Анатолий Васильевич Луначарский

Идеи в масках

Предисловие

Предлагаемый вниманию публики сборник содержит в себе маленькие фантазии и пьесы, написанные в разное время и не объединенные какою-либо одной идеей; но автор собрал здесь исключительно те свои беллетристические работы, — частью появлявшиеся уже в печати, частью еще не опубликованные, — которые строго отвечают заглавию «Идеи в масках». Заглавие это кажется мне достаточно ясным, чтобы не нуждаться ни в каких комментариях, как не нуждаются в них, надеюсь, и самые фантазии и пьесы.

Большинство фантазий уже появлялись в печати: «Арфа», «Лунный свет» и «Скрипач» — в «Русской Мысли» в 1902 году; «Философ, который смеется» — в том же году в газете «Курьер» вместе с несколькими другими утерянными мною вещами; «Мудрый Чарудатта» и «Крылья» — в журнале «Правда» в 1904 году; «Флорентийская ночь» — в газете «Киевская Мысль» в 1910 году, наконец, «Воскресенье» — там же в 1911 году.

Пьесы появляются вновь. Из них «Гости в одиночке» написана в 1906 году и была несколько раз публично читана автором в Петербурге. «Юный Леонардо» написан в 1909 году, остальные пьесы в 1911 году.

11/Х Автор.

Париж.

Мудрый Чарудатта

После многоопытной жизни и многократного проникновенного чтения Вед Чарудатта, достопочтенный брахман, удалился в пещеру между скал для углубления в себя и в великое Ничто, Амтман, составляющий все и граничащий с ничем.

Подолгу сидел Чарудатта, голодный и изможденный самобичеванием, во тьме своей пещеры, неподвижный и важный, и Все-Ничто обволакивало его, как бездонная ночь, весь мир расплывался, все смешивалось, и только глухое пространство держало на своем лоне маленькую искру, которой имя — душа Чарудатты. Но вот и пространство свертывалось в точку, ибо там, где нет окружности, нет и центра, где нет конца, нет и начала. Черная точка, — Амтман, — совпадала с светлой точкой, — душой Чарудатты, — и гасила ее в безразличии… После этого уже ничего не существовало… А ручьи бежали в горах, извивались серебристыми змеями на лучах горячего солнца, тремя шагами проходящего равнину небес; ручьи падали с шумом с уступов, журчали по камням, они поили горных козочек, которые иногда пугливо подбегали к темной дыре между скал, нюхая воздух хорошенькими мордочками, и заглядывали в темноту; там белелась борода бесчувственного Чарудатты, который осязал Амтман, Все-Ничто. Козочки не думали, что они ничто, и резво бежали дальше со скалы на скалу, Чарудатта же сидел на месте и ничуть не становился мудрее.

«Мне странно, — сказал себе Чарудатта, стоя у порога пещеры и глядя в скалистую долину, озаренную солнцем, — мне странно… Я знаю теперь все, ибо знаю, что и скалы, и небеса, я, солнце, орел — все есть амтман… Но я ничего не знаю, ибо не знаю, почему именно небеса, солнце, орел, почему скалы и я. Почему мир не иной? Куда он идет? Или зачем он сидит на месте? Почему именно в такие одежды одет этот Амтман и зачем они так пышны? Иногда мне кажется, что я открыл пеструю коробку и увидел, что в ней пусто… И мне загадочно, для чего коробке быть яркой и вообще существовать, если она заключает в себе пустоту? Или Амтман сам по себе, а коробка сама по себе?.. Тогда, право, коробка интереснее пустоты… Вот уже пятнадцать раз лицезрел я Амтман, и, мне кажется, я сильно глупею с каждым разом, память моя меркнет, я словно валюсь в бездну и что-то кричит во мне: „Спасайся, достопочтенный Чарудатта, иначе Амтман проглотит тебя, ибо он не жизнь, а смерть!“»

Чарудатта сказал себе все это и, заметив, что он сильно утомлен, прилег прямо на камень под лучами горячего солнца и забылся — было сном.

Но кто-то сейчас же тронул брахмана за пушистую его бороду и сказал ясным голосом: «Вставай, Чарудатта, я хочу что-то показать тебе».

Чарудатта открыл глаза и поднял голову: перед ним стоял Ганеза. Ноги его были подобны луне, все тело сияло чем выше, тем ярче, лицо же было как солнце, — трудно было различить его черты: широкие висящие уши, ярко — белые, как языки чистейшего пламени, клыки, изумрудные глаза и длинный хобот великого бога мудрости. В своих четырех руках Ганеза держал ключ, открывающий двери тайн, перо, которое дает бессмертие и плоть бесплотному, мгновенному слову, воздушной маске, светозарной мысли, обоюдовогнутое стекло, усиливающее зрение глаза, и лампу, освещающую путь во тьме. В хоботе же Ганеза держал какие-то таблицы.

Чарудатта быстро поднялся и поклонился:

— Привет тебе, Ганеза, сын Лакшмы, — сказал он.

— И тебе привет, любезный Чарудатта. Я люблю умных людей. Мне понравилось, что прозрел ты ничтожество Амтмана. Вам даны глаза, уши, пальцы, ноги и язык, мыслящая голова, чтобы видеть, слышать, осязать, обонять, вкушать и обсуждать, но, конечно, когда не делаешь ничего этого, тогда все кажется одним или даже ничем. Это неудивительно, любезный Чарудатта: мир — не Амтман, это — сила, расколотая на много сил и обратившаяся против себя от века. Демоны и камни, растения и животные, люди и боги, — все — сочетание сил, все борется друг с другом и заключает союзы; это великий танец сил с превращением одних в другие. Бог становится камнем и камень богом… Демон делается человеком, а человек превращается порою в демона… Но превращение это, не правда ли, не безразлично? Почетно для раджи стать брахманом, и стоит ли для того преодолеть труды, но не обратно, Чарудатта, не прав ли я? Итак, силы превращаются, — вверх и вниз, — борясь, сочетаясь в вечном танце, повсюду… И мудрый, знающий все силы мира и направление их, может предвидеть все столкновения, победы и поражения, и все будущее ему открыто, ибо оно дано в настоящем, как точка пересечения двух прямых линий дана их направлением. Я дам тебе ключ к составлению таблиц, перо, чтобы ты записал их; я дам тебе обоюдовогнутое стекло, чтобы ты видел дальнее и малое как близкое и большое, я дам тебе свет, и ты просветишься, Чарудатта.

Много, много дней провел Чарудатта за составлением таблиц по данным бога Ганезы.

И когда они были готовы, он стал проверять их.

И вот предсказал сам себе Чарудатта выпадение дождей и засуху, войны радж с их исходом, падеж и приплод коров, смерть и рождение людей, знамения небес и удачу купцов, — и все это на один год.

И все исполнилось, как предсказал мудрый Чарудатта.

Тогда составил Чарудатта новые таблицы на следующий год и величаво сошел с гор в долины. Торжественно и гордо было на его сердце, ибо оно познало все. И грустно и тоскливо было ему, ибо, идя, он думал: «Все будет так, как будет, и желание сердца — пустой обман».

Гремят огромные барабаны, трубы криками меди наполняют воздух, охает земля под бегом боевых коней, слонов и маршем бесчисленных ног. По широкой дороге идет войско магараджи Пурушри, сверкая яркостью красок. Слоны одеты в пурпур, а в крепких золоченых башнях сидят на их. спинах воинственные раджи в белых тюрбанах с бриллиантовыми перьями, в золотых шлемах, осыпанных жемчугом, и потрясают длинными легкими копьями наконечники которых режут воздух и жаждут крови как жала. У ног слонов смуглые воины в цветных одеждах ведут на цепях рыкающих тигров, приученных бросаться на врага… Скачет на чудных гордых конях молодежь в шитых золотом плащах, и солнце смотрится в клинки их сабель как красавица в зеркало.

И на белом слоне, завешанном коврами и тончайшими шалями, сверкающий алмазами, в короне, сотканной как — будто из лучей луны и солнца, горделиво опираясь на аметистовый жезл, движется повелитель этого великолепия, этой стремительной. силы, сам магараджа Пурушри, спокойный и уверенный как Индра.

И встал перед ним Чарудатта. В лохмотьях его одежды нагая грудь покрыта пушистым снегом его почтенной бороды… Лицо его как темная бронза от лучей, лоб его, подобный выпуклой башне, увенчан запыленным тюрбаном, глаза сияют мудростью и скорбью, и жестом более важным, чем повелительный знак царя, Чарудатта остановил поток воинов и сказал:

— Злосчастный раджа Пурушри, знай, обманутый, что ты и все твои ляжете грудой белых костей в ущелье Нур, ибо там подстережет тебя твой враг и, кинувшись справа и слева, будет рубить и рубить… Они будут как тигры, вы — как напуганные овцы, ваши слоны будут реветь, поднимая хоботы к небу, и топтать вас среди темной ночи… Смерть будет клокотать в ущелье, а над ним не видно будет ни одной звезды… Ты будешь лежать на дне ущелья, слушать замирающий вой и лязг боя и тщетно станешь пытаться слабеющей рукой зажать рану, из которой будет бить твоя кровь… И черное небо над тобою… И помощи нет… И ты исчезнешь, раджа Пурушри.

— В ущелье Нур, говоришь ты, достопочтенный брахман?

— Да, я знаю и минуту, и пядь земли, на которой ты будешь стоять, когда кинжал поразит тебя.

— Благодарю тебя, мудрый, дарю тебе 25 коров белых как снег. Я не пойду в ущелье Нур, но изберу другую дорогу. А, коварный Датханада! Я знаю теперь, где ты подстерегаешь меня; твой замысел обрушится на твою же голову.

— Но ты не можешь не идти в ущелье Нур, раджа, — сказал брахман.

— Почему же, досточтимый?

— Потому что этого нет в моих таблицах.

— Ну, это меня не касается, — ответил раджа.

И войско повернуло назад по мановению его жезла.

Раджа Пурушри победил своих врагов.

Мудрый Чарудатта вернулся в пещеру и долго проверял свои таблицы. Однако, он не мог отыскать в них никакой ошибки. Тогда он решил еще раз проверить себя и еще раз отправился в мир.

И вот он проходил возле небогатого дома.

В немногих шагах от него, под купой пальм был раскинут шатер: там стояло ложе, и на нем вытянулся бедный больной. Когда-то он был, наверное, красавец, но губы его иссохли, кожа обтянула лицо, глаза полупотухли и волосы прилипли к влажному лбу.

Над ним склонилась, его ласкала цветущая жена его и покрывала его грудь ароматными волосами, целуя его губы, веяла на него опахалом и улыбалась и пела:

«Недуг пройдет, потому что любовь моя бодрствует: может ли демон болезни вынести соседство горячей любви? Моя любовь горяча, она сожжет ему черные крылья, и он едва улетит визжа, как побитый щенок. Потому что я люблю, люблю тебя, мой повелитель!

Ты опять встанешь стройный как пальма, и тогда ты сильною рукою прижмешь к груди свою подругу. О, какой поцелуй я выпью с твоих губ! Ты сядешь на коня и поедешь в гости к радже, а я, стоя на пороге, буду тобой, пока ты не исчезнешь на повороте, но моя мысль будет лететь, лететь за тобою, как белая голубка, потому что я люблю, люблю тебя, мой повелитель!

Не надо стонать, надо улыбнуться. Я буду петь тебе, танцевать перед тобою, я тихо буду ударять в бубен и кружиться, тихо — тихо изгибаясь и посылая тебе поцелуи, и ты улыбнешься и назовешь меня своею милой, потому что любовь сильнее недуга»…

Печальный и гневный стоял Чарудатта у шатра, наконец, он сказал:

— Горе, горе!

— О, Магадева, кто это? Зачем возвещаешь ты горе, брахман?

— Горе над тобою женщина.

— Умрет супруг мой? — спросила она, задыхаясь, и сделала шаг к нему. Огонь сверкнул в ее прелестных глазах.

— Нет, не пройдет и луны, как он будет здоров…

— О, тогда нет горя на свете!

— Но не пройдет и двух лун после этого, как ты станешь украдкой целовать другого, изменница!

— Ты лжешь, брахман! — вся вспыхнув, крикнула красавица, а больной, подняв голову, смотрел на высокого старика.

— Я не лгу, клянусь тебе этой бородой, клянусь небесами, клянусь тебе Варуной — всевидцем, что ты изменишь своему мужу… Исследуй глубину твоего сердца. Лишь его болезнь распалила снова и нежность твою, и твою страсть, а раньше? Не думалось ли тебе иногда: ласки моего мужа всегда одинаковы, и не спрашивала ли ты себя при виде красавца: как-то он ласкал бы? И не думала ли, что приятно впервые обнажить свои прелести и впервые давать новые наслаждения и что этого уже не будет с мужем?

— Этого не будет, не будет, старик, — шептала она.

— Это будет, и ничто не спасет тебя.

— Ты лжешь, ты лжешь, хотя ты и ясновидец. Свято чту я мою любовь к супругу, и, если подлое, глупое сердце самки порождает те низкие думы, о которых говоришь ты, если оно ведет меня к позору измены, смотри же, недопеченный мудрец, как расправляется любовь с глупым сердцем, и знай, что не будет того, о чем ты каркаешь нам, седой ворон, не будет, не будет!..

И она быстрее мысли вонзила тонкий нож в свое сердце и упала, обливаясь кровью. Страшно вскрикнул выздоравливающий, поднялся и грянулся мертвый на ее труп.

Мрачный и смятенный, униженный и разбитый, торопливо шел Чарудатта к пещере уединения. И страннее всего было ему, что где — то на дне сердца пела новая песня, тихо, словно трещала цикада.

Долго проверял таблицы Чарудатта и нигде не отыскал ошибки. Тогда он громко вскричал: «Ганеза, злой дух, обманщик, одурачивший старика, да падет проклятие на твою лживую голову, ибо под почтенным черепом слона ты носишь ум змеи!»

И в тот самый миг, как он произнес эти богохульные слова, перед ним явился божественнейший, великий мудрый и благосклонный Ганеза.

При виде блистательного бога Чарудатта смирился и с ожиданием вперил в него свои взоры.

— Досточтимый Чарудатта, — сказал бог — слон, сияя своими изумрудными глазами, — ты напрасно сердишься на Ганезу. Вот человек идет ночью по дороге, и на пути его яма: ясно, что он упадет в яму. Но вот знающий кричит ему: «Стой, яма у ног у твоих!» Тогда человек, если он тверд как раджа Пурушри, свернет немного и все — же пойдет к своей цели, хотя и другим путем. Иной, быть — может, вернется вспять, если ты не крикнешь ему: «Яма не велика, есть исход!» Иной, слабый духом, вздрогнет от твоих слов и в страхе перед невольным падением низвергнется в пропасть сам… Такого бы надо нежно взять за руку и вывести его на дорогу, миновав все опасности. В твои таблицы ты не включил себя, познающего, а познание неизбежного будущего своего и людей окружающих само есть новая сила, опираясь на которую, можно победить мнимую неизбежность, ибо, выясняя ее, ты брал лишь окружающее, но не свое познание.

Чарудатта был пристыжен, но цикада, начавшая стрекотать в его сердце после трагедии любви, им вызванной, стала петь теперь как птичка.

— Итак, человек свободен? — вырвалось у него.

— В чем свобода человека? — ласково ответил Ганеза. — Не в возможности ли исполнять желания сердца? Где другая свобода, как понять и определить ее? Но этого мало, — само желание сердца должно быть постигнуто как благо, ибо бывают неразумные желания, которые по достижении оказываются злом. Малыя желания пересекают дорогу большому и увлекают людей в сторону, — это не свобода еще, малые холмы вблизи заслоняют большие горы вдали; так бывает у иных людей и с желаниями сердца, — это еще не свобода, но понять все желания и установить главенство главного, важность важного, незначительность малого, все привести в созвучие и желания, искажающие общий строй сердечной музыки, суметь подавить познанием, — вот что значит через познание добиться свободы. Познать же неизбежный ход вещей и, познав, изменить его в сторону желаний — значит свободно творить. Не прав ли я, Чарудатта?

— Но ведь можно составить такие таблицы, — сказал Чарудатта, — где и познание познающего заняло бы свое место. Тогда все будущее, как оно будет, выйдя уже из рук человека, было бы нам открыто?

— Да! И тогда уж нельзя было бы ни надеяться, ни познавать, да и бороться стало бы много скучнее, как скучно актеру в сотый раз играть давно известную роль.

— Но ты-то, ты-то, Ганеза, знаешь все будущее? Не равнодушен ли ты ко всему чрез чрезмерное познание?

— Человеку — прекрасное человеческое. Что же касается твоего вопроса, то это тайна.

Сказав это, Ганеза улыбнулся и… расплылся. Одно горячее солнце на месте его лица сверкало в проснувшиеся глаза брахмана.

И после раздумья сказал мудрый Чарудатта:

— Стыдно человеку, которому приснился такой сон, сидеть в пещере и не идти к людям для завоевания человечески — прекрасного на земле.

Он встал и пошел, прямой и величавый, этот пушистобородый Чарудатта, а в сердце его звонко пела птичка радости.

Скрипач

В первый раз я увидал его на Soirée musicale y королевы неаполитанской. Я был приглашен туда с особым вниманием. Я редко играл так, как тогда. Я играл хватающую за сердце жалобу прекрасной души, рвущейся к небу от запятнанной кровью земли. Я тогда ничего не видел кругом, но я видел его, это проклятие Франции и мира, этот бич Божий, этого гениального губителя, исчадие самого ада. Он сидел в кресле, одетый в синий мундир и белый жилет, его толстые ноги в лосиных панталонах, чулках и башмаках были заложены одна на другую, руки скрещены на груди, подбородок опущенной головы упирался в грудь… На мертвенно — бледном лице ко лбу резко спускалась прядь темных волос… Изредка он поднимал на меня глаза, полные мрачного огня.

Когда мой дорогой инструмент зарыдал где — то высоко — высоко, среди лучистых звезд и волн эфира, зарыдал дрожащим плачем надорванного изболевшегося сердца, — он закрыл вдруг глаза рукою… Я кончил… Шепот одобрения, комплименты. Император встал и, не говоря ни слова, ушел в другую комнату…

Прошло два дня… Я давал урок молодому барону Тибо де — Буассон, когда мне доложили о прибытии Флигель — адъютанта императора. Меня требовали немедленно в большой Трианон вместе с моею скрипкой. Я был страшно взволнован. Итак, это чудовище, это страшное сердце почуяло всесмиряющую силу музыки?.. Голос мировой души уже затронул льды этого скованного морозом духа? Отец Орфей! Св. Цецилия! Помогите скромному служителю гармонии проникнуть во мрак души, где царствует сатана. Я всегда верил в музыку, никогда не была она для меня забавой, но утешительницей слабых и учительницей гордых.

Я вошел с бьющимся сердцем в комнату, где находился император. Он сидел у открытого окна, из которого была видна длинная аллее буль-де-нежа, а вдали нимфа фонтана. Был тихий ранний вечер. Он был одет в тот же костюм; тот же мраморный лоб с прядью опущенных наискось волос, те же мрачные, словно недоверчивые глаза, а на губах выражение желчной раздражительности, руки нетерпеливо звенели брелоками часов.

— Здравствуйте, — сказал он своим сухим и как — будто досадливым голосом.

Я молча отвесил глубокий поклон.

— Я прошу вас играть.

И он отвернулся к саду. Рука, игравшая брелоками, остановилась. Я вынул скрипку и тихо стал настраивать ее. Император нетерпеливо оглянулся на меня сердито — вопросительными глазами. Я еще раз поклонился и провел смычком по струнам. Он сейчас же отвернулся к окну.

Боже мой… как я играл! Это была прелюдия к нашему разговору, потому что я решил поговорить с ним… Да я решил. Да поможет мне Бог! И прежде нужно очаровать лютого зверя, размягчить, расслабить, изнежить его… Самое розовое, самое сладостное и нежное давал я ему, самое грустное, полное чистых, как роса, слез… Лучи заката, бесконечно более печального и святого, чем тот, который он созерцал, песнь заходящего солнца, прозрачную, широкую, задумчивую… Она ширилась и переходила в горячий религиозный экстаз, умиленный и восторженный… и, оборвавшись на середине, она глухо зарыдала, моя скрипка зарыдала, трепеща и содрогаясь, как горько обиженное дитя на груди матери — природы… как жених на гробу умершей невесты… Я опустил скрипку. Он смотрел в сад, залитый оранжевым странным светом. После минутной паузы я начал со страшно бьющимся сердцем:

— Государь, музыка — душа жизни, мира… Государь, вы видите, вы чувствуете, вы слышите, как печальна жизнь, как преходяща! Государь, мы все скоропреходящие цветы, государь!.. О! Надо любить друг — друга, сливаться друг с другом, как звуки сливаются… Ведь над нами смерть, государь. Любовь, мир, жалость — это красота, грустная красота, которою позолочена хрупкая жизнь наша, но зачем вносить сюда вражду, кровь?.. О, славолюбие!.. О, государь, нельзя не жалеть людей, ведь у них сердца, которые так способны страдать. Горе тому, горе, кто прибавляет на чашку страдания в весах жизни… ради кого льются слезы ненависти и отчаяния, ради кого земля багровеет кровью людской!..

Император смотрел на меня. Мне казалось, что он был удивлен. Но лицо его было в тени, и я видел лишь его гордую круглую голову на фоне окна и умирающего дня.

— Что за чорт! — сказал, наконец, император. — Вы священник или масон? Неужели вы думаете, что если мне нравится ваше птичье чиликанье, то я позволю вам учить меня жить?

— Государь, — ответил я, вспыхнув и весь дрожа, — моя музыка не чиликанье, она бьет из самого моего сердца! Верьте, художник потому и художник, что он более чутко и глубже понимает жизнь: он может учить, государь!

— Может быть, мне и надо было бы знать про вашу душу и подражать ей, если бы я хотел управлять смычком; по несчастью, я управляю мечом и скипетром, а для этого нужна иная душа. Иное нужно, чтобы вас любили женщины, иное, чтобы быть сладкоголосым папским кастратом…

Он встал.

— Играйте, но не разговаривайте, — добавил он и, выходя из комнаты, сказал еще: — Вы можете идти…

Лунный свет

— Что за чудная ночь!

Пауза.

— Да!.. — отвечает раздумчиво звучный баритон.

Я не вижу их. Они наверху, на балконе второго этажа, а я стою у моего окна. Неистово светит луна. Все искрится, серебрится… листья, пруд, белая стена… Тени ровно ложатся на озаренную землю. Легкие облачка вьются изящной белой дымкой на темном небе. Все тихо и, должно быть, счастливо… должно быть, счастливо.

Ничто не спит, но все грезить… В груди растет что-то смутное, щекочущее, страшное и злое… Право, злое…

— Пойте, — говорить женский голос.

— Нет, Нина, не нужно… все так красиво… не хочется звуков, кроме этого шелеста листьев…

— Нет, пойте что-нибудь… хочется вашего голоса… Что-нибудь ласковое.

Пауза.

И бархатный, мягкий баритон вдруг запел красивую мечтательную итальянскую арию. Слов я не разбирал, но звуки были мягки и глубоки, в них трепетало счастье, очарованное на минуту, задумавшееся не надолго, но полное огня и сознания своей божественной силы.

Когда он замолчал, тишина стала еще красивее. Вся природа точно тихонько вздохнула.

Должно быть, она прижалась к нему, потому что она спросила тихо:

— Хорошо вам?

— Хорошо ли? Нина, что за счастье жить, какая прелесть жизнь, какое очарование!..

— Мне хочется, чтобы вы были счастливы… очен, очень счастливы.

Проклятие, проклятие, проклятие. Злое нечто, жгучее, колючее нечто растет в груди и поднимается к горлу; какая-то нетерпеливая судорога пробегает по телу и заставляет стиснуть зубы. О, крикнуть им что-нибудь гадкое, крикнуть: «Молчите! Не мешайте мне спать!» Выругаться. Я прошелся по комнате и опять подошел к окну. А жасмины как пахнут. А в пруду что-то тихо плещется среди чудного столба серебристых искр и бликов.

— Луна… Какая она милая, скромная, тихая, — говорит женский голос.

— Но в ней есть что-то манящее, волшебное, таинственное, — вторит баритон.

Луна. Астарта! Старая, бледная, злая богиня, дразнящая, ядовитая, солнце покойников! Луна, враг мой, пробудительница наболевшей мечты, гробокопательница, бередящая мои раны.

Я грозил ей кулаком. О, ты неумолимая, насмешливая дьяволица!

Все открылось снова, все язвы, все глубины! Дым, чад, удушливый туман одурманил мой мозг, сердце бьется, все существо просит счастья… которое невозможно! Одиночество дразнит меня заодно с луной… прошлое кивает мертвой головой… безотрадно стелется голое будущее!.. Тишина, блики, ароматы!.. Боже!.. Сжальтесь!.. Сжальтесь!.. Отчаяние гнетет меня, отчаяние жмет меня!

— О! Любишь, любишь, — шепчет женский голос.

И я слышу поцелуи…

И вдруг все злое во мне поднялось сразу, взбушевалось и вырвалось рыданием. Я упал на колени, ударился головой о подоконник и плакал неудержимо, громко. Наконец, я овладел собой.

— Что же это, что же это? — говорил тихо женский голос. — Это тот странный человек внизу. Слышите?

— Он перестал плакать… Должно — быть, он глубоко несчастный человек, если вся эта роскошь вызывает в нем только отчаяние.

А я сидел согнувшись, безучастный.

Со слезами все схлынуло. Мертво внутри, пусто, недвижимо.

Голосов больше не слышно. Все так же пышно, так же торжественно сияет ночь..

Издали доносятся полузаглушенные звуки рояля…

И там… и там счастливые люди.

Звонок. Что там еще? Медленно встаю и безучастно иду отворить. Какой-то человек передает мне сверток и говорит:

— Вам приказали передать.

— Кто?

— Барыня наша.

Что за чертовщина? Развертываю пакет: виноград, персики, жасмин, розы… и маленькая записка:

«Простите, простите, милый. Мы так счастливы, а вы так несчастны. Простите. Конечно, мы чужие, но сейчас я так люблю вас… Это смешно, правда, что я вам послала? Ну, смейтесь, смейтесь!.. Жму вашу руку. Ведь вы молодой, что вы так грустите? Простите, но только я так счастлива».

Совершенно растерявшись, стоял я перед этими фруктами, этими цветами и смотрел на эти тонкие листочки, ясно видные при свете луны. Смеяться? Нет, мне не смешно… Я не понимаю, не знаю… Я чувствую что-то… Хорошее? Нет, не знаю… Вот странная ласка… вот чудачка-то!

Я задумчиво подошел к окну… «Мы так счастливы»… Но ведь все хорошее, и этот свет, и этот запах, и это благоухание, и эта ласка молодого счастливого сердца, — все только дразнит меня.

Взять револьвер и вдруг… бац! Как они там перепугаются. Вот так ответ на подарок… Сумасшедший, но верный, верный ответ…

Крылья

I.

Весь сад благоухал. Высокие темные кипарисы красиво сгибались под приливом теплых волн воздуха, а в рамке кипарисов молодо, свежо, ароматно и сладко цвели миндальные, фисташковые и лимонные деревья,

На мраморных ступенях маленькой беседки в форме ротонды сидел мастер Леонардо, склонившись к земле. В руках его была небольшая палочка. У его ног был начертан сложный геометрический чертеж, но сейчас внимание его было привлечено в другую сторону: он следил любопытными и серьезными глазами за маленькой букашкой, быстро ползавшей по песку. Мастер Леонардо постукивал своей палочкой то впереди, то сбоку букашки, то клал палку перед нею, то быстро отнимал ее. Вдруг над его головою раздался смех… Мастер Леонардо увидел какую-то острую тень, черным углом задергавшуюся на песке, белом под лучами южного солнца.

Он поднял глаза. Перед ним стоял небольшой человек, пожилых лет, в поношенном платье темно — синего цвета и остроконечной шапке на седеющей голове. Его лицо было желто, крупные черты играли и двигались, нос заглядывал в беззубый рот, острая седая бородка хотела пощекотать нос, губы и брови как-то извивались, а глаза, мутные и странные, смотрели, напротив, с пугающей, полумертвой неподвижностью, сквозь собеседника в пространство.

— Хе — хе — хе! Исследуете, исследуете, маэстро? — задребезжал маленький человек.

— Да… не знаю, точны ли мои наблюдения, — ответил Леонардо с доброй улыбкой на своих детских губах, красных под белокурыми усами, — но мне сдается, что у этого насекомого чувство слуха отсутствует вовсе, чувство же зрения крайне несовершенно… его длинные усы или, вернее, щупальца доставляют ему однако многочисленные представления об окружающем, видимо, достаточно точные, — ведь иначе, как мог бы жить этот род в течение времени не меньшего, думается мне, чем существование нашей породы.

— Пхэ! — фыркнул недовольно человечек. — К чему же эти ваши наблюдения?

— Любопытно, — ответил мастер, сияя на собеседника своими ясными голубыми глазами.

— А, любопытно! О, мастер, копающийся в земле, вы очень напоминаете мне любезное вашему сердцу насекомое, — вы преданы вашим пяти чувствам, которые на деле то же, что усы этой букашки; вы все хотите, чтобы они учили вас… Хи — хи! Давали бы вам точные сведения! Что же? Для того, чтобы ползать во прахе, их достаточно, пожалуй… Но они никогда не научат вас летать!

Леонардо чуть заметно вздрогнул. Он встал, отбросил своей изящной рукой густые пряди волос, обнажив свой выпуклый, белый лоб, и промолвил!

— Думаю, что ваши сверхъестественные искания, Пополони, дают еще меньшие результаты.

И он пошел по дорожке к выходу сада.

— Думаете, — насмешливо скрипел Пополони, идя за ним, и все лицо его шевелилось и складывалось в тысячу хитрых улыбок, между тем как глаза смотрели с неподвижным озлоблением на спину мастера, словно видя сквозь нее что-то отвратительное. — Думаете? Но не буду я Пиппо Пополони, если я не летал вчера и не полечу сегодня еще выше.

Леонардо остановился и, смеясь, оглянулся на чудака.

— Ну, что за вздор, синьор Пополони!

— Нет, не вздор, а истина: я летал вчера, — это так же точно, как то, что сияет солнце и благоухают миндали… Я летал так свободно и так действительно, как вон те ласточки, даже как тот чуть видимый сокол, вон, во славе лучей самого солнца, этого пылающего диаманта на перстне перста Господня. Вы улыбаетесь… Конечно, вы думаете, что я летал во сне, но клянусь вам св. Иоанном и св. Павлом, которые также были восхищены до седьмого неба, что по крайней мере на втором небе я был. Да, да, я не только видел спящий Милан под собою, не только созерцал широкий круг Ломбардии и облакообразные вершины Альп на севере, но, вознесшись выше, я увидал уже смутно под собою темный узор земель, омываемых светящимся морем… Можете не верить, но я видел, как земной диск, укрепленный силой Божией, покоится в темнеющем пространстве. Меж тем хрустальный круг луны приближался. Через одно из его отверстий я пролетел на второе небо, и матовая луна, как огромное блюдо из опала, была подо мною. На обратной его стороне виден другой рисунок, — не тот, который суждено наблюдать вам, бескрылым, не страшная картина Каина, созерцающего распростертого брата, — там ясными красками начертано перстом Божьим изображение агнца и семи чинов ангельских, поющих ему «Аллилуйя!» На втором небе носится много духов. Видом они напоминают больших ночных мотыльков и также носят на мохнатых спинах изображение головы Адама, на груди же изображение тернового венца и святой чаши, лица у них похожи на лица красивых девушек из Голландии: это не ангелы, это просто духи эфирных пространств; ими правит архангел, господин луны.

Старик говорил возбужденно, махая правой рукой, глаза его устремились вперед, и в них горели две искры. Левая рука сжалась конвульсивно в кулак. Он взглянул на мастера и крикнул:

— Смеетесь, улыбаетесь, мастер! Смейтесь!

— Как же это вы взгромоздились, — спросил Леонардо, — так высоко?

— У меня были крылья, — большие рыжие крылья, похожие на крылья сов. Сегодня получу серебряные, как у лебедя, и вознесусь на третье или четвертое небо… И для этого стоит лишь шесть — десять раз прочесть молитву, сочиненную одним шотландским аббатом, к сожалению, на отвратительной латыни, и выпить глоток вот этого.

Старик дрожащею рукою показал мастеру пузырек с темной влагой.

— Это Фантасмоген, — сказал он.

Леонардо как-то грустно смотрел на крылатого человека и, наконец, сказал ему:

— Я прошу вас заглянуть в мою мастерскую.

— Что я могу увидеть там? — вскричал Пополони, — Что можете вы показать мне? Раскрашенное полотно? Куклы из гипса? Железные винты и колеса?

— Я покажу вам крылья.

— Крылья?

Пипо Пополони громко захохотал, махнул рукою и быстро удалился.

II.

Наступил вечер того же дня. На дне узкой улицы было уже темно, дома, обращенные на восток, были коричнево — серыми, а те, что стояли напротив, — внизу темные, — синели с каждым этажом, а их черепичные кровли казались выкрашенными в кровь и кое — где сияло на солнце стекло.

Мастер Леонардо в черном плаще и берете шел по этой улице, задумчиво склонив голову. Его длинная золотистая борода красивым матовым пятном рисовалась на бархате его плаща. Редкие прохожие снимали шапки: одни — просто перед очевидно зажиточным синьором, другие — узнавая придворного мастера.

Около одного грязного и высокого дома, стиснутого двумя другими с боков, Леонардо остановился. Он вошел в черную дыру его двери и крикнул:

— Слышит меня кто-нибудь?

Ответа не было, но где — то раздался глухой кашель.

— Ведь это дом Лодовико Рокко? — громко спросил художник.

— Это его дом, — отвечал сиплый мужской голос, и из темноты, из — под лестницы вышла старуха со сгорбленной широкой спиной и раздвинутыми локтями, очень похожая на большого серого паука. Из — под чепца она взглянула злыми глазами на пришельца.

— Здесь живет сицилийский лекарь синьор Пиппо Пополони?

— Лекарь? Клянусь св. Лукой, патроном живописцев, как вы, а также и лекарей, как синьор Пополони, он вряд ли лечил хоть одного человека в Милане во все эти шесть лет… И пусть Мадонна откажет мне в своем заступничестве, если я когда-нибудь проглочу хоть одну его микстуру, хотя бы моя поясница болела в десять раз больше… Лекарь! Он больше похож на колдуна, сказала бы я, если бы не боялась произносить такое проклятое слово.

— Ну, ну, почтенная матрона! Вы, наверное, не так много смыслите в науке, чтобы судить о врачебном искусстве синьора Пополони, — сказал мастер, добродушно смеясь.

— Нет, слава пресвятой Троице и всем святым, я мало смыслю в науке, которая вся недалека от чернокнижия… Я мало смыслю в ней, с вашего позволения, многомудрый синьор да — Винчи.

И старуха сердито повернула к художнику свою широкую серую поясницу.

— Но мне все — же нужно видеть синьора Пиппо.

— Это легко сделать, если он отворит вам дверь. Он живет через две лестницы направо.

Старуха скрылась в темноте, бормоча:

— Собрат пришел к собрату. Леонардо вышел назад на улицу и в сумерках набросал спину, чепец и толстые растопыренные руки старухи в своем альбоме. Потом, улыбаясь под усами своими детскими губами, он пошел по каменной лестнице и очутился около указанных дверей. Он попробовал их. Дверь была не заперта, и он вошел в комнату. На столе, заставленном пузырьками и всякой грязной посудой, горел тусклый фонарь. На полках и у стен стояли свитки, почтенные фолианты… всюду много пыли и грязи. Окно было открыто настежь. В него виднелся сумрак вечера, серо-коричневый, мрачный фасад противоположного дома и полоса неба. Углы комнаты тонули в тени.

— Синьор Пополони! — мягко позвал Леонардо.

Ответа не было. Художник прислушался, В одном углу он услыхал прерывистое дыхание спящего.

— Ба! — сказал он и, взявши Фонарь, пошел по направлению к звуку.

Круг света, колеблясь, дошел до угла и вскарабкался на серую стену. У ее подножия на куче рухляди, покрытой кое — как старым ковром, лежал человек. Его ноги и голова свешивались почти до полу. На судорожно вздрагивавшей груди лежали его скрюченные руки. Леонардо осветил лицо: жилы на лбу напружились, все лицо, запрокинутое, было странно и почти страшно, мертвые глаза стеклянисто светились при свете фонаря, изо рта по щеке, испещренной сетью посиневших жил, текла липкая пена.

— Летает, — сказал тихо Леонардо. — На котором-то небе этот несчастный?

Он присел на стопу фолиантов, наскоро набросал два эскиза в альбоме, — эскизы, на которых метко схвачены были и мертвенность лица, похожего на лицо удавленника, и судорожная поза, и что-то жалкое во всем теле, брошенном кое — как в угол на кучу рухляди, покрытой стареньким ковром. На одном из эскизов мастер написал:

«Так вы летаете мастер Пополони. Но, может быть, вы летаете духом? О, верьте мне, что ваш фантасмоген будет разжигать ваш мозг, лишь пока дышит грудь и освежает воздухом кровь, питающую голову, но когда ваши мнимые полеты, эти припадки искусственной болезни, испортят дивный механизм тела, — грудь замрет, кровь сгустится, мозг окоченеет и ночь поглотит тебя, бедный брат. Ты ищешь побольше жизни, а найдешь скорую смерть. Но что из того? Ты счастлив теперь, ты видишь третье и четвертое небо. Но хотя бы ты поднялся до седьмого, ты не вылетишь из круга собственных грез: то, что ты видишь, — только смесь обрывков, читанных в твоих чудовищных фолиантах, и сказок твоего бедного воображения. Но ум в сияющем полете воистину открывает новые небеса и земли. Я хочу иных крыльев. Ум человека — шестикрылый серафим, мощно парящий на пяти чувствах и силе памяти, и я знаю, что и мое бренное тело когда-то завоюет себе воздух, потому что ум подарит ему плотские крылья и крылатые корабли».

Леонардо вырвал этот листок, нежно и заботливо уложил Пополони поудобнее, всунул ему в скрюченные пальцы его портрет с подписью и вышел.

Было темно. Прямо в щель улицы светил молодой месяц. Леонардо расправил члены и, поднявши руки, воскликнул:

— Мы полетим когда нибудь на деле!..

III.

— Наглый глупец, — ворчал Пополони. — Наглый глупец!..

Он шел по аллее платанов на земляном валу, направляясь от города Campo Larso. Утро уж брезжило. Свежий ветер дул ему в лицо с больших каналов.

— Но как мне скверно! Как болит голова!.. Неужели он прав? Неужели это явление мозга? Никогда. Тогда и вся вселенная… тоже явление мозга? Как болит голова!

Вдруг Пополони услыхал голоса.

— Видишь, опять согнулась эта ось, — говорил один голос; — все оси недостаточно прочны, но если их сделать неполыми, как ты советуешь, мы мало выиграем в прочности, но много проиграем в весе. В этом ведь вся задача.

Пополони остановился.

— Уж не он ли, не глупец ли?

— Синьор Леонардо, — отвечает другой голос, — ветер крепчает, и в этот раз можно взлететь довольно высоко. Позвольте мне.

— Нет, я попробую сам.

Пополони раздвинул ветки кустов, росших по сторонам аллеи, и увидел на откосе вала огромную, чудовищную птицу, длинные острые крылья которой смутно белели при загоравшейся заре. Эти крылья вдруг дрогнули, раза два медленно развернулись и поднялись, как крылья бабочки, сидящей на ветке. Потом они задвигались чаще, и длиннокрылая птица красиво и плавно поднялась навстречу утреннему ветру, все выше и выше… Пополони окаменел, глядя вверх, раскрыв рот.

— Брависсимо, мастер! — кричал вслед птице человек, стоявший на откосе вала.

Птица стала медленно опускаться и села на землю в двух — трехстах шагах. Человек, представлявшийся Пополони дымчатым силуэтом, сбежал с откоса, послышались радостные голоса, и крылья, странно качнувшись и сложившись, приникли к земле и поволочились вверх по откосу прямо к Пополони. И мимо ошеломленного Пиппо, возбужденные и веселые, прошли, волоча крылатый механизм, мастер Леонардо с учеником. Это был он… Бескрылый глупец.

Пиппо желчно сжал губы, его бородка дернулась к носу, нос опустился к бородке, и он побрел назад к городу, стараясь не думать, потому что от мыслей болела его отравленная голова.

Арфа

Я долго принадлежала старому кантору в маленькой деревушке. Где и как я родилась, не помню. Инструменты одухотворяются сознанием лишь позднее. Душа их пробуждается лишь душою людей, соприкасаясь с ней в царстве звуков.

Там, в маленькой деревне, в комнате старичка я влачила свое существование.

Но, впрочем, мне не казалось оно плачевным. Я любила моего виртуоза. Он первый пробудил во мне прекрасные звуки. Я рада была звенеть и рокотать, аккомпанируя хору свежих детских голосов. «Лучше ничего нет, — думала я, — вот она музыка, вот она любовь». Странно было лишь то, что до иных струн кантор не прикасался никогда.

Половина струн звучала постоянно, ясно, сознательно, разнообразно, другие звучали и дрожали лишь изредка, я сознавала их смутно, они казались мне бедными, бледными… А некоторые струны молчали. Но я знала, что они есть у меня…

Как-то я стояла у окна. Оно было раскрыто: луна сияла на небе, блестели серебристые тополя переливчато, их гладил ветерок и благословляло голубое сияние. И вот ветер пахнул в окно и тронул дыханием мои струны. И все они издали слабый стон. И те застонали, которые всегда молчали. И тут я затосковала на минуту. Ах, как я затосковала! Все струны, которые молчали, шепнули: «Еще». Но ветер не трогал их больше. А им хотелось петь. Понимали ли вещи вокруг меня, понимали ли люди, что я умоляю позволить мне петь, что я жажду звучать, потому что я живу, наслаждаюсь, люблю. О, зазвучать всеми струнами! Но, должно быть, они не красивы, не нужны людям. Лишь некоторые им нужны, другие они трогают редко, — они немощны и жалки, — а многих, многих струн они чуждаются, избегают. Отчего у меня не меньше струн?.. Когда кантор подходил ко мне, я была в восторге, я охотно отдавалась ему и пела, и мечтала: вот он коснется и их, тех отвергнутых, непроснувшихся струн. Нет, он всегда миновал их, упорно играя все те же мелодии. Конечно, это жемчужины красоты, венец музыки эти мелодии. Как я благодарна моему виртуозу!

Как-то раз я стояла одна, погруженная в мой полусон полуодушевленного тела. Вдруг голоса. Один сочный, громкий. Входит мой кантор в своем пожелтевшем сюртучке, широких брюках, с лысой головой и слезящимися глазами, а за ним высокий старец во славе серебристых кудрей, с блестящими черными глазами. Власть в его губах, в его жестах. Он громко говорил:

— Так ты попал в канторы, старина? Учишь петь котят и щенков? На чем же ты аккомпанируешь?

— Вот она, — сказал весело мой владелец, указывая на меня пальцем.

— На арфе? — спросил чудный незнакомец и положил на меня свою нервную руку. — Благородный инструмент, если кто умеет играть,

— Она расстроена. Ведь я играю на ней все то же да то же.

— А слышал ты, старина, мою музыку на плач детей Израиля?.. Нет? Ну, слушай же.

И он взял меня, обнял своими горячими руками. Он немного подтянул иные струны, трепетавшие под его пальцами. И вдруг, Боже! Я ли, я ли это? Какие вздохи ангелов наполнили комнатку, что за золото, что за молитвы, что за чистые слезы! Какие рыдания полились из-под дорогих пальцев, которые я целовала, какие глубины открылись!

И звуки, росли, гремели… Теперь месть, месть звучала: я вся дрожала от неиспытанного еще гнева, я призывала проклятия: «Блажен, кто разобьет о камень твоих младенцев». Молчал старый кантор, молчала толпа под окном, бурно вздымалась грудь вдохновенного маэстро, а я еще звучала счастьем новой жизни. Так вот она музыка, вот она жизнь! Так вот те струны, которые я сама стала презирать, которые словно умирали во мраке молчания.

И сколько счастья открыл он мне! Он играл на мне «Песню песней», и я плакала от страсти, звенела жгучим зноем, трепетала, шептала замирая… Мир открыл он мне во мне самой… О, жизнь! Ты прекрасна, неизмерима. О, повелитель мой, царь, волшебник, бог мой! И он говорил: «Откуда у тебя такой инструмент? Я тебе подарю прекрасную фисгармонию, а ты уступи мне свою красавицу. Что за форма, что за голос! Редкая арфа!»

И он взял меня.

Философ, который смеется

Мы сидели на ступенях храма Посейдона.

Весь рынок, обрамленный колоннадами храмов и гимназий, был перед нами со всем своим немолчным, многоязычным, хлопотливым шумом. Тысячи моряков и рабов разгружали барки и триеры. Кое — где кучками собрались купцы в паллиумах и восточных одеждах. Страстно жестикулируя, разговаривали между собой финикияне и сирийцы. Изредка виднелся важный египтянин с голым черепом, а вокруг этруски, греки и другие.

Нам видны были также зеленые рощи справа и слева от города, холмы, покрытые кустарниками, и высокие кипарисы, а впереди позолоченное солнцем, кипящее серебряной пеной веселое море… Блестя парусами уходила вдаль стройная тиера, и сквозь гул рынков прорывалась иногда далекая песня гребцов.

Он стоял, прислонившись к высокой, женственно — красивой белой колонне, а я любовался им.

Статная величественная Фигура в широких, вольных складках белого гиматия с чудным лицом, могучим лбом, на котором не было ни облачка, ни морщинки, с бровями высоко приподнятыми и ясными, лучистыми глазами, опушенными длинными, нежными ресницами. Подбородок был резок и полон воли, но на мягких губах покоилась олимпийская усмешка.

— Познающий — выше страданий, — говорил он, глядя в морской простор, и легкий ветер играл его русыми волосами. — Познай, что мир есть разнообразие. Разнообразие, это — душа мира. В потоке атомов и в хаосе их столкновений рождаются изменчивые узоры миров, бесконечно играющих между собою… Непредвидимое сочетание мельчайших частиц вечно вновь рождает чудесное. И ничто не стойко. Неизмеримо в наших глазах время существования этого космоса, который мы сейчас познаем, — на самом же деле он изменчив и несется в пространстве со страшной быстротой в неведомое… Да, на самом деле он есть мгновенное сцепление вечных частиц и велик лишь по сравнению с нашей жизнью. И тем не менее у нас есть возможность познавать вечные законы буйной игры Всебытия. Если ты знаешь, что сущность мира есть всегда новое сочетание всегда той же материи, то ты поймешь, как забавна и занимательна жизнь, и весело примешь участие в общей игре.

Он перевел на нас свои ласковые глаза.

— Мир как бы стремится удовлетворить своей собственной ненасытной любознательности… Надо, чтобы было интересно. Понимаете ли вы меня? Горе и радость преходящи: наблюдайте с улыбкой на устах и угадывайте в причудах жизни ее вечные законы, ибо это значить открывать перед собою все новые горизонты. Я срывал завесу за завесой, и вот бытие не имеет дна нигде, и даже мельчайшая вещь — бездонна. Странствовать из страны в страну, до истоков Нила так же любопытно, как углубиться в строение гранатового зерна. Я лично полагаю, что легче дойти до истоков Нила, чем исчерпать зерно, ибо мир весь во всякой своей части. Понимаете ли вы меня? Мы окружены океаном сладостнейшего нектара познания. Пей, пей полными глотками! Ты напьешься до радости и восторга, а океан все будет гостеприимно рокотать: «Пей меня, пей!» Что же касается до радости и горя, то они преходящи. Смешнее всего, что люди слишком серьезны. Что сказали бы вы о пузыре, поднявшемся со дна илистого пруда и который заботился бы о своем завещании? Но поистине все мы сон, — поэтому надо радоваться и не иссушать веселый, жадный к познанию ум заботами. Но и глупость, конечно, служит к разнообразию времен и сама подлежит исследованию познающего.

В это время мимо нас прошла толпа людей. Ростовщик Гиппонакс и его слуги вместе со слугами архонта вели купца Анастасия и его жену, чтобы продать их как рабов за неуплату долга.

Когда Анастасий увидел Демокрита, он остановился и закричал: «Гиппонакс, сегодня, быть может, меня увезут в страны варваров, — дай мне сказать слово этому мужу!»

Тогда ведущие по знаку заплывшего желтым жиром Гиппонакса остановились.

Рванувшись всем телом к мудрецу, с растрепанными волосами, падавшими на горящие как у волка глаза, с раздувшейся шеей, — Анастасий закричал искривленными губами:

— Ты, который смеешься, ты всех сделал безжалостными! Ты не знаешь, что такое горе, и всем окружающим закрываешь на него глаза. Да пошлют тебе боги разорение, болезнь и рабство, как мне несчастному! Пусть ты, обливаясь потом и слезами, ворочаешь тяжким веслом в трюме корабля, и пусть почаще свистит над тобой бич надсмотрщика. Пусть и ты увидишь, о, Демокрит, как твоих близких отнимут у тебя… на — веки.

Он зарыдал.

— Пусть ты увидишь, как рухнет все, чем ты дорожил, и все милое тебе чужие расхитят на поругание… Но впрочем разве тебе мило что-нибудь и разве ты кого-нибудь любишь?

Своими сияющими глазами смотрел на бешеного мудрец, и улыбка трепетала вокруг его изящных уст.

— Анастасий, страдания и страсти туманят взор и ум, — сказал он, — ты прав, — быть может, несчастье сделало бы и меня глупцом, и чтобы ядовитая стрела страдания труднее могла проникнуть в мое сердце, я люблю всех равно… Друг, — обратился он к Гиппонаксу, — сколько должен тебе человек?

— Три таланта серебра.

— Мое имение стоит меньше, но все — же больше, чем ты выручишь от продажи этой семьи. Возьми то, чем я владею, и пусть человек этот будет свободен.

Тут Анастасий бросился на колени, и радость осветила его измученное лицо, а мы, ученики философа, стали прославлять его.

Демокрит рассмеялся.

— О, граждане Абдериты! Имущество мое невелико, раз я отдал его и уж не могу дать вторично, но вы прославляете меня. Мудрость же неисчерпаема и может утолить мириады страдальцев. Я даю ее всем, и рука моя не оскудевает, но никто еще не благодарил меня за это столь горячо. Вот, теперь и я благодетель, граждане Абдериты, теперь и я утешитель!..

И с громким смехом мудрец пошел к морю. Мы же не решились следовать за ним.

Статуэтка

— Но ведь это у вас редкая вещица, — говорил я, рассматривая со всех сторон тонкую фарфоровую статуэтку.

Что за прелесть! Что за нежное миловидное личико! Что за смеющиеся губки и как грациозно прижат к ним пальчик, словно с просьбой не открывать нашей общей тайны маленькому желтому старику, который стоит около меня.

Комната маленькая, темная, заваленная хламом. Он — столяр, обойщик и занимается починкой и продажей старой мебели.

— Откуда это у вас?

— Бог дал, сударь, отвечает желтый старичок, кривя рот.

— Чудесная вещь! Художественная вещь!.. Продайте ее мне.

— Как можно, сударь?

— Почему же? Я дам хорошие деньги.

— Что же, сударь, или вы так о нас полагаете, что мы уж и любить не можем хороших вещей? Вот вы — знаток, надо думать, а удивились вещице, — стало быть, вещица она хорошая. У вас даже, сударь, глаза блестят Я и раньше продавать ее не собирался, а теперь и подавно.

— Чудак, на что вам она?

— А вам, сударь, на что?

— Но я собираю красивые вещи.

— И много насобирали?

— Немало.

— Ну, а у меня одна всего-то и есть… Зачем же продавать?

— Да она у вас в вашей конуре и виду не имеет!

— Имеет, коли вы разглядели.

— Наконец, я вам дам за нее пятьдесят рублей.

— И за пятьсот не продам!.. Моя!

— Чудак вы! Я ведь любитель, ценитель, я живу красотою, я только и делаю, что любуюсь на все изящное. И у меня она будет стоять в светлом зале на пьедестале из мрамора, на виду, и ею будут наслаждаться художники и прекрасные дамы.

— Моя-с!

— Берите скорее сто рублей, и по рукам.

— Это очень обидно, сударь. Сказано мною, не продам. Я в своем слове тверд.

— Но это сумасшествие. Ведь это все равно, как если бы вы купили ее для себя за сто рублей. Такие вещи вам совершенно не по средствам. Ведь поймите, — это же для вас совершенно безумная роскошь.

— А я вам скажу, сударь, что и вы не настолько богаты, чтобы унести отсюда эту безделку. Не продам! За золотые горы не продам! Попалась мне вещица нежная, редкостная, одна — единая… Вот… И завидуйте мне, знатоки. Умирать буду — в куски расшибу.

— Старый сумасброд! — крикнул я и вышел из темной и вонючей лавочки.

Но однако же нельзя, нельзя оставлять это чудное произведение здесь, в грязи и мраке, где оно ежеминутно может погибнуть. Я ничего не видел аристократичнее, благороднее этой бесконечно — милой, невыразимо — симпатичной улыбающейся фарфоровой шалуньи. Ведь это очаровательная мечта какого-нибудь горячего сердца, ведь это любовь какой-нибудь художественной души! Разве не видно, что в каждую черту ее вложено любование, нежность, умиление, что восторгом порождена ее обаятельная грация?

Проклятие! Упрямый старик просто сумасшедший. Из благоговения к памяти неизвестного мастера нужно выручить этот фарфоровый сон из мира пыли, лохмотьев, дыма, водки и клее.

Я вернулся…

— Хозяин, — сказал я входя, — назначайте цену. Я не хочу торговаться. Мне помнится, вы сказали: пятьсот. Я откровенно скажу вам: мне очень трудно заплатить столько, но берите пятьсот…

— Убирайтесь! — заорал вдруг злобно желтый старикашка. — Моя! — и он так махнул молотком в обнаженной, худой и жилистой руке, что я попятился.

Но видение меня преследует. Я просто влюблен в эту околдовывающую куколку, в завитки ее волос, в ее веселые глазки, розовый рот, в это хитрое, невинное, умненькое личико.

«Хорошо, — подумал я, — ты не хочешь продать? Я украду у тебя ее. Надо пойти под каким-нибудь предлогом, чтобы высмотреть место».

И я пошел к старику. Он копался у порога лавочки, где светлее, трудясь над диваном, опрокинутым брюхом вверх; три ножки нелепо торчали в воздухе; брюхо было во многих местах распорото, и виднелась соломенная требуха и железные внутренности этого бессмысленного существа. Возле, на солнышке, сидел большой серый кот, важный и аккуратный, со сладко прищуренными глазами. Старик напевал какую-то песню. Кот мурлыкал другую.

— Здравствуйте, — сказал я.

— А, здравствуйте, сударь! Вы что же? За куклой? Она уже тю — тю!

— Тю — тю? — повторил я машинально.

— Вот мой Василий Васильевич постарался, — сказал столяр, указывая на кота клещами. — Опрокинул ее и… вдрызг, сударь, в порошок, можно сказать…

Я дрожал от негодования. Старик завозился над животом дивана. Кот самодовольно зевнул и свернулся клубком, нежась на солнце.

— Негодяй! — крикнул я, наконец. — Негодяй, что — ж ты наделал!

Старик изумленно посмотрел на меня.

— Какое существо погубили! Убить вас мало за это, вместе с котом вашим.

— Да вы не беспокойтесь очень-то, сударь.

— Ведь я любил ее, любил ее, мерзавец! Еще минута, и я хватил бы его по башке каким-нибудь инструментом.

— Где осколки?

— В мусорную яму кинул: дребезги одни… не склеишь.

Лицо его было серьезно.

— Вы сами того не стоите, что эта жемчужина…

— Все может быть, сударь…

Элементы души

Вот что слышал я в один тихий вечер, безмолвно стоя над мягким болотом.

В ясном вечернем небе красиво сверкала лучистая звезда. С ее лучами тихо слетело на землю грациозное существо, нежно — голубое, эфирное, трепетное. Оно повисло на ветвях раскидистого дуба.

Галопом примчался усталый олень и едва не упал у подножия дуба. Бока его тяжело раздувались, пена текла по изящной морде, в глазах его горел ужас.

За рога откинутой назад головы ухватилась наездница, сияющая в своей наготе, с вихрем рыжих волос вокруг ужасного лица. Что за пара глаз горячих и торжествующих, что за горделивое дыхание и какая божественно — жестокая усмешка пурпуровых уст!

А из вспенившегося и забулькавшего болота поднялся до пояса зеленый полубог со спокойными как омут глазами. Полубог покосился на дикую наездницу и сказал с ленивой усмешкой дочери звезды:

— Эка непоседа! Все — то она суетится! Достойно ли это божественности нашего существа? Божественность заключается в безмятежном покое… Я всегда спокоен. Лежу и дремлю…

Иногда потянусь и зевну так сладко… Шуршат мои камыши, тихая жизнь зарождается, снует в моих водах… Всюду жизнь, но молчаливая. Приходили люди, — хлоп — хлоп! — напустили огня, дыму и вони, закрасили мою воду кровью моих уток… О, звери!.. А у меня на дне мягко, зелено, тепло и уютно. Удивляюсь, какой у меня запас усталости: отдыхаю, отдыхаю, — и вечно отдых мне сладок, а я никогда и не работал, никогда и не суетился.

— Вот видишь, — сказала с хохотом наездница, — а я никогда не отдыхала, и однако все мое тело просит движения, пляски, скачки, исступления, страсти!

И она вдруг крикнула страшно и звонко с таким призывом и такой ярой удалью, что эхо дрогнуло, откликаясь многократно, хищные звери подали голос, жвачные затрепетали…

— Ох, — поморщился сын болот, — что ты кричишь? Какой у тебя во всем дурной вкус… Нет, что хорошо в жизни, так это сон. Не полное забвение, а несокрушимый покой, — и он сладко, сладко потянулся. — Каждый вечер, — продолжал он, — я вижу над собою звезды. Я люблю их. Они горят в тихом небе и в моем болоте. Я сержусь на бекасов и лягушек, если они мутят болотное отражение моих небесных красавиц. Ведь это подаренные мне из симпатии портреты их. У нас много родственного. Мы — боги, мы — спокойны. Не правда ли, посланница звезды?

— Я не знаю, — прошептала та, — я родилась от звездного луча и чистого воздуха, я земная.

Как отражение звезд в твоем болоте. Я не знаю…

— Мм… Так ты не с неба?

— Но неба нет…

— Та — та — та! Так и ты не знаешь ничего про нравы звезд? Однако несомненно одно: они тихи, как и я.

— Кто знает? Быть — может, это необъятные миры из кипящего, взрывающего, воющего огня, может — быть, самый страшный земной хаос — тишина и мир перед бешенством звезд. Я не знаю… Луч, отец мой, родился, быть — может, среди чудовищных вихрей, пламенного смятения, но он мчался долго — долго холодной пустыней и все забыл. Я родилась от него и легкого пара земли: я ничего не знаю.

— Сомневаюсь, чтобы звезды безумствовали. Продолжаю считать их за милые, скромные, лучистые существа, которых обладаю очень похожими портретами… Может — быть, я ограничен. Но ограниченность — великая сила и большое достоинство. Слишком пытливый ум — явление болезненное, как и такая непоседливость, как у этой дикарки.

Женщина на олене захохотала.

— А! — крикнула она. — Как я хочу кого-нибудь мучить! Сжать кого — нибудь в объятьях так, чтобы кости захрустели, поцеловать так, чтобы выпить из него душу. Не знаю, куда деть себя. О, куда мне деть себя!.. Хочу умчаться, хочу кинуться в пропасть, хочу брызгаться, летя стремглав в пене водопада!

Она раскрыла свои белые объятья.

Все схватить и задушить!.. У меня судорога в каждом мускуле: вопли и стоны толпятся в груди моей… Любить и ненавидеть! Целовать и терзать!.. Тосковать, наслаждаться, страдать!.. Что вы можете понимать в этом, — ты, воздушная, и ты, водяной?..

— Ты просто — напросто истеричка! — сказал болотный бог. — У меня флегматический темперамент, божественный, ровный, прекрасно уравновешенный, а ты сангвинична до невозможности, вечно в нездоровом возбуждении.

— Зачем я? — зашептала звездная женщина, — К чему я? Мне грустно. Я ничего не знаю… Мои источники возвышенны и пламенны, я — дитя лучезарных миров… но они так далеки. Зачем они уронили меня сюда? Здесь тяжко. Мне нехорошо здесь. Я рвусь к свету, но у меня нет сил. Зачем это призрачное тело? Я не хочу жить.

— Ты меланхолична, — зевнув, сказал болотный бог, — ты тоже неуравновешенна. Только я счастлив.

— Поди ты! — сказала амазонка. — Лучше сгинуть, чем так валяться в иле! Ты-то бог? Ты — животное, большая лягушка. Холодный… Брр! Противный!

— А ты — жестокая, безжалостная, — сказала эфирная богиня, — грубая, ненасытная, кровожадная, сладострастная, низменная.

— А ты — пустая тень, бесплотная тоска, никому не нужный порыв в высь, никому, никому ненужный и тщетный. Ты — тень тени, ты — светящееся ничто.

— Да, мне тяжело с вами… Я из другого мира.

— А знаете, кумушки, говорят, мы втроем смахиваем на человеческую душу?

— Вздор! — крикнула наездница.

— Может — быть, — шепнула светящаяся сиротка.

— Но все это метафизика… И лучше всего пойти мне спать, — закончил болотный бог.

Ночь во Флоренции

Было уже два часа пополуночи, когда отзвонили последние звоны на колокольне монастыря Сан — Марко и окончилась рождественская ранняя месса.

В тесной келье приора по случаю великого праздника три большие серебряные лампады горели перед трагическим распятием, работы школы Донателло

И на обычно мрачном лице приора сегодня что-то светилось. Его толстые губы сложились в полуулыбку, в глазах вместо обычного лихорадочного и какого-то зловещего пламени можно было уловить выражение насмешливой ласки.

Приор, войдя в келью, широко и картинно перекрестился перед Христом и обернулся к двери.

В дверях остановился, как бы в нерешительности, мирянин, одетый в благопристойный черный костюм из тонкого Флорентийского сукна, в руках он держал черную шляпу. Глаза его были опущены и совсем скрыты длинными ресницами, лицо, красивое, хотя немолодое, было бледно и как бы смертельно утомлено.

Приор с минуту смотрел на мирянина не-то с насмешкой, не-то с презрительной жалостью.

Наконец, он заговорил, с явно притворным негодованием, — он был в праздничном настроении, сердиться серьезно ему и не хотелось, и казалось неуместным.

— Так ты не можешь радоваться, многогрешная мазилка.

Мирянин беспомощно и покорно развел руками, не поднимая глаз.

— Твое сердце не прыгает под удары рождественских колоколов? Для тебя не горит в небесах вифлеемская звезда? Ты не устремляешься всем помышлением к новорожденному свету?

— Преподобный отец, Спаситель родился полторы тысячи лет тому назад, но где спасение? Я вижу вокруг потоп греха, мерзости и муки, смерти и вражды. Преподобный отец, все, что рождается, осуждено на страдание, низости, борьбу и умирание. Ваши колокола не заглушают скорбного стона, которым полны мои уши. Простите, если я смею так говорить…

— Разве не говорил ты мне этого уже десятки раз, негодный пачкун?

— Свидетельство, что вы не разу не ответили мне, преподобный отец, — с живостью возразил мирянин.

— Я не ответил ему? Я не ответил ему? Да неужели ты думаешь, злосчастный Сандро, что твои вопросы новы и могут смутить христианскую мудрость? Неужели ты думаешь, что мне недостаточно было бы взять в монастырской библиотеке любой фолиант с творениями любого отца церкви, чтобы засыпать тебя золотыми

[страницы 57-61 пропущены]

изостлавшуюся у их ног и еще полную огней, похожую на потухающий костер. Темной громадой высилась Санта Мария дель Фиорэ, купол Брунелески исполинской круглой тенью рисовался на жарком фоне мигающих огней, на стройной кампанеле Джотто горели в честь Родившегося большие огни и такие же пламенели на башне Синьории.

— Вот что выстроили люди! — торжественно сказал старик. — Но это еще ничто в сравнении с тем, что они построят. Истинно говорю тебе, даже Немврод не смел мечтать о том, что шутя построят его дальние потомки. И, может быть, случайно рожденный человек, раздувший случайную искру мысли и жизни, продиктует стихиям свою светлую, разумную волю, Может быть, он победит тьму и страдания, и наступит мир в человеках, и в великий порядок небес внесется победоносный смысл.

Старик поднял руку к светилам, и продолжал:

— И там, и там, во многих и многих мирах, вероятно, идет святая борьба, и всюду страдают и трудятся.

— Но ведь это ужасно!

— Быть может, победят!

— Но кто оплатит страдания?

— А кому ты станешь жаловаться? И на кого? Случаю на случай? Впрочем, природа, хотя и бессмысленна, но не только богата, а и не так уж несправедлива, и если ты не хочешь принять ее случайный дар, — умри, она не вынуждает тебя жить!

[страница 63 пропущена]

когда из широко раскрытой двери пахнуло холодом, он поднял голову и сердито крикнул:

— Затворите же дверь, вы мне простудите его!

Сандро быстро затворил двери.

— Что вам нужно, мессере? — спросила женщина, повернув к нему голову, но не разгибая спины.

Сандро беспомощно оглянулся на спутника. Его не было.

— Я пришел… — забормотал художник, — я пришел… поклониться новорожденному.

И, подойдя к колыбели, он, нагнулся, и, разглядев крепкий кулачок, торчавший из-под тряпья, бережно и благоговейно поцеловал его.

Воскресение

I.

— Положим, я еще не оглох, как Бетховен, и не ослеп, как Гомер, но к этому близко, и я не знаю, мучили ли их такие невралгии? В сущности, я хуже, чем умер, потому что мертвые, наверно, не страдают, а я страдаю… Страдаю как морально, так и Физически, пан Дзюбецкий. Страдаю оттого, что распадается мое тело, и оттого, что распался мой дух, мой творческий дух. И еще оттого страдаю я, что на всем белом свете нет никого, кто бы меня знал… Забытый мертвец, пан Дзюбецкий, — вот, что я такое. А предо мною лежат скелеты моих, сгнивших еще раньше меня, детей, — моих надежд, пан Михаил.

— Ну, не надо все про печальное, — расскажите, лучше что-нибудь хорошенькое: у всякого человека было что-нибудь хорошенькое.

— Рассказывать? Зачем вам рассказывать? Чтобы развлечь вас? Вот вы ничего не читаете, а я читал не так давно драму, она мне очень напомнила меня и вас… Да. В этой драме есть золотой Наполеон. Такой человек… Он хотел добыть много — много золота, спящего в земле.

Хотел пустить его целой рекой в человеческие карманы. Думал, что это будет хорошо. А на самом деле только сам разорился. И еще, по дороге, убил свою любовь. Свое сердце принес в жертву идолу. Так мы всегда делаем. Все большие души. Но одних судьба награждает хоть славою и сознанием, что они что-то сделали для так-называемого человечества, а у других и этого нет. У меня, например. Так вот Боркман, герой той драмы, ходит как волк у себя в кабинете. Хорошо еще, что у него есть кабинет, а не конура, какую вы сдаете мне за семь рублей, пан Дзюбецкий. Потому что это же могила, любезный мой, а не комната… Так о чем это я… Боюсь, что у меня опять начнется невралгия. Это мой ад. Я умер — и это мой ад. За что только? Но об этом не приходится спрашивать. Разве на свете есть справедливость по сю или по ту сторону?.. Я, кажется, рассказывал вам о драме? Ага. Так вот, к Боркману приходит один писаришка, и они жалуются друг другу, а, говоря от сердца, им друг на друга вполне наплевать. Вот так и мы с вами. Очень вам интересна музыка! Очень вам интересно знать про мою оперу и про мои оратории и что я умираю без пианино, и про то, что у людей уши стали каменные! Вам совсем про другое интересно услышать. Вы все думаете, как бы вам выдать замуж Адель и свести концы с концами. Вы приходите ко мне, потому что у меня, все-таки есть чай.

— Это даже обидно, то, что вы говорите, если вы хотите знать, пан Игнат.

— Что уж нам с вами обижаться? Несомненно, что я умру здесь, в этом вашем склепе. Я постараюсь оставить вам несколько рублей на похороны. А что касается всех этих сокровищ… Да, сокровищ, пан Дзюбецкий: это сокровища, это клад, — вам нечего показывать гнилые зубы, потому что я хорошо знаю, что вы все это сожжете в печке… Вы сожжете в печке моего «Улисса», мое «Воскресение», мое «Завещание Предков Внукам», мои думки, мои мазурки. И я очень рад. Потому что, таким образом, от моих произведений все-таки кому-то будет теплее. Ха — ха — ха!.. Пани Адель погреет у огня свои ножки. Ведь у нее же всегда худые башмаки… Вот какой кашель! В настоящем гробу так не кашляют. Я писал свою Мазурку, опус 34, и тогда первый раз на бумагу хлынула кровь. Я оставил залитые ею строки, а потом дальше писал Мазурку. Это кровью писано, пан Дзюбецкий. Уж у меня и тогда не было инструмента. Так писал, играл на собственных нервах. Сожгите, сожгите все это. Я от времени до времени посылал так — называемым знатокам. У людей теперь каменные души.

Кто-то постучал в дверь:

— Папа, принесли телеграмму для Игнатия Яковлевича.

— Телеграмму? Телеграмму для меня? Что за смешные вещи рассказываете вы, пани Адель? У нас скоро будет светлый праздник, но на всем свете нет человека, который поздравил бы с ним Игнатия Лощинского. Но, впрочем, дайте сюда эту телеграмму… Ха — ха — ха: «Ковно. Музыкальное училище Зейдель». Да ведь это же семь лет тому назад, что я ушел оттуда. Это трогательно все-таки: Сара Эмануиловна послала телеграмму в консерваторию в Варшаву. Я действительно говорил ей, уезжая, будто буду работать в консерватории. Я говорил это в отчаянии; я и не был в Варшаве, Все-таки мои ноты чему-нибудь послужили. Вот, оказывается, там знали мой адрес, и телеграмма дошла.

— Эго телеграмма с оплаченным ответом.

— Да, она с оплаченным ответом. Теперь надо ее распечатать и прочитать. Вы смеетесь, что у меня так прыгают руки. Но я никогда не получал телеграмм. Глаза у меня слабы, а ваша лампа ни к чорту не годится. Что? Вы прочтете? Покорно благодарю. Нет, я прочту сам. «Дорогой маэстро»… Вот это уже совсем смешно. Я прочитал два слова, и слезы мне мешают. Это совсем смешно.

«Дорогой маэстро, краковское музыкальное общество выбрало для пасхального концерта вашу ораторию „Воскресение“, имевшуюся у нас в рукописи. Просим сообщить точный адрес. Необходимо присутствие. Деньги на дорогу телеграфируем».

Смертельно бледный Лощинский долго смотрел на телеграмму, в то время как ахали Адель и ее отец. Потом он откинулся на спинку своего дрянного мягкого кресла. Из его закрытых глаз по тощим щекам катились слезы.

— Вам нехорошо, Игнатий Яковлевич? — спросила Адель.

— Разве мне может быть теперь нехорошо?

II.

— Вот это я понимаю! Вы знаете, достоуважаемый пан Дзюбецкий, сколько они мне прислали денег? Они прислали мне триста рублей. Но с этим можно объехать вокруг света! И они пишут мне, что берлинское издательство Кусевицкоаго… Не кто-нибудь, а Кусевицкий, первый виртуоз на контрабасе и знаменитый дирижер, предлагает мне продать ему все мои творения. Это значит, что я теперь Крез. Это значит, что мы едем все в Краков. И вы, и Адель. Что? Возражения? Нет, теперь я сам кто-нибудь, и мои слова значат что-нибудь. Чтобы я допустил ваше отсутствие на первом концерте, где будет впервые исполняться мое творение? Одного я боюсь ужасно, как бы нам не опоздать. Надо ехать сегодня. Я хотел заказать себе платье, но я куплю готовое. Не надо, чтобы бросалась в глаза моя бедность. Подумают, что я хочу кого-то разжалобить… А говорят, что не бывает чудес! Это — чудо!

III.

В огромной зале оперного театра было совсем темно. Публики не было слышно. Она присмирела. Ей было страшно. На залитой огнями сцене стройная фигура дирижера царила над сотней музыкантов, но их не было видно. Казалось, что их не видно потому, что тут кто-то умирал. Кто-то, для всех страшно важный, нужный и дорогой. Может быть, это угасало солнце? Может быть, это оно замирало и вспыхивало как потухающая лампа, каждый раз конвульсивнее и слабее и, может быть, это холодеющий и пустеющий мир сдержанно рыдает, боясь громким плачем сократить роковые минуты? Или, может быть, это умирает Бог и покидает все живое, разумное и страдающее в жертву слепой, безжалостной машине? И все живое, разумное и страдающее — испуганное, трепещущее шепчет, ропщет, умоляет что-то неумолимое?

Дирижер поднял руку, как — будто сведенную судорогой, и оркестр замолк.

— Нет, Он не умер еще… Еще есть искорка жизни. Вот… Вот… Теперь уже конец, — говорит Лощинский. — Теперь Его будут хоронить. Вот это его друзья.

Да, это друзья. Какие они слабые, какие заброшенные; они идут, припадая, колеблющейся стопой. Они останавливаются иногда, заламывают руки. Иные закутывают себе голову, иные падают на землю. Потом опять идут. Сирые, убитые, отчаявшиеся, не только за него страдающие, но за себя, устрашенные перспективой беспомощности, безвыходными длинными путями, безнадежно стелющимися впереди.

А это кто же визгливо хохочет, кто это невыносимо, невыразимо наглый? Кто это сатанински свищет? Кто попирает, кто грубо кричит угрозы и вновь хохочет, бросает издевательства, пинает ногой, хлещет?

Это враги Его.

А это заваливают камнем гроб. Огромным камнем.

Лежит на нем камень тяжелый,

Чтоб встать из гроба он не мог.

Этот короткий железный марш, глухой и равнодушный: это воины, это власть. Она наложила печать. Она поставила стражу.

Музыка рисует, как выглядит гроб. Он строгий, серый, подавляюще массивный, непоколебимый, непроницаемый.

Теперь льется река жизни. Какая странная мелодия! Она пошла, она тускла. И в то же время она хватает за сердце. Вот так проходят дни нашей жизни. Это все пропущено. Это все мертво. Это все страшно, страшно ненужно.

И вот теперь-то сознали, что значит Его смерть. Сколько времени прошло? Должно быть, очень долго. Теперь вдруг, может быть, в какую-нибудь годовщину остро почувствовали, что умер, умер!

Это у Его гроба какая-то титанка, какая-то большая прекрасная женщина с растрепанными волосами, в изодранной одежде. Она царапает окровавленными ногтями камень, она бьется об него лицом. Она кричит пронзительно, в чудовищном, сверхживотном горе. Это страшно. Стало еще страшнее: ее схватили тяжелые руки, ее отрывают, волочат, хохочут, топчут. Последние издевательства, последние поругания. Это невыносимо. В зале кое — где движение. Слышны всхлипывания. Какой-то истерический голос кричит: «Не могу я больше, не могу!» Сердито шикают, хотят слушать, не хотят проронить звука.

И вдруг глухой гром, родившийся в глубинах неба или на черном дне тартара, растущий, приближающийся, все колеблющий. Словно в самом деле землетрясение грозит разрушить театр. И удар, оглушающий, рассекающий, от которого ярко становится в глазах, который все сокрушил, пронзил, и на пороге гроба — вот Он — весь сиянье: Гроза и Радость!

— И все. Больше ничего. Воскрес. Чего же еще? Там уж другое дело, — бормочет Лощинский.

В зале светло. Все еще тихо. Какие-то шорохи пошли, поползли. Что-то натянутое, словно не знают, что же делать.

Дирижер оборачивается к публике:

— Уважаемая публика, нам не только досталось на долю высокое счастье открыть исполненный нами, шедевр, но еще, как я узнал, мы имеем удачу видеть среди нас гениального его автора. Игнатий Лощинский успел приехать к началу оратории и находится в зале.

Музыканты поднялись как один человек. Раздались звуки туша. Тогда затрещали, словно обильно посыпавшись откуда-то, неистовые аплодисменты. Что-то кричали, топали, махали: все обратились лицом к ложе Лощинского, а он, похожий на скелет в неуклюжем сюртуке, желтый, с сивыми волосами, беспомощный, согнувшись и опершись руками на барьер, стоял и смотрел перед собою залитым слезами взором.

Он почувствовал, что кто-то дергает его, и, наскоро обернувшись, увидел Адель, которая стояла на коленях и судорожно обнимала его ноги. И опять медленно и как — будто равнодушно он перевел глаза на бесновавшуюся от восторга публику и прошептал:

— Ой, что же это такое? Разве это можно пережить?

IV.

Через три дня он умирал. Вытянутый, чудовищно худой, с часто выбегавшей струйкой крови на губах. При нем были Адель и доктор. Доктор сначала не хотел пускать цветы в его комнату, а их было много. Какое-то безумие цветов. Лощинский сказал: «Разве мне может что-нибудь быть вредным? Нет, доктор, ничего. Я и умереть не могу. Не могу больше умереть, уверяю вас. Теперь уж пустяки — то, что здесь лежит. Теперь уж я там, уж я везде. Вот только есть еще немного музыки хорошей музыки во мне. Такой, какую я писал совсем молодым. Весенней. Это понятно: ведь я только опять начал жить. Мне хотелось бы записать это, но и это не пропадет. В мире ничто не пропадает. И это не философия. Я вижу это яснее, чем вас и Адель. А вы не плачьте, Адель: вы теперь будете богатой. Смотрите, помогайте же молодым артистам. У них так много горя бывает. Ну, это нужно им, конечно. Только об этом позаботится судьба, а вы позаботьтесь, чтобы им было немножко побольше радости. Ведь и это же им нужно, ей — Богу».

Вавилонская палочка

Комедия в 1 действии

ЛИЦА:

Порфирий Супермедикус — знаменитый врач.

Его ученики: Лумен, Меркурий, Фидус

Лаура — его дочь.

Люди сеньора Подеста.

Действие происходит на заре Возрождения в Северной Италии.

Декорация представляет сад за домом Порфирия. Грядки с травами, плодовые деревья. Справа — дом; видна дверь с двумя ломбардскими колонками, опирающимися на изображения аспида и василиска; над дверью арабские письмена. Слева забор с калиткой, ведущей в переулок. Глубь сцены занята разросшимися деревьями. Недалеко от входа в дом густолиственный старый каштан, под тенью которого стоит венецианское кресло, обложенное подушками с ковриком у ног. При поднятии занавеса Порфирий сидит на этом кресле, опираясь на костыль с причудливой костяной ручкой. Это глубокий старик, сгорбленный, желтоволосый, со слезящимися глазами и длинной, тоже желтеющей, уже седой бородой, падающей на грудь. На голове его черная бархатная шапочка с наушниками, одет он в длинную, ниже колен, широкую темно — синюю одежду, с рукавами до локтей, падающими с них длинными концами. Его худые руки охвачены другими узкими рукавами гранатового цвета. Вокруг шеи и рук белые полотняные отвороты. Тощие кривые пальцы, почерневшие от химической работы, унизаны тяжелыми перстнями с печатями. Тонкие ноги в чулках обуты в меховые туфли. На груди цепь из щитков мелких черепах, соединенных золотыми колечками. В движениях видна уже дряхлость. Но время — от — времени прорывается почти юношеская живость, пересекаемая однако жестами боли и немощи.

Опершись на ствол дерева, стоит Фидус. Это — Очень небольшого роста худой юноша, напоминающий хищную птицу. Желт, узколоб, горбонос, одарен кадыком. Из — под неряшливой шапки висит клок рыжих волос. Одежда темно — коричневого цвета грязна, колет открывает на груди и руках грубое пожелтевшее белье. Колени протерты. Движения его резки и угловаты. Говорит скрипуче, с трудом выбирая слова. В глазах странный огонек. Иногда, волнуясь, он заикается и хватается за горло. Его длинные пальцы часто дрожат.

Меркурий сидит на скамеечке. Он высок, смугл, улыбка показывает молочно — белые зубы меж черной бородой и усами. На нем щегольской бархатный берет. Черные волосы бахромой пущены на выпуклый лоб. Глаза темно-карие, насмешливые. Затянут в малиновый колет с широкими складчатыми рукавами, схваченными у кистей рук в щегольские годешосы голубого цвета. Руки довольно нежны, на пальцах перстни с рубином и камеей. На золоченом поясе бархатная сумочка.

Порфирий (Говорит складно и свободно, хотя в голосе слышится старческое дребезжание). Тивурций Варсавиензис рекомендует желчь лося, рода оленей, живущих в Сиберии… Но не так важен состав, как самая варка декокта. Не говоря о крайней тщательности при выборе дня и часа, для чего лучше посоветоваться со светилами, нужна огромная бдительность. Основа рецепта декокта идет от св. Иеронима и лишь слегка изменена в согласии с сарацинскими данными, почерпнутыми, вероятно, в исчезнувших ныне творениях Аристотеля. Но, как известно, именно против всего, чем св. Иероним изустным преданием одарил нашу великую науку, ополчается демон Кокодриллокефал, один из упорнейших и прилежнейших слуг Вельзевула. Стоит лишь опустить любую формулу, молитву, условленный жест, как Кокодриллокефал лишает декокт всякой силы, хотя с виду все остается как — будто неизменным. Так, однажды, сварив великолепный декокт Иеронима, я вдруг убедился, что он не вызывает никакого иного действия, кроме сильнейшего поноса. Долго я ломал голову… Пересматривал все 36 элементов его и всю процедуру. Я чувствовал, что тут замешан Кокодриллокефал, и молился св. Иерониму, дабы он вразумил меня относительно моего упущения. И святой пришел мне на помощь… Оказалось, что я варил декокт в кожаном поясе, меж тем как сказано: «Не употребляй в составе и процедуре ничего животного, кроме предуказанного». Демон сразу заметил пояс, поддерживающий мои панталоны, и истолковал его как употребление животного в процедуре. Его аргумент, очевидно, показался сильным и ангелам, охранявшим час, место и формулу: отсюда — понос.

Меркурий. Но по исправлении ошибки новый декокт опять исцелял все кашли?

Порфирий. Часто. Я не говорю всегда. Ибо исцеление зависит от тысячи причин, из коих не все исследованы. Самый кашель может происходить вследствие проникновения в тело паров: тело сыреет, и, судорожно сжимаясь, грудь стремится выдавить воду из пор плоти. Но бывает и так, что внутренний огонь пылает настолько, что заставляет обращаться в пар соки тела, каковые ищут исхода при посредстве кашля. Часто посторонний предмет застревает в дыхательном канале или попадает туда мошка, иногда даже незримая глазу, но щекочущая горло. Место мошки может занять порой какой-нибудь эльфоподобный маленький дух, прокравшийся, например, при зевоте во время молитвы или вообще проникший в разинутый и не перекрещенный вовремя рот. Декокт помогает во всех этих случаях. Но бывают осложнения. Бывает так, что святой патрон данного лица или его ангел — хранитель, рассердившись на субъекта, наказуют его приступами кашля. И здесь декокт стремится умерить кашель, но тогда святой патрон или святой ангел обращаются на небеса к блаженному Иерониму и говорят: «Отче благий, вот твоя микстура исцеляет недостойного, мною наказанного». И святой целитель говорит: «Да не будет!» Тут больного начинает мучить кашель пуще прежнего, и декокт обращается ему даже во вред. Quantum majus, — если прогневана святейшая Мадонна или кто-либо из высших небожителей. А так как редко случается, чтобы смертный не оказывался предметом гнева кого-либо из многочисленного хора присноблаженных, то ты понимаешь, насколько ограниченной оказывается восхитительная и непреодолимая целебная сила чудного сего декокта… Фидус, мне кажется, ты совершенно невнимателен…

Фидус. Я?.. Я слушаю…

Порфирий. Ты считаешь ворон! Ты дуешься на Лумена за то, что я люблю его, но я люблю его за знания, а знания даются вниманием и молитвой. Ты же останешься олухом, ибо уши твои — корридоры в пустой зал и в них вечный сквозняк.

Фидус. Что же мне слушать эти мелочи?

Порфирий. Мелочи? Меркурий, он называет это мелочами!

Меркурий. Не сердись, магистер, не волнуй себя; ты знаешь, как тонки стенки твоего желчного пузыря: приведя в волнение его содержимое, ты рискуешь вызвать прорыв и разлитие холерии по жилам, не говоря о том, что от сердящегося даже справедливо ангел отвращает покров свой, так что и справедливый гнев может перейти в греховный… Дети Ириды, многочадной супруги Асмодее, реют вокруг нас… Да хранит нас мадонна и святая Пациенция!

Порфирий. С удовольствием слушаю тебя, мой Меркурий… Ты говоришь как мудрец. Но, видишь ли, для многоученого доктора Фидуса декокт св. Иеронима от всякого кашля — мелочь. Есть отчего рассердиться! Попробовал бы ты сказать это Кокодриллокефалу, олух, — демону, которому сей декокт не дает ни минуты покоя, — он бы разъяснил тебе, какая это мелочь!.. И если завтра кашель станет душить тебя и красные глаза твои полезут на лоб, жилы надуются как веревки, грудь готова будет разорваться и в горле заклокочет пена с кровью и желчью, — тогда ты поговоришь о мелочи, завещанной святым отшельником и исправленной четырьмя арабскими мудрецами, в том числе самим Авиценной!.. Несчастный!.. Тогда ты станешь умолять меня дать тебе полкапли этой мелочи.

Фидус. Нет, магистер.

Порфирий. А что же? Ты умрешь как собака, захлебнувшись собственной мокротой?

Фидус. Нет, магистер.

Порфирий. Нет, нет… Бессловесное полуживотное!

Фидус. Я выпил бы твоей панацеи.

Порфирий (внезапно успокаиваясь и улыбаясь). А, хитрец, ты выпил бы моей панацеи! Но разве ты не знаешь, что ее надо принимать с постом и молитвой, во святой вере, и что малейшее сомнение губит ее эффект?

Фидус. Это-то я знаю. Я знаю также ее несложный состав… Я вытвердил все формулы, еврейские и арабские, которые надо произносить, собирая травы и дистиллируя элексиры… Я знаю также, что… что великий Супермедикус исцелил панацеей паралич торговца красным деревом, бессонницу сборщика соляной подати, подергивание руки у жены бочара Пепе… Ах, я знаю это… Но чего-то я не знаю еще… Да… или, вернее, я еще что-то знаю!.. Знаю, что мне никогда не сделать элексира панацеи… Никогда!

Порфирий. Конечно, потому что ты маловер.

Фидус. Не сварить мне его, хотя бы вера моя была широка как Средиземное море и высока как Альпы.

Порфирий (улыбаяс). Почему же? (подмигивает Меркурию).

Фидус (побледнев). А, ты делаешь знак етому франту! Ему-то ты рассказал все!

Порфирий (несколько нахмурившис). Что ты имеешь в виду?

Фидус. Ты хочешь знать?

Порфирий. Да, хочу, глупый человек.

Фидус. Хочешь?

Порфирий. Говори же, двуногий осел.

Фидус. Сказать?

Порфирий. Не истощай моего терпения!..

Фидус. Ты думаешь, что я глуп и ничего не понимаю…

Порфирий. Ты глуп, это так же несомненно, как неподвижность земли.

Фидус. Ты воображаешь, что я упьюсь твоими формулами, на которых я сломал себе язык?

Порфирий. Почтение к словам мудрых, квакающая жаба!

Фидус. Что я буду таскаться по ночам, указанным звездами, и, согнувшись крючком, искать травок, листиков и корешков?

Порфирий. К чему ты ведешь свою собачью речь, свиной огрызок?

Фидус. Нет, все это второстепенно… Есть что-то другое, дорогой магистер… Обманщик!

Порфирий (Взбешенный). Подойди сюда, сын ежа и вонючки, чтобы я тебя ударил костылем.

(Меркурий улыбается все время, не сходя с места).

Фидус (в страшном волнении). Га! Ты скрываешь от меня суть. Но я узнал, подсмотрел, подслушал, ибо, воистину, я хочу знать, хочу мочь!

Порфирий. Молчи!.. Закрой богомерзкую яму уст!

Фидус. Покажи мне палочку!

Порфирий (трясясь от гнева, поднимается со стула). Что? Ка… какую?

Фидус. Палочку! Вавилонскую палочку, которой ты мешаешь все твои варева и твою панацею!.. Ибо сила в палочке, истина, добро, здоровье, красота, счастье, — все в палочке, в вавилонской палочке!.. Покажи мне ее… ты ее показал Лумену, ты показал ее Меркурию… Я хочу видеть палочку!

Порфирий (садясь опять на стул а обращаясь к Меркурию). Ты слышишь?!

(Меркурий пожимает плечами).

Ты не увидишь палочки до конца дней твоих, как собственных длинных ушей, последняя из обезьян, ибо палочка — венец и награда и не дается дуракам.

Фидус. Да?

Порфирий. Довольно! Молчать!

Фидус. Она не дается дуракам? Хорошо… Что — ж? Хорошо… Я — дурак. Я молчу.

(Грызет ногти, дрожит).

(Из дверей дома выбегает Лаура, светлокосая девушка флорентийского типа, одетая в грациозное белое платье).

Лаура, Отец, Лумен вернулся! Чуть не весь город вышел ему навстречу, потому что пизанцы провожают его с музыкой: он исцелил у них немую дочь синьора Гамбакорта. Он исцелил ее твоею панацеей. Пизанцы хотят видеть тебя, они кричат: «Хотим видеть мудрейшего учителя мудрого ученика!»

Порфирий (поднимаясь с кресла). Вот это радость! О, я бегу, как мальчик… Не надо поддержки… Я готов отбросить и костыль… Он исцелил немую? Это достойно меня!.. Дочь самого Гамбакорты? Отлично… Я иду навстречу благородным пизанцам.

(Уходит с Меркурием. Его дочь хочет следоеать за ним, но Фидус преграждает ей дорогу).

Фидус. Девушка, отчего ты никогда не смотришь на меня?

Лаура (гордо пожимая плечами). Что — ж на тебе нарисовано?

Фидус. А на Лумене?

Лаура. Он сам лучше всякой картины.

Фидус. Га! Ты влюблена в него, Лаура? Ты вожделеешь к нему?

Лаура. Молчи! Не оскорбляй девушку, гад!

Фидус. И он льнет к тебе. Но ты знаешь почему? Быть может, ты воображаешь, что это ты нужна ему? Нет, ты нисколько не нужна ему… Он знает про вавилонскую палочку, которая припрятана в вашем доме и которой магистер мешает эссенции. Он знает ее волшебную силу, заключенную в ней еще пророком и чародеем Даниилом… О! Да, да! Я ведь знаю, я отлично слыхал все. У меня длинные уши, но зато они хорошо слышат.

Лаура. Пусти меня… Ты бредишь.

(Хочет пройти, гордо подняв хорошенькую голову и презрительно наморщив нос.

Фидус загораживает ей дорогу снова).

Фидус. Твой муж. получит палочку, вот почему Лумен льнет к тебе. Да, да, я слышал, — он говорил Меркурию со смехом: «Заполучить бы только палочку, а жену можно всегда запирать дома». Лумен — развратник, ему нужны девки со всего города. Хороший будет муж у тебя, нечего сказать!

Лаура. Все-то ты врешь и врешь глупо, не похоже на правду: Лумен живет как монах, а на меня молится как на мадонну.

Фидус (упрямо). Он хочет палочку, в ней истина и сила. Ради палочки все можно… Можно жить монахом… Можно не есть, не пить, не спать… Можно стать святым… Можно стать чортом, оклеветать, обворовать, убить… Потому что в палочке сила и истина, это знает и магистер… Без палочки все остальное не действует, а палочка действует и одна… Палочка…

Лаура. Прочь, ты мне надоел смертельно.

Фидус. А! Если бы хорошенький Лумен мог украсть палочку, он ушел бы из дому, даже не взглянув на тебя.

Лаура. Гном! Если бы Лумен хотел похитить палочку, — он давно бы мог это сделать.

Фидус. Ха — ха — ха! Он не знает, где она, — вот беда его.

Лаура. Он знает.

Фидус. Нет, нет… Он не подозревает… Лаура. Я двадцать раз давала ее ему по ночам, потому что отец прячет ее у меня. Вот тебе! Когда Лумен приходит ночью к моему окну и мы говорим с ним так задушевно, так тихо, так сладко, — он спрашивает иной раз у меня: «Дай мне палочку, я еще раз попробую прочесть эти письмена при свете нашей подруги — луны».

Фидус. О, хитрый вор!

Лаура. Если бы он был вор, — что стоило бы ему взять ее? Я при нем укладывала ее назад в мою шкатулку. Но она и так будет принадлежать ему, потому что я буду его женой, и это для него в миллион раз важнее, чем стать царем всего Вавилона.

Фидус (задумчиво). Что же, он прочитал письмена?

Лаура. Их никто не может прочесть, даже отец.

Фидус. Он спишет их, а в них-то и есть самая сила.

Лаура. Их нельзя ни запомнить, ни списать, они — как сумасбродное кружево.

Фидус. Почему же отец стал прятать у тебя палочку? Вот я и поймал тебя! Ты все лжешь! Отчего бы палочке быть у тебя?

Лаура. Отец прятал ее в тысяче мест, но ему приснился доктор Рожер, который подарил ему палочку, и указал на мою шкатулку как на самое безопасное место. Она у меня. Это все равно, как если бы она уже была у Лумена. Попроси он, — я бы отдала ему ее совсем. Видишь? (Надменно). Что ты понимаешь в любви! Молчишь? Пристыжен?

(Величественно проходит мимо нею налево. В то время как она почти подошла к калитке, последняя тихо открывается и на пороге показывается Лумен. Он белокур, волосы двумя волнами падают ему на плечи. Он похож на Рафаэля. На нем красивый колет с черными цветами по синему фону, его ноги стройны; на плечах плащ, на голове шляпа с шарфом, кониц которого падает на плечо, в руках длинная палка, через плечо кожаный мешок. Его желтые сапоги запылены. Увидя его, Фидус юркнул в дверь дома).

Лаура. Лумен!

Лумен (вяло). Я…

Лаура. Ты устал?

Лумен. Смертельно.

Лаура. Где?

Лумен (махнув рукой). Там…

(Подходит к авансцене и садится на кресло Порфирия. Сбрасывает мешок, плащ и шапку, бросает палку).

Лаура (На коленях около него). Поцелуй же меня.

Лумен (Целуя ее). Я устал, ненаглядная.

Лаура. Ты исцелил дочь Гамбакорты? (Он вяло кивает головой). Может быть, ты влюбился в нее? (Он тускло улыбается и гладит волосы Лауры). Нет?

Лумен (Нежно). Одну тебя, всегда!

Лаура (Целуя его руку). Милый… Всегда? Одну? Отчего же невесел?

Лумен. Отдохну — повеселею… Мысли бьются в моей голове… Чувства в сердце. Я так много узнал, обдумал, моя Лаура. Печалиться ли мне? Отчего мне как — будто тоскливо? Отчего мне почти страшно как — будто, моя дорогая? Разве догадка не осветила как молния мою голову? Разве эту молнию я не сумею остановить на моем небе, превратить в ласковое солнце на счастье себе и людям?.. И старому учителю тоже, уверяю тебя Лаура.

Лаура. О чем ты?

Лумен. Тс! Ты не поймешь этого, но учитель поймет, — он мудр.

Лаура. Что-то переменилось?!

Лумен. Что-то? Все, все! Сперва я испугался своей решимости… Самой мысли уже боялся, словно забеременел яйцом василиска. Тем более — дела, но сделал. И тогда страх мой ослепил меня на мгновение… На мгновение я почувствовал себя во тьме. И тут новый свет уже вечный. Тогда я опьянел от радости. Но теперь я устал. Однако радость бьется во всех моих жилах и скоро осилит усталость. Бьется и сомнение… Не в истине, но в учителе: в силе его духа.

Лаура. Но меня-то ты любишь?

Лумен. Больше жизни… Вас двух я люблю больше жизни, двух сверхчеловечески прекрасных дев, и я буду вашим мужем.

Лаура (Вскочив). Двух дев?

Лумен. Тебя и истину.

Лаура (Успокаиваясь). А, ну с нею я еще готова делить тебя, Лумен. Однако меня ты должен любит немножко больше.

Лумен улыбается, целует ее в лоб, молчит.

(За сценой крики пение, музыка).

Лаура. Бежим туда!

Лумен. О, нет! Они надоели мне. Иди ты, помоги отцу вернуться. С ним ли Меркурий?

Лаура. Я думаю… Но мне хочется видеть пизанцев, которые провожали тебя (Набрасывает вуаль на юлову). Пойду… Еще поцелую тебя!.. (Целует его). У тебя горит лоб?.. Не заболей, милый… Это противная истина воспламенила тебя так своими ласками. Я освежу твой лоб (Машет над ним концами своего покрывала). Вот так! Так… Иду, прощай… Все-таки ты — странный сегодня (уходит).

(Справа входит Фидус, крадущимися медленными шагами подходит к Лумену и кладет ему руку на плечо).

Фидус. Лумен!

Лумен. А, друг Фидус… Здорово!.. Фидус (Сдерживая какую-то радость). Лумен, только мудрые могут овладеть истиной?

Лумен. Конечно.

Фидус. Ну, апостол Павел был иного мнения и говорил, что истина достанется юродивым или что-то в этом роде.

Лумен. Это сказано об истине сердца.

Фидус. Разве истин много?

Лумен. Их две: истина разума и истина сердца.

Фидус. Есть третья сестра, гораздо прекраснейшая.

Лумен. Какая же?

Фидус. Истина — мощь. Мочь значит знать. Самый сильный волшебник обладает этой истиной, и не благодаря знанию только, и не благодаря добродетели… но благодаря талисманам, не так ли?

Лумен. Я не думаю этого.

Фидус. Ты лжешь, Лумен! Ты исцелил немую принцессу не знанием, а панацеей (Лумен улыбается).

Фидус. Может ли истина — мощь стать уделом малоумного?

Лумен. В мощи нет еще истины.

Фидус. Она вся в ней! Кто может, — тот прав, кто не может, — тот ничто. Она вся в мощи! И когда мощь принадлежит глупцу, он мудрее мудрейших. Давид победил Голиафа. Это потому, что у него была праща, разившая издали. Вы — Голиафы ума, а я — тщедушный Давид. Попробуйте сражаться без пращи. ибо пращу вашу Бог отдал неразумному. Раскуси-ка эту загадку. Прощай.

(Хитро и зло улыбаясь, уходит. Лумен равнодушно пожимает плечами и вновь погружается в задумчивость. Из дома выходит Меркурий).

Лумен (Встает и быстро идет к нему с протянутой рукой). Друг Меркурий! О, как я рад, что вижу тебя, прежде учителя! Мне так много надо рассказать тебе.

Меркурий (Улыбаясь). Да, ты хочешь похвастать твоими чудесами. Ты хочешь лишний раз во всех подробностях рассказать, как ты исцелил прекрасную Джулию Гамбакорта, онемевшую два года тому назад. Отчаяние отца, недоумение величайших врачей. Твой триумф.

Лумен. Ах, если бы ты знал, что кроется. подо всем этим! У меня кружится голова, когда я вновь думаю об этом. Что я испытал, что я узнал!.. Умоляю тебя, выслушай меня. Сотри с лица твою вечную улыбку: верь, — то, что я поведаю тебе, есть нечто торжественное и почти страшное.

Меркурий. Садись (Показывает ему на кресло, сам садится на свою скамью). Я слушаю.

Лумен (Садясь). С самого начала — первое и уже страшное признание. Когда я наблюдал применение панацеи учителем, я обратил внимание на крайнюю настойчивость, с какой он требовал абсолютной веры в ее силу, как божественную. Ты помнишь, во всех неудачах, — а их было немало, — учитель неизменно ссылался на маловерие пациентов. И ты отчетливо вспоминаешь, вероятно, процедуру внушения веры. Старец готовится к ней долгим постом и усердной молитвой. Он преображается, когда приступает к пациенту. Он выпрямляется, молодеет, глаза наполняются огнем, его походка приобретает царственную важность, голос звучит глубоко и властно: весь он — воплощение веры в себя, и когда он трижды говорит: «Верь. Веришь ли?» — коленопреклоненный больной дрожит от волнения.

Меркурий. Я хорошо знаю все это.

Лумен. Но ты знаешь также, что самому магистру внушает его веру в панацею не столько подбор специй и священные заклинания, сколько изумительная палочка, обладающая таинственной силой сохранять жидкости от влияния злых духов? (Меркурий, слегка улыбаясь, кивает головой). Слушай же! (Хватает его за руку и наклоняется к нему). Слушай: я усомнился! (Смотрит на него широко раскрытыми глазами. Меркурий улыбается). Моя голова горела. Я думал напряженно: что если палочка тут совершенно не при чем? Что если тут не при чем и самые специи? Вся панацее?!. Чудовищная, но гениальная мысль! (Меркурий улыбается).

Лумен. Но дерзость моя пошла дальше, поддерживаемая рукою Господа, разумеется. Я вспомнил святых апостолов, исцелявших рукоположением. И вот в одну ночь… Когда я весь полон был самых чудных чувств, когда я вернулся со счастливого свидания и слушал ропот ручья там, у Каменного Деда, который, весь освещенный луною, склонил над моей головой свою задумчивую гранитную массу… в эту ночь, глядя на бледные звезды и полную луну, трепеща до слез от полноты бытия, я, как часто со мной бывает, вернулся мыслью к борьбе человека с недугами. И вдруг каким-то чудесным способом, каким-то внезапным откровением я понял все! Яркая мысль как бы пронзила всю мою душу: дух, дух, дух исцеляет! Да… Все болезни суть слабости души, — душа сильная может пробудить уснувшие силы больной души, и тогда вновь проникаются жизнью и члены тела… Да, это так! Я почувствовал, словно рука моя коснулась истины. Я видел, что Христос и святые улыбаются мне в бледном небе меж звездами и шепчут под мелодию вод великие целители — чудотворцы: «Так, это так». Ах, как я был невыразимо счастлив! Я обнимал Истину, я ласкал ее священную грудь, целовал ее высокое чело, гляделся в мудрые очи ее! Я шептал: «Ты моя!» Она протягивала мне пьянящий кубок славы, неувядаемый венец бессмертия был в ее другой руке. Она склонилась передо мною, как перед победителем своим, эта богиня, эта амазонка, отдающаяся лишь победителям. Дух, исцеляя дух, вылечивает тело! Как просто, но как гениально! Это переворачивает мир. И когда я вспомнил о вавилонской палочке и снадобьях, и формулах, — я улыбнулся с горделивой жалостью.

Меркурий. Ты был счастлив. Но дальше?

Лумен. Дальше?.. Самое дерзкое… Безумно мудрое… Ты знаешь, я, конечно, свято исполнил все духовное в самоподготовке и во внушении веры, ибо здесь учитель велик, — он инстинктом предугадал, хотя и в тумане, ныне открытую много, Луменом, истину. Но вместо панацеи я дал Джулии Гамбакорта… Ужаснись, обрадуйся, изумляйся, теряя рассудок… Простую воду! Да, да, да! И она исцелилась!.. (Вскакивает и лихорадочно ходит взад и вперед. Меркурий улыбается). Когда я, изнуренный постом, но весь движимый моею верой, чувствуя себя прямым языком пламени, пошел к ней на площадь перед собором, — толпа ахала, иные склонялись: «Да благословит тебя мадонна и святой Лука!» — кричали мне. Она стояла на коленях на ковре. По углам были зажжены четыре огромные свечи. Епископ, ее дядя, поднял крест, все опустились на колени и запели: «Nune sumus testimones miraculi, nune adimonstratur omnipotentia domini!» Я положил руку на ее мягкие волосы, поднял к себе смущенное и прекрасное лицо девушки и сказал ей: «Crede, virgo, an credis?» И второй раз. И третий. За нее отвечала плачущая: мать «Credo, domine, adveni incredenziae meae!» И каждый раз я в самые очи ее вливал веру мою. И потом бестрепетной рукой я дал ей… не панацею, нет, а воду, которую вылил в чашу из фиала! Дева выпила и смотрела на меня с благоговением. Я сказал «Да развяжется язык твой. Хвали Бога, исцелившего тебя. Девушка, говорю тебе: ты можешь глаголать и воспевать. Пой же во славу Господню!» Она сделала страшное усилие, покачнулась. Мне подумалось вдруг, что она умрет сейчас… И вот в тишине, — ибо словно пустыней стала Пиза, — прозвенел слабый, слабый голосок, певший: «Те Deum laudamus». А дальше нечего рассказывать. Взрыв общего восторга и благодарности небу… Но это была вода, Меркурий, вода!.. Исцелил ее язык, дух мой, а не панацее Супермедикуса!

Меркурий. Друг мой, я давно не верю в панацею.

Лумен. Ты?.. Но ты никогда не говорил об этом.

Меркурий. К чему? Она исцеляет многих.

Лумен. Но это дух исцеляет.

Меркурий. Вера… Всякий ли дух может верить, не опираясь на вавилонскую палочку?

Лумен. Всякий прозревший.

Меркурий. Боюсь, не скоро еще все слепые прозреют и немые заговорят.

Лумен. Сегодня же поделюсь с учителем великим открытием.

Меркурий. Да удержит тебя от того хоть простое человеколюбие. Ты убьешь его.

Лумен. Неужели он так держится за шелуху, когда я даю ему алмазное зерно?

Меркурий. Во что хочешь ты превратить его жизнь? Его науку? Его подвиг?

Лумен. Но истина…

Меркурий. Что есть истина?

Лумен. Вопрос Пилата.

Меркурий. Оставшийся без ответа.

Лумен. Дух есть истина.

Меркурий. Кто это знает?

Лумен. Я!

Меркурий. Не делай из своей истины меча для несогласных с тобой.

Лумен. Что же, преклоняться мне перед вавилонской палочкой?

Меркурий. Оставь ее тому, чьей жизни она опора. Жди: ты молод, он очень стар.

Лумен. Он мудр и поймет меня.

Меркурий. Знаешь ли ты историю палочки? Нет? Так слушай же, ибо у магистра нет тайн от меня. Эта палочка принадлежала голландцу Рожеру Ван-дер — Гиифту. Тайком говорили о ней медики как о талисмане, объяснившем чудесный успех лечений Рожера. Тогда Порфирий поклялся добыть палочку всякой ценой. Он был довольно богат. Он предлагал Рожеру золото, коней, одежды и камни, готов был продать свой дом, все заложить, всю работу свою отдать на годы вперед на откуп евреем. Он бредил палочкой. Рыжий иностранец, — я еще помню его: он был тучен с висящим подбородком, жадными и мутными глазами, — рыжий голландец улыбался и говорил: «Этого еще недостаточно». В одно утро он, наконец, открыл свое ужасное условие. Сластолюбец требовал к себе жену Порфирия, красавицу Анну, мать твоей Лауры. Чудовище сказало при этом: «Она должна быть вся моя… и я предупреждаю тебя, что любовь моя жестока!» Сперва Порфирий, конечно, возмутился. Он ответил магу презрительным взглядом и на некоторое время перестал думать о палочке. Но потом страстная мечта о ней превозмогла. Порфирий мучительно колебался. Наконец, он решился все рассказать жене. Сначала он сдерживался, потом стал умолять ее, валялся в ногах, потом стал с ней груб, начались жалобы на женское себялюбие и на собственное свое полное одиночество. Жизнь бедной женщины превратилась в ад. Порфирий бледнел, худел, по ночам он бредил все той же палочкой. Тогда святая женщина пошла к Рожеру… Семь суток Порфирий бродил по улицам как тень непогребенного, под утро седьмой ночи он нашел Анну, обнаженную, окровавленную, с сумасшедшим ужасом в глазах у двери своего дома. Вавилонская палочка была в ее руках. Она осталась у Порфирия. Но Анна, не проронив ни слова о том, что видела и пережила у изверга, исчезнувшего куда-то бесследно с деньгами Порфирия, умерла через четыре дня… Теперь ты хочешь доказать, что палочка — простой кусочек бронзы? (Лумен молчит, задумавшись). Таи же свои сомнения, свое неверие.

Лумен. О, сколько преступлений совершается ради истины и мощи!.. И как часто вместо истины обнимают красивого беса — иллюзию.

Меркурий. Не часто, а всегда.

Лумен. Что ты говоришь?!

Меркурий. Друг мой, я полагаю, что истина не для людей, если только вообще она существует, и не есть простой flatus vocis, имя для вещи иллюзорной. Все наши истины лишь временно — благие обманы, нужные жизни. Когда они перестают быть нужными ей, дряхлеют, когда растущий человек перерастает, на смену приходит новый обман, приветствуемый как новая истина. У всякого обмана лицо правды, у всякой правды спина обмана.

Лумен. Безотрадный скептицизм, который ты скрывал от меня. Но меня ты не заразишь им, ибо я знаю истину и проверил ее опытом.

Меркурий. И Порфирий проверил свою. Не будем спорить. Действуй, конечно, по — своему. Лечи согласно твоей новой истине… но не говори о твоем неверии старику.

Лумен. Но как могу я умолчать о вере, о новой вере моей?!

Меркурий. Неужели тебе так трудно не показать ее торжества над старой верой учителя? Оставь его, пока он жив, ворожить на свете. Он приносит мало вреда, гораздо больше пользы, уверяю тебя.

(В доме раздаются пронзительные крики смятения и ужаса).

Лаура (Выбегая из дверей дома). Меркурий! Лумен! Идите, бегите! Какое ужасное несчастье!..

Меркурий. Неужели магистеру нехорошо?

Лаура. О, очень!

Лумен. Бедный старик!.. Бежим скорее!

(Из двери дома выходит Порфирий. Он всклокочен и взбешен).

Порфирий. Мои мальчики, мои дети! Бегите, ищите, хватайте! Они украли у меня палочку! Вавилонскую палочку! Мою жизнь, мою силу, мое счастье! Ее нет, нет!.. Она исчезла вместе со шкатулкой Лауры!.. (Бросается в кресло и ломает руки). О, я несчастный! Слышите вы? Палочки нет!.. Нет больше панацеи и нет исцелений!.. Теперь Кокдриллокефал, Каккачьо, Родобрахий и другие демоны погубят меня… Они отомстят мне за долгие годы моего могущества над ними… Где теперь слава Супермедикуса? Мне остается умереть поскорее, ибо ни одно исцеление не удастся мне больше!

Лаура. О, не говорите таких страшных вещей, баббо!.. Другие же лечат и без палочки. Не у всякого медика есть палочка.

Порфирий. Ея нет ни у кого, кроме моего вора, но зато на свете нет ни одного хорошего медика, кроме меня, а теперь нет больше и меня. Вся медицина — дым без палочки… шарлатанство, гадания, гипотезы, толкание в потемках, поиски ощупью. О, моя палочка, путеводный посох мой!.. (Плачет).

Лумен (решительно и не обращая внимания на Меркурия, с видом торжественным выступает вперед). Утешься, почтенный старец, утешься в своей потере. Слушай меня, почти уже сына твоего по плоти, давно сына по духу, — я скажу тебе нечто, что сразу остановит потоки твоих слез.

Порфирий. Ты знаешь, где палочка?

Лумен. Нет, но я знаю нечто еще более важное.

Порфирий. Что может быть важнее?

Лумен. Я исцелил твоею силою, мудростью, добродетелью дочь синьора Гамбакорта, князя Пизанскаго…

Порфирий. Палочка, палочка исцелила ее.

Лумен. Нет. Говорю тебе: нет!.. Ибо я не давал ей выпить панацеи.

Порфирий. Отчего же она заговорила?

Лумен (Раздельно). Я не давал ей твоей панецеи!

Порфирий (Раскрывает рот и долгим тупым взором смотрит на Лумена). Что же ты дал ей?

Лумен. Она исцелилась силою твоего духа, преподанного ей мною. Я выполнил все духовные твои предписания, но я дал ей простой воды. Ты видишь, палочка тут не при чем. Истинно, истинно говорю тебе: исцеляет дух, то, что ты называешь самоподготовкой и внушением веры. Это исцеляет, в этом твое огромное открытие, этим велик ты, ты можешь отбросить вавилонскую палочку, как выздоровевший отбрасывает костыль, и ты увидишь, что по — прежнему будешь преуспевать и без нее.

(Порфирий слушает с изумлением и растущим беспокойством, Лаура с надеждой.

Меркурий отошел в сторону, улыбается).

(Пауза).

Порфирий. Что ты несешь? Что ты несешь, мальчик?

Лумен. Истинно говорю тебе: вавилонская палочка — обман, это не более, как кусочек металла.

Порфирий (Неожиданно поднимается с кресла и ударяет его костылем). На, получай! Негодный гусенок! А, несчастнейшее насекомое, палочка не свята больше в твоих глазах! А, в ней ошибался сам пророк Даниил и целый ряд жрецов Вавилона, Персии, Пальмиры и жрецы Magnae Matris, и философы Порфирий и Прокл, и епископ Каликст, архидиакон Григорий, Бен — Омри и Дауд бен — Сегаль — каббалист, Альберт великий и Рожер ван — дер — Гиифт, все ошибались, ошибся и я, старый дурак, Порфирий Супермедикус, только ты, только ты, желторотый цыпленок, сын курицы от стервятника, только ты разгадал истину, ты, гриб, не сравнявшийся еще с землею, но уже червивый, ты, вошь, воспитавшаяся во власах моей почтенной брады, ты, мозоль на подошве науки… Ты!.. Ты!..

Меркурий. Не сердись, магистер! Ты знаешь, что стенки твоего желчного пузыря…

Порфирий. К чорту мой пузырь! Пусть лопнет мой пузырь, пусть желчь моя зальет мир, пусть в ней захлебнутся неблагодарные ученики! Он дал воды Гамбакорте, и она заговорила. Слушайте его, слушайте его, облака, деревья, мои травы, муравьи и мотыльки, слушайте его, ангелы и демоны, окружающие нас в сей час, слушайте его и хохочите! Он хочет, чтобы мы все поверили, что немая может заговорить, выпив стакан воды! О, раздувшаяся водяная крыса, о новый Фалес, бессмысленный певец вод, да пошлет тебе Господь водянку, да захлебнешься ты водою на заре дней!.. Вода, вода!..

Лумен. Я сказал: дух.

Порфирий. А, дух! Так ты исцеляешь духом, да? При помощи духа? Какого? А не хочешь ли ты на костер за это, мой милый чернокнижник? Мы знаем, чем пахнут эти духовные исцеления, — духом зловонного козла, смрадным духом уст Авадонны. Повтори еще об исцеляющем духе, и мы всей коллегией потащим тебя к епископу.

Лаура. Баббо, баббо! (Плачет). Ведь это Лумен, Лумен, который хочет вам добра, любит вас, потому что любит меня!

Порфирий. Прочь, кукла!.. Для тебя ничто, что он позорит палочку отца, изрекает хулу на палочку. Это ничто для тебя! Тебе важны поцелуи, охи, серенады, лунные ночи, молодость, любовь, свадьба, брак, дети… Всякая ерунда важна тебе, но ценностей истинно — важных ты не знаешь. Что такое тебе палочка? Я отдал за нее все, мое счастье отдал я за нее, отдал такую любовь, какой и сотая часть не вместилась бы в десять трухлявых сердец Луменов, если придать к ним еще и печень, и селезенку, и прочие intestines. — А ты наоборот, ты отдала бы за сладкий поцелуй, за так — называемое счастье и отца, и честь, и Бога, ты бы и палочку отдала, чтобы выскочить за любимого молокососа, скудоумная девчонка! Разве женщины способны на серьезность? Молчи же, цесарка! Что касается тебя, хулитель, ругатель, духоисцеляющий обманщик, еретик, сатанослужитель, дьявололобызатель, адосвященник и бесоврач, то я проклинаю тебя отныне и навеки и гоню тебя вон из моего дома!

(Раздается энергичный стук в калитку).

Меркурий. Учитель, кто-то пришел к тебе.

Порфирий. Всех к чорту! Никого не хочу видеть. Ничего не хочу, кроме вавилонской палочки.

Меркурий (открывая калитку и выглядывая в переулок). Ба, люди синьора подеста привели Фидуса.

(В калитку входят два рослых парня в латах. Они ведут Фидуса за плечи).

Первый стражник. Великий Супермедикус! Мы нашли твоего ученика в то время, как он, размахивая каким-то волшебным жезлом перед зеваками предместья, хвастал, что с жезлом этим к нему перешла вся твоя премудрость. Мы подумали, не украл ли он твою премудрость. И, рассудив, что — это воровство, как всякое другое, ибо ты живешь своей премудростью как портной портняжеством и волшебный жезл для тебя то же, что шило для сапожника, — взяли молодчика и привели его сюда.

Фидус (падая на колени перед Супермедикусом). Прости меня, учитель… Я украл палочку, ибо я знаю, что в ней истина, мощь, здоровье, богатство, молодость, красота… Учитель… ты не любил меня… Я видел, что палочка никогда не будет моей… Потому украл. Суди меня Бог. Я заслужил тысячу лет чистилища, но я с ума сошел… О, я готов был разбить твою голову, если бы я думал, что ты в своем черепе прячешь вавилонскую палочку!

Порфирий. Где она?

Фидус. Вот… Возьми (Отдает ему палочку). Прости меня!

Порфирий. Сын мой, милый сын мой… Мне ли прощать тебя?.. Смотри, Меркурий, смотри, Лаура, все смотрите, — он возвращает мне палочку… И веру мою в нее. Так ты готов был убить меня, дорогой мальчик, только бы добыть палочку?

Фидус. О, дорогой учитель, казни меня, но это так: лучше сказать всю правду.

Порфирий. О, благородная душа, одержимая жаждой истины!

Фидус. Я подслушивал, подсматривал, притаившись за углом или у двери…

Порфирий, О, мой красавчик!..

Фидус. Сколько раз я видел, как ты по ночам мешал над огнем ею в своих котлах и тиглях!.. Я едва удерживался, чтобы не прыгнуть на тебя из темного угла как зверь и не сдавить моими пальцами твою тощую старую шею.

Порфирий. Так, так, мой сын.

Фидус. Я готов был изнасиловать Лауру, чтобы заставить тебя отдать мне ее, а с нею палочку… Потому что привлечь девушку красотою или любезностями я не умел…

Порфирий. Так ты хотел изнасиловать ее ради палочки? Так любил ее?

Фидус. Всем помышлением любил.

Порфирий. Твоя любовь будет награждена: ты получишь ее. Ты получишь палочку. Ты получишь также и дочь мою.

Меркурий. Магистер, опомнись!..

Порфирий. Молчи! Я знаю, что делаю. Боже, кажется, и этот враг мой! (Показывает пальцем на Лумена). Кажется, и этот бледноликий отцеубийца, этот пес, кусающий руку хозяина, хочет заговорить! Нет, вон, вон, я не потерплю больше тебя в моем доме!

Лаура. Я не верю своим ушам, баббо (Рыдает).

Порфирий. Поверишь. А не поверишь ушам, — поверишь свидетельству других чувств, ибо сей достойный юноша в кратчайший срок станет твоим. мужем. Милый Фидус, поведи этих наших друзей, людей синьора подеста, в кухню и дай им доброго вина. И не кручинься, мальчик. Ибо ты достойный ученик своего учителя. Дай я поцелую тебя!

(Порфирий и Фидус целуются, потом Фидус уходит со стражей. Лаура плачет).

Порфирий. Не хныкать, кукла! Ты будешь счастлива с ним, как твоя мать была счастлива со мной. Пойдем, пойдем… Я не оставлю тебя ни на минуту с этим водяным прыщом, с этим гороховым духом раздутого чрева… Пойдем, пойдем!

(Уходит, таща за собой Лауру).

Пауза.

(Лумен ошеломлен и не может придти в себя).

Меркурий. Видишь, что вышло.

Лумен. О, ужас! (Пауза). Но пусть будет так! Пусть и эта великая жертва во имя истины. Пусть я буду мучеником истины, но я понесу ее по всему свету, ее, мою святую истину: дух исцеляет! Все болезни тела суть слабость души, и сильная душа может, пробудив душу ослабевшую, исцелить тело. Пусть я страдаю, но нет больше суеверий, и нет больше недугов… Скоро заговорят повсюду о великом Лумене, спасителе человеков!

Меркурий (улыбаясь). Ты в экстазе. Ты по — полубезумен, Лумен. Успокойся. Послушай моей продуманной речи. Ибо я много размышлял над истиной. Твоя истина, наверное, — лишь новое заблуждение. Хочу верить, что и оно принесет свою пользу. Научись же, наконец: истины нет, — есть лишь взгляды на вещи и на соотношения вещей. И во взглядах этих, как показывают дальнейшие исследования, доля заблуждения всегда значительно перевешивает то, что мы называем правдой и что в сущности есть лишь более прочное заблуждение, не опровергнутое еще до нынешнего дня. Но если хочешь, — всякую ошибку можно назвать истиной, пока она служит хорошим оружием в руках человека, борющегося с миром за свое счастье. Но, Боже мой, как скорбна история истин до сих пор! Бедные люди! Сколько жертв приносят они, как ненавидят друг друга, крича: «Истина моя, нет моя» и поражая друг друга огнем и мечем. Когда-нибудь однако люди поймут, что тот род истины, который присущ нам, людям, доказывает себя лишь плодами: приносящее плод — истинно, а когда усыхает, становится бесплодным заблуждением. Такова истина об истине. Ты, может быть, найдешь ее печальной: я считаю ее единственно точной и, право же, утешительной. Когда люди поймут ее, они станут терпимее друг к другу и жизнь будет сноснее. Потухнет пламя познавательной ненависти, во имя которой злобно сталкиваются народы, секты, школы…

Лумен. Но истина, которую я завоевал, вечна и непреложна, она незыблема, как земля среди вращающихся сфер!

(Меркурий улыбается).

И ты не смеешь улыбаться перед лицом ее, моей истины, ради которой я принес столько жертв, из-за которой я теперь одинокий нищий!

(Меркурий улыбается).

Слышишь, — не смей улыбаться!.. Хам, непочтительный сын науки! Ты не веришь в истину, ты думаешь, что сам Бог лжец, а человек осужден на вечное заблуждение? Какое ненавистное учение! Если ты не перестанешь смеяться, я ударю тебя!

Меркурий. Так. Новая истина родилась… (Поворачивается к нему спиной и уходит, громко смеясь).

Лумен (быстро и гордо подходя к авансцене). Истина моя! Я держу ее! Слышите вы все! Истина — в моей груди!

(За сценой слышен смех Меркурия).

Занавес.

Три путника и Оно

Комедия в 1–м действии

Лица:

Таинственное видение.

Барон Иеронимус фон — Эйленгаузен, путешественник в дормёзе, философ.

Гер Вальтер Фогельштерн, путешественник верхом, поэт.

Ганц Гардт, путешественник пешком, горный мастер.

Дворецкий графини Ады фон — Шлосс — ам — Флусс.

Слуги.

Действие происходит в 1817 году в садовом доме при замке Шлосс — ам — Флусс, в Вюртемберге.

Декорация представляет обширную комнату, меблированную в духе empire. Задняя стена — рама — с желтой занавесью, скользящей по медной проволоке. Посредине рамы стеклянная дверь. Ночь. В широкие стекла видна тьма. Слышен шум дождя. Когда вспыхивает молния, вырисовываются черные силуэты кустарников и подстриженных деревьев. От времени до времени гром.

В комнате направо горит большой огонь в камине. У левой стены симметрично стоят три постели, отделенные одна от другой ночными столиками. По сторонам стеклянной двери две классические статуэтки, копии с произведений Торвальдсена. У камина три кресла и стол. За камином в углу кушетка, заставленная желтой ширмой. Горит люстра о шести свечах и двусвечнике на столе. Слуга в ливрее приготовляет одну из достелей.

Входят дворецкий и барон. Барон в широком черном плаще с огромным воротом и тальмой. На голове непомерно высокий, по тогдашней моде мохнатый цилиндр раструбом. Он сбрасывает на руки дворецкому свою шинель и остается в сером фраке и узких черных брюках со штрипками. Шее его в высоком галстухе, не слишком накрахмаленном, по — дорожному. Манишка и манжеты украшены кружевами. Он слегка лысоват спереди, сероглаз, костляв лицом и фигурой. Брит, небольшие бакенбарды. Снимает перчатки с белых рук, унизанных кольцами.

Барон. Здесь хорошо… Поблагодарите графиню. Еще раз попросите извинить за беспокойство. Льщу себя надеждой завтра вновь увидать ее сиятельство и уже совершенно выразительно принести к ее ногам дань моего уважения и признательности.

Дворецкий кланяется. Слуга барона в это время вносит вместе с кучером баул и саквояж.

Барон. Мои вещи. Поставьте их здесь

(Указывает на авансцену около первой кровати. Слуги ставят вещи и удаляются).

Дворецкий. Сейчас принесут горячую воду, ром, сахар, вино и лимоны… Господин барон отказывается решительно от закуски?

Барон. Решительно… Уже десять часов вечера. Могу ли затруднять…

Дворецкий. Господин барон, простите, что я имею смелость перебить вас: никакого затруднения, — яичница, кофе, холодная пулярдка…

Барон. Нет, нет… Стакан пунша и… мягкая постель (Улыбается).

Дворецкий. Не смею настаивать. Угодно будет господину барону приказать что-нибудь?

Барон. Пришлите мне моего слугу. Ничего более (Дворецкий и слуга графини уходят).

Тепло, светло… (Садится у камина и протягивается). Я ощущаю bien être. Что за очаровательная женщина эта графиня!.. Я видал ее еще девушкой в Мюнхене при королевском дворе. Тогда это были одни обещания… Одни милые обещания… Вдовой она предстала предо мной сегодня как пышное выполнение. Вечером, при шанделях она выглядит женщиной Ренессанса… Екатерина Корнаро (Протягивает ноги в изящных ботинках к окну). И глаза!.. Ласковые и немножко насмешливые… И un français tout à fait Parisien! Манеры… Charmante! Советнику Миквицу Гете сказал о ней: «Это Порция» и прибавил по — итальянски: «Una porzioncella bristante per far felice un dio». Ho свинцовый ящик остается неоткрытым! (Задумывается). Быть — может, мне следует остаться здесь?.. Не надолго?.. (Напыщенно). О, жажда неизведанного, влекущая меня вперед и вперед, о, беспокойный демон тоски по познанию, поселившийся в груди моей! Это ты, щелкая бичом, погоняешь мою четверку коней и трубишь меланхолически в рожок почтальона. Между тем приветливо встречают молодого путника города и замки и грустно провожают его, не сумев остановить его порыва. Вперед, вперед, новый Агасфер! Иди, иди, ты нигде не пустишь корня… ибо не дано тебе процвести на земле… Ты лишь облетишь ее на крыльях любознательности, чтобы памятью о ней обогатить, быть — может, твое пребывание в ином мире… Где же пунш?

(Дворецкий входит с подносом, заставленным всем необходимым для пунша. За ним идет слуга барона).

Барон. Как вы несли это в дождь?

Дворецкий. Господин барон не заметил, что широкая кровля прикрывает фасад садового домика, a дальше до самого крыльца замка мы имеем густую аллею лип. Земля под ними едва сыра.

(Дворецкий расставляет все перед бароном).

Барон. Благодарю вас. Я сам приготовлю пунш. Иоганн, раскройте мой чемодан и выньте «Философию тождества» (Иоганн возится с чемоданом). Гром и молния не прекращаются. Надеюсь, они не будут мешать мне спать… В противном случае я буду читать.

Дворецкий. Быть — может, барон пожелает французский роман? Или что-нибудь Жан Поля?

Барон. Благодарю, я предпочитаю философию.

(Дворецкий почтительно кланяется. Иоганн подает барону книгу).

Барон. Вы можете идти, Иоганн. Вы не нужны мне больше.

(Дворецкий и Иоганн кланяется и уходят).

Барон. Ночь, молния, одиночество… Огонь… Пунш… Шеллинг… И воспоминание об этой швабской Порции… Графиня Ада! Прелестное имя… Мне кажется, что она Аделаида… Но это итальянское сокращение мило и романтично… Она, конечно, читает Шатобриана… О, сладкий чародей, сколько новых струн зазвучало в женской душе под твоими колдовскими пальцами!.. (Пьет пунш и раскрывает книгу). Шеллинг, Шеллинг! Твой бурный гений почти в глаза глядит неведомому, но и он изнемогает… О, Шеллинг, атлет мысли, я не верю твоему откровению… Ноумен, великий Ноумен опутан узорным плащом видимостей… Кто поймет суть становления? О, бедный разум человеческий, великий лишь великостью жажды!.. Но довольно мне оглашать пустынный воздух сими жалобами, колеблющими лишь пламя шанделей. Влага, соединяющая элементы, освежи грудь и воспламени мысль… Шеллинг, я встречаю тебя с отточенной шпагой моей критической мысли (Погружается в чтение).

(Молния. Через окно видно, как по саду проходит дворецкий, а за ним закутанная в плащ фигура. Стук в дверь).

Барон (Медленно поднимая голову от книги). Войдите.

(Дворецкий и незнакомец входят).

Дворецкий. Прошу прощения от имени ее сиятельства: путешественник, которого вы видите, господин барон, просит гостеприимства… Графиня уверена, что вы не посетуете на нее, ибо высокородный господин, которого вы видите, — поэт (Кланяется).

Барон. Любимец муз, добро пожаловать! (Встает, кланяется).

(Фогельштерн сбрасывает на руку дворецкого свою мокрую шинель. Он остается в голубом фраке, лосиных штанах и высоких сапогах, забрызганных грязью, со шпорами. Он снимает также высокую широкополую шляпу. Это очен белокурый юноша, слегка пухлый, с широко раскрытыми глазами).

Фогельштерн. Позвольте представиться: скромный житель подножия Парнаса Вальтер Фогельштерн…

Барон. Духовный потомок Вальтера фон — дер — Фогельвейде? (Оба кланяются). Я — барон Гиеронимус фон — Эйленгаузен, философ, дилеттант, автор трактата «Таинственное как естественная и непреложная граница познавания» (Кланяется).

Фогельштерн (Кланяясь). Чувствую себя несчастным и пристыженным, что не имел счастья читать ваш глубокомысленный труд. Я также опубликовал книжку «На коленях. Песни и молитвы кроткого сердца».

Барон (Кланяясь). Прекрасное заглавие, наверное, чудных строф… Сядем (Дворецкому). Можете идти (Дворецкий кланяется и уходит). Желаете пуншу, господин Фогельштерн?

Фогельштерн. Буду тронут вашей любезностью, господин барон.

Барон (Готовя пунш). Что сказал веймарский полубог о ваших трудах?

Фогельштерн. Он сказал: «Это молодой евнух».

Барон (Взглядывает на него удивленно). Странный отзыв, однако!

Фогельштерн Справедливый, проницательный, лестный. Я — девственен телом и душою, барон. Господь может поручить мне гарем своих красоток, не страшась за их неприкосновенность. На коленях, барон, всегда издали, робко и на коленях. После отзыва тайного советника и Юпитера поэзии я послал ему такой сонет:

Не распаляемый страстями

Я белоснежною чалмой

Склоняюсь перед красотами

Твоих гаремов, Боже мой!

Шепчу хвалы, любуюсь пляской.

Все чисто — чистому: их жест

Порывы, линии и краски

Меня чаруют, но невест

Твоих твой евнух даже в грезах,

О, Боже, страстью не сквернил:

Как соловей в душистых розах

Пою, зане меня пленил

Твой чистый лик в их жарких позах,

Игра твоих священных сил!

(Кланяется).

Барон. И что сказал Гёте?

Фогельштерн. Он пожал плечами.

Барон. Ваши стихи прелестны.

Фогельштерн (Кланяется, садится и пьет пунш). Боги Греции называли этот напиток нектаром.

Барон. Вы помните Шиллерову песню о пунше?

Фогельштерн. Божественные строфы! Но я тоже написал песню о нем.

Барон. О, я прошу вас…

Фогельштерн Минутку (Прижимает пальцы кь своему лбу). Вспомнил… Всего три строфы.

Аполлонова ручья

Воду трезвую сливаю

С Диониса влагой, чья

Мощь к потерянному раю

Нам откроет тайный путь.

Смертный, пей и богом будь!

Недовольство, кислоту

Недозрелаго лимона

К сладким каплям я причту,

Равным меду Геликона —

Каплям сахарных утех.

Смертный, пей! Да снидет смех!

Смех, который в хоровод

Сочетает пламя, рьяность,

Грезу с болью, отцт и мед,

Трезвость и святую пьяность.

Смертный, пей и богом будь:

В рай открыт нетвердый путь!

Барон. Фамоз! Еще что-нибудь.

Фогельштерн (В возбуждении). Охотно. Теперь нечто несколько юмористическое.

Не страшася судьбы Актеона,

Затаивши дыханье, приник —

И смотрю я на белое лоно

Сквозь колеблемый ветром тростник.

Артемида во влаге кипучей

Не Киприда ты — ты холодна,

И в душе моей Эрос могучий

Обессилен — в ней ясность одна.

Лишь эстетика — белая дева —

Как чистейшая дева чиста,

Не страшась Артемидина гнева,

Созерцает ее из куста…

Не пугай, Артемида, рогами,

И собаки пусть смирно лежат:

Лишь нечистый терзаем страстями,

Может быть лишь ревнивец рогат!

Барон (Хохоча и аплодируя). Прелестно!.. Достойно Виланда, Ронсара, Парни. Позвольте пожать вам руку.

(Фогельштерн, скромный и польщенный, протягивает ему руку).

Барон. Но знаете, к этой ночи там, за окном, молнии и грому ваши милые стихи являются панданом по контрасту. Какой милый вечер!

(Входит дворецкий).

Дворецкий (Начинает говорит еще едва приотворив дверь). Высокородные господа, я очень, очень прошу извинения… вернее — ее сиятельство графиня просит извинения; все свободные места в замке заняты, — здесь же, как высокородные господа замечают, есть третья кровать…

Барон. Третий путник? Добро пожаловать.

Дворецкий. Трудность заключается в том, что это странствующий подмастерье… т.-е., собственно, он горный мастер. Еще молодой человек… Чрезвычайно симпатичной наружности. Я советовал графине отправить его в людскую, но… она этого весьма решительно не пожелала.

(Стук в дверь. Затем она растворяется, и на пороге стоит Ганс Гардт. Широкая шляпа на затылке, кожаная куртка, красный вязаный шарф с длинными концами, кожаные штаны, грубые вязаные чулки сине — серого цвета и башмаки на гвоздях, подвязанные ремнями до колен. В руках у него суковатая палка, за плечами огромный ранец. Лицо веселое, открытое, небольшие рыжеватые усы и борода, высокий лоб, правильные дуги черных бровей, живые карие глаза. Фигура сильная, несколько коренастая).

Ганц Гардт. Прозит!

Барон (Не вставая). Пожалуйте… Не стесняйтесь… Будьте как дома. Мы здесь все в пути и без чинов.

Ганц Гардт. Господин дворецкий, барыня обещала мне яичницу с сосисками, — тащите ее… И побольше хлеба!.. Почтенные господа не откажут мне в стакане пунша.

(Сбрасывает ранец на стол у третьей кровати, кладет на нею шляпу и палку).

Ганц Гардт. С позволения честной компании.

(Снимает шарф и кожаную куртку, остается в красной фуфайке, с ременным поясом, туго подвязывающим его штаны. Подходит к столу, потирая руки, и молча готовит себе пунш. Барон и поэт несколько шокированы. Дворецкий за спиной Гарта укоризненно покачивает головой.

Ганц Гардт (Не оглядываясь). Так, значит, яичницу с сосисками и побольше хлеба. (Придвигает стул и садится к столу. Дворецкий уходит).

Ганц Гардт (Поднимая стакан). Прозит. (С ним чокаются не особенно охотно).

Ганс Гардт. Дьявольская ночь! А я иду пешком. Спасает кожа куртки, а иначе должна бы отвечать собственная кожа.

Барон. Вы рабочий?

Ганс Гардт. Я — горный мастер с вашего позволения. А вы, бьюсь об заклад, — турист для собственного удовольствия.

Барон. Вы угадали. Вы идете в гарцкие рудники?

Ганс Гардт. Именно… (Фогельштерну). А молодой господин едет к невесте.

Фогельштерн. Я? О, нет… Моя невеста со мною.

Барон. Его муза.

Ганц Гардт. Ба, ба!.. Поэт.

(Слуга вносит блюдо и ставит перед Гансом).

Ганц Гардт. Поэт… так… Не хотите ли сосисек?

Фогельштерн. О, нет… Впрочем одну…

Барон. Одну возьму и я.

Ганц Гардт. Чудесно! Щедрот графини хватит на всех. А потом и на-боковую (Пьет и ест с аппетитом). Впрочем эта гроза способна разбудить мертвого… Высокородные господа, вы люди образованные, — посудите, как сильны детские представления: у меня борода, и я ни во что не верю, кроме свидетельства чувств, проверенного рассудком; я знаю, что гром и молния производятся паром и электричеством, но как в детстве, так и теперь я всегда словно вижу, как там ведут баталию, и радуюсь, и приговариваю: «Так его, бей его молотом, булавой, секирой, пали, вали!!»… Ух! Будь у меня крылья, не медля ни минуты, поднялся бы в облака, схватил бы налету первое копье молнии и крикнул бы Валкириям: Ну, девицы, держитесь! Мастер Ганс Гардт покажет вам, что такое мужчина!.. Ха — ха — ха!

Фогельштерн. На меня гром наводит трепет… Не страха, но благоговения.

О ты, гремящий, ты, великий,

Тысячерукий, многоликий,

Ты — Индра, Зевс и Саваоф,

Ты — бог людей и бог богов,

Услыши среди треска грома

Мой жалкий голос — червя, гнома,

Я пыль у ног твоих…

Ганс Гардт. Фу, фу, что за стихи! Чьи это? Ваши? Отвратительные стихи. Как же можно? Вы, вероятно, придворный поэт?

Фогельштерн (Обиженно). Нет.

Ганц Гардт. Наверно, вы в школе имели награду за хорошее поведение и ябедничали на товарищей? Ха — ха — ха!.. Выпьем?.. К чорту сахар и воду!.. Хватит и рому (Пьет и кряхтит). Сдается, хороший ром. Но стихи ваши плохи… Ох, ох, ох, мой бох, я плох, я меньше блох, прими мой вздох, и сделай, бох, чтоб я не сдох!.. Ха — ха — ха!

Барон (Сурово). Будьте вежливее.

Ганс Гардт. Э? Разве я сказал грубость? Простите, я прям. Не нравится. Пусть Бог будет Богом, но меня Он поставил на ноги, а не положил на брюхо. А если бы положил, я сам встал бы на ноги.

Фогельштерн (Запальчиво). Но за всем тем вы — ничтожество… Великая вещь — ноги!..

Ганц Гартд. Когда-нибудь добудем и крылья. Не робейте только… Мой отец говорил: «Не робей, парень, — страх удачи не даст».

(Страшный удар грома, барон и поэт вздрагивают).

Барон. Как шумят дождь, ветер, деревья.

Фогельштерн. Вы не находите, барон, что мы здесь словно на острове тепла, света, уюта, что эти широкие окна — страшны: они зияют, словно выходят прямо в бездну, в хаос, в царство дьявола?

Барон (Вставая). Задернем занавеску (Задергивает желтые занавеси перед обеими стеклянными стенами и заставляет дверь ширмой). Замечаете, насколько стало уютнее и веселее?

Фогельштерн. Вы правы. Сидя спиною к окнам, я чувствовал сзади что-то жуткое. Вы знаете, мой дед сидел как-то раз ночью спиной к закрытому, но не задернутому окну. Он был пастор и читал Библию. Вдруг он словно почувствовал, что кто-то смотрит на него через окно. Понимаете, спиной почувствовал. Тогда он потихоньку, потихоньку вынул карманное зеркальце и, не оглядываясь назад, навел его на окно… и посмотрел: это покойница бабушка, его жена, смотрела на него, т. е., вы понимаете, она уже умерла в ту пору… она смотрела грустно, приникнув белой маской своего трупного лица к стеклу.

Ганц Гардт. Вот так случай! Очевидно, она была похоронена недавно.

Фогельштерн. Больше года.

Ганц Гардт. Где же она добыла лицо и глаза? К этому времени у нее остался только череп да немножко гнили в нем.

Барон. Фу, фу! Как вы можете? Это ведь не был ее труп realiter, а дух, принявший видимость…

Ганц Гардт. Ага! Ну, это другое дело… Может быть, была одна видимость, а принявший ее дух был сам пастор? Ведь бывает, померещится. После того как залило гроссгутенскую шахту я много месяцев слышал во сне призывы товарищей, — вскочу, бывало, крикну: «Иду!» И, знаете, иной раз брал веревку, фонарь и кирку и шел за целые две мили к шахте. Один раз даже не вернулся с дороги, а так и дошел… И слушал там, хотя знал, что они давно все померли. Но это были такие славные ребята.

Фогельштерн. Вы бывали ночью над шахтой?

Ганц Гардт. Ну да…

Фогельштерн. А что, если бы при луне оттуда поднялись загробныя тени?

Ганц Гардт. Чьи? Петера Баумана, Стефана Энте? Господи, как был бы рад! Уж они-то, наверное, не сделали бы мне зла, хотя бы были распремертвые. Мы дружно жили. Энте, например, полюбил одну девушку, которая не очень чуралась меня… Я вижу, что он заглядывается на нее и бледнеет с каждым днем. Смотрит на меня так печально. Я говорю: Стефан, ведь ты любишь Грету? Он чуть не заплакал. Хейда! Постарайся ей понравиться, — не робей: страх удачи не даст. А чтобы тебе не мешать, я отправлюсь на пару месяцев на дальнюю лесорубку, куда нужен надсмотрщик. И они сошлись, господа. Сказать, чтобы у меня не сосало на сердце, — не могу. Но я думал, то у них дело будет ладнее и прочнее.

Каюсь, сам я не постоянен. А вышло иначе: вскоре несчастье на шахте убило его, а бедная Грета помутилась разумом. Она все приходила ко мне и спрашивала дорогу к милому: «Ты добрый, ты укажешь». Она была очень несчастна, мучилась невыразимо. Стала как земля. Как-то я сказал ей: «Дорогая, дорога к нему — за дверью, что на дне пруда»… И она утопилась.

Барон. Чорт возьми, мастер, но ведь это вы утопили ее!

Ганц Гардт. Зачем? Только так лучше. С ним ли она, я не знаю, не знаю, что она не без него. Всякое горе, почтенные господа, можно вылечить, уверяю вас, всякое горе, но иное вылечивается одной смертью.

Фогельштерн. Какое страшное слово: смерть.

Барон. Почти все слова страшны, если подумать, потому что за словом скрыта вещь, а за вещью тайна.

Фогельштерн. Вы правы, барон. Я останавливаюсь на вещи, но из боязни, как бы она не сняла маски, я стою поодаль, любуюсь маской и пою ей, я боюсь, как бы нечаянно не сдернуть маски с вещи.

Барон. Ее настоящее лицо — тайна. Для нас у вещей нет лиц, а только маски.

Ганц Гардт. Хейда! Но когда вы сорвете маску, что увидите? Либо ничего, либо что-нибудь. Если ничего, то чего же тут бояться? А если что-нибудь, то убей меня Бог, если это опять не будет своего рода вещь.

Барон. Ваше простецкое рассуждение не лишено остроумия, но во втором случае вы будете перед новой маской.

Ганц Гардт. Непременно более страшной?

Барон. Н — не всегда… Часто первая маска страшна, а вторая смешна, ничтожна, иногда может быть даже приятна. Например, под покровом беспорядочных движений лежат разумные законы механики…

Ганц Гардт. Мне кажется, что мы сдергиваем с вещей маски, пока не дойдем до такой, с которой приятно или удобно иметь дело. Итак, слушай, вещь, если у тебя неприятное лицо, долой маску. И снимай их хоть сто, а я, человек, не отпущу тебя до приятного лица.

Фогельштерн. Но тогда она сама неожиданно снимет маску приятную и откроется как ужас и гибель.

Ганц Гард. Что же, тогда снова борьба, опять обдергивать ее маски, как листья капусты — до самой кочерыжки.

Барон (Фогельштерну). Мне нравится вульгарная образность его речи. Кочерыжка — это, видите ли, Ноумен! (Ганцу Гардту). Друг мой, Ноумен недоступен человеку.

Ганц Гардт. Чорт возьми! Я еще мальчишкой грыз их так, что они только трещали!

(Барон и Фогельштерн смеются).

Барон (Серьезно). Друг мой, природа — тайна, скрытая одеждами. Дух людской, когда он обострен, не может удовлетвориться ризами и страдает по наготе вселенной, или божественной Первоидее, между тем, она не воспринимаема чувством, она вне основных категорий чистого разума, она лишь интелигибельна, т.-е. познаваема только, как чистая непознаваемость, как предел самого познания. Это грустно, друг мой, это очень грустно, но это так! (Вздыхает).

Ганц Гардт. Мне природа всегда представляется женщиной. Большой аристократкой. Как бы высокомощной и родовитой императрицей каких-то дикарей. А человеческий род кажется мне молодым парнем без роду и племени, малограмотным и косолапым… Можно сказать, щенком. Но по морде и лапам видать хорошую породу. Он растет, учится и становится ловчее. Дикарка — королева может слопать его, сделать из него жаркое, если он попадется ей еще слабым под сердитую руку. Но не робей, парень! Надо тебе подрасти и укрепиться, а там изловчись и хватай злую красавицу. Удастся тебе ее схватить, — держи крепко, обними жарко… И вдруг она сдастся, снимет все маски и все одежды и скажет: «Милый!» Ну… И дело кончится свадьбой, как всякий хороший роман. Знаете, высокородные господа, мне думается, что природа хочет, чтобы у нее был хозяин, а его нет. Она невеста без жениха. Всякому-то она не дастся. Она, как Брунгильда: побори меня. Камень — и тот упирается. Сколько приходится пропотеть, чтобы раздобыть немножко золота; но чем больше потрудишься умелым трудом, тем дороже то, что природа даст тебе, а без труда дается только что-нибудь совсем неценное. А чтобы природа отдала себя самою, всю целиком, высокородные господа, для этого надо затратить уймищу труда (Пауза)… А не собираетесь ли вы спать, господа? Гром утих, ворчит издали, как недовольный пес. Свечи люстры догорают. Спать, что ли, господа?

Барон (Смотрит на Фогельштерна). Что же?

Фогельштерн. Попытаемся.

Ганц Гардт (Вскакивает на стол и тушит свечи люстры. Спрыгивает). Вот так!

(Стало темнее, и сразу видно, что пора спать).

Фогельштерн. Стало страшно.

(Стук в дверь).

Фогельштерн. Слышите? Стучат.

Барон. Это дворецкий. Войдите.

Дворецкий (Входя). Я вижу, что вы затушили свечи люстры?

Барон. Да, мы хотим спать.

Дворецкий. Доброй ночи (Колеблется). Простите меня, господин барон, я должен все-таки предупредить вас.

Барон. О чем?

Дворецкий. (Понижая голос). Слухи о том, будто это недобрая комната, неверны.

Фогельштерн. Что? Какие слухи?

Дворецкий. Говорят, будто иные выходили отсюда наутро больными… что будто один проезжий купец поседел здесь за одну ночь.

Фогельштерн. Неужели?

Дворецкий. Но это глупые россказни. Я не осмелюсь отрицать, что в иную ночь сюда является привидение. Слишком многие говорят это. Но оно никому еще не сделало зла, и я склонен думать, что это довольно-таки доброе привидение. К тому же полночь уже пробила, а его не было. И после полуночи оно вряд ли может придти. В случае, если бы оно пришло, не пугайтесь. Оно себе постоит да и уйдет. Уверяю вас, господа.

Фогельштерн. Но это Бог знает, что такое! Эта комната с привидениями!

Дворецкий (Разводя руками). Графиня была уверена в вашей храбрости.

Барон. Еще бы… Пустое, добрый человек… О, друзья мои, что такое для меня привидение? Как могу я бояться привидений, — я, который знает, что весь мир привидение? Мы все привидения, — я, вы, он, он!

Фогельштерн. Ради Бога, не говорите так… это ужасно: мне уже начинает казаться, что вы действительно привидение.

Ганц Гардт (Сидя на кровати и снимая сапоги). Но если я буду спать и оно меня разбудит, я, ей — Богу, наговорю ему неприятностей (Ложится на кровать).

Дворецкий. Я уверен, что ничего не будет: полночь давно прошла. Но графиня приказала вас все-таки предупредить. Покойной ночи, господин барон, покойной ночи, господа!(Уходит),

Фогельштерн. Графиня сделала бы лучше, если бы предупредила раньше. Может быть, я добрался бы до ближайшего постоялого двора по дороге к Штуттгардту.

Ганц Гардт. Там пропасть блох и клопов.

Фогельштерн. Но нет привидений.

Ганц Гардт (Зевая). Барон разъяснит вам, что клопы тоже привидения, и притом из наименее симпатичных. Я сплю. Одна просьба — говорите потише. (Поворачивается на бок).

(Небольшая пауза).

Барон. У меня не выходит из головы ваша бабушка, смотревшая в окно. Мне все кажется, что если отдернуть эти занавески, там, пожалуй, стоит что-нибудь странное.

Фогельштерн. Ради Бога, не пугайте меня. Я ужасно боюсь всего потусторонняго.

Барон. Меня жутко тянет к нему… Смотрите, наш парень спит.

Фогельштерн. Уже? Какое животное! Я уверен, что не сомкну глаз.

Барон (Методически снимает фрак, жилет и глстух). Все — же надо ложиться.

Фогельштерн. Неужели вы заснете?

Барон. Вряд ли. Я бы почитал еще, но свечи канделябры стали совсем короткими.

Фогельштерн. Ради Бога не спите. Если я останусь один, мне будет слишком страшно.

Барон. Сочиняйте стихи (Потягивается и полуложится на постел, свесив ноги).

Фогельштерн (Садится за стол, вынимает из кармана и раскладывает писъменные принадлежности). Я постараюсь поработать. Надо использовать настроение. Может быть, это успокоит меня (Начинает кусать перо, запускает руку в волосы. Пауза. Далекий гром).

Фогельштерн.

Вдали ворчал сердитый гром…

Вдали ворчал сердитый гром.

Приходит в голову некрасивая строка: Я пил с водой ямайский ром… Но из этого ничего не выйдет… Это юмористический поворот… Между тем лучше использовать настроение и написать нечто в мистическом тони.

Ворчал далеко гром сердитый…

Лезет на — ум: Сюжет — давным — давно избитый… Но это юмористично, а не мистично.

Сердитый гром вдали ворчал…

Гм — гм…

Я за столом один торчал. Юмористично! Проклятие! (Бросает перо). Это само по себе мистично, что все, что я сейчас пишу, — юмористично.

Декламирует:

Сердитый гром ворчал вдали…

Кончали битву короли

Надземных стран, воздушных сил…

Последний дождик моросил…

Что шелестит там за окном,

Кто веет шелковой завесой?

Мне чудится, что странным сном,

Толпой гостей ночного леса

Наполнен сад, что кто-то там

Готовит странные миражи,

Что кто-то там стоит на — страже,

Чтоб человеческим очам

Не видеть мутные секреты

И чары ночи за окном.

Мне чудитее, что там скелеты

Тихонько пляшут менуэты,

И в ритме дождика больном

Шуршат согнившими листами

И шепчут, шепчут челюстями…

Я жду, что вдруг рукой костлявой

Подымет занавес один,

И гость безглазый, жуткоглавый —

Давно истлевший исполин —

Беззвучно позовет поэта

Туда, где хладно плещет Лета.

«Приди в хрустящий хоровод

Костей разрушенных и смрадных,

Приди, уж ждут у Скейских вод,

У Леты вод могильно — хладных,

Уж ждут: твой час, твой час настал,

Иди на бал, иди на бал,

Где маски сложены и платья,

Где наги подлинно объятья.

Где череп настоящий лик!»…

Ой, страшно!.. Барон… Боже мой, он спит!.. Мне страшно… Что за мутный, ужасающий бред льется с моих уст… Рифма причудливо ведет меня как раба, сердце стучит, и волосы шевелятся на голове.

(Вдруг занавес налево от двери сам собой отодвигается и взору предстает черная глубина).

Фогельштерн (Вскакивая, дрожащим голосом). Я так и знал… На — начинается… (Подбегает к барону и трясет его). Барон, барон, вставайте! — Начинается!

Барон (Спросонок). Что? Что такое начинается?

Фогельштерн. Несказуемое, барон, смотрите: завеса раскрылась. О, барон, мне страшно!

Барон (Садясь на кровати). Вы сами отдернули ее. Это плоская шутка (Свечи канделябра гаснут, только светятся тлеющие угли камина. Глубина за окном становится синей).

Фогельштерн. Ой! Свечи погасли сами собою, продолжается. Несказуемое продолжается…

Барон (Протирая глаза). Странно… Это странно.

Фогельштерн (Вскрикивает). А! Барон, барон, оно идет!.. Глядите, оно идет!.. Несказуемое появляется!

(За окном на синем фоне ночи вдоль всей стены до двери как бы плывет мерцающая закутанная фигура… Медленно движется она и исчезает за ширмой, заслоняющей дверь).

Фогельштерн. Барон, барон, мы умрем… Оно войдет сюда. Слышите, дверь отворяется! Барон! Оно в комнате (Взвизгивает).

Ширма падает. Таинственная фигура, с головой закутанная в светящийся плащ, стоит на фоне двери. Пауза.

Барон (Встает, преодолевает волнение). О, ты, неведомое, таинственное существо, внемли мне! Я — рыцарь познавания, ответь же мне. Скажи мне, если речью одарила тебя природа, твоя мать и моя, — скажи мне, для чего оделась ты мерцающею плотью и явилось сюда в этот час и в это место?

Таин. существо (Странным нечеловеческим голосом). Трепещите!

Барон. Я трепещу.

Пауза.

Барон. Кто ты?

Фогельштерн. Умрем ли мы?

Барон. О, кто ты? Душа ли, прежде жившая, или та, что будет некогда жить? Дух ли бесплотный, полуплотный или газоподобный или чистая видимость? Знаешь ты больше или меньше нас?

Таин. сущ. Я «Оно»! Падите!

Фогельштерн (тотчас же становясь на колени). Пощади меня!

Барон (Величественно опускаясь на колени). Оно? Ужели ты само великое Оно, воплотившееся для меня, недостойного искателя?

Таин. сущ. Я — «Оно», которого ты ищешь в книгах старых и новых… Я — Оно, которое ты, поэт воспеваешь… В этот час, в этом месте, в человекоподобной форме я — Оно — здесь. Трепещите, молитесь, дабы не погибнуть, ибо видевший ангела смертью умирает.

Фогельштерн. Молюсь, благоговею, преклоняюсь (Сжимается в комок).

Барон. (Медленно и картинно склоняет голову). Чту!

(Ганс Гард просыпается. Он быстро принимает сидячее положение и с крайним любопытством следит за происходящим. Никто не замечает его).

Таин. сущ. Поэт, молись стихами; найди музыку, достойную меня, иначе ты разольешься в волнах эфира бесследно, ибо напрасно я породило тебя, преходящая форма!

Фогельштерн. О, дивное, мой бренный организм сведен судорогой страха, стихи же лежат на дне сердца, оледеневшие от ужаса.

Таин. сущ. (Грозно). Молись, молись, как достойно поэта!

Фогельштерн (Торопливо). Молюсь, молюсь…

О, ты, Оно, Оно, Оно.

Ты — все… И все тобой полно…

О, все они и все они

Ничтожны пред тобой вполне.

Что числа, свойства, аттрибуты…

Века, года, часы, минуты?

Одно — Оно, Оно одно…

Таин. сущ. Ты не поэт… Нет, ты — бревно. Перед тобою душа вселенной, а ты цедишь какие-то жалкие ямбы (Грозно). Говори гекзаметром!

Фогельштерн (В крайнем ужасе).

О, пощади и прости, кто найдет для тебя прославленье?

Славлю тебя я, Оно, страхом, которым я полон.

Славлю дыханьем моим, что прерывисто двигает грудью,

Дробным лязгом зубов, странным движением волос…

Жизнь мне оставь, о, Оно, и когда я немного ободрюсь, —

О, тебе я клянусь, что тебя я наполню тобой!

Таин. сущ. (снисходительно). Это лучше.

Ганц Гардт тихонько встает и прокрадывается к двери. Никто не замечает этого.

Таин. сущ. Философ, ты танцуй в мою честь.

Барон (Удивленно). Танцевать? Но я не танцор.

Таин. сущ. Мудрецы всегда полны дивных ритмов. Я провижу ритм в глубине твоего духа, мною рожденного. Прояви ритмы твоего духа в движениях твоей плоти.

Барон (Встает, чопорно выходит на середину комнаты и становится в комически торжественную позу). Но нет музыки…

Таин. сущ. Поэт, возьми бокалы и отбивай ими ритм. При этом импровизируй стихи.

Фогельштерн (Отбивая ритм стаканами).

Ты являешь ритмы духа,

О, философ и барон,

Я являю их для слуха,

Ты являешь их для глаз,

Я даю ритмичный звон,

Ты танцуешь — раз, два, раз.

Как мистично, непонятно,

Здесь Оно прияло зрак,

Ты идешь вперед, обратно,

Снявши галстух, снявши фрак.

Тлеет углей тусклый свет,

Пляшет тень твоя, барон,

И взволнованный поэт

Издает ритмичный звон.

Барон важно и комично вышагивает, разводит руками, сановито кланяется, отступает. Вдруг Таинственное Существо громко вскрикивает. Это Ганс Гардт, подкравшись сзади, решительно обхватывает его руками. Фогелъштерн взвизгивает еще громче Таинственного Существа и роняет бокалы, которые разбиваются у его ног.

Таин. сущ. Пустите!

Ганц Гардт. Низачто!

Барон и Фогельштернг ошеломлены.

Таин. сущ. (Овладевая собой). Кто не хочет умереть, беги с этого места!

Фогельштерн стремителъно, барон более медленно выбегают за двер.

Таин. сущ. Ради Бога задерните хорошенько занавеску.

Ганц Гардт. Можно. Но раньше я запру дверь, а ключ положу в карман.

Таин. сущ. Заставьте дверь ширмой.

(Ганс Гардт делает это).

Ганц Гардт. Но кто же вы, шалунья?

Таин. сущ. (Сбрасывает светящийся плащ. Это очен красивая, статная женщина в черном шелковом платье. Вид у нее испуганный и беспомощный). Ради Бога — тайна! Тайна… Скажите им, что «Оно» исчезло в ваших руках. И довольно… Посмотрите, далеко ли они. Могу ли я пройти в черном незамеченная до замка?

Ганц Гардт. Графиня, тайну я обещаю вам… Но, чорт меня возьми, если я отпущу вас! Что я раз схватил, того не выпущу: я упрям.

Графиня (Окончательно приходя в себя). Не будьте нахальны, голубчик. Я пошалила, — что же в том? Меня страшно забавляет это. Сколько видов страха перевидала я таким образом. Потом я всегда хохочу до упаду. Ведь выдумка, как — никак, остроумна? Правда? Но меня никто не хватал еще…

Ганц Гардт. А признайтесь, в глубине души вам хотелось именно этого?

Графиня. Вот еще! (Подходит к камину). Ну, довольно. До свидания. (Кладет пальцы на губы). Итак, молчание. Правда?

Ганц Гардт. Вы хотите уйти? Вы в самом деле хотите уйти? Но это же совсем неумно! А я было принял вас за настоящую смелую, горячую, шаловливую, свободную, остроумную женщину. Вы так молоды, так красивы, у вас так горят глаза, так вздымается ваша грудь… Графиня!.. Не уходите!.. Женщина, послушай, не уходи! Все равно я не пущу тебя!.. Умоляю тебя, не уходи… Графиня, умоляю вас… Ада, Ада, не уходите… Мы одни… Тайна, о, да, тайна полная и честное слово рудокопа! Завтра — ранец на плечи, последнее почтительное «Прощайте, сиятельная графиня» — и никогда больше этой дорогой… Слышишь?

Графиня (Пристально и с улыбкой смотрит на него). Как вы смелы!.. В вас совсем нет страха… Хорошо, я поцелую вас… В награду за вашу отвагу.

Ганц Гардт (Радостно). Начнем с этого, графиня. Но, заметьте, я не поэт и не философ!

Голос барона. Ганс, вы живы?

Ганц Гардт (Подходя к дверям, сердито). Жив-то жив, но выходит тут такая чертовщина. Дверь захлопнулась, и ее, оказывается, невозможно отпереть. Вообще тут чорт знает что творится.

Голос барона. Но идет дождь.

Ганц Гардт. Сакрамент! Проваливайте, высокородный господин! Под липами не очень каплет?

Барон. Но…

Ганц Гардт. Гром и молния два раза! Если вы не уйдете, то, поверьте честному слову рудокопа, вы получите незабвенную неприятность. Еще немного, — и я сойду с ума. Я взбешусь, стану драться… Я не шучу.

Голос барона (Фогельштерну). Слышите? Мне кажется, — он сошел с ума.

Гол. Фогельштерна (жалобно). Пойдемте на скамеечку под липы, барон.

Ганц Гардт (Возвращаясь к графине, которая присела на диване и задумчиво улыбается). Время до утра — наше. О, милая, ты не пожалеешь, а я… я всегда говорил, что Оно — она.

Графиня (задумчиво). Ведь вы правы… Я понимаю теперь, что мне хотелось такого конца (Улыбается ему). Но какой ты смелый, Гензель!

Ганц Гардт. Робеть не надо, — страх удачи не дает.

Графиня. Ганс, ты, наверно, не стал бы на колени перед этим Оно?

Ганц. Теперь ты — она, моя она, и перед тобой я стану на колени, да… Ведь на эту ночь ты моя?

(Становится на колени перед нею и обхватывает руками ее колени).

Графиня (Наклоняется и целует его). Твоя..

Занавес.

Король — художник

Комедия в двух картинах

Действующия лица:

Хиальмар XXI, король Нордландии.

Граф Эрих Ульм, первый министр.

Пьер Поль Лоран, архитектор.

Мастер Рагнар Браузе, бронзолитейщик и художник — кузнец.

Тор Эликайнен, молодой скульптор, королевский пансионер.

Пастор Самсон Линдфорс.

Оскар Ценкер, бронзолитейщик.

Доктор Куфеке, придворный врач (без слов).

Юлиан, камердинер короля.

Придворный лакей (без слов).

Принцесса Эльза, кузина короля.

Действие происходит в столице Нордландии в середине прошлого века.

Картина первая

Кабинет короля. Пол устлан дорогим темным ковром. Стена направо занята библиотекой. Наверху шкафов стоят бюсты античных божеств. Над маленькой дверью спальни большое кровавое Распятие испанской работы. Две другие стены обиты темно — тисненой кожей. В глубине два окна с опущенными зелеными драпри. Налево большая выходная дверь. По стенам фотографии, чертежи и гравюры с изображением причудливых зданий; модели каких-то, башен церквей и замков сказочного вида стоят на высоких консолях у стен. Ближе направо письменный стол, заваленный и заставленный прессами, безделушками, книгами, кипами бумаг и чертежами. На нем в богатом севрском вазоне великолепный букет огненно — красных роз. Кресла, стулья, диваны обиты кожей того же типа, что на стенах. У ног рабочего кресла шкура бурого медведя. В углу виолончель, в другом — довольно большая статуэтка скорбящей Богоматери испанской работы. Перед нею особая мебель для молитвы, Рядом пюпитр со старинным рукописным Евангелием, освещенным особой, полускрытой лампочкой. Вообще же в кабинете — зеленый полусвет от драпри.

В кресле сидит король. Это высокий, тонкий мужчина, лет двадцати восьми. Он белокур, волосы причесаны на пробор, завиты и взбиты с одной стороны; небольшие рыжеватые усы; лицо бледное и нервное, не лишенное красоты и выигрывающее от больших синих глаз под почти черными бровями. Руки благородные, подвижные. Одет по — домашнему в черную бархатную куртку, застегнутую доверху; широкий отложной воротник мягкой рубашки перевязан шелковым голубым шнурком с серебряными кистями, падающими на грудь. Брюки широкие, светло — серые, с тонким черным лампасом. Он сидит, закрыв лицо руками. Перед ним стакан, графин с водой и бутылка арак — пунша. Входит Юлиан, вымуштрованный пожилой лакей в желтой ливрее.

Юлиан. Ваше высочество, господин архитектор (Пауза).

Король медленно отводит руки от лица и рассеянно смотрит на Юлиана.

Юлиан. Господин архитектор, ваше высочество.

Король. Мосье Лоран? Проси.

(Юлиан уходит. Почти тотчас же входит П. П. Лоран, небольшого роста вертлявый француз во фраке, с цилиндром в одной руке, с портфелем в другой. У него густые усы и фавориты, четкий пробор посредине головы. Кланяется; его лакированная черная голова, рассеченная пробором, долго остается наклоненной).

Король. Bonjour, m-r. Laurans! Отлично, что вы пришли. Рассейте мои мысли дуновением вашего гения.

Лоран. Ваше высочество слишком добры ко мне.

Король. Присядьте, Лоран. Итак?

Лоран (Вынимая чертежи из портфеля). Итак, между северной и восточной башнями я решил на самом верху перебросить мост аркой. Форма будет несколько напоминать Ponte deu Sospiri… В месте, где мост смыкает свои половины будет возвышаться над всем замком ажурная готическая башенка, верх великолепия. Мотив немецкого Ренессанса. Оттуда вы будете иметь единственный в своем роде вид, фасад же примет при этом изумительно оригинальный и нарядный характер. И никто не упрекнет меня в латинизме. Ведь здесь боялись этого. Между тем я — убежденный германист. Ничто меня так не волнует, как пятнадцатый век немецких стран.

Король (Рассматривая чертеж). Это превосходно. Это достойно вас и меня. Мосье Лоран, прошу вас, подымите одну стору.

(Лоран, грациозно скользя, идет к окну и подымает драпри).

Король. Это отлично! (Смотрит на чертеж и в то же время протягивает руку архитектору). Благодарю вас, милый Лоран. Вы красавец душою, гением. Но приготовили ли вы также черновой чертеж усыпальницы?

Лоран (Вынимая другой чертеж). Усыпальница короля, разумеется, должна быть выдержана в египетском стиле.

Король. В египетском? (Задумывается па минуту). Да, вы правы, Лоран… Именно… Благодарю вас (Смотрит на чертеж). Это прекрасно; эти массивные, черные колонны.

Лоран. Живопись однако, как и надписи, по моей идее, должны иметь в себе нечто руническое. Это сделает вашему высочеству мой друг Бонифас де — Бокер, художник, богатый фантазией и разнообразный.

Король. Да, да… Но отчего же я так долго не вижу его у себя, этого дорогого живописца, которого уже люблю потому, что вы любите его?.. Бога ради, Бога ради, Лоран, не затягивайте сооружение Серебряного Дворца. Моя судьба так тесно сплетена с судьбою этого великого здания! Все, что я строил до сих пор, — замок в Хиальмарскрони, большой охотничий, замки, воздвигнутые этим неудачником Брендом и педантом Бормилиусом, — все это ведь игрушки по сравнению с задуманным теперь мною и вами. Я не скрою от вас, какое значение в моей жизни должен играть этот дом любви, смерти и бессмертия. Едва он будет закончен, как я введу в него мою новую подругу, новую королеву, которая утешит меня в моей потере… которая подарит мне наследника. Вот почему дом мой должен носить характер гнезда, истинно — королевского гнезда. За этим-то нужны мне: брачная зала, большая капелла, апартаменты во вкусе принцессы Эльзы, детские, оранжереи, зимний бассейн и прочее. Но путь мой открывается перед моим взором весь до конца. Ибо я взошел уже на вершину холма жизни. Вдали я вижу кипарисы. И я уже сейчас думаю о моей усыпальнице… Любовь, красота, надежды и вечность слиты для меня в каждой мысли. Лоран, когда я начинаю думать об этом, священная экзальтация овладевает мной, обильные слезы текут из глаз, и мне кажется, что звучит музыка, которая торжественно сопровождает каждый шаг мой по жизненному пути (Встает и в волнении ходит по комнате). Ах, Лоран, зачем я не поэт? Зачем не композитор? О, Лоран, дайте, дайте мне поэта, дайте мне композитора, который сумел бы пассивно повиноваться велениям фибр души моей, дайте мне их, как бы божественные инструменты, — и я создам сквозь их дух, их умением, их талантом неслыханные еще по глубине и совершенству произведения (Останавливается посреди кабинета и торжественно протягивает руку кг бюсту Аполлона). О, ты, Феб — Аподлон, дай мне быть прекрасным во все дни моей жизни (Обращается к Распятию, умоляюще сложив руки. В голосе его слышны слезы). Спаситель мой, ведь я знаю: ты не низверг во ад бедного, тобою побежденного, но светлого демона — Аполлона… В страхе бывший бог прибежал к тебе среди громов, возвещавших твою победу, и пал перед тобой. Ты же простер пронзенную руку и каплями своей крови крестил его и тем дал нам Аполлона христианского, моего патрона… Силы небесные, дайте мне жить красиво и по — христиански (Садится к столу и задумывается).

Лоран (Тихо). Я поражен… Я благоговею… В словах вашего высочества слышится нечто пророческое…

Король. Вы думаете? Мне самому кажется, что так (Небольшая пауза). Но вернемся к предмету нашего разговора. Почему друг ваш де — Бокер не здесь еще?

Лоран. Приходится, наконец, открыть причину вашему высочеству. Я уже говорил вашему высочеству, что друг мой находится на юге Франции и что, очутившись временно в денежном затруднении, он не может предпринять путешествия без некоторой помощи со стороны вашего высочества.

Король. Но, Боже мой, вы удивляете меня, мосье Лоран! Не говорил ли я вам тысячу раз, что вы можете брать деньги на все относящееся к построению Серебряного Дворца? Берите безотчетно. Зачем вновь и вновь разговоры о деньгах? Кого это интересует?

Лоран. Но, ваше высочество, я не осмелился бы…

Король. И не надо, не надо, Лоран… Будьте другом, — никогда о деньгах. Берите на постройку, на себя, на ваших друзей, сколько вам надо. Приносите с собою ордеры казначейству на такую-то сумму, я не читая подпишу, и поскорее к действительности, к настоящему делу, к красоте.

Лоран. Ваше высочество, я рад поступить согласно вашей воле…

Король. И будем друзьями. Довольно об этом! (Меняя тон). Видались ли вы сегодня с моей кузиной? Какая сегодня погода в этой прекрасной, но изменчивой душе?

Лоран. Ваше высочество, позвольте мне, как мне ни тяжело, вернуться к вопросу о деньгах.

Король (С досадой). Вы сегодня несносны, Лоран (Принимает вид скучающий и надутый).

Лоран. Простите… Но… Как это ни странно… Граф Ульм отдал приказ не выдавать больше денег по королевским ордерам, не контрасигнованным его подписью.

Король (Тихо и весело смеется). О, старый чудак, старый чудак этот мудрец! Вы знаете, это замечательный человек. Он — автор большого труда по политической экономии, переведенного на английский язык и о котором этот скучный Милль отозвался с большой похвалой. Кроме того он написал «Введение в науку об обществе», а сейчас кончает первый том своей «Науки об обществе» — «Первобытные общества дикого севера». Вы знаете, Лоран, его книги, которые я имел терпение просмотреть, не лишены стиля. Да, да… это литератор и по — своему, поэт. Но у него много черт чудаческих. Так, он считает мое королевство конституционным. Принимает всерьез сейм и держится за права министра, ответственного перед страной… Бедная, детская, некультурная, не вышедшая еще из полуживотного существования, страна моя! Ты так нуждаешься в любящих и снисходительных правителях, а тебе навязывают странную и смешную роль стада, контролирующего своего пастыря. Ха — ха ха! Граф Ульм хочет быть псом, ответственным перед баранами и ослами за действия пастуха. Ха — ха — ха!

Лоран (Принужденно смеется). Мой портфель набит ордерами вашего высочества. У меня накопилось тринадцать неоплаченных ордеров на сумму около 400,000 крон. Граф обещал немедленно придти сюда. Я очень прошу ваше высочество повелеть ему скрепить эти бумаги своею подписью.

Король. Непременно… Но, Лоран, неужели вы беспокоитесь? Неужели вы предполагаете?..

Лоран (В ужасе). О, за кого принимает меня ваше королевское высочество? Или я не знаю, что хозяин Нордландии есть его высочество король Хиальмар XXI!

Король. Так видали ли вы мою кузину? Все так же ли она зла, как вчера, моя золотая оса?

Лоран. Я видал ее высочество. Принцесса приказала оседлать Орла… Она уехала вместе с графиней Уной и несколькими молодыми людьми.

Король. Да? Это, чтобы рассердить меня, Лоран. Ха — ха — ха! Это существо живет и дышит для меня. Как она меня любит! Она никогда не бывает нежной, никогда… Моя драгоценная оса!.. Можно подумать, что она ненавидит своего Хиальмара, Лоран… А между тем, глаза ее беспокойно следят за мною, боясь, как бы я не рассердился всерьез. Ха — ха — ха!

(Лоран почтительно смеется).

Король. Но какая женщина! Не будь она моей кузиной, принцессой королевской крови, будь она просто — напросто, скажем, актрисой, я все равно увлекся бы ею… Но иметь ее женой, своей королевой, вместо скучных немок, которых мне навязывали… О, Лоран! Мы будем счастливы. Стройте наше мраморное и серебряное гнездо, Лоран!

(Входит Юлиан).

Юлиан. Ваше высочество, граф Эрих Ульм.

Король. Проси (Юлиан уходит).

Король. Сейчас вы увидите, как я распушу старого бунтовщика, либерала, свободомыслящего!

(Входит граф Ульм. Это старик с сердитым желтым лицом, лысый, с клочками седин на висках, бритый, в очках. На нем расшитый золотом синий мундир и белые панталоны, в руках треугольная шляпа и белые перчатки).

Граф Ульм. Приветствую ваше высочество.

Король. О, господин министр, в немилости (Кокетничая). Да, да, ваш обожаемый монарх сердит на вас. Печальтесь же, пожелтейте еще больше, похудейте, склоняйтесь к гробу, — солнце вашей жизни отвернулось от вас!

Граф Ульм (Сурово). По какому поводу эти шутки.

Король. Конечно, по поводу вашего недобронравного поведения, господин неблагонамеренный верноподданный. Вы не мальчик, чтобы тешиться побрякушками и ради ваших «конституционных» формальностей портить мне нервы, замедлять течение дел первейшей важности и огорчать бедного художника (Указывает на Лорана).

Граф Ульм (С кислой улыбкой). Бедного? Господин Лоран скоро будет богаче нас с вами, ваше высочество.

Лоран (Вспыхивая). На что вы намекаете, граф?

Граф Ульм. На бесследное исчезновение почти миллиона крон, которые я имел слабость выдать. Ваше высочество, ваши постройки за последний год превышают стоимостью три миллиона крон, по расписанию на два предстоящие года, составленному господином Лораном, пришлось бы прибавить к обычным трем миллионам крон вашего ежегодного цивильного листа еще чудовищную сумму в восемь почти миллионов крон. Такое маленькое государство, как Нордландия, не в силах нести подобные экстренные расходы. К тому же из трех миллионов, взятых на постройку так называемого Серебряного Дворца, по отзывам вполне компетентных специалистов, широко считаясь с жирными окладами для господина Лорана и его французским помощникам, истрачено до сих пор не более миллиона двухсот тысяч крон, а господин главный архитектор за три последние недели представил вдруг еще целый град ордеров в общем на четыреста тысяч крон. Но, ваше величество, в кассе двора нет столько денег. Да, да, зная хрупкость вашей нервной системы, я всячески стараюсь отстранить вас от неприятной действительности. Но теперь вы должны узнать, что значительная часть ваших расходов покрыта мною только совершенно незаконным в сущности займом из секретного фонда. Но без этого вы не могли бы довести до конца текущий год. Мне горько говорить об этом, но я выполняю мой долг: двор вашего высочества, вообще, непомерно роскошен. Вы тратите в два с половиной раза больше, чем ваш покойный родитель. Надо помнить, что Нордландия — бедная страна рыболовов и крестьян. Народ очень несчастен, ваше высочество, народ ропщет. И неотложно необходимы меры к поднятию его благосостояния; они необходимы если не для него, то для вас и для правящей страною аристократии. Вы знаете, что еще недавно Европа была потрясена опасной революцией. Не перебивайте меня, ваше высочество: никаких денег больше на затеи господина Лорана у вашего высочества в этом году нет! В будущем году, как это ни трудно, я постараюсь провести увеличение цивильного листа на полмиллиона крон, и тогда ваше высочество сможет при экономии в других статьях придворного бюджета реализовать пару миллионов на довершение вашего здания. Но пусть господин Лоран перестанет и думать чуть ли не о десятках миллионов на всякие безумия. Впрочем я не ручаюсь даже и за этот успех. Я надеюсь, что мне поможет популярность в стране вашего брака с принцессой Эльзой. Итак, ближайшие месяцы ни одного оре!..

Король (Кусая усы). Что за тон, что за тон! Я едва сумел выслушать вас, граф. Вы забыли уважение к короне.

Граф Ульм (Раздраженно). Не будем ребячиться, ваше высочество!

Король. Но что с вами? Не укусила ли вас бешеная собака или радикальный журналист Пеер Обст?

Граф Ульм (Холодно). Нет, но надо положить и конец этому невыносимому положению.

Вы расточительны, ваше высочество, с вашей манией строительства, а некоторые люди удваивают вашу расточительность крайней… крайней неряшливостью в ведении счетов.

Король (Вставая, гневно). Граф Ульм…(Пауза). Граф Ульм! Ступайте вон!

Граф Ульм (Выпрямляясь). Да? Прекрасно… Я буду ждать распоряжения, кому я должен сдать власть. и я немедленно уезжаю из Нордландии!.. Вот мое последнее слово вашему высочеству: через какой-нибудь год страна будет охвачена пожаром революции (Идет к двери).

Король (Дрожащим голосом). Граф Ульм останьтесь… (Граф останавливается). Сядьте… и попробуйте понять… (В волнении ходит по комнате). Граф, слышали ли вы, что сказано в писании: «Не единым хлебом жив бывает человек». Народ бедствует, но верьте мне: голод физический — ничто перед духовным голодом. Мне случалось по целым суткам не есть во время больших охот, так что я по опыту хорошо знаю, что такое голод. Так вот, граф, это ничто по сравнению с голодом духа… Если бы душа моя один день не питалась красотою, я умер бы, быть — может! Мало того, — даже отсутствие какой-нибудь специальной красоты мучительно, как тягчайшая пытка. Вы знаете старинную копию Джоконды в большой галлерее? Когда мне пришлось отослать ее в Дрезден для ремонта, сравнительно ненадолго… Что же? Я признаюсь без стыда: я плакал иногда! И вот часто я думаю, какое хроническое унижающее, убивающее душу голодание переживает мой народ в духовном, в эстетическом отношении? Много ли зданий в нашей стране, достойных любования? То, что есть, — не все ли создано мною за семь лет моего правления? Вы скажете, что у народа есть природа? Но он не понимает ее, ибо и к природе человек приходит через искусство. Пейзаж написанный открывает глаза на пейзаж действительный. Вы будете говорить о картинах, статуях, музыке и литературе; но масса, — не то, что отдельный человек, — дорогой граф, масса, видите ли, нуждается в монументальном. Я воспитываю народ мой. Мои здания рождают его второй раз, рождают в духе. Я могу повторить о себе эти слова святого Павла. А вы, не понимая роли красоты в развитии человеческого и общественного организма, думаете, что я легкомысленно потакаю капризам моей воли. Дорогой Ульм, не говорил ли я вам много раз, что в вашей политической экономии и в социологии вашей я нашел значительные пробелы? В главе о ценностях вы ничего не говорите о самом важном — о ценностях эстетических. В социологии Вашей отсутствует вовсе глава о народовоспитании силою искусства… И вот теперь педантическая односторонность нашего научного миросозерцания, недостаточность вашей подготовки обрушивается на меня и заставляет меня, страдать, страдать, страдать! Скажите, Лоран, разве все, что я сказал, не незыблемо? Разве всякая идее не укладывается здесь одна на другую, как в совершенном здании?

Лоран. Именно, ваше высочество, и я охотно написал бы все вами сказанное золотыми буквами на мраморных досках.

Граф Ульм (Насмешливо). Желаю зданиям господина главного архитектора подобной прочности.

Король. Вы хотите оскорбить меня иронией?

Граф Ульм. Разговоры бесполезны. Денег нет! По ордерам, не подписанным мною, — пока я министр, — казначейство не выдаст ни одного оре. Я же твердо решил ничего не подписывать для господина Лорана, кроме разве паспорта для отбытия в прекрасную Францию, изголодавшуюся по его гению.

Король. Конечно! Оскорблять себя и друзей моих не позволю! (Весь дрожа, указывает на дверь). Идите! Ответственность за кризис возлагаю целиком на вас (Ульм молча кланяется и уходит).

(Король бросается в кресло и плачет, как дитя).

Лоран (Бросаясь к нему). Ваше высочество, ваше высочество, ради Бога.

Король (Слабым голосом). Оставьте, оставьте, Лоран. Ведь вы не представляете себе, какое несчастье произошло. Без него государство погибло. Он — дух низшего порядка, но совершенно необходимый в этой огромной кухне. Недаром он правит страною уже 16 лет… Да, да… Революция придет теперь. О, Лоран, какое неожиданное несчастье! Все погибло! Кого я позову? Его министры, более или менее опытные, не пойдут без него… Я знаю… Остальные — волки и обезьяны или, еще того хуже, завзятые радикалы, скрытые анархисты. Я не знаю, за что и как взяться (Опять горько плачет). Ах, Лоран, какая кара! За что? Поддержите меня: я боюсь, что один не дойду до аналоя… Между тем мне так хочется, мне так надо молиться, молиться… Скорее молиться.

(С помощью Лорана идет к аналою и становится на колени).

Король. Лоран, там, в левом ящике стола есть эфир, дайте его сюда.

(Лоран подает ему флакон, который он ставит рядом с собой, он берет в руки четки).

Король. Молиться, молиться…

(Быстро возвращается Ульм).

Граф Ульм. Ваше высочество, каменоломни в Стокгарде обрушились. Двадцать раз говорил я Лорану, что работа ведется там с риском для человеческой жизни. Более шестидесяти рабочих убито и искалечено (Лорану). Милостивый государь, собственно говоря, вас следовало бы арестовать.

Король (С трудом подымаясь с колен) Граф, мне не до того!.. Не до того мне, понимаете? Вы подняли со дна моего сердца всю таящуюся в нем безграничную тоску мою и моего рода, — тоску, которая затопляет звезды, которая грозит затопить своими черными волнами самого Бога! Вы толкнули меня к порогу ночи моего отчаяния! Быть может, святая католическая религия отцов моих спасет меня! Вы толкнули высокую, хрупкую, дивную башню моего духа, и она грозит рухнуть. Молчите же и благоговейте. Удалитесь к вашим крохотным делам, к обвалу какого-то подземелья.

Граф Ульм (Топая ногой). Нестерпимо!

Лоран (Крикливо). Но уходите же, граф; вы мучаете его высочество. Уйдите. Дайте его высочеству отдохнуть и поверьте, что мы сумеем обойтись без вас.

Король (Пожимая ему руку, слабым голосом). Благодарю, Лоран… Позовите мне Куфеке.

Занавес.

Картина вторая

Мастерская Рагнара Браузе. В глубине ее два окна, выходящие в поле. Вдали видны залитые солнцем и поросшие лесом холмы. Комната старинной стройки, большая, может быть, бывший амбар; вместо потолка покатая крыша со стропилами; Налево большой камин, за ним дверь в кузницу, из которой от времени до времени доносится стук молота. Слева выходная дверь, за нею ниша, задернутая красной занавесью. Посредине сцены тяжелый стол с табуретами вокруг. На нем бочонок пива и много глиняных кружек. Стены голые, деревянные. Между окнами постамент с неоконченной работой, завернутой в мокрую простыню. Около него на ящиках и табуретах гипсовые эскизы. Вокруг стола сидят мастер Рагнар и его гости.

Мастер Рагнар — седоватый человек, косолапый и коренастый. На голове у него красный колпак с кисточкою; одет в расстегнутый серый жилет, такого же цвета штаны до колен, поддерживаемые красными подтяжками, грубые чулки и башмаки, как у крестьян. Движения спокойны и ленивы. Курит большую трубку.

Ценкер — длинный, словно пыльный, уже пожилой блондин с острой бородкой и прядями волос, лезущими в глаза. На затылок нахлобучена старая войлочная широкополая шляпа. Одет в широкие плисовые штаны и такую же куртку, горло повязано желтым платком. Жестикуляция порывистая, голос крикливый.

Пастор Линдфорс — тяжеловесный человек с совершенно круглым лицом; волосы рыжие; носит очки. Одет в долгополый черный сюртук, застегнутый до двойного подбородка. Говорит басом.

Все пьют.

Ценкер (Вставая и протягивая вперед кружку) И еще раз и снова за великое произведение кузнеца Браузе, за «Новый Народ»!

Пастор (Встает, взмахивает кружкой. Браузе сидит посмеиваясь). И да почиет на нем благословение Бога, пламенного и ревнивого, благословение того, кто сказал о себе: Я есмь Сущий!

Ценкер (Садясь и вытирая усы рукой). Пастор задирает меня… Но я не поддамся… Я вот что вам скажу, пастор Самсон, — вы славнейший малый. Вы… словом… парень, каких нам надо побольше! Да, чорт побери! И вот что я вам скажу, пастор Самсон, — это даже доказывает, что у вас есть-таки сердце. т.-е. то, я хочу сказать, что хотя вас ушибли в семинарии всеми пятью книгами Моисее и многими другими, а вы все-таки, — я скажу хоть так, — человек народный!

Пастор. Словно бы Библия не народная книга. Библия — не книга для князей, это слово Бога тьмам тем простолюдинов (Оборачивается к Браузе). Не похож ли, например, ваш юноша на Давида, восставшего против Голиафа?

Браузе. Что — ж? Может быть, на меня повлиял несколько Давид Микель Анжело, которого копия стоит в королевском музее.

Ценкер. Стой, стой, старичина Рагнер, не говори пустяков! Какой Давид? Какие Микель Анжело? Это жизнь, это память сорок восьмого года, это гул и гомон народный, скажу хоть так, вдохновили тебя! И где бы ты взял твоего старика, если не в наших лесных деревушках? Стой, старина, я в ударе и сейчас я разъясню, так сказать, пастору с помощью всего мною продуманного, прочувствованного и… только-что выпитого, что такое отлил из металла дружище Рагнар… коему слава (Старается петь басом). Сла — а-а — ва! Сла — ава!

Пастор (Октавой ниже). Сла — а-ава!

Ценкер. Не посетуйте, друзья, но я должен сказать… Да, так сказать, слово или спич. Старина Браузе, налей мне кружку пива (Браузе наливает и подает ему с улыбкой). Мы с тобою старые черти и друзья, хоть не всегда ладили. Потому что я — душа порывистая и, скажу хоть так, вибрирующая. Я до страсти люблю шумную толпу, громовую песню (Растопыривая перед собой руку). Рука у меня прострелена на баррикаде! А ты — хитрый скептик… Но за скептицизмом твоим, Рагнар Браузе, — скажу тебе и не скрою, — народное сердце! Вот! И теперь оно показало себя, отшельник, медведь! (Пьет и вытирает усы рукой). Допустим, самый простой парень из лесу подойдет к твоему монументу. Что он видит? Своих! Старик… Что такое старик? Это мужик — лесовик! Почему он сидит? Почему понур? Почему плечи у него согбены? Руки, могучие руки, как корявые корни, спустились на землю? Почему скрючен, поджал ноги в растрепанных лаптях? Почему узок и морщинист лоб, колтуном взбиты волосы, взгляд боязлив? Потому, что он устал от жизни! Да. Скажу так: работать на прокорм себя и семьи это у нас уже штука, но ведь у него всю жизнь отнимали заработанное… Да, эти плечи несут на себе так — называемое государство… Оно острым углом своего фундамента, — скажу хоть так, — легло вот на эту самую спину. О, Кариатида! Да. Терпеливый. Ой, какой тупо — терпеливый человечина! Но силач. Гей! Старичина, мужик — лесовик, попробуй разогнуться, попробуй встать! Ого — го! Что это? Горилла? Ого! Великан! Кулаки по пуду. Распрямь грудь, медведь! О, тут материал для героя саги! Да ведь и в самом деле хаживал один — на — один на медведя, осушал бездонные болота, рубил деревья в три обхвата, ковырял землю, спутанную кореньями, ловил рыбу в ледяной воде… А ел… толченую кору, траву да грибы; ржаной хлеб — пирожное! Вот такой сидит: покорный и угрюмый. Ты дед всем нам… Бедный, могучий, загубленный строитель жизни, Кариатида цивилизации, становой хребет человечества!.. А? Довольно? Нет, я еще много могу сказать о нем. Я хил, тонок, нервен, простужен, но я его внук, он во мне! Но, к счастью, он не только во мне, заморыше и полуинтеллигенте. Посмотри, парень, замечаешь? Дедушка немножко удивлен. Это он на внука! Вон видишь: взвился. Как взрыв! Рубаха распахнулась, — видна железная грудь, и из нее растут плечи, шее викинга, и могучее тело увенчано гневной головой… Ангел — мститель! А все-таки мужик: в нем есть лопарская кровь, скулы, что-то земляное! Это его таким вырастили снега, буйные ветры, серое море, пышные ночные зори… Северянин!.. Выдернул топор из срубленного ствола и держит его на голове, а другой рукой размахнулся, словно внятным голосом говорит: «Подожди!» Подожди, — говорит дерзкому врагу… Подожди, — говорит, — Новый Народ. И страшно до трепета сердца смотреть на молодого гиганта… И радостно! Он похож на восходящее солнце над бурным морем, скажу я… И все это — блок! Глыба железа!.. Разинь рот, потому что ты захвачен, человек! А! А! А! Вот это значит сковать железную песню! И это сделал, ворча под нос, молчаливый и ухмыляющийся Браузе. Слава ему!.. (Старается петь басом). Сла — ва! Сла — ва!

Пастор (Октавой ниже). Сла — а-ва!

Браузе. Напечатай это в газетах, Оскар, тогда никому не надо будет смотреть на группу (Допивает кружку и улыбается). Когда Оскар разойдется, — откуда берутся слова. Он может рассказать все на свете и еще многое сверх того. Особенно когда выпьет. Старик с парнем работают в лесу… Ну… может быть, заслышали медведя. Что же старик? Защищаться? Пожалуй, нет сил, а бежать — поздно… Ну, а молодой за топор. Может быть, и так…

Ценкер. Врешь, врешь! Не так! Нет, брат, не то… Не медведь!.. Разве ты сам не назвал свою вещь «Новый Народ»?

Браузе. Ничуть… Это вот пастор (Пускает огромные клубы дыма).

Пастор (Торжественно). Долго молчал Господь, говорящий через судий и пророков. Но вот голос его раздался в сердце народа, и народ преобразился. Теперь Господь владеет им, Господь свободных, Бог правды, любовь огненная. Пробуждение совершается здесь, в тиши дремучих лесов. Если уже не имеет ушей, чтобы слышать, старое поколение и навеки осутулилась спина его, так Бог проложит себе дорогу через души молодежи (Пьет и со стуком ставит кружку на стол). В следующее воскресение я буду говорить о вашей статуе и потом я приведу сюда прихожан св. Павла… И пусть смотрят!

Ценкер. Это так! Пастор, ваше здоровье (Чокаются и пьют). О, нам весело здесь, старым чертям! Мы блеснули! Да! Скажу: так мы грянули с нашим Браузе! Пусть попляшут господа из академии. Потому что идее идеей, а какова техника! Какова лепка? А анатомия?.. И как колоссально!.. Вихрь!.. И вместе… сколько скорби, правды и… надежды. Музыка! Да, скажу так: ты вбил гвоздь в башку человеческому роду, так что этого-то уже нельзя не заметить.

(Эликайнен просовывает голову во входную дверь. Это почти мальчик еще, светлый блондин, с длинными волосами и некрасивым веснушчатым лицом, черты которого однако очен выразительны. Он одет в элегантный бархатный костюм, на голове такой же берет).

Эликайнен. Можно?

Ценкер. А, малютка! К нам! Твоя кружка ждет!

Пастор. Юный друг мой, добро пожаловать.

Браузе (Вынимая трубку изо рта). Иди, Тор.

Эликайнен. О, мастер, не сердитесь! Произошло нечто невероятное.

Ценкер. Все-таки выпей кружку, которую я нацедил тебе… Смотри: она увенчана снегами, так сказать…

Эликайнен. Ах, не до того, мастер Ценкер! Друзья мои, произошло нечто чудесное. Я вчера восторженно говорил о «Новом Народе» принцессе Эльзе, и вот она решила сегодня побывать здесь и посмотреть своими глазами…

Браузе (Морщась). Ох, придворные сферы!.. Мы люди простые! Здесь кузница, сарай. А впрочем, пусть.

Ценкер. Это другой мир, малый: ни одной принцессе это не может понравиться.

Пастор. Чего надо здесь этой Саломее?

Эликайнен. Это бы еще ничего… Потому что принцесса Эльза вовсе не Саломее, а очень милый человек… просвещенная, со вкусом… вообще прелесть. Я между прочим не могу позволить при себе непочтительно отзываться о ней. Да!.. Так и знайте. И если вы, Ценкер, скажете, что это потому, что она — высочество, а я — пенсионер короля, то вы докажете этим, что вы не демократ, а завистливый плебей. Да.

Ценкер (Прищуривая глаза). Не распаляйся. Бьюсь об заклад, ты влюбился в ее духи, манеры и туалеты.

Эликайнен (Вспыхивая). Ах! Не смейте!.. Что — ж это такое?

Пастор. Вы живете в стане филистимлян, мой юный друг! Вы живете в нехорошем месте. Редко кто ел безнаказанно хлеб царей.

Браузе (Вынимая трубку). Но в чем дело, Тор?

Эликайнен. Дело в том, что через четверть часа за нею приедет король с этим выхоленным Лораном и со своим доктором. Потому что король, надо вам знать, нездоров и поехал в их сопровождении покататься за город и, — я знаю это достоверно, — заедет сюда, приказано, однако, не предупреждать вас.

Ценкер. Король?! Вот так штука!.. Ну, я ухожу. Мы не питаем друг к другу симпатий. Я один только раз разговаривал с королем. Не с этим, a с его отцом. Я сидел тогда в тюрьме. Это было в эпоху контр — революции. Вдруг нас вывели всех на тюремный двор, и туда явился король в эполетах, аксельбантах, лентах, шпорах и с белым султаном. С ним был лисица Ульм и прочая знать. Тогда он сказал: «Я милую вас, но вы должны принять вновь присягу на верность». Мы молчали. Он тоже. Потом Ульм сказал: «Вы присягнете в тюремной церкви»… Из девяносто восьми заключенных не присягнуло только семь… Среди них был я! Но нас все равно помиловали через несколько недель. Потому что лисица Ульм хотел взять нас добром. После…

Пастор. Satis eloquentie! Это все мы уже знаем, но я слышу стук копыт кавалькады: это принцесса. Мастер Ценкер, отойдемте в сторонку (Оба удаляются в дальний угол).

(Дверь раскрывается. Придворный лакей придерживает ее. Входит Эльза, стройная, свежая, в элегантной амазонке, цилиндре на пышной рыжей прическе, с хлыстиком в руках. Ее лицо и движения нервны).

Эльза. Мастер Браузе… Это… вы? (С любезной улыбкой идет к нему).

Браузе (Застегивает медленно жилет и кладет трубку на стол). Я, принцесса.

Эльза. Простите, что я обеспокоила вас. Маленький Тор так распелся вчера о вашей группе, что я ночь не спала, — так хотела поскорее увидеть ваш шедевр. Я помню вашу статую «По следу». Я знаю вас, кузнец — ваятель… Вы мне покажете ваше новое произведение?

Браузе. Что же мне ломаться? Я сделал группу для того, чтобы на нее смотрели. Она там, за занавесью (Подходит и отдергивает).

(Эльза становится поодаль. Когда занавес раскрывается, она отшатывается с легким криком ужаса, потом наклоняется вперед и жадно смотрит, крепко сжав хлыст в кулаке. Пауза. Лицо ее бледнеет, на глазах выступают слезы).

Ценкер (Тихо пастору). Она ошеломлена.

Пастор (Тихо). Она уподобилась жене Лота.

Браузе. С вашего позволения я задерну занавес.

Эльза (Молча делает отрицательный жест рукою, с усилием глотает, говорит шопотом). Стул…

(Эликайнен быстро подносит ей табурет. Она садится и берет его за руку. Пауза).

Эльза. Тор, вы были правы… Мне прямо больно… (Мастеру Барузе). Это страшно, это радостно… Слов нет… (С тоской). Мастер Браузе, если бы такие люди существовали в действительности. О, если бы! Но ведь это — символы.

Браузе пожимает плечами и молчит.

Эльза. Это — титаны. Перед юношей хочется преклониться, как перед грозным богом. Это красота. Красота и в старой руине гиганта… Но только какой же это реализм, Тор? Разве жизнь дает такие образы? Вы помните, что сказал Фидий о Зевесе? Что в воображении, как бы во сне сам бог явился ему. Фантазия выше жизни. В ней сами боги являются нам… Это — боги!

Ценкер (Торжественно выступает из тени с полупоклоном). С позволения… Я не согласен с вами, принцесса. Нет, не согласен. Зачем такие слова: боги, жизнь этого не дает?.. Это, так — сказать, слова, простите, поверхностные. Как жизнь не дает? Она-то и дает… Но надо, скажу хоть так, уметь брать. Вы не видали таких крестьян, принцесса, а я только таких и видал, я в каждом из них вижу такого… Да, в каждом вижу, единое, огромное, народ! Но, хотя я немножко художник, я, могущий, пожалуй, взять, не умею вновь дать! Браузе сумел. Мед и воск находятся в цветах, но вы никак не извлечете их оттуда без пчел (Вновь отвешивает полупоклон). Простите мою смелость, принцесса, но ваше искреннее восхищение перед этим народным произведением, дало мне повод, так сказать, мужество…

Эльза (Вставая. Любезно). Прошу вас… То, что вы говорите, интересно.

Пастор (В свою очередь медленно выходя из тени). Высокомощная дама! Я, скромный служитель простонародной церкви (Поправляет очки). Позвольте мне один раз возвысить мой голос, которому обычно внемлют земледельцы, ремесленники, охотники и рыбари, возвысить его до высших ступеней трона. Высокомощная дама, не поддержите ли вы перед правительством петицию, которую я предложу народу Нордландии покрыть тысячами подписей, — петицию о постановке на большой площади, против собора св. Духа, этого памятника?

Эльза. О, с восторгом, господин пастор!

Браузе. Ну, ну, не зарывайтесь, дружище Самсон; вы еще не знаете, понравится ли вещь народу.

Ценкер (Возмущенно). О!

Пастор. Я немножко знаю нордландских простолюдинов.

Эльза (С сомнением). Вы думаете, что народ, что масса умеет ценить произведения искусства?

Пастор. Не знаю. Но это они поймут и оценят, И это принесет им большую пользу.

Эльза (Удивленно). Я немножко удивлена, простите. Ведь вам, как пастору, ближе проповедь смирения? Здесь его мало! Это мятежное произведение.

Браузе (Усмехаясь). Ну, вот! Ценкер, стало быть, прав. Того же мнения будет, наверное, и господин директор полиции.

Эльза (Смущенно). Но разве вы сами иного мнения?

Браузе. Кому нужно мое мнение? Что сделал, — сделал.

Пастор (Торжественно). Высокомощная дама, я — служитель Бога. И, как протестант, верю не традиции, а слову Господа в его откровении избранному народу. И еще более его шопоту в моем собственном сердце. Он должен быть моим Богом, чтобы я служил Ему. Иначе Он будет из тех, о ком сказано: Не послужи им и не поклонись им. Но мой Бог, для меня единый, это — Бог Правды и Свободы. Далеко ушли сыны человеческие от путей его! Разве надо вам говорить об этом? Всякий видит, что братство людей стало смешным словом. Одни братья стали слугами, другие — господами, и души тех и других гибнут одинаково. Где же спасение? (Подымает палеи к небу). В Боге, принцесса, который в назначенное время воздвигнет пророка и судию. Мы не должны, смиренные перед Его волей, но гордые перед владыками земли, воистину как Иоанн, сын Захарии, уготовать пути ему. Вот почему я хотел бы, чтобы против собора высилась эта группа. Она многому научит паству Божию.

Эльза. Признаюсь, все, что я здесь слышу, для меня странно и неожиданно. Но я начинаю понимать, как зародилось это дивное произведение. Господа, я — принцесса и, вероятно, потому нисколько не демократка… Но меня покоряют мощь и красота. Только чьи они здесь? Вы говорите: народа, Бога, живущего в нем. А я думаю, мастера Браузе, в нем живущего Бога.

Браузе. Принцесса… Я — кость от кости, плоть от плати моего народа. Я — кузнец из Вемескьельда, сын и внук кузнецов. Может быть, я ошибаюсь, потому что я не эстет и не теоретик, но мне страшно лестно, когда старые друзья Самсон и Оскар говорят, что рукою моей двигало народное сердце. Впрочем, что есть в моем произведении плохого, — а в нем-таки много плохого — то, конечно, от слабости руки моей, но что есть хорошего, — если есть, — то от мощи его сердца.

Дверь с шумом распахивается. Юлиан в ливрее входит стремительно и вытягивается в струнку.

Юлиан (Кричит). Его высочество король!

(Все вздрагивают. Пастор и Ценкер вновь уходят в темный угол. Эльза нервно идет навстречу королю. Эликайнен трусит. Браузе спокоен).

Браузе (Эликайнену). А я все без сюртука.

Эльза (Нервно). Ничего. Оставайтесь, мастер. Не уходите.

(Входят Хиальмар, хромой доктор Куфеке в парике, элегантный Лоран и граф Ульм в черном сюртуке, в белом галстухе, с портфелем под мышкой. На короле серое военное пальто и желтая кепе с белым султаном).

Король. Эльза. Птичка! Мы тебя еще застали? Поймали? Порадуйся, Эльза: я нагнал ландо графа, который уезжал к себе в имение. И мы тут же, на дороге, среди золота хлебов, под Божьим небом христиански помирились! Да, да, мы помирились. Я просто опьянел от радости (К Ульму). О, мой Ульм, мой старый Ульм, как вы меня заставили страдать! (Граф сдержанно улыбается). Лоран тоже рад. Вы ведь рады, Лоран? Ведь мы подождем, Лоран? Мы еще, слава Богу, молоды с вами.

Лоран (С кислой улыбкой). Я весь к услугам вашего высочества.

Эльза. Кузен Хиальмар, вот мастер Браузе. Мы застали его врасплох. Он просит простить его. Вы видите, он даже без сюртука.

Король (Снисходительно). Ничего. Вы кузнец — ваятель, о котором говорят? (Браузе кланяется). Рад вас видеть. (Делает несколько шагов и садится на табурете, оставленном Эльзой) — А, вот и ваше новое произведение (Надевает пенснэ).

Пауза.

Король. Как вы находите, Лоран?

Лоран. Pas mal… Un pen grossier… un pen pretencieux… Mais pour un maréchal-ferrant c'est pas mal du tout.

Король (Сбрасывая пенснэ). Vous avez raison! Граф Ульм?

Ульм. Мне не нравится. Я рад теперь, что заехал сюда. Я решительно попрошу мастера Браузе отказаться от мысли выставлять это произведение публично.

Эльза (Вспыхивая). Почему?

Ульм (Улыбаясь). По соображениям политическим, принцесса.

Эльза. Полицейским?

Ульм (Улыбаясь еще шире). Неужели, принцесса, вы презираете полицию? Но ведь это же ваша сторожевая собака.

Король (Сидя оборачивается к мастеру). Мастер Браузе, вы — даровитый человек… да… бесспорно… Но произведение ваше вредно. О, не подумайте что я присоединяюсь к графу Ульму и хочу подойти к вашей вещи с той «сторожевой», как он сказал, точки зрения. О, нет! Нет, Эльза, нет, вы ведь не думаете этого обо мне? Граф Ульм — прежде всего министр. Я же не прежде всего король, мастер. Нет, моя Эльза, я не король прежде всего. Прежде всего, и мой друг Лоран, — один из первых, если не первый зодчий нашего века, подтвердит это; — прежде всего я художник. И к вашему произведению, мастер, я подойду именно, как художник. Но постойте, вы спросите: в чем мое художество? Я творю культуру, мастер. Да, Эльза! (Напыщенно). Провидение вручило мне страну и ее население, как материал, и сказало: Хиальмар, сын Хиальмара, вот тебе десять талантов, умножь их, ибо я собираю, где не потеряло, и жну, где не сеяло. Взрасти на скалах и болотах Нордландии новую Элладу! (Короткая пауза. Растроганно). Это было как бы благовещение мне, Эльза, такое сладкое и скорбное, как благовещение Приснодеве. И как она на полотне Ботичелли, так я отстранился, склонился и сказал: «Слаб я, не возлагай на меня тяжелого беломраморного креста». Но архангел ответил: «Возьми крест и иди». И Я иду, Эльза (Короткая пауза. Другим тоном). Так вот, мастер, из какой высокой таинственной, торжественной идеи я исхожу. И говорю: это вредное произведение.

Лоран (В восхищении). О, слушайте все! Как вы должны быть счастливы, художники севера, имея такого монарха.

Ценкер (Пастору тихо). Ну, да, Август — сапожник перед ним. О, льстецы!

Пастор. Но как он уверен в своем боге! Однако его бог — не мой бог. Ценкер. Надеюсь.

Король (После раздумья). Ваше произведение, мастер, вредно не потому, что в нем, — правда, тускло, простите, — выражена именно эта идее, по — видимому, если верить чутью Ульма…

Ценкер (Тихо). Сторожевой собаки.

Король. Субверсивная. Нет, оно вредно тем, что вообще выражает идею. Разве искусство для этого, мастер? Разве оно дополнение к газете? Стыдитесь!

Общее движение.

Король. Что вы отлили? Передовицу для «Народного Вестника»? Нехорошо! Вы, наверное, утилитарист? Но художник, который хочет, чтобы искусство было полезно… Ведь такого нужно изгнать, изгнать из Афин, от лица Аполлона. Ведь вы не только кузнец, вы — художник. А это что? Подкова для коня революции! (Смеется. Лоран и Ульм хохочут, даже Юлиан улыбается). Да, да, подкова, подкова на ее хромые ноги. Вдумайтесь…

Браузе. Ваше высочество! Я все это давно слыхал. Вы приехали посмотреть мою вещь. Она не понравилась вам. Мне это относительно безразлично. А ваши мотивы еще безразличнее. За первую половину урока я из вежливости поблагодарю, а вторую прочтите перед более избранными слушателями.

Король (Хмурясь и кусая губы). О, о! Я понимаю что вы раздражены… Все художники слишком самолюбивы и обидчивы. Но поверьте, я хотел для пользы вашей.

Браузе. Я не настолько утилитарист, ваше высочество. Оставим мою пользу в стороне.

Король. Оставим, оставим. Я предлагаю вам две тысячи крон за вашу вещь.

Браузе. Но..

Король. Мало? Три… Четыре. Я хочу купить ее… Мало?

Браузе. О, довольно! Но вам она не нравится, зачем же вы ее приобретаете?

Король (С картинным жестом). Чтобы ее уничтожить.

Лоран. Oh, c'est beau, c'est grand!

Браузе. Вы не будете иметь ее, ваше высочество, даже в обмен на ваш дворец и музей.

Эльза (Все время страшно волновавшаяся. Порывисто) Но Хиальмар, ради Бога, разве вы не видите, что это прекрасно? Хиальмар, сморите же, смотрите: ведь это грандиозно! Да неужели у вас такая вялая, сморщенная, дряблая душа?

Ульм. Принцесса, принцесса!.. Этикет.

Эльза. Вы меня убиваете, Хиальмар. Я вся дрожу. Сколько раз я уже мучительно задумывалась о том, кто вы! Сколько раз колебалась, гнала от себя больные мысли, оскорбительную правду. Но вы… Вы самодовольный паяц!

Общее движение.

Граф Ульм. О, принцесса!

(Лоран закрывает уши. Юлиан открывает рот. Король бледнеет, встает и потом почти падает на табурет. Пауза).

Эльза. Мастер Браузе… (Она хватает его за руку, в ее голосе дрожат слезы). Я, я покупаю ваше произведение, и я найду ему достойное место, уверяю вас… И простите… Я уйду… Тор, пойдемте!

(Едва удерживая рыдания, она почти выбегает, встревоженный Эликайнен бежит за нею).

Ульм. Господа, я крайне сожалею о происшедшем. Принцесса страдает нервным недомоганием. Прошу, чтобы ни одно слово не вышло за эти стены. Прошу… (Всматриваясь в темный угол), Кто это там? А, это пастор Линдфорс… А, господин Ценкер. Ваше высочество напрасно пожаловали сюда. Это гнездо республиканцев. Господа, если бы вы вздумали распространять слухи. то кроме того, что я буду хорошо знать виновников молвы, вам никто не поверит, как желчным врагам монархии и монарха.

Ценкер, Успокойтесь, граф, мы всему тому не придаем значения.

Пастор. Я говорю лишь то, что достойно говорить с кафедры, но из того, что я сочту достойным сказать, я не опущу слова.

Король (Вставая. Слабым голосом). Куфеке, Куфеке, дайте капли. О, Лоран, Лоран! Как тяжко королю — афинянину править страной грубых беотийцев!

(Уходит, опираясь, на руку Лорана. Хромой Куфеке забегает вперед с флаконом. Мастер Ценкер и пастор провожают его насмешливыми взорами)

Занавес.

Юный Леонардо

Драматическая элегия

Трудно представить себе человека счастливее Леонардо — да — Винчи.

Из биографии Винчи.

Разочарованный, полный досады на людей, бросивший кисть, замкнутый в сердитое молчание, он умирал.

Из другой его биографии.

Лица:

Вероккио. — Мастер живописи и золотых дел, бронзолитейщик и москотильщик.

Леонардо. — Его ученик, мальчик лет 17.

Ченчиво — Каваденти. — Молодой флорентиец.

Погребатель трупов.

Действие происходит во Флоренции в конце XV столетия в мастерской при ботеге Вероккио,

Небольшая комната сводом. В глубине широкое окно в огород, где кроме овощей есть кустарники роз и жасмина. Окно раскрыто, и свет раннего вечера широко вливается в мастерскую. Справа дверь, ведущая в лавку, слева — в кухню. Наискось к окну поставлен мольберт с неоконченным полотном. Налево, ближе к зрителю, круглый стол, заставленный множеством разнообразных склянок, на нем также кисти, палитры и краски. Рядом высокий табурет с брошенным на него широким суконным плащом. Над столом висит фонарь, другой неподалеку привешен к крюку, вбитому в стену. Справа другой стол, меньших размеров, покатый, вроде конторки: на нем можно работать стоя. На нем картоны и карандаши. В глубине, у окна виден еще стол, приспособленный для ювелирной работы. На стенах широкие полки с самыми разнообразными бутылями, свертками, чучелами птиц и рыб, кустами кактусов, черепов, костями и т. п. Стена возле правой двери обита потертым ковром араццо, к ней прислонено лицевой стороной к стене несколько полотен в грубых деревянных рамах. В углу на высоком постаменте полуобделанная глина, обернутая мокрой тряпкой.

Вероккио в узких штанах коричневого цвета и одной рубашке с широким воротом, засучив рукава, работает над картиной. Он могучего сложения; плечи, голые руки, шее, грудь, несмотря на некоторое ожирение, показывают геркулесовскую мускулатуру. Лицо толсто, с дряблыми щеками и подбородком, с нежным женским ртом. Лоб высок, чист и ясен. Нос сухой, резкий с энергичной горбинкой. Глаза черные, проницательные, освещенные неугасающим живым огнем.

Леонардо рисует у стола направо. Он одет так же, как мастер, но строен как афинский эфеб. Его профиль энергично — этрусского типа, великолепный, сияющий лоб, лучистые синие глаза под красиво начерченными темными бровями, русые волосы с чувственной роскошью обрамляют это божественное лицо с мягким овалом и сочным веселым ртом. Природа щедро, полной чашей зачерпнула свои дары из источника жизни, когда создавала это тело и эту душу. Движения Леонардо быстры и грациозны. — Вероккио делает всю медленно и плавно, говорит задумчиво, словно взвешивая на весах ювелира каждое свое слово. Смех и речи Леонардо неудержимо звучны.

Оба работают некоторое время в молчании. За окном поют птицы.

Вероккио. Оге, Нарди.

Леонардо. Маэстро?

Вероккио. Ты не боишься, что твоя золотая краска перекипит?

Леонардо. Когда придет время, кто-то толкнет меня… Уж я знаю: как я ни занят каким-нибудь делом, какая-то часть меня следит за другим… иногда мне кажется, маэстро, что во мне несколько душ.

Вероккио. Гм! Тебя только слушай! (Отходит от своего полотна и, прищурив глаза, критически смотрит). Хочу, чтобы кираса была светла и чиста, как ключевая вода. Ведь это кираса архангела! Она должна отражать весь мир, как зеркало.

Леонардо. Знаете, мастер, чем яснее и ярче отражает предмет лучи света, тем меньше проникают в него лучи теплоты. Заметили ли вы, что черное согревается на солнце скорее белого? Иногда мне кажется, что светлый металл, который так славно отражает лучи, будто бы гордо отвергает их, будто строго не впускает постороннюю силу в свою глубину, будто хочет быть всегда холодным… Но, впрочем, металлы, отлично отражая свет, в то же время быстро нагреваются. И художник всего более похож на серебряное зеркало, — он отражает вещи так же ясно, как самый холодный мудрец, но согревается их теплом так же быстро, как самая темная женская душа.

Вероккио. Гм… И так же скоро остывает?

Леонардо (Улыбаясь). Да, маэстро… Художнику нужно много тепла. Он так охотно и щедро дает его всему холодному, что окружает его… Поэтому его сердцу легко замерзнуть.

Вероккио. Ветер носит по земле семена не только растений, но и мыслей, Нарди. В твою голову семена эти никогда не попадают напрасно: все в ней прорастает. Но, смотри уж скоро не хватит места твоим цветам: они начнут душить друг — друга.

Леонардо. Пусть выживут те, что сильнее.

Вероккио. Те, что благороднее и полезнее, мой мальчик.

Леонардо. Сильное всегда благороднее и полезнее более слабого, мастер.

Вероккио (Оглядываясь на него). Так ли, мальчик.

Леонардо уверенно кивает головой, не оглядываясь и продолжая работать.

Вероккио. Так ли? Мой опыт не подтверждает этого мнения.

Леонардо. Но опыт Божий, думается мне, подтверждает его.

Вероккио. Откуда эта уверенность?

Леонардо. Зачем же Богу давать силу неблагородному и бесполезному? Сильное может казаться нам дурным, но будь оно дурно и в предвечных глазах Природы, она бы не сделала его сильным. Это просто как геометрия.

Вероккио. Ты веришь в Бога больше фра — Джироламо, право.

Леонардо кивает головой.

Вероккио. А ты знаешь, что сказал Перуджино, этот кондитер ангелов и святых жен? Он сказал… Это было, когда он был здесь, во Флоренции; и он сказал это при всех после проповеди в Санта — Мария дель — Фиоре. Он сказал: «Кричи себе, Бог есть, Бог есть! Мир кричит громче тебя, что надо всем царит случай!»

Леонардо. Пусть будет случай… Но мир так хорош, что я буду молиться этому прекрасному, святому случаю. Фортуна означает случай, и судьба, и счастье, и богатство. Когда-нибудь я построю храм святой Фортуне…

Вероккио. Но не все находят мир хорошим.

Леонардо. Потому что у них плохие глаза уши или желудки, баббо!

Вероккио. Счастливец! Иногда мне завидно… Право, я завидовал бы тебе, если бы не было так печально твое будущее.

Леонардо (Насвистывает, потом встряхивает своими кудрями). Я всегда буду таким.

Вероккио. Жизнь разочарует тебя, Нарди. Мир беспорядочен. По крайней мере та часть, часть его, которая окружает человека.

Леонардо. Прежде всего человек сам привел эту часть в беспорядок. И это ничего. Это он передвигает и переделывает ее по — своему. Переделать мир не шутка, это не сделается в один час или в какую-нибудь пару тысячелетий. А потом меня не окружает никакая часть (Подходит к Вероккио и описывает вокруг себя широкий круг). Меня окружает все… всегда — все!

Вероккио. Мне иногда бывает страшно с тобою. Мне кажется иногда, что мастер Пьетро, твой отец, принес мне в дом жемчужину с куриное яйцо… И я должен уберечь ее… И боишься спать, есть, — как бы не украли сокровище. Но человек причудливее и нежнее жемчужины и даже самого хрупкого цветка… Я хотел бы быть Геркулесом… или сказочным драконом, чтобы уберечь тебя.

Леонардо. Кто же мне повредит?

Вероккио. Тьма… Тьма!

Леонардо. Тьма мертва, баббо, лучи пронзают ее легче, чем шпага воздух… (Пауза). Знаете, маэстро, я иногда двадцать раз бросал наудачу плащ на этот табурет, и каждый раз он ложился так красиво, что я… Ну, смейтесь… Я наконец, поцеловал его складки… Вот вам и случай… Вы знаете, мне всегда хочется поцеловать все красивое.

Вероккио (Лукаво прищуривая глаза). Маленькую Лизу, например.

Леонардо (Спокойно и серьезно). О, ее больше всего!..

Вероккио (Смеясь). Но и луну также… Креди мне рассказывал, как ты посылал воздушный поцелуй луне, когда вы купались с ним б Арно.

Леонардо. Мы целовались с нею. Это она поцеловала меня первая, — в глаза, лоб и в сердце.

Вероккио. Ея поцелуи — отраженные поцелуи солнца.

Леонардо. Что — ж, маэстро, ведь и все наши ласки родились на солнце. От него всякая жизнь. Это знали все древние, как говорит князь Мирандолы. А солнце само получило силу от первопламенной Гестии, — очага вселенной… Вульгата говорит: «Ты — земля и в землю вернешься». Но можно сказать и так: «Ты — пламя и в пламя вернешься».

Вероккио. Да, милый мой мудрец. Они говорят, что мир кружится и кружится… Я не нахожу в этом большого толку.

Леонардо. Это божественный танец для тех, кто не устал. А усталые души отдыхают тихонько… (Вдруг смеется громко). В виде, например, коров… Они так спокойны!.. Или в виде сочной зеленой травы. Мне часто кажется, что в растениях души отдыхают. И в них понемногу растет жажда танцевать опять так бурно и сложно, как танцуем мы с вами, маэстро… И душа рвется наружу цветком. Потом тайными путями — она подымается все выше вплоть до человека. Человек, который не устал, а только накопил силы, должен умереть молодым, хотя бы и под седыми волосами: тогда он возвысится и станет полубогом. (Вновь бросает работу и подходит к мастеру). Вот где будет безумное веселье и для нас прямо ужасное кипение мысли и страсти.

Вероккио. Где?

Леонардо. В раю.

Вероккио. Когда — нибудь ты — таки сойдешь с ума.

Леонардо. Хотелось бы, конечно; ум, это — верная тропинка в гору… Но приятно иногда покувыркаться по бездорожью, прямо по дичи, зажмурив глаза… (Хохочет и возвращается к работе. Пауза). Нет ничего красивее волос… Не трогательно ли это, не смешно-ли, что на нашей мудрой голове растет себе эта шелковая Божья травка? Иногда, когда я стараюсь вникнуть в глубь бытия и разгадать, какой дух там работает, я вдруг говорю себе: Будь как волос. Расти себе на поверхности Божьей головы, вейся и сплетайся с другими в душистый локон, украшай Господа, не вникая в его работу, которая не по плечу тебе… Но в сущности все наши мысли — только красивые и причудливые завитки (Смеется). Маэстро, что мне пришло в голову… Если бы природа потеряла все живое, это вовсе не значило бы, что она перестала жить и думать, но она, как бы облысела… Пока это женщина с роскошными волосами. И она растит их и гордится своими косами, которые обвили безмерность пространств… Потому что она молода и никогда не может постареть… Хотя, конечно, было бы умнее, если бы она была одним лысым шаром, одним абсолютным богом, о котором болтают схоласты. Этот абсолютный бог — плешивый мудрец, а Бог живой — красавица с кудрями, еще более прекрасными, чем у Венеры мастера Сандро. Посмотрите, баббо, на эту головку в локонах (Показывает ему свой рисунок).

Вероккио. Прелестно… (Пауза. Вероккио возвращает рисунок). Птицы так распелись. Они поют о том же, должно быть, о чем болтаешь ты, мой соловей.

Леонардо (Прислушиваясь). Это правда… Но знаете ли кто-то сильно стучится в дверь лавки.

Вероккио. Я уж много дней держу ее на запоре. Не так-то скоро уйдет злая гостья.

Леонардо. Стучат все сильнее. Надо отпереть (Уходит направо).

(Вероккио продолжает работать. Через минуту Леонардо возвращается и садится на высокий табурет с жестом досады).

Леонардо. Это Ченчио. Он надоел мне своими ухаживаниями.

Вероккио. Он влюблен в тебя.

Леонардо. Мне ничуть не лестно (Обнимает колено обеими руками и сидит немного надувшись).

Входит Ченчио Каваденти в широком сером плаще; на голове его маленькая черная шапка с большими наушниками, она нахлобучена на голову, и из-под нее торчат резкие черты его худого желтого лица.

Ченчио (Останавливается молча у дверей и смотрит на присутствующих). Малюете? Из всех людей самые бесчувственные — это живописцы, а среди них нет никого бессердечнее Вероккио и да — Винчи.

Вероккио (Продолжая работать). Ченчио не в духе.

Ченчио (С злобной радостью вцепляется в эти слова). А! А! Вы двое в духе! Вы рады! У вас праздник! Хотя Флоренция умирает. Сегодня умерла монна Дина… Красавица… Вдова… Когда она проходила мимо молодых мужчин, каждый жадно оглядывался и думал: вот идет счастье! Я знал таких, которые бы умерли за ее поцелуй, но ее поцеловала теперь безносая странница своими синими губами. Дина была благочестива, но когда она увидела пятна на груди, и уже не было сомнений в прикосновении ангела, она прокляла Бога… Слышите ли? Она кричала: Хочу жить, любить! Она ведь ждала со своей любовью, красовалась как спелый плод осенью… Но червь подточил ее в один час. Она металась и проклинала, там, среди своей роскоши… Пока недуг не превратил мысли в бред и жесты в судороги… Ад на вашу голову! Вам это все равно…

(Молчание. Все опустили головы. Вероккио продолжает работать; он сопит, и движения его становятся грузны).

Ченчио. Я вышел из собора, где ее хоронили, и пошел в мизерекордию, чтобы сказать, что я хочу помогать убирать мертвых. Ведь каждый неубранный мертвец тащит за собою в могилу живых. И тут же при входе опять кровь: окончилась история Пико Ньоки (Молчание). Я расскажу вам эту смешную историю, чтобы позабавить вас, пока вы малюете. Вы знаете, что третьего дня Пико Ньоки убил маленького Джанбенидельи Фабриканти? Нет? Да, он убил его. Мальчик прицепил ему сзади чорта из тряпок. Пико увидел и дал ребенку затрещину, от которой у того брызнули из глаз огонь и вода. Но бедняжка был упрям. Тот — час же он прицепил синьору того же чорта снова. Только у Понте Веккио всеобщий смех открыл Пико шутку… Он взбесился, взъерошился бросился назад к Синьории и тут у всех на глазах схватил мальчика. Можно было видеть по его лицу, что он обезумел и что у него дурные намерения. Но все только хохотали. Он тащил дитя за руку с глазами, полными крови и яда и приговаривал дрожащим голосом: «Пойдем, пойдем, я дам тебе панфорте и сладкого вина, дружок, я люблю, дружок, веселость, я люблю хорошую шутку»… А тот ревел. И как завернули в переулок напротив хлебной лавки Тинто Пико ударил его в горло ножом: «Перестань кричать, гадина!» — и бросил…

Вероккио. Какое подлое преступление!

(Леонардо бледный смотрит на Ченчио).

Ченчио. Преступление? Ничуть. В тот же вечерь мессер Беинтези зашел в лавку к Тинто и просил не делать шуму. Медичисам нужен на все готовый человечек… Теперь Пико стал бы их проклятой душой… Да не вышло дело.

Леонардо. Ну? Что же случилось?

Ченчио. Пьеро дельи Фабриканти с толпою каменщиков подошел сегодня возле Сан — Джиованни к Пико и низко поклонился. Он сказал: «Мессер Пико, вы убили моего мальчика… Да, да… Вы напрасно качаете головой… Но Флоренция видела довольно крови… Пусть на могиле твоего сына вырастет олива мира, — сказали мне сильные и обещали сто флоринов. Так и да будет… И во свидетельство, мессере, не побрезгуйте поцеловаться с рабочим человеком». И Пико пошел целоваться. Но Пьеро разжал челюсти, как мог, и вонзил зубы в его лицо, левой рукой он прижал его к себе, как любовницу, а правой пять раз ударил кинжалом меж ребер. Тут его схватили и потащили в Барджело. И была бы сеча, но ее остановило духовенство. Хорошенькие дела? (Подходит к Леонардо). Видишь, Нарди, кровь на моей ноге? Это кровь покойного Ньокки… Чума недостаточно работает, — флорентийцы ей помогают… А Пьеро попадет, пожалуй, в лапы к красному брату.

(Пауза).

Леонардо. Маэстро, теперь пора снять олифу с огня… Иначе опять краска побуреет.

(Уходить налево в кухню).

Ченчио (В негодовании), Клянусь кровью Богородицы, у вас нет сердец. У вас они завяли и сморщились как сухой лимон. Ад и молния! (Топает ногой)

Вероккио. Тише, тише… Видишь, у меня дрожат руки… Ты думаешь, я равнодушен? Не правда… Но что же я могу сделать?

Ченчио. Так говорят все.

Вероккио. И правы.

Ченчио. Но я же вот иду подбирать мертвецов? И если меня не тронит странница, клянусь святым Себастьяном, я напомню кое — кому о справедливости.

Вероккио. И тебя замучают в подземельях Барджело. Человек не может итти против своего времени, Ченчио. И в старину было плохо, но была свобода и надежда. А нынче мы пошли по ломбардскому пути и отдали себя Медичисам. Они обстригут крылья Флоренции: она разукрашена как никогда, но я то чувствую, что сердце у нее перестает биться… Когда я был молод, Ченчио, я верил, что мы разожгли большой костер, но теперь Лоренцо превратил наше жаркое пламя в потешные огни… Мы блестим, Ченчио, мы блестим… Но скоро останется только вонючий дым да серный пепеле.

Ченчио. Скажите это Леонардо.

Вероккио. Зачем?

Ченчио. Чтобы он не смеялся бесстыдными губами, когда в пору рвать волосы на голове.

Вероккио. Зачем, зачем, Ченчио? Этот мальчик, Ченчио, это — чудо… В нем созревает новая душа Флоренции. Все, что сделали прадеды и деды, — Кавальканти, Данте, Петрарка, Боккаччио, Фичино, все, что сделали Джиотто, Орканья, Мазаччио, Гиберти, Брунелеске, Донателло и Поллаюоло и многие другие — все, это в нем сплелось, Ченчио, чтобы удивить звезды небесные. Это несчастный мальчик, добрый мой Ченчио. Я чуть не плачу, слушая его и глядя на его чудеса… потому что, видишь ли, Ченчио… это правда, что он хочет летать как птицы, но когда земля проваливается в холод и мрак, никакая птица не улетит, добрый Ченчио… или она должна падать вместе с землею во мрак и холод, или остаться одна в пустоте, где все равно замерзнет… Флоренция больна. Италия больна. Отжило гордое, свободное гражданство. Оно, видишь ли ты, испугалось черни, оно испугалось также козней богачей и пошло в рабство к наглым выскочкам. Это начало конца. У Леонардо огромное сердце, Ченчио, а не маленькое, как ты говоришь, но его сердцу станет скоро тесно на этой земле, которая вновь захотела быть тюрьмой… О, я знаю, добрый друг, что князья и герцоги будут баловать его. Ах, Ченчио, горек хлеб гордеца, который каждое утро говорит тебе: «Я — господин здесь, все здесь — мои слуги!» Разве отдал бы я Нарди в золотые игрушки дукам? Но они возьмут его и сломают. Он гибок, но они сломают его, Ченчио… Наше искусство еще заблестит как никогда, но верь, Ченчио, это перед смертью…

Ченчио. Эта музыка мне по сердцу. Все идет к дьяволу в пасть! Вы — умный человек, я всегда говорил это… Пойте почаще эту песню Леонардо: пусть он знает, где и когда живет, а то он ходит словно в теплом тумане.

Вероккио. Ах, если бы не развеялся этот туман!.. Но куда он запропастился? Нарди, Нарди!

Леонардо (Входит, в одной руке у него небольшая кастрюлька, в другой дощечка с наброском). Я говорил, что моя краска будет похожа на золото, которым окрашены облака вечером. Посмотрите, баббо!

Вероккио (Разглядывая эскиз). Удивительно.

Леонардо. Природа создает золото из света и холодной мглы. Нам тоже не нужно металла, чтобы золотить. Мы тоже немножко живописцы.

Ченчио. А тюрьма и убийства не касаются тебя?

Леонардо (Зло). Нет.

Ченчио. Молодец!.. Я готов кулаки откусить себе за то, что люблю тебя!.. Моя страсть к тебе — грех, грех, откуда ни посмотри! Но я люблю тебя, и мне стыдно. Видишь, я покраснел (Отчаянным жестом сдергивает с себя шапку). Это за тебя, за то, что у тебя нет сердца.

Леонардо. Это неправда, что у меня нет сердца. Я просто пьян.

Ченчио. Пьян?

Леонардо. Да, моею молодостью. И хочу пить, пить, пить еще. Всю красоту, которая меня окружает. А потом плясать. Моя работа будет моею пляской. Я проведу каналы, как реки, я построю дворцы для императоров, построю для великанов башни, чтобы ангелам было легче слетать на землю. Я отражу мир на полотне так, что он засмотрится на себя и впервые поймет, как он хорош. Я прочту книгу прошлого и поверну страницу книги будущего. Я пьян, пьян вином мира, вином бога Пана. Не мешайте же мне! я помогу вам, я помогу вам, люди, но дайте мне идти моею дорогой, не мучьте меня… Старуха Джина вчера целый день орала песни, и я положил по комку шерсти в уши… Оставьте меня с моим миром, с моим богом… Потом Я помогу вам.

Ченчио (Совершенно сбит с толку). Нарди, Нарди, ты говоришь действительно как пьяный, как одержимый.

Пауза.

Вероккио (У окна, дрогнувшим голосом). Вечереет…

Леонардо возбужденный ходит легкими шагами по комнате. Ченчио, расставив широко ноги, растерянно следит за ним глазами.

Леонардо (Тоже подходя к окну). Видите, баббо, — те же оттенки, что у меня.

Вероккио. Торжественные, пышные, нежно — грустные.

Ченчио. И всему миру наступает вечер.

Леонардо. А потом опять будет утро (Подходит к столу и берет лежащую там мандолину). Ну, будет нам ссориться… Пора успокоиться. У меня есть для вас новая нежная, спокойная спокойная песня.

(Полупоет полудекламирует, тихо аккомпанируя себе на мандолине).

Леонардо.

Куда стремитесь вы, туманы легких дум?

— В страну огня, где край земного мира,

Где грань небес. Послал нас гордый ум

За золотым вином божественного пира.

— Но не вернешься ты, прозрачных парусов

Летучая, родная вереница:

Ты таешь, ты горишь в пожаре нежных снов,

— Но далека еще заветная граница.

О, ветер воли, к истине сильней

Мчи в светлый океан разрушенные челны:

Таинственный покров бледнит игру огней,

Глубин эфирных потемнели волны.

Вот вечер. Облака поблекли и грустят.

— Скорей летите прочь от запада — к востоку!

Лучи на — утро там маняще забле — стят, —

И истина откроет лик свой оку!

(Он кончает свою мелодию… Вероккио и Ченчио слушают в задумчивости. Никто не заметил, что двер отворилас и на пороге призракомг появилас черная фигура: это силуэт в остром шлыке с двумя дырами для глаз, в руках его крюк, Он говорит глухо).

Погребатель. Ченчио, ты обещал помочь мне прибрать мертвецов… Пойдем, работы много… Можно подумать, что злая гостья хочет затушить все очаги Флоренции.

Ченчио. Иду… Нарди, дай мне тебя поцеловать…

Леонардо гибким жестом отдается его объятию и целует его много раз.

Ченчио. Прощай… Мне кажется, что я умру.

Леонардо. Видишь ли, Ченчио, я, по правде, не думаю, чтобы ты мог умереть. Да и вообще, может быть, мы ошибаемся с этой смертью. Иди, Ченчио, милый, мы много еще будем любить друг друга… Это-то я тебе обещаю. Это-то я знаю.

Ченчио. Фантазии! Все кончается.

Леонардо. Какие там концы, Ченчио? Ты видишь стену там, где на самом деле туман, а за ним… опять нет конца.

Ченчио пожимает руку Вероккио и уходит сгорбившись за погребателем.

Вероккио подходит к авансцене и садится на табурет. Он задумчиво смотрит перед собою. Леонардо подходит к нему и обнимает его за плечи).

Леонардо (С бесконечной лаской в голосе). Ну? Вам грустно?

Вероккио. Ты — вечернее облако, о котором ты пел, мой светлый Нарди. Тьма сгущается.

Леонардо. Баббо, ведь вернется и утро.

Вероккио. Но утреннее солнце осветит уже не те облака.

Леонардо. Но ведь те же звезды встречают солнце и провожают. И каждое утро продолжает работу, которую мир тихонько отложил, когда настал вечер. А теперь закроем ставни и зажжем фонарь. Мы опять будем изучать свет и тени. Они так восхитительно сложны… Может быть, я — вечерняя душа, вы правы, — я так люблю тени и борьбу с ними света… Я — вечерний Леонардо. Но я вижу ясно там, там… (Указывает вперед) Леонардо утреннего… Как в зеркале вижу!.. Оге, Нарди, оге! (Посылает воздушный поцелуй),

Занавес.

Гости в одиночке

Драматическая фантазия

Камера одиночной тюрьмы. В глубине окошко с решеткой, перед нею откидной железный стол и табурет. У одной стены койка, в противоположной — дверь с форткой и глазком. Груздев лежит на койке. Приподымается.

Груздев. Опять вечер… Разве я обедал? Ах, да, обедал… Доктор опять не приходил… Что же это такое? (Вскакивает, подбегает к звонку и звонит). Я должен добиться… Это хуже смерти. Я совершенно не могу, совершенно не могу!

Отворяется фортка, в нее заглядывает надзиратель.

Надзиратель. Чего вам?

Груздев. Я же просил доктора. Я же совершенно болен… У меня все болит, и я боюсь… Что же это такое? Две недели нет доктора; ведь я болен, болен, ведь вы же сами знаете, какие со мною бывают припадки! Я подаю каждый день разные прошения, я каждый Божий день требую доктора, — и ничего! Что же это, пустыня? Есть же у вас доктор? Есть, а?

Надзиратель. Как не быть? Только дела у них очень много… Фершал был же… Он доктору докладывал; стало быть — доктор на находить нужным… Фершал…

Груздев (Кричит нервно). Фельдшер дурак! Совершенный дурак!

Надзиратель. Ругаться не полагается, кричать тоже самое.

Груздев. У меня раскаленные иглы в мозгу, у меня ледяной пот по всей спине, я брежу.

Надзиратель. Очень многие жалуются. Тюрьма, конечно место, — грустное, господин. Ежели угодно, фельдшер придет, а врач уж ушли.

Груздев. Не надо фельдшера. Я ненавижу фельдшера. Я с ума схожу.

Надзиратель (Тяжело вздыхает). Как угодно. (Форточка захлопывается).

Груздев. Что же это такое? Я же с ума схожу. Ну, пусть с кем-нибудь вместе меня… или в больницу… Я совершенно не могу больше терпеть (Пауза. Груздев ходит по камере. Гремят замки. Отворяется дверь, входит фельдшер.)

Фельдшер. Здравствуйте. Чего вам?

Груздев. Я сто раз говорил. Я прошу в общую камеру, в больницу, куда-нибудь. Я не могу оставаться один в камере под вечер, я боюсь…

Фельдшер (Пожимая плечами). У нас же есть бром и трионал, чтобы вы спали. Можно прописать вам ванны.

Груздев. Уйдите! И не смейте ко мне являться! Я требую доктора. Он, может быть, поймет.

Фельдшер. Здесь нельзя капризничать, это не гостиница и не лечебница, а тюрьма (Повертывается).

Груздев. Я с ума сойду, умру, у меня порок сердца!

Фельдшер (Пожимая плечами). У меня у самого порок сердца (Уходит).

Дверь с грохотом запирается. Гремит замок.

Груздев (Бросаясь на койку). А! Готов рвать зубами подушку! (Пауза). Завтра среда. Придет сестра Маша. Пять минут. Жандарм и решетка. Мучители! (Подымая голову). Совсем темнеет, кажется. Как страшно! В этой камере, наверное, кто-то умер. На этой койке. Я знаю. Чувствую. Тут хрипел кто-то. В углах остались клочки вырванной из тела души. Душа вырывается из тела, а потом… потом Сама умирает… Тело вынесли, а мертвая душа осталась… Я, кажется, брежу?

(Доносятся глухие аккорды общей арестантской молитвы «Царю Небесный утешителю» и т. д.).

Поют… Вечер… Я любил вечер… Я любил писать вечерние эффекты. Это трудно. У вечера грустная поэзия (Пауза). Мама подходила говорила: «Мальчику пора спать, постелька ждет». Я долго связывал с вечером представление о материнском объятии, о лампадке, о песенке, о дреме… Вечер мне всегда казался ласковым. Но тут, в каменном мешке! Уф! Страшная вещь вечер в тюрьме. Отчего не зажигают лампы? Ведь уже поверка идет. (Мимо двери слышен топот многочисленных шагов, фортка на секунду открывается и вновь закрывается). Да… Тюрьма… Сейчас отовсюду поползет храп, нехороший воздух, потный, промозглый… Все будет дышать широко открытым ртом; масса тел на нарах… тела на койках, бедные. А надзиратели слипающимися глазами смотрят на желтый огонь лампочек… зевают… гулко прохаживаются… Буду спать и я. С головой в одеяло и забыться… (Завертывается с головой. Тихо. Доносятся тихие стуки издалека. Вдруг Груздев быстро вскакивает и устремляет ужаснувшиеся расширенные глаза в уголь, губы его перекашиваются, он весь дрожит, крик замирает на устах. В углу мрак сгущается, ворочается, формируется, оттуда медленно выдвигается существо с полулягушачьей головой, большая пасть, гребень рыжей щетины, выпученные глаза тускло светят, лапа с длинными жабьими пальцами опирается на стол, нижняя часть туловища остается во мгле). Галлюцинация. Что? Что? Безумие?

Чудовище (Тихо хихикая) Хе — хе — хе!.. Спокойствие, спокойствие, храбрец. Ну — ну, будь мужествен: я интересное существо.

Груздев. Что, что надо?

Чудовище. Развлечь тебя… Ведь ты скучаешь? Хе — хе — хе!.. Бедняга… Когда ты еще не родился, глупый ангел Левкос тихо пел… Он находил твою звезду счастливой, ибо тебе был дан большой талант. На роду написано счастье. Левкос — это очень глупый ангел, — предсказывал, что как раз в будущем году ты должен был создать картину, которая удивила бы мир… Она уже давно росла в твоем сердце. Помнишь? Природа поздравляет освобожденного Прометее… или что-то в этом роде… И фигура вечного зла в углу, которая, поняв свое безобразие, плачет, закрыв лицо свое руками… А года через два ты должен был встретить твою подругу, венец твоего счастья. О, что за женщина! Она принесла бы тебе чарующую красоту, ум, веселость, восторженную любовь и миллионы… Глупый Левкос находил, что даже твое слишком сильное воображение и неудачное сердце не принесут тебе несчастья… Она сможет, видите ли, успокоить это сердце, и его болезнь скажется только особой причудливой игрой светов на твоих картинах. Глупый ангел!.. Картины! Женщины! В будущем году! Ты умрешь очень скоро, не выйдя из этой ямы… Дрожи, дрожи, Левкос не принял во внимание твоей глупости. Ты сбился с золотой дорожки, тонкой как ниточка, — за это умри (С ядовитой иронией). Ты принял участие в борьбе за свободу. Ну утешайся, что пал ее жертвой.

Груздев. Кто ты?

Чудовище. Я? Все самое лучшее: разум расчет, предвидение. Я также раскаяние. Я ублюдок Мефестофеля и королевы пресмыкающихся… счастливая рептилия… умная рептилия… Хе — хе — хе!.. У меня под горлом мешок, в нем золотое счастье для разумников… Мой девиз: «всякий за себя!» Ты меня знаешь. Тебе много было написано на роду. Ты отступил от меня. Не угодно ли покаяться? Года через два!.. Смотри, что могло бы быть. Вот она, предназначенная подруга. Какие синие глаза, а лоб белый и чистый, лоб мудрый под золотым венцом тяжелых кос, подлинно лоб венецианки… Золотая роза… Слышишь аромат ее волос, чувствуешь ее голову на твоей груди… Слышишь шопот: «Мой гений, мой красавец, люблю безумно, бог мой», и теплые объятья, пышные Венерины объятья сжимают… Ты сидишь за мольбертом, а она оперлась на твое плечо… И робко, тихонько дает совет… Восхитительный совет. Сколько ее грации вложено в твои картины!.. Каждая картина — ваше дитя. Каждое ваше дитя — картина. Через два года… милый друг!.. Почувствуй, насколько это можно чувствовать: один желтый скелет во прахе и гниющем гробу… Мозг, сердце — немножко земли!

Груздев глухо рыдает.

Чудовище. Плачь, это полезно, — так ты скорей умрешь. Больше ничего тебе не осталось. Так будет рыдать сестра твоя над твоим трупом, который полиция покажет ей, прежде чем забросать глиной в шести сосновых досках.

(Тихо и нараспев, с прорывающейся иронией).

К жизни, к славе, к солнцу звало,

К счастью, к страсти, к торжеству,

Двери рая открывало,

Как земному божеству,

В голове рождало планы,

Чудо, образы в очах,

Воскресали Тицианы

И Ватто в твоих руках.

Устилало пред тобою

Солнце пурпуром твой путь:

«Дорожи своей судьбою,

Будь собой, собою будь!»

(Глухо и грозно).

Но поклонился ты иному богу!..

Вступил на чуждую тебе дорогу!..

Померкло золото вокруг, и мгла

На жизнь твою кошмаром налегла…

Земля зовет тебя!

Зовут ее гроба!

Земля и разверзла черный рот,

Постель гнилая ждет!

Мозг творческий — горсть праха, праха…

Смотри: в покрове бледном страха

Идет земли сестра,

Идет!..

Еще далеко до утра…

Пусть ждет Сестру земли, владычицу могил —

Кто солнцу изменил…

Двенадцать бьет!

(Тьма поглощает чудовище).

Груздев (Вдруг опомнившиеь, дико вскрикивает). Лампу, лампу! (Бросается к звонку и нервно звонит). Лампу!

Надзиратель. (Отворяя форточку). А, лампочку забыли вам эажечь… Сейчас.

(Замок гремит, дверь отворяется).

Груздев. Лампу… лампу… Свету!

Надзиратель. Сейчас лампочку зажжем.

(Становится на табурет и зажигает опускающуюся с потолка керосиновую лампу, отперев решетчатый фотрик ключом. Потом смотрит на Груздева). Ну, и бледный же вы какой, господин… или мерещится что? Не спится?

Груздев. Не спится… Галлюцинации у меня. С ума схожу, но никому нет дела. Что же я должен сделать, чтобы, наконец, обратили внимание?

Надзиратель. Завтра уж обещаю вам, господин, беспременно доктор придет… Уж верно, что придет.

Груздев. В больницу что ли?.. Не могу один.

Надзиратель. Одному жутко.

Груздев. Тут умер кто-нибудь?

Надзиратель. Не знаю я, господин. Тюрьма давно стоит, а мы тут недавно. Всякое, чай, бывало.

Груздев. Всякое бывало.

Надзиратель. Вы бы курили, господин, ведь разрешают теперь табак — от.

Груздев. Я не курю. Мне вредно… Тюрьма вреднее всего. Тут смерть моя.

Надзиратель. Вы, господин, на воле чем занимались?

Груздев (садится сгорбившись на койке). Художник я… живописец. Картины пишу.

Надзиратель. Ага… Божественные или так, разные?

Груздев. Всякие писал. Больше уж не буду писать.

Надзиратель. Отчего — же? Ежели, к примеру, вас в Вологодскую вышлют или куда, — там можете. Не век же будете в тюрьме вековать, (Пауза). Ну, пойду, а то старший увидит, что я у вас замешкался — сейчас штраф мне. Теперь светло у вас… Спокойнее будет. А еже-ли что, — позвоните — я сейчас… Порошочки примите ваши, они хорошие порошочки многим помогают (Уходит).

Груздев (Подходит к окну, становится на табурет). Черно… Только лампы разные мигают… На ночь Бог все закутывает в черную вату, все свои игрушки… И они спят и Бог спит, только лампадки дрожат (Сходит с табурета). Ноги отекают, что ли? Странное какое-то ощущение. Приснилось какое-то страшилище… Это от сердцебиения. В самом деле, принять трионал? К чорту бром! Насмешка! (Принимает порошок и запивает из медной кружки). Усну до завтра. Завтра доктор придет… устроит меня хоть как нибудь. Маша на минуту заглянет… Пожалуюсь ей… Болен я, болен серьезно, глубоко. Это несомненно… Ужасно страшно быть глубоко серьезно больным, когда ничто в частности не болит… Словно знаешь, что где — то притаился страшный враг, грозящий самой смертью, а где — не знаешь и все ждешь, откуда он выскочит на тебя… Лягу. (Ложится на койку и смотрит в потолок. Небесные звуки. Чудится какая-то музыка). Поет кто-то, что ли? Вроде песни что-то… Ночь поет, должно быть, тишина поет. Какой-то монотонный аккорд, — подымается, подымается, подымается, потом — вниз, вниз. Словно музыкально дышит большая — большая грудь… А голова моя катается по подушке. (Тянет одну ногу высокую, потом другую, низкую). А — а-а, — а — а-а! Никто не боится, что завтра не взойдет солнце? Солнце-то взойдет, да не все его увидят. Множество людей умирает каждую ночь. Почем я знаю, может быть, и я умираю. Что-то очень уж больно и сладко на сердце и в горле. И не слыхивал я никогда раньше, чтобы пела так ночь. А — а-а, — а — а-а! Боря?.. Это я… Я — Боря. Маленький, у мамы на коленях… Борис Борисович свободный художник… Подающий надежды… Надежды… Боже мой, какое сладкое слово! Надежды, (Садится). Где мои надежды? Есть ли у меня надежды? (Смотрит перед собой широко раскрытыми глазами). Надежды мои, придите, поддержите (Покачивает головой. Тихо:) А — а-а, — а — а-а! (Опять подымает голову). Где — то плачет кто то? Может быть я сам плачу?. Они пришли и просили спрятать. Я это сделал сознательно. Я знал, на что иду. Клариса Людвиговна сказала: «Мы прячем у вас, потому что здесь искать не станут. Но я ни за что в жизни не хотела бы вас подвести. Если бы пришли и отыскали, — говорите прямо, что этот сундучок принадлежит Кларисе Грин и что вы не знаете, что в нем»… И в ту же ночь нагрянули и скоро отыскали сундучок. Ни на минуту не всходило мне на мысль говорить про добрую, мужественную девушку. «Кто вам поручил хранить?» И я ответил им: «Люди, которые доверились моей чести и не ошибутся!» Ротмистр криво усмехнулся… Меня не казнят, меня сошлют куда-нибудь; за хранение, за содействие. Но я умру… я — хрупкий… «Захотел быть жертвою борьбы за свободу, утешайся этим!» Кто это сказал? И так гадко ухмылялся при этом непомерно широким ртом? Ротмистр? Товарищ прокурора? Нет, — чудище… чудище, которое мне приснилось. Штуковское… Штуковская рептилия.

Борис Борисович, ты умираешь, понял? Что это лампа так мигает и колеблется? Дует в окно? (Встает, идет к окну, вновь становится на табуретку). Что это? Какое-то мутное пятно?… Приближается… Странно. Это летит человеческая фигура. Да, да, белая женщина летит… Да — да, как жена Бланки прилетала к нему в тюрьму… Это немножко страшно. Галлюцинация (Соскакивает). Удивительно… а у меня руки онемели. Холодно что ли? Прилягу. Закроюсь (Ложится). Белая женщина летит, наверно, ко мне. Может быть, это смерть? Не позвонить ли? (Смотрит на окно). Вот она; я так и знал.

В черное окно смотрит беломраморная голова женщины в странной повязке, напоминающей египетский головной убор.

Груздев. Смерть. Что же, войди… Войди… Боря тут.

Стена раздвигается, и белая женщина входит. Она останавливается на черном фоне, как бы в бреши стены.

Груздев. Ты… Смерть?

Бел. Жен. Ты знал надежду.

Груздев. Ты — Надежда?

Бел. Жен. кивает головой.

Груздев. Я думал, ты — смерть…

Бел. Жен. Я — воскресенье.

Груздев. Ты… Хорошая… На твоем белом лице такие хорошие глаза. Я никогда не видывал таких хороших глаз. Может быть, ты ангел Левкос, который радовался моему счастью?

Бел. Жен. Нет.

Груздев. У тебя глаза как у мадонны… Ты величественна и прекрасна. Ты чуть похожа на мою маму… На мою сестренку Машу. Ты галлюцинация моя… Или лжет школьная премудрость? Или глаза умирающего видят миры иные? Знаешь? Я не боюсь тебя. Я не одинок с тобой. Мне хочется говорить с тобой как с живым существом. Хорошо, если бы ты села на табуретку и была не так бела. Теплая ли ты? Я хотел бы, чтобы ты была теплая (Пауза). Ангел, ты видишь, как я несчастен? — Я, наверное, умираю, и мне вовсе не верится в бессмертие души. Кто-то мне говорил: мозг и сердце — немножко земли. Это страшно. Хочется жить. Знаешь ли ты что-нибудь о смерти? Немножко земли, да?

Бел. Жен. Великая мать земля рождает и вновь берет, и вновь рождает. Я говорю тебе, ты тоже семя, — взойдут чудесные цветы… Ты стал одним из братьев будущего, из самоотвергающихся ради грядущего. Ты воскреснешь. Разве в тебе нет радости, когда ты вспоминаешь, что ты сделал? Ты молча принят в братство благородных, которым не жаль себя. Боря, Боря, не жалей себя, не жалей себя до конца.

Груздев. Ангел… жалко себя. Я никогда не поступил бы иначе, но себя мне жаль: жизнь одна у человека.

Бел. Жен. Неправда. Прильни к великому роду. В минуту переживи будущее: оно прекрасно, и вся дорога к нему, сияющему будущему, трагически сверкает, убранная рубинами вашей крови, собственной крови, пролитой сознательно. Иди сюда, смотри.

Груздев подымается с койки и подходит к фантастической бреши в стене; он слаб и садится на табурет. Белая Женщина одной рукой обнимает ею плечи, другую протягивает в темноту: черный фон зажигается с блеском.

Бел. Жен.

Ты видишь — радостию полный

Необозримый вечный сад,

Каналов темно-синих волны,

Вершины мраморных палат?

Ты видишь этот храм высокий,

Кровавой башни стройный шпиль?

Ты слышишь перезвон далекий,

Поющий про седую быль?

Все стало ближе: перед нами

Громада лестницы, по ней

Толпами, мощными толпами

Восходят тысячи людей.

Какие лица! Гордо, чисто

Глаза сияют, по плечам

Волною пышно золотистой

Струятся кудри. В красный храм

Они идут легки и стройны:

Под легкой тканью черных тог

Их стан торжественно спокойный

Восхитить Фидия бы мог.

Тут все — Дианы и Венеры,

Все Аполлоны, — гибких рук

Сплелись объятья… Полный веры

Зови, художник: «Здравствуй внук!»

Но слышишь, ввстречу им несется

Хорал трепещущей волной,

Все громче трубы. Сердце бьется

Любовью, счастьем и тоской!

И все поют, и лица строги,

И строен многогласный хор…

О, слушай, — в честь вам внуки — боги

Свершают мессу! А собор

Сияет красными огнями,

Гремит, как бы один орган,

Поет, поет колоколами

Злато — багровый великан.

В могилах кровавых герои лежат,

Купившие нашу победу, —

Греми же псалом благодарных внучат

Себя не жалевшему деду.

Клянемся вперед мы идти и вперед

Нести ваше пламя святое:

Покою не знает воинственный род,

Кому так сияет былое.

Мы станем богами, мы мир победим.

Мы с корнем исторгнем страданье,

Погибшую жизнь мы опять воскресим,

Раздвинувши свод мирозданья.

Мы станем богами, и смерти кониц

Добудем усилием воли,

И мир превратится в нетленный венец

Немеркнущей, божеской доли.

Так спите же, деды, спокойно, но день

Настанет воскреснуть вам скоро.

Тот умер, кто жил для себя: словно тень

Прошел он в пучину былого.

Герой не умрет. Если мы победим

Прекрасного мы не уступим

И смерти сраженье мы снова дадим,

И в тартар мы с факелом вступим!..

Гремит их песня. На мгновенье

Измерь ты будущность людей,

Услышь веков грядущих пенье…

И, милый, — жизни не жалей.

Есть смерть желанней самой жизни:

Когда она служить смогла

Единой дорогой отчизне —

Грядущему — и смерти зла!

Груздев. Мне кажется… что я… что я уже не живу больше. Мать, возьми меня… Ведь мне будет спокойно?

Бел. Жен. Спокойно.

Груздев. Внуки, до свиданья, милые… как жаль… что я… не послужил вам больше, много больше. Простите. До свиданья…

Бел. Жен. Ты — милый сын грядущего.

Груздев. Возьми мою голову на свою грудь… Как мама.

Бел. Жен. Пора спать, мой мальчик. Постелька ждет… Спи, мой светик.

Спи, мой светик, до утра:

Утро ясное придет

И в рожок из серебра

Спящих к жизни призовет…

Светик, Боря, засыпай,

Баю — бай, баю — бай.

Свет меркнет. Лампа тускло коптит. В камере темно. Светлым квадратом открывается форточка.

Надзиратель. Спите, господин? Спит, должно. Ахти — хти — хти!.. Господи — Иисусе.

Конец.

Content

Анатолий Васильевич Луначарский
Идеи в масках

Предисловие

Мудрый Чарудатта

Скрипач

Лунный свет

Крылья

Арфа

Философ, который смеется

Статуэтка

Элементы души

Ночь во Флоренции

Воскресение

Вавилонская палочка Комедия в 1 действии

Три путника и Оно Комедия в 1–м действии

Король — художник Комедия в двух картинах

Картина первая

Картина вторая

Юный Леонардо Драматическая элегия

Гости в одиночке Драматическая фантазия