рапорт Владимиру Ильичу. Сошлись на том, что лучше всех это сделает комэск Иванов. Докладывал он всегда четко, спокойно, красиво, густым басистым голосом. И любо-дорого было смотреть при этом на его крупную широкоплечую фигуру.

— Нет, ребята, — отнекивался Иванов, — не могу. Как хотите, не могу. Я еще не видел Владимира Ильича, а уже волнуюсь. Я же зарапортуюсь!

Но мы настаивали, и Иванов согласился. Всю дорогу он шевелил губами — репетировал рапорт.

В бюро пропусков Кремля мы предъявили партийные билеты, и нас провели в зал. Мы расселись и почему-то все смотрели на маленькую боковую дверь, ожидая, что именно из нее выйдет Владимир Ильич. И действительно, открылась эта дверь. Вошел Владимир Ильич, улыбающийся, левая рука в кармане. Он глядел на нас, немного наклонив влево голову. Иванов быстро вскочил и скомандовал нам встать смирно. Мы вытянулись. Владимир Ильич вынул руку из кармана и тоже выпрямился, лицо его стало серьезным. Иванов подошел к товарищу Ленину четким строевым шагом, держа правую руку под козырек.

— Товарищ… — сказал он громким басистым голосом и вдруг смешался: ни по должности, ни по фамилии никак не мог назвать Владимира Ильича.

Мы обомлели.

— Товарищ… — снова попробовал отрапортовать Иванов и опять не смог. На вспыхнувшем его лице выступил пот.

Владимир Ильич сказал мягко:

— Ничего, ничего. Не волнуйтесь. Прошу садиться. Здравствуйте, товарищи.

— Здравия желаем!

Видя, что мы продолжаем стоять, Владимир Ильич сел и тут же обратился к Феликсу Эдмундовичу, давая, видимо, нам время прийти в себя:

— Феликс Эдмундович, мы их, наверное, уже замучили встречами?

— Да нет, Владимир Ильич, они пока не жалуются.

— Ничего не поделаешь, — улыбнулся нам Ленин, — придется потерпеть. Да вы рассаживайтесь поудобнее. Феликс Эдмундович, а об отдыхе их надо позаботиться.

Дзержинский ответил, что с жильем, отдыхом и питанием все будет сделано.

— Ну что ж, товарищи, — сказал Владимир Ильич, — постараюсь не задерживать вас долго. О международном положении докладывать не стану. Скажу только, что постепенно оно складывается в нашу пользу. Но как бы ни укреплялось наше положение, мы ни в коем случае не должны ослаблять границ. Вот почему так необходимо по-настоящему заняться подбором кадров командного состава для войск ВЧК, которые должны прийти на смену полевым частям, охраняющим границу.

Товарищ Ленин говорил, что Советской России не хватает опытных командиров на границе, но страна не имеет сейчас возможности создавать специальные школы и обучать в них будущих пограничников, потому что враги не станут ждать.

— Придется учиться прямо на границе, — объяснил Владимир Ильич. — Опыт у вас богатый, преданность делу пролетарской революции огромная. Думаем, вы освоите и это, новое для вас, дело. Сейчас все мы осваиваем новое, учимся. Партия решила доверить вам границу. Это не простые метры земли. Это красная черта, через которую ни один враг не должен пройти. Так ведь, Феликс Эдмундович?

— Только так, Владимир Ильич.

— По ту сторону красной черты капитализм и рабство. Наша страна как оазис в этой пустыне. Она влечет к себе не только честных людей. Всякого рода отребья буржуазного мира также будут стремиться к нам, чтобы отравить родник новой жизни. Вам придется разбираться, кто пришел к нам и зачем. Здесь нужна бдительность и еще раз бдительность. Охранять границу, пожалуй, трудней, чем воевать с противником… Чтобы выстроить здание, нужны огромные средства, а спалить это здание можно одной спичкой, которая стоит копейку.

Слушая Владимира Ильича, мы впервые представляли себе пограничную работу в неразрывной связи с делами всей страны.

— Революционный, политический переворот необходимо завершить, — говорил Ленин, — большой экономической работой. Враги тоже понимают это и будут пытаться засылать не только политических шпионов, но и диверсантов, а со временем и экономических разведчиков.

— Ну и главное, товарищи! Помните, что в своей работе вы должны опираться на народ. Вам нужно изучить не только местность, по которой проходит граница. Вам нужно очень хорошо знать жизнь людей этой местности. Без помощи людей, одни со своим отрядом вы ничего на границе не сделаете… Вот все, что я хотел вам сказать. Мы думаем, что вы оправдаете доверие партии. Желаю, дорогие товарищи, здоровья и успеха в вашем трудном, благородном деле! Верю, что границы нашей Родины будут закрыты на такой крепкий замок, что ни один враг не сумеет подобрать к нему ключ!

Товарищ Ленин спросил, есть ли к нему вопросы, но впечатление от этой встречи было у нас такое большое, что мы как-то забыли свои вопросы. Все они сейчас казались мелкими по сравнению с задачами, о которых рассказал Владимир Ильич.

Будни погранзаставы

Два года прослужил я на польской и румынской границе, а затем был направлен в Казахстан.

Шел 1924 год. Обстановка в пограничных районах Казахстана была трудной. В Китае, в Синьцзяне, находились остатки разгромленных белых войск. Их главари не собирались складывать оружие. С помощью капиталистических государств и их разведок они сколачивали новую армию, засылали к нам шпионов и провокаторов, поддерживали баев и кулаков и всячески подстрекали их на подрывную работу против Советской власти.

Ехал я к месту назначения долго и сложно. Правда, мне повезло: от станции Арысь на Фрунзе только что пустили поезд. Всю дорогу этот поезд сопровождали сотни верховых, специально прискакавшие из степей и пустынь посмотреть на чудо.

— Шайтан-арба! — кричали они с ужасом и восхищением.

К слову сказать, поезд в то время шел немногим быстрее лошади.

От Фрунзе я ехал уже подводой в течение нескольких дней. На ночь останавливались в караван-сараях — частных постоялых дворах.

Проезжали мы по такому узкому ущелью, что в одном месте, где был особенно крут поворот, нам с возчиком пришлось слезть и самим развернуть подводу. Когда же наконец выехали из ущелья, перед нами открылась громадная долина, поросшая высокой, чуть не в рост человека, бурой травой.

Пока возчик занимался лошадьми, я отошел в сторону и закурил. Бросил спичку на землю — и как все вокруг меня вспыхнет! Хорошо еще, что недалеко отошел от подводы. Выскочив из пламени на дорогу, я увидел бегущих к нам казахов.

— Шайтан! Ахмак! — кричали они, грозя кулаками. Было их человек сорок. Мой возчик тоже что-то кричал им по-казахски. «Ну, — подумал я, — наверное, бить бросятся». Но обошлось.

Немного отъехав, я спросил возчика:

— Что кричали казахи?

— Что, что! «Дьявол», кричали, «дурак», кричали. А я им: «Чего ругаетесь, он все одно по-казахски не понимает, новый человек в этих краях»… А ты тоже хорош, нашел где курить.

— Я же не знал, что здесь трава такая.

— Это же чий. Не трава, а порох. Мог бы и сам сгореть.

С тех пор я был уже осторожен в казахских степях.

Поселок, где я должен был нести службу, оказался небольшим — около сорока глинобитных домов у речки, узкой, как шомпол.

Вокруг невысокие горы. По ночам совсем близко выли волки. А днем тропки и скалы кишели змеями.

Сама застава размещалась в палатках. И канцелярия — с картой, макетом местности и документами — тоже была в палатке. Здесь я объяснял задание, отсюда направлял пограничников в наряд.

Было у нас на заставе и свое маленькое подсобное хозяйство и, конечно же, лошади и собаки. Впрочем, собаки, кроме сеттера Марса, были непородистые.

Как-то, проезжая зарослями у подножия горы, я увидел волчицу, метнувшуюся из кустов в сторону. Я уже хотел выстрелить в нее, как вдруг заметил под одним из кустов, в слежавшемся сене, крохотного волчонка. Он был еще слепой, но, когда я его взял, тот угрожающе заворчал. «Вот, кстати, — подумал я, — теперь можно будет вывести на заставе хорошую породу собак».

Марс встретил волчонка неприветливо: подобрался весь, даже куснул. Волчонок, скуля, отполз, а я прикрикнул:

— Нельзя, Марс! Не трогай.

Однако отношения у них оставались натянутыми. Нет-нет да и поцапаются друг с другом. Невзлюбили Сарты (так назвал я волчонка) и другие собаки.

Стоило ему появиться на заставе, как они бросались на него. Тогда Сарты садился на задние ноги и, оскалив пасть, грозно щелкал зубами. Чем больше вырастал волчонок, тем ожесточенней становились драки. И странное дело, хотя Сарты был крепким и сильным, верх одерживала собака: волк может повернуться только всем туловищем, собака гораздо гибче и быстрее в движениях.

Зато с людьми у него были наилучшие отношения. Особенно привязался он ко мне. Стоило мне его приласкать, как он заваливался на спину в полном блаженстве. Едва я уходил из дому, поднимался вой, и только с моим приходом прекращался. Я его сам кормил, и спал он под моей кроватью. Как-то ночью я услышал, что с потолка на пол шмякнулось что-то увесистое. В ту же секунду Сарты метнулся из-под кровати. Когда я включил фонарик, на полу лежала змея, уже задушенная волчонком.

Многие месяцы я кормил Сарты только молоком и хлебом, стараясь заглушить его природные наклонности. Но стоило выпустить волчонка, как ко мне уже шли с задушенной курицей. Удивительно, он никогда их не ел — задушит, растреплет и бросит. Тщетно я наказывал приемыша. Сарты чувствовал себя виноватым, однако в следующий раз повторялось все сначала. Приходилось либо запирать его, либо повсюду таскать за собой.

А хорошей породы собак мне так и не удалось вывести. Однажды моего волчонка подстрелил какой-то заезжий охотник, приняв его за дикого волка.

Граница проходила равниной, потом поднималась к перевалу. Как бы мы ни усиливали охрану, держать под постоянным контролем весь этот большой и трудный участок было трудно. Часто нарушали границу опиеробы — резчики мака. Опиеробы — из Китая и местные, — подряжаясь к хозяевам участков, добывали млечный сок из незрелых головок мака, а потом сбывали готовый опий за границу. Задерживая опиеробов, мы отбирали у них наркотик и взимали штраф. Часто сталкивались мы и с барымтой — воровским угоном скота от нас в Китай или из Китая на нашу территорию. Много возни было и со всякого другого рода контрабандистами, которые зачастую оказывались и шпионами, и диверсантами.

Очень скоро я убедился, как прав был Владимир Ильич, когда говорил нам, будущим пограничникам, что без связи с местным населением, с жителями, которые знают каждую тропку, каждую кочку, каждого человека, без помощи этого населения пограничнику не обойтись.

Все больше времени стал проводить я в поселках и аулах. Рассказывал местным жителям о Советской власти, о задачах пограничников, расспрашивал, как люди живут, как работают, что их волнует.

Несмотря на то, что в Казахстане, как и повсюду, установилась Советская власть, старые устои жизни были еще очень крепки. Баи, владельцы крупных отар и табунов, продолжали эксплуатировать батраков: сородич-бай выделял бедняку для пользования немного скота, и за это батрак работал на бая всю жизнь. Это называлось родовой помощью. Бай, его жены, дети и батраки со стадами коров, овец и лошадей постоянно кочевали с пастбища на пастбище.

Трудовой народ начинал уже объединяться в союз «Кошчи», союз бедняков, но в условиях послевоенной разрухи и родовых пережитков процесс этот шел медленно. Пока скот был у баев, пока быт оставался кочевым, батрак зависел от богача и боялся его ослушаться.

Сам бай работой себя не утруждал. Бывало, пока батраки и жены работают с утра до ночи, он сидит, развалившись, в юрте. Иногда выйдет наружу, потянет ноздрями воздух: не пахнет ли откуда дармовым угощением. Целый день рядом с юртой стоит готовая, оседланная лошадь на случай спешных новостей, которые мгновенно распространяются от кочевья к кочевью.

Вот появился всадник — бай уже выскочил из юрты.

— Эй-эй, куда едешь? — кричит он всаднику.

— Бешбармак есть! У бая Беримсака гости!

Баю собраться — одна минута. И вот уже и он скачет вслед за первым всадником. У бая Беримсака к этому времени благословили и зарезали барана. Гости чинно сидят, скрестив ноги, беседуют о том и о сем, ждут, пока сварится бешбармак. А там уже пошло угощение…

Меня, русского человека, большевика, особенно удивляло и возмущало полное бесправие и приниженность казахской женщины. Ни сидеть рядом с мужчиной, ни вымолвить слово, если к ней не обращаются, женщина не имела права. Баи имели по пять-шесть жен, которые были по сути дела рабынями. В то же время батрак часто вообще не мог жениться, потому что не мог заплатить калым.

Как-то у меня завязался разговор с казахами в одном из окрестных аулов.

В то время я еще плохо владел казахским языком, и переводчик мне попался неудачный: путался, мямлил. Тогда вызвался переводить мой рассказ молодой казах по имени Мушурбек.

Казахи внимательно слушали Мушурбека, было видно, что его уважают. Разговор сразу оживился. А начался он с того, что казахи мою лошадь похвалили. Я сказал, что у них тоже есть прекрасные лошади. Потом еще много о чем говорили: о преимуществах различных пород, о сбережении скота, о переходе на оседлый образ жизни и о том, почему богачи не хотят новых порядков, почему их поддерживают за границей. Мало-помалу речь зашла о том, как используют заграничные государства контрабандистов и что пограничникам нужна помощь местного населения.

— Вы теперь хозяева земли, помогайте же нам, пограничникам, — закончил я свою беседу.

Мушурбек перевел и прибавил от себя (это я понял, хотя и плохо еще, знал казахский язык):

— Мы должны выполнять указание Ленина и помогать пограничной охране.

— Рахмет Ленин-ата (спасибо Ленину-отцу), — сказал с чувством один казах, и остальные поддержали его:

— Рахмет! Рахмет!

Месяца два спустя в другом ауле я снова встретил Мушурбека. Он охотно вызвался снова помочь мне беседовать с казахами. На этот раз разговор шел о несправедливом семейном устройстве у казахов.

Люди расспрашивали меня, какая в Советской России семья.

— У нас, в России, — говорил я, — женщину не покупают и не продают, она выходит замуж по любви и уважению, пользуется теми же правами, что и мужчина.

После беседы Мушурбек подошел ко мне, но стеснялся заговорить. Я сам обратился к нему:

— Есть у тебя жена?

— Нет. Я не могу заплатить калым.

— А нравится тебе какая-нибудь девушка?

— Мне нравится одна девушка, но ее взял в жены бай.

— Сколько же лет этому баю?

— Может быть, пятьдесят, а может быть, шестьдесят.

— А девушке, которую он взял в жены?

— Ей двадцати еще нет. Она младшая жена.

— Вот ты, красивый, молодой, много счастья мог бы принести своей жене, но ты не можешь жениться. А у старого бая несколько жен. Разве это справедливо?

— Ты правду говоришь.

Через неделю Мушурбек пришел ко мне на заставу:

— Я хочу помогать тебе и Советской власти. Баи хитрые и коварные. Их нужно брать хитростью. Они много плохого замышляют против Советской власти.

— Приходи ко мне, когда узнаешь что-нибудь о проделках баев.

Крупная контрабанда

Однажды нам стало известно, что готовится очень крупная контрабанда — большая партия опия и золота. Владимир Ильич в беседе с нами подчеркивал, как нужно золото молодому нашему государству для строительства новой экономики. Советской властью в Казахстане принимались все меры к тому, чтобы пресечь утечку золота за границу, однако она все еще была довольно ощутимой. Спекулянты использовали контрабандистов для переправки награбленных у народа ценностей за границу. И вот теперь с такой контрабандой столкнулся я.

В этот раз, как стало известно, контрабанда готовилась совсем близко от заставы.

Зная, что разговоры о контрабанде все равно будут, контрабандисты использовали излюбленный свой прием — стали распускать противоречивые слухи: то говорили, что золото вывозить раздумали, то утверждали, что его не только повезут за границу, но при этом контрабанду будут сопровождать хорошо вооруженные басмачи. Я не обращал внимания на все эти слухи и пытался узнать подробности о готовящейся контрабанде. Однако у меня в руках не было даже ниточки, за которую можно ухватиться. Ни точного места подготовки контрабанды, ни времени выезда, ни пути, по которому пойдет контрабанда, мы не знали.

И тут я вспомнил о Мушурбеке. Он легко сходился с людьми, его уважали. Несколько раз он уже помогал мне. Разыскали Мушурбека.

Все серьезные разговоры казахи ведут за чаем. Привык к этому и я. Расспросив Мушурбека о его здоровье и здоровье родственников, пригласил выпить чаю. Затем рассказал о деле:

— Советской власти золото нужно, чтобы строить социализм. Но на этот раз золото может уйти за границу. Попытайся, Мушурбек, узнать, где готовится контрабанда.

— Я постараюсь, — сказал Мушурбек.

Через неделю Мушурбек приехал на заставу:

— Контрабанду готовят у бая Хакима. Это правда — там будет опий и золото.

С помощью Мушурбека нам удалось узнать маршрут, по которому будет двигаться контрабанда. Двадцать басмачей должны охранять ее. В чем и как везут драгоценности, установить не удалось.

В условленный день я выслал к перевалу под командой пограничника Калатура засаду из шести человек. Они должны были отвлечь на себя вооруженных басмачей. Четыре человека под командой моего заместителя Шалдина должны были задержать контрабандистов. И наконец, в случае, если бы они не успели, путь контрабандистам назад должен был отрезать я с двумя пограничниками.

Наблюдатель сообщил, что контрабанда движется к кочевью некоего Чуймала. Пограничники притаились в своих засадах.

Контрабандисты, остановившись у Чуймала, выслали басмачей вперед, к перевалу. И тут завязалась перестрелка с пограничниками.

Услышав выстрелы, шалдинская группа нагрянула на контрабандистов.

Когда я со своими пограничниками подъехал к кочевью Чуймала, задержанные баи уже сидели у юрты. Кроме Мушурбека и еще двух-трех молодых контрабандистов, все это были пожилые люди.

— Ну вот, Георгий Иванович, — сказал довольный Шалдин, — бешбармака, правда, не осталось, но зато есть на закуску гости. А мы слышим, — сказал он нарочно громко, — стреляют. Скачем. Смотрим: что-то много у Чуймала сегодня гостей. Не из-за них ли стрельба идет, подумали.

— Кто ваши гости? — спросил я Чуймала.

— Знакомые. Заехали — я угостил.

— Куда вы ехали? — обратился я к задержанным. — Что везете?

— Ехали по аулам. Немного подарков везем, немного товара.

— Товарищ Шалдин, проверьте вещи задержанных.

В сумках, висевших у седел, оказался опий.

— Куда везли опий? За границу собрались?

— Мы не хотели ехать за границу, начальник. Мы здесь хотели продать.

— Такое количество опия здесь не продашь. Зачем с вами были вооруженные?

— Какие вооруженные? Мы их не знаем.

Обыск продолжался, но, кроме опия, ничего не нашли. Обыскали все сумки, всю одежду, шапки, мягкие сапоги — золота нигде не было.

— Что ищешь, начальник? Что было, все нашел, — сказал старший из них.

«Как же так? — думаю. — Может, в последний момент раздумали везти золото?»

Пограничники из группы Калатура привели троих задержанных басмачей. Золота не было и у них.

Снова оглядел я арестованных. Еще раз обыскали их пограничники. Опять принялись за коней: осмотрели сумки, прощупали седла. Ничего!

И тут вдруг ударило мне в голову — а не может быть золота в луках седел?! У казахов луки седел деревянные, не то что наши — кавалерийские.

Стал я простукивать луки седел — и звук как будто не тот, и контрабандисты, вижу, заволновались, зашушукались.

— А ну-ка, разрубите, — велел я пограничнику.

Слышу: кто-то из арестованных сказал по-казахски:

— Кто мог донести начальнику?

— Молчи, начальник понимает по-казахски.

Пока искали топор, старший из контрабандистов сказал мне:

— Зачем, начальник, седло портить? Ты все уже нашел.

Наконец принесли топор. И точно — золото было в высоких деревянных луках седел: кресты, серьги, кольца, монеты…

Всего в этот раз мы изъяли контрабанды на двадцать пять тысяч рублей.

Кым утрюк айтамен?[1]

Однажды, уже после случая с большой контрабандой, я спросил Мушурбека:

— Ты ведь, кажется, знаешь Касымбая?

— Я его знаю, — хмуро сказал Мушурбек.

— Я слышал, он тоже занимается контрабандой?

— Он очень часто бегает за границу. Оттуда привозит чай, мату[2] и наживается.

— Его можно поймать?

— Его нельзя поймать. Он очень хитрый. Сам не продает товар, отдает помощникам. Близко не продает — далеко увозит. Следы свои, как лисица, прячет.

— И ты тоже не мог бы помочь поймать Касымбая?

— Я мог бы, но я этого не сделаю.

— Может, ты любишь богачей? — улыбнулся я.

— Я всех богачей построил бы и считал: один, два, три — и стрелял. Тогда тучи растаяли бы, и солнце людям улыбнулось. А Касымбая стрелял бы первого.

— Почему же ты не хочешь помочь поймать его?

Мушурбек помолчал.

— Помнишь, — сказал он, — ты спрашивал о девушке, которую я люблю? Ее зовут Зайсан. Она младшая жена Касымбая. Ей одной говорит Касымбай, куда прячет товары. Ей одной и аллаху поверяет он тайны. Она любит меня и скажет все, что знает. Но, если я выдам Касымбая, он убьет Зайсан. Если сам не сможет, то его родные все равно Зайсан убьют.

— Ты говоришь, он поверяет свои тайны только Зайсан и аллаху? Он что — очень верит в аллаха?

— Другого такого мусульманина нет и за двести километров.

— Это хорошо… Скажи, ты мне веришь, Мушурбек?

— Я тебе верю, как отцу.

— Если так, то узнай, когда в следующий раз Касымбай привезет контрабанду. Узнай у Зайсан, где он спрячет товар. Я сделаю так, что с головы твоей любимой и волос не упадет.

— Пусть будет так. Я тебе верю, начальник.

Не прошло и трех недель, как Мушурбек сообщил мне, что Касымбай уехал в Китай и велел Зайсан подготовить яму в загоне, где стоят овцы.

— Ну, что ж, — сказал я Мушурбеку, — аллах поможет нам поймать Касымбая.

— Что ты говоришь, Сырма-ата, — удивился Мушурбек. — Разве пограничники верят в аллаха?

— Подожди, Мушурбек, после поймешь.

Прошла еще неделя, и Мушурбек сообщил, что Касымбай вернулся и спрятал в приготовленной яме два мешка чаю и пять мешков мануфактуры. На другой день я отправился к Касымбаю, С собой взял двух пограничников: Калатура и Подреза — оба сообразительные, энергичные и большие любители приключений.

— Что бы я ни делал, — говорю — не удивляйтесь. Если нужно будет, повторяйте за мной все, что скажу. И боже вас упаси ухмыльнуться!

Встретил нас у своей юрты сам Касымбай. Приказал одному батраку напоить и накормить наших лошадей, другому — зарезать молодого барана. Резали барана прямо в юрте, на наших глазах. Согласно обычаю, перед тем как резать, мы должны были благословить барана на убой. Все это я проделал с величайшей серьезностью. На предложение благословить ответил принятой формулой:

— Кудай аллах окпер![3] — И протянул над бараном ладонь. Калатур и Подрез приняли молитвенную позу — сложили руки перед грудью. После моих слов барана зарезали и бросили в котел. Жены бая принялись готовить бешбармак и плов. Тут же была Зайсан, небольшая, круглолицая женщина, с двумя длинными черными косами и монистами из монет. Рабская жизнь у бая еще не приглушила юного ее оживления, оно сказывалось и в легкой походке, и в быстром взгляде, брошенном в нашу сторону.

Жены бая сами пробовать кушанье не имеют права. Когда они считают, что кушанье готово, дают отведать его главному гостю. Я попробовал, сказал:

— Джахсы. Хорошо!

Через пять минут хозяин преподнес мне на большом блюде голову барана и лучший кусок мяса.

После еды поговорили о том о сем, затем я обратился к Касымбаю:

— Был мне слух, что ты ходил в Китай за товаром.

— Кто тебе сказал? — насторожился бай.

Я выдержал паузу, понизил голос:

— Аллах айтамен[4].

Касымбай насупился:

— Разве ты мулла, чтобы бог с тобой разговаривал?

— Аллах айтамен, — важно повторил я.

— Не мог этого сказать тебе аллах. Твой бог неправду сказал.

— Сейчас посмотрим. Я вынул из ножен клинок, подкатил глаза под лоб и зашептал какую-то тарабарщину, прикладывая руку к груди. Подрез и Калатур тоже закатили глаза. Затем я громко сказал:

— Кудай аллах окпер! — И протянул вперед саблю. — Идем! — сказал я решительно Касымбаю. С некоторой опаской Касымбай двинулся за мной.

Выйдя из юрты, я поднял клинок над головой. Медленно клинок «наклонился» в сторону небольшой сопки.

— Касымбай, — сказал я строго, — бог говорит правду. — И зашагал к сопке. Взволнованно покряхтывая, Касымбай шел за мной.

На сопку поднялись молча. На вершине я повторил сцену: снова поднял над головой саблю, и медленно она «наклонилась» в сторону юрты.

— Аллах говорит правду, — повторил я.

Вдруг старик захихикал:

— Был в юрте. Гостил. Какой товар видел? Хи-хи-хи. Не найдешь, что платить будешь?

— Договоримся. Не откажусь. Все сполна отдам.

— Слава аллаху! Слава аллаху!

Мы уже были на полпути к юрте, когда я снова остановился и снова поднял клинок над головой. Склонившись, на этот раз клинок «указывал» путь к загороженной овчарне. Касым-бай заметно заволновался.

— Куда смотрит клинок? — строго спросил я у красноармейцев.

— К загону, товарищ начальник.

— Там овцы. Какой товар?! — засуетился Касымбай.

— Сам не знаю. Аллах показывает путь.

— Не мой путь! Почему аллах говорит?

По овчарне я ходил довольно долго. Клинок мой как бы колебался. Но вот он стремительно выпал из рук и воткнулся в землю.

— Здесь копайте! — сказал я пограничникам.

— Ай, налай, налай, — запричитал Касымбай. — Куда смотрел аллах? Зачем меня предал? Да, джелдас-начальник, твой бог сильнее. Мой аллах совсем ослеп и оглох. Я молил его, но он меня не услышал. Правильно твой бог сказал — здесь зарыт товар: два мешка чаю и пять мешков маты. Слушай, джелдас-начальник, служба службой, а дружба дружбой (последние слова он неожиданно сказал по-русски так, что мои пограничники даже копать на минуту бросили), продадим товар, поделим деньги, кому плохо?

— Хитер ты, Касымбай! Я Советской власти служу, а не карману!

— Что сделает Советская власть Касымбаю?

— Товар заберет, штраф уплатишь. Вперед тебе наука!

— Ай, налай, налай!

…Мушурбек пришел ко мне через несколько дней. Невеселый.

— Что грустишь, — попробовал я его развеселить. — Пощипали мы Касымбая. И Зайсан твоя цела и невредима. Все аллах сделал, как я тебе обещал. Хорошая девочка Зайсан — веселая, красивая.

Вместо ответа Мушурбек запел. Пел он долго, и я терпеливо слушал:

— Когда я увидел тебя, ты была еще совсем девочка, но уже и тогда ты была всех красивее, так что звезды и луна завидовали тебе. И чем больше ты вырастала, тем прекрасней становилась. Однажды я догнал тебя и спросил: «Тебе приятно смотреть на меня?» И ты, опустив глаза, сказала:

«Да, мне хорошо на тебя смотреть»[5]. Но вот Касымбай заплатил большой калым, и тебя отдали за него. «Тебе хорошо смотреть на него?» — спросил я тебя, и ты ответила: «Мне очень плохо смотреть на него». Но он заплатил большой калым, и ты стала его младшей женой. Зачем ему жена, старому и жирному? Но он богатый, и у него четыре жены. Если он захочет пятую, то скажет слово своим батракам, — и они украдут ему девушку. Я думал, Советская власть посадит Касымбая в тюрьму. Но Советская власть с него только штраф взяла. Советская власть взяла с Касымбая штраф, но у него все равно много денег, и скота, и батраков. Я говорил тебе: «Зайсан, давай убежим!» Но ты сказала: «Я боюсь, он найдет меня где угодно, и убьет, и тебя убьет». Скажи мне, джелдас-начальник, когда этому придет конец и когда Советская власть расправится с богачами?!

Он закончил песню и сидел, покачиваясь, прикрыв глаза.

— Подожди, Мушурбек, — сказал я, откашливаясь, немного смущенный тем, что говорю, а не пою. — Подожди, Советская власть долго терпеть богачей не станет.

В поисках пропавшего конвоя

Осенью 1928 года по окончании двухгодичных курсов я вернулся в свой пограничный отряд. Меня назначили начальником новой погранзаставы. Перед моим отъездом туда начальник отряда подробно ознакомил с обстановкой:

— Пока вы были на курсах, у нас, в Казахстане, началась конфискация скота у наиболее крупных баев. До средних и мелких баев мы пока не добрались, но они уже зашевелились. Есть данные, что готовятся крупные откочевки скота за границу. Нужно не допустить этого.

— Насколько я знаю, в районе нашей заставы есть только один удобный проход за границу, — вспомнил я.

— Да. Но до того места от вас неблизкий путь. Застава ваша, к сожалению, отстоит далеко от границы. Нужно быть очень бдительными. Не исключено, что вам придется столкнуться с бандой Анненкова. Мне известно, что сам атаман был арестован. Однако о том, что его судили и расстреляли, не знают ни в аулах, ни за границей.

— Да, мне говорили об этом.

— Возможно, Анненкова ищут или будут искать. Он ведь был на службе у иностранных хозяев.

— Я понимаю.

— Но прежде всего вам придется разобраться в очень странном случае пропажи пограничников вашей новой заставы — Волкова и Абдулина. Они конвоировали двоих китайских солдат на границу — и все четверо бесследно исчезли. Вот уже почти четыре месяца их ищут совершенно безрезультатно. Вы же понимаете, два пограничника — это не иголка! Не стесняйтесь советоваться с нами, держите нас в курсе всех ваших дел. Заставу вы принимаете нелегкую. Прежний начальник часто болел. Возможно, многое придется наверстывать. Ну, да вы не новичок в Казахстане! Желаем успеха!

Мне предстояло дней пять, а то и шесть добираться до заставы. Всю дорогу у меня не шли из головы эти бесследно пропавшие четверо человек. Такое в практике у пограничников почти не случается. По дороге я не раз останавливался в караван-сараях, много разговаривал с казахами и русскими. Некоторые из них слышали о странной пропаже пограничников, но это и все, больше никто ничего не знал.

Два дня я принимал погранзаставу, а потом попросил бывшего начальника заставы подробнее рассказать мне о происшествии с конвоем.

Дело было так. В конце мая пограничники Волков и Абдулин задержали двух человек, перешедших границу. При допросе на погранзаставе задержанные объяснили, что являются китайскими солдатами, нарушать границу не хотели, а просто заблудились. Начальник погранзаставы сообщил о задержанных в погранотряд и получил распоряжение отправить китайских солдат под конвоем на их погранпост. В конвой назначили Волкова и Абдулина. Однако ни Волков, ни Абдулин на заставу не вернулись. Розыски ничего не дали.

Я попросил своего собеседника показать мне пограничную книгу за май — июнь. Внимательно посмотрел ее.

— Скажите, а почему не указан маршрут конвоя? — спросил я.

— Это наша ошибка. Они должны были двигаться по пятому маршруту. Волков и Абдулин этот маршрут знали прекрасно — исходили его вдоль и поперек.

— Хорошо. А вы пытались связаться с китайским погранпостом?

— Нет. Этого мы не стали делать, так как никто из жителей аула, через который они должны были пройти, их не видел. Значит, до границы они так и не дошли.

— Больше вам ничего не известно?

— Нет. Как в воду канули!

— Вы в дальних аулах бывали?

— Был. Но там тоже ничего не знают.

— По-казахски вы говорите?

— Нет. Почти нет.

Я расспросил подробнее о Волкове и Абдулине. Волков, командир отделения, 24 лет, сибиряк, комсомолец, служил почти два года, хорошо знал эти места, был дисциплинирован, внимателен, товарищи его любили. Абдулин, казах, местный, того же возраста, что и Волков, взысканий не имел, был принят в комсомол на заставе.

Ночью мне не спалось. Я терялся в догадках. Не может быть, чтобы в селах и аулах ничего не знали. Не говорят — значит, не хотят сказать. Но народ сейчас уже не тот, что в двадцать четвертом году, подросла молодежь, да и пожилые батраки уже не так оглядываются на баев, как раньше. Нужно ехать в села и аулы и там разговаривать с людьми.

Утром я с пятнадцатью пограничниками выехал с заставы.

В одном селе крестьянин сказал мне, что сам видел, как два пограничника вели двоих человек — у колодца они напоили лошадей и уехали. Дальше их тоже видели. А потом следы терялись. Тогда я решил поездить по соседним аулам и стоянкам, поговорить с людьми.

Украинец, у которого остановились мы на квартире, охотно рассказывал нам, о чем говорят в селе. Обычно новости он приносил, побывав в магазине.

— Ну, что ходили в магазин?

— Та ходыв жинке соли купляты, а соби сирныкив.

— Ну, что нового?

— За вас балакали: «Великый начальник кавав, шо бедний казах и кыргыз — хозяин гора, баран и земля».

— А еще о чем говорили?.

— Да все за этих пограничников, шо пропалы. Казах Бесимбаев размовляе, будто пограничников нихто не убив, а боны сами пишлы в горы. Но нихто ций брехни не повире.

— А что за Бесимбаев?

— Вин хитрый, як бис. Дуже ласкается перед баем Омаром Оспановым.

— А что, не тот это Омар Оспанов, что раньше Анненкову служил?

— Тот самый. Придуривается, шо любе Советску владу, тильки вин так любе Советы, як собака палку.

Через несколько дней после моего приезда ко мне явились баи. Все они были в новых чекменях, перехваченных широкими серебряными поясами.

— Кто вы такие и что хотите? — спросил я, выйдя во двор.

Один из них, небольшого роста, широкоплечий, с короткими руками, смуглый до черноты, сказал:

— Мы казахи. Я и мой товарищ приехали к тебе. Ты новый человек. Мы немного гостем будем.

Говорил он с почтением, его большие глаза выражали преданность.

Я пригласил их к себе в комнату, предложил папиросы «Казбек».

— Хороший джигит, — сказал короткорукий одобрительно, взглянув на всадника, изображенного на коробке.

— Что привело вас ко мне, почтенные? — осведомился я.

Новый человек приезжает аул — он наш гость. Казах ему мало-мало помогает. Мы привезли тебе баран. Хороший айран привезли. Ты большой начальник, и мы тебя уважаем. Хотим хорошо тебе делать.

— Спасибо за внимание. Я знаю, что казахи — народ хлебосольный. Такой закон у них. Но есть и закон советский. Он говорит, какой бы я ни был большой начальник и как бы вы меня ни уважали, но принять такой подарок я не могу. Если хотите продать, то скажите, сколько мне уплатить?

Баи нахмурились.

— Зачем нас обижаешь? — сказал старший. — Наш обычай и закон крепкий. Не берешь баран — приезжай гости. Завтра большой праздник у нас.

— А вот это другое дело. Я люблю ваши национальные игры.

Когда мои неожиданные гости, выкурив с достоинством по одной папиросе, удалились, украинец спросил меня: — А вы зналы, хто боны?

— Вижу, что баи.

— О ций, шо старшой, черный, — Омар Оспанов, чоловик нечистый. Вин всим голова.

Вспомнил я все, что слышал об этом человеке, и решил приглядеться к нему поближе.

— А этот, очень толстый, бритый? — спросил я хозяина.

— Це Кзылбай.

К вечеру ко мне вдруг заявился Мушурбек. Я очень обрадовался ему: ведь мы не виделись с ним целых два года. Но держался он так, словно мы едва знакомы. На мое радостное приветствие и вопрос, как он здесь очутился, ответил сдержанно:

— Лошадь ищу. Хороший иноходец. Уздечка есть, а лошади нет.

Хозяин-украинец с любопытством рассматривал его, сочувствовал, что тот потерял коня.

Только когда украинец вышел, Мушурбек улыбнулся мне:

— Да я и не ищу лошадь. Большой разговор есть.

— Откуда ты узнал, что я здесь?

— Новый начальник сказал. «Мушурбек, — сказал он мне, — ты знаешь, что твой первый друг приехал, он теперь будет начальником другой заставы». Я к тебе с новостями.

— В чем дело, Мушурбек?

— Ты знаешь Касымбая. Знаешь Зайсан. Десять дней назад сказала мне Зайсан, что Касым вернулся от бая Оспанова. Договорились нападать на соседнюю заставу, угонять много скота за границу.

— Спасибо, Мушурбек. От всей Советской власти спасибо. А у меня к тебе дело есть.

— Я всегда готов тебе помочь.

— Несколько месяцев назад у нас на заставе пропало два пограничника — Волков и Абдулин. Я сюда приехал, чтобы разыскать их следы. Абдулин — казах, из здешних мест. Ты казах. Тебе, как своему, быстрее, скажут. Поезди по аулам, «поищи» еще своего коня. Говори, что конь у тебя был серый в яблоках. На таком коне уехал и пропал Абдулин.

— Я сделаю все, что смогу.

— Только будь осторожен, Мушурбек. Очень дорог ты мне.

Мушурбек улыбался:

— За меня не бойся. Сам будь осторожный.

На другой день я отправился в аул на праздник.

На большом поле, уже собрались джигиты в чапанах[6], в шелковых рубашках, на хороших конях. Должна была состояться народная казахская игра — «козла кокпер»[7], Участники игры и зрители — все были на лошадях. Приехали на это состязание не только жители этого аула, но и ближайших сел.

Проезжая в толпе на своем гнедом, я слышал разговоры:

— Это начальник пограничников. Он сам сегодня играть будет.

— Разве русские умеют играть в «козла-кокпер»?

— Сегодня особая игра. На одной стороне играет бай Оспанов, на другой — начальник.

— А что, вместе с начальником и его пограничники будут играть?

— Нет. Начальник дал согласие играть вместе с молодыми джигитами нашего аула.

— Хороший конь у начальника.

Посреди поля лежала туша козла. Тот, кто сумеет отбить у противника тушу козла и доставить ее к зрителям, побеждал в соревновании.

Я подъехал к группе молодых джигитов, с которыми мне предстояло играть в одной команде, расспросил о настроении, о здоровье, пригласил их на концерт, устраиваемый вечером в селе комсомольцами совместно с пограничниками. Молодые казахи улыбались:

— Джахсы! Хорошо!

— Рахмет!

Подскакал на своем красавце скакуне Оспанов:

— Ну, что же, начнем, начальник?

— Давайте начнем!

Группами по пятьдесят человек мы разъехались в противоположные стороны поля. Резвые кони, придерживаемые всадниками, приплясывали на месте. Но вот подали шапкой сигнал — поднялся свист, гиканье, взметнулась пыль. Мой гнедой не подвел — вынес меня вперед, и теперь мне уже никто не мог помешать. Я подскочил к лежащему козлу, наклонился, схватил его, поддев ногой, — и вот уже козел на седле, плотно прижатый коленями. Всадники Оспанова шли мне наперерез. Одному джигиту удалось подскочить ко мне вплотную, он ухватил, козла, пытаясь его вырвать. Но, я сделал резкий поворот и стянул джигита с седла. Дальше уже никаких осложнений не было.

Впереди всех зрителей стоял Кзылбай. Он улыбался и что-то кричал. «Вот этому толстяку, — подумал я, — и брошу козла».

Я бросил тушу к его ногам.

— Рахмет, — крикнул он, подняв над собой тушу и показывая ее зрителям.

На этом игра закончилась.

Я спешился. Подъехал Оспанов. Похлопал моего коня по шее:

— Джахсы аргамак! Такой конь в ауле нет. Продай! Десять коней дам!

— Нет, Оспанов. Это конь народный. Не продается.

Окружившие нас казахи прислушивались к разговору.

Оспанов отъехал. Каждый из джигитов моей команды старался протиснутся ко мне, пожать в знак дружбы руку. Среди зрителей слышались одобрительные возгласы:

— Джахсы адам! Узун адам![8]

— Первый раз большой русский начальник играет с нами!

— Джахсы джигит!

Вдруг кто-то сказал:

— Бесимбай идет.

Я посмотрел внимательно на подошедшего казаха. Выше среднего роста, худощавый, с круглым узкоглазым лицом, он приветливо улыбался. Никто, однако, не улыбнулся ему в ответ. Было заметно, что его не любят казахи. Как только Бесимбаев заговорил со мной, все отошли.

— Мне поручил Омар Оспанов просить тебя на бешбармак, — сказал Бесимбаев. — Я покажу тебе дорогу. Тебя ждут.

В суконной юрте, убранной коврами и застеленной кошмой, уже собрались баи. Пока варился бешбармак, разговаривали о том о сем, о погоде, о пастбищах, о лошадях. Мне, — как почетному гостю, преподнесли баранью голову и лучший кусок мяса — килограмма на полтора. Ели, отрезая мясо острыми ножами и обмакивая его в соленый наваристый бульон с приправами — тузлук. Во время еды никакие разговоры не велись. Только после того, как покончили с едой, сполоснули в казане руки и вытерли их о голову, Оспанов обратился ко мне с просьбой рассказать, как будут жить казахи в колхозах.

Мы закурили, и я сказал:

— Вы баи, а я советский солдат. Может быть, вам не все понравится. Но будем откровенны.

— Будем! — кивнул Оспанов и сделал знак батраку и женам, чтобы они вышли из юрты.

— Хотите вы или нет, — продолжал я, — а будет так, как сказал Ленин: мир — народам, земля — крестьянам, заводы и фабрики — рабочим.

Баи зашептались, а Оспанов возразил:

— Ленин большой человек, это мы знаем. Но посуди сам, начальник: я ходил баран, ходил коней, корова, верблюд, а Советская власть говорит: давай мне баран, давай коней, корова. А куда моя пойдет?

— Как куда? Будешь трудиться, как и все казахи твоего рода. Давай разберем: баранов, коров, лошадей, верблюдов не ты, бай, ходишь, а твои батраки. Все баи живут за счет труда батраков. Батрак непременно пойдет в колхоз и станет большим государственным человеком. И каждый, кто будет честно трудиться, будет уважаем Советской властью. У русских есть такая пословица: «Тяжко тому жить, кто от работы бежит».

Нахмурившись, Оспанов сказал резко:

— У нас тоже есть пословица: «Один дурак камень в воду бросает, а десять умников его не вытащат». Большое тебе спасибо, мы все поняли: батрак весь баран, корова, лошадь берет, а меня со двора камча гонит, так это?

— Смотри, Оспанов, гнев плохой советчик. Надо смотреть дальше, вперед, а не так, как рассерженное сердце велит.

На том и кончился наш разговор. И вот ведь какое дело. Как будто ни одного батрака в юрте не было, а на другой день всюду только и говорили о моей встрече с Оспановым.

Вечером мы давали концерт: плясали казачка, барыню, пели русские и казахские песни, разыгрывали пантомиму о глупом богаче и умном батраке.

Ночью после концерта, когда я уже собирался лечь спать, кто-то осторожно постучал в окно. Я вышел во двор и увидел молодого казаха.

— Джелдас-начальник, — сказал он, — я видел двух пограничников, которые вели двух людей. Они останавливались в селе недалеко от магазина, а потом поехали дорогой к урочищу Кимпер-Булак. А вслед за ними поехал Бесимбаев. Он что-нибудь должен о них знать. Но прошу только не говорить, кто это сказал, а то меня баи убьют.

— Не волнуйся, о нашем разговоре никто не узнает.

На другой день я поехал в аул, проводил там беседу, расспрашивал о пограничниках. Бесимбаев был на этой беседе, слушал меня очень внимательно, а потом я, улучив момент, спросил его, не видел ли он пограничников с китайскими солдатами. Но он ответил, что ничего не знает, ничего не видел. В тот же день я проехал на границу к начальнику китайского погранпоста и спросил его, вернули ли ему пропавших в мае двух солдат. Я не очень удивился, когда тот сказал, что никакие солдаты у него ни в мае, ни раньше, ни позже не пропадали и никто к нему не являлся на пост ни с какими задержанными.

Итак, арестованные не были китайскими пограничниками. Кто же они такие?

Возвратившись к себе, я обнаружил на окне анонимное письмо, написанное по-русски: «Много на себя берешь, начальник. Везде выступаешь, как иерехонская труба. Если не поутихнешь и будешь много спрашивать и совать свой нос, куда не следует, пропадешь долой со света, как те два пограничника, и тебя так же не найдут, как их не нашли. Лучше убирайся на свою заставу, а то потом будет поздно».

Меня заинтересовало это упоминание о пограничниках, не просто пропавших, а пропавших «долой со света». Значит, они все-таки погибли? Но как? Или меня просто запугивают и запутывают. Но зачем? И кому это нужно? Во всяком случае неплохо было уже то, что я кому-то мешал именно здесь. Значит, здесь и нужно продолжать поиски.

Дня через два после того, как я вернулся с китайского погранпоста, ко мне пришел пастух и сказал, что видел в горах раскрытую ветром могилу — в ней лежит красноармеец. С председателем сельсовета, с двумя понятыми и с пограничниками мы тотчас выехали к указанному месту.

Я не эксперт, но вся эта разбросанная могила показалась мне чрезвычайно странной. Место ее на скале было почти со всех сторон укрыто от ветра — не мог ветер так обнажить труп!

Труп лежал на боку. Одежда уже потеряла цвет и частично истлела, но отчетливо выделялись треугольники младшего сержанта на воротнике, черты лица тоже сохранились — пограничники узнали Волкова. В кармане у него нашли письмо из дому и комсомольский билет. Волков был убит почти в упор из ружья.

Итак, Волкова убили. Но кто? Почему? И где Абдулин?

Мы обыскали все вокруг, прочесав местность в радиусе двух километров, но Абдулина не нашли — ни мертвого, ни живого.

На другой день Волкова похоронили с воинскими почестями, и я выехал в аул, где неподалеку была найдена могила. В ауле жили Бесимбаев, Омар Оспанов. Здесь, сдавалось мне, должен я искать следы загадочного происшествия. И не ошибся.

Одного за другим — в степи, в юрте, на дороге — расспрашивал я казахов. Теперь меня уже знали в этих местах и относились совсем по-другому. Мне говорили то, чего не сказали бы раньше. Один сказал, что видел пограничников вместе с арестованными в ауле. «Ага, — подумал я, — значит, до этого аула они все-таки доехали!»

Другой сказал, что пограничников угощали бешбармаком в юрте Омара Оспанова. «Так вот куда вели следы!»

И, наконец, один пастух, с которым разговорились мы на пастбище, сказал мне:

— Слышал я, начальник, что русского пограничника велел расстрелять Оспанов. Но сам я там не был и не знаю, правда это или нет.

— А второго пограничника тоже расстреляли?

— О втором не слышал.

Все эти сведения нуждались в подтверждениях, а их пока не было.

В ауле еще несколько человек сказали, что в тот роковой день у Омара Оспанова был устроен бешбармак, на который собралось много баев и батраков. Мне удалось узнать, какие именно батраки и баи присутствовали в тот день на бешбармаке у Омара Оспанова. Знал я уже многое. Но вот куда девались Абдулин и двое арестованных, никто не знал, никто не слышал. Все, с кем приходилось мне неофициально беседовать, сходились на одном: если кто и знает все от начала до конца, так это Бесимбаев, правая рука Оспанова.

Мне нужно было взять Бесимбаева на допрос, но так, чтобы никто не знал. Необходима была какая-то хитрость.

Мне удалось заманить его к себе. Пододвигая ему чашку чаю, сахар и булку, я как бы между прочим спросил:

— Вы ведь ехали вместе с Волковым и Абдулиным в тот день? Что вы можете рассказать мне о них?

Некоторое время Бесимбаев молчал, о чем-то думая.

— Я хочу говорить тебе правду, — сказал он, наконец. — Я не все знаю, но знаю одна история. Это было два дня июнь месяц. Я стоял кооперативный магазин, видел: Волков дал деньги Абдулину, чтобы купил водка. Абдулин купил водка и звал меня. Их было Волков, Абдулин и еще два китайский солдат. Я поехал с ними в горы. На Кимпер-Булак купили баран, сварили бешбармак. Там стоял старый брошенный кибитка. Вместе ели, пили, ехали дальше. На гору не въехали. Абдулин сказал, что потерял кошелек, там, где делали бешбармак. «Ступай, Бесимбаев, поищи», — сказал Абдулин. Я поехал, смотрел место, где сидел Абдулин, но кошелек не было. Я хорошо смотрел, но кошелек нет. Тогда я стал догонять Волкова и Абдулина. Когда стал подниматься на гора, услышал выстрел один мултык, винтовка, по-вашему. Я думал, пограничник стреляет дикий коза. Но, когда поднялся совсем дальше на гора, смотрел: Волков лежит убитый, Абдулин сидит, держит винтовку в руках и плачет. Увидел меня, вскочил как бешеный, что-то кричал. Я совсем испугался и убежал в аул. Никому не стал говорить.

— А где же были китайские солдаты?

— Китайский солдат не был. Сидел Абдулин, Волков лежал мертвый. Китайский солдат нет.

— Как, по-вашему, кто убил Волкова?

— Не знаю. Верно, Абдулин.

— Почему Абдулин плакал, если он убил Волкова?

— Я подумал, подумал: жалко стало. Казах огонь бывает, а потом мягкий.

— Бесимбаев, вы правду говорите?

— Я говорю всю правду, но больше ничего не знаю. Я хочу тебе помогать.

— Почему же вы об этом не говорили мне раньше?

— Я сильно боялся. Не мог спать ночь. Я и сейчас боюсь, но верю тебе.

— В аул к вам пограничники не заезжали?

— Куда ушел Абдулин, не знаю. Волков убитый на перевале.

Я видел, что Бесимбаев лжет. Но у меня не было никаких доказательств. Бесимбаев упорно держался своей версии. Посадить его под арест я не мог — за отсутствием свидетельских показаний. Мне оставалось только отпустить его, взяв подписку о неразглашении допроса. Бесимбаев поспешно согласился и приложил к подписке палец.

Через день-два после разговора с Бесимбаевым ко мне пришла девочка лет одиннадцати и сказала, что летом, наверное, в июне, она шла из своего аула в соседний и видела на дороге, как один пограничник убил другого пограничника.

— Были возле них еще два человека?

— Нет. Не знаю. Я испугалась и убежала.

На все мои вопросы девочка отвечала:

— Не знаю. Не помню. Я испугалась и убежала.

Даже куда она убежала — назад в аул или в горы, — девочка не могла объяснить. В конце концов она заплакала и вообще перестала отвечать. Я отпустил девочку и крепко задумался. Как никто другой, мне нужен был Мушурбек. Однако оставалось еще три дня до условленной встречи.

Наконец, ночью, как и было условлено, приехал Мушурбек.

— Пограничника Волкова, — сказал он, — убили. Так велел сам Оспанов. «Выведи его и убей!» — велел он батраку.

— Кто тебе это сказал?

— Батраки сказали. Один бай говорил. Этот бай меня своим считает. Но он тоже ничего не знает об арестованных и Абдулине.

— Абдулин и арестованные были на бешбармаке?

— Да, были. При них Оспанов велел расстрелять Волкова. Но, куда делись потом Абдулин и «китайцы», никто не знает.

— Так, так. Значит, Волкова убили по приказу Оспанова. А ты знаешь, что говорит об этом Бесимбаев?

Я изложил Мушурбеку версию Бесимбаева и рассказал о девочке.

— Бесимбаев лжет, — сказал Мушурбек. — А девочку к тебе подсылали баи. Я слышал об этом, но не понимал. Теперь понимаю.

— Что ты слышал?

— Что к тебе подослали девочку. А что она должна была сказать, не знал.

— Ну, хорошо, как же нам узнать о «китайцах» и Абдулине?

— О пограничнике Абдулине я ничего не смог узнать. Но о нем не может не знать его старший брат Мухтар, он работает милиционером здесь, по соседству. По казахским обычаям, старший брат всегда знает, где и что делает его младший брат. Я все, что мог, узнал о Мухтаре. Он уже давно работает милиционером. Председатель волисполкома Бещибаев один раз его уволил, потому что Мухтар брал взятки с конокрадов, но его почему-то не судили, а снова взяли на работу.

— Может, старшего Абдулина оклеветали, и он вовсе не брал взяток?

— Нет, взятки он брал, это я точно узнал. И Бещибаев это точно знал.

— Почему же Абдулина не судили?

— Хотели судить, а потом не стали. Может, Бещибаев пожалел, простил его, не знаю.

Мушурбек назвал баев и батраков, присутствовавших в тот день на бешбармаке у Омара Оспанова. Это совпадало с моими сведениями.

Долго Мушурбек у меня не задерживался, поел, отдохнул немного и ночью уехал.

Я навел кое-какие справки о старшем Абдулине. Он действительно работал милиционером в этой местности.

Один мой активист, выпив с Бесимбаевым, навел его на разговор о пограничнике Абдулине. Тот сказал ему, что слышал, будто Абдулин тоже убит и похоронен на мусульманском кладбище. При этом он даже назвал день захоронения. Я тут же проверил. В тот день действительно был погребен человек на мусульманском кладбище, но он не был Абдулиным.

«Очень хорошо, — подумал я, — ловкий Бесимбаев хочет убедить нас, будто Абдулин тоже мертв. Значит, вероятнее всего обратное. Раскрытая могила, якобы захороненный Абдулин — как они хотят прекратить наши розыски!»

Нужно было допрашивать тех людей, которые присутствовали на бешбармаке, когда Омар Оспанов приказал расстрелять Волкова. Я отобрал из них пятнадцать человек — одних батраков, но решил допрашивать их подальше от баев, на погранзаставе, вне досягаемости для узун-кулака.

Уже был декабрь. А путь предстоял неблизкий. Мы выехали утром, а остановку сделали, когда уже темнело. Замерзшие, голодные, целый день ничего не ели ни мы, ни задержанные. Председатель сельсовета помог мне купить барана, приготовить бешбармак. Пограничники внесли в арестное помещение большой казан и самовар. Я пригласил людей поесть. Они робко подсаживались к котлу. Когда мы выходили, один из них спросил пограничника по-казахски:

— Начальник кушал?

— Джемете! Нет! — ответил пограничник. — Начальник сам еще не ел, вам принес.

Наверное, через час конвоир мне сказал, что со мной хочет поговорить один из задержанных.

— Я все тебе расскажу, джелдас-начальник! — сразу же сказал он.

— Что расскажешь?

— Всю правду. Все, что ищешь.

Как ни дорого мне было признание, я побоялся расспрашивать здесь, в деревне: назавтра это было бы известно в радиусе двухсот километров.

— Не торопись, — сказал я. — Подумай хорошенько.

На заставе все пятнадцать батраков рассказали правду об убийстве Волкова. Тот, что приходил ко мне, сам расстреливал пограничника. Омар Оспанов сказал ему: «Возьми винтовку, выведи и застрели этого пограничника — так я тебе велю». И батрак побоялся ослушаться. Рассказывая это — а он вызвался отвечать первым, — батрак плакал.

Другие батраки дополнили его рассказ. Угощение, по их словам, было организовано баями специально, чтобы заманить Волкова. После убийства, присутствовавшие — и баи, и батраки — клялись молчать: мыли руки в бараньей крови.

Теперь у меня были показания на всех баев, участвовавших в преступлении. Однако я по-прежнему не знал, почему убили Волкова и куда девались Абдулин и «китайцы». Мне было ясно, что Абдулин оказался предателем и его баи не тронули. Но что с ним произошло дальше и кто такие «китайцы», никто из батраков мне рассказать не мог. Этого они не знали.

Я дал приказ о задержании баев и старшего брата Абдулина.

Мухтара Абдулина я держал отдельно, каждое утро приходил к нему и спрашивал, не хочет ли он рассказать правду, где его брат. На первом допросе он сказал, что ничего не знает.

— Неправда, — возразил я. — Ты не можешь не знать. Ведь ты старший брат, а у вас, казахов, старший брат всегда знает, где его младший брат и что он делает. Ты — сын батрака, сам был батраком. Почему ты послушен баям? Почему ты не хочешь своей, рабочей и батрацкой власти рассказать правду?

Каждое утро приходил я к нему, и мы пили чай и курили.

На четвертый день он рассказал. Когда его арестовали за взятки с конокрадов, младший брат, пограничник, приехал к Бещибаеву, председателю волисполкома. «За что ты арестовал моего брата?» — опросил он. «За то, что он брал взятки и мешал правосудию». Тогда Абдулин-младший сказал: «А как же ты своего тестя отправил в Китай со скотом?» Бещибаев сказал: «Не будем ссориться. Я выпущу твоего брата. А ты сообщай, если на погранзаставе будут какие-нибудь новости». Когда задержали на границе двух человек, выдавших себя за китайских солдат, Абдулин на другой день приехал и доложил об этом Бещибаеву, и тот велел Абдулину постараться освободить этих людей. Абдулину удалось войти в конвой. Совместно с Бесимбаевым они заманили Волкова на бешбармак к Омару Оспанову, где Волкова расстреляли. А двое задержанных и Абдулин ушли за границу.

— Вот вся правда, — сказал Мухтар.

— Кто же были эти задержанные? — спросил я.

— Этого я не знаю, джелдас-начальник.

— Почему Бещибаев отправил тестя за границу?

— Он у него богатый бай. Еще когда ни у кого не отбирали скота, Бещибаев вернулся из Алма-Аты и велел своему тестю уходить со скотом за границу.

— Из-за границы брат приходил?

— Нет, джелдас-начальник.

Припертые к стене свидетелями, баи один за другим давали показания. При этом каждый выгораживал себя и топил других. На очных ставках они дрались, так что в кабинете на допросах постоянно присутствовали два пограничника, которые охраняли их друг от друга.

Омар Оспанов и тут держался, как хитрая лиса. На очных ставках то и дело вмешивался в показания:

— Зачем ты неправду говоришь? Начальнику нужно всю правду говорить… Ты же не был при этом! Зачем говоришь, будто знаешь?

Однако против него были собраны неопровержимые показания.

Дольше других я не брал Бесимбаева. Выжидал, что станет он делать. Но Бесимбаев замер: нигде не бывал, ни с кем не говорил. Неожиданно он сам явился ко мне.

Первое, что он сказал, это, что Абдулин из Китая под чужой фамилией был направлен в Казахстан и сейчас проживает в Семипалатинске. Я тут же сообщил об этом в Семипалатинск, и Абдулина арестовали. Одновременно с ним был арестован и председатель волисполкома Бещибаев.

Круг замкнулся. Были выяснены последние темные места в этой истории с пропавшим конвоем. Все нити ее вели к Бещибаеву.

В конце 1927 года в Алма-Ате рассматривался вопрос о предстоящей конфискации скота у наиболее крупных баев. Об этом узнал Бещибаев. Вернувшись домой, он тут же передал тестю, крупному баю, чтобы тот уходил со своим скотом за границу.

Этим воспользовался Абдулин, чтобы освободить старшего брата. Тогда-то Бещибаев, связанный с Омаром Оспановым и его кликой, и заручился согласием Абдулина извещать лично его или Омара Оспанова обо всем важном, что происходит на заставе.

В конце мая 1928 года Волков и Абдулин были в наряде и задержали на границе двух человек.

Волков не понимал по-казахски, и Абдулин сумел перекинуться с арестованными несколькими фразами.

— Ты ведь казах, — сказали они ему, — неужели ты нам не поможешь?

— Это будет зависеть от того, что вам нужно.

— Мы пришли, чтобы узнать в аулах какие-либо известия об атамане Анненкове.

— Не говорите этого на заставе, — сказал им Абдулин. — Скажите, что вы китайские пограничники и заблудились.

— Что они говорят? — спросил обеспокоенно Волков.

— Они говорят, что не хотели нарушать границу. Они заблудились в горах.

При допросе на погранзаставе анненковцы так и сказали, что они китайские пограничники и заблудились в горах.

Было решено отправить их под конвоем на китайский погранпост.

Накануне Абдулин попросил начальника отпустить его на один вечер домой к больной матери. Он побывал у Бещибаева, и тот велел, куда бы ни послали задержанных, попроситься в конвой и уничтожить второго конвоира.

Абдулина и Волкова назначили в конвой. Утром они с арестованными отправились в сторону границы. Бесимбаев, зная их путь, поджидал в селе. За селом он догнал их и пригласил в свой аул на бешбармак. Волков сомневался, стоит ли принимать приглашение, но Абдулин его уговорил.

Бешбармак был приготовлен в юрте Омара Оспанова. Здесь уже не составляло труда избавиться от Волкова. И после этого Оспанов рассказал анненковцам, что атаман в аулах не появлялся и о нем не было никаких слухов. Остальные баи подтвердили, что это так.

В ту же ночь двое анненковцев и Абдулин, договорившись поддерживать связь с Омаром Оспановьгм, ушли за границу.

Через некоторое время Абдулина заслали назад, и он под чужим именем поселился в Семипалатинске.

Когда я приехал с поисками, баи были очень обеспокоены и моей настойчивостью, и крепнущими связями с населением. Не сегодня-завтра, боялись они, кто-нибудь выдаст их. Тогда-то и решили навести меня на могилу Волкова, чтобы я, найдя тело пограничника, прекратил дознание. Однако баи понимали, что я буду искать и Абдулина и буду пытаться выяснить причину смерти Волкова. Тут-то и родился план представить все это как уголовное дело. Легенда о том, что один пограничник в ссоре убил другого, была приготовлена заранее, а рассказать ее мне должен был Бесимбаев. Забрав Бесимбаева ложной барымтой на допрос, я даже помог им.

Бесимбаев не растерялся и выложил мне то, с чем он уже сам собирался прийти.

Но было уже поздно. Я слишком много знал, чтобы поверить их лжи, да и с могилой они перестарались: ветер никак не мог до такой степени обнажить тело.

Дело об Омаре Оспанове, Бещибаеве, Абдулине и их сподвижниках-баях было мною передано в пограничный отряд. Суд по этому делу проходил в Алма-Ате. Батраков освободили. Омар Оспанов, Бещибаев, Абдулин и баи, участвовавшие в заговоре, были расстреляны. Расстреляли и активного участника этого заговора, старого моего знакомого Касымбая.

Мушурбек и Зайсан поженились.

Батраки, вернувшись из Алма-Аты, приехали как-то огромной группой ко мне на заставу.

— Тебя, джелдас-начальник, благодарим, — сказал старший из батраков. — Ты правильно делаешь. И Совет-укумет[9] правильно разобрал наше дело. Баи много лет тащили нас в пропасть. Запугивали, обманывали. Сейчас нам хорошо. В аулах новая жизнь. Спасибо Совег-укумет и пограничникам.

Слушая их, я думал, как прав был Дзержинский, когда говорил нам, что нужно беспощадно разить действительных, непримиримых врагов Советской власти и внимательно, осторожно и бережно относиться к тем, кто по темноте своей оказался орудием и игрушкой в руках контрреволюции.

Операция «Аркан-Керген»

В 1929 году в Казахстане продолжалась коллективизация сельского хозяйства. Возле заставы начал действовать первый колхоз. Однако кулаки и баи не собирались мириться с коллективизацией. Они распространяли слухи, что будто у них хотят отобрать весь скот для себя, а казахов перегнать на фабрики и заводы. Были батраки, которые больше верили им, чем нам. Дело Омара Оспанова не только не остановило других баев, но словно бы подхлестнуло их. В 1929 году я все чаще получал сведения, что готовится крупная откочевка скота под прикрытием банды из Китая.

Как-то, уже поздней весной, пришел ко мне активист Степанчук из соседнего селения.

— Сильно шевелятся наши баи, — сообщил он. — Что Омару Оспанову, то и всем нам будет, говорят. Агитируют батраков в Китай удирать, пока, мол, русские нас всех в кабалу не взяли. А тут еще какой-то человек у них объявился, от англичан действует и атамана Анненкова ищет.

— Русский?

— Нет, казах. Готовит большой угон скота. Банды собирает.

— Своими бандами хотят прикрыть откочевку?

— Нет. Слышно, из Китая придут на помощь анненковцы.

— Когда думают делать откочевку, не слышали?

— Пока только разговоры ведут. Время не назначили еще.

— А место перехода?

— Тоже неизвестно.

— Как того человека зовут, что с англичанами связан?

— Не скажу, не знаю.

— Сам не видел его?

— Нет, только слышал.

— Ну, что ж, большое спасибо. Если что новое узнаете, сообщите.

— Добре!

Пришлось мне вспомнить старые связи. Через некоторое время я уже знал кое-что о загадочном организаторе. Бывший крупный бай, малограмотный, но энергичный, Калий Мурза-Гильды, бежал в начале двадцатых годов за границу. Здесь его и нашла английская разведка. После исчезновения Анненкова решили воспользоваться им. Калий Мурза-Гильды был уже не так молод — около пятидесяти лет, но при огромной ненависти к Советской власти и знании здешних мест показался английской разведке подходящей фигурой для осуществления задуманного.

Я передал эти сведения в отряд, а сам был настороже.

Прошло еще время. Как-то летом меня остановил пастух:

— Джелдас-начальник, ты меня не знаешь. Не надо говорить, что послушаешь, баев боюсь! Хочу сказать: сейчас надо хорошо смотреть граница! Бай сундай-мундай[10] делает. К горе идет верблюд, идет лошадь, баран. Понимай!

Я поблагодарил.

К сентябрю я знал уже и место, где баи собираются перегонять скот.

Распространялись противоречивые слухи. То сообщали, что перед этим должны разгромить заставу соседнюю, то говорили, что заставу уничтожать не будут, а отвлекут пограничников ложными маневрами. Ожидалось триста человек анненковцев из Китая.

Срок откочевки все еще не был намечен. Однако байские стада паслись в опасной близости к границе.

Метрах в двухстах выше нашей заставы по реке стояла мельница. Пожилой мельник, — украинец, был всегда приветлив с нами, но, кроме взаимных приветствий, никаких контактов у пограничников с ним не было. Зато его хорошенькая, темноволосая, с голубыми глазами дочка вызывала живейшее любопытство у молодых пограничников. Она со всеми была одинаково приветлива и улыбчива, и никто из наших ребят не мог похвастаться особым вниманием с ее стороны, пока в нее не влюбился командир отделения Черепанов, лихой кавалерист, смельчак и балагур. Мельник не поощрял эту дружбу. И все-таки Надя и Черепанов находили возможность встречаться…

Однажды Черепанов явился ко мне мрачный:

— Разрешите поговорить с вами, товарищ начальник. Вы знаете Надю, дочку мельника. Мы с ней любимся, это вы тоже знаете. Девушка она хорошая, но вот ведь что получается. Мне уже давно не нравилось, что она часто разговаривает о том, что у нас на заставе делается. От них вся застава, как на ладони, видна. «Ты, — скажет, — сегодня в наряд ездил, а потом лошадь купал». — «А тебе-то что, — втолковываю ей, — это служба, и тебя не касается». А она опять за свое: «Я видела, что ваш начальник куда-то опять с Калатуром поехал». Стали мы, наконец, ссориться. «Ты что, — говорю, — ничего не делаешь, только за нами следишь? Смотри, мне это не нравится!». Но я все думал, что это она от любви глаз с нашей заставы не спускает, все хотел ее перевоспитать и говорил, что перестану с ней свиданничать, если она будет такая любопытная. А тут вчера Надя расплакалась и призналась, что это отец заставляет ее следить за нами и сам тоже следит. Он жадный. Ему платят за это. «Почему же, — спрашиваю, — ты раньше не сказала об этом?» — «Я боялась, что папаша убьет меня. Он и так уже грозился. Только ты не бросай меня! Я ведь не хотела, и все папаше не так говорила». — «Кто же, — спрашиваю, — твоему бате платит за слежку?» — «А казахи». — «И не стыдно тебе, ты же комсомолка!»— «А почему, думаешь, я тебе все время говорила о заставе? Все надеялась, что ты сам догадаешься». — «Если бы я к тебе хуже относился, может, и догадался бы». — «Только не бросай меня», — плачет.

— Ну, и что вы решили, Черепанов?

— Не знаю… К вам пришел посоветоваться.

— Вы ее любите?

— Надя — хорошая девушка. Конечно, дала немного маху. Но она теперь хочет отказаться следить. Если вы разрешите, мы поженимся…

— Подожди. Пока пусть не отказывается следить за нами, ни в чем не признается отцу. А мельник, старая лиса, пускай хитрит. Это нам даже на руку!

Начали и мы наблюдать за мельницей. А Черепанов держал связь с Надей. Я понимал, что сейчас, подготавливаясь к откочевке, баи должны усилить наблюдение за пограничниками. И, когда увидел двух подозрительных казахов, задержавшихся у мельника, решил поторопить события, испробовать хитрость.

Вдвоем с Черепановым отправились к соседу.

— Есть у меня к вам дело, — сказал я мельнику. — Только не помешал ли я вам?

— О, шо вы балакаете?! Вы у нас николы не булы! Слава богу, пришлы до менэ! — рассыпался в любезностях мельник.

— Як вам вот по какому делу. Завтра должен ветеринарный врач осмотр лошадям делать, так нужно нам их выкупать до утра.

— А шо ж такэ? Яка ж така хвороба причепилась до конэй?

— Прививки будут делать.

— Ото ж вам морока!

— И не говорите. Дней пять-шесть пропало, никуда не выедешь с заставы… Так что я хочу попросить? Нам вода для лошадей нужна будет. Чтобы вас не беспокоить и не мешать работе мельницы, я пришлю завтра рано утром товарища Черепанова, он откроет заслонку.

— Нэ турбуйтесь! Я сам цэ зроблю — открию. Нэ трэба вам беспокоиться! Купайте конэй, скильки вам трэба!

— Да мы за утро управимся.

— О це и ладно. Я до десятой годыны воду брать нэ стану.

Разговор мы вели в большой столовой. Казахов не было видно. Верно, мельник не хотел их показывать мне. «Значит, правильно, — подумал я, — не простые это гости».

На другой день, встретившись с Черепановым на реке, Надя сказала, что казахи подслушивали нас и тотчас уехали в аул.

Не медля ни минуты, я вызвал к себе Мушурбека и попросил его разведать, поднялись ли баи на откочевку, идут ли к ним на помощь анненковцы. И все-таки недооценил я расторопности баев. Прежде чем вернулся Мушурбек, меня вызвал к прямому проводу начальник управления пограничной охраны Казахстана товарищ Ковалев.

— По нашим точным, проверенным данным, — сказал он, — анненковская банда численностью до трехсот человек намерена перейти границу. Цель — уничтожить внезапным налетом соседнюю погранзаставу и дать возможность баям перегнать скот на китайскую территорию. Примите меры, не допустите угона скота в Китай. Ваше решение доложите мне через двадцать минут. Я буду ждать у аппарата.

Положение складывалось серьезное. Мой заместитель с десятью бойцами был далеко — задерживал контрабанду. Значит, в моем распоряжении было немного людей. Оставить, заставу без бойцов я тоже не мог. Но у меня была налажена связь с коммунистами и комсомольцами волости, были у меня на учете и все красноармейцы запаса. Через двадцать минут я передал свое решение: десять пограничников оставить на заставе; мобилизовать в округе членов партии и проверенных комсомольцев. Из них часть оставить с Черепановым, с остальными идти на соседнюю заставу, куда готовилось нападение.

Начальник управления одобрил решение, и на следующий день рано утром мы выехали с заставы.

Накануне в этих местах прошел ураган, В такие дни ни пеший, ни всадник не отважится войти в долину — ветром сбивает с ног, прибрежная галька с озера летит с такой силой, что рассекает кожу, забивает насмерть людей и лошадей. И, хотя ураган уже закончился, я решил, не спускаясь в долину, пройти к соседям другим путем — через перевал вдоль границы. Кстати, это была та самая дорога, которой девять лет назад удирали от Красной Армии анненковцы.

Чем выше мы поднимались, тем сильнее пронизывал холод. Однако лошади от трудного подъема были совершенно мокрые. Пограничники спешились, вели коней на поводу. Вот мы уже по колено в снегу. Поднимаемся к самым тучам. В двух шагах ничего не видно. Скользим, падаем. Темнеет, но мы продолжаем путь. Один пограничник с лошадью сорвался вниз, но глубокий снег задержал, к счастью, их падение. Товарищи вытащили пострадавших веревками. Все так устали, что пришлось сделать короткий привал. А потом снова в путь.

Но вот, наконец, преодолев хребет, отряд у подошвы горы, где ожидалась банда. У одного из двух ближайших перевалов должна, по нашим данным, находиться байская откочевка. Чтобы не попасть в ловушку, решили замаскироваться и ждать рассвета.

Утром вышли к урочищу. У шлагбаума нас встретили часовые.

— Бандиты обнаружены в пяти километрах отсюда, — доложил часовой. — Десять пограничников двинулись туда. Три часа назад слышна была, перестрелка в горах.

— Отправляйтесь на поиски вашей группы. Мы подождем на заставе. В казарме кто-нибудь есть?

— Никого. На заставе только две женщины — Рогова и Романова.

На наш стук в дверь маленького домика откликнулся женский голос:

— Отойди от двери — стрелять будем!

Кое-как удалось растолковать, что мы свои.

Нам открыли вооруженные женщины — обе молоденькие, обе заплаканные.

В то время как мы торопливо пили чай, вбежал часовой:

— Товарищ командир, в двух километрах от заставы пробираются лесом вооруженные всадники!

— Сколько их?

— Десять человек.

Тревога, однако, оказалась напрасной. Это шла к нам помощь. Радостный, командир группы доложил:

— Товарищ начальник, с отрядом явился к вам на помощь!

Улыбаясь, я сказал:

— Вообще-то являются привидения на кладбищах, любимые во сне и волшебники в сказках, а военнослужащие рапортуют о прибытии, но сейчас вы действительно явились, как волшебник, так что, пожалуй, доложили верно. Пейте чай, а я вышлю разведку к перевалам.

Прибыл со своими пограничниками Рогов.

— Ну, что? Ну, как? — набросился я на него с расспросами.

— Да что ж… Пришлось нам отступить в горы. Бандитов много, и расположились они удачно, все рассчитали.

— Все рассчитать невозможно. Вот вернется разведка, будем думать, что делать.

Разведка доложила, что скот подошел к подножию горы, а вооруженная банда расположила свои огневые точки так, чтобы обеспечить беспрепятственный подход скота к перевалу.

Взять бандитов в лоб было совершенно невозможно. Тогда я решил выдвинуть роговскую группу так, чтобы она сковала огневые точки противника, отвлекая внимание на себя, сам же с основным отрядом двинулся в обход горы.

Маневр удался. Анненковцы приняли отвлекающую группу за отряд и сосредоточили на ней все внимание. Роговцам пришлось трудно. Они едва сдерживали бешеный натиск противника. Но в это время с тыла неожиданно ударили мы. Скот, уже подходивший к перевалу, шарахнулся обратно. Анненковцы сопротивлялись отчаянно. Но дело уже было проиграно ими, и остатки банды, бросив скот, баев и их батраков, ушли на китайскую территорию.

Среди убитых бандитов мы обнаружили трех офицеров, возглавлявших анненковский отряд. Но Калия Мурза-Гильды ни среди убитых, ни среди задержанных не было.

Допрошенный бай сказал, что откочевка была пробной: удайся она — в прорыв пошли бы остальные массы подготовленного к угону скота. Сам Калий Мурза-Гильды с пробной откочевкой не пошел, и где он сейчас, неизвестно.

Мы задержали более десяти тысяч голов баранов, коров, верблюдов и лошадей.

Банда Кзылбая

Не успели мы отдохнуть после боя, как часовой доложил, что со стороны соседней погранзаставы полным карьером скачет вооруженный всадник в казахской одежде. Казах подскакал ко мне, молодецки спрыгнул с лошади и протянул пакет.

— Кто вы такой? — поинтересовался я.

— Комсомолец на твоя застава. Моя везет пакет.

— Когда выехали с заставы?

— Один день за тобой.

— Не боялся ехать?

— Нет. Гора хорошо знаю. Винтовка есть — совсем хорошо!

В пакете было донесение Черепанова: «Сегодня мне стало известно, что очень крупная банда движется через гору Югантас, имеет намерение сделать налет на Сарканд. Я связался с начальником отдела ОГПУ Сарканда и направляюсь туда. На заставе оставлены пограничники Зинченко и три казаха-комсомольца. Не знаю, как нам удастся не допустить, банду в Сарканд…»

И вот мы снова в седле — спешим на помощь.

В селе куда мы заехали по дороге, учитель Саушкин и другие активисты предупредили нас, что неподалеку объявилась еще одна банда — Кзылбая, того самого толстяка, который когда-то приезжал ко мне с Омаром Оспановым и которого на другой день видел я на празднике в ауле. В убийстве Волкова Кзылбай не принимал участия и по делу о пропавшем конвое не проходил. И вот теперь…

Я был в раздумье: идти в Сарканд на помощь Черепанову или преследовать банду Кзылбая?

Эта проблема разрешилась сама собой. Явились посланные мной разведчики с рассказом об отряде Черепанова. Вот что они поведали.

Отправив мне донесение, Черепанов с отрядом пограничников и комсомольцев выехал спешным маршем в Сарканд. Вместе с отрядом ехали Мушурбек и Надя. Выросшая в казахских степях, девушка с детства ездит на лошади, привычна к долгим конным переходам. Бойцы-пограничники радовались ее соседству, старались пошутить, угодить ей. Счастливая Надя то и дело ловила тревожный взгляд лихого командира: не слишком ли усердствуют его бойцы, не вскружили ли они ей голову.

Когда отряд Черепанова прибыл в Сарканд, их встретил начальник отдела ОГПУ. Он уже принял меры для обороны города от бандитов, организовал отряды самообороны. Черепанов со своими бойцами взял под охрану мост — наиболее вероятное место нападения бандитов, которые должны были спуститься с гор. Замаскировали станковый пулемет и бойцов. Рядом с Черепановым примостилась Надя. Ружья у нее не было, но уйти в город она наотрез отказалась.

И вот на гребне горы показались первые басмачи.

— Внимание, — негромко передал по цепи Черепанов. — Лежать спокойно, не выдавать себя. Без команды огонь не открывать.

Банда лавиной хлынула с гор. С гиканьем и свистом басмачи устремились к мосту. Вот-вот они ворвутся на мост.

— Огонь! — командует Черепанов.

Пулеметная очередь и частые ружейные выстрелы слились в один общий звук. Ряды басмачей смешались. Несколько басмачей вместе с лошадьми кувыркнулись в воду. Кто-то уже поворачивал коней назад, другие продолжали скакать к городу. Третьи спешивались, прятались за убитых лошадей, открывали стрельбу по отряду.

Несколько раз бандиты бросались в атаку. Был убит пулеметчик Яковлев. В голову и грудь тяжело ранен Черепанов. Перевязав его, Надя взяла черепановскую винтовку и, укрепив по-казахски на рогатке, повела по бандитам прицельный огонь.

А когда басмачи, поняв, что городом не овладеть, стали отступать, Надя вскочила на коня и вместе с другими бойцами бросилась им вслед. Бандиты удирали, отстреливаясь. Вдруг Надя, судорожно сжимая поводья, ткнулась в гриву коня. Товарищ едва успел подхватить смертельно раненную девушку. Через несколько минут она умерла.

Пограничники, все жители города с почестями хоронили Надю и пулеметчика Яковлева…

Я рассказал бойцам о героической обороне Сарканда, о смерти Яковлева и Нади, о тяжелом ранении Черепанова, и мы поклялись быть стойкими, как они.

Итак, от Сарканда бандиты были отбиты, и нам нужно было идти на поиски Кзылбая и его головорезов.

Председатель волисполкома изыскал для нас шесть верблюжьих подвод, восемьсот литров воды, и отряд, пополненный активистами, двинулся в путь.

На второй день в степи мы увидели какие-то юрты. Саушкин, которого я взял в наш смешанный отряд начальником штаба, внимательно приглядевшись, сказал:

— А ведь это кочевка семьи Кзылбая. Я хорошо их знаю. Бывал у них.

— Я его тоже немного помню, — усмехнулся я. — Когда-то к ногам его бросил тушу, выигранную в «козла-кокпер».

— Это тоже неплохо, — задумчиво заметил Саушкин. — Как вы думаете, если поговорить с его сыном Али? Мальчику пятнадцать лет, он учился у меня в школе, перешел в пятый класс. Очень способный и трудолюбивый.

— Кто еще в семье у Кзылбая?

— Жены, дочери. Сын у него только один.

— Ну, что ж, товарищ начальник штаба, сделаем по вашей задумке. Пока они не испугались и не снялись с места, пошли в гости.

В просторной юрте нас встретили растерянно.

— Аман! — поздоровались мы.

Женщины испуганно опустили головы.

— Джелдас-начальник аман айтамен! Товарищ начальник «здравствуйте» говорит! — строго сказал мальчик, который находился тут же, в юрте.

— Аман, аман! — поспешно ответили женщины.

Приготовили нам чай.

Зная казахский быт, мы попросили женщин выйти, иначе мальчик не стал бы разговаривать серьезно.

— Али, почему вы кочуете без отца? — спросил я по-казахски.

Также по-казахски подросток ответил:

— Он далеко уехал. К себе не звал.

Саушкин, который лучше меня владел казахским, а главное, свободнее и увереннее говорил с мальчиком, взял разговор в свои руки:

— Я слышал, твой отец собрал банду. Как же так? Умный, а войну затеял.

Али насупился, опустил глаза.

— Ты честный парень, Али, — продолжал Саушкин. — Книги читаешь, учишься. Скажи мне, разве хорошо поступает твой отец?

— Сын не может осуждать отца.

— Осуждать нельзя, но свое мнение сказать можно.

— Что сказать? — молвил мальчик. — Нечего сказать. Все ясно. Мать думает, сестра думает и я думаю — напрасно, отец все это затеял. Как Советская власть решила, так и будет. Только себя загубит, а ничего по-своему не сделает. Но отец сына не станет слушать.

— А может, и станет, Али? Может, и он кое-что уразумел за это время. Бандитская жизнь не сладкая. Да и понял он, наверное, — сколько волк ни разбойничай, его все-таки поймают. И тогда уж пощады не будет. Куда он уйдет? Степь, велика, но и в ней долго не спрячешься.

— Ты верно говоришь, товарищ учитель. Но теперь уже поздно, теперь уже отцу назад дороги нет.

— Если он честно распрощается с разбоем, распустит свою банду, Советская власть может его и простить, — вмешался я.

— Джелдас-начальник правду говорит? — спросил Али учителя.

— Да, Али. Мальчик задумался.

Учитель продолжал:

— Али, пригласи свою мать и расскажи ей. Юноша вышел и вернулся с матерью.

Он пересказал ей наш разговор. Слушая его, мать то и дело вытирала шелковой косынкой слезы.

— Это верно, — повторяла она. — Куда нам идти? Куда скрыться? Зачем мой муж и господин сделал такое?

Али заговорил с матерью быстро и горячо, так что я перестал его понимать. Потом он обернулся ко мне с горящими щеками:

— Если отец распустит банду, Советская власть простит его, не станет расстреливать?

— Советская власть тому, кто осознал свои ошибки и добровольно возвращается к честной жизни, многое прощает..

— Это я знаю, — кивнул Али. — Советская власть справедливая. Весь народ должен быть счастливым и богатым, и баи не должны этому мешать.

— Я напишу твоему отцу письмо, — предложил Саушкин. — Если он послушается, вернет скот и распустит банду, ему ничего не будет. Зачем нам проливать кровь друг друга — это только на руку нашим врагам.

— Пожалуйста, товарищ учитель, сделайте так!

Когда мы прощались, Али сказал:

— Я сегодня же поеду искать отца.

— Желаем тебе удачи. Поспеши, Али. Потому что мы тоже ищем твоего отца, и, если он не сдастся, будем с ним биться насмерть.

Через четыре дня пути, как мы ни экономили, у нас почти не осталось ни табака, ни хлеба.

До станции Балхаш было не меньше ста километров. Однако среди казахов мне удалось найти человека, который знал другой путь.

— Есть короткая верблюжья тропа, — сказал он. — Но всем отрядом по ней не пройти.

Оставив отряд на месте, отправились на станцию Балхаш впятером: наш проводник-казах, два коновода, Саушкин и я. Через девять часов мы были на станции.

Из кабинета оперуполномоченного ОГПУ я связался по телефону с Ковалевым. Услышав мой рапорт, Ковалев несказанно удивился:

— Постой, ничего не пойму! Откуда ты мне звонишь?

— Со станции Балхаш, товарищ начальник.

— Невероятно! Твои кони, что, по воздуху летают?

— Да. Хороший проводник заменит самолет, товарищ начальник!

Доложил, что отряд остался без хлеба и табака. Ковалев тут же отдал распоряжение выделить нам табак, хлеб, сахар, крупу и машину для доставки провизии отряду.

Тот проводник, что привел нас, знал только верблюжьи тропы. Пришлось искать нового, который знал дорогу для машины. Коноводы с первым проводником отправились назад по старой тропе. Саушкин, я, шофер и новый проводник двинулись другой дорогой.

Мы проехали уже полпути, когда увидели скачущих нам навстречу вооруженных казахов.

— Что делать? — спросил встревоженный шофер. — Развернуть машину назад нельзя — дорога узкая, застрянем в песке.

— Может, остановимся? — спросил и Саушкин.

— А знаете, — сказал я, — давайте поедем потихоньку навстречу… Ну, товарищ Саушкин, если меня убьют, убейте и вы хотя бы парочку!

Не снимая оружия, казахи подъехали к нам.

Я вышел из машины:

— Куда вы едете?

— Мы ищем начальника, который границу сторожит! — сказал один из них.

— Я начальник, который границу охраняет. А кто вы такие и зачем вам нужен начальник?

— Кзылбай послал нас тебя искать. Он ждет тебя в ауле недалеко отсюда.

— Зачем? Хочет убить? — усмехнулся я.

— Нет, убивать не будет. Хочет говорить.

— Ну, что будем делать? — спрашиваю Саушкина.

— Надо, наверно, ехать. Убить бы и сейчас могли…

— Товарищ начальник, не езжайте в аул, — вмешался шофер, — заманят и уничтожат. Таких случаев уже сколько было! Лучше вернемся на станцию. Пусть туда Кзылбай приезжает.

Но я все-таки решил ехать в аул: как говорится, или грудь в крестах, или голова в кустах.

В небольшом ауле нас встречал сам Кзылбай и с ним человек шестьдесят. Однако у юрты он сделал знак, и внутрь с нами вошли только десять человек.

— Ты звал меня, почтенный Кзылбай, — начал я. — Говори же, какое у тебя ко мне дело: меня ждут пограничники.

Кзылбай молчал, опустив голову.

— Идти чужой дорогой трудно, — промолвил он, наконец. — Может, ты покажешь моей дороге свое чистое сердце.

— Я к твоим услугам, Кзылбай.

— Я тебя знаю, джелдас-начальник. Ты хороший джигит и честный человек, и ты скажешь мне правду.

— Да, Кзылбай, я не буду тебя обманывать.

— Ко мне приезжал мой сын с письмом. Там было написано: «Найди начальника границы Сырма, он тебе поможет. Распустишь банду — помилуют». Разве это правда, что меня еще могут простить?

— Это правда. Твоя судьба пока еще в твоих руках, Кзылбай. В революцию много людей ошибалось. И если они честно признавали и исправляли свои ошибки, Советская власть им прощала. У тебя много скота, но у тебя темный ум. Ты держишься за свой скот, а не думаешь о сыне. Твой сын Али — умный мальчик. Советская власть даст ему возможность учиться и не быть темным, как ты, но ты из-за своего скота готов погубить будущее своего ребенка. Если вы сдадите оружие, отдадите награбленное и разойдетесь по домам, Советская власть вас простит, хотя за ваши дела нужно было бы вас расстрелять.

На этот раз я говорил по-русски, надеясь больше на перевод Саушкииа, чем на свою речь.

И меня, и Саушкина Кзылбай слушал очень внимательно, приговаривая:

— Моно… Моно… Моно…

Когда мы кончили нашу речь, Кзылбай долго сидел, закрыв глаза. Потом сказал:

— До утра буду смотреть.

Ночью мы с Саушкиным не спали, гадали, чем все это кончится: если решит сдаться — хорошо, если нет — убьет, пожалуй, нас, чтобы время выиграть.

Утром Кзылбай пришел и сказал:

— Я согласен.

Мы с Саушкиным облегченно вздохнули.

Кзылбаевцы сдали скот и оружие и разошлись кто куда. Кзылбай поселился в Тарбагатайском районе и впоследствии стал хорошим колхозником. Его сын Али закончил школу, уехал учиться в Ташкент. Слыхал я, что он работает инженером-строителем в Алма-Ате. Там же живет и Саушкин, прекрасный человек, с которым после ликвидации банды Кзылбая пришлось мне расстаться.

Черепанов, поправившись, вернулся в часть, только стал он суровее и молчаливее.

— Ну что же делать, — пробовал я его утешать. — Может быть, еще полюбите хорошую девушку.

— Может быть, — пытался он улыбнуться мне в ответ. — Только такой, как Надя, мне уже не встретить.

Отдельный дивизион маневрирует

В 1931 году меня назначили командиром и комиссаром отдельного оперативного дивизиона войск ОГПУ. Собственно, дивизиона еще не было. Я должен был сформировать его в городе Кзыл-Орде из бойцов пограничных частей Казахстана.

Ко мне прибыли командиры Клигман, Митраков, Дженчураев. Все трое были молоды, энергичны, не первый год в пограничных войсках. У Клигмана Петра Борисовича, кроме того, за плечами была гражданская война — шестнадцатилетним мальчишкой он уже был пулеметчиком в отряде. Клигман прибыл в дивизион в качестве политинструктора. Он оказался одним из тех работников, у которых слово неотделимо от дела, и владел оружием так же смело и хорошо, как словом.

Но тогда я особенно обрадовался Джаманкулу Дженчураеву. Киргиз по национальности, он прекрасно знал казахский язык, психологию и быт кочевников. Именно такой командир был нужен мне. Наш успех в борьбе с басмачами зависел не только от результативности боевых действий, но и от умелой, терпеливой разъяснительной работы среди кочующего населения, запуганного и обманутого пропагандой баев. Дженчураев умел разговаривать с людьми свободно и просто. И казахи, и наши бойцы любили этого высокого, смуглого, веселого командира.

Моему дивизиону было поставлено задание — предотвратить угон за границу огромного количества скота.

Мне предстояло еще раз столкнуться со ставленником английской разведки Калием Мурза-Гильды. Так и не разыскав атамана Анненкова, Мурза-Гильды сам возглавил отряд басмачей, объявив себя командиром белой армии.

По нашим данным, в его отряде было человек тридцать пять — сорок. Мы знали также, что, собрав скот в районе озера Балхаш, отряд должен двигаться через пустыню на плато Устюрт, затем на Красноводск и далее через персидскую границу. Но где в настоящее время находится банда, ушла ли она от озера Балхаш — у нас данных не было.

Я вспомнил, что банда, отброшенная от стен Сарканда, тоже ушла к озеру Балхаш. Туда же двигался со своими басмачами и Кзылбай. Возможно, подумал я, все это звенья одной цепи… Мой дивизион не был еще полностью сформирован — прибыло пока только пятьдесят два пограничника. Но, поскольку банда Калия Мурза-Гильды, по сведениям, не была велика, я решил выступать, не теряя времени.

По плану управления пограничной охраны Казахстана наш дивизион должен был двигаться из Кзыл-Орды в район озера Балхаш. Но что если банда уже тронулась в путь? Тогда я рисковал оказаться у нее в хвосте. От Кзыл-Орды до плато Устюрт самое малое — сорок дней трудного пути через громадную безводную пустыню. Целесообразнее было не догонять, а дать банде встречный бой, и я решил перебросить дивизион поездом до Уральска, а оттуда спуститься речным пароходом в Гурьев и, таким образом, пересечь путь басмачам.

На пятый день пути мы подъезжали морем к городу. В тот же день меня принял начальник окружного отдела ОГПУ.

— По нашим данным, — сказал он, — банда басмачей имеется на плато Устюрт. Но есть банда и недалеко отсюда, на реке Эмбе. Она хочет поджечь нефтяные вышки Доссора.

На следующий день разведка под командованием Дженчураева выехала в Доссор. Однако стоило пограничникам появиться в Доссоре, как бандиты ушли из этого района. Сто пятьдесят километров проехала разведка по следам басмачей — местам стоянок, вскопыченной земле, но так и не настигла их. Жители аулов и кочевок сообщили, что банда в пятьдесят человек ушла в сторону Аральского моря.

«А что если они заманивают дивизион, сковывают, отвлекают его от основных сил?» — подумал я. Несколько дней потребовалось мне, чтобы уточнить обстановку. Я оказался прав в своих предположениях. Отдельные группы басмачей были замечены не только в Доссоре, но и в районе Жилой Косы. Но основной отряд во главе с Калием Мурза-Гильды, отвлекая нас мелкими бандами, продолжал двигаться в направлении озера Сам.

Судя по всему, дело замышлялось серьезное, речь шла не о десятках, а о нескольких сотнях басмачей. Нужно было еще и еще раз продумать, где и как встретиться с ними. Если мы начнем вести преследование через Доссор, нам физически не под силу будет догнать основные силы противника: переход через безводные пески вымотает бойцов и коней, да и для того, чтобы обеспечить дивизион на время пути продовольствием, а коней — фуражом, потребуется не меньше ста подвод, что сильно замедлит наше продвижение.

И опять я решил идти наперерез басмачам.

Майским утром, погрузившись на старенькую шхуну, наш дивизион двинулся из Гурьева в форт Александровск (ныне форт Шевченко). Бойцы расположились на палубе, радуясь возможности отдохнуть, написать письма домой, починить одежду. Я подошел к группе солдат, которые горячо спорили о чем-то:.

— Вольно, вольно. О чем беседуете, ребята?

— Да вот, товарищ комдив, правда или брехня, не знаем, а только говорят, что басмачей чуть не тысяча.

— Посмотрим. Сколько бы ни было, все равно придется их бить.

— Как же, если нас и сотни нет, а их несколько сот?

— Ну, что ж. В гражданскую войну и не такое бывало. Помню, под Киевом мы с пятнадцатью хлопцами четыреста петлюровцев взяли.

— Да ну!

— Вот вам и «да ну». Смекалка на войне очень нужная штука…

— Расскажите, товарищ командир!

— Было это осенью девятнадцатого года, — начал я. — Наш полк отступал к Киеву. А положение такое, что, отходя от белогвардейцев, мы в любую минуту могли натолкнуться на петлюровцев.

Как-то вечером меня вызвали в штаб полка.

— Смотри, Георгий Иванович, — сказал мне комполка Федченко, разворачивая передо мной карту, — вот в этом селе на нашем пути находится какая-то часть. Возможно, петлюровцы. Может, кто другие. Нужно разведать, кто они такие. Возьми человек пятнадцать надежных хлопцев, пулемет — и в дорогу. Сам увидишь, как и что, по обстоятельствам.

Доехали до села без приключений. С краю у дороги приглядел я плохенькую хатенку. Мы умели уже распознавать, в какие двери можно стучаться. Если во дворе сена нет, да и скотиной не пахнет, если во дворе стоит крытая соломой халупа — здесь красным бойцам всегда скажут правду и помогут.

Постучал я в хатенку — вышел старик бородатый:

— Шо вам трэба?

— Здравствуйте, папаша! — поприветствовал я. — Хто е в сели? Якись посторонние е?

— Якись солдаты е, — ответил старик, с любопытством разглядывая меня и моих попутчиков.

— Червони чи били? — спросил я.

— Казалы, чи петлюривци, чи що!

— А много их?

— Я нэ знаю, скильки, но богато.

— А де воны зараз?

— Воны там дэсь в сели!

— А вы зможете нас провести?

— А чого ж не зможу? Ось зараз одягну свитку и пидемо.

Спешились мы, лошадей оставили коноводам. Остальные бойцы разделились на две группы и пошли с двух сторон улицы по-над забором.

Впереди заметили огонек.

— Что там? — шепчу старику.

— Шось мае буде, — пожимает он плечами.

Подошли ближе. Видим: посреди площади большой дом.

— Сильска рада, — шепчет мне старик.

Из нескольких окон на площадь падает свет.

Подобрались еще ближе. На окне коптилка. А где же часовой? Сколько ни вглядываюсь, ничего, кроме пня, у дома не вижу. Только когда «пень» шевельнулся, понял я, что это и есть часовой. Оперся о стену дома и спит. Подзываю двух бойцов — Шорника и Голубева: «Пойдете со мной, остальным быть снаружи, наготове». В окно видно два станковых пулемета и человек пятнадцать спящих у стола. Значит, это сторожевая застава. Ничего себе сторожа, храпят, аж на улице слышно.

Я по опыту знаю, что с сонным человеком, да еще если он до этого переход порядочный сделал, да еще если он не спал несколько ночей подряд, можно сделать все, что угодно. Шепчу Голубеву:

— Снимешь часового, и чтоб ни звука!

А Голубев редкостный был силач, я всегда брал его с собой на самые рискованные операции.

Подкрадываемся. Часовой, обхватив винтовку, все также спит. Резким ударом в солнечное сплетение Голубев лишает его голоса, Шорник затыкает часовому рот кляпом. Пробираясь к столу, я нечаянно смахнул шапку со спящего петлюровца. И вот что значит сон! Тот чертыхнулся, открыл глаза, но сообразить ничего не мог.

— Дай мою шапку! — бормочет.

— Возьми! — говорю я, протягивая шапку.

Натянув шапку, петлюровец снова падает головой на руки, спит. Между тем Шорник и Голубев уже овладели пулеметами. Тогда я кричу:.

— Спокойно! Ни с места!

Петлюровцы проснулись, схватились за оружие.

— Бросить оружие! — ору я. — Перестреляем к чертовой матери!

Вдруг слышу от двери голос нашего проводника:

— Не турбуйтесь, хлопци, бо их дуже богато!

— Сдавайтесь! — ору. — Не то хуже будет! Руки вверх! Оружие побросали, подняли руки. На ходу провожу «политбеседу»:

— За кого воюете? Петлюра продавал Украину немцам и снова ищет, кому бы продать. А вы такие же рабочие и крестьяне, как и мы! Кроме как от Советской власти, нет и не будет трудовому народу ни от кого помощи! Опомнитесь, не то потом поздно будет.

Оружие вынесли на повозку во двор. С пленными оставили двух часовых. А сами стали думать, что делать дальше. Спрашиваю у старика:

— Где еще петлюровцы?

— Кажуть, що в клуби.

— Сколько их там?

— Мабуть, пилсотни, а мабуть, и сотня.

— Что делать будем? — говорю своим. — Двадцать петлюровцев мы уже взяли, с оружием и двумя пулеметами. Обстановку разведали. Будем возвращаться или как?

А старик вдруг:

— Що вы, хлопци, робыте? Двадцать взяли и цих визьмем! Я вам допоможу!

А я и сам уже думаю: «Чем черт не шутит, рисковать, так до конца».

Взял с собой, только Голубева.

Часовой возле клуба:

— Стой!

А я так спокойно отодвинул его штык:

— Дайте дорогу!

Вошел в длинное душное помещение и, честно говоря, обомлел — тут уж не пятьдесят, не сто, а все триста человек спят. Однако иду, и Голубев за мною топает. Петлюровцы зашевелились, попросыпались. «Кто такой? — кричат. — Чего надо? Это что еще за морды?»

— Спокойно! — кричу я. — Обращаюсь к вам от имени трудового народа! Вас Петлюра продал! Вспомните, что творили немцы! Подумайте, что делают белогвардейцы! Грабят, насилуют! Решайте, пока не поздно, на чьей вы стороне!

— Чего смотрите! — заорал кто-то, — Стреляй их! Это большевики!

А в это время на пороге опять наш старик.

— Хлопци! — кричит. — Их всих уйма! Тысяча. Здавайтэсь, хлопци, поки ще цели!

— Товарищи! — подхватываю я. — Вы окружены батальоном пехоты и эскадроном конницы. Сопротивление бесполезно! Я вам гарантирую жизнь. Мы знаем, что сейчас многие ошибаются! Мы не собираемся проливать кровь! Мы не немцы, которые в Херсоне полсотни женщин и детей сожгли. Мы армия рабочих и крестьян!

— Да виткиля ты взявся? — вдруг слышу откуда-то сзади.

— Оттуда же, виткиля и ты. — Тебя матка родила — и меня матка родила!

А старик снова:

— Хлопци, здавайтэсь, бо их ще богато!

Поднялся переполох. Кто-то опять кричит:

— Это большевистские агитаторы! Снимай их!

А другие:

— Послухайте его!

— Слушайте! Слушайте!

Вбегает Шорник:

— Какие распоряжения будут?

— Пока не стрелять!

— Есть!

— Имейте в виду, — говорю я, — что я и своей жизни не пожалею, погибну вместе с вами, но все, кто не сдадутся Красной Армии, будут уничтожены орудийным огнем. — Но лучше по-умному — осознать свои ошибки и сдаться!

— Чего он нам об уме толкует! Нам и своего достаточно! — крикнул все тот же голос, что убеждал «снять» нас, но что-то на этот раз никто не поддержал его.

— Один старик, — говорю я, — тоже считал себя очень мудрым. Есть притча такая.

— Да что он нам сказки рассказывает?

— Нехай! Послухаем!

— Этот старик, — говорю я, — объехал весь свет, всю мудрость решил в одну макитру собрать. Долго ходил он по свету со своей макитрой и наконец вернулся домой. «Здесь, — говорит сыну, — вся мудрость мира! И вся она теперь у меня! Смотри, сын, куда я ее спрячу — на самое высокое дерево». Полез старик на дерево прятать свою макитру, держит ее перед собой, а она ему мешает лезть. Вот сын возьми да и скажи: «Батя, а вы макитру-то на спину повесьте, вам легче будет подниматься!» Услышав мудрый совет, старик растерялся. «Как же так, — говорит, — а я думал — всю мудрость мира собрал!» Сказал так и бросил свою макитру об землю. «Видно, — говорит, — всю мудрость собрать нельзя!» Вот так и ваши вожди считают, что они мудрее всех, а вся их мудрость битой макитры не стоит. Не мешает и вам послушать — мудрый совет, как этому старику! Сегодня вам как раз такой случай представился.

— Дело он говорит! — закричали и тут, и там.

А я:

— Разрешите ваши возгласы считать за согласие. Складывайте оружие в угол!

А сам вполголоса Голубеву:

— Найди подводы, гони немедленно сюда!

— Красноармеец Шорник! — командую громко. — Идите к командиру батальона и командиру эскадрона и скажите, чтобы снимали окружение! Бойцы петлюровской армии осознали свою ошибку и постановили идти с трудовым народом и бить белогвардейскую сволочь!

Через полчаса мы нагрузили три подводы и отправили в штаб полка вместе с донесением.

— Из помещения не выходить! — скомандовал я пленным. — Через двадцать минут тронемся в путь.

Вышел во двор. Вытер пот.

— Ну что, — говорю старику, — все, что ли?

— Ще е, — улыбается мой провожатый. — В сторожци офицеры сплять. Цих мало — чоловик тридцять.

«Вот черт, — думаю. — Это потруднее дело. Офицер — не простой солдат, притчу слушать не будет. Здесь надо крепко рисковать жизнью. Может, не связываться? Да и хлопцев всего ничего осталось: двое с подводами, двое в раде с пленными пулеметчиками, трое клуб охраняют».

— Что будем делать? — спрашиваю ребят.

Хлопцы тоже что-то засомневались.

— Эх, вы! — говорит старик. — Вы взяли чотириста чоловик, а тридцять не визьмете?

Переглянулись мы с хлопцами, а старик опять:

— Я трохи поможу! Коло вас сам молодым зробився! Пишлы!

Двинулись мы снова в том же порядке: Голубев, Шорник, я, сзади старик и остальные ребята.

— Учтите, — говорю, — что мы можем наткнуться на часовых. Постарайтесь, чтобы без выстрела.

Однако на этот раз без выстрела не обошлось. Сваленный ударом Голубева в висок, часовой успел выстрелить. Я вскочил в сторожку, за мной — старик. И прямо от порога выпалил:

— Нэ порить горячку! Бо вси ваши хлопци сдалыся. Винтовки, шоу ных булы, зараз кынули. Червоных тыщи!

— Именем революционного закона, — крикнул я, — вы все арестованы! Сдать оружие! Сопротивление карается расстрелом!

Офицеры стали бросать револьверы и шашки на стол. Один было рванулся выстрелить — Голубев смял его ударом.

Арестовал я офицеров. Сам вышел во двор и задумался: «Как теперь пленных вести в штаб полка? Их чуть ли не четыреста, а нас всего тринадцать человек…» Но надо было торопиться, до рассвета оставалось часа два, не больше. При свете петлюровцы могли опомниться, оглядеться, даже безоружные, они могли справиться с нами. Решили офицеров вести отдельно под усиленным конвоем. Вызывали их по одному, как бы для оформления списка, и связывали руки. Отправили их первыми. А следом, получасом позже, повели остальных.

Между тем наш обоз с оружием уже прибыл в полк. Комполка выслал нам на подмогу взвод красноармейцев.

В штаб полка прибыли благополучно, когда уже рассветало. Петлюровские офицеры, разобравшись, наконец, что произошло этой ночью, буквально плакали от стыда. С ними у нас особый разговор был, а солдат всех распустили. Многие из них вступили в наш полк…

Красноармейцы отдельного гурьевского дивизиона слушали меня с огромным интересом.

— Вот так, — закончил я свой рассказ, — главное, верно уметь все рассчитать и не робеть.

— А все-таки, ну хоть немного испугались вы, товарищ комдив, когда вошли в сарай, а там врагов сотни?

— Оторопел на минуту, это верно. А потом понял: ведь это ж сонные люди. Крикни им сейчас: «Землетрясение!», и они с ног попадают. Дайте мне сейчас тысячу людей сонных, я их с тремя десятками бойцов в плен возьму!

— Товарищ командир, ну там вы на сон рассчитывали, а с басмачами какой у вас будет расчет?

Бойцы рассмеялись над вопросом товарища:

— Это ж военная тайна, Чурин! Командир тебе не станет докладывать.

Рассмеялся и я:

— Подождите еще немножко, Чурин. Встретимся с басмачами, тогда я расскажу, на что надо расчет делать!

Наша шхуна тем временем, натужно пыхтя, шла своим курсом.

Подходя к Батурино, мы увидели на горизонте какие-то развалины. Бойцы столпились на палубе:

— Смотрите, смотрите, замок какой-то!

Матросы объяснили, что это остатки казармы, которая была в форту Александровске еще при ссыльном поэте Тарасе Шевченко.

Александровск оказался небольшим рыбацким городком, похожим на деревню — весь в песках, без тротуаров и улиц. Садик, посаженный ссыльным поэтом, был единственной зеленью в городе, да и та наполовину выгорела.

В Александровске к нам присоединились члены республиканского правительства товарищи Асылбеков и Мендешев, начальник особого отдела республики товарищ Белоногов, а также оперативные работники Фетисов Александр Ильич и Попов Владимир Иванович. Фетисов хорошо знал эти места, под его руководством недавно был раскрыт крупный контрреволюционный заговор, подготавливавший восстание и отторжение бывшего Адаевекого округа, Каракалпакии и Туркмении от СССР. В этом заговоре, как и всюду в Средней Азии, главную роль играла английская разведка.

Вместе с Фетисовым и Поповым отправились мы в районный отдел ОГПУ. Однако и там не было сведений о численности банды. Известно было только, что в настоящее время главные силы басмачей с огромными стадами подходят к озеру Сам.

Нужно было идти наперерез басмачам. Они не могли, перегоняя большие массы скота, миновать единственный, в радиусе восьмидесяти-девяноста километров, питьевой колодец Бусага. От озера Сам до этого колодца двести с лишним километров, от нас — около трехсот. Но скот движется медленно, и мы должны сделать все, чтобы опередить их. Теперь главное зависело от того, кто раньше выйдет к Бусага, ибо сражение в пустыне — это борьба за колодец, и побеждает тот, кто его отстоит.

Нам предстояла нелегкая задача — сделать громадный переход по песчаным барханам в пятидесятиградусную жару, когда в песке за шесть-семь минут испекается яйцо.

Решили двигаться ночью, а днем отдыхать. Заготовили тридцать баранов и тридцать турсуков[11] воды. Проверили боевое снаряжение.

Уже был назначен час выхода из Александровска, когда ночью часовой Захаров привел ко мне задержанного:

— Товарищ комдив, вот взял подозрительного. Все ходил возле наших коней и чего-то бормотал по-своему, по-казахски.

Казах смотрел безучастно, не понимая или делая вид, что не понимает русского языка.

— Что ты делал возле наших коней? — спросил я его по-казахски.

— Сыныки казахча тыль беледыма?[12] — удивился задержанный.

— Конечно, — сказал я. — Так что ты делал возле наших коней? А впрочем, погоди. Вид у тебя не очень-то сытый. Давай поедим, чаю попьем. Без чая никакой разговор не ладится.

Поели. Взялись за чай. Больше глядя на сахар, чем откусывая его, казах прихлебывал чай.

— Да ты ешь сахар, не стесняйся, — подбодрил я его.

— Рахмет, рахмет!

После чая я повторил вопрос:

— Так что ты делал возле наших коней? Только прошу тебя, отвечай честно. Ты трудовой человек, и врать тебе нет никакого смысла.

Казах признался:

— Я считал твоих коней, начальник. Меня послали баи, чтобы я узнал, сколько кызыл-аскеров[13] в Александровске и сколько у них лошадей. Сам я батрак, но баи заставляют батраков уходить вместе с ними. Они говорят, что надо оставить красной власти один красный песок.

— Сколько басмачей в отряде? Сколько скота?

— Басмачей очень много, а скота еще больше!

— Скот в дороге не гибнет?

— Гибнет. Но баи скота не жалеют. Говорят: пусть красным останется красный песок.

— Кто командует басмачами?

— Бай Калий Мурза-Гильды.

— Где находятся басмачи и скот?

— Сегодня или завтра должны быть у озера Сам.

— Ты хорошо знаешь эти места?

— Да. Я исходил эти места вдоль и поперек с байскими стадами.

— Скажи, ты хочешь идти назад к баям или останешься с нами?

— Если вы меня возьмете, я останусь с вами.

— Ты честно хочешь помогать нам?

— Да, мне надоело служить баям.

Три часа вели мы беседу, и я понял, что этому человеку можно доверять.

У нас был хороший проводник, но я подумал, что второй проводник, который только что побывал в стане басмачей и знает их тактику, прошел с ними тот трудный путь, что предстоит совершить нам, никак не помешает.

На другой день Фетисов привел казаха-коммуниста, который сказал, что хорошо знает задержанного ночью.

— Он правильно тебе говорил, — подтвердил коммунист. — Я знаю его, ему можно верить. Я тоже узнавал, что мог. Басмачей человек шестьсот, а скота несколько сот тысяч. У озера Сам баи дадут скоту отдохнуть, а потом погонят его к колодцу Бусага, оттуда на колодцы Дахлы, Крек-Сегес, Туар, потом на Красноводск и к персидской границе. «Двадцать дней пути, — хвалятся баи, — и скот будет в Персии, и никакие кызыл-аскеры уже не помешают». Вот то, что смог я узнать.

— Как удалось баям увести с собой батраков?

— Одних батраков они заманили обещаниями, что за границей дадут им много скота. Других запугали, что большевики угонят их на заводы. Третьих заставили идти угрозами. Но многие им уже не верят и убегают.

Вызвав к себе задержанного, я спросил, согласен ли он быть проводником, и тот с радостью согласился. Ночью отряд выступил в поход.

Против 750

Сурова мангышлакская степь. Многочисленные верблюжьи тропы проходят по ней. Жара нестерпимая, а вода — на вес золота. Семидесятиметровые колодцы с горькой водой, которую могут пить одни верблюды. Дикая полынь и колючий верблюжник гнездятся возле этих колодцев.

Идем только ночью. Но и ночью ноги коней припекает неостывший песок. Бойцы спешиваются, бредут возле измученных коней по колено в песке. При малейшем ветре барханы движутся, и непонятно, как находят в однообразной волнистой местности дорогу проводники. Днем бойцы вырывают узкие глубокие щели, делают над ними шалаши из саксауловых веток и накрывают попонами. Но эти шалаши ветер так быстро заносит песком, что через какой-нибудь час их нужно откапывать. Особенно трудно было с оружием: песок попадал в магазинные коробки, затворы. Бойцы тщательно заматывали оружие, и все-таки его приходилось снова и снова прочищать.

Наш дозор иногда натыкался на следы басмачей. Однажды разведчики были встревожены конским топотом, но это оказался одичавший табун лошадей.

Воду экономили очень жестко. И люди, и лошади еле двигались. Одни верблюды шли как ни в чем не бывало.

Последние сутки, выслав вперед дозор, шли почти без остановок.

Над горизонтом вставали миражи: озера, дворцы. Бойцы невесело шутили:

— Вот он где, рай!

— Заодно и ад!

— А я думал, какие они такие дворцы!

Клигман ободряюще улыбался:

— Прогоним басмачей, во всей Средней Азии такие красивые города построим.

Вода кончилась. Турсуки вылизали языками. Несколько бойцов получили солнечный удар.

Переживший две войны, я не раз находился под ураганным огнем, в трудной обстановке. И все-таки ничто, думается мне, несравнимо с тем, что пришлось пережить в эти дни бойцам отдельного дивизиона под беспощадным солнцем в раскаленных песках.

Наконец показалось урочище Бусага. Измученные бойцы и лошади оживились, заторопились, кто как мог.

Я боялся, не ждет ли нас засада, но басмачи, как узнал я позже, ожидая преследования сзади, от Гурьева, не решились, оставив скот, ехать вперед.

И вот мы у цели. Колодец Бусага от подножия Устюрт находится в семистах-восьмистах метрах. Слева и справа барханы, кустики степной полыни, дикий клевер, пырей. Вода в колодце чистая. Каждый готов выпить по ведру. Пришлось установить норму, чтобы люди и лошади не опились.

Басмачи коварны — целые отряды их могли скрываться в барханах. Мне рассказывали, как погиб один дивизион, отправленный из Ташкента на борьбу с басмачами. Многодневный переход измотал красноармейцев. Выйдя к колодцу, бойцы сразу бросились к нему. Но колодец оказался засыпанным. Начали расчищать его. Местность казалась пустынной, поэтому командир пренебрег разведкой и укреплениями. Между тем басмачи достигли колодца раньше, засыпали его и укрылись в барханах. В спрессованном песке они вырыли тоннели и проходы, достаточные, чтобы спрятать не только людей, но и лошадей. Дивизион расположился на отдых, и тут-то, выйдя буквально из-под земли, басмачи перебили весь дивизион. Спаслось только двое бойцов. Пешком они добрались до Красноводска и рассказали о трагической гибели товарищей. Но и их спасти не удалось: они умерли от истощения и жажды…

Вот почему, как ни устали все мы, отдыхать я не разрешил. Мы прощупали каждый курган в окрестности семи-восьми километров. Не теряя ни минуты, принялись сооружать вокруг колодца укрепления — рыть окопы, устраивать огневые ячейки, маскироваться.

Рядом со мной работал Чурин. Я окликнул его:

— Вы спрашивали, на что у нас будет расчет. Так вот, смотрите. Прежде всего мы должны все предусмотреть, чтобы басмачи нас не обхитрили. Мы уже приняли кой-какие меры: не дали себе отдохнуть, все придирчиво осмотрели, нет ли засады или какой другой неожиданности. Далее. Басмачей много, а нас мало, правда? Значит, они нас могут атаковать со всех сторон. Но зато мы имеем два станковых и два ручных пулемета. Сколько в минуту делает выстрелов один пулемет?

— Тысячу пуль в минуту, товарищ комдив!

— Правильно, товарищ Чурин. Вот и надо пулеметы поставить так, чтобы ни с какой стороны нас невозможно было захватить врасплох. Ясно?

— Ясно, товарищ комдив!

— В этом второй наш расчет. Но это не все. Знаете ли вы, что казахи отличные стрелки?

— Так точно!

— Мергенами их называют. Так вот надо, чтобы мергены старались зря. Чтобы у нас ни один выстрел не пропадал даром, а они бы стреляли по ложным целям.

— Это как же?

— А очень просто. Сильнее всего должен быть укреплен колодец. В пустыне побеждает тот, у кого есть вода. Пока в наших руках колодец и пулеметы, мы непобедимы. А вот на флангах мы сделаем ложные участки. В окопах будет по два-три красноармейца, и те зря высовываться не станут. Зато на колышках мы укрепим десять-пятнадцать фуражек в каждом окопе. Пусть себе мергены стреляют по этим фуражкам, пока наши бойцы стреляют по мергенам. В этом наша третья хитрость. А самый главный наш расчет на мужество, стойкость и находчивость каждого бойца. Ясно, товарищ Чурин?

— Так точно, товарищ комдив!

В первый же день, а было это двадцатого июня, я выслал разведку за двенадцать километров, на плато Устюрт. Разведка, ничего не обнаружив, вернулась обратно. В тот день мы работали до глубокой тьмы.

Ночью выставили часовых. Однако, когда я через некоторое время пошел их проверять, двое из часовых спали.

— Этак, — сказал я командиру отделения Дженчураеву, — нас басмачи в два счета могут вырезать!

— Спят?! — возмутился Дженчураев. — Ну, я их на всю жизнь научу, как спать на посту!

Подкрался к ним, потихоньку вынул из винтовок затворы, а потом отполз, да как гаркнет:

— Алла! Алла!

Часовые схватились за ружья, а затворов нет.

На другой день было смеху над заснувшими часовыми!

— Вас бы поставить на пост после двух суток без сна! — беззлобно отругивались они.

— Товарищ Дженчураев: «Алла! Алла!», а он: «Господи боже мой!» — потешались бойцы.

— А Петров не растерялся да чуть прикладом не огрел товарища командира.

…На другой день я дважды высылал на десять-двенадцать километров разведку. К вечеру разведчики привели двух казахов. Это был дозор басмачей. Задержанные рассказали, что в тридцати километрах от нас движется к колодцу Бусага отряд в семьсот пятьдесят человек под руководством Калия Мурза-Гильды. За ним идут сотни тысяч голов скота. После колодца Бусага вся эта лавина должна двинуться на Красноводск, где в двухстах километрах от города их ждет другая, двухтысячная банда.

— Как быстро басмачи движутся? Когда должны дойти до нас? — спросил я.

— Завтра должны быть здесь.

И вот 22 июня 1931 года часов в двенадцать дня я увидел в бинокль, как на гребень Устюрта вышла конница. Тремя лавинами стала она спускаться. Еще было время, и я посчитал. Пленные не обманули: басмачей было сотен семь с лишним.

Я дал команду не открывать огонь, пока они не подойдут метров на двести пятьдесят. Тысяча пуль в минуту станковых пулеметов не должна была пропасть даром.

Басмачи, видимо, знали о нашем присутствии у Бусага. Их конница мчалась галопом, чтобы смять нас. Вот они у подножия Устюрта. Еще двести метров. Еще.

— Огонь!

Застрочили пулеметы. Захлопали винтовочные выстрелы. Крики. Ржание коней.

Двадцать минут — и басмачи отхлынули обратно, оставив на поле боя две с лишним сотни убитых.

В тот день больше наступать они не стали.

На следующий день часов в десять басмачи снова двинулись к колодцу Бусага, но уже изменив тактику: теперь они шли в пешем порядке, и не лавиной, а мелкими группами. Это был верный прием, рассеивавший внимание немногочисленного нашего дивизиона. Я знал, что нас, окопавшихся с двумя станковыми пулеметами, может взять только артиллерия, а ее у басмачей не было. И все-таки семьдесят против пятисот! Неужели они нас задавят числом?

Встреченные огнем, басмачи не откатились назад, как накануне, а залегли. Стоило огню затихнуть, они поднимались в атаку. И снова им приходилось ложиться: каждый поднявшийся был виден как на ладони и открыт выстрелу.

В этот день нам пришлось тяжело. Нужно было бросаться во все стороны, чтобы ни на одном из флангов не дать бандитам перехватить инициативу. Стволы пулеметов раскалились. Но стоило пулеметчику отвести пулемет в укрытие, чтобы сменить воду в кожухе, как басмачи поднимались снова.

Особенно трудно пришлось на правом фланге. Там, среди ложных траншей с фуражками на колышках, было только три бойца: красноармейцы Захаров и Малахов и чекист Фетисов. На этот участок наседала большая группа басмачей, хорошо пристрелявшихся, использовавших для укрытия каждую кочку.

Днем, в разгар боя, ко мне подполз красноармеец:

— Товарищ комдив, Фетисова ранили в позвоночник. Его перенесли к колодцу. Он умирает, просит вас подойти.

Положение было сложное: прорви басмачи какой-то участок — и некого бросить в эту брешь, буквально некого. Когда я подполз к Фетисову, он был еще жив.

— Умираю, Георгий Иванович, — сказал он, — руки, ноги немеют. Возьмите партийный билет, документы. Передайте родным. Если вернетесь, кланяйтесь им.

Умер он в полном сознании.

Снова был бой.

Целый день басмачи пытались овладеть нашими укреплениями… Крайний правый фланг с Малаховым и Захаровым оказался отрезанным от нас, и не было никакой возможности помочь им. Близился вечер, когда мы увидели, как Захаров встал в полный рост и пошел один в атаку. Басмач прикладом сбил его с ног.

Очень тяжелый был день! «Выдержим ли мы еще один такой?» — думал я. И все-таки вечером, едва басмачи затихли, я приказал потревожить их, не давать возможности им отдохнуть. Несколько раз мы устраивали вылазки, не заходя, однако, далеко в тыл.

В барханах похоронили мы Фетисова, поклявшись отомстить за его смерть. Несколько бойцов пытались пробиться на правый фланг к Малахову, но не смогли. Мы даже не знали, жив ли он.

Настал третий день. Часов в одиннадцать разведчики донесли, что басмачи совсем выдохлись, почти не поднимаются и не стреляют. Шутка ли, вторые сутки без воды!

Пора было переходить от обороны к наступлению.

Взвод в семь человек под руководством Дженчураева и Клигмана по старому руслу реки незаметно вышел в тыл противника на правом фланге и пошел в атаку. Мы поддерживали их огнем пулемета. В панике басмачи бежали с этого фланга. Нужно сказать, басмачи вообще боятся клинка: смерть от клинка позорна по их понятиям, не то что от пули. А тут еще внезапность.

Преследуя отступавших, взвод заходил все глубже в тыл басмачей. Неожиданно Дженчураев наткнулся на басмача, у которого на шее висел бинокль.

— Руки вверх! — крикнул Дженчураев.

Басмач поднял руки, но тут же выхватил из левого рукава наган и выстрелил, но промахнулся. Промахнулся и Дженчураев. Подняв клинок, он бросился на бандита. Однако басмач, вывернувшись, прострелил ногу коню командира. Конь свалился, придавив Дженчураева. Дженчураеву удалось вытащить ногу из-под лошади и подняться. Почти одновременно выстрелили он и противник. Басмач был ранен в живот, Дженчураев — в ногу. Сзади к басмачу подскочил Клигман. Бандит выстрелил в Клигмана и снова не попал. Подоспев, Дженчураев зарубил басмача.

Убитый оказался Калием Мурза-Гильды. Его помощник тоже был зарублен.

После гибели главарей басмачи стали беспорядочно отступать.

Через несколько часов бой закончился.

На правом фланге мы нашли мертвого Малахова и впереди окопов убитого прикладом Захарова. Восемнадцать ранений насчитали мы у Захарова. Истекая кровью, он поднялся в атаку и принял смерть стоя. Коле Захарову шел двадцать второй год. Годом старше его был Малахов. Долго стояли мы в барханах над скромной могилой героев…

В кармане убитого Калия Мурза-Гильды мы нашли полный список бойцов нашего дивизиона. Неизвестно, как попал этот список к бандитам. Вместе со списком лежал смятый листок из ученической тетради — заявление одного из главарей мелких бандитских шаек:

«Командиру белой армии Калию Мурза-Гильды. Мною отбито в советских колхозах и совхозах большое количество скота. Прошу выделить из этого числа сто пятьдесят баранов, тридцать лошадей и двадцать коров для меня…»

Эти документы мы передали в особый отдел республики.

Группа бойцов отправилась на плато Устюрт за скотом. Через несколько часов в район колодца Бусага спустились первые десятки тысяч овец, коров, лошадей, верблюдов. Их сопровождали батраки, которых баям удалось обмануть и запугать.

Члены республиканского правительства товарищи Асыл-беков и Мендешев занялись судьбою задержанных людей, организацией обратной откочевки громадных масс скота. Мы же вернулись к своим дивизионным делам.

В конце июня к нам прибыли товарищи из управления пограничных войск СССР. Они поблагодарили командиров и бойцов отдельного дивизиона за умелое и четкое проведение ответственнейшей и сложной операции, потребовавшей большой энергии и мужества.

Мы получили приказ следовать к колодцам Крек-Сегес, Туар, Дахлы для борьбы с басмаческими бандами, бесчинствовавшими там. Однако к тому времени, когда мы прибыли, крупные банды уже распались. Были у нас только отдельные столкновения с небольшими басмаческими отрядами, да и те при первой возможности удирали, бросая оружие, разбредаясь по аулам. Задержанные нами басмачи говорили, что баи держат их в отрядах насильно и каждое утро не досчитываются своих мергенов.

К осени с басмачеством в этих районах было покончено.

К ноябрьским праздникам уставшие, но возмужавшие и гордые; возвращались бойцы отдельного дивизиона в город Гурьев. Даже шторм, мотавший нас, голодных, по морю три дня, не испортил настроения. Встречать отдельный дивизион вышел чуть ли не весь город. На пристани мы увидели и наши семьи…

И не было бы этому солнечному дню равного по радости во всей жизни, если бы не горечь о погибших товарищах.

Дальний Восток

В тридцатые годы сложное положение было на Дальнем Востоке.

В Японии все большую силу набирал фашизм. После оккупации Маньчжурии японские империалисты стали активно готовиться к войне с Советским Союзом.

Когда в середине тридцатых годов вместе со своим дивизионом я прибыл на Дальний Восток, меня предупредили, что японское командование и разведка усиленно забрасывают к нам шпионов и диверсантов, так что ухо надо держать востро.

Я был назначен начальником погранотряда. Не меньше раза в месяц я навещал каждую заставу. Вместе с командирами мы оценивали поступающую информацию, обсуждали, правильно ли в связи с этой информацией организована служба.

Я сам когда-то был солдатом и любил бывать с бойцами. Ночевал у них в казармах, ел в их столовых, беседовал с ними.

Я наблюдал, как принимают на заставах пополнение из новичков, как вдумчиво, благожелательно разговаривают с ними все, начиная от начальника и кончая старшиной, радовался и невольно вспоминал начало своей службы в царской армии в 1914 году.

— Сырма?

— Так точно, господин фельдфебель, Сырма Георгий Иванович.

— Дурак ты, а не Сырма!

Молчу.

— Нужно отвечать: «Так точно, дурак!» Понятно, дурья башка?

— Так точно!

— В тюрьме сидел?

— Так точно!

— За что сидел?

— Не могу знать!

— Врешь, все знаешь! Ну, смотри, вздумаешь здесь бузить — запорю насмерть, понятно?

— Так точно!

Фельдфебель смотрит на меня с ненавистью, роется в карманах, протягивает мелочь:

— Вот тебе пятьдесят копеек. Сходишь в город, купишь фунт колбасы, булку хлеба, полкварты водки — и мигом обратно, понял?

— Так точно!

— Сдачу пятьдесят копеек вернешь мне.

И, не спуская с меня злых глаз, орет:

— Кругом, шагом марш! Мигом!

— Никак нет, господин фельдфебель! — стою я на месте. — я так не могу. У меня денег нет, а воровать не умею.

— Врешь, собака! В тюрьме сидел, а воровать не умеешь?!

— Никак нет!

Так началась моя служба в 40-м запасном батальоне в городе Кишиневе под руководством фельдфебеля Ковальчука, по прозвищу Журавль. Вид у Журавля всегда такой, словно ему очень хочется тебя ударить, и он с трудом сдерживается. И когда бьет, кажется, еще больше злится и ненавидит тебя, словно ударил меньше, чем ему хотелось бы. Меня же невзлюбил он особенно. Не проходило дня, чтобы он не донимал меня. То выставит на два часа под ружье по стойке «смирно». Стоишь, обливаешься потом, рука под винтовкой немеет, ноги затекают, а шевельнуться не смей. То велит гусиным шагом два-три раза обойти вокруг казармы. Гусиным шагом — значит, вприсядку. Уже после одного раза колени трясутся, в глазах красный туман, а после двух раз кажется — упадешь и не встанешь. А Ковальчук тут как тут, орет:

— Винтовку к ноге! На плечо! Отставить! Нале-во! Шагом арш! Носочек, носочек, скотина! Как ружье держишь?! Как ружье держишь, я спрашиваю! Ты у меня шелковый будешь! Ать, два! Ать, два!

Шелковым, правда, ему сделать меня не удалось: в числе неблагонадежных я раньше времени был отправлен на фронт.

Об этом начале своей солдатской жизни я частенько рассказывал молодым пограничникам. Опыт у меня большой, а живой пример, действительный случай, я знаю, производят на бойцов большее впечатление, чем десятки нотаций.

Замечены за пограничником недисциплинированность, самовольство — я в беседе припомню случай с неким Бабаниным, который вечно оказывался где-нибудь не там и которого чуть не зарубил свой же командир, приняв его за врага.

Наоборот, излишне мнителен, пуглив боец — мне и тут есть что вспомнить.

Был у меня в гражданскую войну такой заместитель — Сидорчук Андрей Васильевич. В бою он солдат как солдат: решительный, храбрый. А на отдыхе все мерещится ему, что окружают, подкрадываются к нам. То и дело будит:

— Георгий Иванович, послушайте! Вы ничего не слышите?

— Георгий Иванович, вы не забыли посты назначить? (А вместе ведь и назначали).

— Георгий Иванович, а ребята не заснут?

Мы и так, как говорится, спали вполуха, ели вполбрюха, а тут еще оказался рядом мнительный человек, который умудрялся отравлять и редкие минуты отдыха.

Решил я его отучить от этого постоянного беспокойства.

Ночью подскочу:

— Сидорчук!

Он так и встрепенется:

— А?! Что?! Что такое?!

А я неразборчиво:

— Бу-бу-бу!..

И на другой бок — спать.

Ворочается он, ворочается, кряхтит, вздыхает, прислушивается.

Только заснет, я:

— Сидорчук!

Вскакивает, револьвер хватает:

— А?! Что?!

А я опять будто во сне:

— Бу-бу-бу!..

И в третий, и в четвертый раз:

— Сидорчук!

— Сидорчук!

Не пожалел нескольких ночей — и его, и себя вымотал, но успокоился Сидорчук, спит и в ус не дует, не докричишься его. И чутье откуда-то взялось: как настоящая тревога — он тут как тут, проснулся, а по пустякам уже не тревожится.

Мы должны были воспитать в каждом пограничнике боевой дух, бдительность, стойкость, решительность, великое чувство ответственности за Родину, за границу. На это уходили дни, месяцы, годы кропотливого труда каждого командира.

В середине тридцатых годов к нам нередко еще приходили малограмотные новобранцы. Кроме боевой и политической подготовки, специальный преподаватель каждый день занимался с ними грамотой.

Вспоминаю я одно ЧП. В морозную ночь старший наряда не застал на посту новобранца-пограничника Иванова. Сразу же была поднята тревога, все свободные красноармейцы брошены на поиски. Но вот в пять часов утра он явился сам. Все начальство было уже на заставе.

— Куда вы пропали с поста? — допрашивал я.

— Я ходил туда, на ту сторону.

— Что?! Вы соображаете, что говорите?!.

Молчит уныло.

— Вы что, решили уйти за границу?

— Не. Я замерз.

Я оторопел. Зимы в этих местах суровые, морозы порой доходят до сорока градусов, а в эту ночь к тому же дул сильный ветер. Но бросить пост, спуститься на ту сторону! Для этого нужно быть или врагом, или сумасшедшим, или совсем несмышленым!

Между тем новобранец, шмыгая носом, торопливо рассказывал:

— Я терпел, терпел, а внизу огоньки. Думаю, пропаду я, замерзну совсем. Не вытерпел — пошел. Шел, шел, дошел до избы, стукнул в окно, а оттудова: «Бала-бала», не по-русски, Испугался я. Из России ушел к врагам пришел! Сразу назад побежал…

— Стоит, голову опустил, на глазах слезы.

Голову я себе на нем свихнул — думал, что делать. Конечно, будь он предатель, шпион, не действовал бы так по-дурацки, но факт остается фактом: ушел с поста, был за границей. Что с ним делать?

Вкатили ему десять суток строгой «губы». Сам к нему ходил, растолковывал ему, что такое служба, что такое трудности.

Боялся за него очень. Но вот прошло время, и он стал бойцом что надо, ни разу не пришлось мне за него краснеть. А война началась — не посрамил он нашего отряда, был на передовой, имел награды.

Как радуется командир каждому отличному воспитаннику!

Помню Петреченко с N-ской заставы. Не было случая, чтобы он пропустил какое-нибудь движение на своем участке. Безукоризненная внимательность, собранность, память! Служебная собака, воспитанная им, великолепно брала след. Четыре десятка диверсантов были задержаны им.

Таким был и красноармеец Дмитриев.

Свой участок он знал так, что даже меня, старого пограничника, удивлял порой.

Помню такой случай. Шли мы с ним в зимний морозный день по лесу. Вдруг Дмитриев насторожился:

— Смотрите, на той кочке что-то есть.

Сколько я ни всматривался, ничего, кроме заснеженных кочек, не мог разглядеть.

— Да где вы видите?

— Вон та кочка обычно ниже. Сегодня она какая-то не такая.

— Снег выпал — вот и все.

— Нет, товарищ начальник, она не такая. Я побегу.

Когда мы подбежали к кочке, на ней действительно лежал человек, укрывшийся белой простыней. Даже близко его трудно было отличить от окружающего снега.

При расследовании он оказался японским диверсантом.

В другой раз мы получили данные, что в районе горы Гайзи на нашу территорию переплыл на лодке человек. Однако самые тщательные розыски не помогли обнаружить ни следов нарушителя, ни даже лодки, на которой он переплыл Амур. На том берегу обычно стояли на приколе три шлюпки. Сейчас их было две. Вероятно, третьей шлюпкой как раз и воспользовался диверсант. Но и на нашем берегу мы не могли отыскать эту шлюпку. Не мог же нарушитель, отправившись выполнять задание, тащить шлюпку на себе. Конечно, он мог пустить ее вниз по течению. Но ни один наблюдатель такой шлюпки, плывущей по течению, не обнаружил… Снова и снова прочесывали пограничники берег реки.

И опять Дмитриев оказался зорче других. Оглядывая заболоченное прибрежье, он заметил, что одно приметное дерево как-то не так, как всегда, стоит. Подобраться к дереву посуху было невозможно, и пограничник, раздевшись, полез в воду. К дереву в воде была прикреплена проволока, уходившая вглубь. Дмитриев подозвал товарища, и вдвоем они вытащили за проволоку затопленную шлюпку, ту самую, что исчезла с прикола у китайской фанзы.

Раз шлюпка была здесь, нужно было здесь же дожидаться и нарушителя. Шлюпку вновь затопили. Дмитриев попросил оставить его со служебной собакой в засаде. Двое суток он ждал в заболоченных зарослях нарушителя. Наконец, ночью на берегу показался человек. Оглядевшись, он разулся и полез в воду… В два прыжка служебный пес настиг нарушителя, опрокинул его. На помощь уже спешил Дмитриев.

Задержанный оказался агентом японской разведки.

На том же участке как-то зимою дежурил красноармеец Цебро. Поднявшись на сопочку, Цебро увидел километрах в трех от себя нарушителя. Пограничник кинулся наперерез, Нарушитель тоже побежал. Расстояние между ними понемногу сокращалось, но все же было еще далеко. Тогда Цебро скинул полушубок, побежал налегке. Пробежав еще немного, сбросил и валенки. После Цебро рассказывал подробности задержания. «„Стой!“ — крикнул я, а он знай себе чешет. „Стой, — кричу, — стрелять буду!“ И тогда он враз остановился. Видит, что я уже совсем близко, кричит: „Я сдайся, я сдайся!“ — „Ах, ты ж, — говорю, — чего ж ты до этого улепетывал? Из-за тебя чуть ноги не отморозил. А ну-ка по моим следам, — командую, — к сопке шагом марш!“ — Понял. „Бегом“, — командую. Оглянулся на мои разутые ноги, побежал… По дороге нашел я и валенки, и полушубок…»

— Как же ты действительно по снегу, по морозу босиком?

— А я вгорячах не сразу и почувствовал.

Задержанный оказался японским диверсантом;

— Моя плохо живет, — попросту объяснял он. — Япона капитана деньги дает, япона капитана работаю. Руска капитана больше дает — моя сильно работай руска капитана. Давай, руска капитана, моя деньги — буду работай руска капитана…

…Очень помогало нам в работе местное население, и, конечно, дети. Стоило чужому человеку появиться в деревне, как это тотчас становилось известно на заставе.

Как-то на участке нашего отряда произошел такой случай. Девочка шла из школы, когда ее остановил незнакомый человек:

— Ты знаешь Марию Акимовну Селиванову?

— Которая по-над лесом живет? Знаю:.

— Передай ей вот эту бумажку, будь умница. А это возьми себе на мороженое.

Он сунул в руки девочки рубль.

«У нас же нет мороженого! — подумала девочка. — Или он этого не знает?»

— Послушай, Коля, — окликнула она одноклассника. — Тут какой-то дядька, не наш, тетке Марии Селивановой велел записку передать. И вот рубль подарил — купи, говорит, мороженое. Чудной!

— Где этот дядька?

— А вон пошел.

— Беги с этой запиской на заставу, расскажи все, а я за ним следом пойду. Буду листки из тетрадки вырывать и бумажки на дорогу бросать. Вы по этим бумажкам меня и найдете. Поняла?

Как только девочка прибежала на заставу, начальник выслал вслед за неизвестным группу со служебной собакой.

В деревне незнакомца уже не оказалось. Свернув в переулок, указанный девочкой, пограничники увидели обрывки бумажек. Этот след вывел за околицу деревни, повел по дороге к границе. Догнали нарушителя уже на погранполосе.

Девочку и мальчишку на общем школьном собрании похвалил комсорг погранзаставы. Он призвал ребят брать с них пример, активно помогать в охране советской границы.

Двух нарушителей задержал и старик Кузьмич из пограничной деревни. Стариковская бессонница погнала его чуть свет на улицу. Увидев двух незнакомых людей, направляющихся к границе, Кузьмич заволновался, почувствовал неладное. Но как быть? Он один, старик, звать на помощь уже поздно, неизвестные вот-вот перейдут границу. Забежав в избу и схватив берданку, старик бросился наперерез.

— Сто-ой! — закричал он. — Руки вверх! Давай, ребята, окружай их! Руки вверх, я говорю! Бросай оружие!

Он сам привел на заставу задержанных им нарушителей. Кузьмичу за проявленные находчивость и мужество выдали Почетную грамоту и отрез на костюм.

Несгибаемые

Может быть, самое трудное в профессии пограничника — это необходимость величайшей выдержки.

В тридцатые годы на дальневосточной границе редкая неделя проходила без навязанного самураями пограничного конфликта.

Однако у нас был твердый приказ: не поддаваться ни на какие провокации, не допускать, как бы не искушали нас, чтобы пули летели на японскую территорию — не дать Японии втянуть нас в войну.

В июне средь бела дня группа самураев и белогвардейцев вторглась на один из участков погранкомендатуры и завязала бой. Он продолжался до вечера. И наши пограничники отступили. Среди бойцов недосчитались командира взвода Запалина. К утру пограничники с прибывшим подкреплением отбросили назад, за границу, самураев и белогвардейцев. Однако Запалина так и не нашли. Запрос, сделанный японскому командованию, остался без ответа.

Между тем нам стало известно, что раненый Запалин был захвачен японцами. Его пытали, требовали, чтобы он рассказал, в какой части служит, где эта часть расположена, как вооружена, какие укрепрайоны на границе. Запалин молчал. Тогда его зверски убили.

Однажды наблюдатель сообщил, что японцы сосредоточили у границы большую группу войск — около батальона, впереди небольшая разведка, почти у ничейной земли.

Я приказал усилить наряды и выслал к этому месту маневренную группу. Командовал этой группой секретарь парторганизации отряда Клигман Петр Борисович. Зная его со времени борьбы с басмачами, я был уверен, что он не растеряется в самую трудную минуту.

В шесть часов вечера японский батальон перешел границу, открыл стрельбу. Завязался бой.

Положение было очень тяжелое. Я мог, конечно, обратиться за помощью к командиру горнострелкового полка. Однако это бы означало введение в дело полевых частей. По существующему положению, если пограничники справляются с провокаторами своими силами, это только пограничный конфликт; когда же вводятся полевые части, это уже военные действия.

Под напором самураев наряды пограничников и часть маневренной группы вынуждены были отступить.

Между тем Клигман с пулеметным расчетом, удачно замаскировавшимся в роще, оказался сбоку японцев. Связист, который был с ними, позвонил в штаб:

— Товарищ начальник отряда, положение у нас очень тяжелое. Пограничники отступили. Рядом японцы. Боимся, что нас отрежут.

— Передайте Клигману — вы слышите меня? — Клигману…

— Я слышу, товарищ начальник, только, пожалуйста, не кричите, а то японцы могут услышать, они совсем близко…

— Передайте Клигману приказ оставаться на месте. Пусть пропустят японцев вперед и откроют сильный пулеметный и ружейный огонь в спину противника.

Маневренная же группа должна была, услышав пулеметный огонь в тылу противника, начать наступление в лоб.

Немногие самураи ушли в тот вечер на свою территорию. Большинство их полегло в бою.

За эту операцию Петр Борисович Клигман был награжден орденом Красной Звезды.

Больше такой крупной провокации на территории нашего отряда не было. Но мелкие провокации не прекращались.

Однажды связист Виктор Зеленцев проверял на границе линию связи. Группа самураев схватила его. Он успел еще выстрелить. Пограничный наряд бросился на помощь, но опоздал: враги успели уйти со связанным красноармейцем.

Спустя несколько дней мы узнали, что и на этот раз, рассчитывая получить от захваченного красноармейца нужные сведения, враги просчитались. На допросах ему предлагали свободу, если он сообщит, где, под каким номером, какие пограничные части расположены. Зеленцев отказался отвечать. Его стали пытать, но Виктор продолжал молчать. Истерзанный, он только одно сказал: — За меня отомстят.

Тогда его привязали к дереву, облили бензином и подожгли.

В одной из спровоцированных японцами стычек был ранен и захвачен в плен красноармеец Василий Баранов. Ежедневно его допрашивали, требуя, чтобы он рассказал, где у нас строятся укрепления, где расположены пограничные части. Ему предлагали хорошую работу, богатую жизнь. Пограничник молчал. Его били. Он продолжал молчать.

Советское правительство объявило протест против незаконного разбойничьего захвата нашего пограничника с требованием вернуть его.

Японцы ответили, что пограничник скончался от ран. Наше правительство потребовало вернуть его тело.

Я сам присутствовал при передаче тела Баранова. В пограничную деревню Комиссарове был доставлен ящик струпом, залитым водой и замороженным. Когда мы открыли крышку, в сплошном куске льда с трудом угадывалось тело Баранова, до неузнаваемости исхудавшее лицо…

«Красивы реки берега»

Любимой песней наших пограничников были «Амурские волны»:

Красивы реки берега.

На них золотая тайга…

Действительно, хороши берега Амура, поросшие березой, сосной. Многочисленные острова на реке покрыты густыми кустарниками, диким виноградом… Но пограничникам вновь и вновь приходилась придирчиво осматривать каждую пядь прекрасных этих берегов.

На что только ни шли японцы, чтобы забросить к нам в тыл шпионов и диверсантов.

С некоторых пор нам стало известно, что японская разведка усиленно вербует агентов среди русских эмигрантов, направляя их в специальные школы.

На территории нашего отряда был задержан диверсант, некто Василий Холодный. Следствию пришлось много повозиться с ним, но в конце концов мы докопались до истины.

Отец Холодного, из амурских казаков, эмигрировал в гражданскую войну за границу вместе со всей семьей. Тогда Василий был еще мальчишкой. Отец перебивался в Китае случайными заработками и был использован японцами как резидент среди китайского населения.

Спустя несколько лет пришлось искать работу и Василию. Жилось ему нелегко, хорошо оплачиваемую работу было не так просто найти. И, когда в 1935 году японцы предложили ему обучение в специальной школе шпионажа, он долго не размышлял. Его готовили более двух лет, а затем забросили к нам с целью сформировать подпольную повстанческую группу на случай войны.

У него было задание обосноваться на участке одной погранкомендатуры. Японцы надеялись, что среди амурских казаков этого района сохранились антисоветски настроенные элементы, которые можно будет использовать в подрывной деятельности.:

— Вы видите, — сказал мне после моего доклада начальник пограничной охраны округа, — отдыхать на этой границе доведется еще не скоро. Японцы нам готовят много сюрпризов. Каждый метр пограничной полосы должен быть под неусыпным контролем.

Как-то в начале лета наблюдатель погранзаставы донес, что от фанзы на китайском берегу отчалила моторная шлюпка и стала подниматься вверх по реке. Напротив села шлюпка остановилась. Наряд донес, что пассажиры шлюпки внимательно рассматривают посевы озимой пшеницы. После этого шлюпка развернулась, спустилась вниз по реке, постояла немного у нашего острова и направилась к фанзе, от которой несколько часов назад отошла.

На другой день шлюпка с теми же пассажирами повторила этот маршрут.

И еще раз засекли наблюдатели шлюпку с загадочными пассажирами. Каждый раз она проделывала один и тот же маршрут, задерживаясь ненадолго у острова.

Прошло недели две, и шлюпка вновь появилась в фарватере реки. На этот раз в ней было трое мужчин и одна женщина. Шлюпка маневрировала по реке целый день до сумерек. Как только стемнело, она причалила к острову. Из шлюпки вышел мужчина и через густой кустарник направился к сигнальному фонарю.

Это был небольшой остров. На нем никто не жил. С наступлением темноты там зажигали сигнальные фонари для кораблей.

В обычное время старый сигнальщик причалил к острову и пошел к фонарю, чтобы зажечь его.

— Стой! — крикнул неизвестный, выходя из кустов. — Руки вверх! — И тут же упал, сбитый с ног пограничниками.

С самого начала наряд пограничников, замаскировавшись на острове, наблюдал за ним.

Шлюпка долго еще стояла у острова в ожидании пассажира, но, так и не дождавшись, отчалила от острова и вернулась на свой берег…

Несколько месяцев спустя мне сообщили, что на соседней заставе задержана русская женщина, вся избитая, я тотчас выехал туда.

В кабинете начальника сидела очень красивая женщина, лет тридцати трех — тридцати пяти.

На вопрос, что ее побудило нарушить границу, женщина ответила:

— Семейные обстоятельства.

— Как ваше имя?

— Надежда Чун.

— Расскажите подробно о себе.

— Я русская. Еще в 1913 году совсем маленькой девочкой была продана отцом за бутыль спирта китайскому купцу. Купец ко мне неплохо относился. Потом я стала женой рабочего Ван Чун-хуа. Жили мы мирно. У нас два сына. Но сейчас муж очень изменился: стал пьянствовать, ревновать и избивать меня. Сначала я терпела все это из-за детей. Но вчера муж совсем озверел: пришел пьяный, связал меня, избил, сами видите, как. Начал загонять мне иголки под ногти, грозился убить, нож к горлу приставлял. Потом втолкнул меня в кладовку, запер, а сам пошел пить еще. Когда он ушел, дети меня выпустили. И я подумала, зачем я буду ждать смерти от пьяницы, я лучше вернусь на хвою родину, я ничего для родины плохого не сделала, не изменница, и меня судить не будут. А детей потом выкраду как-нибудь, если меня хорошо примут на родине. Была я просто как помешанная, даже вещи не стала собирать, сказала детям, чтобы шли к родственникам и ждали, когда я за ними приеду, — пусть это будет через месяц или через год. Сама села в лодку, отчалила от берега и там, где течение идет в вашу сторону, перестала грести.

Рассказывала она все это очень просто и искренне. Она действительно была вся в синяках, с распухшими окровавленными пальцами. И все-таки не верилось, чтобы мать так легко могла бросить на произвол судьбы двух детей, не попытавшись даже забрать их с собой.

— Как звали вашего отца? Где вы жили?

— Как звали отца, не помню. А жили мы, рассказывал купец, в Благовещенске, там, во всяком случае, отец продал меня.

— Мать свою вы помните?

— Да. Она умерла. После этого отец и продал меня.

— Были у вас братья и сестры?

— Да, я помню, что были.

— Назовите имя купца, купившего вас, имя вашего мужа, имена его родственников…

После допроса я увез ее на машине в штаб отряда, поместил в свободной комнате, показав, где столовая, где библиотека, и предупредил, что какое-то время она будет ограничена в свободе передвижения.

Через полтора месяца я снова разговаривал с нею.

— Ну, а теперь, — предложил я, — расскажите, что в ваших первоначальных показаниях правда, а что легенда!

— Я вас не понимаю. Все, что я вам рассказала, правда.

— Нет. Первая половина вашего рассказа правдива, а вот вторая — нет.

— Я вас не понимаю.

— Ваш отец родом из Вятской губернии, очень бедный крестьянин, решил переселиться на свободные земли, на Дальний Восток. Он получил разрешение и, продав лошадь и коровенку, отправился с женой и восемью детьми в дальний путь. Добрался до Благовещенска без копейки денег, окончательно обнищав в дороге, а тут еще при родах умерла жена. Китайский купец, покупавший русских девочек, предложил за вас бутыль спирта, и, отчаявшийся и опустившийся, отец продал вас. Сам он спился и пропал, дети ваши братья и сестры — разбрелись кто куда…

— Вы правильно рассказываете, — тихо сказала женщина.

— Я и дальше буду так же верно рассказывать. Китайский купец был действительно к вам добр, насколько может быть добр человек, который покупает девочек, а затем отдает в публичные дома. Он даже помог вам выйти замуж, и вы стали женой китайского рабочего и матерью двух детей. Тут вы тоже не соврали. А дальше вы были завербованы японской разведкой.

— Это неправда! Здесь какая-то ошибка!

— С вашей стороны — ошибка. Не нужно было идти на такое грязное дело.

— Но это неправда!

— А помните, как к вам приезжал начальник японской контрразведки и вы разбирали план поджога тринадцати гектаров пшеницы в районе села N? Помните, как вы в шлюпке осматривали посевы?

— Нет-нет, это какая-то провокация!

— Советские пограничники никогда никого не провоцируют. Вы даже готовились высадиться, но заметили пограничный наряд и отказались от своей затеи.

— Я не знаю, 6 чем вы говорите.

— Хорошо, попробуйте вспомнить другое. В ваш дом в апреле приезжали один офицер и один штатский. Они жили у вас пятнадцать дней, вы им стирали и готовили, и они вели с вами долгие, очень серьезные разговоры.

— Нет! Нет!

— Я задаю вам последний вопрос, рассчитывая на ваше добровольное признание. Если вы будете упорствовать, то более позднее, вынужденное признание уже не будет считаться добровольным и не принесет вам облегчения участи. Итак, нам известно, что японская контрразведка ассигновала вам шесть тысяч рублей, помимо тех шестисот, которые получил ваш муж лично, чтобы не мешать вам работать. Подтверждаете ли вы это? В мае вместе с полковником Ямамото вы приехали в город Какидзаки. Для вас был приготовлен номер в лучшей гостинице. Затем вы поужинали в ресторане с полковником Ямамото…

Допрашиваемая расплакалась:

— Да. Вы правду рассказываете. Я больше не стану запираться. Вы слишком много знаете.

— Тогда давайте по порядку. Какое отделение закончили вы, обучаясь в агентурной школе японской контрразведки?

— Я закончила факультет по разложению советской молодежи.

— Для какой работы готовили вас?

— Вначале я должна была поджечь посевы пшеницы возле N. Но это было только пробным заданием. Три раза мы ездили к селу и готовили эту операцию. Потом от нее отказались, и разведка стала готовить меня к переброске на вашу территорию. В день перехода мне сделали обезболивающие уколы, понаставили синяков, покололи кончики пальцев. С этим я и направилась к вам.

— Если бы ваша легенда прошла и вам поверили, где вы должны были жить?

— Я постаралась бы остаться на участке пограничной заставы. Японская разведка рассчитывала, что я выйду замуж за кого-нибудь из командиров.

— Вы думаете, вам бы это удалось?

— Если бы вы мне поверили, за командиром-то дело не стало бы. Мужчинам я очень нравлюсь.

— Ну, а если бы ваша легенда прошла не столь гладко?

— Тогда через какое-то время я должна была поселиться на станции Б. Японская разведка считает, что в случае войны это будет очень важный стратегический пункт. Я должна была вести учет составов и следить за стрелкой. Кроме того, у меня была бы явочная квартира.

— У вас есть пропуск, отзыв?

— Да; конечно, я знаю пароль.

— Скажите, как вы могли так легко завербоваться в агенты?

— Мне нужны были деньги: мы с мужем еле сводили концы с концами.

— Но разве вы не думали, что своей работой будете способствовать укреплению того порядка, когда, отчаявшийся от нищеты, отец продает дочь за бутыль спирта, когда детство этой девочки проходит в публичных домах, когда и она не избавлена от страха нищеты и голода.

— Я привыкла. Это в порядке вещей. Кто сумеет, живет богато, кто не сумеет, пропадает. Я решила суметь.

— Вы говорите, кто сумеет. Но единственная возможность суметь при тех порядках, при том строе — это продаться, продать свою жизнь и честь тем, кто имеет деньги. Разве не надоело вам продаваться?

— Если нет иной возможности…

— Неправда, есть иная возможность…

В этот день допрос был закончен.

Получив от Надежды Чун нужные сведения, я передал арестованную в распоряжение погранохраны округа. Эти сведения помогли предотвратить диверсии в крупных городах, которые готовила японская разведка.

Война народная

1941 году, в середине июня, меня вызвали в Москву, в Кремль, для вручения ордена Красной Звезды. И до этого правительство не раз награждало меня памятным оружием, медалями, а в гражданскую войну — орденом Красного Знамени за бой под деревней Иванковцы, на польском фронте.

Кроме ордена, управление погранохраны вручило мне бесплатную путевку в санаторий, в Сочи. Это была первая в моей жизни путевка на курорт. Да и отпуском я не пользовался уже семь лет, так что приготовился отдохнуть как следует.

21 июня я прибыл в санаторий, хорошо устроился, успел еще полюбоваться морем. А на другой день, 22 июня 1941 года, уже отправлялся спешным порядком обратно в часть. Началась Великая Отечественная война. В начале июля я был уже в своем дальневосточном отряде.

Советско-японский пакт о нейтралитете был заключен весною 1941 года сроком на пять лет. Однако мы уже знали, чего стоят для агрессоров подобные пакты. События показывали, что Япония только ждет удобного момента для нарушения пакта… Не открывая военных действий, японские империалисты, тем не менее, незаконно задерживали и топили наши суда в дальневосточных водах.

Летом сорок первого года наш отряд, от рядовых до командиров, помимо усиленной пограничной службы, занят был напряженнейшим строительством защитных сооружений.

Невеселые сводки приходили с фронта. Трудное это было время для каждого из нас. И командиры, и бойцы-пограничники — все рвались на фронт. Казалось, будь мы там, в гуще событий, что-то сумели бы исправить, сделать лучше. Я, как мог, объяснял нетерпеливым, что они нужны Родине здесь, на этой не очень-то спокойной границе. А сам ждал ответ на свой рапорт, отправленный на имя наркома внутренних дел. НКВД отказал в моей просьбе отправить меня на фронт. Но я не успокоился и через некоторое время направил новый рапорт, где, казалось мне, неопровержимо доказывал, что нужен именно там, на фронте. Я указывал на то, что имею большой боевой опыт, а на границе мною уже воспитаны опытные заместители.

Однако и на этот раз я получил не только отказ.

Только летом сорок второго года получили приказ о формировании дивизии для отправки на фронт.

Дни и ночи сидели мы в штабе, вновь и вновь придирчиво обсуждая каждую кандидатуру. Нужно было и на фронт отправить людей закаленных, опытных, и на границе оставить тех, кто сможет хорошо воспитать и обучить прибывшее пополнение.

Списки были составлены. Однако приказа об отправке на фронт наших пограничников все не было. Только в ноябре получили мы этот приказ.

24 ноября 1942 года в зале нашего клуба, отстроенного самими пограничниками, собрались будущие фронтовики. Зал был переполнен. Пограничники сидели, стояли, заполняли все уголки зала. Коричневые от зимнего загара, закаленные морозами и жарой лица. Люди, проверенные опасной и трудной жизнью пограничника. Многих из них я знал в лицо, не раз разговаривал с ними. Всех нас граница спаяла в одну крепкую, дружную семью.

— Ну, что, товарищи, споем на прощание нашу любимую!

— Споем!

Я запел:

Распрягайте, хлопци, коней,

Та лягайте спочивать…

Мощный хор в полторы тысячи голосов подхватил:

А я выйду в сад зеленый,

В сад криныченьку копать.

Пел отряд, пели свою любимую песню защитники дальневосточной земли, прощаясь с ней надолго, а кто-то и навсегда.

Но вот песня кончилась, наступила тишина. Я поднялся на трибуну.

— Товарищи, — сказал я, — друзья мои! От имени командования, партийной и комсомольской организаций разрешите передать вам коммунистическую благодарность за честную, справедливую и самоотверженную службу по охране границ Дальнего Востока… Преодолевая препятствия, борясь с метелями и дождями, невзирая ни на какие трудности, несли вы почетную вахту на границе. И Родина не забудет этого! Так не посрамите же чести своего отряда и его знамени в суровых боях на фронте! Будьте достойны двадцати восьми гвардейцев и героев-севастопольцев. Да здравствует наша великая Родина-мать, наша партия!

Трехкратное «ура» заставило дрогнуть стены нашего клуба.

Наутро группа в полном походном снаряжении выстроилась для отправки на фронт. Небо было пасмурное, дул ветер, накрапывал дождь. Лица бойцов были суровы.

Я проводил пограничников и вернулся в штаб. В гарнизоне было непривычно тихо и безлюдно. «Когда же и мне разрешат выехать туда, где решается судьба страны?» — думал я, глядя в окно на опустевший гарнизон.

Разгром гитлеровских войск под Сталинградом произвел большое впечатление на японское командование. Положение на нашей границе стало гораздо спокойнее, и я решился подать третий рапорт. Через некоторое время меня неожиданно вызвали в Москву.

Была зима 1943 года. Советскому командованию нужны были данные о вооружении и планах гитлеровских войск.

Вместе с группой товарищей я отбыл из Москвы в район Курска.

Войсковой разведке удалось узнать не только намерение фашистского командования о крупном наступлении с орловского и белгородского плацдармов, но и точно установить день и час вражеского наступления.

За успешное выполнение специальных заданий командования Красной Армии был награжден орденами и медалями ряд военнослужащих и работников Комиссариата внутренних дел. В том числе орденом Красного Знамени был награжден и я.

Наступление немецко-фашистских войск на Курской дуге провалилось. 12 июля 1943 года части Красной Армии, измотав и обескровив противника, перешли в решительное контрнаступление.

Среди геройски сражающихся красноармейцев были и те, кто еще недавно стоял на дальневосточных рубежах.

О книге и ее авторе

Дорогой читатель, в книге, которую ты только что дочитал, нет выдуманных событий. Изменены только некоторые имена и фамилии по вполне понятной причине. Георгий Иванович Сырма, автор данной книги, не только свидетель, но и активный участник событий. Многое не вошло в эту книгу, а между тем вся жизнь этого человека интересна, потому что он рос вместе со своим народом и своей страной — рос в революционном движении, в гражданской войне, в чекистской работе на границе, в сражениях с басмачами и самураями, в борьбе с фашизмом.

В 1912 году (молодой Сырма работал тогда в пекарне) за участие в митинге протеста против Ленского расстрела был он брошен в николаевскую тюрьму. На допросе у него потребовали: «Назови зачинщиков, смутьянов в вашей пекарне!» «Не знаю таких. Не замечал», — твердил молодой пекарь. Тогда его посадили в камеру строгой изоляции.

«Как-то недавно, — вспоминает Георгий Иванович, — был я на экскурсии в Петропавловской крепости. Показывали нам, экскурсантам, одиночные камеры — каменные мешки, в которых и двух шагов сделать нельзя. Молодым людям было все это в диковинку. А вот я в таком карцере провел восемнадцатилетним парнем две недели без воздуха, без света. Одно отличие — в Петропавловской крепости в камерах деревянные топчаны, а в николаевской тюрьме лежак такой же цементный, как стены. Ворочался я на цементном своем лежаке и одно только думал: „Неужели нет такой силы, чтобы все это переменить?! Чтобы весь этот мир наизнанку вывернуть?!“ На что угодно, кажется, пошел бы — на мучения, на смерть, только бы перевернуть несправедливый этот мир!»

В 1914 гаду Сырму в числе неблагонадежных отправили на фронт. Он был смелым человеком, этого не могли не признать даже царские офицеры, которые наградили его двумя Георгиевскими крестами — редкой наградой, за особую храбрость.

Однако георгиевский кавалер был занят мыслями, вряд ли понравившимися бы тем, кто его награждал. Уроки, полученные в пекарне и в тюрьме, не забылись. В 1917 году после Февральской революции он был избран в первый полковой комитет. Пытаясь разобраться, на чьей стороне правда, Георгий Иванович с двумя солдатами без отпускных документов отправляется в Петроград, на митинге в казармах слушает выступление Ленина и с тех пор неразрывно связывает свою жизнь с партией большевиков.

Эсерку Брешко-Брешковскую, приехавшую на фронт агитировать за летнее наступление, солдаты встретили насмешливой песней, сочиненной Георгием, «Шли два солдата с германского плена домой!» с лихим припевом:

— А наша царица,

Вильгельма сестрица,

Вильгельма родная сестра,

Союз с ним держала,

Войска продавала

И Гришку Распутина

В други взяла!

— Не морочьте нам голову, бабушка, — сказали солдаты эсерке. — Мы уже четвертый год сидим в окопах, голодаем. Вам нравится война! — вот вы и воюйте. А нам еще революцию делать надо.

Весною 1919 года Сырма вступил в 1-й Крымский кавалерийский эскадрон. Сквозь полыхающую григорьевским мятежом Украину двинулся эскадрон в Екатеринослав (теперь Днепропетровск) на соединение с частями Красной Армии.

Екатеринослав оказался окруженным какой-то бандой из примкнувших к Григорьеву. Разведчик эскадрона запряг сельсоветскую лошадь и отправился в город «продавать на базаре муку». Вернулся он не только с выручкой, но и со спрятанной в подкладке пиджака запиской: «Командиру 1-го эскадрона Казбеку Айлярову немедленно прибыть в составе всего эскадрона на железнодорожную станцию Вкатеринослав. К. Ворошилов». Однако легко сказать — прибыть. А как? Григорьевцам, окружившим город, ворошиловское указание не предъявишь, а пробиваться с боем — пол-эскадрона можно положить. Решение предложил Георгий Сырма:

— Давайте брать «на дым». Формы у нас нет, григорьевцы — народ неорганизованный, вот и изобразим из себя бандитов, прибывшее пополнение, которое рвется в бой.

Цепи григорьевцев у города — в два ряда. Взвод Сырмы, подскакав к сторожевому охранению, коней не придерживает.

— Где тут красные? — орет Сырма. — Вы что, отдыхать собрались? Сейчас мы вам покажем, как надо большевиков бить!

И мимо — на рысях. А за взводом — весь эскадрон. Бандиты спохватились: захлопали выстрелы, застрочил пулемет. Но поздно: эскадрон уже приближался к станции…

Много дорог прошел потом со своими бойцами сначала комвзвода, а затем командир эскадрона Георгий Сырма. Узнал он и радость побед, и горечь отступления. Но всегда его оружием были верный расчет, находчивость, внезапность, натиск. Так было и под Коропом, где перед боем приняли его в партию большевиков, и под Кременчугом, и в том бою, за который Георгий Иванович Сырма получил свой первый орден Красного Знамени.

Шел 20-й год. Белополяки то и дело прощупывали Красную Армию короткими налетами. Но вот в полк сообщили, что враги готовятся к налету, на этот раз крупному. И действительно, через неделю соседний с Сырмой эскадрон был окружен на рассвете батальоном польской пехоты. В это время к Сырме привели польского солдата-перебежчика.

— Паны воюют — у холопов чубы трясутся, — сказал перебежчик. — Не хочу воевать за панов. У вас правильная власть.

— Знаете ли вы о планах ваших командиров?

— Да. Батальон пехоты окружил сегодня ваш эскадрон в Верхних Ивановнах. На помощь батальону должны выступить уланы.

— Когда?

— По сигналу. Сигнал — три красные ракеты. Батальон даст этот сигнал, когда ему туго придется.

— Где будут ждать уланы сигнала?

— На опушке леса.

— Когда уланы должны быть на опушке?

— Скоро уже они должны быть там.

«Что делать? — думал Сырма. — Писать донесение командиру полка? Так пока ординарец скачет, пока там решают, время потеряем».

И Сырма решил идти самой ближней дорогой наперерез польской коннице, к той самой опушке леса, где будут ждать уланы условный сигнал. Надеялся, что поспеет к поляне раньше поляков. И не только раньше подошел, но и замаскировать свой эскадрон успел.

И вот показались уланы. Шли они походным строем, по три лошади в ряду, не спеша. С флангов и в лоб обрушился вдруг на них шквальный огонь. Одна треть польского эскадрона осталась лежать на лесной дороге, остальные в панике отступили.

И вновь замерли красноармейцы, замер их командир. «Давайте, давайте, — стучало все в Сырме, — давайте, паны, ваши три ракеты. Вот только, не приведи бог, примет нас первый эскадрон за поляков! Но что теперь? Рискнем, дело само покажет себя».

Наконец взвиваются в воздух одна за другой три красные ракеты.

— Шашки к бою! — командует Сырма. — В атаку — марш.

— Ура-а! Ура! — несется по рядам.

Мчатся по полю красноармейцы, а польская пехота молчит, не стреляет: они же только что дали три ракеты и из условленного места вылетел эскадрон. А то, что всадники кричат «ура» и что одеты они не по-польски, до них не доходит еще. Может быть, они думают, что это тактический прием, может, еще что… Зато 1-й эскадрон, окруженный польской пехотой, тоже слышит это «ура» и видит своих — и он поднимается в атаку в пешем строю.

Только четверть польского батальона тогда вырвалась и ушла лесами…

Во многих боях побывал еще Сырма. Преследовал с только что сформированным в Таганроге полком десант Назарова. По реке Донцу охотился за бандой Каменюки. Бился с махновцами под харьковскими и воронежскими Ровеньками.

Под воронежскими Ровеньками Сырма чуть не погиб. Рухнула под ним убитая лошадь, придавив раненую ногу, а махновцы уже близко. Помог саратовский курсант: привалился рядом, оперся винтовкой о круп убитой лошади, снял одного за другим махновских конников. Это было уже в конце гражданской войны.

О том, что делал полковник Сырма с двадцать четвертого по сорок третий год, ты уже знаешь, читатель, из этой книги. А потом снова служба на границе…

— Сражения, служба, работа с людьми… Ну, а личная жизнь? — спросит иной любопытный читатель.

— Ну, а личная жизнь? — спрашиваю и я жену Георгия Ивановича — Неонилу Емельяновну.

Она улыбается:

— А вы спросите у самого Георгия Ивановича, была ли у него личная жизнь? Часов пять сна — вот и вся его личная, семейная жизнь. Ни усталости человек не знал, ни страха. Всегда в работе. Погранзастава, дивизион, отряд — это и было его личной жизнью.

— Ну, а теперь? — спросит все тот же читатель. — Лет ведь, наверное, немало!

Да, семьдесят семь — возраст немалый. Есть пенсия, есть возможность отдохнуть, на старости лет вкусить спокойной размеренной жизни.

— Да не умеет он сидеть дома, — усмехается Неонила Емельяновна, — не умеет отдыхать. То хор, то беседа, то поручение партийное.

И действительно, когда же его увидишь дома, если за пятнадцать пенсионных лет им проведено более трех тысяч бесед и лекций в школах, в техникумах, в войсковых частях, на допризывных пунктах.

Семь лет был Георгий Иванович бессменным председателем родительского комитета школы № 55, и едва ли кто припомнит такой будний день, чтобы Сырма не пришел в школу. А детская комната милиции?.. А хор? Вот уже двенадцать лет Сырма — председатель народного хора старых большевиков. Более шестисот концертов дал хор за это время — и в самом Ростове, и в Ростовской области, и в Краснодарском, и в Ставропольском краях, и в братских республиках Кавказа.

Таков этот неутомимый человек, автор правдивой книги, прочитанной тобою.

Если, дорогой читатель, тебе придется слушать выступление хора, обрати внимание на высокого коренастого человека справа, среди басов. Орден Ленина, четыре ордена Красного Знамени, орден Отечественной войны 1-й степени, орден Красной Звезды, шесть медалей на его груди. Это и есть Сырма Георгий Иванович.

Если случится тебе побывать на Каспийском море, в городе Фетисово, ты вспомнишь героическую битву семидесяти красноармейцев с 750 басмачами. Это был Сырма с товарищами.

Эти люди заставляют вспомнить гордые слова поэта Н. Тихонова;

Гвозди б делать из этих людей —

Крепче б не было в мире гвоздей.

Пусть знакомство с одним из таких людей будет долгим и плодотворным!

Наталья Суханова

Примечания

1

Кто врет?

2

Материя, ситец.

3

Да благословит аллах!

4

Бог сказал.

5

Так объяснялись казахи в любви.

6

Верхняя одежда.

7

Козлодрание.

8

Хороший человек! Большой человек!

9

Советская власть.

10

Дословно «удастся — не удастся» или «попытка».

11

Трех-, четырехведерные мешки из бараньей или козьей шкуры.

12

Ты знаешь казахский язык?

13

Красноармейцы.

Content

Георгий Иванович Сырма
Внимание: граница!

Непростые метры

Будни погранзаставы

Крупная контрабанда

Кым утрюк айтамен?

В поисках пропавшего конвоя

Операция «Аркан-Керген»

Банда Кзылбая

Отдельный дивизион маневрирует

Против 750

Дальний Восток

Несгибаемые

«Красивы реки берега»

Война народная

О книге и ее авторе

Примечания