Мария Мартиросова

Фотографии на память

1

Фотографии. Толстая пачка выгоревших снимков, обернутых в плотную серую бумагу. Ни за что не добралась бы до них, если бы не дядя Вова. Последнее время он в каждом письме спрашивает, распаковала ли я бакинскую коробку.

Я сдула пыль с верхних карточек и начала их разглядывать. Старый оштукатуренный дом. Черная кошка на лавочке под тутовым деревом, мальчишеская футбольная команда…

Раньше в центре Баку напротив Приморского бульвара стояло несколько ветхих двухэтажных домов. Грязно-розового цвета, с разномастными маленькими балкончиками, просторными заасфальтированными дворами.

Хотя, наверное, дворы были не такие уж и просторные. Но десятилетнему Алику Самедову казалось, что его двор по размерам не уступает футбольному полю. Все лето он с друзьями гонял во дворе мяч. Половинки битого кирпича символизировали ворота, Витька Скворцов приносил из дому трофейный немецкий мяч, Сейфали выпрашивал у отца-милиционера свисток, и игра начиналась. Прерывались они ненадолго. Только чтобы перехватить дома чего-то на скорую руку, подставить под струю холодной воды потные, стриженные «под ноль» головы.

Игроков в команде было столько же, сколько и во взрослом футболе. Но не все ребята жили в одном дворе. Вратарь и защитник приходили из соседнего дома. Соседка, тетя Сара, часто ворчала: «Не дом, а бандитский притон. Мало своих хулиганов, так еще из соседних дворов сюда приходят». Особенно она возмущалась, когда мальчишки затевали игру во время ее больших стирок.

Алик был нападающим. Бегал он быстро, ловко обводил противников, точно и сильно бил по воротам. Его даже хотели выбрать капитаном. Но Витька был на два года старше, поэтому капитаном стал он.

После войны, в 1947 году, во дворе появились новые соседи. Худощавый седой мужчина и мальчик. Сейфали выяснил, что это отец с сыном, а мальчика зовут Гарик. Целых два дня все ждали, когда Гарик выйдет во двор. Но новые соседи долго устраивались. Мыли полы, расставляли мебель, распаковывали коробки.

Но вот как-то утром Гарик влез с книжкой на единственное во всем дворе тутовое дерево. Долго читать ему не пришлось. Ведь нужно было установить, на какой ступеньке в дворовой компании он будет находиться. Устанавливали это при помощи драки. До первой крови. Сейфали сказал, что мальчику сейчас двенадцать с половиной лет, почти столько же, сколько и Алику. Значит, первым драться должен был Алик. Потом Сейфали (он старше на полгода), а последним Витька.

— Ты что это на мое дерево влез? — задрав голову кверху, приступил к делу Алик.

Гарик затерялся в листьях и ветвях. Виднелись только его длинные ноги, обутые в аккуратно вычищенные ботинки. Это осложняло дело. Алик не знал, какое сейчас выражение лица у противника. Если испуганное, победить его будет что раз плюнуть. Если возмущенное, — драка может получиться основательная. Алик пнул ствол дерева и крикнул:

— Глухой, да? А ну, слезай с моего дерева!

Сверху послышались шорох, возня, и мальчик неуклюже соскользнул вниз. Тощий, узкоплечий, с копной кудрявых темных волос. В руках он сжимал зеленую потрепанную книжку.

— Твое дерево? — удивленно спросил он. — А почему оно твое?

— Потому что я его посадил! — уверенно ответил Алик. И, подумав, прибавил: «Двадцать лет назад».

Мальчик внимательно посмотрел на Алика, прикидывая в уме, сколько тому лет, а потом сказал:

— Ладно. Если ты против, я больше на него не полезу.

И, усевшись на скамейку под деревом, снова раскрыл свою книгу.

«Слабак, — подумал Алик, — Сейчас я ему покажу!»

Он вскарабкался на дерево и начал бросаться незрелым тутом, свернутыми в тугой комок листьями. Мальчик сначала недоуменно посматривал вверх, не понимая, откуда на него сыплется этот мусор. Потом, заметив между ветвями стоптанные подметки сандалий, пересел на другую скамейку.

Алик с тоской взглянул на окна Витькиной квартиры. Сейфали жестами показывал, как разделаться с новеньким. Витька, нахмурившись, кивал в сторону Гарика: «Ну, давай, чего тянешь?». Алик вздохнул, слез с дерева, подошел к скамейке:

— Эй! Мы с тобой подраться должны.

— Зачем? — не понял Гарик.

Алик терпеливо объяснил ему законы двора.

— А что, — драться обязательно? — неуверенно спросил новичок.

— Конечно. Так полагается. Правила такие, — убежденно ответил Алик.

— И давно у вас эти правила? — поинтересовался Гарик.

— Всегда были… Сто лет уже!

Гарик вздохнул. Видимо, почтенный возраст неписаных дворовых законов произвел на него должное впечатление. Единственное условие, которое он поставил, — не хватать за рубашку, не рвать одежду. «Слабак,» — еще раз подумал Алик.

Во двор высыпали ребята, взяли мальчишек в кольцо и начали ждать драки.

Гарик дрался неохотно. Он вяло давал сдачи, долго приходил в себя после каждого удара. Видно было, что ему хочется побыстрей покончить с этим делом. Постепенно такое же настроение передалось и Алику.

— Ты что не дерешься? — в открытую спросил он. — Боишься, да? Слабак да? Слабак-слабак-слабак! — радостно завелся он, надеясь этим разозлить противника.

— Не люблю я драться, — ответил Гарик и шмыгнул расквашенным носом. — Может, хватит уже, а?

Алик вопросительно посмотрел на Витьку. Тот задумался. Считать Гарика во дворе самым последним нельзя, — ведь самым последним был Тофик, которому только-только исполнилось семь. Витька оценивающе посмотрел на Алика и на Гарика. Гарик был на несколько сантиметров выше, так что еще не ясно, кто кого поколотит, если драться по-настоящему. Пока Витька раздумывал, новенький, прижав к носу медную монетку, спросил своего противника:

— Как тебя звать?

— Алик, — ответил тот, забыв, что по дворовым правилам нельзя называть свое имя противнику, пока не установишь, какое место он будет занимать в компании.

— А меня Гарик, — вежливо представился новенький.

Наконец Витька решил, что драку придется продолжить. Но не сегодня, потому что с минуты на минуту на обед должен был придти отец Сейфали.

2

Драться с Гариком больше никому не пришлось. На следующее утро он сказал Витьке, что согласен считаться во дворе четвертым. После Алика. Но только чтобы без драки. А через неделю Гарик уже стоял в воротах дворовой футбольной команды. Бывшего вратаря Вагифа Витька уже давно подозревал в том, что тот подыгрывает своему двору.

Все быстро привыкли к Гарику. Как и остальные мальчишки, он выклянчивал у отца пятачок на газированную воду с сиропом, участвовал в набегах на соседские виноградники и так часто пересказывал приятелям на пляже «Отверженных» Виктора Гюго, что, в конце концов, его самого переименовали в Гавроша.

По вечерам ходили в кино. В «Бахаре» все лето крутили трофейные фильмы. Детей, конечно, на вечерние сеансы не пропускали. Да и кому из них пришло бы в голову покупать билеты?! Они смотрели кино, взобравшись на низенькую ограду кинотеатра.

Здесь были свои неудобства. Во-первых, приходилось ждать, когда окончательно стемнеет. Иначе директор, одноглазый усатый фронтовик, гнал безбилетников без всякой жалости. А во-вторых, мальчишек набиралось так много, что сидеть на узенькой ограде становилось опасно: в спину постоянно толкали те, кому не хватило места.

В июне 47-го в «Бахаре» целый месяц шла «Серенада солнечной долины». Алик часами, не фальшивя, насвистывал мелодии из фильма, пощипывая струны отцовой гитары.

В тот вечер фильм показывали в последний раз. Алик с Гариком прибежали к кинотеатру задолго до начала сеанса. Но вокруг «Бахара» уже бродили мальчишки с полными карманами семечек. Кто-то тайком попыхивал папиросой, спрятавшись за облупленную будку кассы. Безбилетников было вдвое больше обычного, и держались они компаниями.

— Не удержимся. Точно спихнут, — грустно констатировал Гарик.

Алик медленно обошел здание кинотеатра, обшаривая глазами местность. Пока не заметил в отдалении высокое старое дерево. Похоже, экран с него будет виден, как с ладони. Гарик, кряхтя, подсадил Алика, и тот пополз вверх к толстой удобной ветке.

— Эй-эй! Мальчик! Голова есть-нет?! Ты обезьяна или человек? Зачем на дерево полез? Слезай, сейчас милиционера позову! — издали крикнул директор «Бахара», гневно посверкивая своим единственным глазом.

Алик торопливо съехал вниз, обдирая ладони о шершавую кору, и мальчики нырнули в кусты.

— Придем, когда стемнеет, — зашептал Алик Гарику, — одноглазый в темноте наверняка не заметит!

Стемнело. Одноглазый неторопливо скрылся за дверями своей будки. Алик ринулся к дереву. В темноте карабкаться вверх было гораздо труднее: ночь скрыла все удобные ветки и впадины. Вдруг со ствола соскользнула левая нога, потом правая, и мальчик повис на одной руке. Пальцы, немея, постепенно разжимаясь. Алик со страхом посмотрел вниз. Гарик бегал вокруг дерева, давая советы:

— Держись, держись, не отпускай ветку.

Вдруг Алик почувствовал, как кто-то крепко ухватил его за шиворот и потащил вверх. Он перехватил руку, уцепился за сук, нашел ногой опору и с трудом подтянулся повыше. На толстой ветке удобно устроился худенький мальчик с большим биноклем на шее. Отдышавшись, Алик благодарно пожал ему руку.

— Друг? — кивнул мальчик на оставшегося внизу Гарика.

— Ага! — вспомнил Алик.

Мальчик вытащил из кармана аккуратный моток веревки, один конец закрепил на ветке, другой кинул вниз. Через минуту Гарик уже был наверху.

В темноте были видны только блестящие, широко раскрытые глаза незнакомого мальчика, бесшумно повторяющего непонятные английские слова.

— Как тебя зовут? — шепнул Алик.

— Вова, — ответил мальчик.

— А меня Алик. Его — Гарик.

— Я тебя знаю. Ты нападающий в Витькиной команде.

— Если тебя кто-нибудь обидит — скажешь. Мы с Гариком мигом ему морду начистим, — пообещал мальчишке Алик и покровительственно приобнял его за худенькие плечи.

С тех пор Вова часто приходил во двор на улице Карганова. Тетя Сара в первый же день внимательно оглядела Вову, спросила его фамилию и удивленно покачала головой. Вечером она рассказывала своему парализованному отцу:

— Помнишь Борю Бумбриха, папа? Какой был фотограф… Владимир — его сын. Очень приличный мальчик. Не пойму, как наши хулиганы с ним познакомились?

В июле вернулись из лагеря Витька с Сейфали. Их застукали в палате с папиросами в зубах, так что «прости-прощай», вторая смена! Витька с грустью вспоминал лагерные футбольные баталии, окидывал приятелей безнадежным взглядом и вздыхал:

— Разве это команда? Сброд. Даже защитника своего — и то нет…

Мальчишки виновато переглядывались и тоже вздыхали. Вова сидел на скамейке рядом с Аликом. Он рассеянно слушал Витьку, то и дело поправляя лежащий на коленях черный конверт.

— Что там у тебя? — спросил Витька.

Вова улыбнулся, встал со скамейки и начал раскладывать на освободившемся пространстве фотографии.

Карточки были отличные! На них были Алик, Гарик, Лятиф, дворовая кошка Майка, тетя Сара… И все выглядели немножко лучше, чем в жизни.

— Это я папиным аппаратом нащелкал, — объяснил Вова. — Потом проявил, напечатал…

— Ха, — усмехнулся Ровшан, защитник из соседнего двора. — Ты, небось, только на кнопочку нажимал, а пахан все остальное сделал. «Проявил» он, «напечатал»! — передразнил Ровшан Вову.

В это время на лестнице послышался стук каблучков. Это спускалась племянница тети Сары, Офелия. Все пацаны еще с прошлого года повлюблялись в Офелию, такая она была красивая. Высокая, с длинными светлыми волосами, тонкой талией. Если Офелия наведывалась к тете Саре, мальчишки целыми часами околачивались во дворе, чтобы не пропустить момент, когда она будет уходить.

— Какие шикарные фото! — остановилась Офелия. — Кто снимал?

Ребята дружно кивнули на Вову.

— Молодец, — похвалила Офелия. — А меня сможешь так? В следующий раз, когда я приду. Договорились? — и она зацокала своими каблучками к воротам.

Все молча смотрели на Вову. Он смущенно улыбался, выравнивая и без того ровную стопку фотографий. От них попахивало сладкими духами Офелии.

— Пристроился… — вдруг прошипел Ровшан. — Умеете же вы, жиденята… Небось пахан бабки лопатой на работе загребает, так еще и сыночка пристраивает!

Вова побледнел:

— Папа на фронте погиб, — срывающимся голосом проговорил он. — В сорок втором, в Севастополе…

Ровшан был уверен, никто за Вову заступаться не станет. Он ведь из чужого двора.

— Как ты его назвал? — отрывисто спросил Витька.

— Жиденком, — ухмыльнулся Ровшан. — А что?

Витька медленно подошел к нему, уставился исподлобья и тихо, почти неслышно, сказал:

— Катись отсюда. И из нашей команды тоже выкатывайся, фашист!

Лятиф, который всего несколько дней как научился свистеть, засунул в рот два грязных пальца и пронзительно свистнул.

— Фашист, — в один голос проговорили Гаврош и Алик, подталкивая Ровшана к воротам.

— Фашист, — присоединился к ним Сейфали.

— Гитлер! — заорал Лятиф.

Когда Ровшан покинул двор, Витька критично осмотрел невысокую Вовину фигурку. Пощупал мышцы на его руках и ногах, заставил побегать наперегонки с Лятифом.

— Завтра утром приходи. В защиту встанешь.

Потом спросил:

— Мяч-то хотя бы есть?

— Нет… — покачал головой Вова.

— Ну, ком-мандочка подобралась, — сплюнул на пыльную землю Витька. — Сброд какой-то…

И погладил свой старый потрепанный мяч.

3

Тренировки начинались в восемь. К двенадцати, когда солнце начинало уже припекать вовсю, Витька пинками загонял мяч домой. Кошка Майка устраивалась на солнцепеке, плотно зажмурив глаза и настороженно поворачивая левое ухо в сторону мальчишек.

Команда усаживалась под тутовым деревом, и Витька начинал обсуждать игру. Алика он обычно хвалил за ценные для нападающего качества — быстрые ноги, мгновенную реакцию и точный удар. Алик принимал похвалы с деланным равнодушием. Отворачивался, отколупывая ногтем краску с дворовой скамейки. На вопросительный взгляд Гавроша Витька одобрительно кивал. Прошли времена, когда Гарик испуганно «кланялся» любому мячу. Теперь он по-хозяйски подпрыгивал в воротах и отчаянно нырял за мячом на мягкий от жары асфальт, оставляющий на рубашке серые несмываемые пятна.

Вову почему-то не ругали вообще, хотя вначале у нового защитника ничего не получалось. Он суетливо крутился вокруг Алика, не в силах отнять мяч.

— Н-да, все-таки у Ровшана настоящий подкат был, — иногда задумчиво ворчал себе под нос капитан. Но ему тут же напоминали:

— Так зато «фашист» по ногам молотил, когда судья не видел, а Вовка честно играет.

Вечером в воскресенье на крохотном тети-сарином балкончике устроилась болельщики: мама Вовы, сама тетя Сара и парализованный дядя Моисей.

Через несколько минут должен был начаться матч с командой из соседнего двора.

Этот день выбирали очень долго, чтобы он совпал с выходным отца Сейфали. Иначе где бы мальчишки раздобыли настоящий судейский свисток?

Витька, нахмурившись и плотно сжав губы, бегал по полю. Его команда проигрывала. Ровшан играл за команду противников, и пройти его не мог никто. Зато в воротах Гарика мяч побывал уже дважды.

В перерыве пацаны угрюмо уселись под деревом. Разговаривать не хотелось.

— Хоть бы вничью… — тихо пробормотал Гарик.

— Ага, держи карман шире! — отозвался Лятиф, осторожно дотрагиваясь до запекшейся ссадины на колене.

Резко свистнул Сейфали. Второй тайм.

Один гол удалось сквитать сразу после свистка. Алик со злостью вколотил мяч в ворота противников: «Хоть не всухую!»

Затем отличился Витька.

Счет сравнялся.

Гарик, чуть согнув колени и вытянув перед собой руки, напряженно застыл в воротах. Вова крутился вокруг верзилы-нападающего, стараясь выбить у него из-под ног мяч.

Во дворе было слышно только старательное пыхтение и могучий топот.

— Да по костылям, по костылям надо было врезать! — досадливо бормотал Витька. — все равно не увидят!

Никто так и не понял, как это получилось. Вова отнял мяч у нападающего, финтом убрал с дороги противника и резко пробил с полулета. Мяч взмыл свечкой, по длиннющей дуге пролетел над головами игроков, миновал растерявшегося вратаря и… пересек отмеченную кирпичами линию ворот.

— Гол! — хрипло крикнул с балкончика парализованный дядя Моисей.

— Чистейший, мамой клянусь! — засмеялся Сейфали.

Противники спорить не стали. Даже они знали: стоит Сейфали взять в руки милицейский свисток отца — и на целом свете не найдется более честного и справедливого судьи, чем он.

Вова вдруг о чем-то вспомнил, подбежал к скамейке, на которую он еще до матча положил маленький кожаный футляр.

— Снимок на память! — Вова умело построил всех в три ряда. Отступил на несколько шагов, склонил голову к правому плечу, пригляделся. — Улыбочка…

Фотоаппарат тихо щелкнул, сверкнула вспышка.

Я перебрала старые выгоревшие снимки. На них все, кроме дяди Вовы. Строго сдвинув брови и зажав под мышкой ободранный кожаный мяч, прямо в объектив смотрел капитан команды, дядя Витя. Нападающий, дядя Алик, показывал рожки из-за круглой стриженой головы дяди Лятифа. Судья, дядя Сейфали, выпятил грудь, на которой блестел большой никелированный свисток. А в первом ряду, с закрытыми глазами, смущенно улыбался вратарь. Гарик. Мой папа. Он всегда боялся пропустить момент, когда нужно замереть, широко раскрыв глаза. Готовился к этому изо всех сил, даже бледнел от волнения.

Но почти всегда получался с закрытыми глазами.

4

Дядя Вова никогда не обещал, как другие фотографы, что из объектива вот-вот вылетит птичка. Просто улыбался, на секунду присаживался на корточки и щелкал затвором. А через несколько дней приносил родителям мои фотографии. В нашей бакинской квартире они висели на стенах, лежали в коричневом старом альбоме, стояли на маминых книжных полках. И даже на папином письменном столе в редакции газеты «Бакинский рабочий».

Я была поздним ребенком. Родилась, когда папе исполнилось 40, а у мамы в волосах начала появляться седина. Это папа предложил назвать меня Маргаритой. Он с гордостью говорил всем, что мое имя означает «жемчужинка». А мама добавляла, что так звали самую красивую французскую королеву — Марго.

Вот я в детском саду — с огромным надувным котом в руках, в плюшевом костюме медведя — на новогодней елке. А это — с классом на торжественной линейке. В руках табличка «Школа № 47, 5-й „Г“».

В десять лет мне ужасно хотелось быть мальчишкой. Пусть недолго. Хотя бы часик. И не таким, как мой сосед по парте, худенький очкарик Гриша Рубинер. А высоким, широкоплечим, сильным. Первым делом я подошла бы к долговязому второгоднику Джафарову Джаванширу (он сидел за последней партой в правом ряду) и без всяких разговоров врезала бы ему разок-другой. За подпаленный хвостик моей косы. За разбитые Гришкины очки. За оплеванную спину старенького школьного вахтера.

Джаваншир, ясное дело, ко всем без разбора не цеплялся. Со старшеклассниками и с нашей старостой, коренастой дзюдоисткой Наргиз Кулиевой, он никогда не связывался. Наргиз вообще все в классе слушались, потому что она, как говорил Гришка, была нашим формальным и неформальным лидером. Организовывала классные праздники, знала, где можно собрать побольше макулатуры. А иногда придумывала что-то особенное, за что потом на школьных линейках нашему 5 «Г» вручали грамоты.

Например, шефство над Домом ребенка.

Однажды мы скинулись по трешке, купили несколько игрушек, отпросились у директора и пошли к своим подшефным. У всех было отличное настроение: весна, тепло, с уроков отпустили… Даже Джаваншир увязался за нами.

Конечно, мы все сделали не так, как надо. Пришли не вовремя (у детей вот-вот должен был начаться тихий час), принесли не то, что требовалось (таких игрушек в Доме ребенка — навалом, а вот цветных карандашей и альбомов не хватает). Но Наргиз упросила директора, и нас впустили. Ненадолго, только чтобы посмотреть на своих подшефных. Это была старшая группа — трех-четырехлетние дети. На них уже натянули одинаковые байковые пижамки, уложили в кроватки. И тут входим мы, 5 «Г» в полном составе. Я никогда не думала, что в комнате может быть такая тишина. Дети молча разглядывали нас, а мы стояли, нелепо улыбались и протягивали им резиновых уточек, плюшевых медвежат, лупоглазых кукол. Вдруг один рыжий веснушчатый мальчишка вылез из-под одеяла, подошел к Грише, встал на цыпочки и потянулся к его лицу.

— Это из-за очков, — объяснил нам Гришка, подхватывая малыша на руки, — маленькие, знаете, как очкариков любят?

Сразу стало шумно. Дети отбрасывали одеяла, подбегали к нам и, не обращая внимания на игрушки, карабкались к нам на руки. Маленький темнокожий мальчишка крепко обнимал Джаваншира, прислонясь «каракулевой» головкой к широкой груди своего «шефа». У меня на шее висела хорошенькая девочка с шелковистыми светло-русыми волосами.

— Мама? — спрашивал у Наргиз стриженный наголо мальчишка.

У Наргиз по щекам текли слезы, она вытирала их плюшевым медвежонком.

— Все, спать, — распорядилась директор. — Марш по кроватям. Света, Армен, Боря, Эльдар, Федя!.. Шефы придут к нам еще. Потом, когда не будет тихого часа.

Мы медленно отступали к дверям. Дети уже лежали в кроватках и смотрели на нас во все глаза. Поэтому мы пятились, не могли повернуться к ним спинами.

Игрушки мы оставили в кабинете директора. А когда проходили мимо спальни, оттуда выбежал босой Джаванширов негритенок и начал совать нам цветные карандаши. Поломанные, отточенные, длинные, короткие… Мне достался желтый. А Джаванширу негритенок подарил длинный, хорошо отточенный, — красный!

5

Мой самый большой друг — Гриша Рубинер. Наша классная говорит, что мы с ним как иголка с ниткой, везде вместе. Сидим за одной партой, болтаем на переменах, ходим друг к другу в гости. В классе к этому так привыкли, что уже года три как не дразнят нас женихом с невестой.

Все в классе считают, что Гриша — жадина. Не мчится, как все, после уроков в кино или за мороженым. И еще на переменах он ест домашние бутерброды. Но я-то знаю, что жадность тут ни причем. Когда мы скидывались, чтобы пойти в Дом ребенка, он первый предложил сдавать не по рублю, а по трешке. И даже мне одолжил. Просто Гриша копит деньги на книги. Он покупает их в магазинах, по макулатурным талонам, с рук. У него дома настоящая библиотека. Большую часть, ясное дело, купили родители. Но есть и Гришкины полки тоже. Гриша ужасно дорожит своими книгами. Если и дает мне что-то почитать, то каждый раз напоминает, чтобы я не забыла про обложку.

Раиса Иосифовна, Гришина мама, очень рада нашей дружбе. Она говорит, что это необычайно благотворное взаимовлияние. Мне Гриша не дает скатиться на «тройки», а я препятствую его превращению в дистрофика. Когда я прихожу к Рубинерам, Раиса Иосифовна немедленно усаживает нас за стол и заставляет съесть полноценный обед. Полноценный обед — это суп, фаршированная рыба или кусочек куриной грудки и чай с каким-нибудь «полезным» вареньем. Я уплетаю все это за обе щеки. Глядя на меня, ест и Гришка.

Раиса Иосифовна иногда спрашивает меня про папину работу. Ей интересно знать, как папа пишет свои статьи. Действительно ли директор мебельной фабрики такой жулик, как про него напечатали, и не ожидается ли денежной реформы?

— Ну, что папа говорит про Карабах? Неужели до резни дойдет? Ужас! Сегодня на базаре такое говорили!..

Тогда мы все жили в одной стране, и Карабах был автономной областью Азербайджана. Говорят, когда-то он принадлежал Армении. Когда началась перестройка, карабахские и ереванские армяне потребовали Карабах обратно. А в Баку считают, что это исконная азербайджанская земля. И что армяне хотят присвоить чужое. И если так пойдет дальше, то кое-кого придется поставить на место…

— Раиса Иосифовна, не верьте всяким сплетням. Какая резня?! Мы же в XX веке живем! Еще Варфоломеевскую ночь припомните! — ответила я.

Так говорил и папа, когда мама, напуганная слухами, возвращалась с базара. Но папа-то лучше знает! Он ведь у меня журналист, а значит, владеет самой достоверной информацией.

Услышав папины слова, я сразу полезла в энциклопедию. Что там за Варфоломеевская ночь такая? Ага: «События Варфоломеевской ночи — позорное пятно на славной истории французского государства…». В эту ночь французы-католики убивали французов-гугенотов. Представьте, из-за евангельских текстов! И еще у них религиозные обряды отличались. Сколько же тогда народу погибло!

Но дальше было написано, что Варфоломеевская ночь случилась несколько столетий тому назад. И мне сразу стало легче. Нет, папа прав: такое сегодня точно невозможно. Как-никак, конец XX века на дворе…

6

Папа часто брал меня на демонстрации. 7 ноября и 1 Мая мы шли в колонне редакции «Бакинский рабочий». Папа нес транспарант, я размахивала розовым гигантским цветком из гофрированной бумаги. Радостные крики разносились по улицам. Я замечала в окнах улыбающиеся лица людей, оставшихся дома. Мы доходили до площади Ленина, оглушительно и дружно в ответ на «Да здравствует» кричали «ура». А потом сдавали транспаранты, искусственные цветки и торопились домой. По дороге папа покупал для мамы тугой пучок холодных мокрых ландышей или пахучих пурпурных хризантем.

А в 1988-м году демонстрации начались задолго до ноябрьских праздников. Из-за Карабаха. Папа то и дело повторял, что ничего ужасного в этих демонстрациях нет. Ведь сейчас не культ личности, не застой, а перестройка и гласность. А значит, любой имеет право на выражение своего мнения, тем более нельзя запрещать мирные демонстрации. Но каждый раз, когда с улицы доносился тяжелый мерный топот и ритмичное, по слогам: «КА-РА-БАХ!», мама бледнела и наглухо задергивала занавески.

У нас в классе появилось двое новеньких. Годом раньше их, наверное, ни за что не взяли бы в наш класс, ведь у нас и так полно народу — 34 человека. Но несколько дней назад освободилось два места, и новеньких приняли. Они уселись за последнюю парту в среднем ряду. Молчаливые, неулыбчивые, без учебников и тетрадей.

— Из Армении, — сказал Гриша, осторожно оглядываясь назад. — Беженцы.

Теперь каждую перемену весь класс — кто незаметно, а кто и в открытую — рассматривал новеньких. Джаваншир вертелся около их парт, прислушивался к негромким разговорам, то и дело вставляя вопросы:

— А правда, что армяне там над вами издевались? А сколько азербайджанцев в вашем селе убили? Вы теперь за это бакинским армянам мстить будете?..

Новенькие не отвечали. Только изредка перебрасывались между собой короткими фразами на азербайджанском. По-русски они говорили плохо. Из-за этого учителя их почти не вызывали.

Раньше за этой партой сидели близнецы Даниеляны, Тигран и Ерванд. Они на переменах каждый раз какой-нибудь номер выкидывали: то разыграют кого-нибудь, то математичку изобразят. Мы все ухохатывались. И сейчас — чуть перемена, я по привычке поворачиваюсь к их парте. А там совсем другие, незнакомые ребята. Даниэляны ведь переехали в Краснодар.

Когда я дома про Тиграна с Ервандом рассказала, мама страшно всполошилась, сказала, что и нам стоит поискать варианты обмена. У нас ведь хорошая квартира, в центре города, с отдельными комнатами, со всеми удобствами… Но папа вдруг резко и отрывисто произнес:

— Дезертиры! Бегут, как крысы с тонущего корабля. А я не побегу из этого города, мы никуда не поедем!

Мама тихо, как будто кто-то мог услышать, сказала:

— Гарик, посмотри, сколько в Баку беженцев из Армении. Их же оттуда гонят. А вдруг и нас… так же?

— Кто «нас так же»? — удивленно спросил папа. — Алик? Сейфали? Лятиф? Они ведь азербайджанцы, помнишь? Это они меня, армянина, из Баку выгонят?

— Нет, — грустно покачала головой мама. — Не они. Но есть и другие… Теперь каждый день на площади Ленина митинги.

Родители еще долго спорили. Мама доказывала, что в городе уже начались беспорядки, националисты по ночам врываются в квартиры бакинских армян, грабят, убивают. А папа с улыбкой качал головой:

— Назови мне имена, телефоны этих «пострадавших», и я с удовольствием напишу статью об этих «налетах». Не знаешь? Этого и следовало ожидать. Все пугают друг друга такими историями, но никто не знает имен этих «жертв». А все потому, что их нет.

В конце концов папа все-таки переспорил маму. Было решено не паниковать, не слушать глупых сплетен, но меня на всякий случай одну из дома не выпускать.

7

На географии с последней парты правого ряда по классу пошли записки. Джаваншир без конца толкал в спину меня или Гришу и совал желтоватые, сложенные вчетверо листочки:

— Кулиевой Наргиз, Гаджиевой Нигяр, Аскерову Руслану, Салаеву Эльдару, — громко шептал он.

Вообще-то ужасно неохота было эти записки передавать. Известно, что Джаваншир в них изобразил. Нарисует, к примеру, свиную морду и подпишет: «Ах, какая я свинья, ведь написано „нельзя“!». Сложит листочек, а сверху громадными буквами нацарапает: «Секрет НЕЛЬЗЯ». Я такое послание от него в третьем классе получила. Очень остроумно!

Листочки медленно передавались из рук в руки, пока не доходили до адресата. Но, кажется, на этот раз записки были не из обычной серии. Наргиз, во всяком случае, свою очень внимательно прочла, потом аккуратно сложила и сунула в портфель. Руслан скользнул по своей взглядом, нахмурился, скомкал и бросил под парту. А Нигяр уставилась в листочек до конца урока, будто хотела выучить его наизусть. И все плечом записку от соседки прикрывала.

На перемене Джаваншир влепил Руслану подзатыльник, поднял с пола листочек, разгладил и процедил сквозь зубы:

— Из-за таких, как ты, в этом городе до сих пор эти, — Джаваншир кивнул в мою сторону, — живут!

Отличник Эльдар только сейчас развернул свою записку: он никогда на уроках не отвлекается. Поправил на носу очки и начал читать. Я неслышно подошла к нему сзади и заглянула в листочек. Бледными типографскими буквами на нем было напечатано: «Карабах — исконные азербайджанские земли!.. Не оставлять в Баку ни одного живого армянина!.. Как истинный азербайджанец, ты обязан…». А внизу неровным Джаваншировым почерком было написано: «Ованесян Лева, Манукян Марго, Багдасарова Аня, Арутюнян Карен, Саркисов Рафик, Цатурян Ася. Эте армяне до сех пор учаться в тваем класи!»

На следующий день в нашем классе началось «великое переселение народов». Так сказал Гриша, когда увидел, что Гаджиева Нигяр села не на свое обычное место рядом с Аней Багдасаровой, а устроилась на первой парте, с Ленкой Тучиной. Джаваншир, войдя в класс, одобрительно кивнул Нигяр и потащился к своей парте.

— Интересно, как теперь Нигяр будет писать диктанты, а Аня — контроши по математике? — усмехнулся Гришка.

Нигярку с Аней в нашем классе называли «твердая тройка». Это было прозвище не каждой девчонки по отдельности, а обеих вместе. И не только потому, что по всем предметам, кроме физры, они получали по трояку и не больше. Каждой из них причиталась равная доля от этого трояка. Анька на твердую тройку знала все, что связано с русским языком и литературой, а Нигяр «специализировалась» на математике. В общем, ужасно удобно, особенно на контрольных.

Через неделю на изложении Нигяр по привычке скосила взгляд вправо, но увидела только плотное Ленкино плечо, загораживающее страницу. А в среднем ряду Аня Багдасарова без конца поправляла на парте свою тетрадку, поворачивая ее так, чтобы соседке слева было удобнее списывать.

Раньше в нашем классе все друг с другом по-русски общались, не то, что сейчас. Я азербайджанский язык неважно знаю. Гораздо хуже русского. Могу произнести несколько простеньких разговорных фраз, да в голове сидят вызубренные тексты из учебника. И вообще не слишком приятно, когда в твоем присутствии разговаривают, а ты ничего не понимаешь. Гриша вначале по этому поводу шутил, но потом стало не до шуток. В разговорах то и дело слышалось слово «эрмяни». Можно не переводить: и так понятно, о ком речь идет.

8

До чего мне не хочется идти сегодня в школу! Тащиться вместе с Гришей и Раисой Иосифовной, слышать в сотый раз, что мне жутко повезло. Я ведь совсем не похожа на армянку. Русые волосы, зеленые глаза, короткий вздернутый нос, светлая кожа.

— Если тебя когда-нибудь спросят, какой ты национальности, говори: русская. Или еврейка, — тихо шептала по дороге Гришина мама. — Слава Богу, детям паспорт не положен, никто не проверит.

На первом уроке всегда смотришь, кто из ребят еще уехал. Обычно их места день или два бывают свободны. Никто на них почему-то не садится. Даже если парты около окна. Потом в класс приходят новенькие, беженцы из Армении.

Почему никто из наших ребят не говорит заранее, что завтра он в школу не придет? Вернее не завтра, а вообще больше никогда в нашу школу не придет? Джаваншир говорит, что кишка тонка. Знают, что никто не захочет с ними прощаться. Выкатились — и ладно. Пусть радуются, что ноги унесли. Когда учителя на уроках перекличку делают, Джаваншир со своей «камчатки» раньше старосты Наргиз орет, что Ованесян и Арутюнян больше в нашем классе не учатся.

Не хочу больше притворяться, что не понимаю, почему Наргиз с девчонками сразу замолкает, когда я к ним подхожу. Не хочу больше слушать, как наша историчка на каждом уроке как попугай твердит, что победа в Великой Отечественной войне была результатом объединенных усилий воинов разных национальностей. Мол, русские плечом к плечу сражались с латышами, украинцы с грузинами, а армяне с азербайджанцами. Она же не видит, как Джаваншир над ней смеется и крутит указательным пальцем у виска.

Но не идти в школу нельзя. Ни в коем случае. Иначе мама поймет, что дело совсем плохо. По вечерам, когда родители думают, что я сплю, папа, накапывая маме валокордина, говорит, что в городе, в общем-то, ничего страшного не происходит. Так, небольшие волнения. Иначе он ни за что не отпустил бы меня в школу. Папа думает, что я не замечаю, как он каждое утро потихоньку идет за мной, Гришей и Раисой Иосифовной до самой школы.

7 декабря 1988 года мы с родителями узнали, что в Армении, в Спитаке и Ленинакане, произошло страшное землетрясение. По телевизору показывали развалины домов, застывшие машины скорой помощи, раненых на носилках, разбросанные по снегу листочки из яркой детской книжки, игрушки… Диктор что-то рассказывал о баллах по шкале Рихтера, о том, какие союзные республики и зарубежные государства направили гуманитарный груз в Армению. Длинные очереди в пункты сдачи крови… А мы с родителями молча смотрели на экран. На неподвижную детскую ручонку, высовывающуюся из-под бетонной плиты.

Я не хочу идти сегодня в школу! Ужасно не хочу!

— А, Руслан! Салам алейкум, поздравляю! — говорит на перемене Джаваншир. — Как это с чем?! Смотрел вчера новости? Мой брательник сказал, что мы этим эрмяни тоже гуманитарный груз должны послать. Составы со всяким мусором… Вот им от нас помощь!

Ну и что, что я не высокий широкоплечий парень 15–16 лет? Я достаю до ненавистной рожи Джаваншира и луплю по ней изо всех сил:

— Там же дети погибли! Ты же смотрел телевизор, видел кровь? Ты не человек, ты фашист! Гитлер!!!

Я не чувствую боли. Просто кожа на моем лице, на руках и плече как будто заледенела. Но я ни за что не заплачу. Я разлепляю разбитые губы и кричу Джаванширу:

— Помнишь того негритенка в Доме ребенка? Он тоже не азербайджанец. Иди, убей его. А ты — стриженого мальчика помнишь? — кричу я Наргиз. — Его Армен звали, значит, он армянин. Он тоже пускай умрет? Да?!

Джаваншир отталкивает меня и выбегает из класса. Гриша прикладывает к моему лицу что-то холодное. На шее и щеках у Наргиз загорелись неровные красные пятна. А Руслан без конца трет о брюки правую ладонь.

9 декабря папин день рождения. Каждый год к этому времени из своих командировок возвращается в отпуск дядя Алик. Из Мурманска приезжает дядя Витя, приходит дядя Сейфали. На кухне будет печься пахлава, вариться плов (обычно папа ужасно не любит, когда мама подолгу стоит у плиты, ведь у мамы больное сердце). Дядя Алик притащит целую кучу заграничных сувениров, крепко обнимется со всеми друзьями, расцелует меня, маму. За столом снова будут вспоминать детство, старый двор, футбол, школу. Дядя Вова незаметно будет щелкать фотоаппаратом, бормоча под нос привычное: «Фото на память».

В этом году у нас было совсем не весело. Вернее, дядя Алик, как всегда, улыбался, шутил, дядя Вова фотографировал. Но все это — пока мама была в комнате. Когда она вышла на кухню заварить чай, в комнате начались совсем другие разговоры.

— Ребята, что происходит? В городе все как с ума посходили. Год назад, когда я уезжал на Кубу, ничего ведь не было, — озадаченно спросил дядя Алик.

— Гаврош, — негромко произнес дядя Витя, — ты журналист, у тебя информация из первых рук…

Дядя Вова осторожно встал, заглянул на кухню, перебросился с мамой несколькими словами, прикрыл дверь и кивнул: можно.

— Думаете, до меня сразу дошло, что в городе происходит? — начал папа. — Я ведь как рассуждал: гласность, свобода слова, съезды депутатов… А на днях демонстрацию на улице встретил. Конечно, я и раньше их видел. Издалека. А вблизи — впервые. У них лица такие… Нет, не злые, а… спокойные, отрешенные, как у роботов. Прут широкой колонной, земля под ногами дрожит. Скандируют: «Армяне, убирайтесь!». Я статью написал. Наш главный статью прочел, а потом насмешливо говорит, что у меня просто отличный слог, мне бы романы сочинять. С метафорами, сравнениями… А для работы в республиканском печатном органе я профнепригоден.

Дядя Алик вскочил со стула, схватил за руку дядю Сейфали:

— Мы сейчас сходим с Сейфали, поговорим с этим… главным. Мы ему…

— Тихо, — вдруг подал голос дядя Вова. — Ната на кухне: услышит.

— Может, — продолжил папа, — «Труд» или «Правда» такую статью захотят? Я бы ее расширил, добавил свидетельства очевидцев. Тех армян, которых ограбили и избили… Ведь я бы всю правду, до последнего слова… Только вот снимков нет. Сделать бы несколько фотографий этих… лиц!

Дядя Вова положил ладонь на фотоаппарат:

— Я с тобой. Сделаю пару снимков…

9

На следующий день в город ввели танки. Улицы патрулировались солдатами. После 23.00 начинал действовать комендантский час. А главный редактор поручил папе написать какую-то статью. Кажется, о том, как готовятся к встрече Нового года в детском саду.

«Положение нормализовалось», — без конца повторяла мама. И прибавляла: «Слава Богу!». Мама каждое утро готовила бутерброды с колбасой и сыром, пекла сладкие пироги. И все пичкала ими Ваню, Колю и Сережу — солдат, дежуривших около нашего дома.

— Ты что после уроков делаешь? — однажды подошел ко мне на перемене Рафик Саркисов. — Никуда не собираешься? Тогда приходи ко мне. Помнишь, где я живу? Но — одна. И никому не говори, куда идешь.

Вообще-то я с Рафиком не дружу. Один раз только вместе со всем классом была у него на дне рождения. Честно говоря, очень скучно было. Особенно, когда его мама начала расспрашивать, у кого кем родители работают. Но ведь сейчас, кроме Гриши, меня больше никто к себе не зовет. Разговаривают, конечно, но только по делу.

Гриша увязался за мной. Он сказал, что ему Рафик книгу какую-то обещал. Заодно потом домой вместе пойдем.

— Я же сказал: одна приходи, — выглянул из-за двери Рафик. — Ну да ладно, Григорий — свой парень. Как-никак еврей, не азер.

Мы прошли в комнату. Уселись на диван. А Рафик порылся на книжной полке и вытащил из-за шеренги толстых томов тонкую книжицу в мягкой обложке.

— Вот, смотри, — начал он, открыв книгу на первой странице. — Это карта древней Армении. Видишь, какая она огромная была? Целая империя! Потом кусок Турция отвоевала, кусок — Иран. А вот, смотри, — Карабах. Он тоже наш был.

Гриша через мое плечо заглянул в книгу.

— Тут у тебя все неправильно написано. Армянская резня в Карсе не в 17-м, а 15–16-м годах была. И «спровоцировал» ее не Ленин, а мировая война.

Рафик вдруг жутко разозлился, сказал, что Гриша ничего не понимает. А все, что написано в книжке, — чистейшая правда. Эту книжку, оказывается, привезли отцу Рафика из Еревана.

— Ты армянка или нет? — требовательно спросил у меня Рафик. — Если ты истинная дочь своего многострадального народа…

— Книжку цитируешь? — перебил его Гриша.

Рафик бросил на него раздраженный взгляд и продолжил:

— Если ты истинная дочь своего народа, то ты обязана помочь делу освобождения армянских земель, то есть Карабаха, от азербайджанского ига. Значит, так. У тебя отец — журналист? Пусть он напишет несколько листовок. Про то, что Карабах — это исконные армянские земли, про этих азеров…

Я представила папу, печатающего на машинке текст листовки «про этих азеров». Потом я передаю листочки Рафику, Рафик — своему отцу, отец — переправляет их в Ереван. В ереванской типографии на плохой желтой бумаге набирают текст: «Карабах — это исконные армянские земли! Не оставлять в Ереване ни одного живого азербайджанца!.. Как истинный армянин, ты обязан…». А через несколько дней в какой-нибудь армянской школе по рядам поползут сложенные вчетверо листочки тонкой желтоватой бумаги.

— Нет, — встала я, — мой папа — журналист, а не… Пошли, Гриш.

В прихожей Рафик попытался всучить мне книжку с картой. Говорил, это просто позор, что я совершенно не знаю своего родного языка, истории Армении. А насчет листовок пусть папа подумает. Нужно бесстрашно противостоять проискам этих азеров.

— А вы что, переезжаете? — вдруг спросил Гриша, указывая глазами на груду коробок в соседней комнате.

— Ага… — запнулся Рафик, — переезжаем… В Ставрополь. Но вы не думайте…

Гриша схватил меня за руку и потащил вниз по лестнице.

10

В Баку очень скоро привыкли к солдатам с автоматами, танкам на площади, комендатурам. Солдаты не спеша патрулировали улицы и, наверное, страшно удивлялись, зачем этому мирному южному городу нужен комендантский час.

В последнее время папа писал не длинные интересные статьи для третьей полосы своей газеты, а только редкие короткие заметки без подписи. Маме каждый день звонили подруги, знакомые, — прощались, давали свои новые адреса. Папа, сидя за пишущей машинкой, прислушивался к этим разговорам, но больше не называл уезжающих дезертирами. Папа писал статью. Статья получалась очень большой, с десятком черно-белых фотографий. Правда, когда в Баку ввели войска и «положение в городе нормализовалось», я подумала, что папа бросит эту статью. Но дядя Вова вдруг сказал:

— Знаешь, Марго, почему я занимаюсь фотографией? Нет, не для того, чтобы деньги загребать… Просто фотография запечатлевает что-то навсегда. И хорошее, и плохое. Запечатлевает и не дает забыть. Если человек помнит о чем-то хорошем, ему обязательно захочется это хорошее сделать снова. А если плохое не забыл, то, значит, никогда его и не повторит.

Папе, наверное, тоже хотелось, чтобы все помнили. Поэтому каждую ночь у нас дома стучала пишущая машинка.

— Ну что, хлюпик, опять сдрейфил? — на перемене Джаваншир навис над сидящим за партой Русланом. — Или мамочка не отпустила?

Джаваншир уже второй месяц придумывал для мальчишек разные испытания. Например, сорвать урок географичке-армянке, исписать ругательствами стенд о дружбе народов, выйти на улицу после начала комендантского часа.

— Я уже сто раз после комендантского часа на улицу выходил. Не бойся! Ты на своей земле живешь. Пусть они, — Джаваншир кивнул на меня с Гришей, — боятся.

— А что будет, если меня патруль застукает? — осторожно спросил Руслан.

— Ничего не будет, Русланчик, — не выдержала я, — посидишь часок в участке, потом родителей вызовут, и домой отпустят. Если бы за такое расстреливали, Джаваншир после 23.00 носу из дому не высунул бы.

Джаваншир побагровел, сжал кулаки и начал орать:

— Гет бурдан[1], эрмяни! Что уставилась? Не понимаешь? По-русски сказать? Или по-армянски?

Он подбежал к нашей парте, схватил мой портфель и начал вытряхивать из него учебники:

— Русский язык — долой! — книжка расправила белые крылья-страницы и полетела на пол. — Французский — туда же. География — долой! Ага, азербайджанский. На вот, учи… Вслух, вслух читай!

Джаваншир вытолкнул из класса Гришу. Подпер стулом дверь, схватил меня за волосы и начал тыкать в страницу учебника:

— Ну?!

Читай, читай!

Я задыхалась. Из носа текла кровь. Но мне никак не удавалось оттолкнуть от себя Джаваншира. Вдруг раздался страшный грохот. Парты полетели в разные стороны, и сквозь пелену слез я разглядела, как Джаваншир, выпустив мои волосы, после чьей-то могучей затрещины летит через весь класс и врезается спиной в противоположную стенку.

— Она же армянка! — сидя на полу, отчаянно орет Джаваншир. — Армянка, понимаешь?! Эрмяни!

А новенький — беженец из Армении — молча дубасил Джаваншира, не давая тому встать на ноги. Потом повернулся к застывшему Руслану и хрипло произнес:

— Они тоже нас так… Папа били, сестра в школу не пускали. «Азеры» называли… А мы что сделали? Ничего мы не сделали. И она тоже ничего не сделал, — новенький молча подошел к моей парте, собрал книжки, засунул в портфель.

— Вставай, пошли домой.

Мы медленно брели по дороге. Я все время останавливалась, всхлипывала, размазывала по щекам слезы, прикладывала к носу большой и не очень свежий платок новенького.

— Тебя как зовут? — спросила я у него.

— Мамед, — широко улыбнулся мой защитник. — А я твой имя знаю. Ты — Марго.

Мамед переложил портфели в другую руку, потянул носом воздух и сказал:

— Тут у вас по-другому пахнет. У нас в Армении не так. У вас бензином, нефтью, рыбой. А у нас в селе абрикосами, виноградом.

Когда мы уже дошли до моего подъезда, Мамед, потупившись, сказал:

— Ты, наверное, скоро уедешь. Я знаю. Нас тоже так… Слушай, а ты армянский язык знаешь? Скажи что-нибудь! Ужасно хочу хоть два слова по-армянски с кем-нибудь сказать. Давай, а?

11

Родители, конечно, не поверили, что я опять подвернула ногу на лестнице, упала и разбила себе нос. Мама вечером позвонила Грише, и тот все ей рассказал. Папа хотел на ночь глядя бежать к Джаванширу и «вытрясти из этого подлеца душу». Но мама встала на пороге и не пустила. Меня рано уложили спать, а утром сказали, что мы уезжаем из Баку.

— Если с Марго что-нибудь случится, я не переживу… — дрожащим голосом говорила мама.

Папа позвонил в Мурманск дяде Вите, попросил найти обмен на Баку.

Родители начали упаковывать вещи.

Дядя Вова принес билеты на послезавтра.

Я стояла у окна, прижавшись лбом к стеклу. Из дома напротив вышел Гриша. Он был один, без мамы. Теперь Раисе Иосифовне больше не нужно провожать Гришу в школу, нервничать. Меня-то, армянки, с ними не будет. Гриша остановился около подъезда. Сейчас он по привычке поднимет голову, чтобы посмотреть на окна моей комнаты. Я быстро спряталась за занавеску. Не хочется мне ни с кем прощаться. Даже с Гришей.

— … Вы действительно летите в Москву и можете захватить мое письмо? — папа ужасно громко всегда говорит по телефону, его слышно даже когда в ванной включен душ. — Сейчас приеду! Третий микрорайон…

Папа бросился к своему письменному столу. Вытащил большой голубой конверт, сунул туда листочки статьи, торопливо отобрал фотографии. Заклеил конверт и надписал: «Москва, в редакцию газеты „Правда“».

— Скоро вернусь, — бросил он маме. — Одна ничего не делай, полежи пока, отдохни.

Мы ждали папу весь день. Сначала мама говорила, что последнее время в городе транспорт ходит просто ужасно. Часами нужно ждать автобуса. Потом начала выглядывать в окно, без толку звонила по записанному папой номеру в третьем микрорайоне. Наконец, не выдержала и набрала номер дяди Вовы.

Так в нашу дверь никто не звонил. Все знали, что мама вздрагивает от резких звуков. Из-за этого папа где-то достал импортный звонок с мелодичной птичьей трелью. Но сейчас даже птичья трель звучала резко и отрывисто. Мама осторожно подошла к двери, заглянула в глазок. Никогда не думала, что в одну секунду можно так побледнеть.

— Марго, — зашептала мама, — иди в комнату. И не в свою, а в нашу с папой. Залезь под кровать. Забейся в самый дальний уголок. Опусти на кровати пониже покрывало. И что бы сейчас ни случилось — слышишь, что бы ни случилось! не выглядывай! Иди, — мама сильно толкнула меня в спину.

В дверь звонили и звонили, а мама без конца набирала по телефону две цифры.

— Господи, — в отчаянии шептала она, — как может быть в милиции занят телефон?

Раздался треск. В прихожей что-то тяжело рухнуло на пол. Паркет заскрипел под тяжелыми шагами.

— Что вам нужно? Я вызвала милицию, уходите! — дрожал мамин голос.

Я не затыкала уши, не опускала покрывало. Слышала, как кричит мама:

— Пожалуйста, уходите! Мы уезжаем, послезавтра нас уже здесь не будет. Умоляю вас, уходите!

Вокруг маминых ног сомкнулось кольцо грязных ботинок. Мама очень тихо шептала:

— Пожалуйста… Умоляю…

Вдруг около грубых ботинок возникли коричневые туфли дяди Вовы. И я услышала, как он старательно выговаривает азербайджанские слова:

— Ребята! Бегите! Сюда идет патруль. Я их по дороге встретил. Десять солдат с автоматами, резиновыми дубинками. А с этой эрмяни я сам разберусь!

Раздался топот, ботинки исчезли. И скоро на их месте появились четыре пары кирзовых сапог:

— Били они тебя? Мы их найдем, слышишь, из-под земли достанем! Денис, Сергей, живо за ними! Иван, срочно звони в «скорую». Скажи, если опоздают, перед комендантом будут отвечать. Мать, не умирай!..

— Там под кроватью Марго… — прошептала мама.

Мне до сих пор никогда еще не делали успокаивающих уколов. От них в голове страшная каша. Все кружится перед глазами и хочется спать. Это дядя Вова попросил врача мне укол сделать, как только маме стало чуть-чуть лучше. И все потому, что я не плакала, не дрожала от страха, не кричала. Просто сидела около кровати, держала маму за руку и не слышала, что мне говорили.

Проснувшись, я встала с дивана, на цыпочках подошла к маминой кровати. На несколько секунд задержала дыхание, чтобы услышать мамино. За окном было уже светло. Значит, сегодня уже завтра. Я тихо пошла на кухню.

— Я не верю, это ошибка, — донесся до меня голос дяди Алика.

Я остановилась, прислушалась.

— Нет, Алик, я сам все проверил. Это был он, — дядя Вова споткнулся, — Гаврош. Случайно все выяснилось. На его глазах старика-армянина избивали. Гарик за него вступился. А они его… насмерть. Вот, смотри. Этот конверт старушка потом подобрала. Видишь: статья, мои фотографии. Не успел Гаврош их передать…

Я тихо начала пятиться обратно в комнату. Подошла к маминой кровати, села рядом, взяла ее за руку.

12

Дядя Вова с дядей Аликом упаковывали вещи. Мама неподвижно сидела на диване и твердила, что самое главное — уложить в чемоданы все мои теплые вещи, учебники, фотографии.

Гриша прибежал, когда мы уже садились в машину, чтобы ехать в аэропорт. Стоял рядом со мной и молчал. Потом вдруг решительно протянул какую-то толстую, обернутую в плотную коричневую бумагу книгу:

— Напиши мне, когда приедешь. Если сможешь…

Машина рванула, за окном мелькнули наш дом, мое окно, Гриша. Я махнула ему рукой, раскрыла лежащую на коленях книгу. «Королева Марго». Книга выскользнула из рук, упала на пол, и из нее посыпались вложенные между страницами пятирублевки, десятки, трешки…

Мурманск — большой и очень красивый город. Нисколько не хуже Баку. Правда, здесь холодно. Но ничего, когда-нибудь закончится зима, наступит лето, и будет тепло. Мама улыбалась дяде Вите, его жене, сыну и говорила, говорила без конца. О том, что мы, слава Богу, все-таки уехали из Баку, вырвались живыми, и теперь у нас все-все будет хорошо. Просто отлично будет. Самое главное, что мы живы. Мама твердила, что климат в Мурманске просто чудесный, впервые за несколько месяцев у нее не колет сердце, не перехватывает дыхание. Вот как нам повезло!

В мурманской школе на перемене меня обступили новые одноклассники и начали расспрашивать, откуда я приехала.

— Из Баку? А это где, в Грузии или в Казахстане?

— Здорово там у вас! Наверное, фрукты прямо на улице растут?

— А когда обратно поедешь?

— Как это — беженцы?

Я сидела на уроках и думала о папе, сочиняла письма Грише, гадала, что сейчас делает мама…

— Марго, ты только не волнуйся, — испуганно говорил дядя Витя, — маму увезли в больницу. Просто спазм. Немного подлечат, и все будет хорошо…

Я прибежала в больницу, выпросила у нянечки белый халат, полиэтиленовые бахилы на ноги и ворвалась в палату. Мама сразу заулыбалась мне притворной усталой улыбкой.

— Немного сердце кольнуло, а меня сразу в больницу. Здесь врачи лучше бакинских. Очень внимательные.

В школу я больше не ходила. Санитарки и медсестры разрешали мне сидеть в палате целыми днями и даже пускали в реанимацию. Доктор объяснил, что мама, скорее всего, перенесла в Баку инфаркт. А недавний инфаркт вкупе с врожденным пороком… В общем, плохие дела.

В середине февраля приехал дядя Вова. Неожиданно появился в дверях палаты, улыбнулся, прижимая к груди пакет с гостинцами. Ловко расставил на тумбочке содержимое пакета, очистил для мамы яблоко, протянул мне бутерброд. Оказывается, дядя Вова тоже решил посмотреть на Мурманск. Ведь дядя Витя уже сто лет в гости зовет. Тут ничего. Даже замечательно. Климат хороший, и достопримечательностей много. А мама просто отлично выглядит. Явно идет на поправку.

Мама улыбалась.

— Конечно, на поправку, — поддакивала она. — Я всю жизнь с этим проклятым сердцем мучалась. Врачи пугают, а я отлежусь — и снова все хорошо. Правда, Вова?

Дядя Вова убежденно кивал головой, пока не пришла медсестра и не попросила его уйти. Он встал, осторожно прикоснулся губами к маминой щеке, погладил меня по плечу и пошел к дверям.

— Вова! — негромко позвала мама.

Дядя Вова повернулся, в его глазах больше не было улыбки. Мама смотрела на него напряженно, требовательно и умоляюще, ее горячая рука сильно-сильно сжимала мою ладонь.

— Вова! — повторила она, — Марго…

— Знаю, — кивнул дядя Вова, — все знаю, Ната. Я потому и приехал. Ты больше не волнуйся, отдыхай.

Мама облегченно вздохнула, закрыла глаза, из-под век побежали прозрачные ручейки слез. Ее рука сжимала мою ладонь.

Они все-таки дотянулись до нее. Через тысячи километров, через несколько часовых поясов, через моря и горы, снега, пески. А я даже не знаю их лиц. Видела только ботинки. Грубые черные ботинки, заляпанные грязью…

Дядя Вова крепко обнял меня за плечи.

Психиатр слушал дядю Вову, вертя в руках карандаш.

— Боится оставаться в комнате одна. Не спит по ночам… Не разговаривает… Ничего не ест… Ничего не хочет…

Врач вдруг поднял на меня глаза, внимательно посмотрел, потом снова занялся карандашом. Дядя Вова замолчал и с надеждой посмотрел на психиатра.

— Знаете, — медленно заговорил тот, — сейчас наша страна без разбора хватает все, что идет с Запада. Одежду, фильмы, жвачки, методы лечения. А там психоаналитики, кушетки, Фрейд, самокопание в поисках истоков депрессивного состояния. Очень часто такие методики срабатывают. Но в вашем случае… Не думаю. Единственный выход для ребенка справиться с пережитым — забыть. Все-все забыть, что было в предыдущей жизни. И хорошее, и плохое. Чтобы ни одна ниточка не вела в прошлое. Отца, мать, дом, школу, одноклассников… Уехать, выбросить старые вещи, начать новую жизнь…

Дядя Вова послушался врача. Мы попрощались с дядей Витей и уехали в Москву. Ненадолго. Дядя Вова обратился в американское посольство, и вот мы уже оформляем документы на переезд в США. Евреям в таких просьбах редко отказывают. Дядя Вова торопился окончательно разорвать тонкую ниточку, которая связывала меня с моим прошлым. Ведь не сможет же она протянуться через Атлантику. Ниточка оборвется, и я забуду все.

13

Дядя Вова быстро изучил схему московского метро. Он целыми днями ездил по разным учреждениям, писал заявления, стоял в очередях. А я сидела в гостиничном номере с кучей детских книжек и журналов. Дядя Вова очень волновался, что дела с моим удочерением продвигаются так туго. Ведь еще несколько месяцев — и истечет срок действия американских виз.

— …Ну и что, что «одинокий»? Ну, не был я женат, не было у меня детей. А Марго-то у меня на глазах выросла, она-то мне — как дочь, — убеждал дядя Вова чиновников.

Потом по кабинетам нам пришлось ходить вместе. Меня все расспрашивали: действительно ли мне хочется жить с дядей Вовой. Не обижает ли он меня, не бьет ли? Может, лучше в детский дом? В нашей стране отличные детские дома. Вот, например, в Твери. Детей там очень хорошо кормят, замечательно одевают, возят на экскурсии, в каждой комнате телевизор…

Нас гоняли из кабинета в кабинет, пока мы не добрались до самого главного начальника.

Мы долго ждали приема. Вошли, дядя Вова протянул ему документы.

— Так… это в порядке… это тоже, — листал бумаги худой лысый мужчина в очках. — А это что такое?! — он замер и уставился на какую-то ветхую справку. — Значит, она и у Манукянов была приемной дочерью? Где тогда бумаги об удочерении? Где согласие ее предыдущих родителей? Да вы знаете, сколько еще вам придется предоставить документов?..

— Марго, — перебил его дядя Вова, — подожди меня в коридоре.

Когда дядя Вова вышел из кабинета, вся очередь кипела от негодования. Ведь если каждый посетитель по два часа на приеме будет сидеть, что тогда остальным делать?

— Порядок, — сказал дядя Вова, — разрешение есть, бумаги готовы. Завтра поеду за билетами.

Я не поднимала на него глаз, шла, смотрела себе под ноги.

— Дядя Вова, а почему он сказал, что я у мамы с папой была… приемной дочерью?

Я остановилась, преградила путь и уставилась дяде Вове в глаза.

— Потому, что ты… — он запнулся, захотел отвести взгляд, но не смог. — Потому, что ты, Марго… Они тебя взяли, когда тебе было всего три месяца…

— Неправда! — закричала я. — Вы врете! Просто я поздний ребенок! Они меня ждали. Я родилась, когда мама начала седеть. Папа говорил, что я — его подарок на сорокалетие. Они же мне говорили, рассказывали… Что жемчужинка, королева…

— Они тебя ждали, очень ждали, Марго. — торопливо произнес дядя Вова. — Я же видел, как они хотели ребенка. Девочку. Маргариту. А у твоей мамы — сердце. Она все равно хотела ребенка. Врачи сказали: никакой надежды на положительный исход. Ни одного шанса. А тут как раз где-то за городом случилась автокатастрофа. Перевернулась машина, погибли молодые мужчина и женщина. И после них осталась маленькая девочка, еще грудная. Сейфали помог с бумагами. Ната ужасно боялась, что тебе кто-нибудь расскажет, что ты это… неродная. Они даже квартиру несколько раз меняли, чтобы соседи по доброте душевной тебя не «просветили». Они тебя любили, так любили!..

— Я знаю, — тихо сказала я, — извините меня, дядя Вова, за «врете».

Мы прошли мимо памятника Пушкину. Там было полно народу. Девушки и парни с первыми весенними цветами. Мамы с колясками, смешные карапузы в комбинезончиках.

— А те, которые разбились, — они кто? — осторожно начала я. — Что за люди?

Дядя Вова покачал головой, пожал плечами:

— Не знаю. Документами занимался Сейфали. Он, наверное, знал. А я не хотел расспрашивать. Мы сразу стали считать тебя дочкой Гарика Манукяна, и все.

— А это… — колебалась я, — а какой они… национальности были?

Дядя Вова немного помолчал, а потом глухо произнес:

— Русские.

Мы уезжали налегке. Только документы, коричневый пакет из толстой оберточной бумаги с пачкой старых фотографий да несколько свитеров.

Меня передавали из рук в руки. Дядя Алик крепко прижимал меня к себе, потом подходил дядя Витя, обнимал меня за плечи, дядя Сейфали гладил и гладил меня по голове. Дядя Вова улыбался, похлопывал друзей по плечам, говорил, что наконец-то побывает за границей, повидает западное полушарие, посмотрит на статую свободы, сходит на Манхэттен. Говорят, осенний Нью-Йорк — самый красивый город на свете.

Объявили посадку.

В Нью-Йорке мы были всего полтора часа. Даже не успели выйти из здания аэропорта. Узнали, когда рейс на Балтимор, выпили кофе — и сразу началась регистрация.

Лететь было совсем недолго, в соседний штат Мериленд. Дядя Вова перелистывал какую-то брошюрку. Отыскав в ней русский текст, прочитал вслух: «Город Балтимор имеет удивительно удачное месторасположение, рядом океан. В числе достопримечательностей — дом-квартира Эдгара По — великого американского писателя…».

«Американский» английский мне дался очень легко. Зато дядя Вова мучился по-настоящему. Он зубрил английские слова, неуклюже произносил их в магазинах, на улице. С техникой он тоже не очень ладил. С посудомоечной машиной, во всяком случае, общалась только я. Дядя Вова по старинке мыл тарелки губкой.

«О’кей» — любимое английское выражение дяди Вовы. Его он произносил с улыбкой и без малейших затруднений. У нас действительно все было о’кей. Дядя Вова устроился таксистом и неплохо зарабатывал, я училась, понемногу оттаивая и забывая о прежней боли. Дядя Вова учил меня фотографировать, и несколько моих работ получили первые призы на городских выставках.

— Тебе надо расти, делать карьеру, идти вперед, — решил дядя Вова, когда нью-йоркский географический журнал «Континенты» предложил мне работу. — Балтимор, конечно, славный город, но — не Нью-Йорк.

Он аккуратно упаковал мои вещи, купил билеты, дал кредитку.

— А в этой коробке, Марго, — сказал он уже в аэропорту, — вещи из Баку. Фотографии, несколько сувениров.

Вот они все, — передо мной. Детская футбольная команда. Это я с табличкой «5 „Г“, школа № 47». Толпа с жутко распахнутыми вопящими ртами. Маленькая — снимок папы. Я с мамой у мурманской снежной бабы…

Я верю, что фотографии и вправду запечатлевают что-то навсегда. И хорошее и плохое. Запечатлевают и не дают забыть. Если человек помнит о чем-то хорошем, ему обязательно захочется это хорошее сделать снова. А если плохое не забыл, то, значит, никогда больше его не повторит.

Примечания

1

Гет бурдан — убирайся отсюда (азерб.)

Content

Мария Мартиросова
Фотографии на память

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Примечания