Борис Старлинг

Мессия

Посвящаю моей семье, с благодарностью за любовь и поддержку, а также Йену, без которого все это до сих пор валялось бы где-нибудь в груде мусора

Часть первая

Кто хранит уста свои и язык свой, тот хранит от бед душу свою.

Книга Притчей Соломоновых. 21, 23

1

Пятница, 1 мая 1998 года

Едва войдя в дверь, Ред видит ступни трупа. Две ступни неподвижно висящих голых ног. Линия лестничной площадки второго этажа мешает увидеть все находящееся выше.

Он проходит через холл, огибая плотно набитый пластиковый мешок с надписью «Продовольственная торговля Хартса». Сквозь пластик угадываются очертания упаковки круассанов и бутылки апельсинового сока.

Темно-зеленый ковер выглядит еще темнее и мрачнее непосредственно под ступнями трупа, где собралась лужица крови. Ред поднимается по лестнице, глядя прямо перед собой. Когда он достигает четвертой ступеньки, его голова оказывается на одном уровне со ступнями убитого, а еще через пять ступенек следует поворот. Затем еще один. Ред не хочет смотреть на тело, пока не сможет увидеть его целиком.

«Постарайся, — говорит он сам себе, — рассчитать так, чтобы при первом взгляде тебе открылось его лицо».

Для этого надо подняться на пять ступеней, прикрыть глаза, повернуть налево, развернуться и открыть глаза.

Впрочем, еще не разлепив веки, Ред хорошо представляет себе, что должен увидеть. Повешенные в подавляющем большинстве выглядят одинаково. С выпученными глазами, отвисшей челюстью, вывалившимся языком.

Он открывает глаза, смотрит на тело и тут же чувствует: что-то не так. И молниеносно сопоставляет увиденное со своим мысленным перечнем признаков.

Глаза выпучены? Так оно и есть.

Челюсть отвисла? Еще как!

Язык вывалился?

Стоп! Вывалившегося языка нет.

Языка вообще нет!

Ред присматривается. Во рту умершего, точнее, там, где находился его рот, какое-то густое кровавое месиво. Вот откуда кровь. Она стекает по подбородку на грудь и ниже, скапливаясь на ковре. Торс, бока, ноги умершего — все в крови. Похоже, из него вытекла не одна пинта крови.

А языка нет. Язык у этого человека вырезали.

Ред проводит рукой по лицу и закрывает глаза, давая образу лишенного языка мертвеца проникнуть под веки и запечатлеться перед внутренним взором.

Потом он делает шаг в сторону и снова открывает глаза, потому что не хочет ничего упустить. Вот! Среди кровавого месива во рту что-то блеснуло.

Ред напрягает глаза и понимает, что уловил блик света на каком-то кусочке металла, засунутом между нижними зубами и левой щекой. Это блестящий металлический предмет с закругленным краем. Маленький предмет.

Ложка. Чайная ложка. Странно.

Реду доводилось видеть немало трупов с оставленными в них убийцами различными предметами. Чаще всего это были ножи, но не только. И в других отверстиях, а не во рту.

Посторонний предмет в теле жертвы является своего рода символом сексуального надругательства. Но на акт сексуального насилия это не похоже. А похоже на…

В общем, Ред не знает, на что это похоже. В том-то и проблема.

Он прислоняется к стене и снова смотрит на тело. На сей раз начиная снизу, с ног. И поднимаясь взглядом к голове. Волосы на ногах повешенного липнут к коже в тех местах, где по ней протекли струйки крови. Мужчина раздет до трусов (серых в коричневую крапинку «Кальвинс»), руки его связаны за спиной. Шея в петле, туго натянутая веревка привязана к перилам наверху.

Ред смотрит на лицо мертвеца и ловит себя на том, что не может даже вообразить, как выглядел бы этот человек, будь он живым.

Сверху, из одного из помещений, доносится звук шагов, и на лестничную площадку выходит полицейский в форме.

— Не слишком приятный вид, а? — Полицейский спускается по лестнице и протягивает руку. — Инспектор Эндрюс.

— Что обнаружили? — спрашивает Ред, не удосужившись представиться.

— В настоящее время эксперты проводят осмотр помещения, снимают отпечатки пальцев. «Скорая помощь» прибудет с минуты на минуту, тело увезут для вскрытия. Но мы хотели, чтобы сперва на него взглянули вы.

— Языка нигде не нашли?

Эндрюс качает головой.

— Да… Похоже, тот малый забрал его с собой.

— Плохо дело. — Ред кивает на труп. — Кто он?

— Филипп Род. Тридцать два года. Предприниматель. Владелец собственного банкетного зала, под который было оборудовано помещение старой пожарной части в Гринвиче. Основной профиль — организация и обслуживание корпоративных вечеринок. Штат фирмы — пять или шесть штатных работников, остальных нанимают от случая к случаю, через агентство.

— Кто обнаружил тело?

— Его невеста, Элисон Берд. Сегодня утром, в начале восьмого. Мы забрали ее к себе, в Хекфилд-плейс. Это рядом, считай за углом.

— Как она?

— Когда мы прибыли, была в жуткой истерике. Сейчас с ней работает наша сотрудница. Пытается успокоить.

— И каким образом? Отпаивает чаем с успокоительным?

Эндрюс смеется.

— Что-то вроде того. На вкус хуже некуда.

Ред отлепляется от стены.

— Я бы хотел поговорить с этой Элисон.

— Вам повезет, если вы услышите от нее связную речь. Боюсь, она сейчас невменяема.

— Ничего, я подожду.

— А здесь хотите еще что-нибудь посмотреть?

— Сейчас нет. Но вернусь попозже и осмотрю все как следует, когда здесь будет поспокойнее. Позаботьтесь о ленточном ограждении и выставьте у входа констебля, как минимум на сутки.

Эндрюс кивает.

— Будет сделано.

Ред спускается по лестнице и выходит через парадную дверь. С полдюжины соседей все еще отираются поблизости. Что такое жизнь и смерть в большом городе? Несколько дней соседи будут чесать языками о случившемся, а потом все забудется.

Ред смотрит на зевак и задается вопросом, знал ли кто-нибудь из них Рода, когда он был жив.

Он бросает взгляд на улицу и отмечает ее удивительное однообразие. Почти все дома выкрашены в белый или кремовый цвет, почти все могут похвастаться трехсторонним эркером на цокольном этаже. Если что и нарушает единообразие цвета и архитектуры, так это броские — красным по черному или зеленым по белому — вывески, объявляющие, что тот или иной из этих объектов недвижимости выставлен на продажу.

Гудит автомобильная сирена — с северного конца улицу перегораживает здоровенный фургон для перевозки мебели. Никто из зевак не обращает на это ни малейшего внимания.

Ред оборачивается к молодому констеблю у двери:

— Появлялись здесь представители прессы?

— Нет, сэр.

— Если появятся, позаботьтесь о том, чтобы они ничего не узнали. Ничего. С соседями пусть толкуют о чем угодно, но по всем вопросам, касающимся работы полиции, направляйте их в Скотланд-Ярд.

— Да, сэр.

Ред садится в свой «воксхолл» и, дав задний ход, выбирается на Фулхэм-роуд, помахав в знак благодарности пропустившему его таксисту. Славный малый, такому любезному таксисту место в Книге Гиннесса. Может быть, в конце концов, сегодняшний день окажется не таким уж и плохим.

2

Пробка тянется до Фулхэм-бродвей, если не дальше. Автомобили продвигаются вперед по дюйму, тормозные огни сердито мигают красным, словно досадуя на то, что их то включают, то выключают. Вспышки пробегают вдоль забитой машинами улицы с эффектом домино.

Ред чертыхается. Быстрее было бы пойти пешком.

Он раскрывает свой мобильный и набирает номер пресс-центра Скотланд-Ярда. Некоторые из его коллег предоставляют работать с журналистами другим, но Ред предпочитает заниматься этим лично. Если уж без освещения в прессе не обойтись — а когда дело касается убийств, тем паче громких, этого, как правило, не избежать, — желательно держать процесс под личным контролем. Если подойти к делу умеючи, журналисты не только не помешают, но могут даже оказать неоценимую помощь в поисках убийцы, но если предоставить их самим себе, они, чего доброго, подняв шум, заставят преступника забиться в такую нору, из которой его вовек не выковырять. Оно конечно, общественность имеет право на осведомленность, беда только в том, что среди этой общественности затесался и тот, кто без всякой прессы знает о данном убийстве все, что только можно. Сам убийца. А избыточная информация о ходе следствия может подсказать ему, насколько приблизилась полиция к его поимке, и помочь получше замести следы.

Ред бросает взгляд на часы. Еще нет и половины девятого. В столь раннее время большинства сотрудников наверняка нет на месте.

И точно — трубку берут только после десятого гудка.

— Пресс-центр, — произносит кто-то на едином дыхании.

— Это Ред Меткаф. А с кем я говорю?

— Хлоя Курто.

Имя ему не знакомо. Возможно, это та блондинка, которая несколько раз за последнюю пару месяцев попадалась ему на глаза. Он слышал, что они приняли новенькую. Это объясняет, чего ради она притащилась на работу в такую рань — хочет произвести хорошее впечатление на начальство. Ну, это скоро пройдет.

— У вас есть под рукой что-нибудь пишущее, Хлоя?

— Да.

— Хорошо. В Фулхэме произошло убийство. Убит парень по имени Филипп Род. Владелец ресторана. Жил на Рэдипоул-роуд. Если кто-нибудь позвонит, скажите им, что дело расследуется. Основная версия — убийство, совершенное при ограблении. Грабитель проник в помещение, застал хозяина… Ну и все такое. Короче, представьте все это как самое заурядное дело. Вернусь, расскажу подробнее.

— Как он был убит?

Ред на секунду задумывается.

— Скажите им, что причина смерти устанавливается и о ней будет объявлено только после вскрытия. Я вернусь попозже.

Он заканчивает разговор.

Цифровой индикатор на приборной панели сообщает, что наружная температура уже достигла девятнадцати градусов по Цельсию. А к середине дня, если верить синоптикам, будет за двадцать. Лето в этом году раннее и теплое. Милое дело, если ты можешь целыми днями играть во фрисби на лужайке, но излишне упитанному старшему полицейскому офицеру, с утра пораньше успевшему потолкаться возле повешенного с вырванным языком, жара видится несколько иначе.

Путь до Фулхэмского полицейского участка, всего-то четверть мили, занимает пятнадцать минут. У Хекфилд-плейс Ред сворачивает налево, увертывается напоследок от грузовика с прицепом, выехавшего с автостоянки в конце улицы, паркуется на двойной желтой линии и, оставив на ветровом стекле табличку «полицейский детектив», осведомляется у дежурного насчет Элисон Берд.

— Та, у которой убили дружка?

Дежурный сержант выглядит так, словно это убийство стало самым волнующим событием года.

— Она в кабинете тринадцать «А». Я бы сказал, уже битый час. Не в себе девица, это уж точно.

Он открывает загородку и пропускает Реда внутрь.

— Вверх по лестнице, за вращающуюся дверь, потом вторая дверь направо. Впрочем, сами найдете, как услышите причитания и зубовный скрежет.

Ред без труда находит нужный кабинет и тихонько стучится в дверь. Слышатся шаги, а потом в проеме появляется упоминавшаяся Эндрюсом женщина-констебль. Через ее плечо Ред видит голову Элисон.

— Я Ред Меткаф.

— Констебль Лайза Шоу.

— Как она?

— Лучше. По крайней мере, говорит уже связно. Хотите с ней потолковать?

— Если она готова к этому. Вы-то ее о чем-нибудь расспросили?

— Считайте, что нет. Не до того было, я пыталась хоть чуточку ее успокоить. Но сейчас она уже в состоянии отвечать на вопросы. И, думаю, возражать не будет. В конце концов, ей все равно придется через это пройти, так уж лучше сразу, не откладывая. — Шоу открывает дверь шире. — Заходите.

Ред входит и идет прямо к Элисон, которая поднимает на него глаза.

— Элисон Берд? Я детектив, старший полицейский офицер Меткаф. Примите мои соболезнования.

Элисон молча кивает. Ее глаза покраснели от слез.

Ред садится напротив нее, успевая при этом окинуть девушку быстрым, все примечающим взглядом.

Коротко стриженная блондинка, но не натуральная. Корни волос темные. Нос чуточку великоват для ее лица. Милый ротик. Никакой косметики, да оно и к лучшему. Во что превратили бы такие рыдания любой, самый стойкий макияж, лучше даже не думать.

— Я хотел бы задать вам несколько вопросов. Достаточно ли хорошо вы себя чувствуете, чтобы отвечать?

Элисон снова кивает.

— Не хотите ли чаю или кофе, перед тем как мы начнем?

— Чай, пожалуйста.

Голос Элисон звучит хрипловато, словно в горле у нее еще стоят слезы.

Шоу, все еще стоя, говорит:

— Я принесу чай. — Она смотрит на Реда. — Может быть, и вам?

— Мне, пожалуйста, кофе. С молоком.

При этих словах Ред вспоминает священную утреннюю чашку кофе, так и оставшуюся недопитой, поскольку сегодня утром его сорвал с места телефонный звонок из Фулхэма.

Сегодня утром. Если быть точным, то менее полутора часов тому назад. А сейчас кажется, будто уже прошли годы.

Констебль Шоу уходит, со щелчком закрыв за собой дверь.

— Чем вы занимаетесь, Элисон?

Ред заговаривает с ней спокойно, словно это непринужденная беседа за коктейлем.

— Я работаю в компании компьютерного программного обеспечения. В Рединге. Я опоздаю на работу.

Последнюю фразу девушка произносит так, будто эта мысль только что пришла ей в голову. «Возможно, так оно и было», — думает Ред.

— Я уверен, что они отнесутся к вашему случаю с пониманием.

— На девять тридцать у меня назначена деловая встреча. Уже никак не успеть!

— Ваш жених был зверски убит, а вы переживаете из-за того, что опоздаете на работу.

На самом деле такая реакция не представляет собой ничего исключительного. У людей, переживших сильное потрясение, мысли часто начинают путаться.

— Элисон, мне нужно задать всего несколько вопросов. Это займет несколько минут. Идет?

— Конечно.

— Как давно вы знакомы с Филиппом?

Черт. Надо было сказать «были знакомы». Но Элисон, похоже, ничего не заметила.

— Пять лет.

— И сколько времени вы помолвлены?

— Он сделал мне предложение шесть недель тому назад. Пятнадцатого марта, на Мартовские Иды. Мы частенько шутим на эту тему.

Ну вот, она тоже путает времена.

— Я зашла к нему спозаранку. Вчера вечером мы поспорили. Ничего особенного, обычный спор насчет свадьбы. Он хотел кое-кого пригласить, я была против.

«Парень наверняка хотел пригласить бывшую подружку», — думает Ред. Спор, вероятно, вышел шумный.

Он жестом предлагает ей продолжить.

— Поэтому я вернулась домой…

— Домой? Вы не жили вместе?

— Нет. У меня очень строгие родители. Католики. Они не одобряют такие вещи.

— И где вы живете?

— Западный Кенсингтон. Каслтаун-роуд. Недалеко отсюда.

— Да. Я знаю этот район. И к какому часу вы добрались домой?

— Примерно в десять тридцать или одиннадцать, думаю.

— И что делали потом?

— Легла спать, но заснуть долго не могла. Очень уж злилась на Филиппа. Но в конце концов, наверное, отключилась, потому что пришла в себя уже около четырех часов утра. И тут мне очень захотелось пойти к Филиппу и сказать, что я была не права и что он может пригласить К… того человека, которого хотел. В конце концов, это была и его свадьба. Конечно, я не могла отправиться к нему в такую несусветную рань, и будить не хотелось, и родители бы меня не поняли. Поехала тогда, когда это показалось мне допустимым, но все же довольно рано. Завтрак купила по пути, в круглосуточном магазине напротив больницы… («Ага, — отмечает Ред, — тот мешок с покупками, что валялся у входа») и вошла.

— У вас есть свой ключ?

— Да. Конечно.

— И вы открыли дверь своим ключом?

— Да.

На сей раз она выглядит озадаченной.

— Значит, дверь не была взломана или открыта раньше?

— А. — Она понимает, к чему он клонит. — Нет.

— Есть ли ключи у кого-нибудь еще?

— Нет.

— Ни у кого? А у родственников? Друзей? Агентов по недвижимости? Приходящей прислуги?

— Нет. Одна женщина приходила к Филиппу делать уборку, но он отказал ей на прошлой неделе. Подыскивает новую.

— И, уволив ее, он забрал у нее ключ?

— Да.

— Может быть, она сделала дубликат ключа?

— Нет. Замок от Бэнема, дубликат ключа к нему просто так не сделать.

— Хорошо. Продолжайте.

— Я вошла и стала подниматься наверх, и тут я увидела его ноги…

Дверь за спиной Реда открывается, и входит Шоу. Пальцы ее сцеплены вокруг трех пластиковых стаканов. Она ставит их на стол.

Элисон вытирает глаза, используя эту паузу, чтобы собраться с духом. Ред обращается к Шоу:

— Не могли бы вы распорядиться насчет машины, чтобы Элисон отвезли домой. Минут через пять. Да, и еще. Позвоните ей на работу и скажите, что ее сегодня не будет.

— Конечно.

Шоу выходит, закрыв за собой дверь.

— Она так старалась меня успокоить, — говорит Элисон. — А можно, чтобы она сегодня немного побыла со мной?

— Думаю, это можно устроить, — улыбается Ред. — А мне осталось уточнить совсем немного. Вернемся к тому моменту, когда вы обнаружили тело Филиппа. Что первым делом пришло вам в голову?

— Я подумала, что он повесился. Решила, что он убил себя из-за нашего спора.

— То есть это казалось вам возможным?

— Что?

— Я хочу сказать, что Филипп из тех людей, которые способны… — он подыскивает нужную фразу, — отреагировать на ссору в такой… э-э… экстремальной манере?

Элисон вздрагивает.

— Нет, вовсе нет, он был спокойным, жизнерадостным человеком. Не то чтобы совсем уж никогда не унывающим весельчаком, но склонности к депрессии у него точно не было. Нет, Филипп не из таких.

— И все же в первую очередь вы подумали о самоубийстве.

— Да, но я… чувствовала себя виноватой из-за того спора. Мне казалось, это моя вина.

— Значит, найди вы его мертвым не после ссоры, вы бы не подумали о самоубийстве?

— Нет, я хочу сказать… Нет, определенно нет. Но это первое, что приходит в голову, когда видишь кого-то повешенным, не так ли? Что это самоубийство. Повешение — это ведь не способ убийства, верно? А потом я увидела кровь и все, что с ним случилось, и… боюсь, из того, что было после, я мало что вспомню.

— А вы помните, как позвонили в полицию?

— Да. Я помню это, потому что смотрела на мешок с продуктами. Наверное, я уронила его на лестнице, когда увидела Филиппа, и заметила это, когда объясняла полиции, куда приехать. И я все время думала… я все время думала, если бы я была там, если бы не ушла, то, может быть, мы бы вдвоем отбились от убийцы.

Ред наклоняется вперед.

— Элисон, окажись вы там прошлой ночью, когда убили Филиппа, сейчас вы лежали бы в морге рядом с ним. Получается, что вчерашняя ссора спасла вам жизнь.

— О!

Она поняла не сразу.

— Еще один вопрос, и мы закончим. Известен ли вам кто-нибудь, кто мог бы желать Филиппу смерти?

— Нет! — Она отвечает не задумываясь. — Он был славным, общительным, доброжелательным человеком. Не из тех, кто наживает врагов. Я не знаю никого, кто мог бы возненавидеть его до такой степени, чтобы лишить жизни.

Ред встает.

— Элисон, вы держались потрясающе. Спасибо за то, что так помогли. Но не исключено, что у нас возникнет необходимость поговорить с вами снова. В таком случае мы сперва позвоним вам, чтобы договориться об удобном времени. И если вам что-то потребуется или вы припомните какую-нибудь деталь, которая покажется вам важной, без стеснения звоните мне.

Он вручает ей карточку и указывает на телефонные номера.

— Это мой номер в Скотланд-Ярде, а это мобильный.

Ред выводит ее в коридор и передает в руки Шоу, которая как раз возвращается с другого конца коридора. Старший офицер и Элисон обмениваются рукопожатием, и он желает ей удачи.

Бедная девушка. Это ж надо — увидеть своего жениха висящим в петле, с вырванным языком. Одному Господу ведомо, что будет с ней через несколько часов, когда пройдет первое потрясение и ему на смену придет понимание того, что действительно случилось.

Ред выходит из участка, и тут щебечет его мобильный. Он вытаскивает его из кармана, дергает, потому что телефон, как назло, цепляется, и открывает.

— Меткаф.

— Это детектив Роберт Никсон, Уондсворт. У нас тело, и мы хотели бы, чтобы вы на него посмотрели.

Ред вздыхает:

— Почему я? Почему я, именно сегодня?

— Начать с того, что жертву жестоко избили. И есть пара вещей, которые выглядят необычно.

— Например?

— Трудно сказать, но, кажется, ему вырезали язык.

Ред замирает на месте. Потом медленно переводит дыхание и, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, уточняет:

— Вы уверены?

— Совершенно уверен. Мы не подходили слишком близко, но рот у него раскрыт, масса крови и языка не видно.

— А другое?

— Прошу прощения?

— Вы сказали, что там была «пара вещей», которые выглядят странно. Что странного, кроме отсутствия языка?

— Ложка у него во рту.

Ред придерживает телефон подбородком и вытаскивает из кармана блокнот.

— Продиктуйте адрес.

— Уондл-роуд, рядом с Тринити-роуд. Это дом епископа.

— Чей дом?

— Епископа Уондсвортского. Он и есть убитый.

Ред бежит к машине.

3

Создается впечатление, что сразу за Уондсвортским мостом прямая как стрела, пересекающая южный Лондон Тринити-роуд уходит в бесконечность, связывающую былое с грядущим. Именно по этой незыблемой оси асфальтового шоссе гонит свою машину Ред. Гонит так, будто адские гончие цепляются за его выхлопную трубу. Сразу после поворота на Эрлсфилд он сворачивает на Уондл-роуд. Если Рэдипоул-роуд являет собой образец идеальной урбанистической симметрии, то Уондл-роуд полная ей противоположность. Здания различных стилей и всевозможной окраски теснят друг друга вдоль линии тротуара: темно-красная кирпичная кладка сменяется светло-желтой, а потом бледно-голубой. Два белых каменных льва стоят по обе стороны от двери под номером 26, а над входом в дом номер 32 нависает арка из плюща. Это типичный пригород среднего класса, убийств здесь, так же как в Фулхэме, просто не должно случаться.

Никсон ждет у дома епископа. Ред вылезает из машины и направляется к нему.

— Сюда, сэр, — говорит Никсон и ведет Реда через холл в гостиную.

Тело его преосвященства епископа Уондсвортского лежит посреди комнаты. Ред садится рядом с ним на корточки, припоминая слова Никсона о жестоком избиении.

«Жестоком» — это слишком мягко сказано.

Епископ, раздетый до подштанников, подвергся невероятно злобному, зверскому избиению. При жизни его полное, оплывшее тело было, надо полагать, белым, не считая подкожных кровоизлияний, вызванных пристрастием к горячительным напиткам. Но цвета трупа иные — красный, цвет крови, багровый и синий, цвет синяков и кровоподтеков, желтовато-бурый, цвет размазавшихся по ногам фекалий. Участки белой кожи кое-где сохранились, но они кажутся лишь пятнами, спорадически пробивающимися на поверхность, чтобы доказать, что там, под всем этим, действительно находится человеческое тело.

Каннингэм лежит на боку. Его левая рука свисает на лицо, и из сломанного запястья, в том месте, где оно было перебито силой обрушившегося удара, торчит кость. Полукольцо редких седых волос, обрамляющих затылок от виска к виску, густо заляпано кровью.

Кровь. Очень много крови, как и в случае с Филиппом. Лицо, шея, плечи, грудь, спина умершего — все в крови. Ею же залит пол.

Сидя на корточках, Ред склоняется над лицом Каннингэма, где желтые зубы обрамляют безъязыкий рот. Ложка отчетливо видна — она засунута за щеку, но не так глубоко, как у Филиппа. Ее ручка касается пола, словно линия слюны между ртом и ковром.

Ред снова вскакивает на ноги и поворачивается к Никсону:

— Кто последний видел его живым?

— Его брат Стивен. Прошлым вечером они вместе ужинали в придорожном ресторане. Стивен говорит, что подбросил Джеймса сюда примерно в половине двенадцатого, а сам уехал к себе домой, в Баттерси.

— Епископ жил один?

— Да.

— Был когда-нибудь женат?

— Нет. Никогда.

— Кто обнаружил его?

Никсон быстро пролистывает свою записную книжку.

— Малый по имени Джеральд Глэйзер. Один из служек Уондсвортского собора. Сегодня в семь тридцать утра епископ должен был проводить службу. Он так и не появился.

— Само собой.

— Э-э, да. После службы Глэйзер позвонил сюда, не получил ответа и явился сам. Собор находится вон там, неподалеку. Глэйзер постучал в дверь, снова не получил ответа, заглянул в окно и увидел лежащее тело.

— Не чрезмерное ли рвение проявил этот Глэйзер, а? На его месте я бы подумал, что епископ просто проспал или, на худой конец, прихворнул.

— Глэйзер говорит, что Каннингэм более чем за десять лет не пропустил ни единой службы. Вот почему его отсутствие показалось необычным. Впрочем, служитель, может быть, и не стал бы утруждаться, не живи епископ рядом с собором. Ему не стоило больших усилий заглянуть сюда.

— Где Глэйзер сейчас?

— Здесь, в участке.

— А брат Каннингэма?

— Тоже там.

— Они дали показания?

— Должно быть, к этому времени уже дали.

— Они не были слишком потрясены? Могли говорить?

— Да, могли.

Ред мимолетно вспоминает Элисон Берд. Интересно, каково ей сейчас дома, в компании Лиз Шоу и своих воспоминаний о Филиппе.

— Я возвращаюсь в офис. Можете отправить мне по факсу их показания? — Он дает Никсону номер факса. — Но позже я сюда вернусь, так что позаботьтесь, чтобы дом опечатали и взяли под охрану. Всех журналистов направляйте в Скотланд-Ярд.

Ред поворачивается, чтобы уйти, и останавливается.

— Кстати, — говорит он, — как насчет двери? Признаки взлома есть?

Никсон качает головой.

— Нет. Никаких. Замок не был ни сломан, ни отжат. И все окна закрыты.

Ред задумчиво кивает и выходит наружу к своей машине.

4

Пятница, 12 февраля 1982 года

А начинается все под фонарным столбом, где, по пути на утреннюю тренировку, один из университетских гребцов обнаружил тело Шарлотты Логан. Следы сдавливания на шее и выкатившиеся глаза не оставляют сомнений в том, какая именно смерть постигла Шарлотту Логан, студентку второго курса Клэр-колледжа Кембриджского университета. Девушка, у которой вся жизнь была впереди, превратилась в окоченевший труп.

Кембриджской сыскной полиции удается выяснить все, кроме одной существенной детали — кто же убийца. Они устанавливают, что в вечер, предшествовавший смерти, Шарлотта была на домашней вечеринке и что ее видели там без четверти три. Никто не помнит, когда она ушла, не говоря уже о том, ушла ли она с кем-то. К этой стадии вечера мало кто вообще что-либо помнил.

По всей видимости, Шарлотта решила вернуться в колледж пешком, но до места так и не дошла. При этом ее не ограбили и не пытались изнасиловать. Отпечатков пальцев на шее не осталось, что неудивительно. В Восточной Англии зимой температура опускается ниже нуля, и мало кто вышел бы из дома без перчаток. В деле об убийстве нет ни улик, ни мотива.

Парадные ворота Клэр-колледжа находятся рядом с Королевской часовней, в конце тупика. Сейчас этот тупик осаждают съемочные бригады телевидения, фотографы и репортеры всех мастей. Неулыбчивым привратникам, не допускающим всю эту свору на территорию колледжа, порой приходится покидать свой пост, чтобы протащить наиболее робких студентов сквозь заграждение из камер, микрофонов и ноутбуков. Офицер, ведущий расследование, детектив-инспектор Дерек Хокинс, появляется на фоне сложенной из песчаника стены и черных металлических ворот трижды в день, но каждый раз лишь для того, чтобы, используя всякого рода эвфемизмы, замаскировать тот прискорбный факт, что полиция так ничего и не накопала.

Отец Шарлотты, Ричард, в прошлом году выручивший двадцать миллионов фунтов на продаже своего бизнеса по торговле коврами, объявляет награду в тридцать тысяч за любые сведения, которые помогут найти убийцу. На вопрос одного из репортеров относительно того, уж не вообразил ли он, будто за деньги можно купить его дочери жизнь, следует ответ: «Нет, но за них можно купить справедливость, а это почти одно и то же».

Увы, похоже, купить нельзя ни того ни другого. По мере того как проходят тягучие, тоскливые дни, перспективы найти убийцу Шарлотты начинают таять, как утренний туман на реке Кем. Кембридж возвращается к обычному образу жизни — он не может слишком долго скорбеть вместе с Логанами и друзьями Шарлотты.

Ред был знаком с Шарлоттой, хотя не уверен, что помнит, где и как с ней впервые повстречался. Он из другого колледжа, специализируется в иной области. Ему жаль семью девушки, и он негодует на человека, который лишил ее жизни. Но ее смерть не переворачивает его жизнь вверх тормашками.

До тех пор, пока неделю спустя он не узнает, кто ее убил.

5

К тому времени, когда Ред возвращается в Скотланд-Ярд, переданные по факсу показания Стивена Каннингэма и Джеральда Глэйзера уже лежат у него на столе. Он быстро их просматривает и ничуть не удивляется, не обнаружив ничего из ряда вон выходящего. Для офицеров, которые снимали у них показания, убийство Каннингэма было всего лишь одним из происшествий, в связи с которым требуется выполнить определенную работу, после чего о нем можно забыть. А вот для Стивена Каннингэма и Джеральда Глэйзера это травма, которая останется с ними на всю жизнь.

Заложив руки за голову, Ред смотрит на стены. Его глаза бегают по развешанным по стенам кабинета, заключенным в рамки газетным статьям. Большая вырезка из «Дейли телеграф» с чуть расфокусированным, но выполненным крупным планом портретом Реда (вид у него задумчивый) занимает почетное место позади его письменного стола. Все это служит напоминанием о его успехах, о раскрытых с его участием преступлениях. Своего род культ личности, в связи с каковым некоторые его коллеги морщат носы. Никаких свидетельств его неудач на виду нет. Такие статьи он хранит в запертом на ключ ящике письменного стола, в папке без номера и надписи. Спросите его о них, и он наверняка сделает вид, будто забыл, куда их засунул, но это неправда. Ред прекрасно помнит каждое относящееся к нему слово, написанное или публично произнесенное, однако показывать и держать перед глазами предпочитает лишь материалы, представляющие его в выгодном свете. Кем-то вроде Брюса Уэйна, Готэм-сити[1] для которого служит Лондон.

На часах сейчас десять пятнадцать утра. Три часа прошло с тех пор, как он встал. За это время он получил два убийства. И один результат — головную боль.

Предварительные отчеты по вскрытию обоих тел будут готовы к ленчу. К этому времени Реду необходимо собрать команду. Дело как раз по нему, так что Ред имеет возможность попросить — и получить! — карт-бланш на все действия, какие будут признаны необходимыми. Пока он будет получать результаты, начальство не станет мешать ему вести дело так, как он считает нужным.

Но первым делом следует сколотить команду. Большая команда ему не нужна, но и слишком маленькая тоже не годится. Двое — это слишком мало. Только в кино копы, как правило, работают на пару, причем пара эта подбирается из самых не подходящих друг для друга людей, которые в процессе совместной работы притираются, проникаются взаимным уважением и становятся настоящими друзьями. Однако жизнь — это не кино, и в ней два самостоятельных ума, как правило, подобны параллельным прямым, которые никогда не пересекаются. Поэтому ему потребуется как минимум три головы. Троица хороша уже тем, что составляет треугольник, аккуратно соединенный в углах. С другой стороны, тройка число нечетное, и в случае расхождения мнений — двое против одного — кто-то из команды может почувствовать себя вытесненным на задворки.

Вот и получается, что придется остановиться на четверых. Четыре человека — это как раз то, что надо. Один плюс трое. С одним все ясно. Остается вопрос, кем будут остальные трое.

Вопрос не только в том, чтобы подобрать настоящих профессионалов — о других просто не идет речь. И не в том, чтобы найти людей, умеющих работать сообща, хотя это, разумеется, обязательное требование. Реду необходимо, чтобы каждый из выбранных им людей привнес в создаваемую команду что-то свое. Что толку, если каждый явится со светлым пивом, когда он просил белого вина, водки или персикового шнапса. Его люди должны мыслить настолько по-разному, чтобы от соприкосновения их идей летели искры. Вот тогда целое станет чем-то большим, нежели просто сумма отдельных частей.

Ред пробегает рукой по копне рыжих волос, вытягивает перед глазами прядь, рассеянно скатывает ее пальцами, а потом убирает руку и смотрит, как волосы распрямляются. Потом Ред достает блокнот и в алфавитном порядке записывает шесть имен.

Адамсон, Бошам, Клифтон, Причард, Уилкинсон, Уоррен.

Некоторое время он смотрит на список, вертя ручку вокруг среднего пальца.

Результат этого действа следующий: Адамсон и Уилкинсон вычеркнуты, напротив Бошам и Клифтона поставлена галочка, а рядом с Уорреном и Причардом — знак вопроса.

Вычеркнув Адамсона и Уилкинсона, Ред снова выписывает четыре имени. В столбик. Под первыми, Клифтон и Бошам, подводится черта. Под ней записываются Уоррен и Причард, двое, оставшиеся под вопросом.

Клифтон и Бошам определенно подходят. С Клифтоном они работают уже пять лет, и это настоящий спец — такой, что со временем, возможно, станет преемником Реда. Ну а Бошам — лучшая имеющаяся в наличии женщина, а Ред хочет, чтобы в расследовании принимала участие женщина. Причем не из соображений политкорректности, но потому, что расследовать одно из этих дел, не учитывая женскую точку зрения, все равно что держать одну руку привязанной за спиной.

Кроме того, она и Клифтон хорошо ладят. Кое-кому кажется, что слишком хорошо. По управлению давно ходят слухи об их любовной интрижке. Доходили они и до Реда. По его мнению, слухи, скорее всего, верны, но ему нет до этого дела. Клифтон симпатичный малый, она привлекательная девушка — друг для друга вполне подходят. Охота им трахаться на манер кроликов, так и флаг им в руки.

Решено — любовники Клифтон с Бошам или нет, они в деле участвуют. С ними все ясно. Осталось разобраться с Уорреном и Причардом. А точнее, предпочесть одного из этих двоих.

Причард обладает несомненными способностями, но вот опыта у него маловато. Он умен, энергичен, работает с энтузиазмом и не пасует перед трудностями — это плюс. Минус в том, что парнишка слишком уж смахивает на Клифтона и Бошам. А значит, не исключено, станет дублировать в работе и сильные их стороны, и недостатки.

Что касается Уоррена… Что ж, это полицейский старой школы, сорока с небольшим, получил закалку в спальных районах Манчестера и привык иметь дело с наркоторговцами и шальными подростками, ищущими приключений на свои задницы. С другой стороны, есть у него не слишком приятная привычка при каждом удобном и неудобном случае давать понять, что он еще не такое видел. И опять же, Уоррен может не сработаться с двумя остальными, в первую очередь потому, что он старше каждого из них на десять лет.

Ред лезет в карман, открывает пачку «Мальборо», вынимает сигарету. Это старая, глубоко укоренившаяся привычка — не выкладывать сигареты на стол, а держать пачку в кармане. Откуда она пошла, ему теперь не вспомнить. Недоброхоты шушукаются, будто причиной всему элементарное нежелание делиться с кем-нибудь своим куревом, но они не правы. Тем паче что в последнее время и курящих-то почти не осталось. Люди покупаются на дурацкие страшилки медиков, но уж его-то не проведешь. Ред присутствовал при множестве вскрытий и прекрасно знает, что, если ты живешь в Лондоне, легкие у тебя будут черными вне всякой зависимости от того, куришь ты или нет.

Он щелкает зажигалкой. Столбик огня слишком высок, и ему, перед тем как прикурить, приходится отрегулировать подачу газа.

Десять минут уходят на размышления, но выбор сделать не удается. При этом единственный фактор, который вовсе не принимается им во внимание, — это их нынешняя нагрузка. Тот, кого он выберет, будет немедленно освобожден от всех других дел. Это расследование станет их жизнью до тех пор, пока они не поймают подонка, который забавы ради вырезает людям языки.

Остается одно — бросить монетку.

Ред нашаривает в кармане брюк и достает монетку в пятьдесят пенсов. Монеты достоинством в фунт, может, и потяжелее, но не такие широкие и не так хорошо летят, как пятидесятипенсовики.

Снова возвращаемся к алфавитному порядку. Причард — лицевая сторона, аверс. Уоррен — оборотная, реверс.

Монетка взлетает и переворачивается в воздухе.

Он ловит ее в ладонь правой руки, прихлопывает вниз на тыльную сторону левой и убирает правую.

Реверс.

6

Обливаясь потом, Джез Клифтон закрепляет свой велосипед цепью на парковочной площадке возле Скотланд-Ярда. С утра теплынь, а он вовсю крутил педали аж из Айлингтона.

Постукивая по бетону крепкими подошвами кроссовок, он направляется прямиком к душевым в цокольном этаже. В раздевалках никого нет, не считая двух детективов из отдела порнографии, собравшихся поиграть в сквош. На оранжевую кутку Джеза и шорты «Юнион Джек лайкра» оба взирают в насмешливом ужасе.

— Ни хрена себе, Клифтон, — говорит один. — Тебя следует арестовать за это. За появление в непристойном виде.

Его коллега смеется. Джез улыбается и показывает ему средний палец.

Он стягивает с себя велосипедную амуницию и заходит в душевую кабинку. Хотя Джез все еще потеет, он пускает такую горячую воду, какую только может терпеть. Для него душ, что летом, что зимой, должен быть с паром, он просто не может понять людей, которые проводят последние тридцать секунд под морозящими струйками воды. Как-то раз он сподобился попробовать, и с него хватило. Ощущение было такое, будто яйца втянулись из мошонки в живот и обратно больше не вернутся. Джез усиленно отмывает налипшие на потное тело городскую копоть и грязь. Летом, стоит вспотеть, ты постоянно чувствуешь себя грязным, хотя он где-то читал, что на самом деле теплый воздух поднимает смог выше, так что зимой загрязнение сильнее. Может, и так, но ему милее гнать на велосипеде через Лондон по свежему январскому холодку, чем по июльскому пеклу.

Подставляя голову под струю, он щиплет живот, проверяя толщину жировой складки. До начала летнего сезона триатлона осталось всего несколько недель, и Джезу, намеревающемуся принять участие в пяти состязаниях, хочется быть в хорошей форме. С интенсивным самолюбованием атлета он усиленно напрягает мышцы и восхищается тем, что видит. Неплохо. Совсем неплохо.

Пять минут истекли. Джез выключает душ, обсушивается и, зевая, натягивает одну из висящих в его шкафчике рубашек. Вчера он отдежурил смену с четырех вечера до полуночи, а потому сегодня, хоть и прибыл в офис к половине двенадцатого, до сих пор ощущает сонливость.

Полностью одевшись, он заходит в лифт и едет на четвертый этаж. Уже шагая по коридору к кабинету, Джез слышит телефонный звонок. Судя по трели — внутренний. Внутренний. Подождут. Как правило, все, кто звонит по внутреннему телефону, не получив ответа, вешают трубку после пяти-шести гудков. Но на сей раз телефон продолжает надрываться и когда Джез уже входит в свой кабинет. Он берет трубку без малейшего воодушевления.

— Клифтон.

— Джез, это Ред.

— Привет. Как дела?

— Можешь выбирать между «хреново» и «хуже некуда». Что предпочтешь?

— «Хуже некуда»! Это всяко лучше, чем то, на что я сейчас смотрю.

Джез без интереса ворошит наваленную на столе писанину. Внутренние служебные записки, инструкции, прочая дребедень. Очередной зевок.

— Спорим на десять фунтов, что не лучше?

— По рукам.

— Тогда чеши ко мне в кабинет. Прямо сейчас.

— Уже иду.

7

Кейт Бошам изнывает от скуки. Судя по всему, как и большинство делегатов на этой конференции.

В который раз за утро она смотрит на часы. Одиннадцать двадцать. До ленча не меньше часа, а скорее всего, больше. Чтобы позабавиться, она наклоняет циферблат своих часов, пока в нем не начинают отражаться очертания ее головы. Она так и не привыкла к своей новой короткой стрижке. Волосы длиной до плеч, которые она носила раньше, обрамляли лицо и смягчали его черты. А теперь уши торчат, не говоря уж о том, что выглядит она лет на пять старше. Правда, Дэвид, ее парень, утверждает, будто новая стрижка ей идет. У нее такой уверенности нет.

От нечего делать Кейт начинает рисовать в блокноте шарж на человека, сидящего впереди нее, чуть наискосок. Срисовав видимый ей полупрофиль, она с удовольствием пририсовывает рот, открытый в широченном зевке.

Вообще-то принято считать, что лучшие докладчики выступают на конференциях как раз с утра. Так, во всяком случае, строились все конференции, на которых ей доводилось бывать прежде. Лучшие выступления до перерыва, пока слушатели еще не утратили интереса. С перерыва, самой собой разумеется, возвращаются не все, а многие из возвратившихся клюют носом, с чем докладчикам приходится мириться. А как иначе, должен же ленч улечься в желудке?

Но если это один из лучших докладчиков, которые у них есть, что же думать о худших? Выступающий повествует о психометрическом тестировании тихим, монотонным голосом, причем со столь сильным голландским акцентом, что его трудно понять. При этом он даже не пытается привлечь внимание аудитории: не жестикулирует, не меняет темп речи, не выделяет самые важные места. Бубнит, и все.

Зал большой, а толку мало.

Кейт просматривает программу и находит имя докладчика. Ролф ван Хеерден. Представляет Европейский Союз. Этакому зануде в самый раз представлять Европейский Союз на олимпиаде по скукотище и бороться за место во всемирной команде по нудятине, чтобы утереть нос марсианам на чемпионате Солнечной системы в следующем году.

В офисе у Кейт осталась масса дел, а здесь она вот-вот испустит дух от тоски.

Неожиданно какая-то особа из оргкомитета, молодая мымра в очках и в зеленом пиджаке на два размера больше нужного, торопливо входит в зал и направляется к сцене. Кейт наблюдает за ней с тайной надеждой, что ее послали убить Ролфа ван Хеердена и оказать всем неоценимую услугу.

Женщина поднимается по ступенькам на сцену. Ван Хеерден, явно раздраженный, смолкает на середине фразы. Женщина шепчет что-то ему на ухо. Он отвечает тихо и резко. Она шепчет что-то еще. Он сердито пожимает плечами и делает шаг назад. Маленькая мимическая шарада.

Женщина наклоняется вперед и говорит в микрофон:

— Прошу детектива-инспектора Кейт Бошам подойти к столу оргкомитета конференции перед входом в зал. Срочный телефонный звонок.

Кейт настолько ошарашена, что не сразу соображает, о ком речь. Лишь через секунду или две она в удивлении встает и бочком направляется к выходу, протискиваясь мимо спинок стульев и людей. Некоторые смотрят на нее с любопытством, задаваясь вопросом, что может быть такого уж срочного, из-за чего докладчика прерывают посреди выступления.

Впрочем, она и сама теряется на сей счет в догадках. Уж не случилось ли что с матерью — она в последнее время все чаще хворает. Только не это!

Женщина в зеленом пиджаке перехватывает Кейт у выхода из зала.

— Вам сюда.

Она направляет Кейт к столу оргкомитета и указывает на телефон с лежащей рядом трубкой. Кейт с замиранием сердца берет трубку.

— Кейт Бошам слушает.

— Кейт, это Ред.

— Привет.

— Ты можешь вернуться в офис?

— Прямо сейчас?

— Да, сию минуту. Это не терпит отлагательств.

— Ладно. Буду через две минуты.

Конференц-зал, в котором она находится, как раз напротив Вестминстерского аббатства. До Скотланд-Ярда рукой подать.

Положив трубку, Кейт ухмыляется. Ей не придется еще сорок пять минут сидеть и слушать бубнеж Ролфа ван Хеердена. Может быть, в конце концов, Бог есть.

8

Дункан Уоррен, зажав трубку между шеей и правым плечом, нетерпеливо барабанит пальцами. Хелен всегда медлит, прежде чем ответить на звонок.

Вот ведь стерва! Наверняка не берет трубку, чтобы его позлить.

Вообще-то он понимает, что не должен принимать это так близко к сердцу, но ничего не получается. А ведь кажется, спустя десять лет после развода их взаимной неприязни пора бы перегореть, превратившись в безразличие. Увы, как бы не так. Антипатия никуда не делась и остается такой же сильной, ожесточенной и разрушительной, как раньше. Порой Дункан специально звонит Хелен, чтобы дать выход этому чувству. Ну а ежели этому онанисту Энди, который теперь с ней живет, приспичит сунуть нос не в свое дело, пусть только попробует. Дункан знает, что может вышибить из Энди дерьмо когда угодно; в его восемнадцати стоунах[2] веса больше приходится на жир, чем на мускулы.

Но сейчас у него нет желания ни препираться с Хелен, ни отдубасить Энди. Единственное, чего он хочет, — это поскорее определиться с выходными и положить трубку.

Ее голос звучит в его ухе неожиданно громко.

— Хелен Роунтри.

Как только их развели, она вернула себе девичью фамилию.

— Привет, это Дункан.

— Знаю. Чего тебе надо?

Ну вот, она всегда так. И он на это клюет.

— А ты как думаешь, что мне надо? Договориться насчет выходных, что же еще?

— Черт бы тебя побрал, Дункан, о чем тут договариваться? Все как всегда. Заберешь Сэма сегодня в шесть вечера и вернешь к шести вечера в воскресенье. И смотри не опаздывай.

— Куда ты собираешься?

— Не твое дело.

Он вздыхает.

— Ладно. До встречи в шесть. Как Сэм?

— Прекрасно.

— Хорошо. А как ты?

— Тебе-то что?

Из страстной любви проистекает страстная ненависть. Но Дункан не может позволить себе злиться. Сегодня не может.

— Пока.

Хелен вешает трубку, не попрощавшись. Дункан бросает трубку, припечатывая это дело крепким — благо в кабинете больше никого нет — ругательством. Телефон почти сразу же звонит снова. Он хватает трубку.

— Да?

— Дункан, это Ред.

— Привет.

— Ты можешь прийти ко мне в офис?

— Прямо сейчас?

— Да, прямо сейчас. Это срочно.

— Сразу скажу, Ред, лучше бы это не затрагивало моих выходных. Нынче мой черед побыть с Сэмом.

— Ты приходи, Дункан.

Телефон замолкает.

Сначала Хелен, потом Ред вешает трубку, не прощаясь. Должно быть, это заразительно.

9

Пятница, 18 февраля 1982 года

Это происходит неожиданно. Никакой прелюдии, никакой догадки, никакого ключа. Просто в один момент он понятия не имеет, кто убил Шарлотту Логан, а в следующий уже знает имя убийцы. И это мгновение раскалывает его жизнь пополам.

Он сидит в комнате своего брата Эрика в Тринити-колледже. Время позднее, за полночь. Они посидели в баре колледжа и решили принять еще по стопочке на ночь. Вообще-то Ред устал и собирается уходить. Он навеселе, а Эрик пьян. Сильно пьян, но опьянение не толкает его на пение песен или какие-нибудь дурацкие выходки, а порождает исповедальное настроение. Некоторое время они толкуют о том, о сем, а потом, совершенно неожиданно, Эрик говорит:

— Я убил Шарлотту Логан.

В голосе его звучит такое отчаяние, что Реду даже на секунду не приходит в голову, что это может быть просто неудачной шуткой. И прежде чем он успевает сообразить, что тут можно сказать, плотина самоконтроля Эрика рушится и на Реда изливается водопад его признаний.

— Я шел с ней домой с той вечеринки. Вообще-то я вышел чуть раньше ее, но остановился на улице отлить, а когда закончил, она меня нагнала. Мы оба были нажравшись в полное дерьмо. Бродили, шатаясь, в обнимку по округе, целовались и все такое. Где-то на Паркер-Пайс она запустила руку мне в штаны и…

Он умолкает, как будто воспоминание о дальнейшем для него слишком мучительно.

— Продолжай, — тихонько говорит Ред. — Я слушаю. Я не сужу тебя.

Эрик тяжело сглатывает и заговаривает снова.

— Она стала смеяться надо мной, потому что я ничего не мог. Было морозно, ужасно холодно — короче, погода не для траха. Портки у меня были тонкие, все замерзло, ясно, что штуковина не маячила. Оно бы и ладно, но она принялась меня дразнить. А ведь я был в хламину пьян. Сначала все это казалось мне смешным, но потом страшно обидело. И… я ударил ее.

— Ударил?

— Да. Влепил пощечину. Скорее шлепок, чем удар.

— А она?

— Врезала мне в ответ. Кулаком. Сильно врезала.

— А потом?

— Я плохо помню. Помню, что потянулся к ее шее, потому что на ней был шарф, размотанный, а она вроде бы пыталась оттолкнуть мои руки. А следующее воспоминание — она лежит на земле, возле фонарного столба, а у меня болят пальцы. Наверное, от напряжения.

— Господи, Эрик.

— Я не знал, что делать. Она была мертва. Я проверил пульс, его не было. И я убежал. Удрал сломя голову.

— Как, черт побери, тебе удавалось все это так долго скрывать?

— Господи, это было ужасно, Ред. Право же, сам не знаю, как такое могло со мной случиться. Все это время меня трясло при одной мысли о том, что кто-то видел меня с ней и заявит в полицию. Стоило кому-то постучать в мою дверь, и мне казалось, что заявились копы. А самое худшее — что мне мучительно хотелось кому-нибудь все рассказать. Черт, меня так и подмывало самому пойти в полицию и признаться.

— А почему не пошел?

— Не знаю. Наверное, духу не хватило.

— Думал, что если попытаешься игнорировать это, оно само пропадет, как не бывало?

— Да. Да. Пожалуй, что так.

Ред отпивает маленький глоток виски и пытается размышлять. Как со всем этим быть? Примириться со случившимся? Конечно, Эрику сейчас нелегко, совсем нелегко, но ведь он убил человека, и от этого никуда не денешься.

— Эрик, тебе необходимо об этом рассказать.

— Я уже рассказал. Тебе.

— Нет. Кому-нибудь официальному. Кому-то вроде полиции.

— Нет. Определенно нет.

— Почему нет? Ведь вчера ты на это почти решился.

— Знаю. Но то было вчера. К тому же я так и не решился и теперь рад, что не сделал этого. Ты можешь не поверить, Ред, но то, что я выстрадал за последнюю неделю, уже достаточное наказание. И я не хочу пережить это снова, ни за что, никогда!

Эрик умолкает, пытаясь в чем-то себя убедить.

Ред выжидает.

— Со временем все утрясется, — говорит Эрик. — Все придет в норму.

Придет в норму. Может быть. Но не для семьи Шарлотты Логан.

Ред встает.

— Куда ты собрался? — встревоженно спрашивает Эрик.

— Пойду…

— Куда? Ты ведь не собираешься кому-то рассказывать, правда?

Ред устало смотрит на брата, избегая ответа.

— Эрик, я утомился. Хочу лечь спать.

— Но ты ведь не выдашь меня. Ты не можешь.

— Почему?

— Потому что у меня будут неприятности. И это мягко сказано.

— Эрик…

— Обещай мне, что никому не скажешь. Обещай.

Ред вздыхает.

— Я обещаю.

Эрик крепко обнимает его, и Ред чувствует неловкость. Он лишь слегка прикасается руками к брату и отстраняется, хотя старается, чтобы это не выглядело слишком нарочито.

Эрик подходит к стоящему в углу проигрывателю. Ред направляется к двери.

— Я ухожу, Эрик.

— Нет. Задержись на секунду.

— Я уже сказал тебе, что не…

Эрик достает из конверта пластинку.

— Ты только послушай это, Ред, а потом пойдешь.

Ред тяжело опускается на стул, в последний раз потакая брату. Игла со скрипом устанавливается на бороздках пластинки.

Струнная музыка, мягкая и успокаивающая.

— Что это?

Эрик подходит к двери и выключает верхний свет. Темноту наполняет музыка.

Голос Эрика возвышается над звуками струнных.

— «Мессия» Генделя. Часть вторая. Партия с контральто. Называется «Он был презрен».

Ред слышит, как Эрик ложится на пол.

— Зачем ты проигрываешь это мне, Эрик?

— Это из Исайи. Глава 53, стих 3: «Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни…» Я слушал это, когда вернулся домой после… Когда я вернулся в ту ночь. Мне показалось, это уместно. Ты мой исповедник. Ты должен это услышать.

Вступает женский голос, воспаряющий над струнным фоном. Звонкий, чистый, четко удерживающий ноты.

Презираемый. Отвергнутый.

Слова роняются в тишину и, падая, подхватываются легчайшим касанием смычка к струнам.

Ред слушает в темноте минут пять, а потом поднимается, чтобы уйти.

Эрик лежит у двери навзничь, грудь его поднимается и опадает в ритме сна. Рот открыт, и из него сильно разит виски. Даже в темноте Ред видит, что сон смягчил черты лица брата, разгладив морщины тревоги и страдания.

Ред подходит к кровати, снимает с нее пуховое одеяло и накрывает Эрика. Присев на корточки, он подтыкает одеяло по бокам и под ноги, чтобы брату было тепло.

«Обещай, что никому не скажешь!» — «Обещаю».

Ред наклоняется и легонько целует Эрика в щеку.

«Мой брат. Бедный мой братишка. Прости за то, что я собираюсь сделать».

10

В тесной совещательной комнате жарко и душно. Ред бы и рад заполучить кабинет получше, но все они, как назло, заняты. Скотланд-Ярд просто кишит делегациями. Одна из Интерпола, другая из Японии, третья из Чили. Одному Господу ведомо, чем они все заняты.

Ред расположился во главе стола. Джез и Кейт слева от него, оба выглядят аккуратными и свежими. Дункан сидит справа, распространяя по всей комнате резкий табачный запах. У противоположного конца стола размещается профессор Андреас Лабецкий из Министерства внутренних дел, патологоанатом, изучавший тело Филиппа. Позади него, на демонстрационной доске, прикрепленные к ней по углам красными магнитиками, похожими на капельки крови, красуются более сорока снимков, сделанных на местах двух убийств.

Все присутствующие полицейские хорошо знают и высоко ценят Лабецкого, поляка, приехавшего в Эдинбург по обмену из Варшавского университета в 1960-е годы, да так и не вернувшегося домой. Он был главным патологоанатомом в Локерби, где за три дня, не сомкнув глаз, произвел вскрытие более двухсот тел. Из тысяч выпавших на его долю дел это единственное, о котором он отказывается говорить. В 1992 году Лондонский университет предложил Лабецкому профессорскую должность по кафедре судебной медицины, и он сменил Эдинбург на «Большой Дым», а кельтских преступников на кокни. Ни склонность Лабецкого к галстукам-бабочкам, ни курьезное сочетание польского и шотландского вкраплений в акценте не могут затенить тот факт, что он великолепно знает свое дело. Как и Ред, он относится к ужасному с тем же невозмутимым спокойствием, какое привносит в чтение книги или вождение машины. Причем Ред подозревает, что его собственное хладнокровие куда более поверхностно.

Лабецкий прокашливается:

— Я произвел предварительное вскрытие тела Филиппа Рода и также говорил с доктором Слэттери, проводившим сходный осмотр тела Джеймса Каннингэма.

Патологоанатом помахивает листком бумаги, на котором он сделал записи своего разговора со Слэттери.

— Насколько можно судить, оба убийства — дело рук одного и того же человека. Почерк в обоих случаях схож — жертвы раздеты до трусов, языки отрезаны, во рту ложки. Причем, говоря «схож», я имею в виду мужчину, действовавшего в одиночку. Характер повреждений, нанесенных, в частности, Джеймсу Каннингэму, таков, что, с одной стороны, их едва ли могла нанести женщина, а с другой — на результат группового нападения они никак не походят.

Он отодвигает стул назад и подходит к фотографиям на демонстрационной доске.

— Филипп Род почти наверняка был убит первым. Если иметь в виду, что температура тела при нормальной температуре в помещении падает на полтора градуса по Фаренгейту за каждый час, прошедший после наступления смерти, то ко времени обнаружения тела — а это случилось около семи утра — Филипп Род был мертв уже как минимум пять часов. Я бы определил время его смерти примерно между полуночью и двумя часами. Что же до Джеймса Каннингэма, то он, вероятно, был убит между тремя и пятью часами утра. Его тело нашли около девяти, и оно было несколько теплее.

«Род убит к двум часам, самое позднее. Каннингэм не ранее трех», — помечает Ред в своем блокноте. Стало быть, убийца имел в своем распоряжении не меньше часа, чтобы добраться из Фулхэма в Уондсворт. Это вполне осуществимо любым видом транспорта, особенно ночью.

Но как насчет крови? Лондон никогда не пустеет полностью, даже в самое темное время суток. Как может окровавленный убийца проехать полгорода и не привлечь ничьего внимания?

Лабецкий продолжает:

— Причиной смерти Филиппа Рода стало повешение. Он, с петлей на шее, был сброшен с лестничной площадки. А вот о Джеймсе Каннингэме можно сказать, что его забили насмерть. Говоря конкретно, смерть была вызвана несколькими очень сильными ударами по голове. Однако даже без них он все равно через несколько часов умер бы от вызванного избиением повреждения внутренних органов. По правде говоря, если не считать пострадавших в автомобильных катастрофах, мне редко случалось видеть столь сильное внутреннее кровоизлияние, как у Джеймса Каннингэма.

Лабецкий делает жест в сторону подборки фотографий, с холодной беспристрастностью изображающих тело Каннингэма в десяти различных ракурсах.

— Я бы предположил, что атакующий использовал какую-то деревянную дубинку, может быть, что-то вроде бейсбольной биты. Это не слишком хорошо видно здесь из-за крови и ссадин, но при вскрытии мы обнаружили четкие характерные следы. Они образуют эллипс со средним диаметром примерно в три или четыре дюйма, и более широкий конец отметин направлен к центру тела. Это наводит на мысль о том, что орудие убийства имеет на конце утолщение, как у бейсбольной биты. Более того, профессор Слэттери сказал мне, что в волосах на затылке Каннингэма они обнаружили несколько крохотных фрагментов дерева.

— Почему вы думаете, что нападавший был один? — спрашивает Джез.

— Потому что большинство ударов было нанесено в одной и той же манере. С той же самой стороны тела, под сходным углом и со сходной силой. Если участвуют более одного нападающего, удары обычно исходят из разных сторон и обрушиваются с неравномерной силой. Кроме того, не отмечается концентрации ударов. Нападавший очень редко ударял Каннингэма в одно и то же место дважды. А когда нападавших бывает двое или больше, они обычно выбирают область тела и обрушивают попеременно удары на нее, как лесорубы, которые валят дерево. Это легко прослеживается по характеру оставленных следов.

Ред делает очередную запись.

«Только один убийца. Мотивация? Зачем менять метод? Зачем вешать одного и забивать дубинкой другого?»

— Что касается почерка, — продолжает Лабецкий, — мы уже довольно много знаем об этом. Во-первых, языки обоих людей были вырезаны. Не вырваны, а именно вырезаны, причем очень острым инструментом, отточенным ножом, может быть даже скальпелем. Судя по исполнению, убийца действовал со знанием дела. Производил надрез под языком, с каждой стороны, от середины к краю. Похоже на то, как открывают один из тех чемоданов с двумя молниями, которые сходятся посередине. В каждом случае «уздечка» — мышечный лоскут, крепящий язык ко дну рта, — рассечена начисто. Заодно рассечены и три главных кровеносных сосуда, включая две артерии. Это объясняет огромное количество крови и на телах, и вокруг них. Что же до языков, то убийца, должно быть, забрал их с собой. Во всяком случае, на месте преступления они не обнаружены.

Ред записывает на бумаге: «Языки. Секс? Молчание? Омерта? Тайна? Предупреждение???»

Дункан открывает рот, чтобы заговорить, но Лабецкий предвосхищает вопрос.

— Языки были удалены, пока люди еще оставались живы.

Джез морщится. Лабецкий не обращает на это внимания.

— Будь они отрезаны после наступления смерти, не было бы всей этой крови. То, сколько ее и на телах, и во ртах, говорит нам о том, что, когда убийца рассекал сосуды, сердце работало и гнало кровь под достаточно высоким давлением. С таким напором, что неразрезанные пленки и жилы во ртах обеих жертв просто сорвало.

— А как насчет ложек? — спрашивает Дункан.

— Ложки были засунуты во рты уже после удаления языков. Они не из нержавейки, а серебряные. Как раз сейчас с ними работают эксперты. У меня есть снимки, если вы хотите проследить их происхождение.

«Серебряные ложки. Очевидная символика. Родился/умер с серебряной ложкой во рту. Обида на богатых? Проверить финансовое положение».

После слов «проверить финансовое положение» Ред проводит стрелку, делит ее пополам, пишет по одну сторону: «ресторатор», а по другую: «епископ» — и добавляет еще несколько вопросительных знаков.

— Как вы знаете, — продолжает Лабецкий, — оба убитых были обнаружены в трусах, и оба в какой то момент, то ли от страха, то ли уже в агонии, обделались. А ночная рубашка Каннингэма валялась у дверей, на полу спальни. Без следов крови, но слегка порванная.

Ред снова пишет.

«Трусы. Сексуальный мотив?» Эти слова он соединяет чертой со словом «секс», написанным ранее. «Одежда. В чем они спали? Вытащены из постелей? Время нападения — застигнуты спящими?»

— Как насчет следов сексуальных действий? — спрашивает Кейт.

— Совершенно никаких.

Ред поднимает голову.

— Совсем никаких?

— Никаких следов анального проникновения, ни пенисом, ни каким-либо посторонним предметом. Никаких следов спермы на обоих телах. По правде, так кроме крови и фекалий, на этих телах вовсе ничего нет. Ни семени, ни волосков, ни слюны, ни отпечатков пальцев, ни волокон, ни частиц кожи. Ничего. Конечно, это не окончательное заключение. Мы исследуем тела под микроскопом — дюйм за дюймом. Может быть, это что-то и даст, но только по окончании исследования, через несколько дней. А потом найденные микрочастицы — если их вообще найдут — нужно будет отправить на анализ ДНК. Что займет еще около двух недель. Однако на вашем месте я бы не стал возлагать на это особых надежд. Случаи, когда никаких посторонних волокон или частиц обнаружить не удается, совсем нередки. Стоит потревожить тело или просто подуть ветерку — скажем, из-за открывания двери, — и все волокна просто сдуваются. Тем паче что оба эти человека были найдены почти обнаженными — это также уменьшает шансы найти на их телах что-либо, заслуживающее внимания. К одежде все липнет и цепляется куда лучше, чем к коже.

— И под ногтями ничего не нашлось? — спрашивает Кейт. — Если убитые защищались, там могли остаться кусочки кожи нападавшего.

— К сожалению, нет. В данном случае ничего не обнаружено.

«Никаких материальных следов», — записывает Ред.

Стук в дверь. В кабинет нерешительно заглядывает молодая женщина.

— Детектив Меткаф?

— Это я.

— Я Хлоя Курто из пресс-центра. На нас обрушился просто шквал звонков, и я подумала, что вы, может быть, захотите добавить что-то к тому, что сказали мне сегодня утром.

Ред щелкает языком. Со этими навалившимися делами все благие намерения вылетели у него из головы. О заявлениях для прессы он просто забыл.

— Хлоя, я иду с вами, — говорит Ред, вставая. — Большое спасибо, Андреас. Если обнаружится хоть что-то стоящее, сразу дай мне знать. Хорошо?

— Само собой.

Ред поворачивается к остальным:

— Дункан, пойдем со мной. Кейт, Джез, отправляйтесь в дома жертв, покрутитесь там — вдруг да попадется хоть какая-то зацепка. Проверьте как следует друзей, родичей — всех, кого можно. Встретимся снова здесь… — Он на секунду задумывается. — Завтра утром, в полдесятого.

— Мне тоже надо? — спрашивает Дункан.

Ред смотрит на него как на идиота.

— Конечно.

— Но я обещал забрать на выходные Сэма.

— Дункан, хоть бы к тебе приперлись на выходные сам Папа Римский в компании с Нельсоном Манделой, мне все равно. Ты нужен мне для дела!

— Но…

— Проехали. Идем.

Дункан нехотя поднимается. Ред вслед за Хлоей выходит в коридор.

— Кто звонил?

— Все. Би-би-си, Международная телевизионная сеть, «Скай», все газеты. Трезвонят беспрестанно, спрашивают, не выяснили ли мы еще что-то, кроме того, что уже им рассказали. Надо думать, у того дома в Уондсворте сейчас не протолкнуться от репортеров.

— Уондсворте?

— Да, у дома епископа.

— А как насчет дома в Фулхэме?

— С утра была пара звонков, и на этом все. А насчет Уондсворта… Пока не начали звонить, я даже не знала, что там произошло убийство.

В ее голосе слышится мягкий укор.

— Хлоя, когда я говорил с вами, мне и самому еще не сообщили про убийство в Уондсворте. Ну а потом я закрутился. Прошу прощения. Значит, про нашего мистера Рода никто не спрашивает?

— Похоже, что так. Всех интересует епископ.

Ред ненадолго задумывается.

— Ладно, Дункан отправится в Уондсворт и займется прессой. Может быть, ему удастся спровадить этих бездельников с места происшествия.

11

— Добрый день. Я детектив, старший инспектор Дункан Уоррен. Прошу прощения, что заставил вас так долго ждать. Я сделаю короткое заявление, а потом, если у вас появятся вопросы, постараюсь на них ответить.

Дункан стоит на тротуаре перед домом епископа так, чтобы фотографы и операторы могли заснять его на фоне входа, и смотрит, как репортеры распихивают друг друга, пытаясь заполучить лучший ракурс. По всем прикидкам, всякого рода репортерской братии на тротуаре толчется человек тридцать, так что машины и телевизионные фургоны припаркованы в два ряда. Да, для жителей Уондл-роуд сегодня не самый удачный день.

Дункан прокашливается.

— Итак, Джеймс Каннингэм, епископ Уондсвортский, найден мертвым сегодня, около девяти часов утра, одним из служителей собора. Он был забит до смерти. Причина, предположительно, — попытка ограбления.

Было принято решение представить средствам массовой информации в качестве первоочередной версии самую простую — убийство при попытке ограбления. Вот почему к репортерам вышел Дункан. С одной стороны, буйная рыжая шевелюра Реда слишком хорошо известна всей специализирующейся по криминалу журналистской братии, и при его появлении в обычное ограбление никто не поверит. Ну а Джез или Кейт не вызовут у репортеров доверия по причине своей молодости. То ли дело сорокапятилетний Дункан, живое воплощение солидности и респектабельности полиции. Он стоит перед камерами, грудь колесом, косая сажень в плечах — подлинный столп закона.

— Трусливое нападение на беззащитного старика произошло между тремя и пятью часами сегодняшнего утра, и мы обращаемся ко всем, кто видел или слышал в это время что-либо подозрительное, с призывом прийти к нам и дать показания. Есть вопросы?

Поднимается шум. Дюжины людей, гомоня наперебой, прорываются к Дункану, тыча ему под нос микрофоны. Он поднимает здоровенные ручищи.

— Пожалуйста, пожалуйста. Не все сразу.

— Что было похищено из дома?

Дункан чуть было не говорит: «Ничего», но вовремя спохватывается.

— На данный момент трудно сказать на сей счет что-либо с достаточной степенью уверенности. — Когда нужно, он умеет напустить туману в наилучшей полицейской манере, используя пять слов там, где запросто можно обойтись одним. — Епископ Каннингэм жил один, и официального списка его имущества не имелось. Мы, разумеется, проведем скрупулезную сверку всех вещей с помощью родных и друзей покойного, однако вы должны понять, что на это потребуется время. Особенно с учетом того, что близкие ему люди потрясены случившимся.

— Вы надеетесь на скорое завершение расследования?

— Мы уверены в том, что виновный будет найден и понесет заслуженное наказание.

— Что послужило орудием убийства?

— Как мы полагаем, деревянная дубинка. Нечто вроде бейсбольной биты.

— Какого типа человека вы ищете?

— Лицо мужского пола, крепкого телосложения.

— И это все?

— На данный момент все. Когда мы получим какие-либо дополнительные сведения, средства массовой информации будут немедленно поставлены в известность.

Воцаряется тишина, и Дункан немедленно использует эту паузу:

— Леди и джентльмены, надеюсь, я, как мог, удовлетворил ваше любопытство. К величайшему сожалению, это все, чем мы располагаем в настоящее время, и мне нечего добавить к сказанному. Разумеется, в дальнейшем мы будем информировать вас о ходе расследования. А теперь я хотел бы попросить вас покинуть место происшествия, дабы не создавать затруднений для местных жителей. Здесь все равно больше нечего смотреть. Спасибо.

Конечно же, он знает, что сейчас они не уйдут. Любой журналист скорее удавится, чем поступит в соответствии с прямым указанием полиции. Другое дело, что потолкавшись тут с часок и поняв, что ничего интересного, во всяком случае интересного для них, и правда не происходит, репортеры разъедутся. Будь убитый обычным человеком, это происшествие, в лучшем случае, удостоилось бы краткого упоминания в местных новостях. Другое дело епископ. Можно не сомневаться в том, что на страницы завтрашних газет, особенно таблоидов вроде «Мейл» или «Экспресс», выплеснется традиционный праведный гнев. Среднему англичанину преподнесут то, чего он хочет.

Дункан, однако, надеется, что для средств массовой информации случившееся будет сенсацией-однодневкой. А вот ему, а точнее, всей их команде из четырех человек разбираться с этой историей, похоже, предстоит долго.

12

Время без нескольких минут час ночи, и на улицах пустынно. Во всяком случае, Ред никого не видит. Он идет по Джезус-лейн, между корпусами общежитий справа и зданием университетского любительского театра слева. На белой стене театра выделяются большие черные буквы. За сервисным пунктом автомобилей «ровер» дорога начинает длинный, мягкий изгиб направо к колледжу Иисуса и, наконец, к Ньюмаркету.

Он идет один, запеленатый в прохладный кокон тумана. Идет, зная, куда держит путь, и каждый шаг увеличивает пропасть между ним и бедным парнишкой, забывшимся беспокойным сном на полу своей комнаты в Тринити.

«Обещай, что никому не скажешь!» — «Обещаю».

Слова Эрика и его собственный ответ попеременно звучат в голове. Ред идет мимо колледжа Иисуса. Длинная, заставленная по обе стороны велосипедами тропа упирается в запертые ворота. Там, за ними, невысказанная мудрость, в приобщении к которой Реду отказано. И не только из-за позднего часа, а главным образом потому, что он должен сделать этот звонок.

Он идет одним путем, а мысли его движутся другим.

Безопасность. Молчание сулит безопасность. Молчи, и никто никогда так ничего и не будет знать. Никто, кроме Эрика и Реда. Преступника и укрывателя. Просто еще один родственный секрет и еще одно нераскрытое убийство. Сегодняшняя сенсация, а назавтра — обертка для рыбы с картошкой фри.

Безопасность.

Ред представляет себе альтернативу: арест Эрика. Суд. Родители, раздавленные обрушившимся на них горем. Мать, пытающаяся заглушить боль, занимая себя уборкой, которая превращается в навязчивую идею. Отец, на работе тупо смотрящий в окно, а дома, так же тупо, — в стакан виски. Отцовский бизнес, пошив галстуков, дышит на ладан, дом перезаложен, неделю назад они продали вторую машину. Положение аховое, впереди неминуемое банкротство.

Быстрая перемотка вперед. Отец вставляет в рот ствол ружья, мать колотится в обитые стены палаты для буйнопомешанных.

Безопасность.

Ред доходит до кольцевой развязки в конце Джезус-лейн.

Он не может пройти через это.

Повернуть назад?

Неожиданно туман прорезает шум двигателя. Оттуда, откуда он только что шел, по Джезус-лейн в его сторону по направлению к кольцевой развязке движутся две светящиеся точки.

Ред останавливается на краю тротуара, чтобы увидеть проезжающую мимо машину. «Вольво-универсал», с четырьмя пассажирами. На крыше багажник с лыжами, сзади нагромождены чемоданы и баулы. На переднем пассажирском сиденье женщина; проезжая мимо, она смотрит на Реда. Она говорит что-то водителю: Ред видит ее шевелящиеся губы и ответную улыбку сидящего за рулем мужчины, наверняка ее мужа, слегка сбросившего скорость перед поворотом. На заднем сиденье дети-подростки. Мальчик дремлет, прислонившись к дверце автомобиля, девочка наклонилась вперед, к передним сиденьям.

Машина проезжает мимо. Ее задние габаритные огни мимолетно вспыхивают, а потом она сворачивает и исчезает в тумане.

Семья возвращается с каникул.

Семья.

У той девушки, задушенной человеком, не сумевшим совладать с холодом и выпивкой, задушенной за то, что она посмеялась над ним, тоже была семья. В воображении Реда мальчик все еще спит, прислонившись к дверце машины, но там, где находилась подавшаяся вперед девочка, никого нет, пустота, и только, тщетно пытаясь заполнить ее, мечутся воспоминания. Что, если и эта семья лишится дочери? Что, если ее постигнет участь семьи Логанов? Люди, жизнь которых окажется разбитой вдребезги, будут даже лишены права узнать, в чем причина. Каково это — потерять ребенка и не иметь представления о том, кто виновен в его смерти? Каково это — каждую минуту помнить, что убийца избежал наказания и, возможно, находится где-то рядом? Видеть на улицах людей и без конца гадать, нет ли среди них того, кого ты ищешь?

Что будет с родителями Шарлотты Логан, если Ред промолчит, как обещал Эрику? А что, если полиция схватит другого человека? Всем хочется, чтобы кто-то был арестован и обвинен. Что, если полиция от безысходности задержит не того человека? Сможет ли Ред и тогда остаться в стороне и допустить, чтобы пострадал невиновный?

А если не сможет и обратится в полицию после того, как кому-то предъявят обвинение, его самого ждут крупные неприятности. Укрывательство! Пособничество!

У него в голове вертятся возможные статьи обвинения.

Все, время колебаний прошло. У него нет выбора. Он должен сделать то, что должен.

Ред пересекает поворот на развязку и прибавляет шагу. Налево, на Паркер-стрит, где велосипеды стоят перед домами, не прикованные цепями, и никому не приходит в голову их красть. Минует широкое пространство Паркер-Пайс: трава там прихвачена морозцем, а торчащий посредине фонарный столб, тот самый, у которого на прошлой неделе патрульный стоял над телом Шарлотты Логан, окутан туманом.

Ред толкает дверь полицейского участка Парксайд и заходит внутрь. Там пахнет хлоркой, участок пола у дальней стены влажный. Все ясно, пришлось избавляться от чьей-то пьяной блевотины.

Констебль на вахте смотрит на Реда поверх чашки с чаем.

— Чем могу служить, сэр?

— Если можно, я бы хотел поговорить с дежурным по участку.

Констебль зовет кого-то через плечо и снова поворачивается к Реду:

— Подождите, пожалуйста.

Ред благодарно кивает.

У стены в ряд стоят жесткие пластиковые стулья. Он выбирает самый дальний от пахнущего средством для дезинфекции пятна и садится, уставившись в противоположную, бледно-желтую стену.

«Обещай, что никому не расскажешь, Ред! Обещаешь? Обещаешь? Обещаешь?»

Слева от него открывается дверь, и появляется высокий человек в очках и со строго зачесанными волосами. Одна из нашивок на плечах его темно-синего джерси еле держится.

— Сержант Аккерман. Чем могу помочь?

Ред встает.

— Можем мы поговорить внутри?

— Конечно.

Аккерман отступает в сторону, давая ему пройти.

— Вон туда. Первая дверь направо.

Констебль на вахте поворачивается, смотрит, как Ред проходит мимо, и, взглянув на Аккермана, вопросительно поднимает брови. В ответ сержант пожимает плечами.

Первая дверь направо ведет в комнату для допросов, маленькую, обставленную по-спартански. Четыре стула, стол, окон нет. Ред размышляет о том, каких только подонков не видела эта комната. И о том, не станет ли он, сделав то, что собирается, хуже их всех, вместе взятых. Они садятся. Аккерман смотрит на Реда и ждет, когда тот заговорит.

Последний шанс повернуть назад.

Ред делает глубокий вдох и быстро, пока не утратил решимость, произносит:

— Я знаю, кто убил Шарлотту Логан.

Аккерман молчит. Его выражение усталого ожидания остается фиксированным. Может быть, ему наносят подобные визиты каждую ночь.

Ред продолжает:

— Это Эрик Меткаф, студент Тринити-колледжа.

Ну вот. Главное сказано.

Наконец, впервые, нарушает молчание и Аккерман:

— А откуда вам это известно?

Ред видит, как его голова и плечи отражаются в очках Аккермана. Линзы растягивают его черты, глаза оказываются по бокам головы, отчего он выглядит похожим на лягушку. Но даже при таком искажении он видит на своем лице печаль. Глубокую, непомерную печаль. Скорбь по невосполнимой утрате.

— Эрик Меткаф мой брат.

13

Когда Ред возвращается, Сьюзен дома нет. В определенном смысле он даже радуется одиночеству, а связанное с этим настроем чувство вины старается отбросить. Ему необходимо время, чтобы расслабиться. Лучше всего, конечно, было бы подольше поспать, желательно целый год. Однако ясно, что это невозможно, потому как сегодня же вечером ему придется заняться тем, чего он больше всего не любит: в одиночку побывать на местах преступлений. Именно это и привело его так рано домой — необходимость отдохнуть, а уж потом пройти через всю эту мясорубку. Он закрывает за собой парадную дверь и проходит на кухню. Ред и Сьюзен занимают квартиру на двух верхних этажах трехэтажного дома: кухня и гостиная на нижнем этаже, спальня и ванная наверху.

Взяв из холодильника последнюю банку «Хайнекена», Ред проходит через двойные двери в гостиную, где плюхается на кушетку. От его движения пульт дистанционного управления телевизором слетает с края подушки и летит на пол. Слишком усталый, чтобы нагнуться и поднять его, Ред вперивает взгляд в черный экран телевизора.

Два тела за одну ночь. Убийца работает быстро.

Ред зажигает сигарету и отпивает глоток из холодной металлической банки, надеясь, что алкоголь и никотин помогут одолеть усталость.

Напрасная надежда.

Допив «Хайнекен» за пять-шесть глотков, то есть выхлебав не смакуя, Ред рывком поднимается и возвращается на кухню. Надо перекусить, может, хоть это добавит ему бодрости? В шкафчике над раковиной он находит макароны, а в холодильнике овощи. Красные и желтые перцы, авокадо и огурцы. Сойдет.

Ред слышит, как открывается главная входная дверь. Сьюзен?

Нет, наверх никто не поднимается. Хлопает дверь нижней квартиры. Должно быть, пришел Мехмет Шали, производитель дисков, живущий на первом этаже.

Наполнив кастрюлю водой, Ред ставит ее на огонь и самым острым ножом, какой смог найти, начинает резать овощи. Заправив овощи остатками французского соуса — смеси майонеза и кетчупа, — он добавляет их к макаронам, в который раз лукаво убеждая себя в том, что это не так уж вредно. Вообще-то, несмотря на пристрастие к «Мальборо» и «Хайнекену», Ред постоянно обещает себе, что непременно последует примеру Джеза и вернется к той физической форме, какую поддерживал в молодости, пока не распустился. Правда, у него всегда находится сотня предлогов, чтобы этого не делать.

Ну вот, начинается! Шали включает свой музыкальный центр, и снизу доносятся раздражающие, выводящие из себя звуки.

«Чтоб тебе сдохнуть!» — думает Ред. Сегодня, как никогда, ему необходима тишина.

Уже почти год Ред ведет с Шали безуспешную борьбу из-за уровня шума. Им было подано не менее десяти жалоб, и сотрудники муниципальной службы экологической безопасности дважды наведывались в их дом, измерять децибелы. Жалобы признали обоснованными, но все ограничилось отправкой в адрес Шали пары предупредительных писем.

Ред пытался уладить дело по-соседски, не используя служебного положения старшего офицера полиции, но с него довольно. Его терпению пришел конец. Усталость оплетает его, как щупальца спрута, и, хотя конфронтация не лучший выход из положения, сейчас он просто не может допустить, чтобы эта проклятая какофония час за часом била по его нервам, не давая сосредоточиться.

Он выходит из передней двери, спускается по короткому пролету лестницы к квартире Шали и звонит. Отклика нет, музыка продолжает греметь. Ред снова прижимает палец к кнопке звонка и на сей раз не отпускает до тех пор, пока не слышит изнутри раздраженное:

— Ладно, ладно! Иду.

Шали открывает дверь. На нем зеленая, цвета лайма, шелковая рубашка. На физиономии бездна самодовольства.

— Да?

— Убавьте звук.

Без всяких там «пожалуйста». И без «не могли бы вы». Требование, а не просьба.

Взгляд Шали скользит с лица Реда к его правой руке, и глаза Мехмета расширяются. Ред по-прежнему сжимает нож, которым резал овощи. Лезвие запачкано мякотью авокадо.

— Ты угрожаешь мне ножом, парень?

— Приглушите музыку.

Шали пробегает рукой по вьющимся черным волосам над широким лбом.

— Попроси хорошенько, и я подумаю.

— Выключи, на хрен, свою долбаную шарманку!

— Знаешь, в чем твоя проблема, парень? Ты слишком напрягаешься. Тебе нужно…

Внезапно Ред бросается на соседа. Шали прижат к стене, лезвие ножа рассекает его горло. Глаза Шали выкатываются, в них изумление и ужас. Кровь пристает к потекам от авокадо, а потом, когда нож пронзает зеленую шелковую рубашку — снова, снова и снова, в убийственном ритме звучащей музыки, — вонзается в его живот — фонтан теплой крови бьет Реду прямо в лицо и пятнает стену за его спиной. Шали визжит, из ухмыляющегося, растущего разреза на его животе вываливаются потроха…

Шали стоит, прижатый к стене, притиснутый туда рукой, сомкнувшейся вокруг его шеи. Ред смотрит на руку, на предплечье, на закатанный рукав белой рубашки.

Его белой рубашки. Это он держит Шали за горло.

Еще раз, с расстановкой, он произносит:

— Выключи. На хрен. Свою. Долбаную. Шарманку.

Шали изгибает шею и кричит что-то внутрь, в квартиру. Должно быть, там кто-то есть.

Музыка мгновенно прекращается.

Мертвая тишина, если не считать прерывистого дыхания Шали. Никакой крови, ни на ноже, ни на стене. Никаких теплых кишок, сжатых в руке Реда.

Ред убирает руку от шеи соседа. Шали расправляет ворот и уходит к себе, хлопнув напоследок дверью, как будто пытаясь таким образом восстановить свое попранное достоинство.

Ред тяжело приваливается к стене, силясь совладать с потрясением.

К тому времени, когда Ред, которого бьет дрожь, возвращается в свою квартиру, вода для макарон уже кипит. Он выключает плиту. Аппетит пропал.

Взяв со стола наушники, Ред подключается к музыкальному центру. Большие, похожие на раковины наушники полностью закрывают уши. Он нажимает кнопку, запускает плеер и ложится на диван. Наушники изолируют его от всего, кроме музыки.

Постепенно его голову заполняют торжественные, тяжкие звуки пронизанной обреченностью увертюры. Ред закрывает глаза и отдается во власть музыки. Он знает всю ораторию, от первой до последней нотки. Знает, когда звуки возносятся и опадают, когда вступает вокал и когда умолкает, когда солируют духовые и когда вступают струнные.

Эта предсказуемость успокаивает его.

Звучит «Мессия» Генделя. Единственная запись, которая есть у Реда.

14

Ред бегло показывает удостоверение констеблю (не тому, который дежурил вчера, а новому), охраняющему дверь дома Филиппа Рода.

— Надеюсь, место преступления не тронуто?

— Да, эксперты ушли несколько часов тому назад. Больше здесь никого не было.

— Очень хорошо. Продолжайте дежурство.

Констебль открывает дверь, и Ред заходит в дом. Сейчас начало второго. Час тому назад наступила суббота.

Ред захлопывает дверь позади себя и включает свет в прихожей. Тело Филиппа убрали, кусок ковра, залитый кровью, вырезан и увезен для проведения судебно-медицинской экспертизы. Темно-серый квадрат, холодный островок посреди зеленого ворсистого моря, подмигивает Реду.

Он делает несколько глубоких вдохов и тыльными сторонами ладоней приглаживает волосы на висках.

В доме царит тишина. Как было двадцать четыре часа тому назад, в последние мгновения перед появлением убийцы.

И сейчас Ред хочет воссоздать то, что произошло между убийцей и его жертвой. Какова была динамика этой краткой, но столь драматичной встречи. Кто что делал. Кто что говорил.

Если Реду удастся реконструировать эти мгновения, он сумеет продвинуться к пониманию того, чем руководствовался убийца. Но о том, чтобы заняться чем-то подобным в то время, когда в этом доме толклась половина лондонских экспертов и сыщиков, не могло быть и речи. Вот почему у Реда вошло в обычай возвращаться на место преступления после того, как они сделают свое дело. И делать свое.

Полная тишина на сей раз как-то особенно давит. Ред чуть ли не в сотый раз смотрит на свои записи.

«Мотив? Языки. Проверить финансовое положение. Ресторатор. Епископ. В чем они спали?»

Слова на странице, бессмысленный набор слов, буквы словно насмехаются над ним.

«Зачем тебе это нужно, малый? Почему ты делаешь то, что делаешь?» Ред обращается к убийце, но с тем же успехом мог бы разговаривать сам с собой.

«Почему ты противопоставляешь себя этим людям?»

Он знает ответ.

«Потому что ты лучший, вот почему. Ты лучше, чем они».

Теперь он и вправду разговаривает сам с собой.

«Вот почему ты ловишь их. Даже сейчас, когда ты находишься в чужом доме и не можешь отличить север от юга, а убийца спрятал все концы в воду, ты все равно его превосходишь».

Ред сует записную книжку обратно в карман и хлопает себя по щекам.

«Ну так давай, сделай это».

15

Дом Филиппа Рода совсем не плох, но все же это не особняк. Так при чем же тут серебряная ложка, символический элемент, предполагающий как мотив зависть и обиду? Может быть, у Филиппа были где-то скрыты богатства. Однако на сей счет у Реда большие сомнения.

Он медленно обходит дом, знакомясь с его планировкой. На первом этаже расположены прихожая, кухня и гостиная. На втором спальня Филиппа, ванная и сушильный шкаф. Задняя дверь кухни выходит в сад. Ред включает фонарик и светит им через стеклянную дверную панель. Луч пробегает через мощеный дворик, высвечивая решетку для барбекю и клумбу на фоне дальней изгороди.

Сад со всех сторон огорожен. Туда нельзя проникнуть иначе, как через дом или через соседний участок. Мог ли убийца попасть туда через соседний участок? Маловероятно. Это Фулхэм. Здесь у большинства есть сигнализация, а то и камера слежения над задней дверью. Ред разговаривает с убийцей, как будто тот способен его услышать.

«Ты убил двоих, и мы пока не нашли ничего, что навело бы нас на твой след. Но вряд ли ты стал бы пробираться чужими двориками, рискуя потревожить сигнализацию, не так ли? Кроме того, кухонная дверь закрыта на ключ и на засов. Другого входа с той стороны нет. Вот и получается, что ты не можешь появиться со стороны двора. Нет, никак. Ты заходишь с улицы».

Ред возвращается к выходу и осматривает фасад, чтобы понять, как можно проникнуть в дом со стороны улицы. На первом этаже, не считая передней двери, имеется только одно окно — в гостиной.

Он поднимается наверх, сворачивает, стараясь не думать о висевшем здесь вчера теле, в спальню Филиппа. Подойдя к окну, поднимает его до половины и выглядывает. Окно находится в добрых пятнадцати футах над уровнем улицы, и никаких водосточных труб или пожарных лестниц на наружной стене дома нет. Чтобы забраться в это окошко, пришлось бы воспользоваться приставной лестницей. «Если уж ты не рискуешь шататься по задним дворам, то явно не станешь карабкаться в окно по лестнице на виду у соседей. Вывод один — ты проник с улицы на первый этаж. Как? Через парадную или через окно гостиной?»

Ред спускается вниз по лестнице и идет в гостиную. Окно закрыто.

«Интересно, если бы тебе пришлось открыть окно снаружи, стал бы ты потом закрывать его изнутри? Маловероятно. Значит, ты входишь через парадную дверь».

Ред внимательно осматривает дверь с внутренней стороны. Три замка, ко всем подходит один и тот же ключ, средний блокируется. Дверь не отжата, ни один замок не сломан и не поврежден. Следовательно, остается три варианта.

Первый. «Ты вскрываешь замок отмычкой».

Нет. На это требуется немало времени, да и опасно. Слишком велика вероятность того, что тебя увидят или услышат.

Второй. «У тебя есть свой ключ, которым ты и пользуешься».

Но ключей нет ни у кого, кроме самого Филиппа и Элисон. А убийца почти наверняка мужчина.

Что оставляет только одну возможность.

Филипп Род сам открывает тебе дверь.

В час ночи?

В двери имеется глазок. Ред вглядывается в него и видит спину констебля, кажущуюся, из-за оптического искажения, неестественно широкой.

Филипп должен сперва посмотреть в глазок. Он, безусловно, не стал бы открывать дверь в час ночи, не сделав этого. «Значит, он видел тебя и впустил».

Кого можно впустить в такое время?

Знакомого. Человек, выдающий себя за сантехника или еще кого-нибудь из ремонтных служб, исключается — они по ночам не ходят. Значит, все-таки знакомый?

А может быть, тот, кто попал в беду?

Или делает вид, будто попал в беду?

«Кто у двери? Кто ты?»

Ладно, вернемся назад. «Кем бы ты ни был, Филипп открывает тебе дверь».

Скорее всего, Филипп подходит к двери в трусах. Не станет же он спускаться обнаженным. Да и накидывать плотный халат тоже, скорее всего, не станет, благо ночь теплая.

Итак, Филипп, в одних трусах, открывает дверь.

«Но чтобы повесить его, тебе нужно пройти назад, к лестнице. И какая-то правдоподобная причина, побуждающая его подняться по ней обратно». Нельзя же просто так взять и повесить человека против его воли: накинуть петлю на шею и заставить его спрыгнуть с лестничной площадки. Он просто не станет этого делать. Можно, конечно, оглушить его чем-нибудь, например дубинкой. Но такой удар оставил бы след, а на теле Филиппа никаких повреждений не обнаружено. Только связанные запястья и, конечно, следы на шее. Никаких признаков борьбы.

Значит, Филипп не догадывался, что произойдет.

Он возвращается по лестнице. «Ты где? Перед ним? Нет, скорее позади него. Поднимаешься на лестничную площадку и сталкиваешь оттуда Филиппа. Один конец веревки привязан к перилам, другой накинут петлей на его шею».

Итак, он падает в пролет. В его положении естественно было бы схватиться за веревку, пытаясь ослабить сдавливание шеи. Только вот он этого сделать не может. Руки-то у него связаны.

А почему он позволил себя связать? Ясно, что под угрозой.

«Когда Филипп открывал тебе дверь, он не боялся. То есть не подозревал о том, что у тебя есть какое-то оружие. А какое? Конечно, у тебя есть веревка, и…

Разумеется, нож. Тот самый, которым ты вырежешь ему язык. Под угрозой ножа он позволяет тебе связать его, а потом ты сталкиваешь его с площадки.

А когда ты вырезаешь ему язык? Раньше, чем сталкиваешь с лестничной площадки, или уже потом?»

Ред поднимается по лестнице к площадке. Он видит потертости там, где была закреплена веревка.

А вот крови на лестничной площадке нет. Вся кровь внизу, на полу. «А ведь вырежи ты ему язык наверху, кровью была бы залита вся площадка». Но там никакой крови нет.

«Выходит, ты сталкиваешь Филиппа, а потом — когда он висит там, задыхаясь, — наклоняешься, залезаешь ему в рот и начисто отрезаешь язык».

Ред пытается представить себя на месте Филиппа. Он и есть Филипп — его тело дергается в петле.

«Так. Ты наклоняешься, чтобы все было видно. Левой рукой обхватываешь меня за шею, удерживая, потому что я дергаюсь, а правой засовываешь мне в рот лезвие».

Как там говорил Лабецкий? «Кровь хлестала с таким напором, что неразрезанные пленки и жилы во ртах обеих жертв просто сорвало».

Ред запускает руку себе в рот и, просунув язык между пальцами, зажимает его.

16

Полчаса спустя, когда он уже расхаживает по дому Джеймса Каннингэма, Ред ощущает во рту вкус рвоты.

Ему не хочется думать об этом. Его так и подмывает упростить дело и сказать, что и тут произошло то же самое. Однако он не может пойти на это, пока у него не будет уверенности, а чтобы обрести эту уверенность, ему придется пропустить все через себя. Или пропустить себя через эту машину для отжимания белья.

Каждое убийство необходимо рассмотреть как самостоятельное, самодостаточное событие. Да, связь между убийствами Джеймса Каннингэма и Филиппа Рода существует, тем не менее это два отдельных преступления.

Начнем с самого начала, как раньше. Возможности проникнуть в дом иначе, как через парадную дверь, у убийцы не было. Никаких проходов через сад, никакой боковой двери, никакой возможности незаметно влезть в окно верхнего этажа. В этом смысле все так же, как и на Рэдипоул-роуд.

Следовательно, та, основная версия, что жертва открывает убийце дверь, работает и в данном случае.

Был ли это человек, которого Каннингэм знал? Насколько вероятно, чтобы у него и Филиппа Рода имелись общие знакомые?

Едва ли. У них мало общего. Разница в возрасте в целых два поколения, совершенно несхожий род занятий, да и жили они в разных частях города.

Четыре часа утра, и раздается дверной звонок.

Где находится Джеймс Каннингэм? В постели, конечно.

Ред поднимается наверх, в спальню. Каннингэм спит — спал — в большой двуспальной кровати. Постельные принадлежности на левой стороне чуть смяты, другая сторона постели нетронута. Никаких признаков борьбы.

Джеймс Каннингэм, услышав звонок, поднимается и слегка расправляет одеяло. Его не вытряхивают из постели, то есть получается, что нападают на него не в спальне. Но почему тогда ночная рубашка епископа найдена как раз здесь, на полу спальни? Не похоже, чтобы Каннингэм стал открывать дверь в трусах, не говоря уж о том, чтобы сделать это нагим. Как он спал — в ночной рубашке и трусах? Маловероятно.

Ред разворачивается и медленно спускается по лестнице.

Четыре утра, раздается звонок в дверь. Каннингэм идет вниз и открывает дверь. А что потом?

А потом кто-то выколачивает из него дерьмо на пол гостиной, вот что. Но до того, по ходу дела, он снимает ночную рубашку и надевает трусы.

Перед мысленным взором Реда формируются и переформируются образы.

Он ощущает, как они выкристаллизовываются, становятся четче.

Связь с Филиппом.

Трусы. Где Каннингэм держит свои трусы?

В спальне.

«Итак, ты заставляешь Каннингэма подняться наверх в его спальню, где принуждаешь надеть трусы и снять ночную рубашку. Ты моложе и крепче. И у тебя есть минимум два предмета, которые можно использовать как оружие. Дубинка, которой ты его колошматишь, и нож, которым ты вырезаешь ему язык».

Ред возвращается в спальню. Остановившись сразу за дверью, он оглядывается по сторонам.

«Находясь здесь, ты заставляешь Каннингэма переодеться. Он подходит к комоду и достает трусы. Потом надевает их.

Видишь ли ты его полностью обнаженным?

Вряд ли епископ станет раздеваться перед тобой, разве что ты его вынудишь. Скорее всего, он сначала, под рубашкой, надевает трусы, а потом уже снимает рубашку. Иного тебе и не требуется, иначе с чего бы ты позволил надевать трусы человеку, которого собираешься убить? Таким образом, он ни на секунду не остается перед тобой обнаженным. Что означает сохранение хоть какого-то достоинства».

Ред стоит на пороге спальни, сразу за входной дверью. У него такое ощущение, будто он способен заставить сложившийся в его сознании образ епископа материализоваться прямо в комнате.

«А ты? Где все это время находишься ты?

Да здесь, где же еще».

Ред осознает, что стоит именно там, где стоял убийца.

«Ты следуешь за Каннингэмом вверх по лестнице, заходишь за ним в спальню и стоишь у самой двери, чтобы быть уверенным, что он не сбежит. Но почему в таком случае ты не убиваешь его прямо здесь, в спальне? Может быть, ты оставил оружие внизу? Нет. Оружие у тебя с собой, чтобы угрожать епископу, если тот попытается сопротивляться. Получается, что нет никакого смысла вести Каннингэма вниз».

Если только не…

В его голове звучат слова Лабецкого: «Ночная рубашка валялась у дверей спальни. Без следов крови, но слегка порванная».

Слегка порванная!

Ред застывает неподвижно у двери спальни и ждет, когда его осенит.

Епископ стоит там, в трусах, а в руках у него ночная рубашка, которую он только что снял.

«И он бросает ее в тебя. Вот что он делает. Она попадает тебе в лицо, и, пусть на мгновение, ты теряешь контроль над ситуацией. И в эту секунду, пока ты сбрасываешь рубашку с лица, Каннингэм проскакивает мимо тебя.

Ты сильно хватаешься за ночную рубашку. Вот почему она рвется. Ты хватаешься за нее и срываешь со своего лица.

Каннингэм выскакивает из спальни, но он толстый неповоротливый старик. Ему не убежать».

Ред озирается и почти мгновенно находит то, что искал, — выбоину в дверной раме примерно на уровне плеча.

«Ты замахиваешься на Каннингэма бейсбольной битой, но промахиваешься — удар приходится в дверную раму. Однако ты проворен, быстро настигаешь его и наносишь второй удар. Здесь, на втором этаже, ведь успей Каннингэм сбежать вниз, он принялся бы звать на помощь. Язык у него еще на месте, ведь площадка не залита кровью. Но если ты ударил его наверху, зачем было потом сводить вниз? Здесь полно места, чтобы с ним разделаться».

А дело в том, что…

«Все дело в том, что ты его никуда и не сводил. Просто от твоего удара он свалился и скатился вниз по ступеням. Сюда, в прихожую, а она слишком тесная. Здесь не развернешься, тем паче с бейсбольной битой. Поэтому ты тащишь его в гостиную и добиваешь там».

Оружие поднимается и опускается, как в финальной сцене из «Апокалипсиса сегодня», с толстым, беспомощным епископом, валяющимся на полу вместо Марлона Брандо.

«Когда ты вырезаешь ему язык? Ты делаешь это, когда он еще жив, — так сказал Лабецкий. Но в данном случае ты не можешь знать, когда Каннингэм умрет, и делаешь это, пока он еще подает признаки жизни. После чего уходишь со своим трофеем в город».

Ред покрывается испариной, и вовсе не из-за того, что ночь выдалась теплая. «Итак, теперь я знаю, как ты делаешь это. Но почему — мне по-прежнему неизвестно».

17

Две полицейские машины прочерчивают ночь беззвучными голубыми вспышками.

Они прибывают на Тринити-стрит вместе, потом расходятся налево и направо, как реактивные истребители. Одна останавливается перед Уивелл-корт, а другая тормозит на булыжной мостовой, ведущей к воротам.

Дверцы машин открываются, выдавая приглушенную статику ограниченных радиоканалов. Выходящие из них люди сосредоточенны, и движения их целенаправленны — им предстоит арестовать убийцу. Из одной полицейской машины вылезает Ред. Полисмены, всего их четверо, надевают шлемы. Ред указывает им путь.

— Третий внутренний двор, последняя лестница слева. Лестница три, комната пять. Она не заперта.

Они кивают ему и исчезают за воротами.

Ред присаживается на низенькую, высотой по колено, ограду Тринити и роняет голову на руки. Голубые маячки лениво вращаются на крышах машин, их задние огни роняют красные блики на камни мостовой.

Два цвета. Голубой, холодный цвет бессердечия. И красный — цвет стыда, гнева и предательства.

Ворота Уивелл-корт открываются снова.

Эрик между полицейскими, воротник его старого твидового пальто запахнут, глаза опущены вниз, рот безвольно обмяк. Полицейские держат его за руки, и Эрик, когда они направляются к полицейской машине, слегка обвисает между ними. Со стороны можно подумать, что это какой-то пьяница, которого собрались отвезти в участок и оставить в камере до протрезвления. Мелкий нарушитель, а не убийца. Один из полицейских пригибает Эрику голову, усаживая его на заднее сиденье машины, стоящей ближе к воротам. Эрик не сопротивляется. Двое садятся по обе стороны от него, один занимает место за рулем. Четвертый полисмен садится за руль второй машины, чтобы отогнать ее назад, в Парксайд.

Брата, сидящего на ограде всего-то в десяти ярдах от него, Эрик не видит, потому что тот так и не поднял головы.

18

Суббота, 2 мая 1998 года

На большом столе в комнате, выделенной для совещаний новой группы по расследованию убийств, разложены газеты, и в каждой из них сообщается об убийстве Каннингэма. «Сан», «Индепендент» и «Дейли мейл» поместили эту историю на первых страницах. «Таймс» и «Дейли телеграф», помимо этого, опубликовали еще и некрологи.

В большинстве статей цитируются высказывания Дункана, заявление архиепископа Кентерберийского, приводятся комментарии соседей погибшего. Все безоговорочно склоняются к выдвинутой полицией версии об убийстве при попытке ограбления, о Филиппе Роде не упоминается вовсе. Убийство епископа — это настоящая сенсация, чего никак не скажешь об убийстве ресторатора.

Поскольку сегодня суббота, день, в общем-то, выходной, все одеты неофициально, а поскольку Джез есть Джез, он и в этом доходит до крайности. Мало того что заявляется последним, так еще и в коротких, в обтяжку, шортах и в майке.

— Ух ты! — говорит Кейт. — Есть за что ухватиться.

Джез посылает ей воздушный поцелуй.

— И не мечтай, — смеется он. — Тебе в жизни меня не поймать. Слишком я шустрый малый.

— Уже потренировался? — спрашивает Ред.

— Ясное дело. Триатлон ленивых не любит.

Дункан смотрит на Джеза исподлобья.

— Чем заниматься с утра хрен знает чем, лучше бы штаны надел, — ворчит он.

— Зато от меня не разит с утра пораньше, как от пивной бочки, — парирует Джез.

— А ты, похоже, слишком много о себе воображаешь.

— Эй, вы оба, — вмешивается Ред. — Хватит препираться, мы не для того собрались.

Он-то хорошо понимает, в чем проблема. Дункан досадует на то, что не может провести эти выходные с Сэмом, ну а тяжкое похмелье только усугубляет горечь. Его так и подмывает сорвать на ком-то обиду, и в этом смысле Джез — совсем еще молодой парень, умница, в душе один из «тэтчеровских детей»[3] — кажется ему подходящей мишенью.

Ред спешит разрядить напряжение, призывая приступить к делу.

— Предлагаю для начала суммировать то, что мы сумели выяснить к настоящему моменту, а уж потом можно будет обсудить имеющиеся у каждого версии и соображения. Кто первый?

— Пожалуй, я, — с готовностью откликается Кейт. — С каких новостей начать: с хороших или с плохих?

— С плохих, — отвечает Ред после секундного колебания.

— Плохие состоят в том, что на обоих местах преступления больше ничего нарыть не удалось. Вчера мы с Джезом произвели повторный тщательнейший осмотр, чтобы удостовериться, что ничего не упустили. Упустить не упустили, но только потому, что там упускать нечего. Никаких дополнительных улик. Опрос соседей, и в Фулхэме, и в Уондсворте, тоже ничего не дал — никто ничего не видел и не слышал. А если кто-то что-то и заприметил, то делиться результатами своих наблюдений с нами отнюдь не желает. Это типично для больших городов — каждый живет сам по себе и считает, что чужие проблемы его не касаются.

— А как насчет судебных экспертов? Хоть они-то нарыли что-нибудь полезное?

— Нет. Совершенно ничего.

— Ладно. А как насчет хороших новостей?

— Есть пара находок. Во-первых, мы установили фирму, которая произвела те серебряные ложки.

Ред поднимает брови.

— Неплохо!

— Это компания в Шеффилде, что и неудивительно. Называется «Ривелин вэлли металворкс». Вчера, во второй половине дня, я поговорила с их главным менеджером, Малкольмом Фримантлом. — Она указывает на несколько цифр в открытом блокноте. — Эти ложки выпускаются в комплектах по двенадцать штук, чистое, высокопробное серебро. В розничную торговлю поступают по цене двести пятьдесят фунтов за набор. Кому это дорого, может купить такие же с виду, но посеребренные гальваническим способом — менее чем за восемьдесят фунтов. Речь, понятное дело, об отпускной цене — розничную наценку торговля устанавливает самостоятельно. Навскидку, не проверяя по документам, Фримантл сказал, что с восемьдесят девятого года они продали около шести тысяч комплектов.

— Почему с восемьдесят девятого?

— Потому что «Ривелин вэлли металворкс» владеет производством с этого времени. Более ранними данными они не располагают. Что же до точных цифр, то Фримантл проверит, что у него есть, и сообщит мне в понедельник.

— А как насчет списка тех, кто закупал у «Ривелин вэлли» эту продукцию?

— Это относится как раз к тем сведениям, которые он обещал предоставить мне в понедельник. Правда, я боюсь, что география поставок у них обширная — по всей стране.

— Ничего страшного. Если они почти за десять лет продали всего шесть тысяч наборов, проверять придется не так много.

Кейт кивает:

— Пожалуй, что так.

— К тому же, совершая покупки на двести пятьдесят фунтов, большинство людей пользуются кредитными картами или чеками, а не наличными. Таким образом, проследить покупателей будет еще легче. Ну а… какая другая хорошая новость?

— Она также имеет прямое отношение к ложкам. Символизм серебряной ложки настолько очевиден, что мы проверили финансовое положение жертв. И что получили?

— Что?

— Филипп Род располагал весьма значительными личными средствами. За то короткое время, которое имелось в нашем распоряжении, — конец вчерашнего дня да еще и в конце рабочей недели — мы не могли выяснить много подробностей, но с тем, что успели узнать, можно работать.

Она шуршит бумагами.

— Вот. Почерпнуто из разговора с отцом Филиппа Рода, состоявшегося на Хекфилд-плейс вчера в четверть шестого. Выясняется, что это состоятельная семья из Уорвикшира — живут там чуть ли не в замке. У Филиппа имелся личный трастовый фонд, управлявшийся биржевиками из Сити, который оценивается более чем в миллион фунтов.

— Ни хрена себе! Но ведь парень жил в Фулхэме обычной жизнью, не так ли?

— Похоже, он был ограничен в распоряжении средствами до достижения тридцати пяти лет. И у меня сложилось впечатление, что у Филиппа с отцом были какие-то разногласия по этому поводу.

— А откуда это известно?

— Старик Род на сей счет особо не распространялся, но, если читать между строк, похоже, он хотел, чтобы Филипп вернулся в Уорвикшир и взял на себя управление родовым имением. Оно принадлежало семье не одну сотню лет, а Филипп был единственным наследником, так что из-за его отказа после смерти отца это достояние могло попросту уйти из семьи.

— А Филипп, стало быть, не хотел плясать под папашину дудку.

— Похоже на то. Его отец бурчал о «стремлении к самостоятельности» и «желании жить своим умом» таким тоном, будто и то и другое является тяжелой болезнью.

— Но их разногласия не зашли так далеко, чтобы старик лишил Филиппа наследства?

Кейт пожимает плечами.

— По всей видимости, нет. В любом случае деньги не могли больше никуда деться, кроме как на благотворительность. Никаких залогов, долгов, прочих обременений. Я проверила.

— Что же, значит, Род в нашу схему вписывается. Как насчет Каннингэма?

— Этим занимался Джез.

Ред обращается к нему.

— Джез?

— Ага. По Каннингэму мне ничего существенного раздобыть не удалось, но, похоже, в отличие от Филиппа, он не был состоятельным человеком. То есть на жизнь ему, конечно, хватало, но священнослужители в роскоши не купаются. Я, правда, связался с его банковским менеджером, но как раз перед закрытием банка, так что тот не сообщил ничего конкретного.

— Ты же по телефону говорил. Он мог подумать, что ты не тот, за кого себя выдаешь.

— Ну нет. Он понял, что у меня интерес не праздный. Я сразу же попросил его перезвонить мне, через коммутатор Скотланд-Ярда.

— Ну так и что он сообщил?

— В детали не вдавался, он их не помнил, но заверил меня, что никаких «непомерных» — это его выражение, не мое — сумм на счету Каннингэма не было. Кроме того, у меня состоялся разговор с братом епископа, который сообщил в общем то же самое.

Ред кладет ладони на стол.

— Думаешь, тут произошла ошибка?

— Кто знает? Возможно. Все это как-то странно. Если этот тип что-то имеет против богатых людей, почему бы ему, раз уж он взялся за это дело, не разгромить заодно и их дома? Да и вообще, врагу богатеев имело бы смысл наведаться в действительно богатые дома, в Мэйфейре или Белгрэйвии. В некоторых из них охрана не бог весть какая. А те, к кому он заявился, в плане богатства не представляли собой ничего особенного, так ведь?

Ни у кого нет ответа.

Ред встает.

— Ладно. Я тут вчера поработал ногами. — Он подходит к демонстрационной доске. — Побывал ночью в обоих домах и малость пораскинул мозгами. Очевидно то, что и в том и в другом случае следов взлома нет. Иначе говоря, следует предположить, что и Каннингэм, и Род сами открыли дверь убийце.

Ред последовательно знакомит членов следственной группы со своими умозаключениями — и насчет того, что Филипп Род не знал, что будет повешен, и о том, как Каннингэм пытался спастись бегством. Не рассказывает он лишь о том, как его стошнило и каково ему было находиться в домах мертвецов, наедине с бесконечной ночью.

— Мои предположения ни в коей мере не истина в последней инстанции, — заключает Ред. — Но полагаю, что они единственное, что у нас есть, и, пока не придумаем ничего получше, будем исходить из них. Ведь у каждого из нас имеется определенное представление о том, с какого типа человеком мы имеем дело.

Ред берет маркер и рисует на доске человечка.

— Давайте сформулируем идеи.

— Белый, — говорит Джез.

— А? — удивляется Кейт.

— Он белый. Убийца белый. Согласно теории, серийные убийцы редко преступают расовые границы. Как правило, каков цвет кожи у жертвы, таков и у убийцы.

Ред кивает и пишет на доске, рядом со своим схематичным рисунком: «белый».

— Скорее всего, — это снова Джез, — ему не должно быть сильно за пятьдесят. Сомневаюсь, чтобы у пожилого человека хватило силы так избить епископа.

— Человек с образованием. — На сей раз Дункан. — Обычный работяга вряд ли будет носить с собой серебряные ложки.

— Угу, — хмыкает Ред, все это записывая. — Продолжаем. Кейт?

— Знаком с Лондоном. Должно быть, этот малый провел разведку, перед тем как совершить свои нападения. Это не какой-то гастролер из провинции. Он здесь живет, и, скорее всего, не на самой окраине.

— Значит, нам всего-то и надо, что просеять через сито восемь миллионов людей, — усмехается Дункан. — Здорово.

— Может быть, у него имеются какие-то медицинские познания, — замечает Джез. — Лабецкий сказал, что языки были вырезаны со знанием дела.

— Хорошо. — Ред добавляет слово «медик» к написанному возле рисунка и поворачивается к коллегам.

— Почему он вырезает языки? И почему уносит их?

— Медицинский эксперимент? — предполагает Кейт. — Если он имеет какое-то отношение к медицине, мало ли что могло прийти ему в голову.

— М-м-м… Х-м-м. Не исключено.

— А разве это не смахивает на мафиозные разборки? — спрашивает Дункан. — Я имею в виду, как они расправляются со стукачами и им подобными. По-моему, это в их манере — вырезать язык тому, кто не захотел держать его за зубами. Может быть, кто-то из убитых имел связи с преступным миром?

— Из этой парочки? — фыркает Джез. — Я тебя умоляю.

Дункан бросает сердитый взгляд, и Ред снова спешит погасить конфликт.

— Джез, мы не можем знать этого наверняка. Такое предположение, в рамках расследования, вполне имеет право на существование.

— Ладно-ладно, прошу прощения. Но к слову о стукачах. Я тут тоже прошлой ночью задумался насчет аналогий и ассоциаций. Для чего мы используем язык?

— Чтобы говорить, — откликается Дункан. — Как я только что сказал.

— А еще для чего?

— Чтобы есть, — вступает Кейт. — Ну, чтобы пробовать на вкус, во всяком случае.

— То-то и оно. Еда и речь. Пища и слово. Так вот, Филипп ресторатор, а Джеймс епископ. Филипп кормил людей — готовил еду. Джеймс произносил проповеди, то есть речи. Один работал с пищей, другой со словом. Но и у того и у другого работа была связана с языком.

Ред почесывает ухо.

— Как вариант это интересно. Хотя, вообще-то, все так или иначе используют в своей работе язык.

— Да, но некоторые больше, чем другие, — возражает Джез.

Раздражение Дункана, усугубленное головной болью, прорывается в форме саркастической тирады.

— И кто же в таком случае в списке твоих подозреваемых, Джез? Кондукторы автобусов, торговые агенты, полицейские, певцы, актеры и тот малый на углу, который призывает покупать «Ивнинг стандарт»? Великолепное начало.

— Дункан, такой подход делу не помогает, — указывает Ред.

— Да ладно, Ред. Мы тут удим рыбку в кромешной тьме, и ты прекрасно это знаешь. Все это дерьмо собачье, насчет мотива… Ну, в общем, дерьмо оно и есть дерьмо. И ни к чему нас не приведет.

— Так что же ты предлагаешь?

Дункан отклоняется назад на стуле и обводит комнату взглядом.

— Молиться.

19

Перед допросом Эрика два часа выдерживают в камере, отчасти чтобы сделать разговорчивее, отчасти же чтобы дать возможность инспектору Хокинсу прибыть в участок и произвести допрос лично. Допрос продолжается более полутора часов, и Эрик ни разу не плачет. Не кричит, не впадает в истерику, не разражается хохотом и не требует немедленной встречи с адвокатом. Он не буянит и не твердит о своей невиновности, а спокойно и вежливо отвечает на задаваемые Хокинсом вопросы, хотя при этом большую часть времени смотрит в пол. Можно сказать, он ведет себя скорее как человек, чудом уцелевший в автомобильной катастрофе, а не тот, кто до недавних пор был самым разыскиваемым преступником в городе. Эрик кажется сломленным, и Хокинс невольно едва ли не проникается к нему жалостью. Он гонит это чувство, но оно упорно цепляется к нему, не отпуская, когда он выходит из помещения для допросов и идет по коридору за чашкой чая и бланками протоколов.

Без четверти девять утра Эрику Меткафу предъявлено официальное обвинение в убийстве Шарлотты Логан.

20

Интерлюдия

Они не находят ничего. Совершенно ничего.

Джез и Кейт проверяют список друзей Филиппа Рода и Джеймса Каннингэма, но ни одно имя не появляется в обоих списках. Они тщательно рассматривают каждого, кто мог вступать в профессиональный контакт с каждым из убитых, и снова не находят никого, кто мог бы иметь дело с ними обоими. У этих людей нет ничего общего, кроме смерти. Но почему убийца выбрал из миллионов жителей города именно их?

Вопросы следуют за вопросами, порождают новые вопросы, а вот ответами пока и не пахнет. Единственное, на чем они сошлись, так это на прозвище для убийцы — Серебряный Язык.

Дункан занимается списками тех, кто покупал эти ложки. Из шести тысяч проданных комплектов менее пятисот были куплены на территории Большого Лондона. Следственная группа разыскала и опросила всех покупателей до единого. У подавляющего большинства наборы ложек сохранились в целости. Несколько человек заявили, что подарили комплекты родственникам или друзьям, и последующая проверка подтвердила правдивость этих заявлений. Двое из списка покупателей сообщили, что ложки (помимо других вещей) были, очевидно, приобретены с помощью украденных у них кредитных карточек. Эти сведения тоже подтверждаются — банк, выдавший карту, сообщает, что возместил потерпевшим ущерб. Четверо заявили, что серебряные наборы пропали, когда их дома подверглись ограблению, — это согласуется с полицейскими отчетами и страховыми документами. Одиннадцать человек обзавелись серебром за пределами Лондона, но впоследствии переехали в город. Все они допрошены и освобождены от подозрений.

Специалисты по созданию психологических портретов предлагают намного больше, чем Ред и его команда с их нарисованным на доске человечком. К сожалению, привлечь к делу сотрудников прославленного научного отдела криминального поведения ФБР невозможно: эти ребята по уши увязли в расследовании одного громкого дела в городе Гэри, штат Индиана, имеющем сомнительную честь являться самым криминальным городом Америки. По официальному заключению, между убитыми нет ничего общего. Кроме того, на счету Серебряного Языка пока только две жертвы. А согласно классификации, разработанной в ФБР, чтобы заслужить право именоваться серийным убийцей, нужно расправиться с пятерыми.

Средства массовой информации теряют интерес к случившемуся со вполне предсказуемой быстротой. Связанные с убийством епископа звонки становятся все реже, с тем чтобы спустя всего четыре дня после обнаружения тела сойти на нет. Что же до Филиппа Рода, то, похоже, ни один журналист в стране не в курсе относительно того, что такой человек вообще существовал.

Ред, Джез, Дункан и Кейт продолжают работать, занимаясь вроде бы каждый своим делом, но очень скоро становится очевидным, что все разрабатываемые линии роднит одно — они заводят в тупик. Причем зачастую бесперспективность новой линии расследования становится очевидной не только до ее завершения, но еще до того, как к ней успели приступить.

И главное, за все это время Ред так и не приблизился к ответу на вопрос о причинах внезапного затишья. Два убийства за день, а потом ничего. Ред недоумевает, ломая голову над тем, почему Серебряный Язык не наносит нового удара. Совершил какое-то не относящееся к этому делу правонарушение и оказался в каталажке? Умер, заболел, уехал за границу? Или затаился: наблюдает, выжидает и насмехается над попытками его вычислить?

В отличие от многих маньяков он не делает каких-либо попыток вступить в контакт с полицией или средствами массовой информации. Ни телефонных звонков, ни писем, ни посланий по электронной почте. Никаких требований использовать для общения условный код, рекламные страницы или телетекст.

Ничего.

Реду вспоминается дело Колина Ирлэнда, который в 1993 году, прежде чем его поймали, убил пятерых гомосексуалистов. Ирлэнд сам вступил в контакт с полицией и сообщил о своем намерении, пока его не схватят, убивать по гомику в неделю. Ред прекрасно помнит и его заявление, и ответное послание полиции. «Нам необходимо поговорить с вами. Что сделано, то сделано, но давайте положим конец боли, страху, смертям. Предложите ваши условия, и мы обсудим их, как и когда вам будет удобно».

Но обратиться с чем-то подобным к Серебряному Языку они не могут. Он не звонил, и у них нет возможности поговорить с ним напрямую. А поскольку особенности, объединяющие оба убийства, не стали достоянием широкой общественности, обращение к нему через средства массовой информации тоже исключается.

Контакт отсутствует. Молчание затягивается. Неделя. Две недели. Месяц. Два месяца. Жара, сушь и полная безысходность. Каждый день, прихватив с собой сэндвичи, они собираются в парке Сент-Джеймс под одним и тем же деревом, чтобы снова и снова переливать из пустого в порожнее. День проходит за днем, и каждый вечер они расходятся по домам, так и не найдя никакой зацепки.

Первого июля они заключают пари насчет того, произойдет ли до первого августа (когда исполнится ровно три месяца с ночи убийства Филиппа Рода и Джеймса Каннингэма) еще одно аналогичное преступление. Каждый кладет в кубышку двадцать пять фунтов. Джез и Кейт, по их словам, верят в удачу, то есть в то, что сцапают его до наступления этой даты. Дункан, напротив, в поимку Серебряного Языка не верит, но присоединяется к коллегам, считая, что тот залег на дно.

И только Ред утверждает, что Серебряный Язык совершит убийство до начала августа.

Таким образом, если убийства не произойдет, Джез, Кейт и Дункан имеют шанс заработать по 33,33 фунта каждый, но если оно таки случится, Ред загребет аж сотню фунтов. Кейт говорит, что это нечестно, потому что в случае выигрыша они получат гораздо меньше. Ред в ответ указывает, что обстоятельства складываются в их пользу — или, по крайней мере, так все они думают. Этим и объясняются их ставки.

Выигрывает Ред.

21

Суббота, 25 июля 1998 года

Джеймс Бакстон не отвечает на звонок в дверь.

— Ничего я не перепутала, он точно сказал: двенадцать тридцать, — уверяет Кэролайн.

— Небось выскочил пробежаться по магазинам, — высказывает предположение Руперт. — Давай зайдем в паб и пересидим полчасика.

— Нет, Руперт. Все пабы вниз по реке, аж до Патни, уже набиты битком. Место снаружи не заполучить ни за красивые глазки, ни за деньги, а внутри настоящая парилка. Да это и не в обычае Джеймса — опаздывать. Он скоро появится.

— Попробую-ка я позвонить. — Руперт роется в карманах. — Черт. Забыл мобильник. У тебя нет десяти пенсов, а?

Кэролайн открывает кошелек и перебирает блестящие монетки.

— Нет, только двадцатипенсовики. — Она вручает ему монету. — По-моему, за углом есть таксофон.

Руперт поворачивается, чтобы идти, но останавливается и близоруко присматривается к идущему по улице человеку. В руках у него четыре полных пакета, не иначе как с покупками. Он несет их, отведя руки от тела, чтобы не стучать пакетами по ногам.

— Э, да это же Ник, верно? — говорит Руперт.

Кэролайн прослеживает за его взглядом.

— Да, пожалуй, что так. — Она возвышает голос. — Ник, Ник!

Ник Бакстон приподнимает магазинные пакеты в правой руке до уровня пояса, что может сойти за приветствие, и ускоряет шаг. Тяжело дыша, весь в испарине, он приближается к ним.

— Черт побери, я нынче не в форме, — говорит он, наклонившись, чтобы расцеловать Кэролайн в обе щеки. — Кэролайн, как приятно тебя видеть.

Он поворачивается к Руперту и вместо ладони протягивает для рукопожатия выпростанный из-под ручки пакета средний палец.

— Руперт, старина, как делишки? И какого хрена вы тут стоите, как неродные?

— Да вот, пришли на ленч к твоему брату, а его дома нет, — отвечает Кэролайн.

— Нет дома? Странно, мне он говорил, что будет. Я, между прочим, только что вернулся из деревни. — Ник пытается указать головой в неопределенном направлении. — А по дороге домой решил забежать за покупками. Ну и жарища нынче, а?

Он передает два из четырех пакетов Руперту и открывает дверь. В прихожей темно и прохладно. Руперт с Кэролайн поднимаются за Ником по лестнице на второй этаж. Ник ставит пакеты на кухонный шкафчик, вытирает лоб и окликает брата:

— Джеймс? Пришли Руперт с Кэролайн.

Никакого ответа.

Руперт ставит доставшиеся ему мешки на кухонный столик и морщит нос.

— Запах здесь какой-то… чудной.

Ник, на полпути из кухни, бросает взгляд через плечо.

— Наверное, Джеймс. Вы знаете, каковы эти вояки. Ручаюсь, он месяц не мылся.

Они заходят в гостиную.

Два звука раздаются почти одновременно — пронзительный визг Кэролайн и глухой стук. Руперт падает на пол, лишившись чувств.

А Ник остается на ногах, но понимает, что открывшееся ему зрелище будет преследовать его до конца дней.

22

— Джеймс Бакстон, — негромко произносит Ред в диктофон. — Белый, пол мужской. Возраст двадцать четыре года. Офицер Колдстримского гвардейского полка. Тело обнаружено около часа дня братом Николасом и двумя друзьями. Признаков взлома или насильственного вторжения в квартире не обнаружено.

Он подходит ближе к телу и подносит диктофон ко рту. Черный пластиковый футляр соприкасается с его губами, когда он говорит:

— Труп обезглавлен. Голова найдена примерно в двух футах от тела. Тело раздето до трусов, лежит на левом боку. Руки связаны за спиной.

Он делает паузу и добавляет невыносимые для него слова:

— Язык вырезан, в рот вставлена серебряная ложка.

Ред отводит глаза от того, что осталось от Джеймса Бакстона.

— Дальняя стена у камина забрызгана кровью. Лужа крови натекла на полу, вокруг тела.

Он выключает диктофон и медленно поворачивается вокруг себя, озирая комнату.

Славная комната, со вкусом обставленная и украшенная. Темно-розовые обои, гравюры с изображением сцен охоты и рыбалки, портьеры, присобранные в складки ремешками с кистями. Похоже на рекламный проспект «Либерти».

Ред подходит к полке журналов у телевизора и пробегает взглядом по корешкам: «Тэтлер», «Хэрперз энд куинн», «Филд», «Топ гиар», «Вот кар?» Круг интересов, типичный для молодого человека из семьи провинциальных британских землевладельцев. Светская хроника, охота на мелких животных да спортивные автомобили.

Он осматривает остальные помещения. Спальня Джеймса безупречно аккуратна, и постель не смята — в ней не спали. Осматривая фотоколлажи на стенах, Ред на большинстве из них видит лицо Джеймса. Вот он вытянулся в струнку в парадном полковом мундире, вот пьяно ухмыляется на званом обеде. Симпатичное лицо довольного жизнью человека.

Который лежит сейчас в соседней комнате. Обезглавленный. И без языка.

23

— Что с Кэролайн? — спрашивает Ник.

— Мы вызвали врача, чтобы успокоил ее по всем правилам медицины, — отвечает Ред. — Вы видели, в какой она была истерике.

— А Руперт?

— В шоке. С ним сейчас наш человек.

— Он лишился чувств, когда увидел тело, вы знаете?

— Да, я знаю.

Ник смотрит в окно на Ричмонд-роуд, где движение застопорилось в пробке и пелена выхлопных газов затягивает кирпичную стену полицейского участка Патни, находящегося чуть дальше.

Если не знать, что Ник и Джеймс братья, то с виду не скажешь. Они совсем не похожи друг на друга. У Джеймса крепкая челюсть и крючковатый нос. Скошенный подбородок Ника словно уходит в шею. Брат не похож на брата. Ник и Джеймс. Ред и Эрик.

Эту мысль Ред старается отогнать.

Он снимает колпачок с ручки.

— Готовы?

Ник поворачивает голову в сторону Реда и кивает.

— Когда вы встречались с Джеймсом в последний раз?

— Я думаю, недели две-три тому назад. Когда он в последний раз приезжал в Лондон.

— И вы договорились, что зайдете сегодня к нему домой?

— Да, на ленч. Я был в отлучке, выполнял заказ в Ньюмаркете и вернулся только сегодня утром.

— Что это за работа?

— Я консультант по вопросам безопасности. Мы проверяли там пару офисов в порядке антитеррористической профилактики.

— Вы знаете, как давно мог находиться Джеймс в квартире?

— Всего с прошлой ночи.

— То есть вам известно, в какое время он зашел?

— Ну, я звонил ему на мобильный примерно в половине одиннадцатого, и он был в пабе. Так что вернуться мог в любое время, но после этого.

— В каком пабе он находился?

— «Звезда и подвязка», так он сказал. Это у реки.

— Я знаю этот паб. С кем он был?

— С парой друзей. У меня есть их данные, если нужно.

— Будьте так любезны.

Ник достает из кармана записную книжку, листает, находит адресный раздел с длинным перечнем имен и телефонов. Он указывает на два. Ред их записывает.

— Вы не знаете, не пошли ли они куда-то еще после этого паба?

— Навряд ли. Не так поздно, во всяком случае.

— Они не направились в ночной клуб?

— Нет. Джеймс не был любителем ночных клубов. Единственное место, куда они могли бы направиться, — это карри-хаус[4].

— А после этого разошлись бы каждый своим путем?

— Да.

Ред вслух производит подсчет:

— Итак… Паб закрывается в одиннадцать, двадцать минут отпускается посетителям, чтобы допить. Набросим час на карри-хаус, несколько минут на возвращение пешком обратно в квартиру… Он вряд ли вернулся бы домой намного позже часа, самое позднее — в начале второго.

Это наполовину утверждение, наполовину вопрос.

— Пожалуй.

— Впрочем, это можно выяснить у тех людей, с которыми он провел вечер. — Ред делает паузу. — Ник, вопросы, которые я сейчас задам, могут показаться вам немного странными. Пожалуйста, поверьте мне, на самом деле они действительно относятся к делу, могут быть жизненно важными и помочь нам в поимке того, кто убил вашего брата.

— Конечно.

— Кто проживал в этой квартире?

— Мы с Джеймсом.

— А кто ее владелец?

— Мы, совместно.

— Вы взяли совместный кредит?

— Нет, мы купили ее сразу, за наличные.

— На какие средства?

— На деньги из трастового фонда.

— Ваши родители богаты?

— Это зависит от того, кого вы считаете богатым.

Ник не вступает в конфронтацию, просто стремится к ясности, и Ред это понимает.

— Тогда так — можно сказать, что, по представлениям большинства людей, ваши родители богаты?

— Пожалуй, да.

— Чем занимается ваш отец?

— Он банкир.

— Успешный?

— Он партнер крупной компании в Сити. По-моему, дела у него идут неплохо.

— Он миллионер?

— Ну, ему принадлежат акции. Когда они вырастают в цене, то могут стоить… Тогда, наверное, да.

— М-м… хм.

Серебряная ложка. Серебряная ложка в это вписывается, как и в случае с Филиппом. Но не с Джеймсом Каннингэмом.

Ред барабанит пальцами, мысленно возвращаясь к тому, что видел в квартире Бакстонов.

Тело Джеймса, раздетое до трусов.

Голова Джеймса, начисто отрезанная.

Фотографии Джеймса на стене, молодого, дружелюбного и полного надежд.

Что-то в них есть, в этих снимках.

Фотографии подобраны в коллажи, заключены в рамки, под стекло. Вроде обычные подборки, на каких люди запечатлевают себя и своих друзей.

Но эти снимки… Что-то в них не то.

Ред почти ухватил ответ. Он сближается с ним, как в свое время сблизился с образом Джеймса Каннингэма в ночной рубашке.

Люди на фотографиях.

Понял!

На фотографиях запечатлены почти исключительно мужчины. Снимков на стенах комнаты около сотни, но женщин на них почти нет. Ред внимательно смотрит на Ника. Он хочет увидеть реакцию на то, что собирается сказать.

— Ник?

— Да?

— Джеймс был гомосексуалистом?

— Нет. Нет, конечно нет.

— Ни в какой мере?

— Какая тут может быть «мера»? Либо вы «голубой», либо нет. Разве что вы бисексуал и удваиваете свои шансы провести субботнюю ночь не в одиночку.

— Я имею в виду, имел ли он когда-либо гомосексуальный опыт?

— Нет.

— Вы уверены?

— Да.

— Совершенно уверены?

— Да.

Наполовину крик. И определенно ложь.

— Ник, вы лжете. Я знаю, что вы лжете.

— Я не лгу.

— Лжете. Знаете, почему я догадался? Потому что вы не задали мне самый очевидный вопрос.

— Какой?

— Почему. Почему я решил, будто Джеймс был гомосексуалистом. Если нет никаких причин считать его таковым, то с вашей стороны было бы резонно спросить, с чего вообще взбрела мне в голову подобная чушь.

— А я говорю, что мой брат был человеком правильной ориентации.

— Тогда почему на всех фотографиях на стенах сплошь мужчины?

— Не знаю. У него было много друзей.

— Друзей мужского пола?

— Да.

— А как насчет подружек?

— Вы имеете в виду девушек, с которыми он дружил, или любовниц?

— И тех и других.

Ник сглатывает, глазами умоляя Реда оставить эту нежелательную тему.

«Это не такое уж табу, — думает Ред. — Никто ведь не подозревает твоего брата в педофилии, каннибализме или в чем-то в этом роде».

— Ник, мне необходимо знать правду. Вы не предаете память о Джеймсе. Если мы хотим поймать человека, который его убил, вы обязаны рассказать мне все, что вам известно, независимо от того, считаете это важным или нет. Есть многое, чего вы не знаете обо всем этом деле, и есть очень многое, чего я не могу вам рассказать. Но пожалуйста, доверьтесь мне.

Ник опускает глаза, потом снова поднимает их на Реда и вскидывает руки, словно сдаваясь.

— Ладно. У Джеймса не очень ладилось с девушками. Я имею в виду, что перепихнуться то здесь, то там ему, конечно, случалось, но ни одна такая история не затягивалась надолго. По-моему, самая долгая интрижка продолжалась у него шесть недель. По правде, так его не больно тянуло к девицам. Разумеется, за кружкой пива, как и все парни, он любил поболтать о своих победах, но душа его к этому не лежала. У каждого ведь свой темперамент и свои пристрастия.

— Но был ли он гомосексуалистом?

Ник заговорил уклончиво.

— Не забывайте, что Джеймс служил в армии. Военная служба — это единственное, что его по-настоящему привлекало. Он никогда не хотел быть кем-то еще. Ни автогонщиком, ни чемпионом по крикету, ни кем-то в том же роде. Только солдатом, причем лет с десяти. И он настолько этого хотел, что постарался выбросить из головы какие-либо сомнения.

— Сомнения насчет чего? Своей сексуальной ориентации?

— Да. Он… экспериментировал, еще в школе. — Пальцами Ник словно подчеркивает в воздухе слово «экспериментировал». — Не думаю, что это было очень серьезно. Полагаю, половина его сверстников имеет такой же опыт. Но Джеймс страшно боялся, как бы об этом не прознали в армии.

— И со сколькими он «экспериментировал»?

— О, всего с одним.

— И кто этот человек?

— Какой человек?

— Человек, с которым Джеймс «экспериментировал».

— Некто по имени Джастин Риццо.

— И чем занимается этот Джастин Риццо теперь?

— Он умер. Погиб в автомобильной катастрофе, еще в первый год после окончания школы.

— Ох, черт!

Ред достает «Мальборо» из пачки в своем кармане, раскуривает и, прищурившись, смотрит на Ника сквозь дым.

— Так было бы важно, если бы кто-то узнал о Джастине и Джеймсе?

— Конечно. Его бы выкинули из армии, разве нет? Я бы не сказал, что в армии ждут не дождутся геев и принимают их с распростертыми объятиями. Они ведь там помешаны на моральном облике и всем таком. Вышвырнуть, может, конечно, и не вышвырнули бы, но что превратили бы его жизнь в ад, это точно. Джеймс был чертовски хорошим солдатом. Нельзя было допустить, чтобы кто-то стал мазать его дерьмом из-за того, что случилось давным-давно.

— А много народу об этом знает?

— Только я.

— Вы единственный, кому он рассказал?

— Да.

— А родители?

— Какие, к черту, родители. У отца крыша бы съехала, это точно. Нет, я единственный, с кем Джеймс поделился. Так что, пожалуйста, не упоминайте об этом никому.

— Ник, я не могу обещать. Это может оказаться жизненно важным.

— Но…

Ред останавливает его движением головы.

— Обещаю одно — никто не узнает, что эта информация была получена от вас. Я выдам это за собственное подозрение. В конце концов, догадка-то и вправду моя, вы ее только подтвердили.

Глаза Ника расширяются от мрачного понимания.

— Вы думаете, парень, который сделал это… По-вашему, это какие-то разборки «голубых»?

— Этого я утверждать не могу. Но точно так же не могу утверждать обратного.

24

Разговаривая по телефону с участком Парксайд, Ред слышит, как Хокинс цокает языком, прежде чем соглашается с тем, чтобы Ред сам сообщил родителям об Эрике. Вообще-то, по правилам, информировать близких родственников о смертях, несчастных случаях или арестах — дело полиции, но Хокинс вынужден признать, что в данном случае имеют место исключительные обстоятельства.

Ред уже собирается вешать трубку, когда Хокинс желает ему удачи. В удивлении он бормочет что-то вроде благодарности и кладет трубку на место только с третьей попытки.

Когда Ред пересекает Грейт-корт, туман уже рассеивается и на фоне чистого лазурного неба четко вырисовываются шпили и зубчатые стены кембриджских колледжей. Наступает ясное, морозное утро, с сочетанием холодка и солнца, словно специально предназначенное для очищения душ тех, кто начинает этот день, один из множества подобных.

Но для Реда этот день длится уже семь часов, и он никогда не будет похож ни на какой другой.

Ему требуется пятнадцать минут, чтобы дойти до Грейндж-роуд, где стоит его обшарпанный серый «ровер». Вообще-то студентам не положено держать автомобили в Кембридже без официального разрешения, но Ред игнорирует это правило, поскольку он уже на выпускном курсе. На Грейндж-роуд он оставляет свой автомобиль, потому что никаких ограничений по парковке там нет, а из всех лиц, наделенных хоть какими-то официальными полномочиями, увидеть его там может разве что смотритель за игровыми площадками Тринити.

Реду требуется менее получаса, чтобы добраться из Кембриджа до дома своих родителей в поселке Мач Хадэм. Незадолго до десяти он въезжает на главную улицу поселка и с неожиданной остротой осознает, что ненавидит это место всеми фибрами души. Ему претит ханжеская чопорность Средней Англии, воплощением которой можно с полным основанием назвать Мач Хадэм. Его бесит пестуемый здесь уют и порядок, вид аккуратных, выстроившихся по обе стороны дороги тюдоровских домов, две маленькие, одинаковые, чистенькие, как игрушки, бензозаправочные станции и красующаяся на въезде таблица с хвастливой надписью — «САМАЯ БЛАГОУСТРОЕННАЯ ДЕРЕВНЯ ХАРТФОРДШИРА». Прибежище черствых, эгоистичных, бессердечных тори, укрывшихся в своем комфортном, безопасном мирке и предпочитающих не вспоминать о житейских бурях, бушующих за пределами их идеально ухоженных лужаек.

Ред представляет себе, какой эффект произведет в деревне известие об аресте Эрика, и костяшки его вцепившихся в руль рук белеют. Воображение рисует ему безудержные сплетни на кухнях, за утренней чашкой кофе, и в пабах, за вечерней кружкой пива, возбуждение всех этих двуличных гарпий, упивающихся позором Меткафов, которые выказывают на людях лицемерное сочувствие, но при этом перешептываются насчет того, что «они всегда знали: от этого мальчишки добра не жди».

Роберт и Маргарет Меткаф живут как раз за поселком, в первом доме после дорожного знака, указывающего на снятие ограничения для населенного пункта и разрешающего предельную скорость, установленную для шоссейных дорог. Сворачивая на дорожку, ведущую к дому, Ред едва не сталкивается с выезжающим из ворот «ровером» отца.

Отец опускает окно.

— Ред! Вот так сюрприз. Чертовская удача, что мы не «поцеловались» лоб в лоб. Ты надолго? Я немного спешу, но в середине дня должен вернуться.

Дорогой отец. Его бизнес вот-вот вылетит в трубу, но он продолжает сохранять оптимизм и держится так, будто ничего особенного не происходит.

Ред высовывается из окна своей машины.

— Отец, мне нужно с тобой поговорить. С тобой и мамой.

— А не может это подождать? На полдвенадцатого у меня назначена встреча с банкирами, и я боюсь, что, если мне не удастся быстренько подыскать для них убедительные резоны, они, чего доброго, лишат меня права выкупа заложенного имущества. Они уже начали поговаривать насчет исполнительного листа, так что опаздывать туда сегодня крайне нежелательно.

— Отец… Кое-что случилось.

Должно быть, на лице Реда явно читается боль, потому что он видит, как испуганно поднимаются дугой кустистые отцовские брови.

— Что? Что случилось?

— Мама дома?

— Да. Да, конечно, дома. Что случилось, Ред?

— Лучше я расскажу вам обоим.

— В чем дело? Ты в порядке? Что-то случилось с Эриком?

— Отец. Пожалуйста.

Ред едет по гравию, прямо к парковочной площадке перед большим окном. Отец пропускает его первым, потом, задним ходом, ставит машину рядом. Они молча заходят в дом.

Мать Реда занимается глажкой перед телевизором на кухне. При виде сына она с негромким восклицанием выходит из-за гладильной доски, чтобы обнять его.

— Маргарет, — предупреждает ее муж, — у Реда плохие новости.

Она останавливается в нескольких футах от них, переводя неуверенный взгляд с одного на другого.

— Что? Что случилось?

Ред выдвигает стул из-за кухонного стола.

— Присядь, мама. Ты тоже, отец.

Они послушно садятся, как собаки, ожидающие еды.

Ред не знает, что сказать, поэтому начинает с самого начала. Он стоит совершенно неподвижно, с застывшим взглядом, шевелятся только его губы. Руки он засунул в карманы брюк и даже не переминается с ноги на ногу.

Реду требуется двадцать минут, чтобы пересказать эту историю во всех подробностях. Единственное, о чем он умалчивает и о чем не расскажет никому, никогда, — это о данном им Эрику обещании. Все остальное излагается в деталях: признание Эрика, «Мессия», его явка в полицию, арест, обвинение. Может, было бы лучше что-то скрыть, но Ред не знает, что именно, и поэтому не утаивает ничего.

На протяжении всего своего монолога Ред смотрит на родителей. Он видит, как рука матери поднимается к сердцу и остается там, как будто ее прикосновение — единственное, что поддерживает его биение. Видит, как отец медленно качает головой из стороны в сторону, еле слышно бормоча: «Боже мой, Боже мой». Слезы катятся из-под век матери и сбегают по лицу, пока она не слизывает их с губ. Порядочные люди, обычные люди, ничем не заслужившие того, чтобы их жизнь так безжалостно и внезапно оказалась разбитой вдребезги.

Ред заканчивает, и наступает тишина. Гробовая тишина, затянувшаяся на эпохи, отмеряемые секундной стрелкой настенных часов.

— В чем мы ошиблись? — спрашивает мать скорее себя, чем кого-то еще.

— Мама…

— Это уже не важно, — говорит отец, пытаясь придать голосу уверенность. — Вопрос не в том, в чем мы ошиблись, а в том, что мы можем сделать теперь.

— Мы ничего не можем, отец.

— Ничего? Должно быть что-то. Мы ведь, наверное, можем увидеть Эрика?

— Я не знаю. Надо будет выяснить в полиции.

— Но он наш сын, — всхлипывает Маргарет. — Мы должны его увидеть. Это наше право встретиться с ним. Разве нет?

— Мама…

Ред кладет ладонь на ее руку.

Царапанье ножки стула о линолеум — отец встает.

— Нужно позвонить в банк. Сказать им, что я не могу приехать.

— Роберт! О чем ты думаешь? Какой, к чертям, банк? Твоего сына только что…

Ред сжимает руку матери.

— Пусть звонит, мама. Отец прав. Он должен сперва разобраться с этими делами.

«Пока еще не в полной мере осознал, что на него свалилось, и способен с чем-то там разбираться», — думает Ред, но вслух, разумеется, этого не говорит.

Они смотрят, как Роберт, держась неестественно прямо, выходит из кухни. Потом, когда он берет трубку, из-за угла слышится его голос.

— Майкл? Это Роберт Меткаф… Хорошо, спасибо. А ты? Прекрасно, прекрасно… Послушай, тут кое-что случилось… Нет, действительно… Боюсь, что я не смогу подъехать… Кое-что очень серьезное… Можем мы перенести встречу? Да, это подходит. Спасибо… До свидания.

Роберт возвращается в кухню. Он тяжело опускается на стул и потирает рукой глаза, словно короткий телефонный разговор довел его до полного изнеможения.

Родители смотрят на Реда.

— Что нам делать, Ред? — спрашивает отец. Это не просьба о совете. Это мольба о помощи.

Потрясение лишило родителей способности принимать решения. Они поменялись местами — теперь Ред должен заботиться о них, как они заботились о нем, когда он был ребенком. Ред и Эрик, оба, каждый по-своему, привели в действие силы, разрушающие уютный мирок Роберта и Маргарет Меткаф, подобно урагану. Вышло так, что только старший сын способен помочь родителям справиться с тем, что натворил младший. Ред осознает их беспомощность и понимает, что не должен их подвести.

— Мы уедем отсюда, прямо сейчас, и поедем обратно в Кембридж. Вы остановитесь в гостинице под вымышленными именами и…

Его прерывает отец.

— Ред, я должен банку тысячи фунтов. Дом уже перезаложен, и мне осталось вот столько, — большим и средним пальцем он показывает крохотное, в миллиметр, расстояние, — до банкротства. Где мы возьмем деньги на гостиницу?

Теперь, когда ужас случившегося начинает пронимать его по-настоящему, отец лишается обычного оптимизма.

— Папа, у нас нет выхода. С минуты на минуту об Эрике прознают репортеры, и тогда они немедленно нагрянут сюда. К ленчу окрестности нашего дома будут похожи на Пикадилли в полдень. Вы и высморкаться не сможете без того, чтобы этот факт не попал в газеты. Вам нужно уехать. Немедленно.

— Я не допущу, чтобы какие-то чертовы… репортеришки толклись в нашем доме. Я остаюсь здесь. Я не поеду ни в какую гостиницу.

Эта попытка проявить характер столь же трогательна, сколь и бесплодна. Ред кладет руку на плечо отца.

— Нам не обязательно останавливаться в дорогой гостинице. Полно дешевых заведений, вполне приличных. Остановитесь с мамой в одном из таких, а потом мы выясним, как можно повидать Эрика. Но здесь вам оставаться нельзя. Присмотреть за домом мы попросим полицию.

Он смотрит на мать.

— Мама, почему бы тебе не пойти и не собрать чемодан?

Она рассеянно кивает и, шаркая, выходит из комнаты. Отец и сын сидят на кухне, прислушиваясь к звукам, доносящимся сверху, где она укладывается.

Десять минут спустя они в отцовском «ровере» направляются в Кембридж. Машину ведет Ред, потому что отец, в его нынешнем состоянии, вряд ли сумел бы выехать из ворот, не врезавшись в столб.

25

Понедельник, 27 июля 1998 года

— Снес ему голову одним взмахом? Ну и ну! Классный снимок.

Джез просматривает фотографии, сделанные на месте преступления, в квартире Джеймса Бакстона. Он сидит, сдвинув колени, чтобы отчет о вскрытии не свалился на пол машины. Теплый ветерок снаружи порывами обдувает лицо Джеза, что и неудивительно, поскольку Ред стабильно ведет свой «воксхолл» со скоростью не ниже восьмидесяти пяти. А вот в противоположном направлении четырехмильная пробка: бесконечная лента машин тянется к Лондону с быстротой улитки.

В отчете Лабецкого говорится, что убийца, вероятно, обезглавил Джеймса ударом самого настоящего меча. Линия разделения четкая и единичная, других ран нет, а если бы голову отделяли в несколько приемов, отрезали или отпиливали, они бы непременно имелись.

Вот уж действительно: «верный меч — и голова с плеч».

Джез просматривает печатный текст, хотя там мало такого, о чем он не догадался бы заранее. Язык вырезан и ложка вставлена до наступления смерти. Потертости на коленях наводят на мысль о том, что в тот момент, когда ему отсекли голову, Джеймс стоял на коленях. Время смерти — между двумя и четырьмя часами утра. Никаких следов насильственного проникновения в квартиру. Никаких признаков сексуальных действий.

Джез засовывает снимки в отчет и обращается к Реду:

— Что ж, мистер Меткаф, похоже, вас стоит поздравить. Сегодня утром вы по сравнению с пятницей разбогатели аж на сотню фунтов.

Ред морщится.

— Да будет тебе известно, я предпочел бы обойтись без этой сотни.

— Нет, если кому деньги не нужны, так ведь можно не брать.

Ред улыбается.

— Ну, насчет «не нужны» я ничего не говорил, не так ли? Сто фунтов — это сто фунтов. И особенно радует возможность забрать их у вас, хреновых недотеп. Но если серьезно, я охотно отказался бы от них — и от большей суммы — ради любой приличной зацепки по этому делу.

— И что, встреча с Элисон Берд может помочь?

— Не знаю. Но попробовать стоит, особенно учитывая то, о чем рассказал брат Джеймса.

— Какого Джеймса?

Ред бросает на него хмурый взгляд.

— Мать-перемать! Об этом я и не подумал. Я говорил о Джеймсе Бакстоне, но с тем же успехом мог бы быть и Джеймс Каннингэм. У них обоих есть братья, так ведь? Я имел в виду Ника Бакстона. Кстати, связаться со Стивеном я тоже пытался, но он в отпуске на две недели.

— Что, убийства могут иметь какое-то отношение к имени Джеймс?

— Возможно. Но если так, то почему был убит Филипп Род?

— А не могло у него быть такого среднего имени — Джеймс? Филипп Джеймс Род. А?

— Что-то не припоминаю, а его досье у меня с собой нет. Вот встретимся с Элисон, у нее и спросим. Нам туда.

Ред кивает в сторону большой синей таблички на придорожной траве и сворачивает на боковую дорогу.

— Ну, так что рассказал брат Джеймса Бакстона? — спрашивает Джез.

— Он сказал, что в школе у Джеймса имелся гомосексуальный опыт. Парень «экспериментировал», так он выразился.

— Ну и что с того?

— Да то, что Лабецкий мог и ошибиться, отрицая сексуальную подоплеку.

— Неужели какой-то там мальчишеский случай может служить основанием для такого вывода? Нет уж, прошу прощения. Тем паче что ни на одном из тел следов сексуального насилия не обнаружено.

— Это смотря что считать сексуальным насилием. В некоторых формах оно может осуществляться и без всяких следов. Меня, например, озадачивает момент с трусами — почему они все в трусах? Предположим, убийца гей или, может быть, склонен считать себя таковым. Он сексуально озабочен, но не уверен в своей сексуальной состоятельности. Мы ведь не знаем, как там было дело с трусами, — возможно, он заставлял их раздеваться перед ним и, глядя на их наготу, пытался возбудиться. Но с эрекцией у него дело швах, он импотент. Поэтому никаких следов контакта не остается — он просто заставляет их раздеться, может быть, принимать какие-то позы, а потом, после того как они наденут трусы, убивает.

— Вообще-то, на мой взгляд, версия за уши притянута.

— Ей-богу, на мой тоже, но лучшей-то у нас нет. Не так ли?

— Может, и так. Но каким образом можно приплести к этому язык и ложку?

— Да, с ложкой тоже не все ясно. Если это связано с богатством, то Филипп Род и Джеймс Бакстон в схему укладываются, потому как оба из богатых семей. Но вот с епископом облом — он жил на жалованье. Нам остается или предположить, что его убили по ошибке, или признать, что это мы взяли ложный след. И боюсь, что, хотя мне совсем не хочется это признавать, верно последнее.

— Ладно. А как насчет языков?

— Ну, если мы допускаем наличие сексуальной подоплеки, то в рамках этой версии вырезание языков можно объяснить рядом причин. Скажем, он заставляет их отсосать у него или что-то в этом роде, но боится, что во рту останутся следы семени, кожи — короче, то, что позволит его идентифицировать.

— Только что было сказано, будто он импотент.

— Было, признаю. Поэтому мне и самому версия с уничтожением следов не кажется такой уж удачной. Тем паче что, вырезав язык, их не уничтожишь — они могут сохраниться в ротовой полости или в желудке. Ладно, этот вариант мы пока отложим и попробуем подойти с другой стороны. Язык, он ведь служит для поцелуев. Язык — это знак интимных отношений. Проститутку, например, не целуют, ей показывают штуковину, да и все дела. Но если Серебряный Язык считает отношения, имевшиеся у него с этими людьми, чем-то интимным, то он может рассматривать язык как символ этой близости. А значит, может забирать их с собой, на память. Хранить и рассматривать. Собственно говоря, для импотента, у которого пенис не работает, язык как сексуальный орган может иметь еще большее значение. Тут уже просматривается определенная логика.

— А как насчет епископа?

— Насколько я понимаю, он был настолько далек от секса, насколько это вообще возможно. Однако каждый знает, что среди священнослужителей полно «голубых». Если Серебряный Язык думал, что Каннингэм гей, этого могло быть достаточно.

Джез вспоминает Каннингэма, дородного, обрюзгшего, отвратительного в своей смерти.

— Мне трудно понять, как даже самый отпетый извращенец мог найти что-то привлекательное в этом старом пузыре.

— Джез, мы вообще-то говорим о парне, который вырезает у еще живых людей языки и запихивает им в рот ложки. Он не самый подходящий кандидат на Нобелевскую премию мира.

— Но почему он, проделывая все это каждый раз, меняет при этом способ убийства? Почему он вешает одного, забивает другого и обезглавливает третьего? Почему? Это непонятно.

— Я знаю, что это непонятно. Но тем не менее мне кажется, что гомосексуальная версия стоит того, чтобы ее разрабатывать.

— Я на это не покупаюсь. Но с одним пунктом из сказанного не могу не согласиться.

— С каким?

— Да с тем, что лучшей версии у нас, один черт, нет.

За разговором они неплохо продвинулись по намеченному маршруту. Вообще-то в утренние часы пик движение затруднено не на выезде из Лондона, а на въезде, однако в районе Хитроу и на пересечении трасс М4 и М25 периодически возникают заторы. А им, чтобы добраться из Скотланд-Ярда до окраины Рединга, потребовалось всего сорок пять минут.

— Значит, мы собираемся спросить Элисон Берд, был ли ее покойный жених геем? — соображает Джез.

— Ага.

— Славненько. Вот уж она обрадуется, будет вне себя от восторга. Прекрасный способ создать с утра в понедельник правильное настроение. Нам бы стоило завести собственное телевизионное шоу «Начинаем неделю с Меткафом и Клифтоном». Неплохо заработаем.

Он достает из кармана визитную карточку Элисон и читает ее вслух:

— «Софт-центр», компьютерное программное обеспечение. Жуткое название, а? — Джез хмыкает, а потом набирает на своем мобильном номер и наспех записывает указания, как легче и быстрее добраться до места.

— Да уж, — говорит Ред, после того как Джез закончил разговор, — у меня и самого нет особой охоты заводить с ней разговор на эту тему.

Оба умолкают, погрузившись в раздумья о предстоящем деле. Мало того что им придется задавать не самые приятные вопросы и ворошить прошлое, о котором Элисон, надо думать, хотелось бы поскорее забыть, так они еще и должны будут заниматься этим у нее на работе. А в такого рода конторах появление полиции всегда вызывает всеобщее возбуждение и живейшее любопытство.

Ред хотел допросить Элисон дома, на выходных, но ему сказали, что она отбыла на уик-энд в деловую поездку, возвращается утром в понедельник и прямо из Хитроу отправится к себе в офис.

«Нет, каким рейсом прилетит Элисон, неизвестно, — сообщает секретарша. — Куда направилась — тоже. Кажется, куда-то в Скандинавию. А вы правда из полиции?»

Они были бы не прочь взять с собой Кейт, иногда женщине легче разговорить женщину, но Кейт отправилась на консультацию к врачу. Как она сказала, «по женским вопросам», и допытываться подробнее они не стали. Она рассчитывала вернуться во второй половине дня, но, поскольку время поджимало, они не стали ее дожидаться. Дункан вызвался остаться на связи, в Скотланд-Ярде.

«Софт-центр» размещается в офисном здании из голубоватого стекла, посреди бизнес-парка, со сверкающими фонтанами и такими же сверкающими автомобилями, аккуратно припаркованными в отведенных местах. Забрав свои пиджаки с заднего сиденья «воксхолла», Ред и Джез выходят на солнце. Еще один день отупляющей жары, иссушающей энергию и поджаривающей мозги.

В холле работает кондиционер и царит приятная прохлада. Ред называет девушке у пропускной стойки их имена, но не говорит, что они из полиции.

— Мисс Берд ожидает вас?

— Нет, не ждет.

Девушка открывает рот, чтобы что-то сказать, но Ред обрывает ее.

— Просто свяжитесь с ней, вот и все.

Она набирает четырехзначный внутренний номер и говорит в трубку:

— Элисон? Это Лоррэйн, из холла. Вас хочет видеть некий мистер Меткаф.

Выслушав с озадаченным видом ответ, Лоррэйн снова обращается к Реду:

— Могу я поинтересоваться, по какому поводу…

Ред наклоняется через стойку и хватает трубку.

— Элисон? Это Редферн Меткаф. Мы встречались при… не самых приятных обстоятельствах, несколько месяцев тому назад. Я бы не приехал сюда, не будь это важно… Да, да, это именно то… Большое спасибо.

Ред передает трубку Лоррэйн.

— Она сейчас спустится, — сообщает он.

Джеза эта импровизированная смена ролей забавляет, а вот Лоррэйн выглядит еще более озадаченной.

Ред и Джез сидят на диванчике в приемной. Ред пролистывает «Дейли телеграф», что держат здесь для посетителей, в то время как Джез вытягивает ноги перед собой и массирует подколенные сухожилия.

Ред поднимает голову.

— Ты когда-нибудь останавливаешься? — спрашивает он.

— В каком смысле?

— В смысле упражнений. Совершенствования своего идеального тела.

Джез улыбается и гладит Реда по выпуклому животику.

— О, дорогой мистер Меткаф, — говорит он. — Целый бочонок, а?

— Подумаешь! В молодости я тоже был атлетом.

— Молодости? Кто тут, хотелось бы знать, говорит о молодости? Тоже мне, нашелся старикан, который всего на несколько лет старше меня!

По лестнице спускается Элисон. Ред вскакивает и спешит навстречу, чтобы крепко пожать ей руку.

— Элисон, рад видеть вас снова. Это мой коллега, Джереми Клифтон.

Он не говорит «детектив-инспектор», пока Лоррэйн может их слышать.

— Что случилось? — спрашивает Элисон. — Вы нашли человека, который убил Филиппа?

Лоррэйн навостряет уши. Ред бросает на нее резкий взгляд.

— Можем мы поговорить где-нибудь с глазу на глаз, Элисон? — спрашивает Джез.

Девушка подходит к стойке и сверяется с маленькой книгой.

— Голубая комната свободна, — говорит она. — Лоррэйн, можешь зарезервировать мне ее на…

— Полчаса, — говорит Ред.

— Конечно, — откликается Лоррэйн.

Они оставляют ее буквально сгорающей от любопытства.

Голубая комната оказывается кабинетом для совещаний, стены которого окрашены в светло-бирюзовый цвет. Трое занимают места с одного края стола, Элисон во главе, а мужчины по обе стороны от нее.

— Вы нашли убийцу? — спрашивает она снова.

— Пока нет, но…

— Так чем я могу быть вам полезна?

Ред высказывается деликатно:

— Появилась некая новая информация.

— Какого рода?

Джез, со свойственной ему прямотой, встревает в разговор:

— Были ли у Филиппа гомосексуальные наклонности?

Ред чуть ли не покатывается со смеху. Он-то все думал, с какого конца подступиться к столь деликатному вопросу, а Джезу, видать, все нипочем. Он косится на коллегу, но тот поднимает руку, словно желая сказать: «Дай мне сделать это по-своему».

У Элисон округляются глаза.

— Было ли у него что?

— Были ли у него гомосексуальные наклонности.

— Это не ваше дело.

Ей было бы проще сразу сказать «нет». Ред и Джез переглядываются.

— При всем моем уважении, Элисон, — говорит Джез, — это наше дело.

— Сексуальность Филиппа никого не касалась.

— Даже вас? В сексуальном смысле у вас все было хорошо?

— И это тоже не ваше дело.

Ред чувствует себя виноватым из-за того, что с Элисон говорят словно с подозреваемой, но понимает, что это, возможно, самый лучший способ получить от нее информацию. Судя по всему, она вовсе не склонна распространяться о личных секретах Филиппа, но им необходимо выведать их, и тут такая тактика вполне оправданна. Либо Джез выжмет из нее ответы, либо Ред, на фоне этого грубияна, покажется ей столь тактичным и дружелюбным, что ему Элисон расскажет что угодно.

— Элисон, пожалуйста, — говорит Ред максимально мягким тоном. — Детектив-инспектор Клифтон задает вам эти столь личные вопросы, поскольку у нас есть основания полагать, что убийство Филиппа могло произойти на сексуальной почве.

— По части секса у нас все было превосходно.

— Как часто вы занимались сексом? — снова встревает Джез.

— Достаточно часто.

— «Достаточно» — это как часто?

— Вероятно, больше, чем вы, инспектор.

— Просил ли Филипп вас сделать что-нибудь необычное?

— Что необычное?

— Ну, пытался ли он когда-нибудь заниматься анальным сексом, например?

Она закусывает нижнюю губу и густо краснеет.

Этого достаточно. Они все поняли. Джез собирается сказать что-то еще, но Ред останавливает его взглядом. Достаточно. Тактика сработала, как и ожидалось.

Элисон поворачивается к нему. Она все расскажет, но ему, а не Джезу.

— Ладно, что уж там. Филипп был бисексуалом. В юности он трахался со всеми подряд, и с мужчинами, и с женщинами, и обычными способами, и извращенными. То, о чем вы упоминали, тоже было для него обычным делом. Когда мы только начали с ним встречаться, он хотел, чтобы я дала себя связать, требовал анального секса и всего такого. Я сказала ему, что ничем подобным не занимаюсь.

— А потом?

— Потом он понял, что я говорю это вполне серьезно, и остановился. Сказал, что любит меня и не станет ни к чему принуждать. Сказал, что я помогла ему понять: мужчина призван возлежать с женщиной, а не с мужчиной. Привел по этому случаю какую-то цитату из Библии.

— Библии? Он заново открыл для себя религию?

— Нет. Думаю, ему просто понравилась эта цитата.

— Был ли он когда-либо неверен вам?

На лицо ее на миг набегает тень. Голос дрожит.

— Да.

— Насколько часто?

— Один раз. То есть это один раз, о котором я знаю.

— Когда вы говорите про один раз, вы имеете в виду один случай или одного человека?

— Одного человека.

— Речь идет о случайной ночи или об устойчивой связи?

— Об устойчивой связи.

— И как долго продолжалась эта связь?

На сей раз ее голос не дрожит.

— Полтора года.

— И как зовут ту, другую женщину?

— Это была не женщина. Это был мужчина. По имени Кеван Латимер.

Она смотрит, как Ред записывает со слуха имя, и уточняет:

— Кеван пишется через «а».

— Что он собой представляет этот Кеван Латимер?

— Один из друзей Филиппа. Воображает себя плейбоем. А по мне, так кусок дерьма.

— Чем он занимается?

— Бог его знает. Утверждает, что бизнесмен. Знаю только, что он побывал в тюрьме.

— А где он живет, вам известно?

— Где-то неподалеку от Паддингтона. Точного адреса я не знаю. Но раз он судимый, адрес должен быть в ваших компьютерах.

Ред думает с секунду.

— А почему закончилась эта связь? Потому что вы узнали об этом?

Элисон качает головой.

— Я ничего не знала, пока Филипп сам не рассказал мне об этой связи. И о том, что с ней покончено.

— А он не объяснил почему?

— Объяснил. Сказал, что у этого Кевана возникли проблемы с потенцией.

Сексуально неадекватен. Импотент. Ред и Джез снова переглядываются.

Элисон, похоже, твердо настроилась не плакать, как было в мае после смерти Филиппа. Здесь ведь нет женщины-констебля, чтобы приносила чай и всячески утешала.

Ред наклоняется вперед.

— Элисон, вы не представляете, насколько мы вам благодарны. Большое спасибо за сотрудничество.

Она молча кивает.

Ред подыскивает слова. Он чувствует себя обязанным выразить ей сочувствие.

— Вам, наверное, было очень тяжело.

Элисон сглатывает.

— Я пережила это. Труднее всего было смириться с ложью — он ведь уверял меня, что больше не имеет дела с мужчинами, а сам трахался с одним из них за моей спиной. Хотя, будь это женщина, разве мне было бы легче? Я убеждала себя, что… по крайней мере, с ним он не будет меня сравнивать.

Она умолкает и по-детски шмыгает носом, становясь особенно беззащитной.

— Я изо всех сил старалась выбросить это из головы, и мне почти удалось, но… Потом Филипп все испортил.

— Как?

— Он захотел, чтобы Кеван пришел на свадьбу.

Ред припоминает: она еще в тот раз говорила что-то о свадьбе. Что-то тривиальное, насчет ссоры из-за того, что он хотел пригласить кого-то, кого ей не хотелось видеть.

Оказывается, речь шла даже не о бывшей подружке, а о бывшем дружке. Не удивительно, что девушка вспылила.

И все же на следующее утро она вернулась сказать Филиппу, что Кеван может прийти на свадьбу. Уступила в ситуации, когда многие предпочли бы стоять на своем до конца. Что тому причиной, сильное чувство или просто бесхребетная натура, Ред судить не берется. В любом случае всего этого девушка не заслуживает.

Ред и Джез встают, чтобы уйти. Элисон жмет руку Реда и потирает нос, чтобы избежать рукопожатия с Джезом.

— Вы найдете дорогу к выходу? — спрашивает она.

— Да. Спасибо.

Джез нажимает кнопку вызова лифта и что-то вспоминает.

— Элисон?

Она, на полпути по коридору, останавливается и оборачивается. Враждебность к нему пылает в ее глазах.

— Да?

Двери лифта открываются.

— Какое было среднее имя Филиппа?

— Его среднее имя Джон. А что?

— Так, любопытство, — отвечает Джез и благодарит двери лифта за то, что они закрываются за ним и его ложью.

26

Ред сидит за столом у себя в комнате, когда раздается стук в дверь.

Он смотрит на часы. Двенадцать двадцать пять. Это не могут быть родители, потому что они ушли менее двадцати минут тому назад. Ушли на встречу с Эриком без него, по совету Хокинса. Рассказывая Реду по телефону о том, что случилось, Хокинс явно чувствовал себя не в своей тарелке. Эрик, после предъявления обвинения находившийся в камере, вдруг принялся барабанить в дверь и кричать, что он свернет, на хрен, шею Реда точно так же, как свернул, на хрен, шею Шарлотты Логан. Уговоры и угрозы вколоть успокоительное не подействовали, и, чтобы усмирить его, потребовались совместные усилия четверых полицейских. Резкая и неожиданная перемена в поведении, если учесть, что до того момента он покорно смирялся со своей участью. Похоже, более всего Эрик переживал из-за нарушенного братом обещания, и в такой ситуации действительно казалось предпочтительным, чтобы родители увиделись с ним без Реда. Хокинс считал, что Ред сможет повидать брата позднее, когда тот успокоится. Реду ничего не оставалось, как согласиться.

Стук повторяется, на сей раз громче. Ред встает из-за стола, подходит к двери и открывает ее.

Человек, стоящий там, выглядит знакомым, но в первый момент Ред не может сообразить, откуда его знает. Блестящие каштановые волосы, серебрящиеся на висках. Серый костюм. Рубашка в розовую полоску с белым воротником, золотая булавка в галстуке, кисточки на ботинках. Ростом он более шести футов и широк в плечах из-за чего выглядит еще более внушительным. Человек, привыкший не просить, а отдавать распоряжения.

— Редферн Меткаф? — спрашивает он.

— Да.

— Я Ричард Логан.

Ричард Логан. Отец Шарлотты Логан, ковровый магнат.

Теперь Ред вспоминает, где видел это суровое лицо и посеребренные виски. Вспоминает выступление Логана по телевидению, с просьбой посодействовать раскрытию преступления. И снимок, опубликованный на следующий день после убийства во многих газетах, — Шарлотта там была запечатлена в отцовских объятиях.

Оказавшись лицом к лицу с отцом девушки, которую убил его брат, Ред теряется — он не знает, что и сказать.

Рука Логана тянется к нему. Рука в сером рукаве вытягивается, как змея, чтобы сокрушить Реда во имя мщения. Ред вздрагивает, от страха у него перехватывает дыхание.

Логан берет правую руку Реда и пожимает.

— Приятно познакомиться.

Ладонь у пожилого дельца железная. Но сердце Реда трепещет от облегчения.

— Можно войти? — спрашивает Логан.

— Э-э… Ну конечно. Пожалуйста.

Ред отступает на шаг. Логан слегка пригибает голову, чтобы пройти под притолокой.

Чтобы заполнить нервную, неловкую паузу, Ред начинает говорить:

— Могу я предложить вам что-нибудь? Чай? Кофе?

— Нет, спасибо.

— Э… может, присядете?

Логан подходит к низкому креслу у мансардного окна. С секунду он молча стоит спиной к Реду, рассматривая Грейт-корт, а потом разворачивается и опускается в кресло.

Даже сидя не в самой удобной позе, с коленями, задравшимися до высоты плеч, Логан заполняет собой комнату. Ред, усевшийся на твердый стул у письменного стола, ощущает, как сила этого человека обволакивает его, подобно туману.

— Славная у вас комната здесь, Редферн. Не много найдется студентов, у которых есть жилье при Грейт-корте.

— Да, не много. Мне повезло. На первом курсе нам достались номера по жребию, а в конце второго произошел обмен. Вышло так, что при первом распределении мне досталась самая худшая дыра, но зато, когда пришло время меняться, я фактически получил право выбрать лучшее место. А видели бы вы ту лачугу, в которой я ютился до окончания второго курса.

Ред издает нервный смешок. Ответная улыбка Логана — это быстрый волчий оскал.

Ред сглатывает и умолкает.

— Сегодня утром мне позвонил детектив Хокинс. Он сказал, что полиция предъявила обвинение вашему брату в убийстве Шарлотты.

— Мне очень жаль, мистер Логан.

— Мне тоже, Редферн. Мне тоже.

Часы Грейт-корта отбивают очередные полчаса. Дин-дон, дин-дон — последний удар тает в воздухе в комнате Реда. Логан прокашливается.

— Кроме того, Хокинс рассказал мне, каким образом полиция вышла на след Эрика.

— Мистер Логан… я не знаю, что сказать.

— Вам ничего и не нужно говорить, Редферн. Я пришел сюда, чтобы поблагодарить вас.

— Поблагодарить меня?

— Да. За то, что я в какой-то мере обрел успокоение. Убийца Шарлотты пойман. Вы не представляете, как много это для меня значит.

— Но ведь Шарлотту этим не вернуть, верно?

Логан оставляет вопрос без ответа.

— Вы совершили смелый поступок, Ред. Вот почему я особенно благодарен вам. Уличить родного брата… Большинству людей никогда не хватило бы мужества сделать это.

Что сделать? Нарушить свое обещание? Предать родного по крови?

— Фактически у меня не было особого выбора. Я просто поступил так, как любой на моем месте.

— Нет, вы поступили не так, как любой на вашем месте. Напротив, вы сделали то, чего бы почти никто не сделал. Окажись я на вашем месте и если бы это был мой брат… не знаю, смог бы я поступить, как вы.

Ред смотрит в пол.

— Спасибо, — растерянно бормочет он, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Его хватило на то, чтобы справиться и с ненавистью брата, и с ужасом родителей, но такое отношение со стороны совершенно чужого человека обезоруживает его. Он трет уголки глаз и нос, надеясь, что это сойдет за признак усталости, а не нахлынувших чувств.

— Но я пришел сюда не только ради слов благодарности, — пробивается сквозь его боль голос Логана.

Ред поднимает глаза.

— Когда Шарлотта погибла, я предложил награду любому предоставившему информацию, которая позволит поймать убийцу. Вы помните?

Ред кивает.

— Я помню.

Теперь он понимает, что сейчас услышит. Он не хочет этого, он хочет возразить, но не успевает найти нужные слова.

Логан начинает говорить, не осознавая, что режет по живому.

— Вы нашли убийцу, Редферн. Если хотите получить награду, она по праву ваша.

27

Джез вытаскивает распечатку из принтера и присвистывает.

— Ну и формулярчик у нашего Кевана, — говорит он. — Три года назад он получил шесть месяцев отсидки за хранение и употребление кокаина. Несколько раз пробовал лечиться от наркомании, похоже, безрезультатно, совершил мелкую кражу, пару раз представал перед судом за превышение скорости, а один раз за публичные неприличные действия. Ничего не скажешь, просто очаровашка. Бизнесмен хренов.

— Адрес-то его у нас есть? — спрашивает Ред.

Джез просматривает текст.

— Норфолк-сквер. Это буквально через дорогу от моей квартиры.

— Поздравляю с превосходным соседством.

Чтобы добраться от Скотланд-Ярда до Норфолк-сквер, у них уходит пятнадцать минут. Нужный дом находится на южной стороне, но из-за кругового движения им приходится объехать всю площадь. Большинство зданий, мимо которых они проезжают, это дешевые гостиницы.

— Иисус Христос, — говорит Джез. — Гляньте только на эту гостиницу. Рай для бродяг, путешествующих автостопом с рюкзаками. Одному Господу ведомо, зачем нужно ломаться и тащиться через всю Англию, если в конечном счете ты находишь пристанище в занюханной дыре вроде Паддингтона.

Ред объезжает малого в заляпанных краской джинсах, который пылесосит салон белого «мерседеса», и следует по дороге вокруг площади.

— Между прочим, дом Меткафов находится примерно в сотне ярдов в том направлении, — говорит Ред, указывая мимо носа Джеза.

— Значит, мой случай еще не самый тяжелый. Видать, здесь уж совсем паршивый народишко, если терпит такое соседство.

— Кое-кому я бы посоветовал не молоть чепуху, а лучше сказать, какой дом мы ищем.

Джез всматривается в номера на дверях, мимо которых они медленно проезжают.

— Там. Чуть впереди. Темно-зеленая дверь.

Дом, о котором идет речь, не мешало бы покрасить и основательно отскрести. Окна по большей части немытые, над входной дверью полоска грязновато-желтого стекла.

Парковочная площадка перед домом тесная, на пару машин. Ред, проехав мимо, останавливается, потом сдает назад, выворачивая голову, чтобы точно вписаться в пространство. Джез смотрит в зеркало заднего вида.

— Каков он с виду, этот Кеван Латимер? — спрашивает Джез.

— Понятия не имею, — отвечает Ред. — А почему это тебя интересует?

— Потому что из того дома выходит какой-то тип, и я хочу знать, не он ли это.

— Ну что ж, почему бы не взять да и не спросить?

Ред ставит машину на первую передачу. Джез открывает дверцу со своей стороны и высовывается, насколько позволяет ремень безопасности. Вышедший из темно-зеленой двери человек спускается по ступенькам на тротуар. Среднего роста, белый. Футболка, коричневые хлопчатобумажные брюки, спортивные туфли.

— Кеван Латимер? — выкрикивает Джез.

Мужчина останавливается и смотрит на него. Джез окликает снова:

— Вы Кеван Латимер?

Человек смотрит на него тупо, словно не понимает по-английски. А потом внезапно пускается наутек.

— Господи! — кричит Джез.

Он открепляет ремень сиденья, мгновенно, ловким, натренированным движением, выскакивает из машины и устремляется в погоню, стремительно, как настоящий спринтер, набирая скорость. Позади хлопает дверца машины — Ред тоже выбирается наружу. Но Реду под сорок, к тому же он заядлый курильщик. Куда ему выдержать такой темп.

Латимер добегает до конца площади, сворачивает направо, в сторону станции, увертывается на бегу от такси и припускает по середине дороги, против движения. Джез отстает от него на десять ярдов. Они несутся к Паддингтону, и вскоре перед ними вырастает огромный вокзальный свод.

Они проносятся мимо вращающихся стендов с открытками с одной стороны и гамбургерами с другой, взбегают по обходной дорожке на широкий скат и уже по нему влетают на территорию вокзала. Таксисты — а скат предназначен именно для них — реагируют на это сердитыми гудками.

Джез чувствует, как на его лице и под рубашкой выступает пот. Латимер пока еще впереди и бежит, надо признать, быстро, но Джез находится в лучшей форме. Иначе и быть не может, ведь сейчас разгар сезона триатлона. Если устроить им с мистером Латимером состязание на выносливость, Джез уделает его вчистую.

Латимер соскакивает с автомобильного ската и бежит налево, через главный вестибюль вокзала. Теперь им приходится петлять между багажными тележками, среди потока людей с только что прибывшего к четвертой платформе поезда. Боковым зрением Джез примечает обращенные на них взгляды, лица каких-то стариков, в очках и с трубками в зубах. Никто не вмешивается, не пытается никого задержать. Видимо, пассажирам эта погоня кажется какой-то дурацкой игрой двух приятелей.

Латимер пересекает по диагонали главный вестибюль, оставив слева восьмиугольную информационную будку, и вылетает на платформу. У перрона стоит окрашенный в зеленый и белый цвета состав Большой Западной железной дороги. Беглец избегает столкновения с двумя почтовыми служащими, толкающими тележку, проносится под большими трехсторонними часами, неожиданно совершает резкий поворот налево и проскакивает между колоннами, к пригородной зоне, где принимают и высаживают пассажиров поезда местного следования. Джез все еще отстает, но теперь между ними уже пять ярдов, и расстояние продолжает сокращаться.

Вокзал Паддингтон расположен в углублении, и куда бы ни направился Латимер, хоть налево, хоть направо, ему придется бежать на подъем. Он поворачивает направо, и на подъеме Джез ощутимо набирает скорость. Когда они добегают до моста, между ними остается не более пары шагов. Латимер снова бросается направо, но совершает поворот слишком резко, поскальзывается, теряет равновесие и касается рукой земли, чтобы не упасть.

Этого достаточно. Преодолев последние четыре фута прыжком, Джез распластывается на спине беглеца, как гигантский паук. Латимер падает, ударяясь сперва локтями, а потом грудью. Из него вышибло дыхание, и он разевает рот, как астматик, силясь набрать воздуху.

При задержании полицейскому офицеру рекомендуется применять силу лишь в пределах крайне необходимого минимума. Но нет правил без исключений. Слезая с Латимера, Джез дважды дает ему сильного пинка в ребра. Не имея в легких воздуха, Латимер не может даже вскрикнуть.

— Ну ни хрена же себе! — слышится позади голос.

Это запыхавшийся Ред. Его красная физиономия теперь очень гармонирует с рыжей шевелюрой.

— Ты сцапал его, — говорит он, пыхтя. — Здорово… Зачитай ему его права.

Джез заводит руки Латимера за спину и сковывает наручниками.

— Кеван Латимер, вы арестованы по подозрению в убийстве. Вы имеете право хранить молчание, но я должен предупредить, что, если вы не упомянете при допросе то, на что позднее будете ссылаться перед судом, это может повредить вашей защите. Все сказанное вами с этого момента может быть использовано в качестве доказательства.

Латимер поворачивает голову. От этого движения морщинится кожа на его шее. Он улыбается.

— Так вы копы? Ну ни хрена же себе! А я чуть не обделался, вообразил, будто парни Макаллистера заявились, чтобы стребовать с меня деньжата.

28

— Значит, это был не он? — спрашивает Кейт.

— Нет, — отвечает Ред. — Он поначалу вообще не понимал, о чем мы толкуем. Бросился бежать, приняв нас за громил, которые решили взыскать с него карточный проигрыш, а когда понял, что мы из полиции, стал ухмыляться, как идиот. Если он продувается, а потом его ставят на счетчик, это его проблема, но не преступление. Нет, хоть этот Кеван Латимер и скользкий тип, но он явно не тот, кого мы ищем. Тут нам не повезло. Пришлось прощелыгу отпустить.

— А что, нельзя было на всякий случай подержать его в каталажке за сопротивление при аресте?

— Нет. Он узнал, что удирает от полицейских только когда Джез его уже сцапал.

— И все его алиби проверены?

— Увы, да.

— Дай-ка взглянуть, — просит Дункан.

Ред толкает к нему через стол показания Латимера.

— Парень не врет, — говорит Ред. — В ту ночь, когда убили Джеймса Каннингэма, он находился в реабилитационной клинике для наркоманов возле Херстпирпойнта, в Суссексе. Он пробыл там почти месяц. Поступил семнадцатого апреля, выписался пятнадцатого мая. Как говорит тамошний заведующий, случай практически безнадежный. У меня создалось впечатление, что его от одного имени Кевана с души воротит, но не принять его он не мог.

— Почему? — бормочет Дункан, все еще изучая показания.

— Потому что он был направлен на лечение за счет муниципального совета.

— А отлучиться из этой клиники на ночь парень никак не мог?

— Нет. Исключено. Порядки там строгие. На ночь клиника запирается, а перед отбоем, в одиннадцать вечера, и после подъема, в семь утра, там проводится проверка, все ли пациенты на месте.

— Но за это время, с одиннадцати до семи, он запросто мог бы скатать в Лондон и вернуться.

— Дункан, из этой долбаной клиники просто так не выберешься. А хоть бы он каким-то чудом и выбрался, все равно не смог бы оказаться на месте преступления. Последний поезд на Лондон отходит в десять сорок восемь, а машины у него нет.

— Машину можно угнать.

— Можно. Но в ту ночь в радиусе трех миль от клиники угона транспортных средств не зафиксировано.

— Сообщник?

— Лабецкий убежден, что все эти убийства — дело рук одного человека. Ты думаешь, у Кевана Латимера есть шофер, который спокойно дожидается его возле домов, пока тот жестоко расправляется с их обитателями? Спустись на землю.

— А как насчет последней пятницы?

— Сидел с приятелем в баре «У Поттера». До утра.

— Что за приятель?

— Приятель мужского пола, хотя у меня сложилось впечатление, что он платит за оказанные услуги. Местная полиция проверила и утверждает, что тут все чисто. С точки зрения закона.

Дункан кладет протокол обратно на стол.

— А на мой взгляд, вовсе не так уж чисто.

— Послушай. — Ред начинает слегка раздражаться. — Мне не меньше, чем тебе, хотелось бы, чтобы Латимер оказался Серебряным Языком. Во-первых, потому что тогда можно было бы закрыть дело, а во-вторых, потому что этот проходимец мне неприятен. Но Латимер не Серебряный Язык. У него кишка тонка сделать то, что натворил Серебряный Язык. Латимер мелко плавает. Он не… недостаточно хорош, чтобы быть Серебряным Языком.

— Недостаточно хорош? — Дункан поднимает брови. — Странно ты выражаешься.

Ред пожимает плечами.

— Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Нет, не понимаю. Достаточно хорош — это оценка, подразумевающая одобрение, восхищение. Ты восхищаешься этим типом, Ред? Он тебе нравится?

— Не заводись, Дункан. Нашел место.

— И что теперь? — перебивает их Кейт.

— Продолжаем разрабатывать «голубую» версию.

Дункан резко вскидывает взгляд.

— Ты, наверное, шутишь.

— Ничуть. Двое из убитых имели гомосексуальные склонности, а третий был священнослужителем, то есть представителем профессии, не избавленной от гей-скандалов. И всех их нашли почти обнаженными, в одних трусах. Пока это лучшее, что у нас есть.

— Если ты думаешь, что я стану якшаться с этими недоносками…

— Да, Дункан. Именно этим тебе предстоит заняться. Как нам с Джезом, когда мы ловили Колина Ирлэнда.

— Должно быть, гомики позабавились на славу. Весело было, а, Джез?

Джез смотрит на Дункана в упор, и тот молчит.

— Заткнись, Дункан, — говорит Ред. — Мы ходили по гей-барам, из одного в другой, разговаривали с людьми, выслушивали их рассказы. Да, это было необычно. Я живу в этом городе более десяти лет, но даже не подозревал о существовании подобной субкультуры. Я не знал, что в некоторых пабах, зайдя в туалет, можно увидеть парочку «голубых», которые занимаются сексом прямо под писсуарами. Я не знал, что геи рекламируют свои сексуальные предпочтения с помощью носового платка в заднем кармане.

— Много пользы тебе было от этого, в конце концов?

— Что ты имеешь в виду?

— Да то, что все твои хождения по содомитским притонам оказались пустой тратой времени, не так ли? Ирлэнда-то схапали вовсе не из-за этого, а потому, что он сам вылез наружу, разве нет? Выходит, нечего было и утруждаться.

— Но мы все же не поленились. Может, в том случае к успеху привело не это, но мы старались. И теперь будем стараться, потому что в противном случае, если эта история, не дай Бог, выйдет наружу, все защитники прав сексуальных меньшинств в нашей стране смешают нас с дерьмом. Поднимут вой насчет того, что если мы и шевелим задницами, чтобы поймать преступников, то только в том случае, если пострадавшие — белые парни с правильной ориентацией, то есть ребята, играющие в крикет за ту команду, за какую надо.

Ред открывает картонную папку и достает фотографии погибших. Это не снимки с мест преступлений, а прижизненные изображения. Фотография из паспорта Филиппа Рода — он выглядит серьезным. Фотография Джеймса Каннингэма, за обедом, со стаканом вина в руке. И официальный портрет Джеймса Бакстона периода учебы в Сэндхерсте[5], сияющего от гордости в мундире своего полка.

Всех по четыре экземпляра. Ред пускает их по кругу, как при игре в блэк-джек.

— В Лондоне примерно сто двадцать гей-баров, пабов и клубов. Знающие люди говорят, что самые перспективные места — это Вест-Энд и Эрлс-корт, так что с них мы сегодня вечером и начнем.

Ред раскрывает две фотокопированные страницы. Нужные места наспех помечены выделяющимися на фоне черно-белой паутины улиц красными кружками.

— Мы будем заниматься этим, разбившись на пары. — Он толкает одну из страниц через стол, Дункану. — Дункан, за тобой и Кейт обход Вест-Энда. Отправляйтесь в те заведения, которые я здесь отметил. Мы с Джезом возьмем на себя Эрлс-корт. Понятно, что вы должны сделать все возможное, чтобы ваше появление не вызвало переполоха. Так что не лезьте с расспросами ко всем подряд, ограничьтесь барменами, привратниками, менеджерами и так далее — как раз эти ребята знают в своих заведениях всех завсегдатаев и примечают новичков. Спрашивайте только о том, не видели ли они кого-то из этих людей. Разумеется, зачем вы их ищете, никому не говорите, да и вообще говорите поменьше — больше смотрите да слушайте. Торчите там столько времени, сколько потребуется. Увидимся здесь завтра утром, ровно в десять.

Кейт поворачивается к Джезу.

— Веди себя прилично, — говорит она, насмешливо грозя ему пальцем. — Там ведь полно таких парней — все в коже, с усами! Не вздумай путаться с этими противными ребятами.

— Или что? — спрашивает Джез. — Будешь ревновать?

— Совершенно верно, — говорит Кейт. — Ты же знаешь, что я ни с кем не хочу тобой делиться.

— Ну, отделайся от мистера Зануды. Тогда, может быть, у тебя появится шанс.

Кейт краснеет.

— Иди ты к черту, Джез. Не говори о нем так. Ты его не знаешь.

— Нет, но я…

— Но порой ты можешь быть настоящим дерьмом. Кончай с этим!

Она встает, чтобы уйти. Дункан следует за ней.

— Да, Дункан… — говорит Ред, все еще сидя.

— Что?

— Постарайся вписаться в тамошнюю компанию.

29

Проходит время ленча, а Ред даже не замечает этого. Он держит визитную карточку Логана за края и вертит в руках. Теперь, когда отец Шарлотты ушел, комната кажется меньше, как будто он забрал с собой часть пространства. Все это время в голове Реда вертятся сказанные Логаном слова:

— Подумайте об этом, Ред. Не спешите. Позвоните мне, когда примете решение.

Ред все еще думает об этом, когда возвращаются его родители.

Они только показываются в дверном проеме, а он уже видит результаты свидания с Эриком. Маргарет явно плакала — на это указывают покрасневшие глаза и нос, а узел галстука Роберта стал очень маленьким и тугим от постоянного нервного подтягивания. Ред кладет карточку Логана на свой письменный стол, подходит к родителям. Он подводит мать к креслу, в котором сидел Логан, ждет, пока отец опустится на маленькую кушетку напротив, а сам выдвигает из-за стола стул, но не садится, а разворачивает его и опирается на жесткую спинку.

— Ну как? — тихо спрашивает он.

Отец пожимает плечами.

— Как и следовало ожидать.

— Как Эрик?

— Тот полисмен — как его имя?

— Хокинс.

— Да, Хокинс. Он сказал, что сегодня утром Эрик вел себя спокойно.

— Но как он сейчас, отец?

— Мне… мне кажется, что он на самом деле не осознает, что происходит.

— Он по-прежнему спокоен?

— Нет. Нет, он взвинчен.

— Так о чем вы говорили?

Роберт снова подтягивает галстук. Маргарет рассматривает свои ногти.

Ред знает, о чем они говорили. О нем. Он вздыхает.

— Папа, что он сказал?

— Давай не будем об этом сейчас, Ред.

— Нет, папа. Я хочу знать. Что он сказал?

— Ред, мы поговорим об этом потом, попозже, Мы с мамой очень…

— ПАПА!

— Ну ладно, ладно. Я скажу. Хотя должен предупредить, кое-что тебе может не понравиться.

— Ты просто скажи, и все. Я все равно догадываюсь, о чем главным образом шла речь. Эрик винит меня в том, что случилось, верно? Он хочет, на хрен, свернуть мне шею.

Мать потрясенно ахает. Ред гнет свое.

— Ведь это именно его слова, а? «Я хотел бы, на хрен, свернуть ему шею». Так он сказал?

— Откуда ты знаешь?

— Он это уже говорил. Потому-то Хокинс и хотел, чтобы вы пошли без меня.

— Эрик говорит, что ты обещал ему никому ничего не рассказывать, а как только он заснул, ты пошел и донес на него в полицию.

— Это правда, Ред? — спрашивает мать.

— Да. Я обещал ему, потому что в противном случае он бы меня не выпустил. Что еще он говорил?

Отвечает отец:

— Он сказал, что, если бы ты просто держал… рот на замке, мы могли бы что-нибудь придумать между нами.

— Нами?

— Тобой. Мной. Твоей матерью. Семьей.

— Что он имеет в виду, придумать что-то? Придумать что? Он убил человека. Какого черта можно в таких обстоятельствах придумать?

— Я не знаю. Что-нибудь.

— А как ты думаешь, отец? Ты думаешь, мы могли бы… — Он выписывает какие-то знаки пальцами. — Что-то придумать?

— Ред…

Нерешительность отца в данном случае уже может служить ответом.

— Ты согласен с ним, отец?

— А если да, это важно?

— Черт возьми, важно. Ты думаешь, обратившись в полицию, я поступил неправильно?

— Я… я думаю, ты мог бы сперва сказать нам.

— Зачем? Какой был бы в этом толк?

— Возможно, мы могли бы помочь Эрику. Помогли бы ему справиться с тем, что случилось.

— Справиться? Отец, он убил человека. Я понимаю, в это трудно поверить, но случилось именно это. И факт не перестает быть фактом из-за того, что ты не желаешь с ним смириться. Может, лучше бы мне вообще держать язык за зубами, не рассказывать никому? Оставить это между Эриком и собой? Еще один братский секрет, как те, что мы хранили, когда были детьми? Чтобы ты вообще ничего не узнал?

— Речь не о том, Ред.

— Нет, отец, о том. Тебе с матерью пришлось узнать о том, что Эрик убийца.

— Был убийцей.

— Был. Есть. На самом деле это не имеет значения, отец. Он все равно сделал это. Мне очень жаль, что Эрику, вероятно, придется провести большую часть жизни в заключении. Но также жаль, что вы с мамой в какой-то мере вините в произошедшем и меня. Тогда как моей вины тут нет. Это не я убил Шарлотту Логан. Это он.

— Никто не винит тебя, Ред.

— Не держи меня за дурака.

— Ред, я только хочу сказать, что ты мог бы рассмотреть и другие возможности.

— Отец, я поступил так, как счел правильным. Мой брат совершил дурное деяние. Он заслуживает наказания. И по крайней мере…

— Заслуживает наказания? С каких это пор ты взял на себя роль Бога, Ред?

— …И по крайней мере, в этом есть какая-то справедливость для Шарлотты. На худой конец, для ее семьи.

— О ее семье ты, значит, подумал. А о своей? Кто тебе дороже?

Молчание, гневное и непримиримое. Зная правду об Эрике, они не хотят ей верить. Не могут принять тот факт, что он сделал то, что сделал. Поэтому они стреляют в гонца.

Вопрос, подумал ли он о своей семье, Ред оставляет без ответа.

И тут приглушенно, словно издалека, звучит голос Маргарет:

— Эрик хочет знать, заходил ли к тебе Логан с предложением награды?

30

О том, как выглядит паб «Коулхерн» изнутри, снаружи не догадаешься. Окна окрашены в черный цвет, шторы по большей части опущены, а если кто мимоходом и заглянет в двери, то мало что разберет из-за царящего внутри полумрака. Так, какие-то тени, намек на движение, размытые очертания.

«Коулхерн» находится на оживленном, но ничем особо не примечательном отрезке Олд-Бромптон-роуд. На тротуаре отражается желтая неоновая реклама салона сотовой связи, а совсем неподалеку, перед продовольственной лавкой, составлены ящики из-под фруктов. Всего в нескольких метрах непрерывный громыхающий поток машин движется в северном направлении, к Финборо-роуд. Почти ничего не выдает статус «Коулхерна» как одного из самых известных гей-пабов Лондона.

Ничего, кроме клиентуры. Если постоять на углу улицы всего пять минут, невозможно не заметить постоянных посетителей заведения, явно отличающихся от случайных прохожих. Плотно облегающие футболки. Джинсы, иногда кожаные, подвернутые примерно на дюйм над лодыжкой. Кожаные куртки. Порой усы. Это почти униформа, по которой они узнают друг друга. В остальном они разные. Молодые и старые; толстые и худые, они, как мотыльки на огонь, слетаются сюда, в «Коулхерн», и в расположенный неподалеку ночной клуб «Бромптон».

«Коулхерн» — тот самый паб, где в 1993 году Колин Ирлэнд подобрал все пять своих жертв. Как раз во время расследования этого дела Ред и Джез впервые свели знакомство. Тогда все жертвы были связаны особым образом и лишь потом удушены. По предположениям полиции, преступник, вероятно, являлся своим человеком в «голубой» тусовке, чувствовал себя там как рыба в воде, а подвергал пыткам и убивал своих партнеров ради получения обостренного, извращенного сексуального удовлетворения.

Правда, Джез, которому в ту пору было двадцать семь лет и для которого это стало первым серьезным делом, с общим мнением не соглашался. По его убеждению, убийца не являлся ни гомосексуалистом, ни даже гее-ненавистником. Он просто хотел прославиться как серийный убийца и выбрал в качестве жертв «голубых» только потому, что они представляли собой достаточно легкую добычу. Соответственно, он просто прикидывался геем до тех пор, пока не связывал жертв, после чего уже мог делать с ними все, что хотел. В результате сыщики попусту тратили время, разыскивая гомосексуалиста, тогда как им следовало искать человека с криминальным прошлым, обладавшего достаточной физической силой, чтобы убивать людей таким образом, как он это делал.

Остальные участники расследования посмеивались над этими догадками, но, когда Ирлэнд был пойман, оказалось, что Джез был прав решительно во всем. После этого Ред взял Джеза под свое крыло, причем не только по причине сообразительности, но и потому, что молодой детектив не побоялся отстаивать свою точку зрения перед людьми гораздо старше и опытнее его.

И вот они снова у «Коулхерна», но на сей раз обстоятельства иные. Во время охоты на Ирлэнда они знали, что убийца — тогда неизвестный — был в пабе в те самые пять ночей, хотя непросто идентифицировать кого бы то ни было в заведении, где посетители в большинстве своем придерживаются и в одежде, и в прическах одного стиля.

Ред припарковывает «воксхолл» около паба.

— Почему Дункан меня не любит? — спрашивает Джез, вылезая из машины.

Ред пожимает плечами.

— Я к чему говорю — неужели ты не подумал об этом, когда собирал нас в одну команду, — не унимается Джез. — Или мы имеем дело с очередным методическим приемом Меткафа — выяснение истины через разногласия?

Ред слегка улыбается.

— Дерьмо пройдошистое, вот ты кто, — заключает Джез.

— Попробуй видеть во всем хорошую сторону. Например, я ведь не поставил тебя в пару с ним, а? Славный бы у тебя выдался вечерок.

— Зато Кейт, надо думать, благодарит тебя от всей души.

— Да уж Кейт-то с ним поладит, можешь не сомневаться. А тебя в пару с ней я ставить не собираюсь. Надо думать, ты найдешь другое время, чтобы пудрить ей мозги.

— Не при исполнении, босс, — говорит Джез, смягчившись от шутки. — При исполнении никогда.

— В общем, так ли, этак ли, мы будем работать вместе. Ты как, не против того, чтобы составить мне компанию в этом заведении?

Ред сгибает руку, предлагая Джезу взять его под локоть. Джез смеется.

— Кончай приставать, противный. Да еще у всех на виду.

День уже закончился, так что внутри «Коулхерна» немногим темнее, чем снаружи, на улице, однако Реду и Джезу требуется пара секунд, чтобы приспособиться и разобраться, что к чему.

Они еще стоят на пороге, а к ним уже обращаются любопытные, оценивающие взгляды. Ред и Джез оба понимают, что с виду не похожи на завсегдатаев. А это значит, что они либо туристы, либо забрели сюда по ошибке, либо копы. Скорее последнее — туристы не расхаживают по городу в деловых костюмах.

Ни Ред, ни Джез не бывали здесь со времени расследования дела Ирлэнда, уже больше пяти лет, но в считанные секунды ощущают ту же самую атмосферу, что неизменно сопутствовала им в ходе того расследования. Враждебность к ним как к полицейским и бесстыдный интерес, с которым их разглядывают.

— Иисус, — говорит Джез. — Теперь я понимаю, каково быть женщиной.

— Стоит ли повторяться, парень, — то же самое, слово в слово, ты говорил и когда мы были здесь в прошлый раз. Впрочем, тебе, парень, и вправду есть о чем беспокоиться, этакому-то красавчику. Мне-то что, я старый и обрюзгший. Хорошо еще, что тебя не угораздило припереться в своей обычной лайкре в облипочку. Ни за что бы не выбрался отсюда с нетронутой задницей.

— В таком случае, «папаша», могу я купить тебе выпивку?

— Сомневаюсь в этом. Ты, пожалуй, выглядишь слишком молодым, чтобы тебя обслужили.

Джез издает смешок и показывает Реду средний палец.

Они подходят к стойке, сопровождаемые пристальными взглядами. Впрочем, и они сами методично осматривают помещение, внимательно, но не выказывая чрезмерного интереса или беспокойства. Их взгляды словно говорят — вообще-то нам лишние приключения не нужны, но ежели кому охота нарваться, мы готовы.

Атмосфера полна хорошо памятной им враждебности, хотя все же не такой явной, как пять лет назад, когда руководство включило в состав группы нескольких отъявленных гомофобов, а потом удивлялось, почему на них обрушилась такая критика.

У стойки бара обнаруживается пространство, достаточное для одного из них, но не для обоих. Джез подходит первым и легонько раздвигает локтями стоящих по обе стороны на несколько футов, чтобы Ред мог уместиться рядом с ним.

На бармене джинсовая рубашка, на плечах погончики с огуречным узором.

— Чем могу служить, джентльмены? — спрашивает он, слегка шепелявя.

— Я бы хотел поговорить с хозяином, — говорит Ред.

— А я пока ни в чем не провинился.

Джез улыбается. Ред нет.

Парень в джинсовой рубашке подходит к другому бармену, болтающему с парой выпивох, и хлопает его по плечу.

— Джефф, эти джентльмены хотят с тобой поговорить.

Здоровенный Джефф нехотя отлипает от стойки и поворачивается к ним.

— Чем могу служить?

— Я старший полицейский офицер Меткаф, а это инспектор Клифтон. Мы бы хотели задать вам несколько вопросов.

— Насчет чего?

Он явно насторожился. Джез первым улавливает настроение.

— Не беспокойтесь, — говорит он. — Мы не из полиции нравов и не собираемся никого арестовывать. Нам только и нужно, чтобы вы взглянули на эти снимки и сказали, не узнаете ли кого-нибудь.

— Если вы не из полиции нравов, то откуда тогда?

Ред подается вперед, и в его голосе появляются стальные нотки.

— Сэр, вы слышали, что сказал мой коллега. А теперь будьте добры, посмотрите фотографии.

Джефф переводит взгляд с Реда на Джеза и кивает.

Ред передает фотографии. Всего их шесть. Ред добавил три контрольные, фотографии людей, уже умерших, которых никто в «Коулхерне» знать не мог.

Огромными ручищами Джефф берет фотографии и подносит под свет над денежным ящиком кассы. Он быстро перебирает их и отдает обратно Реду.

— Я узнал его. — Он указывает на фотографию, которую положил сверху. — Пару раз этот малый к нам заглядывал.

Ред смотрит на фотографию, и у него от волнения перехватывает дыхание.

На снимке Джеймс Каннингэм, епископ Уондсвортский.

31

Они находятся на кухне квартиры над пабом. Ред с Джезом пьют минеральную воду, в то время как Джефф размахивает бутылкой пива, сопровождая свой рассказ выразительными жестами.

— Последний раз, когда я видел его здесь… Вроде месяцев шесть тому назад. Зимой, определенно, потому что на нем было такое длинное теплое пальто.

— Сколько раз он бывал здесь до того? — спрашивает Ред.

— Пару раз я его точно видел. Но он мог заходить и не в мою смену или в ту пору, когда меня здесь еще не было. Я-то устроился сюда около трех лет назад.

— Значит, вы видели его максимум три раза за эти три года?

— Да.

— Но ведь сюда за это время наверняка заходили тысячи людей. Почему вы так отчетливо запомнили именно его?

Они не назвали Джеффу имя Каннингэма, не говоря уже о том, почему им интересуются, а Джефф не стал спрашивать. Он имел достаточный опыт общения с полицией, чтобы понимать — лишние вопросы только злят копов. Ответов все равно не получишь, а о чем нужно, они сами скажут.

— Потому что он немолод. Старше, чем большинство из моих клиентов, это точно. И потому что… всегда приходил один и один же уходил.

— А это необычно?

— Необычно. Как правило, люди приходят сюда с дружками, но некоторые являются в одиночку, как раз для того, чтобы кого-нибудь подцепить.

— Но ведь есть и такие, кому не удается подыскать себе спутника. Не каждому ведь везет.

— Да, конечно. Но как раз этот малый, похоже, никого и не искал. Не старался никого подцепить. Он просто заходил, брал пару стаканчиков выпивки, разговаривал с кем-нибудь, кто оказывался по соседству, а потом уходил.

— К тому же, — замечает Джез, — он не воплощал собой юную мечту любви.

Джефф пожимает плечами.

— Это как раз не важно. Здесь бывают ребята с самыми разными вкусами.

— А сегодня тут есть кто-нибудь из тех, кто, на вашей памяти, разговаривал с этим человеком?

— Господи, ну и вопросики у вас! Дайте подумать. — Джефф морщит лоб. — Вообще-то я их припоминаю. Мог бы узнать одного, может, двоих, которые разговаривали с ним, но сегодня их здесь нет.

Ред вручает ему карточку.

— Можно вас попросить, когда они зайдут, позвонить нам?

— Конечно.

Джефф спускается по лестнице с Редом и Джезом и провожает их через боковую дверь. Почти до самой машины они идут молча.

— Ну и какие соображения? — спрашивает наконец Ред.

— Всю эту троицу роднит то, что они, кажется, не определились насчет своей сексуальной ориентации. То ли гомосексуалисты, то ли нет. Возможно, Серебряный Язык высматривал как раз такую добычу. Может быть, хотел, чтобы они считали его геем, может, просто хотел их напугать. Увы, по части соображений у меня не густо.

— У меня тоже, — говорит Ред. — В сексуальном смысле он их не трогал. Не трахал, ничего такого не делал. Они раздеты, но не донага. Похоже… похоже, что у него, как и у них, тоже нет уверенности.

Ред лезет в карман за ключами от машины.

— О черт! — говорит Джез.

Ред смотрит на него через крышу «воксхолла».

— Что?

— Я тут подумал. Помнишь Эммануэля Спитери?

— Последнюю жертву Ирлэнда?

— Ага.

— И что с ним?

— Он был ресторатором.

Ред моментально схватывает.

— Как Филипп Род.

— Именно.

Ред находит ключи, вставляет их в замок. С громким щелчком открывает дверцу.

— Это может быть совпадением, — говорит он, скользнув на место водителя.

— А может быть, он продолжил дело с того места, на котором остановился Ирлэнд. Спитери последний, Род первый. Бесшовное соединение.

Ред заводит двигатель, проверяет зеркало заднего вида и выруливает на дорогу.

— Господи боже мой! Ирлэнд-два. Вторая серия. Только этого нам не хватало.

32

— До чего гнусное место, — говорит Дункан.

— Мы там еще не побывали, — замечает Кейт.

— А нужно? Ты только посмотри, что за дыра! Грязный притон гомиков-сифилитиков, да еще в Сохо, в самом темном переулке.

Прокашлявшись, Дункан с отвращением плюет на землю. Кейт нарочито оттесняет его и проходит к двери в «Субстейшн».

— Ну, давай, Дункан, — говорит она. — Смелее, не робей.

У двери двое: женщина с пурпурными волосами и кольцом в носу и вышибала с длинными, до плеч, волосами. Кейт тянется за удостоверением, но тут женщина с пурпурными волосами неожиданно говорит:

— Прошу прощения, сэр, но вам сюда нельзя.

Кейт на мгновение теряется, пока не соображает, что женщина обращается не к ней, а к стоящему за ее спиной Дункану.

— Почему, черт возьми? — сердито спрашивает Дункан.

— Потому что вы одеты не по правилам.

— На мне нормальный костюм. Как я могу…

— Никаких галстуков, сэр, — говорит вышибала.

— Ну а если я сниму галстук, тогда можно?

— Да, сэр.

Дункан стучит пальцем по голове.

— Бред какой-то.

Вышибала делает шаг к нему. Кейт встает между ними и сует под нос вышибале удостоверение.

— Детектив-инспектор Кейт Бошам, а это старший инспектор Дункан Уоррен.

Вышибала сникает.

Говорить, как они с Дунканом и условились, начинает Кейт. Обоим кажется, что так будет лучше.

— Вы двое давно здесь работаете?

— Два месяца, — отвечает женщина.

— Год, — говорит вышибала.

Кейт поворачивается к вышибале и читает имя на бейдже: Эдвин Грин.

— И вы работаете здесь каждую ночь, мистер Грин?

— Да, почти каждую.

— В таком случае посмотрите, пожалуйста, на эти фотографии и скажите, не узнаете ли вы кого-нибудь из этих людей на снимках.

Он берет фотографии. Три жертвы и три контрольные.

— Дело-то в чем? Что натворили эти ребята?

— Вы только посмотрите на них, пожалуйста.

Грин быстро просматривает их, слишком быстро, и качает головой.

— Нет. Никогда никого из них не видел.

— Посмотрите на них снова, пожалуйста, и на сей раз, черт побери, повнимательнее. Ясно?

Удивленный и пристыженный вышибала делает, что велит ему Кейт. А когда снова качает головой, она понимает, что он и вправду никого не узнает.

Когда Грин отдает фотографии Кейт, та передает их женщине.

— Вы тоже посмотрите, мадам.

Та же процедура. Тот же результат.

— Вы не против, если мы осмотрим помещение? — спрашивает Кейт.

Грин указывает на лестницу.

— Прошу.

Кейт и Дункан начинают спускаться по обшарпанным ступенькам. Музыка, до сих пор воспринимавшаяся скорее как вибрация под ногами, звучит громче когда они заворачивают за угол. На стене, у них над головами, находится телевизионный экран, и Кейт, проходя мимо, машинально бросает на него взгляд, ожидая, что там прокручивают видеоклипы или, как бывает в некоторых заведениях, посетители могут увидеть собственные изображения, переданные с камер видеонаблюдения.

Но это ни то и ни другое. То, что она видит, — это жесткое гомосексуальное порно.

Двое обнаженных мужчин, один позади другого. У того, что впереди, глаза плотно закрыты, руки он тянет назад, хватая партнера за ягодицы. Стоящий позади держит в руках член того, что впереди, тогда как его пенис введен партнеру в задний проход. Оба движутся в такт, в судорожном, возбужденном ритме.

— Ну, не знаю, — ворчит Дункан, проследив за ее взглядом. — С этими людьми определенно не все в порядке.

Кейт не говорит ничего.

В самом клубе жарко, темно, он наполнен грохотом барабанов и завываниями синтезатора. Пульсирующий свет выхватывает из мрака лица танцующих. Остановившись спиной к бару, Кейт и Дункан озираются по сторонам. В затененных углах обжимаются смутно различимые силуэты. Парочка в белых нательных фуфайках и военного образца штанах, на краю танцпола, выглядит словно позитив и негатив. Один из партнеров черный, с волосами, отбеленными перекисью, другой белый, с угольно-черной шевелюрой. Эбонит и слоновая кость, связанные ритмом аккордов.

Кейт обводит помещение взглядом и с удивлением отмечает, что никто ни с кем не разговаривает.

Это действует угнетающе. Все выставляют себя напоказ, как лоты на аукционе, желая быть выбранными и отправиться с кем-нибудь на ночь — и ради чего? Ради недолгого физического удовлетворения, за которым следуют муки телефона, который не звонит, и страх перед венерологической клиникой. Распущенность и похоть превращают Лондон в Содом и Гоморру.

Потом Кейт задумывается, а как отнеслась бы она к тому же самому, имей эти люди обычную ориентацию. Ее отталкивает то, что они «голубые», или то, что больно уж все это похоже на ярмарку племенного скота? Она выбирает несколько человек, мысленно приставляет к ним женские лица, а потом меняет некоторых из них обратно на мужчин и смотрит снова. Нет, будь они хоть геи, хоть натуралы, разницы никакой. Все равно впечатление гнетущее.

Она наклоняется к Дункану и громко, чтобы перебить музыку, говорит ему на ухо:

— Ты не понимаешь, правда?

— Чего?

— Всего этого.

— Нет. Ни в малейшей степени.

— Я тоже.

— А мне казалось, они тебе нравятся, — откликается он с удивленным видом.

— Кто?

— Педики.

— Против педиков как таковых я ничего не имею. Они меня не привлекают, но почему люди вроде тебя их ненавидят, мне уразуметь трудно. Когда я сказала, что не понимаю, я имела в виду, что не понимаю, как люди могут деградировать до того, чтобы выставлять себя напоказ таким постыдным образом. И тут уж не важно, традиционной они ориентации, лесбиянки или вообще чудища с Марса. Все равно это будет чистой воды скотство.

Дункан поворачивает голову к ее уху.

— Пошли отсюда.

— Почему? Мы еще никого не расспросили.

— Потому что я сказал. С меня хватит.

Он направляется к выходу.

При всех ее либеральных взглядах Кейт вовсе не улыбается остаться здесь одной, и Дункан знает это не хуже ее. Деваться ей некуда.

На лестнице толпа народа, и Кейт приходится прилагать усилия, чтобы протолкнуться наружу. К тому времени, когда она выбирается через главную дверь, Дункан уже шагает по улице. Она бежит ему вдогонку.

— Что с тобой, Дункан? Какая муха тебя укусила?

Он разворачивается к ней, и она впервые осознает, насколько он зол. Не просто на сегодняшний вечер, но на все вообще.

— Послушай, Кейт. Это дело было сплошным дерьмом с самого начала, как только мы в него вляпались. Перво-наперво, я потерял выходные с сыном, а мои отношения с Хелен, и без того прохладные, теперь отброшены на сто лет назад. С первых же дней мы гоняемся за тенями, и ничего не меняется. Все эти Редовы мудреные теории плевка не стоят, что, кстати, он и сам знает. Просто хватается за соломинки. А на самом деле у нас нет решительно никаких свидетельств ни того, что сам Серебряный Язык педик, ни того, что он педиков мочит. Во всей этой болтовне насчет подростковых экспериментов и бисексуальности нет никакого смысла. Никакого. Будь у нас мало-мальски приличная зацепка, мы давно отказались бы от всего этого вздора. Но поскольку у нас ничего нет, мы таскаемся по дерьмовым притонам вроде этого… — Он указывает на клуб. — Совершенно без всякой надобности.

— Но если это не имеет отношения к делу, Дункан, то что, черт возьми, имеет?

— Не знаю. Но это придет к нам со временем.

— Со временем? Ты хочешь сказать, что мы должны ждать, пока Серебряный Язык ухлопает еще несколько человек, чтобы дать нам подобраться к нему поближе? Так, что ли?

— Нет. Не так. Это не то, что мы должны делать. А делать мы должны вот что: отказаться от всех наших предварительных концепций и начать заново, с самого начала. Я, конечно, понимаю, что эта линия мышления не прибавит мне популярности, но правда вообще мало кому нравится. Если тебе, Реду и Джезу охота воображать, будто мы столкнулись с каким-то педерастом, убивающим кайфа ради, удачи вам. Кем бы ни был и что бы собой ни представлял Серебряный Язык, будь у него возможность сейчас тебя слышать, он обмочил бы штаны.

Кейт добирается до дома в начале третьего. Свет в квартире выключен, а зайдя в спальню, она слышит размеренное, спокойное дыхание спящего Дэвида. Кейт быстро, бесшумно раздевается и ложится в постель рядом с ним. Он не просыпается, и ее это радует.

33

Они только что переехали и поселились вместе, а она уже начинает думать, что это ошибка. Пожалуй, ей следовало не принимать его предложение снять квартиру на двоих, а поставить точку в их отношениях. Они были близки два года, и теперь Кейт кажется, что их отношения себя изжили. Но и не испытывая к нему никаких чувств, она приняла его предложение, поскольку так было проще. Пошла по пути наименьшего сопротивления. А ведь Джез не погрешил против истины, назвав сегодня вечером Дэвида мистером Занудой. Именно таким он и сделался. Может, он был таким всегда, а Кейт просто не видела этого. Но уж теперь-то видит, от этого никуда не денешься. И на Джеза она окрысилась не потому, что его шутка несправедлива, а из-за того, что он зацепил ее за живое. Насыпал соли на рану. Лишний раз заставил вспомнить о том, что она, Кейт Бошам, вся из себя крутая, дни напролет охотящаяся за ужасным Серебряным Языком, на самом деле настолько безвольна, что никак не может решиться покончить с тем, с чем, по ее же глубокому убеждению, давно пора покончить. При этом Дэвид, похоже, даже не догадывается, что у них проблема, не говоря уж о том, чтобы ее решать.

Да и то сказать, решать все равно придется ей. И придется непременно. Потому что ей нужен не Дэвид, а Джез.

Она хочет, лежа в постели, чувствовать рядом крепкое тело атлетически сложенного Джеза. Хочет покрывать поцелуями широкие плечи пловца, мускулистую грудь, опускаясь губами ниже и ниже, хочет пробежаться руками по рельефным мышцами его бедер и ног. Хочет просыпаться раньше его и смотреть на него, растрепанного и сонного. Хочет, чтобы он весело, добродушно подтрунивал над ней дома, как делает это на работе, когда шутливо заигрывает. Может быть, и шутливо, но порой ей кажется, что за этим стоит что-то большее. И ей хочется работать с ним вместе.

Кейт влюблена, и вовсе не в Дэвида.

Две ночи назад ей снился Джез, причем сон был настолько отчетливым и реальным, что, по ее убеждению, об этом сне должен знать и Дэвид. Тем паче что он тоже там присутствовал — смотрел телевизор, в то время как она и Джез занимались любовью в спальне. Проснувшись, она первым делом метнулась в гостиную, посмотреть, а не там ли, как это было во сне, Дэвид. Странно даже, как она удержалась от того, чтобы признаться ему во всем прямо за завтраком. Дело ли это, лгать в постели? Человеку, с которым живешь?

Но, с другой стороны, она понятия не имеет о том, как относится к ней Джез. Конечно, они добрые друзья и флиртуют напропалую, но ведь Джез не знает — не может знать! — каковы ее истинные чувства. Он с ней заигрывает, да, но что тут такого? Возможно, просто дурачится, ведь ему прекрасно известно, что она несвободна.

При этом Кейт понятия не имеет о его пристрастиях, о том, как он проводит свободное время — не считая, конечно, тренировок по триатлону. Она не знает, есть ли у него подружка. Не знает даже, традиционной ли он ориентации. Может быть, сегодня ночью он задержался в каком-нибудь из гей-клубов не только из служебного, но и из личного интереса. Может быть, он не пытается пойти в своих ухаживаниях дальше не потому, что она занята, а просто потому, что она женщина?

Но как бы то ни было, Кейт твердо знает одно: ей необходимо видеть Джеза как минимум пять дней в неделю. И это раздирает ее душу.

34

Ред поднимается, идет к письменному столу, берет оттуда визитку Логана и вручает матери. Она смотрит на нее несколько секунд и кладет на подлокотник кресла.

— Он заходил сегодня, когда вы были у Эрика.

— Быстро пожаловал.

Ред пожимает плечами и снова садится.

— Наверное.

— Что он сказал?

— Сказал, что мне причитается награда. Если я захочу ее получить.

«Он сказал, что восхищен моим мужеством, прямо слезу у меня вышиб», — думает Ред, но об этом предпочитает умолчать.

— А что ответил ты?

— Что подумаю. Это было несколько неожиданно.

— Значит, ты не ожидал этого?

— Чего?

— Награды.

— Нет, конечно нет. Я вообще забыл о том, что Логан предлагал награду.

— А когда вспомнил?

— Когда он заговорил о ней. До этого я плохо понимал, зачем он вообще явился.

— Значит, до того момента, когда он предложил ее тебе, ты о ней не помнил?

— Да.

— Правда, Ред, совсем не помнил?

Теперь Ред понимает, к чему она клонит.

— Ушам своим не верю.

— Я спросила лишь потому, что Эрик…

— Эрик? Ты серьезно хочешь сказать мне, что Эрик считает, будто я пошел в полицию в расчете на награду?

— Он… э-э… да, именно так он думает.

— Скажи ему, что я, на хрен, сверну ему шею, за то что он смог даже подумать о такой мерзости!

— Редферн!

— Богом клянусь, я вообще в первый раз вспомнил об этой награде, когда о ней заговорил Логан. Если Эрик серьезно считает, что все это время, выслушивая его признание, я потирал руки в предвкушении тридцати сребреников, тогда… Я не знаю что. Я не знаю, каким человеком он меня считает, если вообще мог такое подумать.

— Почему же ты сразу не отказался от предложения Логана? Наотрез?

— Потому что оно стало для меня полной неожиданностью. А я не хотел ничего принимать второпях, сгоряча.

— Ничего вроде твоего утреннего визита в полицию, ты хочешь сказать?

Она верит Эрику. Она вправду считает, что Ред сдал его, чтобы получить эти деньги.

Ред тяжело дышит через нос, с трудом сдерживаясь, чтобы не грохнуть что-нибудь об пол.

— Мама, давай уясним пару вещей. Что бы ты ни думала, я сдал Эрика не ради награды. Будь это так, я бы, наверное, сразу забрал деньги, не правда ли?

— А кто тебя знает, Ред, может, ты их и взял. Взял, а нам не сказал.

— Это обвинение?

— Это возможность. Вот и все.

— Сколько раз можно говорить одно и то же? Я не брал этих денег. Я даже не вспоминал о них, когда думал, идти ли мне в полицию. Я пошел туда вовсе не из-за награды и, кстати, считаю, что поступил правильно. А еще считаю, что поступил правильно, не дав, вот так, с ходу, без размышления, определенного ответа Логану. Не сказав ни «да», ни «нет». И если ты, мам, и ты, отец, не согласны со мной по всем этим пунктам, тут уж ничего не поделаешь. Нам просто придется смириться с тем, что у нас на сей счет разные точки зрения.

Мать поднимает брови.

— Следует ли предположить, Ред, что ты собираешься отказаться от этой награды?

— Вероятно.

— То есть не определенно?

— Не определенно. Возможно, мы могли бы извлечь из этих денег пользу. Пустить их на что-то хорошее.

— Например?

— Пока не знаю. Так далеко я не заглядывал. Но позволь, мама, и мне тебя кое о чем спросить. Почему ты так решительно настроена против того, чтобы я принял награду? По-прежнему подозреваешь меня в том, что я сдал брата ради денег, или считаешь, что мы — как семья Эрика — не должны получать выгоду за счет человека, пострадавшего по вине Эрика?

Она не отвечает. Да в этом и нет нужды. Ред и так знает, о чем она думает. Ей легче представить одного из сыновей готовым пойти на предательство из алчности, чем смириться с тем, что другой сын — убийца.

«Как бы ни сложилась теперь наша жизнь, — думает он, — ни для кого из нас она уже никогда не будет прежней».

— Ред, — спрашивает Маргарет, — а как бы ты распорядился этими деньгами? Мог бы потратить их на защиту Эрика?

— Нет, мама, конечно нет. Это неправильно. Ну как бы я мог взять деньги мистера Логана и использовать их против него? Это нелепо. Не может же отец жертвы помогать убийце, разве не так?

Молчание.

Странно, ведь Реду это кажется очевидным. Ему непонятно, почему родители не могут увидеть ситуацию с такой же точки зрения.

«О ее семье ты подумал, а о своей? Кто тебе дороже?» — спрашивает себя Ред. Или вспоминает вопрос, заданный ему родителями.

Теперь ход их мысли становится ему ясен — они считают, что для него это шанс искупить вину. Взять деньги Логана и нанять для Эрика самого лучшего адвоката. Раз уж брат по его вине оказался в тюрьме, так пусть он его оттуда и вызволяет. Может быть, хоть в какой-то мере искупит предательство.

Но если он не хочет так поступать, вновь встает вопрос, кто же ему дороже. С кем он?

Ред встает, резко оттолкнув стул.

— Да ну вас… — говорит он и направляется к двери.

— Ты куда собрался? — нервно спрашивает мать.

— Пойду пройдусь. Может быть, за это время у вас мозги встанут на место.

Он хлопает дверью с такой силой, что из дверной рамы вылетают маленькие кусочки штукатурки. Студент, живущий внизу, высовывается, чтобы попенять на шум, но, разглядев выражение лица спускающегося по лестнице Реда, быстро скрывается в своей комнате. На улице холодно, а Ред не надел пальто. Он покидает Грейт-корт через боковые ворота, выходит на Тринити-лейн и сворачивает направо. Если он будет идти быстрым шагом, то не замерзнет. Да и не больно-то он думает о холоде — его не перестают ранить незаслуженные подозрения родителей. В ушах вновь и вновь звучат обидные вопросы. Почему они ему не верят? Почему считают его способным взять деньги и даже не сказать им?

Ему горько, но он не теряет надежды, что все как-нибудь образуется, и пытается найти для родителей оправдание. Что с них взять, ведь они в шоке. Они не знают, как справиться с тем, что на них обрушилось. Услышали бы себя со стороны, так, наверное, сами бы устыдились. Особенно мама — это ведь она все время цеплялась к нему с вопросами о награде, а отцу и слова вставить не давала.

Впрочем, нет, тут он не прав. Да, она наседала на него сильнее, но и у отца имелась возможность высказать свое мнение. Например, когда после слов Реда о том, что он не считает возможным использовать деньги Логана для защиты Эрика, последовало затяжное молчание.

Отец так и не нарушил его. И вообще, как только речь зашла о деньгах, он словно язык проглотил.

И тут до Реда доходит, в чем дело. И он понимает, какую пользу можно извлечь из этого кошмарного стечения обстоятельств.

35

Вторник, 28 июля 1998 года

— Я все равно считаю, что это ничего не меняет, — настаивает Дункан.

Джез широко разводит руками.

— Дункан, мы располагаем свидетельствами того, что все три жертвы имели гомосексуальные наклонности. Так же как и того, что они, скорее всего, не являлись отъявленными гомосексуалистами и не были полностью уверены в своей сексуальной ориентации, как, скорее всего, и Серебряный Язык. Все трое, в той или иной степени, вели двойную жизнь, что-то утаивая от мира. У Филиппа Рода была невеста, но он трахал своего приятеля на стороне. Джеймс Каннингэм — епископ — в одиночку посещал гей-бары; Джеймс Бакстон боялся, что его выгонят из армии, если узнают, чем он баловался в прошлом. Чего еще тебе нужно?

— Я уже сказал Кейт прошлым вечером и только что повторил при всех: думаю, что мы лаем не на то дерево.

— Почему?

— Я не знаю. Просто мне так кажется.

— Этого недостаточно.

Дункан наклоняется вперед и тычет указательным пальцем в воздух, в сторону Джеза и Кейт.

— Послушай, Джез, я прослужил в полиции дольше, чем вы двое, вместе взятые…

— Я не думаю, что это имеет отношение к делу.

— …И не хуже вас знаю, что уйма преступлений раскрывается по наитию. Благодаря озарению, догадке, предчувствию. Тому, чего логикой не объяснишь. Здесь, в этом деле, многое не складывается. Связь между преступлениями, конечно, есть, и я пока не могу сказать, в чем она, но нутром чую — сейчас мы роем не там, где можно хоть что-то откопать.

Ред, до этого молчавший, поднимает руку.

— Хорошо. По кругу, быстро. Дункан, если бы это зависело только от тебя, что бы ты стал делать, начиная с этого момента?

— Вернулся бы к началу. Просмотрел все, что у нас нарыто, и проверил, не упустили ли мы что-нибудь. А на то, что есть, постарался взглянуть с тех точек зрения, которые мы до сей поры в расчет не принимали. Сколь бы глупыми они ни казались.

— Джез?

— Я бы объявил через СМИ, что в городе орудует серийный убийца, с высокой степенью вероятности выбирающий свои жертвы среди лиц, не определившихся окончательно насчет своей сексуальной ориентации. Предупредил бы гей-сообщество о том, что опасность нешуточная и им следует беречь свои задницы… и вообще держать ухо востро.

Дункан в ярости вскакивает на ноги.

— Джез, ты вообще представляешь себе, какую…

— Сядь, Дункан, — рычит Ред.

— …Какую панику это бы вызвало?

— Дункан!!!

Дункан сердито смотрит на Джеза секунду или две, но тот не отводит глаз. Наконец он тяжело вздыхает, берет стул и стряхивает с него пыль, перед тем как сесть снова.

Ред обращается к Кейт:

— Ты что скажешь?

— Я бы продолжила работать в том направлении, в каком мы движемся. Может быть, поделилась бы нашими подозрениями с парой ответственных гей-сообществ или журналов, но, разумеется, не посвящая их во все подробности. Но публичного заявления, во всяком случае на данном этапе, делать бы не стала.

Джез поворачивается к ней, чтобы возразить.

— Да ладно тебе, Кейт. Если уж мы выпускаем кота из мешка, это должно совершаться на наших условиях. Нужно отдавать себе отчет в том, что, как только эта история в урезанном, по твоему предложению, виде выйдет за пределы нашей конторы, слухи начнут распространяться, как лесной пожар. Причем не только распространяться, но и обрастать самыми невероятными выдумками. Официальное заявление дает нам, по крайней мере, надежду на некоторый контроль над тем, что говорится и делается.

Ред кивает.

— Джез прав, Кейт. Нам совсем не нужно, чтобы кто-либо получал сведения по этому делу из любого другого источника, кроме нас. Мы просто не можем посвятить в своей секрет нескольких человек и надеяться, что они будут молчать. Черта с два, — не будут. Поэтому выбор перед нами стоит простой: или мы выступаем с официальным заявлением, чтобы сразу отсечь всякие досужие выдумки, или обходимся без всяких намеков, а просто отмалчиваемся, продолжая копать и вширь, и вглубь.

Джез настроен решительно.

— Сделаем заявление. Предупредим людей. Заставим его выступить в открытую.

— Получится наоборот, — возражает Дункан. — Он заляжет на дно, и мы окончательно его потеряем.

— Нет, не потеряем. Он будет убивать снова — во всяком случае, будет пытаться убивать. А если мы предупредим людей из группы риска о том, что им грозит, они насторожатся, и, возможно, таким образом нам удастся предотвратить очередное преступление. Люди станут присматриваться к тем, кто ведет себя подозрительно, навязывается в приятели и так далее. Это даст нам шанс его задержать. До сих пор этот тип убивал всех, кто его видел. Рассказать о нем могли бы лишь те, кто изображен на этих фотографиях, а они в шести футах под землей и уже никого не опознают. Нам нужно, чтобы кто-то увидел его и остался в живых. Чтобы мог рассказать нам, как выглядит и что собой представляет убийца. А лучший способ добиться этого — предупредить людей заранее. Мы попадем в цель.

— А если мы ошибаемся? — спрашивает Дункан.

— Что ты имеешь в виду?

— Джез, вне зависимости от того, насколько ты сам веришь в эту свою теорию, ты не можешь не видеть, что дырок в ней больше, чем в швейцарском сыре. Лично я считаю, что ты не прав, хотя допускаю, что могу ошибаться и со временем твоя правота будет доказана. И только тогда мы сможем выступить с публичным заявлением, никак не раньше. Сообщить о том, что мы знаем, а не о том, что нам, может быть, мерещится. А пока у нас остается слишком много сомнений. Что произойдет, если ты сделаешь это объявление и окажется, что ты не прав? Что, если теория о серийном убийце геев — это всего лишь мираж? Мы не только лишимся всякого доверия, но и дезориентируем общественность, чем крайне порадуем убийцу. Он просто не поверит такой удаче. На мой взгляд, это слишком рискованно.

Спор похож на судебный процесс с состязательностью сторон. Обвинение и защита выдвигают свои доводы, а ему, Реду, уготована роль судьи.

Он смотрит на свои руки и обдумывает возможности.

Если они сделают заявление, — разумеется, умолчав о языках, ложках, трусах и о прозвище Серебряный Язык, которое дали убийце, — на них обрушится шквал телефонных звонков. Одни психопаты станут сознаваться в убийствах, другие неврастеники доносить на всех, кто, невесть по каким причинам, покажется им подозрительным. И попробуй разберись, какое из этих сообщений заслуживает внимания.

Ну хорошо, а если они промолчат, а убийца снова нанесет удар?

Ред представляет себе молодого человека. Он дома, один, может быть, чем-то похож на Джеймса Бакстона. Звонок в дверь. Парень идет, открывает… и на следующий день его находят повешенным, забитым до смерти, обезглавленным или убитым еще каким-нибудь способом. А ведь будучи предупрежден о существовании убийцы, этот молодой человек хорошо бы подумал, прежде чем открывать дверь. А возможно, набрал бы номер службы спасения и таким образом помог бы поймать убийцу. Вправе ли он, Ред, рисковать чьей-то жизнью, если очередное убийство можно предотвратить?

Сплошная неопределенность. Слишком уж все зыбко.

Прошлым вечером, в «Коулхерне», Ред был уверен, что у них есть зацепка, но Дункан заставил его в этом усомниться. Конечно, Дункан не подарок, к тому же брюзга, но он варится в этом котле дольше, чем все они, и, по крайней мере наполовину, именно это побудило Реда взять его в команду. Кроме того, Ред привык иметь дело с акулами, Дункану же довелось изрядно повозиться в том самом планктоне, из которого в основном и состоит дно общества. И уж если он что-то говорит, то не с бухты-барахты, а на основании своего опыта.

Ред на перепутье — он не знает, что предпочесть. Молчать и ждать, когда какая-то версия станет бесспорной? Или выбрать одно направление и разрабатывать его, зная при этом, что каждый шаг, возможно, будет уводить все дальше от цели?

Больше дыр, чем в швейцарском сыре.

Ред поднимает голову. Три пары глаз с выжидающим выражением поворачиваются к нему.

У него есть ответ.

— От публичных заявлений мы воздержимся, — говорит он. — Пока.

36

Когда полчаса спустя Ред возвращается в свою комнату, Роберт Меткаф еще там, но Маргарет нет.

— Где мама? — спрашивает Ред, дыша на покрасневшие от холода руки.

— Ушла в гостиницу. Говорит, ей нужно прилечь.

— Я думаю, всем нам не помешает.

— Пожалуй. — Он делает паузу. — Ред… Ты уж извини нас за резкость. Конечно, нам не следовало так на тебя набрасываться. Просто мы хотели…

— Сорвать на ком-нибудь злость?

На лице отца появляется слабая улыбка.

— Да, что-то в этом роде.

Ред пожимает плечами, но не говорит ничего, что могло бы быть истолковано как прощение.

— Хочешь чашку кофе, папа?

— Нет, спасибо. Вообще-то я собирался уходить. Просто хотел дождаться тебя перед уходом.

— Задержись чуточку, а? Мне нужно с тобой поговорить.

— Правда? О чем?

— Давай я сперва займусь кофе. Ты уверен, что не хочешь?

— Ну, если ты настаиваешь, пожалуй, выпью.

Ред возится на крохотной кухоньке и возвращается с двумя чашками кофе. Одну он вручает отцу, из другой отпивает маленький глоток.

— Расскажи мне о своем бизнесе, отец.

У отца удивленный вид.

— Зачем?

— Ты просто расскажи. А я потом объясню, зачем мне это понадобилось.

— Ладно. Что именно ты хочешь узнать?

— Все. Почему у тебя неприятности, насколько они серьезны. Я, конечно, представляю себе, чем ты занимаешься, но только в самом общем смысле.

— Ред, по правде говоря, я не думаю, что…

— Папа, после того как вы с мамой вывалили на меня столько постыдных обвинений, ты не в том положении, чтобы торговаться.

Роберт поднимает руки в знак капитуляции.

— Ладно, ладно. Долгое время я получал галстуки непосредственно с фабрики в Хамберсайде. Покупал у производителя и продавал розничным торговцам, имея свой посреднический процент. Дешевые галстуки, ничего особенного, таких полно в любом универмаге. Пока все понятно?

— Да.

— Хорошо. Так вот, примерно года три-четыре тому назад у нас начались настоящие проблемы с профсоюзами. Работа в строгом соответствии с правилами, забастовки, пикеты, все такое. Чего только не было. Особенно плохо было в ту ужасную зиму семьдесят восьмого — семьдесят девятого годов. Помнишь ту самую зиму, которая эффективно добила Каллагана и лейбористское правительство? А еще она эффективно добила меня. Я думал, что при Тэтчер дела пойдут лучше, и так оно в какой-то степени и было — но это улучшение не могло скомпенсировать понесенного ранее ущерба. Даже после того, как пришли тори, продолжался спад производства, поставки часто срывались, а все эти проблемы с рабочими лишали меня необходимых оборотных средств. В конце концов в прошлом году я отказался от сотрудничества с Хамберсайдом и решил пойти по совершенно другому пути. Создал совместное предприятие с одним производителем из Италии, из окрестностей Милана. Речь шла о гораздо меньших партиях товара, но товара совсем другого качества — шелковых галстуков ручной работы, а не того ширпотреба из полиэстера, с которым я имел дело раньше. Конечно, розничная наценка на ремесленные изделия выше, чем на фабричные, и, потеряв в объеме продаж, я выигрывал на разнице между себестоимостью и продажной ценой. Таков, во всяком случае, был мой замысел.

— А что пошло не так?

— Не было того спроса на дорогие галстуки, на который я рассчитывал. Рынок оказался заполнен, и мне никак не удавалось продвинуть свой товар. Может, я не туда смотрел или просто взялся не за свое дело.

— Но в любом случае ты задолжал банку?

— Да.

— Сколько ты им должен?

— Очень много. Правда, большую часть долга мне удалось погасить, продав вторую машину, перезаложив дом и сбросив часть акций, но я все равно еще должен изрядную сумму.

— Сколько, отец?

Роберт не хочет отвечать. Ред молчит, надеясь, что это вынудит отца заговорить.

Отец уступает.

— Двадцать две тысячи.

— И сколько времени дал тебе банк, чтобы найти их?

— Несколько дней. Начало следующей недели. Не больше. — Роберт качает головой. — Я думаю, им осточертело давать отсрочки.

— И есть у тебя соображения насчет того, где раздобыть эти деньги? Я слышал, ты сегодня утром говорил по телефону насчет нескольких предложений, которые обдумываешь.

— А, это. — Роберт тяжело сглатывает. — Пустая болтовня. Боюсь, с идеями у меня глухо.

— Значит, ты не знаешь, где взять деньги.

— Нет. Наверное, нет.

— Наверное или нет?

— Господи, Ред. Нет. Категорически нет.

— И что будет?

— Надо полагать, меня объявят банкротом.

— Значит, тридцать штук Ричарда Логана пришлись бы весьма кстати?

Ред роняет это как бы невзначай, не меняя тона или тембра голоса, и Роберту требуется секунда или две, чтобы отреагировать.

— Редферн! Я никак не могу взять эти деньги. Это было бы неприлично!

— Почему?

— Это грязные деньги, Ред. Ты должен понимать.

— О да, я это понимаю. Но я сомневаюсь, что это поймут твои банкиры.

— Нет. Никоим образом. Лучше стать банкротом, чем спасти бизнес такой ценой. Я не пойду на это.

— Да будет тебе, папа. Ты еще скажи, что даже не думал об этом.

— Конечно нет.

— То есть ты утверждаешь, что за все время нашего сегодняшнего разговора ты ни о чем подобном не думал?

— Нет. Ни о чем таком. С чего вообще тебе это пришло в голову?

— Да с того, что до поры до времени вы с мамой нападали на меня одинаково рьяно, но как только речь зашла о награде, ты вдруг затих, как мышка. И я знаю, о чем ты подумал. Это было написано у тебя на лице.

— Почему же ты сразу ничего не сказал?

— Я так разозлился на маму, что и сам не сразу сообразил. До меня дошло, только когда я уже находился на полпути к Кембриджу. Но и додумавшись сразу, я не смог бы предложить это при маме — ты же сам видел, как она реагировала на саму мысль о возможности принять награду. Она бы так разошлась, что хоть удавись.

Роберт слабо улыбается.

— Я бы не стал высказываться таким образом, но, да, скорее всего, мы имели бы что-то в этом роде.

— Вот почему я хотел поговорить с тобой один на один.

— В этом есть смысл, Ред, но все равно это… неправильно.

— Почему? Раз уж так случилось, почему бы нам не извлечь из этого хоть какую-то пользу? Почему ты или мама — или я, к примеру, — должны страдать из-за того, что совершил Эрик? Это не наша вина. Ты должен взять эти деньги и отогнать волков подальше от двери.

— А что подумает Логан?

— Логан? Этот человек мультимиллионер. Он, вероятно, придет в восхищение от проявленных тобой прагматизма и инициативы. Господи, отец, возможно, он предложит тебе работу.

— Не шути, Ред.

— Прости. Но какое тебе дело до того, что подумает Логан? Когда Логан объявил о награде, он понимал, что ее, вероятно, придется выплатить. Ему без разницы, кому достанутся эти деньги, коль скоро речь идет о справедливости в отношении Шарлотты. Хоть семье Эрика, хоть аятолле Хомейни, какое это имеет значение?

— Наш сын убил его дочь. Вот что имеет значение.

— Нет, не имеет. Точнее, имело бы в единственном случае — вздумай мы использовать их для защиты Эрика. Но мы не собираемся этого делать. Ты ведь правда не ожидаешь, что Логан будет финансировать защиту человека, который убил его дочь?

— Но ты при этом ожидаешь, что он спасет бизнес отца того человека, который убил его дочь?

— Да, конечно. Почему бы и нет?

Роберт вздыхает.

— Просто мне это не нравится.

— Я знаю. Мне тоже очень не нравится. Но в подобной ситуации это лучшее решение.

— А что скажет твоя мать?

— А что она скажет, если ты обанкротишься? Что скажут твои банкиры, если узнают, что ты в состоянии получить необходимые деньги, но предпочитаешь этого не делать?

— Мы не заслуживаем этих денег, Ред.

— А Шарлотта не заслуживала такой смерти. Это уже разрушило жизни слишком многих людей. Так пусть хоть что-то, связанное с этой историей, кому-то пойдет на пользу.

Ред снова выступает в роли старшего по отношению к собственному отцу.

— Возьми эти деньги, папа. Из того, что тебе не хочется этого делать, вовсе не следует, что это неправильно.

Роберт ерошит волосы пальцами, а потом приглаживает их тыльными сторонами ладоней.

— Ладно. Позвони Логану и скажи ему, что мы возьмем награду.

37

Пятница, 7 августа 1998 года

Кейт ловко прокладывает себе путь сквозь толпу завсегдатаев у бара, хлопается на стул напротив Реда и ставит напитки на стол. Пинту светлого пива для него, водку с тоником для себя. Уборщица берет с их стола пепельницу и высыпает ее содержимое в пластиковый короб.

Поскольку большинство выпивающих стоят на тротуаре снаружи, паб оказывается почти в полном распоряжении Реда и Кейт. Они сидят в уголке, самом дальнем от двери, так что могут видеть каждого, кто заходит в заведение. Под ногами заляпанный пятнами темно-красный ковер, над столиками витает застоявшийся сигаретный дым.

Ред потирает глаза руками.

— Представляю, как ты себя чувствуешь, — говорит Кейт.

Он смотрит на нее.

— Дерьмовая неделя, а?

— Что толку об этом твердить?

Он делает большой глоток из пинтовой кружки, уже третьей за этот вечер, и чувствует, как алкоголь притупляет ощущение усталости. Больше всего ему хочется напиться так, чтобы можно было забыться. Выхлебать четыре или пять пинт, а потом переключиться на что-нибудь покрепче, так чтобы ко времени закрытия его мозг плавал в черепе, а во рту сохло быстрее, чем в пустыне. Он готов пить с Кейт, если она хочет, или, если придется, в одиночестве. Сидеть у бара, уставившись в пространство, и топить в спиртном боль неудачи. Плевать на завтрашнее похмелье. Ему необходимо напиться.

Прошло три месяца, а они, по части поисков Серебряного Языка, так и топчутся на месте. Ред работает по шестнадцать часов в сутки, с восьми утра и за полночь, шесть или семь дней в неделю, в надежде, что это каким-то образом поспособствует так нужному для него прорыву. Хотя в глубине души сам понимает, что это глупость. Вообще-то было бы больше проку, если бы он не тянул из себя жилы, а, напротив, отправился бы в какое-нибудь безлюдное местечко, например на западное побережье Шотландии, и ждал, когда свежий ветер навеет ему нужные ответы. Однако работать не жалея сил недостаточно. Нужно, чтобы твое усердие могли увидеть и оценить, а отъезд в Шотландию мог бы быть истолкован как пренебрежение к своим обязанностям. Поэтому Ред остается в пыльном, душном, задымленном городе и каждый день доводит себя до изнеможения. По утрам он спасается при помощи кофеина. Порой, ближе к вечеру, когда кофе уже вызывает отвращение и вливать его в себя в еще больших количествах становится невозможным, он находит пустой кабинет и ложится на пол на полчаса, витая между бодрствованием и сном, в том сумеречном состоянии, когда между ним и реальностью опускается дымчатая, полупрозрачная пелена. И по вечерам, когда жители города возвращаются домой после работы, а потом снова выходят на улицы в поисках развлечений, Ред продолжает работать.

И что это ему дало? Да ничего! Совершенно ничего. Разве что мешки под глазами, похожие на сумки кенгуру. Вот уже и кожа чуть ли не отстает от лица из-за крайней усталости.

— Ты выглядишь словно только что с живодерни, — говорит Кейт.

— Я и чувствую себя так же.

— Нет, серьезно, Ред, тебе нужно немного отдохнуть. Привести себя в порядок. Я видела покойников в лучшем состоянии, чем ты.

Он показывает ей язык.

— По крайней мере это у меня пока на месте.

— Не надо шутить на эту тему, Ред.

— Извини. И насчет моего поганого состояния ты, конечно, права.

— Хотя ты и не собираешься ничего предпринимать в этом плане, потому что ты упрямый сукин сын.

Он глубоко вздыхает.

— Давай скажем так. Я не собираюсь ничего предпринимать в этом плане, потому что больше всего на свете хочу поймать этого мерзавца. Беда в том, что, находись он сейчас у меня перед носом, я бы все равно его не узнал.

Живот у него начинает надуваться от пива. Надо бы перед уходом что-нибудь съесть, но сегодня вечером они со Сьюзен идут в гости. Раз уж так вышло, что он притащится туда пьяным, надо хотя бы ради приличия иметь аппетит.

Когда Ред снова заговаривает, он ощущает в своем дыхании запах пива.

— Кейт, за все время, пока я работаю, по всем делам, которые мне доводилось вести, у меня всегда имелся… как бы лучше выразиться… пожалуй, контроль над ситуацией. Возьми любое дело, кроме этого. Сколь бы ужасными ни были убийства, я всегда знал, что в конце концов преступник будет пойман. Такого рода поиски похожи на игру в прятки, с той лишь разницей, что искать мы можем дольше, чем он прятаться. Сколь бы ни было велико число мест, где можно укрыться, оно не бесконечно. Каким бы безымянным и невидимым ни считал себя преступник, ему все равно необходимо дышать, есть, пить и спать. Ему все равно нужно существовать. И с течением времени он неизбежно начнет совершать поступки, которые будут увеличивать вероятность его поимки. Таким образом, мы, полицейские, знаем, что обязательно его найдем, а значит, преимущество на нашей стороне. Мы непременно одержим победу. Вопрос лишь в том, где и когда это случится.

— И в том, сколько людей будет убито, прежде чем это случится.

— Да, в какой-то степени. Нужно смириться с неизбежным; поймать сразу удается далеко не каждого. Однако следует учитывать два обстоятельства. Первое: чем больше он убивает, тем больше вероятность того, что им будет допущена оплошность, которая позволит выйти на его след. Рано или поздно он себя непременно хоть чем-то, да выдаст. Вспомним Колина Ирлэнда. Он убил пятерых и допустил только одну промашку. Помнишь какую?

— Конечно. Я читала его дело. Отпечаток большого пальца на оконной решетке в Дэлстоне. Какой-то шум снаружи привлек его внимание, он выглянул в окно и оставил след большого пальца.

— Именно. Даже не полный отпечаток, а частичный. Вроде бы крохотная оплошность, но этого оказалось достаточно.

— А второе?

— Независимо от того, скольких он убил, тот факт, что в конце концов мы его поймаем, уменьшает количество жертв. В противном случае их было бы еще больше. Если серийного убийцу не остановить, сам он не остановится.

— Полностью с тобой согласна.

— Но этот, Серебряный Язык… Представь себе, у меня нет даже самой дерьмовой версии насчет того, чего нам от него ждать. Да и откуда ей взяться, этой идее, если я до сих пор ничего о нем не знаю. Он не оставил ни одной зацепки. Ни единой. То совершает два убийства за ночь, то ложится на дно почти на три месяца. Мы знаем, что он достаточно силен, чтобы забить Джеймса Каннингэма. Но физически сильным может быть и здоровенный толстяк, и коренастый, жилистый крепыш. Мы не представляем, каков он с виду. Люди, которые его видели или общались с ним, все мертвы. А что касается хода его мыслей… Кейт, как раз в этом я всегда был силен. В том, чтобы заглядывать преступникам в голову. Проникаться их ощущениями. Это удавалось мне, даже когда речь шла о настоящих психах. Я допрашивал Сатклиффа, я допрашивал Нильсена, я допрашивал Розу Уэст. Я понимаю их — во всяком случае, в той степени, в какой они сами в состоянии себя понять. Понимаю, что их цепляет. Мой родной брат отбывает пожизненный срок, и нет ничего такого, что заставило бы меня воскликнуть: «Ну ни хрена себе, это у меня в голове не укладывается!» Все в ней укладывается. Какими бы дегенеративными или извращенными ни были их действия, они тем не менее поддаются пониманию. Но когда дело доходит до Серебряного Языка… Начать с того, что я так до сего момента и не смог уяснить, чем он руководствуется. Что им движет? Всякий раз, когда мы садимся и озвучиваем очередную догадку, призванную объяснить его поступки, мы изначально на сто один процент уверены, что это предположение ни на что не годится. Никогда раньше со мной такого не случалось. Никогда.

— Ред, тебе нужно…

— Нет, послушай меня, Кейт. — Язык у него слегка заплетается. — Послушай!

— Хорошо. Я слушаю.

— Ты понимаешь, каково испытывать подобные ощущения? Представь себе: ты добиваешься в каком-то деле успеха, даже, можно сказать, известности. Так вот, мое дело — выслеживать убийц, и до сих пор это у меня неплохо получалось. Вот почему меня знают, обо мне писали в газетах, и не далее как сегодня ребята с телевидения позвонили и сказали, что хотят снять обо мне документальный фильм «Это Ред Меткаф». Про парня, который влезает в шкуру убийцы, читает его мысли и в результате хватает его за шкирку. Это то, что у меня есть, то, что всегда мне удавалось. Ты согласна?

— Ну. Пока согласна.

— Потом представь, что однажды кто-то приходит и забирает у тебя дело всей твоей жизни. Подходит и берет прямо из рук, а ты даже не осознаешь, что лишился самого главного. Раз — и лишает тебя того, в чем ты хорош. И не важно, каковы твои заслуги, опыт, ум, — теперь ты уже не контролируешь ситуацию. Ее контролирует он. Я постоянно отстаю, он всегда впереди. Про Джорджа Беста[6] кто-то сказал, что он своими финтами лишал соперников чутья. Так вот, я чувствую себя лишенным чутья. Я гоняюсь за тенью. И ты представить себе не можешь, как мне от этого хреново!

— Ред, мы найдем его, я совершенно уверена!

— Ага, найдем… если он сам позволит. Он не такой, как другие, этот Серебряный Язык. Он лучше, чем мы. Неужели ты не видишь? От нас уже ничто не зависит. Выбор за ним. Захочет, чтоб мы узнали, кто он такой, и даст наводку. Захочет остановиться — остановится. Только ничего такого он не захочет. Он не остановится.

— Перестань, Ред. Это тянется всего три месяца. Ты прекрасно знаешь, что множество дел, связанных с убийствами, расследуются гораздо дольше.

— Да, только за эти три месяца мы ничего не нарыли. После трех месяцев работы у нас должно сложиться хоть какое-то представление о том, что происходит. А у нас его нет. Нет ни единой долбаной идеи!

— Ред, не принимай это так близко к сердцу.

— Не могу я иначе, не могу! В том-то и дело. Я не могу уйти домой и забыть об этом до завтра. Это не покидает меня ни на минуту. С этим я просыпаюсь и не расстаюсь весь день. Так что моя очевидная неудача…

— Ты не потерпел неудачи.

— …Моя неудача — это не просто профессиональный огрех. Это признак несостоятельности Редферна Меткафа как личности.

— Ред, ты ведешь себя глупо.

— Нет. Позволь я расскажу тебе еще кое о чем. Мой лучший друг в университете получил на выпускных экзаменах третий результат. Старательный парень, толковый, сообразительный — он непременно должен был стать первым. А стал третьим. Пролетел парень, вот и все. Конечно, для меня он остался тем же, кем и был, — ему просто не повезло. Подумаешь, сдал экзамены не так удачно, как хотелось, это ведь не сделало его менее достойным человеком. Закатились мы с ним по этому случаю в паб, а когда я попытался его утешить, он повернулся ко мне и сказал: «Ты не понимаешь». — «Чего не понимаю?» — спросил я. «Да того, что это затронуло меня как личность, — ответил он. — Дело не в баллах, не в имидже интеллектуала, не в престиже. А в том, что этот провал подрывает мою веру в себя. Я начал сомневаться в собственной состоятельности как личности. Ведь что получается — старался я по максимуму, а в результате облом». Так вот, Кейт, сейчас я чувствую то же самое.

Кейт молчит, уставившись в свою водку с тоником. Сказать ей нечего.

— Проблема заключалась в том, Кейт, что мой товарищ сделал для достижения цели все, на что был способен. Неудачу удастся пережить легко, если ты можешь сказать себе, что все дело в нехватке старания и усердия. И совсем другое дело, если ты приложил все свои силы, но ничего не добился. Так вот, сейчас я нахожусь именно в таком положении. Лезу из кожи вон, делаю все, на что способен, но с нулевым результатом.

Ред смотрит на часы.

— Черт, я опаздываю, — говорит он, допивает одним глотком пиво и встает. — Кейт, мне нужно идти. Спасибо за выпивку. И за терпение, с которым слушала мои разглагольствования. Какие у вас с Дэвидом планы на эти выходные?

— Дэвид проведет весь уик-энд за игрой в крикет. Ну а я собралась наведаться в Виндзор, к подруге.

— Как раз в воскресенье? Решила заодно посмотреть на Джеза?

— А при чем тут Джез? — спрашивает она с таким видом, будто не знает.

— У него же состязания по триатлону. Как раз в Виндзоре.

— Ах это… Не думаю, что я туда попаду. Пожалуй, последую твоему примеру и напьюсь до чертиков.

— Хорошая мысль.

Ред берет портфель.

— Кстати, что у тебя с ним?

— С кем?

— С Джезом.

Она напускает на себя озадаченный вид.

— С чего ты вообще взял, будто у нас с ним что-то есть?

— Да так, слухи, толки, сплетни. К тому же вы вроде бы друг другу нравитесь.

— Мне он симпатичен. Славный малый, хороший товарищ.

— Я не это имею в виду.

Она смеется.

— Я несвободная женщина, Ред.

— Ну а я царица Савская. Ты не из тех, кого легко удержать на привязи.

Кейт допивает водку и поправляет на плече сумочку.

— Пошли, Ред, а то и вправду опоздаешь. Куда ты едешь?

— В Фулхэм. А ты?

— В другую сторону. Обратно в Доклендс.

И только позднее, в такси, уже проделав половину пути по Кингс-роуд, он осознает, что прямого ответа насчет Джеза Кейт ему так и не дала.

38

— Что с тобой, Ред?

Огни светофора меняются с зеленого на желтый, а потом на красный, но Сьюзен жмет на акселератор. Она выезжает на перекресток и резко разворачивается ловким касанием к рулевому колесу. Сьюзен сердита. Она так лихачит за рулем, только когда злится.

— Я спросила, что с тобой.

Другая особенность, выдающая ее гнев, — это усиливающийся новозеландский акцент. В нынешнем положении на разумный разговор надеяться не приходится. Она в бешенстве, он пьян. Кончится тем, что они начнут друг на друга орать. Реду это не нужно. Он пытается смягчить ситуацию.

— Устал, вот и все. Очень трудная выдалась неделя.

— Трудная неделя? У тебя? — В ее голосе звучит неприкрытый сарказм. — И ты считаешь, будто усталость дает тебе право явиться на ужин, нажравшись чуть ли не до отключки, и поцапаться там с человеком, которого ты и увидел-то впервые в жизни?

Да уж, в этом вся Сьюзен. То, что он задел какого-то совершенно постороннего человека, ее возмущает, а до того, что родной муж вымотан до крайности, ей нет никакого дела. Однако, судя по всему, надвигается буря, и Ред предпринимает последнюю попытку это предотвратить.

— Сьюзен, прости. Я просто с головой ушел в расследование.

Она сощуривает глаза от ярости.

— С головой, а? Можно подумать, будто у тебя есть голова. Ты заявляешься домой после полуночи и уходишь до завтрака, словом не обмолвившись о том, чем вообще занят. Ты хоть раз позвонил домой, предупредить, что задерживаешься? Хоть раз попробовал выкроить для меня вечерок?

Ред инстинктивно отмечает, что и тут она говорит: «для меня», а не «для нас». Конечно, хрен ты о ком подумаешь, кроме себя, родимой!

— Боже мой, Ред, мы ведь вроде бы женаты.

— Прости, Сьюзен.

— Кстати, когда ты все-таки появляешься дома, толку от этого никакого, потому что мысленно витаешь неведомо где. Слава Богу, наш телефон не обрывают незнакомки, а то бы я решила, что ты завел любовницу.

И тут его прорывает.

— Боже всемогущий, Сьюзен! Ты хочешь услышать, чем я занимаюсь? Ты хочешь узнать, что Серебряный Язык вытворяет с людьми? Ты хочешь прийти в Скотланд-Ярд и посмотреть фотоснимки трупов? Ты этого хочешь? Это самое худшее, самое хреновое дело в моей жизни, а ты, вместо того чтобы посочувствовать, разнылась из-за того, что я, видишь ли, огорчил за ужином какого-то долбаного придурка-счетовода! Да будь у тебя глаза на месте, будь тебе дело до моих проблем, ты бы сама, наверное, сообразила, что мне хреново.

Она тоже срывается на крик, их голоса мечутся по тесному салону машины.

— Ах вот оно что! Значит, это я виновата. Можно подумать, будто ты хоть что-то рассказывал мне об этом деле, хоть раз о нем заговорил. Так нет же, ты отмалчиваешься, а потом обвиняешь меня в слепоте и глухоте. Расскажи что-нибудь, и я тебя послушаю! А если я ни о чем не спрашиваю, то не потому, что мне ни до чего нет дела. Просто я считаю, раз ты молчишь, значит, говорить тебе неохота!

Хотя Реда и распирает от ярости, он пытается совладать с ней и проявить рассудительность.

— Сьюзен, я не прошу тебя быть моим советчиком. Единственное, о чем умоляю: дай мне чуточку свободного пространства, пока все это не закончится.

— Закончится? А когда это закончится?

— Понятия не имею.

— Недели? Месяцы? Годы?

— Я сказал, что не знаю.

— То есть ты хочешь сказать, что намерен и дальше работать сутки напролет, до тех пор пока кого-то там не сцапаешь? Хочешь убедить меня в том, будто во всей столичной полиции нет ни одного толкового парня, который мог бы взять на себя часть твоей ноши. Потому что поймать твоего очередного Потрошителя под силу только суперсыщику вроде тебя!

— Сьюзен, не надо. Не дразни меня. Не высмеивай то, чем я занимаюсь.

— Ред, мы женаты.

— Я знаю.

— Что ж, остается надеяться, что этот тип испытывает признательность к тебе за то, что ты думаешь о нем в тысячу раз больше, чем о своей жене.

Надо же, она взывает к его семейному чувству. Как когда-то Эрик.

— Это не так.

— Это так. Ред, не принимай меня за нечто само собой разумеющееся.

Ему нечего ответить на это, потому что он и вправду воспринимает ее именно так. Да и вообще лучше помолчать — ясно же, что донести до нее свою точку зрения ему сегодня не удастся.

Ред умолкает и смотрит в окно, на проносящиеся уличные огни.

За Шефердз-Буш Сьюзен въезжает на эстакадную дорогу А40, пролегающую над переплетением улиц и насквозь прорезающую тоскливое однообразие мегаполиса. Серые громады жилых домов с освещенными окнами, похожими на ломтики лимона, за которыми убогие людишки проживают свои дерьмовые жизни. Людишки, набившиеся одни поверх других, словно сельди в бочке, и не знающие, что бочка-то пороховая и что вокруг искрит.

Ред пьян, а потому заводит мысленный разговор с Серебряным Языком.

«Живешь ли и ты одной из этих дерьмовых жизней, приятель? Стоишь ли сейчас у окна, глядя на проносящиеся мимо машины? Может, мы, два противника, вглядываемся, сами того не зная, друг в друга сквозь ночь?»

Сьюзен срезает через три полосы движения и сворачивает на дорогу к Паддингтону.

«Ты вообще знаешь, кто я такой, а, Серебряный Язык? Я вот, например, ни хрена про тебя не знаю».

Они молча направляются к дому. Ред проверяет автоответчик, потом щелкает пультом, переключая телевизионные каналы. К тому времени, когда он убеждается, что смотреть нечего, Сьюзен уже в постели и выключила свет.

Ред засыпает почти сразу, едва коснувшись подушки, зато просыпается до рассвета. Сна ни в одном глазу, но вчерашний перепой сказывается чувством гнетущей тревоги и подавленности. Он смотрит на спящую Сьюзен и с похмельной тоской задумывается о том, была ли когда-нибудь трещина между ними так широка, как сейчас.

39

Пятница, 9 апреля 1982 года

Ред, скованный внутренним напряжением, стоит у главных ворот тюрьмы Хайпойнт.

— Меня зовут Редферн Меткаф, — говорит он во вмонтированный в стену справа от входа микрофон. — Я пришел на свидание с братом.

Раздается жужжащий звук, и в одной из огромных серых створок ворот со щелчком открывается маленькая дверь. Ред входит и оказывается лицом к лицу с двумя служащими тюрьмы.

— Пройдемте с нами, сэр.

Они ведут его через поросшую травой площадку длиной ярдов в тридцать к помещению пропускного пункта. Лица обоих изрыты морщинами — признак постоянных стрессов и недосыпа. Ред отстраненно задумывается о том, нельзя ли, подобно тому как определяют возраст дерева по кольцам на пне, выяснить стаж тюремного охранника по морщинам на его физиономии. На проходной он расписывается в журнале посетителей. Проходит под аркой детектора и поднимает руки, давая себя обыскать. Потом уже другой охранник ведет его по коридору. В нескольких местах коридор от пола до потолка перекрывается металлическими воротами: каждый раз охранник отпирает их, пропускает Реда, проходит сам и запирает ворота за собой. По дороге он объясняет Реду внутренние правила:

— Не пытайтесь передать вашему брату что бы то ни было — это запрещено. В помещении для свиданий с вами будут находиться двое сотрудников. В их обязанности входит, в частности, и обеспечение вашей безопасности, так что они не покинут вас ни при каких обстоятельствах. Максимальная продолжительность свидания составляет полчаса. Когда вас попросят уйти, вы должны сделать это немедленно. Все понятно?

Ред кивает. Он вдруг чувствует, что у него болят шейные позвонки. Охранник заводит его в маленькую безликую комнату. Стол, стулья, серые стены. Точно такая же, как то помещение полицейского участка в Парксайде, где он предал брата. К которому теперь пришел на свидание.

— Они будут через несколько минут, — говорит охранник, выходя из комнаты.

Ред садится на стул, самый дальний от двери, чтобы видеть, кто заходит. Он дотягивается до задней стороны шеи и начинает массировать ее пальцами.

Потребовалось шесть недель уговоров, чтобы убедить Эрика встретиться с братом, — шесть недель, в течение которых родители буквально умоляли Эрика позволить Реду навестить его. Но теперь, когда он наконец дал согласие, Ред вовсе не уверен, что так уж желает этой встречи. Похоже, вера в то, что ему удастся убедить брата принять его точку зрения, была продиктована самонадеянностью, но теперь эта самонадеянность растаяла, сменившись боязнью.

И почему Эрик вообще согласился? Наверное, чтобы отец с матерью прекратили ныть. Согласился для того, чтобы превратить это свидание в настоящий кошмар и навсегда отбить у них охоту просить о чем-то подобном.

Господи, прошу Тебя, пусть все пройдет хорошо!

Увы, в следующее мгновение становится ясно, что ничего хорошего от этой встречи ждать не приходится.

В глазах Эрика полыхает испепеляющая ненависть. Мгновенно высвободившись из легкой — человека ведь привели на свидание — хватки охранника, он бросается к брату. Руки его подобны когтям, готовым вырвать у Реда душу, рот искажен в злобном крике:

— СВЕРНУ, НА ХРЕН, ТВОЮ ШЕЮ.

Движение столь стремительное, что силуэт Эрика расплывается перед глазами. Ред скатывается со стула, больно стукнувшись об пол коленкой. Стул качается на двух ножках. Эрик по инерции пролетает мимо него. Охранники, наконец спохватившись, бросаются на заключенного. Один заламывает ему руки за спину, другой садится на ноги.

Ред поднимается и прислоняется к стене, а Эрик, прижатый к полу охранниками, с надсадной злобой выкрикивает:

— Пидор долбаный! Чтобы тебе подавиться Логановыми деньгами, хренов Иуда! Я рассказал тебе все, потому что доверял тебе и потому что больше не мог держать это в себе, а ты взял, на хрен, и поперся в полицию! На деньги позарился, хренов ублюдок, предатель поганый! Какой ты, к хрену собачьему, брат, если не пожалел семьи? Мама с папой пришли ко мне, смотрят и не узнают! Смотрят на меня, словно я для них чужой, словно я какой-то монстр! Это убьет их, и, когда они умрут, это произойдет из-за того, что сделал ты, а не я, ты долбаный дрочила!

Охранник, сидящий на ногах Эрика, поворачивается к Реду:

— Уходите отсюда. Постучите в первые ворота, к которым подойдете, и вас выпустят.

— Я…

— Идите!

Ред торопливо ковыляет к двери.

Он хочет уйти не оглядываясь, но не может. Оборачивается и бросает быстрый взгляд через плечо, чтобы запечатлеть последний образ Эрика. Для него очевидно, что они почти наверняка видятся в последний раз. Лицо Эрика побагровело от злобы и тяжести навалившихся на него людей. На левой стороне лба вздулась жила, из уголка рта выступает пенистая слюна.

Именно таким брат навсегда остается в памяти Реда.

40

Воскресенье, 9 августа 1998 года

Впереди его ждет более двух часов непрерывного, изматывающего напряжения, и Джез к этому совершенно не готов.

Его мысли где-то в другом месте, скитаются по дорогам смерти и увечий. По правде, так ему следовало давно уже завязать с триатлоном — нет у него ни времени, ни энергии, чтобы тренироваться как следует. Что это за подход — здесь ранняя утренняя пробежка, там поздний вечерний заплыв? Конечно, на велосипеде он гоняет каждый день, на работу и обратно, но этого явно недостаточно.

Другое дело, что необходима гонка. Необходимо какое-нибудь состязание, нужно ощущать предельное напряжение. Ред и Дункан находят отдушину в выпивке, а он, Джез, в эндорфинах. Это его способ оттянуться. Довести тело до изнеможения и очистить мысли.

Темза окаймлена грязно-зелеными водорослями и бурым илом. Меньше всего Джезу хочется входить в реку. Его посещает мимолетная мысль о том, сколько в нее сбрасывается неочищенных канализационных стоков. Может быть, искупаться в ней — все равно что ополоснуться водицей из сливного бачка?

Пловцы выстраиваются на берегу, как пингвины, в мокрых купальных костюмах. Наступает момент молчаливой сосредоточенности.

Сигнал — и они градом сыплются в воду. Большинство прыгает «солдатиком», зажимая нос одной рукой и придерживая защитные очки другой. Джез ныряет и скользит под водой, стараясь не царапать животом по дну. Намокший костюм липнет к коже, охлаждая разогретое на жаре тело. Его плавательная шапочка удобно прилегает к ушам, а крепление защитных очков плотно обхватывает затылок. Он пробегает пальцами по ремешку, чтобы убедиться в том, что он не перекрутился.

От напряжения его мускулы слабеют, в них возникает дрожь. Да и нервы подводят. Организм явно не настроен на состязание: вместо того чтобы скомандовать: «Жми!» — мозг подкидывает мысль, что было бы не худо оказаться в каком-нибудь другом месте.

Желтые купальные шапочки покачиваются на темной воде, как уточки. Потом в утреннем воздухе громко и отчетливо звучит стартовый свисток, и восемь десятков ног мигом взбивают воду в белую пену. Самое худшее в начале дистанции, когда пловцы еще не набрали скорость и не определились с ритмом, — это общая сумятица и сутолока. Чья-то рука задевает в воде его ногу, а потом следует резкая боль и онемение. Один из соперников попадает Джезу ступней в лицо. Защитные очки сбиты, и ему приходится задержаться, чтобы их поправить. А ведь не сделано еще и двадцати гребков.

Главное — найти ритм.

Гребок правой, гребок левой, вдох справа, выдох в воду, правой… левой. Начинают болеть плечи, боль медленно ползет к рукам. Ноги работают сами по себе, руки сами по себе. В отличие от водного спринта здесь правильный ритм важнее скорости. Если использовать след, оставляемый плывущим впереди, это облегчает дело.

Они сворачивают под железнодорожный мост — позади 750 метров, половина дистанции. По мере приближения к повороту соперники прибиваются один к другому. Джез старается держаться ближе к внутренней стороне, чтобы немного сократить расстояние.

Он начинает поворот и ощущает на руках солнечное тепло. Свет преломляется сквозь брызги, окрашивая крохотные капельки воды в красный цвет.

Красный, как кровь.

Кровь на руках Джеза, на лице, на мокром костюме, на ступнях. Кровь, брызжущая из рассеченных артерий, из лишенных языка ртов.

Кровь мертвецов.

Он барахтается в крови. Его охватывает паника. Джез пытается сделать вдох, когда его лицо еще находится под водой, и в рот вливается Темза. Вода кажется густой и теплой.

Как кровь.

Поворот завершается. Солнце у него за спиной, брызги вновь чисты и прозрачны. Он прекращает грести и лежит на воде, стараясь отдышаться. Крайняя усталость и страх заставляют сердце колотиться так, что оно, кажется, выскочит из груди.

Иисус Христос. Иисус Христос, прекрати это.

Он хочет выйти из воды и сесть на велосипед, чтобы ветерок высушил его кожу.

Еще двадцать минут в воде, а потом, в конце дистанции, ассистенты подхватывают его под мышки и вытаскивают, чтобы он, выбираясь, не блокировал плывущих позади. На бегу к промежуточной зоне он тянется назад и расстегивает молнию на спине гидрокостюма.

На пронумерованных стендах промежуточной зоны поблескивают никелированные рамы велосипедов. Вся процедура отработана до автоматизма. Сбросить мокрый гидрокостюм. Смазать ноги вазелином. Надеть велосипедную майку. Обмотки на место. Надеть шлем. Снять велосипед со стенда. Покинуть промежуточную зону. Сесть на велосипед. Ноги в туфли, прикрепленные к педалям. Подтянуть туфли. И вперед! Вперед!

Вперед, через пригороды Виндзора, мимо контролирующих маршрут наблюдателей в ярко-желтых куртках. Впереди двадцать пять миль дороги и одинокий соперник. Оглянуться назад Джез не решается. С первым подъемом на пологий склон загородного холма приходит боль. Джез переключает передачу и привстает в седле, пританцовывая на педалях, чтобы сохранить скорость. Острая боль в бедрах усиливается. Дыхание громко отдается в ушах, на лбу выступает пот. Точно так же, как когда он увидел те тела.

Образы множатся в его голове, как фотографии Лабецкого на демонстрационной доске. Род, Каннингэм и Бакстон, имена на бирках, прикрепленных к ногам в морге.

Перевалив через вершину холма, Джез снова переключается на первую скорость, пригибается к рулю и работает ногами все быстрее и быстрее, доходя до предела. Асфальтовая лента шоссе ложится под гудящие шины.

Быстро сближаясь с соперником, Джез, вильнув, идет на обгон. Секунду-другую два велосипедиста несутся бок о бок, и его соперник поворачивается и смотрит на Джеза. Это Филипп Род, лицо его искажено в агонии. Голова Филиппа Рода на теле спортсмена.

Гонщик отворачивается. Табличка на его велосипеде извещает, что это участник соревнований под номером 273.

Джез снова привстает над седлом — чтобы одолеть очередной подъем и чтобы оторваться от Рода с номером 273. Оглянувшись, он видит соперника позади, отстающим на десять или двенадцать велосипедных корпусов. Но это просто участник гонки, который лишь долю секунды был Филиппом Родом.

Джез нагоняет других велосипедистов, обходит их, но больше уже ни на кого не смотрит. Он в собственном туннеле, узком, как его плечи, и длинном, как дорога, по которой он едет.

На последних милях, когда Джез мчится через Виндзорский парк, ресурс энергии исчерпан настолько, что кажется, будто уже ничего не болит. Качаясь, он переходит в промежуточную зону и не спеша надевает беговые туфли.

Джез снова на дороге, хотя его ноги отказываются двигаться. Вся кровь, которая собралась в его бедрах за время велосипедной гонки, теперь перетекает в икры. Представьте себе, что вас безжалостно колют туда множеством иголок и булавок, а потом умножьте это ощущение на десять и не забудьте добавить уйму молочной кислоты. Получится что-то похожее.

Чего ему хочется, так это прилечь, свернувшись клубочком, где-нибудь у дороги. Но нужно двигаться.

Главное — найти ритм.

Его туфли шлепают по дороге, и под ними, снизу, проступают лица мертвых людей. Ресторатора — ему лет тридцать с небольшим, толстого епископа, молодого военного. Он топчет их, когда они попеременно появляются под ногами. Направо Род. Слева Каннингэм. Справа Бакстон. Слева Род. Справа Каннингэм. Слева Бакстон. И опять сначала. Бесконечный цикл.

Жара усиливается, по мере того как часы отсчитывают время. Дистанция забега — шесть миль, три круга по двухмильной петле, через Виндзорский мост, до Итона и обратно.

Последние несколько миль в голове Джеза все путается. Пот, заливающий глаза, лица под подошвами, проплывающие под Виндзорским мостом гребцы, крики, искаженный репродуктором голос, громогласно извещающий о победе Съян Брайс в женском забеге. Цифры на его наручных часах издеваются над ним, высмеивая всю эту боль, недостаточный кураж, опустошение.

Когда Джез появляется под большими цифровыми часами над финишем, они показывают два часа десять минут. Он качается, перевешивается через ограждение и извергает бледно-желтую жидкость. В таком положении, сложившись пополам, он остается в течение почти пяти минут: когда желудок опустошен полностью, его еще долго рвет воздухом.

41

Несколько минут Ред сидит на капоте своей машины и только после этого чувствует себя способным сесть за руль. При этом держится он неестественно напряженно, колени сжаты, руки вытянуты, чтобы устранить дрожь. Чувство такое, будто он вот-вот обделается. Немигающий глаз камеры наблюдения парковочной площадки наблюдает за Редом, который, в свою очередь, обводит взглядом окрестности. На первый взгляд, вроде бы обычное поселение (домики на пару семей, со стоящими перед ними автомобилями и площадкой, на которой детишки гоняют мяч), но стоит скосить глаза чуть влево, как поле зрения заполняет мрачная, уродливая громада Хайпойнта, с его двойной оградой, опутанной по верху колючей проволокой, и датчиками сигнализации. Остров мерзости и порока посреди обычного мира, вбирающий в себя зло и не допускающий невинных.

Когда Ред наконец чувствует, что в известной степени восстановил контроль над своим телом, он заводит машину и отъезжает. Путь его лежит домой, в Мач Хадем, но сперва ему надо заскочить в Кембридж, чтобы забрать оставленные в комнате книги. Семестр начнется только через две недели, но он хочет пораньше подготовиться к выпускным экзаменам.

Дорога на Хэверхилл пустынна. Нынче Пасхальная неделя, и люди в большинстве своем или уже вернулись домой, или уехали куда-то еще. Машина Реда чертит одинокую борозду на гудронированном шоссе, петляющем по равнинам Суффолка. Вокруг расстилается сплошной зеленый ковер с редкими желтыми пятнами посадок сурепки.

«Сверну, на хрен, твою шею. Сверну, на хрен, твою шею».

Ред скатывается по длинному, пологому склону Хэверхилла, сосредоточившись на управлении автомобилем. У подножия холма он сворачивает направо, переключая скорость и переводя взгляд с одного зеркала на другое.

«Чтоб тебе подавиться Логановыми деньгами, хренов Иуда!»

Темнеет. Ред нащупывает включатель передних фар, но сначала включает дворники, а потом индикаторы. То, что нужно, получается у него лишь с третьей попытки, а ведь в своей машине он всегда находил каждый тумблер с закрытыми глазами. Должно быть, еще не отошел от потрясения.

Ред включает радио, бесцельно перескакивая с канала на канал. Ничего стоящего не ловится. Придется ехать в тишине. Наедине со своими мыслями. Снова. Это не радует.

Колено болит по-прежнему. Искаженное лицо Эрика, его слюна, капающая на пол, всего лишь один из тысячи образов, мелькающих перед мысленным взором.

Перевалив гребень холма в Уондлбери, он видит белое конфетти освещенных окон клиники Адденбрук.

Кембридж. Уже? Вот черт!

Последние пятнадцать минут, с того момента как он въехал в Хэверхилл, начисто выпали из его памяти. Он помнит, как усиленно сосредоточивался на первом развороте, а потом… ничего. Как будто он вел машину в стельку пьяным или был похищен инопланетянами. Этот отрезок оказался вычеркнутым из его жизни.

Он останавливается перед каким-то светофором, хлопает себя по щекам, делает несколько глубоких вдохов. Начинается дождь. Ред включает дворники.

Даже в черте города движения на улицах почти нет. На всем пути по Хиллз-роуд и через мост ему ни разу не приходится остановиться. По правую руку от него остается вокзал, впереди Риджент-стрит, целая миля агентств недвижимости и маленьких кафе, точно таких же, как и в превеликом множестве других населенных пунктов страны. Ограничение въезда на Маркет-сквер означает, что до Тринити придется добираться долгим обходным путем. Вильнув направо, мимо автобусной станции, он направляется к Парксайду. Как раз туда, где началась череда событий, кульминация которых имела место полчаса назад и выразилась в приступе ярости, охватившем его брата.

Куда-куда, но в Парксайд Реда не тянет. Он замечает левый поворот на Эммануэль-роуд, но слишком поздно и поэтому совершает его слишком резко.

По Эммануэль-роуд, к развязке у Джезус-лейн. Знакомый маршрут, тот самый, которым он добирался до Парксайда, когда шел сдавать брата.

Дворники скребут по ветровому стеклу, размазывая по стеклу дождевые капли. Глядя через описываемую ими дугу, Ред вспоминает одинокую фигуру, бредущую сквозь туман к полицейскому участку в то горестное, холодное февральское утро.

Тот же самый маршрут, только в обратном направлении.

Внезапно у него возникает острое желание вернуть все обратно. Более того, переместиться назад во времени, причем так далеко в прошлое, что Шарлотты Логан там просто не существует, а у его маленького брата есть шанс вырасти нормальным.

Он доезжает до развязки, мигает оранжевым поворотным огнем, сворачивает налево и движется по Джезус-лейн. Дорога скользкая и поблескивает от дождя.

Согласно показаниям спидометра, он разогнался до пятидесяти пяти миль в зоне, где установлено ограничение в тридцать. Слишком быстро.

Но его правая нога никак не хочет перемещаться с акселератора на тормоз. Он больше не ускоряется, но и не замедляет движения.

Правда, других машин на дороге не наблюдается, и поэтому особой опасности в превышении скорости нет. Впереди на тротуаре, напротив главных ворот колледжа Иисуса, Ред видит паренька, который начинает переходить дорогу. На нем штаны от теплого спортивного костюма и фуфайка с длинными рукавами. Он идет, перебрасывая футбольный мяч с одной ноги на другую.

Намокшие под дождем волосы липнут к голове. На вид ему лет шестнадцать-семнадцать.

Парнишка еще далеко впереди. К тому времени, когда Ред подъедет к переходу, он уже благополучно переберется на ту сторону.

Скорости Ред так и не снижает.

Паренек позволяет мячу упасть на дорогу и ставит на него правую ногу, чтобы остановить его.

Однако дождь сделал мяч скользким. Он выскальзывает из-под бутсы и подбивает пареньку опорную ногу. Тот теряет равновесие и падает ничком, плашмя, широко раскинув руки.

Мяч скатывается на обочину.

Паренек лежит на середине дороги — теперь он не успеет перейти вовремя.

Ред сильно жмет на тормоза.

Слишком сильно.

Колеса блокируются, и забуксовавшую на скользкой дороге машину начинает заносить.

Ред помнит, как учил его поступать в таких случаях инструктор по вождению. Какова бы ни была твоя первая реакция, делай наоборот. Вместо того чтобы пытаться вырулить обратно, крути баранку в ту сторону, куда тебя заносит. Таким образом ты восстановишь управляемость. И тогда — только тогда! — сможешь выйти из заноса. Все это хорошо в теории.

На практике Ред впадает в панику. Он крутит рулевое колесо по часовой стрелке, стараясь вывернуть машину обратно, и снова жмет на тормоза.

Машина крутится на асфальте вокруг себя, как собака, гоняющаяся за собственным хвостом.

Пристегнутый к сиденью, Ред неподвижен — весь мир вращается вокруг него.

Он врежется во что-нибудь. В бордюр. В стену. В фонарный столб.

В парня.

Машина описала полный круг. Он снова повернут лицом вперед, туда, куда ехал.

Автомобиль вновь слушается руля, Ред ощущает контакт колес с дорогой.

Но паренька он не видит. Где футболист? Куда подевался этот долбаный мальчишка?

Два сильных толчка снизу следуют один за другим. Они передаются от шин к педалям и рулю. А от педалей и руля к ногам и рукам Реда. И к его сознанию.

О Господи!

Ред жмет на тормоза изо всех сил. Машина слегка вибрирует, а потом останавливается как раз там, где дорога начинает поворачивать влево, в направлении задних ворот Тринити.

Он смотрит в зеркало заднего вида. Паренек по-прежнему лежит на дороге. Неподвижно.

Только лежит он не ничком, а навзничь. Значит, его перевернула машина.

Господи! Господи! ГОСПОДИ!

Нужно что-то предпринять. Вернуться и помочь пареньку, вызвать «скорую помощь», отвезти его в больницу. Что-то.

А если он мертв?

Машина мчалась по мокрой дороге со скоростью пятьдесят пять миль. Быстро, слишком быстро.

Он нарушил скоростной режим и проявил на дороге преступную невнимательность, повлекшую за собой наезд. Со смертельным исходом.

Чего можно получить за наезд со смертельным исходом? Пять лет тюрьмы, если сильно повезет. Семь, если не повезет.

Оба сына Меткафов в тюрьме. Самое то. Это убьет его родителей точно так же, как если бы он вошел и застрелил их сам.

Ред не может так поступить.

Если парнишка погиб, его все равно уже не спасти. Если жив — его найдут достаточно скоро. Это оживленная трасса. Через минуту-другую здесь появится какая-нибудь машина, даже в Страстную пятницу.

А это значит, что он должен ехать.

Не мешкая.

Трудно поверить, но Ред действительно так считает.

Он лихорадочно оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, не было ли свидетелей наезда.

Дорога пуста. Впереди никого нет. Сзади тоже. Ни слева, ни справа — никого.

Во второй раз за два месяца Ред молит о прощении за то, что собирается сделать.

Он стряхивает оцепенение, трогается и едет в сторону Тринити.

42

Понедельник, 24 августа 1998 года

На листке бумаги нарисовано большое сердце. Множество маленьких сердечек окаймляют его по внутреннему контуру. Внутри их буквы, складывающиеся в слова.

«Любовное послание к Сьюзен Меткаф. Кенсингтон-плейс. 8.30, сегодня вечером. Тайный воздыхатель».

Не такой уж тайный. Сегодня годовщина свадьбы Реда и Сьюзен. Самое время для ночного перемирия, время притвориться, что все между ними спокойно и хорошо.

Ред любуется своей искусной работой, потом вкладывает листочек в факс.

Джез у его плеча тихонько хихикает.

— Да ты, я смотрю, галантный говнюк.

— Я бы сказал, сентиментальный говнюк.

Листочек выползает из факса, и Ред кидает его в измельчитель.

— Я пошел за сэндвичем. Идешь? — спрашивает Джез.

— Ага. Подожди секунду. Деньги возьму, они в пиджаке.

Ред возвращается к своему письменному столу. Его пиджак наброшен на спинку стула. Он роется в карманах, находит пригоршню мелочи и перекладывает ее в ладонь. Монеты по фунту и — этих больше — по двадцать пенсов. Всего более четырех фунтов. Этого должно хватить, даже по ценам центрального Лондона.

Джез стоит у порога.

— Готов?

— Да.

— Пошли. Высоконатренированный атлет умирает с голоду.

Звонит телефон. Джез морщится. Ред берет трубку.

— Меткаф.

Джез слышит только одну сторону разговора, но этого достаточно.

Ред прилаживает трубку между правым ухом и шеей и начинает наспех записывать.

— Где… Где это? Да, я знаю это… И на теле есть все признаки… Оно было что? Господи… Да. Да. Будем через пятнадцать минут.

Он кладет трубку и смотрит на Джеза. Его лицо побледнело.

— Еще один? — спрашивает Джез.

Ред не отвечает. Он хватает свой пиджак и бежит к двери.

43

Полицейские машины довозят их четверых из Скотланд-Ярда до Уоппинга за двенадцать минут. Дункан при этом удивляется. Куда им вообще спешить? Полицейский врач уже констатировал смерть, а дохлятину всяко по хрену, прибудут копы через минуту или через несколько дней.

Ред и Джез сидят в одной машине, Кейт и Дункан в другой. В первый раз за время совместного расследования они прибывают на место преступления все вместе.

Когда машина резко останавливается, Ред читает табличку: «Грин-Бэнк, Е-1». Слева от них Джакман-хаус, коричневый муниципальный дом, утыканный тарелками спутниковых антенн. Прямо напротив новехонький жилой комплекс, преобразованный из промышленного, напоминанием о котором служит сохранившаяся массивная дымовая труба. Вывеска на стене гласит:

ЧИМНИ-КОРТ

Апартаменты высшего класса.

Ред выходит из машины и направляется к Чимни-корту, но Джез окликает его:

— Не туда, Ред. Нам сюда. В муниципальный дом.

Ред оборачивается в удивлении.

— Что? В этот клоповник, где отродясь не водилось серебряных ложек? Странно. Я бы скорее ожидал, что убийца остановит выбор на одном из яппи, обитающих там.

Он указывает назад, в сторону Чимни-корта. Джез пожимает плечами.

— Я знаю. Похоже, это не вписывается в главную версию.

Они проходят через главную арку. На стенах граффити, в желобе водовода бледнеет пузырь использованного презерватива. Жильцы сопровождают прибывших недружелюбными взглядами — в таких местах в полицейских видят не служителей закона и порядка, а сторожевых псов правящего класса.

За аркой перед первым входом стоит полисмен в рубашке с короткими рукавами. Ред чувствует, как взмок под мышками. Полисмен отступает от входа.

— Первый этаж. До конца коридора и направо. Сразу предупреждаю, видок там не из приятных. А запашок и того хуже.

У открытой двери в конце коридора витает, просачиваясь наружу, дух смерти. Они заходят в крохотную прихожую, и им в носы резко ударяет отвратительный смрад разложившейся на жаре мертвечины. В комнате по левую руку от них видна яркая вспышка: фотограф-криминалист делает снимки. Ред направляется туда, а Джез, Кейт и Дункан гуськом за ним.

Будет хреново, Ред чует это нутром. Еще хуже, чем в остальных случаях.

Когда они заходят, криминалист стоит к ним спиной. Он поворачивает голову, но не движется.

— Кто он? — спрашивает Ред.

— Судя по всему, малый по имени Барт Миллер. Он работал дубильщиком на том предприятии, что сразу за мостом. Его обнаружили после того, как соседи заподозрили неладное.

— Где тело?

— Здесь.

И теперь они понимают, почему офицер не двинулся. Он стоит между ними и трупом.

— Видуха неважная, — говорит он.

— Нас уже предупредили, — отвечает Дункан.

Криминалист делает легкий шаг вправо, и теперь они видят труп.

От одного его вида Реда мутит.

Это и вправду хуже, чем во всех предыдущих случаях. Хуже всего, что ему доводилось видеть.

Ред чувствует, как потрясенная Кейт хватается за его плечо. Слышит, как Дункан издает стон отвращения.

«Господи! — думает Ред. — Когда я умру, пусть со мной сделают что угодно, только не это».

С Барта Миллера живьем сняли кожу.

44

Ред берется руками за колени, чтобы не упасть. Он глубоко дышит, вдыхая и выдыхая напоенный злом, смердящий воздух.

Никогда в жизни он не видел ничего хуже. Никогда.

Выпрямившись, Ред заставляет себя подойти поближе. Ноги отказываются повиноваться, как будто мышцы не желают выполнять поступающие от мозга команды, однако усилием воли ему удается сделать несколько медленных шагов. Кажется, будто непослушные ноги находятся где-то далеко, на расстоянии многих миль.

Тело Барта усажено на деревянный стул с высокой филенчатой спинкой. Ред осматривает труп спереди, потом делает пару шагов вперед и смотрит ему на спину.

На ней тоже нет кожи.

Торс Барта лишен кожи начисто. Аккуратный надрез идет вокруг основания шеи, другой, такой же, проходит по талии, как раз над трусами. Еще два круговых надреза проходят под мышками и над плечами.

Кожа на руках не тронута. Срезана только с торса. Безрукавка из кожи.

И там, где раньше была кожа, теперь все покрыто кошмарной коркой из спекшейся крови и гноя.

Что же это? С чем мы, во имя Бога, столкнулись?

Именно «чем», а не «кем» — ведь сотворившего этот кошмар нельзя считать человеком.

На лице Барта запредельный ужас — не потому, что глаза широко раскрыты и вытаращены, но потому, что они слишком плотно зажмурены и пучками по коже вокруг них разбегаются борозды глубоких морщин. А изо рта его, как и у остальных, подобно неизменной соломинке в стакане с «Кровавой Мэри», торчит серебряная ложка.

На какой стадии, уже за гранью боли, ужас сменился отрешенностью? Когда мука превысила пределы возможного и мозг, уже не способный принимать ее, послал телу приказ прекратить борьбу за существование? Ред заглядывает в безжизненное лицо Барта, видит, что с ним было сделано, и думает, что он, должно быть, подошел к этому вплотную.

Левая рука Барта Миллера вяло свисает ниже его бедра, в ней что-то есть. Джез садится на корточки возле стула, чтобы рассмотреть это.

Похоже, что в руке у Барта скомканная тряпица.

Ред следует за взглядом Джеза.

Не ткань.

Кожа.

Барт Миллер сжимает в руке собственную кожу.

45

Въезд на мост Тауэр забит транспортом, который еле движется. Они находятся в полицейских машинах, но сирены и мигалки не включают. Реду нужно время, чтобы собраться с духом. Он помнит то, что сказал Кейт в пабе пару недель тому назад: «Нет ничего такого, что заставило бы меня воскликнуть: ну ни хрена себе, это у меня в голове не укладывается».

Вот и нашлось.

Грузовики, направляющиеся в другую сторону, слегка подскакивают, пересекая середину моста — место соединения разводных пролетов, которые поднимаются, когда внизу проплывают корабли. Ред ощущает мягкую вибрацию корпуса полицейской машины. Вокруг на тротуарах толпятся туристы. В нескольких милях на востоке в солнечных лучах отсвечивает темным золотом Кэнери Уорф[7].

На переезд через мост уходит десять минут, но осталось уже немного. Под расходящимися в разных направлениях от вокзала Лондон-Бридж эстакадами, а потом направо и сразу же налево, в ворота, через двор, к корпусу кожевенной фабрики.

Эшли Лоу, бывшему работодателю Барта Миллера, они позвонили заранее, так что он уже ждет их перед входом. Ред и Дункан поднимаются за ним наверх. Кейт и Джеза они оставили в Уоппинге, дав задание обойти окрестности и расспросить соседей.

В расположенном над цехом офисе Лоу жарко и душно. Косые лучи света пробираются сквозь щели между горизонтальными планками жалюзи, падают на старый, за 1985 год, календарь Пирелли[8]. Лоу сидит во вращающемся кресле за письменным столом. Ред и Дункан присаживаются на жесткие стулья напротив.

— В былые времена здесь, на Таннер-стрит, находился подлинный центр кожевенной промышленности, — говорит Лоу. — Можно сказать, это место было Флит-стрит нашего дела. Полный цикл, вплоть до кожевенного рынка, находившегося в конце улицы. А посмотрите на нее теперь. На месте производственных корпусов — жилые комплексы для банкиров, которые работают по ту сторону реки. Мы единственные оставшиеся здесь кожевенники, и мне не хочется верить, что в скором времени и с нами будет покончено. Однако нынче обработка кожи ведется по-новому, все процессы автоматизированы, и нам, с нашей традиционной технологией и скромными масштабами, просто не выдержать конкуренции.

Сквозь запыленные окна, выходящие на цех, Ред видит пару человек, сгорбившихся над длинными столами. В помещении находятся три здоровенные машины, но они, похоже, стоят без дела.

Он обращается к Лоу:

— Мистер Лоу, чем именно вы тут занимаетесь?

— В общем, обработкой кожи. Берем ее в натуральном виде…

— Со спины животных?

— Именно, и превращаем в материал, годный для изготовления обуви, сумочек и тому подобного. Нельзя ведь, знаете, содрать с коровы шкуру и надеть ее на ноги.

Лоу смеется хриплым смехом заядлого курильщика, который переходит в приступ кашля.

— Прошу прощения, — говорит он, вытирая капельку слюны в уголке рта. — Здоровье, знаете, уже не то, что было в молодости.

Очередной смешок, и новый приступ кашля.

Ред делает пометки в блокноте. «Кожа, — записывает он, и рядом, подчеркнув: — Садомазохизм?»

— Значит, вы, по существу, сдираете шкуры с животных? — уточняет Ред.

— О нет. Это предыдущий этап процесса, и он осуществляется между скотобойней и нашим производством. Мы получаем не туши, а шкуры. Обрабатываем их, но сами не снимаем.

— А чем занимался здесь Барт Миллер?

— Всем. У нас каждый владеет всеми операциями. Как уже говорилось, масштаб нашей деятельности невелик, и мы не можем позволить себе держать узких специалистов. Подменяем один другого, а когда нужно, наваливаемся на работу все вместе. Понимаете, о чем я?

— А носил ли Барт кожу? Одевался ли он когда-нибудь в кожаную одежду?

Лоу хмыкает.

— У него была кожаная куртка, и, бывало, он надевал кожаные туфли, но это все.

— А кожаные брюки, цепи там всякие — с этим как?

— Барт? В кожаных штанах да с финтифлюшками? Что же он, педик, что ли?

— Вы уверены?

— Конечно. Конечно уверен. Насчет чего другого не скажу, но уж ориентации Барт был самой что ни на есть правильной. Ни одной юбки не пропускал. Обычно ухлестывал разом за пятью-шестью девчонками, вот так! Он все время похвалялся на этот счет — затянет пташку в койку, а на следующую ночь волочет туда же ее подружку. Причем так ловко морочил им головы, что каждая дуреха воображала, будто она у него единственная. Бог его знает, как ему это удавалось.

— Вы видели кого-нибудь из этих женщин?

— Пару.

— Где вы их видели?

— Захаживали сюда, к нам. Бывало, встречали его после работы, а случалось, и провожали поутру. Небось, — Лоу подмигивает с заговорщическим видом, — после развеселой ночки. Не говорю уж о том, что его цыпочки телефон у меня оборвали. В конце концов я запретил ему давать мой номер — не могу же я звать рабочего из цеха всякий раз, когда очередной его милашке приспичит с ним поворковать.

— Выходит, они определенно существовали?

— Кто?

— Эти женщины.

— А, да. Определенно.

Ред задумчиво постукивает ручкой по блокноту.

Значит, Барт не был геем. И никто в здравом уме не принял бы его за гея.

Да, похоже, со стороны ориентации этого кожевенника к делу не приплести. Хотя… Не исключено, что Барт предавался со своими подружками всяческим извращениям. А Серебряный Язык, раздобыв каким-то образом его садомазохистские причиндалы, счел это признаком гомосексуальности.

«Проверить гардероб Барта», — записывает Ред, хотя и знает, что шансы откопать что-то в этом направлении весьма малы.

— Еще один вопрос, мистер Лоу. Сколько вы платили Барту?

— Сорок пять в час.

— Значит, за год это получалось…

— Примерно двенадцать тысяч.

— Имелся ли у него какой-то дополнительный доход?

— Нет, насколько мне известно. Будь у него рента или еще что, навряд ли бы он стал здесь пахать.

— Стало быть, обеспеченным человеком Барт не был?

— О, я вас умоляю, офицер. Единственный способ стать миллионером, работая дубильщиком, — это выиграть в лотерею. Понимаете, что я имею в виду?

— Конечно, мистер Лоу. — Ред встает. — Спасибо за то, что уделили мне время. Если нам потребуются ваши показания или встреча с кем-то из коллег Барта, мы дадим вам знать.

Эшли Лоу следит за тем, как полицейские спускаются по лестнице, и, лишь когда они, выйдя на освещенный солнцем фабричный двор, надевают темные очки, спохватывается, что не выказал подобающей вроде бы при данных обстоятельствах печали. Не стал распинаться насчет того, каким прекрасным работником и выдающимся гражданином был покойный. Хочется верить, что полисмены не обратили на это внимания. Не то чтобы его не огорчила смерть Барта — теперь ведь придется давать объявление и искать замену, а это денег стоит. Да и работником Барт действительно был толковым. Он свое дело знал, это точно. Одно слово — мастер, а остальные парни в цеху не больше чем подмастерья.

Он слышит, как отъезжает полицейская машина.

Любопытно, что говорил только один полисмен. Второй, здоровенный, толстый детина, как воды в рот набрал. Просто сидел и буравил его глазенками, будто хотел высмотреть, что у него внутри.

46

Демонстрационная доска снова покрыта фотографиями.

— Это переводит Серебряного Языка в совершенно другой разряд, — говорит Лабецкий. — Три предыдущих убийства продемонстрировали лишь то, что он зол и силен. Но это — это потребовало определенных навыков.

Он указывает на фотографии туловища Барта, спереди и сзади.

— Экспертиза еще не завершена, но имеющиеся данные уже позволяют прийти к определенным заключениям. Посмотрите сюда. Посмотрите на эти отметины. Вокруг шеи, плеч и талии. Похоже на пуловер без рукавов или жилетку. Так вот, мне кажется, он начал отсюда.

Лабецкий тыкает пальцем в собственную грудь, прямо в основание шеи, в место между внутренними краями ключиц.

— Потом, надо думать, был сделан вертикальный надрез, вниз и вот досюда.

Он проводит пальцем прямо вниз по груди к талии.

— Все со мной согласны?

Ред, Джез, Кейт и Дункан кивают.

— Потом он, очевидно, произвел надрез вокруг шеи, замкнутый круг. Затем плечи, подмышки с каждой стороны. А дальше — два длинных разреза, вот так.

Он поднимает правую руку и проделывает линию от подмышки к поясу.

— С обоих боков. Потом вокруг талии. Видите?

Они видят. Все слишком отчетливо.

— А потом он снял кожу.

— Прямо взял и снял? — В голосе Кейт звучит недоверие.

— Ну да. Если разрезы сделаны правильно, кожу можно отодрать, как упаковочную ленту. А наш убийца все сделал как надо. Видите ли, кожа на теле не одинаковой толщины. Толще всего она на стопах, где в среднем составляет около восьми миллиметров, а тоньше всего на лице — скажем, два миллиметра. Конечно, он не касался этих частей тела. Кожа на груди чуть толще, чем на лице, но тоньше, чем на спине. Он знал это и действовал исходя из этого.

— Откуда такая уверенность? — спрашивает Джез.

— Дело в том, что в руке Барта Миллера были найдены три отдельных фрагмента кожи. Два кусочка были фактически идентичны, а третий больше и толще, чем эти два. Последний кусок, большой, взят со спины. Два кусочка поменьше — с груди. Серебряный Язык снял кожу от основного надреза вниз по груди до надреза на каждой стороне, под мышкой. Это дало ему два кусочка спереди. А со спины он содрал все разом, одним куском.

— И сколько времени ему на это потребовалось? — снова спрашивает Джез.

— Это зависит от многих вещей.

— Например?

— Отчасти от того, оказывала ли сопротивление жертва, но также от выдержки и умения самого преступника. Но навскидку примерно полчаса. Может быть, меньше.

Ред складывает пальцы домиком.

— А как насчет языка? Язык он отхватил до того, как снял кожу, или после?

— После. Определенно после.

— Почему?

— По трем причинам. Во-первых, крови на содранной коже, найденной в руке Барта, недостаточно, чтобы допустить, будто Серебряный Язык отрезал язык раньше, чем снимал кожу. Если бы он сначала отрезал язык, кровь была бы повсюду. Мы видели это на местах предыдущих убийств. Во-вторых, если бы он сначала вырезал язык, ему либо пришлось бы ждать, пока прекратится кровотечение, — и таким образом увеличить время, проведенное в доме, то есть вероятность быть схваченным, — или он был бы вынужден работать под струей крови. И в-третьих, я думаю, что, прежде чем приступить к свежеванию, он перевернул Барта вверх ногами.

— Вверх ногами? — переспрашивает Ред. — Это еще зачем?

— Серебряный Язык садист. Он получает удовольствие, причиняя боль. Если жертва перевернута, кровяное давление в голове возрастает, препятствуя потере сознания и, следовательно, продлевая страдания. Кроме того, на трусы Барта Миллера крови попало не так уж много. Это согласуется с предположением, что линия снятия кожи находилась не над, а под ними. То есть что убийца перевернул жертву вверх ногами.

— А потом снова вернул его в правильное положение?

— Должно быть. Я, во всяком случае, так думаю. Потому что Барт Миллер умер не от обильной кровопотери.

— Вот как?

— Да. В конечном счете он, разумеется, все равно истек бы кровью до смерти, но не успел, потому что скончался от сердечного приступа, вызванного потрясением. Его тело еще могло выдержать то, что с ним проделывали — некоторое время, — но сознание не смогло.

Лабецкий говорит невозмутимо, словно оглашает счет футбольного матча.

— Я думаю, — заключает он, — что Барт умер от испуга.

47

«Умер от испуга».

Слова Лабецкого дребезжат в голове Реда, когда он обшаривает квартиру Барта Миллера. Снаружи теплый вечер переходит в очередную липкую ночь.

Перво-наперво проверяется гардероб покойного. Никаких плетей, цепей и прочих атрибутов садомазохизма обнаружить не удается. Похоже, Барт предпочитал традиционный секс. Возможно, работа дубильщика не располагает к извращениям.

Ред возвращается в гостиную. Стул, на котором был найден Барт, по-прежнему находится там. На верхних углах спинки стула, где были привязаны лодыжки Барта, видны отметины.

«Ты привязан к стулу за лодыжки и запястья, причем вверх ногами. Так, чтобы кровь устремлялась к голове и это не позволило тебе потерять сознание, когда кто-то начнет орудовать ножом».

Ред пробует на вкус боль Барта Миллера. Он обкатывает ее на языке вверх и вниз, по деснам, и глубже, в горле. Мучительную боль Барта Миллера и утонченное удовольствие Серебряного Языка. Умелец, хирург, вонзающий дразнящий острый металл в поблескивающую плоть, снимающий кожу, как кожуру с апельсина.

«Ты ведь не срываешь кожу клочьями, нет. То, что у тебя получается, требует незаурядного мастерства, можно сказать, долбаного искусства. Напрасно мы решили, будто ты просто злобный тупица. Приносим извинения за недооценку. Но если ты не собираешься брать кожу с собой, зачем вообще снимать с кого-то кожу?»

Обычно людей свежуют для того, чтобы забрать кожу с собой. Но Серебряному Языку этот трофей не нужен. Кожа Барта Миллера остается засунутой в его же левый кулак. Единственное, что забрал с собой убийца, — это, как обычно, язык. Почему?

Может быть, что-то спугнуло его и он вынужден был убраться, втиснув содранную кожу в кулак Барта, вместо того чтобы сложить и унести с собой. Нет, нелогично. В случае спешки он просто бросил бы кожу на пол. И кроме того, Лабецкий сказал, что язык был отрезан после снятия кожи. Значит, если бы ему пришлось уйти, только-только закончив сдирать кожу, язык остался бы на месте.

Ладно, к вопросу о причинах он еще вернется. Теперь главное понять, кто мог это сделать.

Лоу сказал, что никто из его рабочих шкуры с животных не сдирает. Это делается до того, как кожевенное сырье попадает к ним. Где-то между скотобойней и его цехом.

Так, а кто находится между скотобойней и кожевенным производством? Может это быть один из поставщиков Лоу?

Пожалуй, ошкуривание животных — хорошая практика для того, чтобы потом взяться за людей. И это не обязательно должны быть мертвые животные. В ФБР в ходу теория «триады убийцы», трех элементов поведения, присущих формированию личности маньяка. Удалось установить, что как минимум два из них присутствовали в биографиях большинства серийных убийц.

Первое, они мочились в постель. Второе, имели склонность к поджогам. И третье — жестокость по отношению к животным.

Насколько велико расстояние между издевательством над животными и сдиранием кожи с живого человека?

В сознании Реда устанавливаются связи. «Триада убийцы». Поджоги. Поджигатели склонны восхищаться делом своих рук. Полиция всегда проверяет зевак, собирающихся к месту пожара, поскольку, если пожар возник в результате злоумышленного деяния, поджигатель, скорее всего, находится среди толпы. Но Серебряный Язык не возвращается к месту преступления. Единственное убийство, на которое собралась толпа, было первое, убийство Филиппа Рода, хотя, конечно, в тот же самый день к дому Джеймса Каннингэма слетелась прорва репортеров. Но с тех пор ни в то, ни в другое место никто не совался. Тут никаких зацепок.

Ред опускает голову в ладони. Безнадежно. Четыре человека мертвы, и он ни хрена не может сделать ни для кого из них.

Хуже того, он ни черта не может сделать для других, еще не знающих, что за ними ведется охота.

48

В десятом часу Ред добирается до дому, а Сьюзен еще нет. Должно быть, она задерживается на работе.

Ред оставляет машину у дома и пешком идет к вокзалу Паддингтон. Путь его лежит через Суссекс-Гарденс — разграничительную зону, разделяющую достаток и бедность так же четко, как если бы это была изгородь из колючей проволоки. К югу от Суссекс-Гарденс, до самого Гайд-парка, аккуратные дома и чистые тротуары, к северу грязь, рвань, пьянь и отбросы. Ред задумывается, сколько времени пройдет, прежде чем неимущие совершат короткий бросок через дорогу и устроят погром.

Он идет по улицам, по которым в прошлом месяце они сломя голову гнались, как оказалось попусту, за Кеваном Латимером. Взор Реда отрешенно скользит по витринам — вот магазин спиртного навынос, где подмышки менеджера пахнут как козий сыр, вот побеленный, отремонтированный паб, вот угловая кулинария, похоже каждые несколько месяцев меняющая хозяев.

Вечерний шум наполнен характерным для летнего Лондона многоязычием. Голландские туристы, продавцы газет из Бенгалии, шотландские рабочие. На углу компания футбольных фанатов в расстегнутых рубахах, с татуировками на груди, с раскрасневшимися от жары и алкоголя физиономиями. Они вызывающе горланят песни, и прохожие огибают их, выходя на проезжую часть.

Ред едва ли замечает все это, ибо он полностью погружен в себя, и все окружающее не более чем картонная декорация, фон для мельтешащих в его голове мыслей и страхов. Он поворачивает налево и ныряет в подземку. В метро Ред не ездил более года и не совсем понимает, зачем спустился туда сейчас.

Цвета на карте метрополитена переплетаются, как перепутанные кишки. Коричневый цвет линии «Бейкерлу» между «Харроу» и «Чаринг-Кросс». Желтый овал Кольцевой замыкает в петлю Первую зону. Ред улыбается. У него есть возможность выбора между двумя направлениями.

Можно двинуть на запад, можно на восток. На запад значит через «Сент-Джеймс-парк», а там и до Скотланд-Ярда рукой подать. Снова к работе. Снова к бесплодным поискам. Он выбирает восток.

Первый поезд приходит менее чем через две минуты. Идет, как указывает надпись, выполненная оранжевыми точками на матричном дисплее, по Кольцевой, через Ливерпуль-стрит. Некоторые буквы зияют просветами там, где точки не соединились.

С шипением раздвигаются двери. Ред заходит в почти пустой вагон и садится. Рядом с ним валяется оставленный на сиденье номер «Ивнинг стандарт». Оранжево-розовые страницы развернуты на разделе деловой информации.

Чтением Ред себя не утруждает.

Поезд движется в туннель, и в неумолимой черноте изогнутого окна напротив он видит свое безумно искаженное отражение. Лба не видно, словно его полностью втянуло в крышу вагона.

На Эджуэр-роуд пассажиров в вагоне прибавляется, а после Бейкер-стрит почти все места оказываются занятыми. Люди перемещаются туда-сюда, в пределах своих маленьких жизней.

Может быть, Серебряный Язык находится среди них?

Ред медленно обводит взглядом вагон в поисках возможных подозреваемых. Исключим женщин, детей и пенсионеров и посмотрим, кто остался. Вот толстяк прямо напротив него, в бейсбольной шапочке и зеленой фуфайке. На нем спортивные штаны, заправленные в поблескивающие белые, с высоким верхом, кроссовки. Всем бы подошел, но уж больно пузат — куда с таким брюхом да в маньяки? А как насчет малого, который сидит рядом с ним и с виду смахивает на Салмана Рушди? Сквозь редеющие темные волосы просвечивает кожа, есть едва заметный намек на двойной подбородок. А рядом с ним тип в костюме из ткани в тонкую светлую полоску. Розовая рубашка, желтый галстук с рисунком из ветряных мельниц. Блондин, волосы коротко пострижены на висках и зализаны назад. Коммерсант хренов. Косит под американца.

Нет, ну надо же дойти до такого бреда! Нет его тут. Нельзя, глядя на каждого встречного, видеть в нем серийного убийцу.

Нельзя, а он именно так и делает. Именно так.

В голове Реда включается калькулятор — сколько народу каждый день пользуется метро? Где-то он читал: два, а то и три миллиона. Причем большая часть пассажиров совершает две поездки, на работу и с работы. Больше всего народу набивается в подземку в часы пик. И сейчас, в летний вечер, сколько народу находится в системе метрополитена? Скажем, полмиллиона?

Полмиллиона. А население центрального Лондона составляет восемь миллионов человек. Вероятность того, что Серебряный Язык находится сейчас здесь, либо в поезде, либо ждет поезда, один к шестнадцати. Почти стоит того, чтобы остановить поезд и проверить алиби каждого пассажира.

А что? Звучит нормально. Только вот что это означает на практике? А на практике шансы выглядят совсем по-другому.

Какова вероятность того, что Серебряный Язык находится в том самом поезде, в котором сидит Ред? Или в поезде, следующем за ним или до него? Или на любой из станций, мимо которых они проезжают? Что его лицо среди тех, что мелькают за окнами в коротких промежутках между туннелями? Ну а как насчет наложения нескольких вероятностей? Того, что он, Ред и следующая жертва — все они находятся в одном поезде? В этом самом вагоне? Шанс примерно тот же, что сорвать большой куш в лотерею — одна четырнадцатимиллионная.

Кстати, сегодня днем Эшли Лоу тоже что-то сказал насчет выигрыша в лотерею.

Ред сидит отрешенный, группируя и перегруппируя возможности, пока цифры, начертанные мелом мыслей на доске его сознания, не начинают путаться, мелькая так быстро, что он не успевает произвести подсчет. Наконец, встрепенувшись, Ред хлопает себя по щеке, чтобы вернуться к действительности, и осознает, что некоторые пассажиры посматривают на него искоса, а поезд останавливается у станции «Сент-Джеймс-парк». Можно сказать, привез его на работу. Оказывается, он, даже не заметив этого, проехал две трети Кольцевой. Когда Ред возвращается, Сьюзен дома и исходит бешенством.

49

Она сидит перед телевизором и смотрит рекламный блок, идущий посреди десятичасового выпуска новостей. Экран пульсирует цветом, потом демонстрируется какой-то спортивный ролик. Реклама фирмы «Найк».

— Тебе лучше придумать обалденно хорошее объяснение, — шипит она.

Он, в искреннем удивлении, вскидывает глаза.

— Объяснение? Чему?

Ярость исходит из ее души, отражаясь в глазах.

— Кенсингтон-плейс. Годовщина нашей свадьбы. Помнишь?

Чувство вины и стыд ударяют Реда под дых.

— О Сьюзен. Господи боже мой. Прости! Мне так жаль! У нас снова…

— Ты прислал мне факс, в котором говорилось, что мы пойдем на обед. Якобы любовное послание. С большим сердцем, кучей маленьких сердечек и надписью. Вспомнил, «воздыхатель» хренов?

Она не кричит. Пока. Отчего становится еще хуже. Начни она с ходу орать, Реду было бы куда легче. Сьюзен ругается, он отругивается, оба кричат, обмениваются оскорблениями — и получается, что оба и виноваты. Но сохраняя внешнее спокойствие, она тем самым молчаливо возлагает вину на него, дожидаясь, пока он, не выдержав нервного напряжения, вспылит и взорвется первым. И уж тогда будет виноват вдвойне. К изначальной вине добавится еще и то, что он мало того что сам все испортил, так теперь еще и дает волю злости, обрушиваясь на жену с упреками. Как будто это не она намеренно вывела его из себя. А ведь что-что, а выводить Реда из себя она, если хочет, умеет, как никто другой.

— Сьюзен. Милая.

Ред делает к ней шаг, но только шаг. Не больше. Кому, как не ему, знать, что в таком настроении ее лучше не трогать. Она готова ощетиниться шипами ярости, словно иглами дикобраза.

— Знаю, Сьюзен, что бы я ни сказал, это ничего не изменит, но все равно позволь мне объяснить, что произошло. А произошло у нас сегодня очередное убийство. Связанное с предыдущими, которыми я занимаюсь. Так что с самого ленча я был по уши в этом деле.

Это, конечно, не совсем правда. Но всяко лучше, чем признаться: «Я медленно сходил с ума на Кольцевой линии».

— Ты вообще представляешь себе, Ред, вообще представляешь, что ты наделал?

— Сьюзен, я…

— Нет. Позволь мне закончить. Ты выскажешься потом, если считаешь, что тебе есть что сказать.

Она умолкает, подбирая слова, хотя, надо думать, до его прихода мысленно отрепетировала эту гневную речь не раз и не два.

— Итак, Ред, мы пытаемся что-то склеить. Ты задумываешь романтическую встречу, такую, будто мы только познакомились, а не пытаемся спасти наш долбаный брак. И посылаешь мне этот факс, действительно трогательный. У меня, во всяком случае, потеплело внутри, чего давненько не было. И вот я, воодушевленная этим посланием и исполненная решимости сделать сегодняшний вечер каким-то особенным, прихожу домой, чищу перышки, капаю духами сюда и сюда, — она указывает на запястье и шею, — и сижу жду здесь до восьми. Тебя нет, и я, решив, что ты, поскольку в последнее время весь в делах, приедешь прямо с работы, беру такси, чтобы не опоздать, и отправляюсь к Кенсингтон-парк. Где и сижу, как распоследняя дура, битый час. Три раза — три раза! — я набираю номер твоего мобильного, и каждый раз этот хренов автомат своим гнусным голосом сообщает мне, что «данный номер отключен». Через некоторое время все в ресторане, хотя и тайком, начинают коситься на меня, кто с насмешкой, кто с сочувствием. Наконец я не выдерживаю, встаю, отправляюсь домой и всю дорогу плачу, потому что одно дело, когда ты просто ведешь себя как свинья, а совсем другое — когда вроде бы обещаешь стать человеком, а отчебучиваешь еще худшее свинство. Кто ты после этого, как не последний мерзавец? На кой черт я вообще с тобой валандаюсь?

Она встает, проходит мимо него, выходит в коридор и поднимается по лестнице в спальню. Дверь Сьюзен не закрывает — помнит, что обещала дать ему возможность высказаться. Только вот желания делать это у него сейчас явно нет.

Ред идет на кухню и ставит чайник на плиту, чтобы вскипятить. Он кладет в чашку чайный пакетик, плюхает туда немного молока и зачерпывает ложкой сахар из сахарницы. Белый сахар, в темно-коричневых пятнышках от кофе. Ложка задевает о край чашки, и сахар рассыпается по всему кухонному столу. Чертыхнувшись, Ред правой рукой сметает сахар в левую ладонь.

«Я знаю друзей, семьи которых распались, — думает он, — но, кажется, до сих пор по-настоящему не понимал, каково это на самом деле. А теперь все эти крупицы, которые и составляют брак, проскальзывают у меня сквозь пальцы, словно сахарный песок, и чем упорнее я хватаюсь за них, стараясь вернуть каждую на место, тем быстрее они рассыпаются и разлетаются, оказываясь вне пределов досягаемости. Знаю я и людей, которые устраивают ссоры ради качественного секса после примирения. Такого рода секс и вправду хорош настолько, что, в известной степени, позволяет скомпенсировать то, чего недостает в супружеской жизни. И это позволяет сохранить семью, правда, лишь с помощью стимуляции подобного рода, да и то до определенных пределов. Все, что раздувается искусственно, неизбежно возвращается в прежнее положение или же с треском лопается».

Он наливает воду из закипевшего чайника, помешивает и тычет ложечкой в чайный пакетик, пока напиток не становится, по его мнению, достаточно темным. Пакетик летит в мусорное ведро. Когда Ред входит в спальню, Сьюзен уже в постели, лежит спиной к двери. Ред слегка отпивает чай и ставит чашку на прикроватный столик.

— Ну, теперь моя очередь высказаться?

Она не шевелится. Он ждет несколько секунд, потом решает принять ее молчание за согласие.

— Он снова взялся за свое.

— Кто?

— Серебряный Язык.

— Когда?

— Сегодня. Сразу после того, как я отправил тебе факс. Собственно говоря, я только отошел от аппарата — собрался пойти и перехватить с Джезом по сэндвичу, — как зазвонил телефон.

— Я не хочу это слышать, Ред.

Ее голос приглушен одеялом.

— Номер четыре, Сьюзен. Четвертая жертва. Человек по имени Барт Миллер. И знаешь, как Серебряный Язык убил его? Он снял с него кожу, Сьюзен. Снял кожу с живого человека и оставил зажатой в его же руке. Через четверть часа после того, как был отправлен факс, я смотрел на человека без кожи на туловище. Теперь ты понимаешь?

Она перекатывается и поворачивается к нему, приоткрыв лицо.

— Ред, это мы уже проходили. Пойми, мне плевать, даже если бы Барта Миллера нашли в Темзе с ногами, схваченными в ведре с бетоном. Он мне, на хрен, не муж, не друг — никто! Мне наплевать. Неужели ты не понимаешь?

Ред вскакивает. В его горле клокочет гнев.

— Барта Миллера держали вверх ногами, чтобы он подольше не потерял сознания. Он знал, что происходит с ним. Лабецкий утверждает, что это могло продолжаться до получаса. И все время, пока с его груди и спины сдирали кожу, он все это ощущал. Можешь ты представить это себе, Сьюзен? Можешь? Полчаса, когда каждая секунда, пропитанная болью, ощущается как столетие. Вдумайся в это, хотя бы на мгновение, и тогда ты, может быть, поймешь, почему я веду себя так, как веду.

Сьюзен снова перекатывается в сторону от него. Ред ныряет в постель и хватает ее за плечи, вне себя от ярости, вызванной нежеланием понять и выслушать его.

И тут до Сьюзен, похоже, доходит. Она поворачивается на постели и притягивает его к себе, переплетая руки за его плечами и уткнувшись ртом ему в волосы. Оба, и он и она, несут какую-то невразумительную чушь, крики переходят во всхлипы и бормотание, она издает тихие, бессмысленные, успокаивающие звуки.

Потом Сьюзен немного отталкивает его и припадает губами к его губам. Их языки — языки — соприкасаются, и словно слабый разряд электрического тока пронзает Реда. Его руки движутся под ее ночной рубашкой, находя подол и задирая его вверх, на бедра, открывая темноту лона, а потом и грудь. Она приподнимается на подушке, помогая ему снять с нее рубашку через голову, в то время как сама расстегивает на нем сорочку и брюки. Одеяло летит на пол, оба они обнажены, он наваливается на нее, она наклоняется, чтобы направить его внутрь себя, он закрывает глаза…

Освежеван заживо…

Он ощущает, как косточки бедер Сьюзен перемещаются под кожей, под его прикосновением, и ему кажется, будто это прикосновение — единственное, что соединяет его с реальностью. Ибо эмоциональный вихрь уносит его прочь от этой реальности. Глаза его закрыты, но на внутренней стороне век, как на экране, он видит содранную, зажатую в кулаках кожу, трупы, свисающие с перил, ложки, вставленные во рты, и кровь, ручьями, потоками хлещущую оттуда, где раньше были языки. И пока он не открывает глаз, эти образы не оставляют его, захватывают, не оставляя места ни для чего другого.

Не выдержав, он открывает глаза и смотрит вниз. Его обмякший, бессильный член словно насмехается над ним. Вот и весь экстаз, в который должно было вылиться примирение.

Он сползает с кровати только затем, чтобы поднять с пола трусы и прикрыть свой срам, берет со столика еще не успевшую остыть чашку чая и спускается в гостиную. Где садится перед телевизором, не видя ничего и ненавидя себя.

50

Среда, 14 июля 1982 года

Эрик, прежде чем признаться Реду, продержался неделю. Реда хватило на целых три месяца, но выдерживать больше он уже не в силах.

Не проходит ни дня, чтобы Ред не думал о пареньке, не задавался вопросом, что с ним сталось. Жив он или мертв, отделался ли испугом и ушибами или превратился в калеку? Как его зовут? Не проходит ни единого дня, чтобы в памяти Реда не всплывали те несколько секунд, из-за которых он мучается угрызениями совести.

Всякий очередной выпуск новостей, каждый свежий номер газеты воспринимается им со страхом — а вдруг оттуда он узнает, что преступил роковую черту и теперь, как и брат, навсегда заклеймен словом «убийца». И при этом ему каждый день случается проходить мимо того места, где был сбит паренек. Желтую табличку с надписью «МЕСТО ДТП. ПРОСИМ СВИДЕТЕЛЕЙ ОТКЛИКНУТЬСЯ» полиция уже убрала, но от чувства вины так просто не избавишься. Теперь Ред знает, каково пришлось Эрику. Знает, каково это — задыхаться, удерживая внутри тайну, столь жгучую, что иногда кажется, уже не воля, а тело физически неспособно удержать ее внутри. Большую часть времени это чудовище лишь распирает стенки желудка, но порой подбирается к горлу, так и норовя выплеснуться наружу. Понуждая его выложить правду.

Трудно сказать, сколько раз он порывается позвонить в полицию и взять на себя ответственность. Дело доходило до того, что он поднимал трубку и набирал номер. Но ни разу так и не дождался ответа, потому что, если бы они ответили, он, наверное, действительно бы во всем признался. Но Ред клал трубку сразу, как только происходило соединение — не дождавшись даже гудка.

Да и какой толк мог быть в признании? Пареньку бы оно всяко не помогло. Да и вообще, это ведь был просто несчастный случай — в гораздо, несравненно большей степени несчастный случай, чем то, что произошло у Эрика с Шарлоттой Логан. Эрик пусть и не хотел ее убивать, но был зол на нее и хотел ее наказать. А он, Ред, не желал этому недотепе с мячом ничего дурного. Не садиться же ему в тюрьму из-за досадной случайности!

Это именно то, в чем он пытается себя убедить. То, что твердит себе изо дня в день в течение трех месяцев. Но теперь у него уже нет уверенности в том, что тюрьма не была бы лучшим выходом. Он больше не в силах выносить это бремя. Не в силах жить, терзаясь беспощадным чувством вины.

Он сдал выпускные экзамены, получил диплом и теперь ищет работу. Но его жизнь превратилась в преддверие ада.

Сразу после ленча, когда солнце в первый раз за день проглядывает сквозь облака, Ред отправляется пешком в долгий путь, к полицейскому участку. Он проделывал этот путь и раньше, когда сдал Эрика. На сей раз он собирается сдаться сам.

51

Среда, 9 сентября 1998 года

Комиссар пожимает правую руку Реда обеими своими.

— Рад тебя видеть, Ред. — Он указывает ему на кресло. — Присаживайся. Чай? Кофе?

— Спасибо, не стоит беспокоиться.

Ред опускается в кресло и чувствует, как белые кожаные подушки распределяются под его весом. Комиссар возвращается на свое место по ту сторону письменного стола и садится. Его голова возвышается над головой Реда на добрых два фута. Это элемент тактики мягкого устрашения — на протяжении всей беседы Реду придется смотреть на комиссара из глубины кресла, снизу вверх.

А между тем комиссар мог бы и сам сесть в другое такое же кожаное кресло. Или предложить Реду высокий стул.

«Почему бы тебе не проделать все основательно и не назначить эту встречу ближе к вечеру, когда солнце било бы мне прямо в глаза, ослепляя, как лампа на допросе?»

— Как продвигается дело, Ред?

Дело. Только одно. С тех пор как это началось, вся остальная работа заброшена. И что — можно подумать, будто такое усердие хоть что-то дало.

По крайней мере, комиссар не ходит вокруг да около. Ред решает тоже действовать напрямик.

— Не слишком хорошо. За более чем четыре месяца мы практически ничего не добились.

— Ничего?

«Сам знаешь, что ничего, индюк хренов. Стал бы ты вообще приглашать — прошу прощения, вызывать — меня сюда, будь у нас заключенный под стражу подозреваемый и приличный материал для обвинительного заключения?»

Ред сохраняет нейтральное выражение лица.

— Ничего. Наш убийца… — в присутствии комиссара Ред не называет его Серебряным Языком, — не оставляет на местах преступления никаких улик. Вскрытие всех четырех тел ничего не прояснило. Друзья, соседи, прохожие — все они ничего не видели. Никаких признаков взлома или воздействия отмычки. Либо жертвы сами впускают преступника, уж не знаю почему, либо он влезает в открытые окна. Убийства начались в мае, когда уже было не по сезону жарко, так что люди действительно оставляют окна открытыми на ночь. И сами жертвы не имеют между собой ничего общего, их объединила только смерть. Ни общих друзей, ни общих интересов. Каждая связь, которую мы прослеживаем, рано или поздно обрывается. Что, не сомневаюсь, вам известно.

— Да, в общих чертах. Но уж будь добр, просвети меня.

«Ах ты задница! — думает Ред. — Только этого мне и не хватало».

— Поначалу мы разрабатывали гомосексуальную версию — все три первые жертвы, как минимум, экспериментировали с той или иной формой гомосексуальности. Но последний из убитых, Барт Миллер, по всем сведениям, придерживался традиционной ориентации, причем отличался избыточным либидо. Под то предположение, что убийца выискивает мужчин, проживающих в одиночку, не подпадает Джеймс Бакстон, живший с братом. Кстати, их квартира была единственным местом убийства, в которую не было входа с первого этажа. Барт Миллер имел дело с кожей, и можно было бы предположить, что способ убийства как-то связан с его профессией, но то, как погибли остальные, никоим образом не указывает на род их занятий. Конечно, если у нас появится бухгалтер, которого доведут до смерти занудством, нам, видимо, придется пересмотреть эту точку зрения.

Комиссар не смеется.

— И стало быть, вы ждете перелома?

— Вовсе нет, — отвечает, защищаясь, Ред. — Мы ничего не ждем. Мы делаем все возможное, чтобы этот перелом наступил.

— А это вероятно?

— Не знаю. Очевидно, что пока нет признаков ничего подобного. Но перелом, или прорыв, потому так и называется, что происходит внезапно, когда его меньше всего ждешь. Наш убийца может оставить отпечаток пальца, что-то пролить, кто-то может его заметить — и тогда у нас будет с чем работать.

— Но на данный момент вы гоняетесь за тенью?

Ред вздыхает.

— Да. Сейчас мы гоняемся за тенью.

Комиссар вертит в руках пресс-папье из зеленого стекла.

— А ты, Ред? Как ты с этим справляешься?

Так вот, стало быть, из-за чего этот вызов.

— Да нормально.

— Это не оказывает влияния на твое… э… состояние психики? Ни в каком смысле?

«Состояние психики? Нет, я просто тихонько схожу с ума. Не беспокойся обо мне».

— Ну, поскольку и сам я, и вся наша команда работаем без продыху, все мы чертовски устали, и нервы, в этом смысле, у нас на пределе.

— Давно ты общался с психотерапевтом?

— Был у нее на днях. Это часть обязательного ежеквартального обследования.

— Знаешь, что она сказала?

— Нет, не знаю. Хотя предполагаю, что она удовлетворена.

— Почему ты так считаешь?

— Потому что ничего другого от нее не слышал.

— Зато я слышал.

Пресс-папье снова вернулось на стол — теперь в руках комиссара тоненькая картонная папка.

— Она настолько беспокоилась о тебе, что отчет поступил прямо ко мне. Хочешь узнать, что в нем?

«Ничуть», — думает Ред. И разводит руками с деланным равнодушием. Комиссар не открывает папку. Очевидно, заключение он прочел внимательно.

— В нем говорится, что ты испытываешь стрессовые нагрузки, граничащие, я цитирую, с «совершенно невыносимыми». По мнению психолога, твоя самооценка страдает из-за невозможности добиться адекватного результата. Психотерапевт утверждает, что, если ты не сбавишь обороты, это может повлечь за собой нервный срыв.

— Это смешно.

— Ой ли?

— Да, именно так. Причем замечу, что с ее замечаниями насчет самооценки и уровня стресса я в принципе согласен. Тут она права, да и не нужно быть гением психиатрии, чтобы до этого додуматься. Но ни о каком нервном срыве не может быть и речи. Любые предположения, будто что-то подобное может случиться со мной, просто абсурдны.

Комиссар прокашливается.

— Ты не против того, чтобы тебя перебросили на другие проекты?

— Против!

Ответ слишком поспешен и звучит чересчур эмоционально.

— Почему?

— Это было бы непродуктивно.

— Это может спасти твое здоровье.

— С моим здоровьем все в порядке. Во всяком случае, в той степени, чтобы оно позволяло мне работать. К тому же с моим отстранением от дела шансы на поимку этого человека основательно уменьшатся.

— Нельзя сказать, чтобы группа под твоим руководством прославилась в ходе этого расследования.

Попадание в точку. Ред морщится.

— Да, похвастаться пока нечем. Но у нас хорошая команда, и мы доверяем друг другу. Убийца мастерски заметает следы, в этом он силен. Чертовски силен. Честно признаюсь, с таким мне еще сталкиваться не приходилось. И я готов поручиться, что никто другой на нашем месте не добился бы большего успеха. Моя команда и я — это лучшие люди, имеющиеся в наличии. Если убрать меня — да любого из нас, — команда развалится и придется начинать с нуля.

Ред молча смотрит на зеленое пресс-папье и коричневую обложку конверта, пока комиссар размышляет. Зеленое и коричневое. Цвета природы.

— Хорошо, Ред. Я поверю тебе, хотя сам, должен заметить, смотрю на это иначе. Однако тебе придется согласиться на более частые консультации, чем обычная ежеквартальная проверка.

— Насколько частые?

— Ежемесячные.

«Ненавижу психотерапевтов, — думает Ред. — Никто из этой своры не в состоянии проговорить со мной и пяти минут, не помянув, к месту и не к месту, моего братца. Видеться с ними четыре раза в год — это уже хреново, а если двенадцать раз, так и вовсе сдохнуть легче. Но, с другой стороны, какой у меня выбор? Или подчиниться, или потерять дело».

— Ладно.

— И если они придут к выводу, что тебя лучше перевести, я без колебаний последую такой рекомендации.

Ред молчит.

Комиссар встает, давая понять, что беседа подошла к концу. Он провожает Реда к двери и обращается к нему, когда тот уже взялся за дверную ручку:

— Пойми, я не меньше тебя хочу, чтобы убийца был найден. Но вовсе не хочу, чтобы для тебя его поиски закончились дурдомом. До свидания, Ред. Держи меня в курсе.

52

Когда Ред направлялся к Парксайду в прошлый раз, борясь со своей совестью, он пребывал в почти сверхъестественном возбуждении, и все — детали, звуки, образы — воспринималось им с нервической отчетливостью. На сей раз он действует как будто на автопилоте. Смутно осознает, что идет по тротуару, сворачивает, когда нужно, налево и направо, но почти ничего не видит и не слышит. А подойдя к полицейскому участку, спохватывается, чуть ли не удивляясь тому, что там оказался.

За конторкой дежурного никого нет. Несколько мгновений Ред стоит неподвижно, стараясь взять себя в руки. Создается впечатление, будто решение признаться полностью его опустошило. Он ни о чем не думает, ничего не чувствует. Не повторяет слова, которые собирается произнести. Не испытывает мандраж. Ничего.

Отвернувшись от конторки, Ред бросает взгляд на доску объявлений на дальней стене. Единственное объявление, не закрытое наполовину другими, прикнопленными позже, — как раз о том ДТП. Просьба к свидетелям откликнуться, с указанием времени и места происшествия.

В любой момент появится полисмен, он признается ему во всем, примет заслуженное наказание и начнет жизнь заново. Так почему же он ни черта не чувствует? Откуда такое безразличие?

— Да, сэр.

Прозвучавший голос заставляет Реда вздрогнуть. Он отворачивается от доски объявлений и смотрит на человека, который только что, словно по волшебству, материализовался за конторкой. Молодой констебль, немногим старше Реда. Лет, наверное, двадцати с небольшим. Совсем молодой, вокруг челюсти у него следы юношеских прыщиков. Бодрый и энергичный.

Осанка констебля — он стоит прямо, но не так, будто аршин проглотил, — наводит Реда на мысль, что этот парень любит свою работу. Любит, поскольку верит, что занят нужным и важным делом.

Ред подходит к конторке. От его безразличия не осталось и следа. Теперь он точно знает, что хочет сказать. И говорит:

— Я бы хотел поступить на службу в полицию.

53

Понедельник, 21 сентября 1998 года

Кит Томсон стоит на середине приставной лестницы и неторопливо, кругами, водит по окну губкой, наблюдая за тем, как растекаются белые потеки пены, после чего быстро проводит по ним резиновым скребком, и они разделяются полоской чистого стекла, подобно тому как расступилось Красное море по велению Моисея.

Сетчатые занавески с внутренней стороны окон мешают Киту заглянуть вглубь комнаты. Он огорченно цокает языком.

При этом Кит вовсе не вор-форточник, высматривающий добычу, и не извращенец — хотя за более чем пятнадцать лет работы мойщиком окон ему довелось повидать немало обнаженных женщин в домашней обстановке. Правда куда более прозаична — Киту просто нравится видеть, как живут другие люди. Даже статичное зрелище пустой комнаты — журналы, книги, картины, пепельницы — способно немало рассказать о хозяевах.

Кит воображает себя детективом, способным на основании всего лишь нескольких деталей воссоздать целую историю жизни. Пребывающие в постоянном раздражении семьи, в которых родители постоянно кричат на детей и друг на друга. Молодые пары, только начавшие жить вместе и еще переживающие это как романтическое приключение. Неженатые молодые люди, пьющие пиво и похваляющиеся своими сексуальными подвигами. Одинокие особы за тридцать, старающиеся не признавать тот факт, что брак уже обошел их стороной — или, если не обошел, обдумывающие такие формы экономического и эмоционального сосуществования, в которых хоть что-то устраивает обе стороны. Кит Томсон — суперсыщик. Конечно, ему случается, и нередко, ошибаться, но он об этом не знает, да ему и все равно. Мытье окон — едва ли самое интеллектуальное из занятий, и ментальные блуждания позволяют разогнать скуку, пока Кит находится на лестнице.

Закончив мыть окно с сетчатыми занавесками, он поднимается на вершину лестницы, чтобы приступить к работе над окном наверху. Здание поделено на квартиры, так что это новое окно принадлежит кому-то еще. Другой взгляд на другую жизнь.

Черт. Занавески опущены. К тому же они не тонкие, не ажурные, а сплошные и плотные. Должно быть, там, за ними, живет какой-то грязный содомит. Кит окунает губку в ведро с мыльной водой и прижимает ее к окну.

Ага, все-таки занавески не задернуты до конца — между ними есть щель шириной чуть ли не в добрый фут. Кит складывает ладони чашечкой и припадает лицом к стеклу.

Из-за двери в комнату падает тусклый свет. Его немного, но достаточно, чтобы разглядеть интерьер. С левой стороны софа, рядом с ней, на каминной полке, телевизор. По другую сторону комнаты, у стены, коленопреклоненная фигура. Судя по всему, небольшая статуя. Рядом с ней что-то разбрызгано, темные пятна выделяются на светлом ковре. Надо думать, разлили красное вино.

Кит шарит по полу взглядом. Еще пятно, еще, еще… Э, да тут весь ковер заляпан.

Он снова переводит взгляд на фигуру у стены.

А ведь это не изваяние.

Это человек. Человек, с исполосованной ранами спиной. Оттуда и пятна — это кровь из его ран.

Чувствуя, что теряет равновесие, Кит отрывает руки от стекла и хватается за верхушку лестницы. Его правая рука соскальзывает с перекладины. Лестница слегка качается.

Он находится на высоте двадцати футов над тротуаром. Внизу ни газона, ни кустов, ничего, что могло бы смягчить удар, и если он шлепнется с такой высоты, то, как минимум, сломает ногу. Возможно, обе. Не исключено, что еще и руку. Шесть недель в гипсе обеспечено, то есть о работе на это время можно забыть. Что никак не с руки человеку, который не сидит на твердом жалованье, а получает, что заработал. Кит знавал одну особу, вывалившуюся из окна как раз с высоты двадцати футов. Бедняжка от потрясения даже крикнуть не могла. Обделалась да так и сидела с полчаса в собственном дерьме, пока ее кто-то не нашел.

Он вжимается в лестницу, молясь, чтобы она не опрокинулась, и с ужасом ощущая собственную беспомощность. Если лестница все же упадет, он с мучительной медленностью опишет вместе с ее верхушкой дугу в воздухе, набирая скорость и пропуская через себя каждую растянутую секунду.

«Расслабься, — мысленно командует себе Кит. — Расслабься, зависни на ней свободно и при падении пострадаешь меньше, чем если бы каждый твой мускул был напряжен от страха».

Он ждет, ждет и ждет, а потом неожиданно осознает, что лестница больше не качается. Ее положение стабилизировалось, так что падение Киту Томсону не угрожает. Сегодня уж точно.

Он спускается с преувеличенной осторожностью, нащупывая подошвами ребристую поверхность каждой перекладины и ставя обе ноги, прежде чем сделать очередной шаг. Кит настолько поглощен тем, чтобы спуск завершился благополучно, что, когда оказывается на тротуаре, даже не осознает этого и пытается сделать еще один тяжелый, неуверенный шаг, как бывает, когда не видишь ступенек в темноте.

Потом, уже чувствуя под ногами твердую опору, он снимает с пояса мобильный телефон и дрожащими руками набирает номер службы спасения.

54

Еще один понедельник, еще один труп. Горькие мысли терзающегося бессилием человека.

Ред смотрит на свои записи. Мэтью Фокс, тридцати пяти лет от роду. Налоговый инспектор, почти тринадцать лет прослуживший в Управлении внутренних бюджетных преступлений. В последнее время работал в Блэкхитской секции, в Ньюингтоне. Зарублен насмерть, скорее всего с помощью мачете. В данном случае имел место не расчетливый садизм, как когда убийца свежевал Барта Миллера, и не молниеносное обезглавливание, как с Джеймсом Бакстоном. А вихрь ярости, воплотившийся в рубящие удары.

Таких ударов Мэтью Фокс получил более двух дюжин. Раны длинные, рваные, некоторые настолько глубокие, что разошедшиеся края красной плоти позволяют видеть белые кости. Правая рука Мэтью почти отсечена — болтается на чудом уцелевшем сухожилии.

За техническое мастерство исполнитель заслуживает высшей оценки. Об эстетической стороне дела такого не скажешь.

Тело оставлено в том виде, в каком обнаружил его Кит, на коленях, лицом к стене, как будто в мольбе. Должно быть, Серебряный Язык придал ему эту позу уже посмертно. Трудно предположить, что кто бы то ни было смог сохранять одну и ту же позу, находясь под градом ударов. Даже будь Мэтью связан, он покатился бы по полу, стараясь уменьшиться, насколько возможно. Да и сила ударов сбила бы его на пол.

На голове явных следов мачете нет. Либо Серебряный Язык вообще избегал ударов по голове, либо Мэтью, пытаясь закрыться, обхватил голову руками. Но если так, его руки связаны не были.

Ред садится на корточки, чтобы снизу осмотреть лицо погибшего. Он, конечно, знает, что найдет, но хочет удостовериться в справедливости своей догадки.

Так и есть — все, как у остальных. Сбоку в рот вставлена серебряная ложка. Все обнаженное туловище в крови, вытекшей не столько из ран от мачете, сколько из лишенного языка рта.

Кровь повсюду. Повсюду. Не только на ковре, но на стене над головой Мэтью и даже на потолке. Ред задирает голову, смотрит на оставшиеся наверху следы и представляет себе, как капли крови слетают с окровавленного клинка, когда Серебряный Язык, вырвав его из раны, вскидывает над головой, чтобы обрушить по дуге вниз еще один страшный удар.

Кровь разлеталась во все стороны. Разлеталась — а значит, должна была запятнать и одежду Серебряного Языка. Должна была! Вопрос о следах крови на одежде убийцы Ред задал себе еще по обнаружении тела Филиппа Рода, но к ответу так и не приблизился.

«Как ты ухитряешься убраться с места преступления, приятель? Так и идешь по улице, весь заляпанный кровью? Садишься в машину и размазываешь кровищу по салону? Или переодеваешься в заранее приготовленное чистое платье, а от окровавленного тряпья избавляешься? Но каким образом? Мы проверили решительно все мусорные контейнеры и бачки рядом с каждым местом преступления и ни черта не нашли».

Ред подходит к окну и смотрит вниз по склону, в сторону станции Уэкстом-парк. Слышен скрежет тормозящего перед остановкой поезда. Состав старый, на ладан дышит. И выглядит убого, и скрежещет, словно вот-вот развалится. Это проблема Блэкхита. Само по себе местечко неплохое, но добираться туда приходится через самую что ни на есть задницу.

Он отворачивается от окна.

Итак, уже пятеро. А сколько на очереди?

55

По возвращении в Скотланд-Ярд Ред делает то, чего не делал уже давно. Запирает дверь кабинета, отмыкает один из ящиков письменного стола и достает папку с вырезками, теми, которые ему не захотелось вывешивать на стенах.

Бывает, хотя и редко, что он просматривает эти материалы, но сейчас ему нужна конкретная статья, появившаяся в одном из воскресных журналов сразу после вынесения Эрику приговора, когда Ред работал полисменом первый год. Даже сейчас он не вполне уверен, стоило ли ему быть столь откровенным и не совершил ли он ошибку, признавшись той молодой, соблазнительной журналистке по имени Дженни Блюм, что боится, как бы безумие Эрика не обнаружилось и у него. Откровенная глупость!

Он находит эту статью, сложенную вдвое, и расправляет на столе.

Ему в глаза бросаются слова:

«Я вот о чем говорю — идет некто себе по улице, видит совершенно незнакомого человека и задается вопросом: „Интересно, каково это — убить тебя. Каково было бы ударить тебя в сердце или пинать ногами по голове, пока у тебя не оторвется ухо? Интересно, как будут выглядеть твои потроха, если располосовать тебе брюхо? Брызнет ли кровь высоко в воздух или потечет жалкой тонкой струйкой на землю? Какие звуки станешь ты издавать по мере того, как жизнь будет покидать тебя?“»

Это его слова — слова, сказанные им потому, что именно это он имел в виду. И еще потому, что хотел донести до нее что-то из ощущений человека, осознающего себя предателем и погубителем своего брата.

56

Пятница, 25 сентября 1998 года

Прошение Эрика о досрочном освобождении, как он и ожидал, было отклонено.

Эрик подал его при первой возможности. Как правило, приговоренным к пожизненному сроку преступникам по отбытии некоего установленного законом минимума предоставляется, при условии безупречного поведения, возможность досрочного освобождения. Если, разумеется, комиссия сочтет, что осужденный более не представляет угрозы для общества.

Для Эрика, осужденного в 1983 году, минимум составлял пятнадцать лет, без учета времени, проведенного им в тюрьмах до и во время судебного процесса. И теперь, по истечении пятнадцати лет, его по-прежнему не хотели выпускать.

Конечно, есть люди, которым не приходится рассчитывать на такое послабление. До июня 1993 года министр внутренних дел имел право, без уведомления и объяснения, изменить в сторону увеличения обязательный минимум отбытия срока того или иного заключенного, и некоторые узники, не зная, что их не выпустят никогда, понапрасну подавали прошения год за годом. Однако в июне 1993 года палата лордов вынесла постановление, в соответствии с которым осужденные, чьи минимальные сроки отбытия были увеличены решением министра, получили право быть информированными о таком решении, а также возможность подать апелляцию.

Разумеется, оставался «черный список» особо опасных преступников, для которых перспективы освобождения не существовало. Среди них Джереми Бамбер, который ради денег убил пятерых членов собственной семьи, и Майра Хиндли, одна из Дартмурских Убийц. Но даже ее подельник Иэн Брэйди в этот список не попал, как не попал и Питер Сатклифф, Йоркширский Потрошитель.

Нет в этом перечне и Эрика Меткафа, но освобождать его упорно не желают. Во всяком случае, на первое обращение ответили отказом. И он догадывается почему.

Из-за его братца Реда, хренова суперсыщика, который и засадил Эрика в каталажку на все эти годы. Они намерены мурыжить его здесь и дальше только потому, что очень боятся обвинений в протекционизме. Будь он человек как человек, а не чей-то там брат, никто не стал бы держать его дольше необходимого минимума. Выходит, что братец не только спровадил его в тюрьму, но и навесил дополнительный срок.

И вот ведь что смешно — как раз Эрика-то можно было бы освободить без малейших опасений. Он всячески пытался внушить им, что не представляет никакой опасности, и за все пятнадцать лет заключения не допустил ни единого нарушения режима. Не считая того единственного случая, когда он, еще до получения срока, попытался прикончить Реда. Пятнадцать лет Эрик отсидел за решеткой за поступок, совершенный в момент безумия, момент, когда он не был самим собой. Сейчас Эрик практически не помнит, как выглядела Шарлотта Логан, так давно все это случилось. С годами ее лицо стерлось из памяти. Порой ему кажется, что он может припомнить ее черты, но лицо девушки исчезает, растворяясь, словно Чеширский Кот.

По крайней мере, у него есть своя камера. Она маленькая, холодная, аскетическая, как келья, но тем не менее его собственная. Порой Эрик задумывается, как могла бы сложиться его жизнь, соверши он такое же преступление в другой стране. Например, в Соединенных Штатах. Там, правда, если ты убийца, нужно с умом выбирать штат. Скажем, в Вашингтоне, округ Колумбия, нет смертной казни, а вот во Флориде есть. Например, Тед Банди совершил ошибку, прикончив нескольких из своих жертв именно во Флориде. Прояви он большую осмотрительность, был бы, возможно, жив и до сих пор.

И опять же, Эрик мог бы находиться в Бангкоке, Боготе или Багдаде. Летом камеры раскаляются, как плавильные печи, из пор сочится вонючий пот и страх, что ты никогда не узнаешь, когда будешь следующим, кого пихнут к стене и безжалостно, как мечом, пронзят болью.

Так что в целом у Эрика все нормально. Он справляется, благодаря тому что направляет всю жгучую, способную разорвать человека изнутри ненависть в одно-единственное русло. Он не испытывает ненависти к охранникам: ни к тем, кто держится дружелюбно, ни к тем, кто относится к нему как к грязи. Они ничто для него. Он не испытывает ненависти даже к системе, которая отказывает ему в свободе из-за положения его брата.

Эрик ненавидит только одного человека. И это его брат Ред.

Он ненавидит Реда ничуть не меньше, чем когда пытался убить его в Хайпойнте. Лицо Шарлотты могло потускнеть со временем, но гнусность предательства Реда — никогда.

Рассматривая причины, по которым ненавидит Реда, Эрик всякий раз убеждается, что они основательны и весомы. Этот ублюдок поставил чужую семью выше собственной. Не постеснялся принять эту Иудину награду. И не понял родного брата. Общество могло понять его превратно, на это Эрику плевать, — но родной брат! Ясно ведь было, что все случившееся с Шарлоттой произошло не по злому умыслу. Что Эрик никогда не сделал бы ничего подобного снова. И что, засадив его за решетку, Шарлотту они все равно не вернут.

До него доходят вести о Реде. Время от времени он встречает его имя в газетах или телевизионных программах. Чего Эрик не видит, это того, как Ред просыпается каждый день, балансируя, как на краю пропасти, на грани срыва.

Братья по оружию. И кому ведомо, который из них более опасен?

57

Воскресенье, 27 сентября 1998 года

По календарю уже начало осени, но в городе все еще жарко, особенно если застрянешь в пробке. Конец выходных, и главная улица Сток-Ньюингтона забита автомобилями, бампер к бамперу. Дункан с Сэмом сидят в машине молча.

Прошло еще сорок часов, и теперь они с сыном проведут выходные вместе только через месяц. Только через месяц Дункан получит драгоценные два дня, на которые избавит Сэма от ожесточения Хелен.

— Папа?

— Да?

— Можно спросить тебя…

В застопорившемся потоке уличного движения Дункан пытается втиснуть свою машину впереди «форда-фиесты», едущего по соседней полосе. Водитель «фиесты» слегка пододвигает машину, блокируя Дункана. Тот бросает на него злобный взгляд, но малый смотрит прямо перед собой. Орать бесполезно: дверцы автомобиля закрыты. Дункан отворачивается от владельца «форда» и смотрит на Сэма.

— Конечно.

— На твоей… Я хочу сказать, когда ты на работе, тебе приходится обижать людей?

— Что ты имеешь в виду под «обижать»?

— Ты знаешь. Бить их. Колотить.

— Нет. Мне нет. Я детектив. Я распутываю преступления.

— Но ты ведь арестовываешь людей, правда?

— Да, случается.

— И тогда ты делаешь им больно?

— Нет.

— Никогда?

— Ну, если при аресте они оказывают сопротивление, мы применяем силу, но лишь в минимально необходимых пределах.

«Да уж, — думает при этом Дункан. — Чешешь, как в инструкции написано. Не лучшее объяснение для девятилетнего мальчишки».

— Папа, а вот Энди говорит по-другому.

Энди. Дункан мог бы и сообразить. Куда ж без Энди, кто бы сомневался. Полгода назад Энди, преподаватель Вестминстерского университета, перевез Хелен и Сэма в свой дом в Сток-Ньюингтоне. С тех пор он потратил изрядное количество времени, стараясь отравить сознание Сэма, настраивая мальчишку против полиции в целом и Дункана в частности. Сам Дункан видел этого типа только единожды, когда в первый раз явился забрать Сэма, но этого хватило. Мужчины, что нетрудно было предвидеть, возненавидели один другого с первого взгляда, так что теперь, когда Дункан приезжает за Сэмом или привозит его к матери, Энди предпочитает не показываться.

Энди, хренов денди. «Гардиан» читает, онанист, по роже видно.

В этом вся Хелен. Не нужно быть Фрейдом, чтобы понять ее выбор — она связалась с мужиком, представляющим собой прямую противоположность Дункану. Дункан консервативен, ворчлив, замкнут и прагматичен. Энди прогрессивен, экспансивен, несдержан и демонстративно принципиален. Неудивительно, что они ненавидят друг друга.

— И что же говорит Энди?

— Он говорит, что брутальность полиции возрастает, но большинство пострадавших не жалуются, потому что люди слишком напуганы или считают, что их жалобы все равно потонут в бюрократических проволочках.

«Ишь шпарит как по писаному», — думает Дункан. Слова Энди буквально впечатались мальчишке в сознание.

— Папа, а что это за проволочки такие, бюрократические? — интересуется Сэм, снова превращаясь из попугая в любопытного девятилетнего мальчишку. — И как можно потонуть в проволоке?

— Речь не о проволочках, — Дункан меняет ударение, — а о проволочках. Когда время тянут. То есть бюрократия не со всеми вопросами разбирается так быстро, как бы хотелось.

— А что такое бюрократия?

— Ну… в общем, это система управления. У нас есть правительство, в нем разные департаменты, которые управляют школами, больницами, ну и так далее. А есть экстренные службы — полиция, пожарные, «скорая помощь». Все это нужно, чтобы поддерживать в стране порядок. Но в данном случае Энди, надо полагать, имеет в виду не бюрократию в целом, а процедуры и правила, касающиеся полиции. Есть много законов, в которых говорится, что можно делать, а чего нельзя. Законы гарантируют, что каждый попавший в беду может получить помощь. Однако и оказываться она должна не как придется, а так, как положено по законам. А поскольку законов много, то тем, кто их исполняет, не всегда удается быстро разобраться, что к чему.

— Вот оно что.

Они снова погружаются в молчание. Впереди, на перекрестке, зажигается зеленый свет, и машины малость сдвигаются вперед. Сэм заговаривает снова:

— А это правда, папа? Насчет жертв?

— Я не знаю. Если кто-то считает, что его обидели, то существуют способы пожаловаться на полицию, и они всем хорошо известны. Мы же, со своей стороны, стараемся обращаться со всеми так, чтобы и повода для жалоб не было.

Наконец им удается выбраться с шоссе на боковые, не так запруженные транспортом улицы, по сторонам которых элитные строения еще не вытеснили множество муниципальных коробок. Десять лет тому назад Сток-Ньюингтон был всего лишь одним из захудалых спальных районов, но теперь упорно облагораживается, следуя за Айлингтоном и Бэйсуотером.

Дункан сворачивает налево, на Эверинг-роуд, где живут Хелен с Энди. Он паркует машину на углу, самом близком к их дому, и смотрит на сына.

— Мы хорошо провели выходные, Сэм.

Мальчик не отвечает — он глядит через правое плечо Дункана.

— Вон мама, — говорит Сэм.

Хелен стоит у парадной двери, сложив руки. Очевидно, сверяется с часами, чтобы убедиться в том, что Дункан не нарушил уговора. Сорок восемь часов, с шести до шести, с пятницы до воскресенья. Ни минуты больше. Хелен и Дункан, когда-то без памяти влюбленные друг в друга, ведут себя как заводские рабочие, работающие посменно. С шести до шести. А потом следует ночь с воскресенья на понедельник, еще более одинокая из-за того, что недавно эту пустоту заполнял Сэм. Дункан рад бы удержать сына при себе подольше, но свято блюдет договор, потому что знает: нарушение повлечет за собой больше проблем, чем оно того стоит.

Сэм выходит из машины и спешит через дорогу, чтобы обнять мать. Родители Сэма ведут себя цивилизованно в его присутствии. Всегда.

Дункан вылезает следом за сыном и поднимает взгляд на дом. Парадная дверь открыта, но Энди не видно.

Хелен выпускает Сэма из объятий и внимательно оглядывает его. На присутствие бывшего мужа она не реагирует никак, даже не здоровается.

— Хорошо провел выходные? — спрашивает она сына.

— Да, спасибо.

— Чем занимался?

— Мы ездили в развлекательный центр, на Квинс-вэй. Там все есть — и ролики, и боулинг, и видеоигр полным-полно. Было здорово!

Дункан улыбается.

— Ага. В одной игре мы получили главный приз.

Хелен смотрит на Сэма глазами, полными любви и тепла. Но когда переводит взгляд на Дункана, ни того ни другого в них не остается.

— Ладно, Дункан, спасибо, что привез мальчика вовремя. Ты, надо полагать, спешишь?

«А ты, надо полагать, хочешь, чтобы я убрался отсюда, да поскорее», — думает Дункан.

— Вообще-то, Хелен, мне бы хотелось кое-что с тобой обсудить.

Он знает, что она не откажет, особенно в присутствии Сэма. Хелен прекрасно понимает этот маневр и бросает на него взгляд, полный неприкрытой злобы.

— Сэм, мы с папой хотим кое-что прояснить. Хочешь забежать внутрь и взять себе кока-колу или еще что-нибудь? Я мигом, поговорю с папой, и к тебе.

Они воображают, будто щадят его, но Сэм-то прекрасно изучил своих родителей и видит, что назревает ссора. Мальчик отстраняется от Хелен и неловко, смущенно обнимает Дункана за пояс.

— Пока, папа. До встречи.

— Увидимся.

Отец пробегает пятерней по голове сына, и тот, со взъерошенными волосами, взбегает по ступенькам к двери. Он еще не пропал из виду, а Хелен уже шипит:

— Ну, что еще у тебя?

— Что твой Энди внушает нашему Сэму?

— Насчет чего?

Дункан имитирует голос записного разглагольствующего либерала:

— Брутальность полиции возрастает, но большинство пострадавших не жалуются, потому что люди слишком напуганы или считают, что их жалобы все равно потонут в бюрократических проволочках.

— Брутальность полиции?

— Да. Это именно те слова, которые употребил Сэм. Много ты знаешь девятилетних мальчишек, способных выдать такую фразу? Что еще говорит ему Энди?

— Ничего особенного. Просто как-то раз Энди принес домой сборник статей, выпущенный университетом. Сэм спросил, что это, Энди ему показал. И мы обсудили его содержание. Немного поговорили. Вот и все.

— Скажи своему Энди, чтобы он бросил эти свои штучки.

— Дункан, Бога ради, перестань. Энди может делать что хочет.

— Если Энди, на хрен, хочет мою жену…

— Бывшую жену.

— …То флаг ему в руки. Но он не получит моего сына. Ты поняла?

— Не будь придурком, Дункан. Энди не пытается влезть Сэму в доверие, не корчит из себя суррогатного отца и не настраивает Сэма против тебя. Отношения у них с Сэмом дружеские. Они говорят о многом, и ты, может быть, удивишься, но тебя во главе списка тем, обсуждаемых по вечерам, не замечено.

Дункан грозит пальцем перед лицом Хелен.

— Если я узнаю, что твой долбаный Энди и дальше будет пичкать Сэма подобным дерьмом, он у меня на своей шкуре узнает, что такое эта долбаная «брутальность полиции»!

— Это что, угроза?

— Ты просто скажи ему, вот и все.

Хелен поднимается вверх по ступенькам и хлопает дверью, выставляя барьер между бывшим мужем и своей новой жизнью. Дункан садится в машину и медленно отъезжает, зная, что рвануть в порыве ярости с места — значит дать понять Хелен, что он выведен из себя. Он не доставит ей такого удовольствия.

Но на самом деле злость и досада так сильны, что Дункан скрежещет зубами.

На месте его брака — пустота. И такой же пустой стала вся его жизнь.

58

Не исключено, что в других обстоятельствах родители Реда одобрили бы его решение поступить на работу в полицию. Пусть он не стал ни бухгалтером, ни банковским служащим, ни юристом, на что рассчитывал отец, но тем не менее такая работа могла считаться серьезной и вполне подходящей. Для другого человека, в других условиях.

Однако на фоне всего случившегося ранее его выбор был воспринят ими как оскорбление, как еще один болезненный удар, в дополнение к тем многим, которые он уже нанес своим близким. Однажды отец явился к нему без предупреждения и заявил, что раз он избрал такой способ успокоить свою совесть, они с матерью, со своей стороны, не желают иметь с ним ничего общего.

Попытки урезонить старика ни к чему не привели, и Ред, выйдя из себя, попытался его ударить. То, что это было ошибкой, он понял, едва успев занести кулак, и единственным утешением в этой неприятной ситуации явилось то, что он промахнулся.

Отец вышел из его комнаты и, как говорится, навсегда ушел из его жизни.

Во время обучения, стажировки и на первых этапах работы в полиции Ред проявлял исключительное рвение, добровольно вызываясь на сверхурочные дежурства. Это не способствовало расширению круга общения и практически не оставляло времени для личной жизни, так что Ред уже совсем было смирился с постоянным одиночеством, но тут случай подарил ему встречу со Сьюзен. Она была медсестрой в больнице Адденбрук, в Кембридже, куда он явился, чтобы допросить раненого. На следующий вечер они встретились, чтобы вместе выпить, а по прошествии менее чем трех месяцев уже поженились. Быстро, может быть, слишком быстро. Углядев в свадьбе возможность для примирения, Ред поступился своей гордостью и отправил приглашение родителям — но они не только не явились, но даже не сочли нужным ответить. С того момента, со дня своего бракосочетания, Ред считал, что его семья состоит только из них двоих, из него и Сьюзен, ставшей во всех смыслах его половинкой. Человеком, с которым он намеревался строить будущее и который должен был помочь ему забыть о прошлом.

Начало было многообещающим, но потом все пошло наперекосяк. Даже теперь, по прошествии семи лет, Ред не знает на самом деле, как и почему не заладилась его семейная жизнь. Первые пару лет, пока брак и их чувства были свежи, все казалось прекрасным. Потом новизна истерлась, блеск потускнел, пламя угасло. Возможно, будь у них дети, это, с одной стороны, отвлекало бы их друг от друга, а с другой — цементировало брак. Ну а так Ред все более отдалялся от жены, углубляясь в работу. Чему способствовал и постоянно возраставший интерес к его персоне со стороны средств массовой информации.

«А ведь большинству людей было бы лестно состоять в браке и с менее известным человеком, — думает Ред. — Лучи славы одного из супругов неизбежно греют и другого, приятно ведь видеть лицо близкого человека в газетах или на экране». При этом Ред не поп-звезда и не футболист, чтобы его подъезд заполоняли поклонницы, а репортеры таблоидов рылись в мусоропроводе в поисках чего-нибудь, позволяющего уличить знаменитость в наличии любовниц или в пристрастии к кокаину.

Но Сьюзен известность мужа не радует. Порой Реду кажется, что внимание прессы к мужу обижает ее, что она завидует его успеху. Ну и конечно — тут он может ее понять, — ей не нравится, что он сутками пропадает на службе и что его в любой момент могут выдернуть из дома. Понятно, что ей хочется внимания, хочется занимать в его жизни первое, а не второе после работы место, хотя… в последнее время Сьюзен не выказывает к нему особого интереса, даже когда он поблизости. Она хочет от него внимания к себе без необходимости отвечать тем же. Во всяком случае, такое впечатление у него складывается.

Так оно пошло, так и продолжается. Он не рассказывает ей о своей работе, потому что не чувствует с ее стороны никакого интереса. Однако стоит ему указать ей на это, Сьюзен обращает его слова против него самого, заявляя, что не спрашивает, потому что у него нет привычки с ней делиться. Она неискренна, но ведь и он тоже. Порой Ред задерживается на работе дольше необходимого, потому что домой его просто не тянет. Потому что бессонные ночи и невыразимые ужасы для него предпочтительнее необходимости биться о глухую стену равнодушия.

И порой, как сейчас, Ред стремится добиться успеха хотя бы для того, чтобы доказать — это ему под силу. Конечно, признавать это ему неприятно, но по большому счету женщина-психотерапевт права. Конечно, ему следует поменьше пропадать на работе и почаще проводить с женой выходные. Что он сейчас и пытается делать. Возможно, это всего лишь попытка замести накопившийся мусор под ковер, вместо того чтобы толком расчистить и проветрить помещение, но ведь и это лучше, чем ничего.

Впрочем, так ли? И стоит ли утруждаться, если его потуги все равно пойдут прахом, как только в игру снова вступит Серебряный Язык? Когда невидимый кукловод начнет дергать Реда за веревочки и велит танцевать.

59

Суббота, 17 октября 1998 года

— О, бэби! — восклицает Сьюзен с нарочитым, для смеха, американским акцентом. — Я чувствую, что у меня от одного вида всего этого закупориваются артерии.

Ухмыльнувшись в ответ, Ред опускает глаза в свою тарелку. Время ленча, но он заказал полный английский завтрак — сосиски, бекон, запеченные бобы, поджаренный хлеб, яйца, грибы и кровяную колбасу. Кусочек последней он подцепляет на вилку и отправляет себе в рот. Сьюзен морщится.

— Как ты можешь есть такую гадость? Это ведь не что иное, как свиная кровь. Мне-то казалось, что за последние несколько месяцев кровь успела тебе надоесть.

Ред набивает рот кровяной колбасой и отпивает маленький глоток из своей кружки. Сьюзен смотрит куда-то ему через плечо, вилка с подцепленным салатом «Цезарь» замерла на полпути к ее рту.

— И почему этот тип выглядит таким знакомым? — спрашивает она.

Ред поворачивается, чтобы проследить за ее взглядом.

— Что за тип?

— Вон тот, у бара. В черной футболке и замшевой куртке. Его сейчас как раз обслуживают.

— Это Ник Беккет. Я учился вместе с ним в университете. Он был на нашей свадьбе.

— Ник! — орет Ред через весь паб.

Ник оборачивается на оклик Реда, и на его лице отражаются удивление и узнавание. Забрав сдачу у женщины за стойкой, он подходит к ним, держа в одной руке пинту пива и протягивая другую в приветствии.

— Ред и Сьюзен Меткаф! Вот так встреча!

Он обменивается рукопожатием с Редом, целует Сьюзен в обе щеки и садится за их столик.

— Сколько лет, сколько зим, а? Года три-четыре не виделись, не меньше.

— Скорее шесть или семь, так мне кажется. По-моему, мы не встречались с самой нашей женитьбы.

— Ни черта себе! Да, вот ведь как время бежит. Хотя, конечно, я то и дело вижу мистера Меткафа по телевизору. Ну и как поживает великий детектив?

Ред смеется.

— Ну, сам знаешь. Все еще пытаюсь сделать мир более безопасным местом. А как ты? Все еще рисуешь?

— Не так много в последнее время. Я открыл галерею. Теперь больше времени трачу не на свою мазню, а на чужую.

— Галерею? Где?

— А вон там. — Ник указывает в окно. — Буквально на соседней улице. Как раз заскочил сюда по-быстрому во время ленча.

— Так выходит, это твое «придворное» заведение? «Белая Лошадь?»

— Да. Паб славный, только стыдно за клиентуру.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Сьюзен.

Ник смотрит на нее.

— Сюда ходят почти исключительно тупые снобы и дешевые пижоны. Это единственный известный мне паб, в который можно явиться в пол-одиннадцатого вечера, прямо со свадьбы, залив глаза шампанским, в самом гнусном виде, хоть во фраке — и никто даже глазом не моргнет. В большинстве нормальных заведений из такого хлыща выбили бы все дерьмо, только посмей он сунуться. Когда я прихожу сюда с ребятами из галереи, мы играем в «Невероятного пижона». Такая ролевая игра, тренинг для укрепления командного духа. Красные джинсы или желтые штаны в рубчик стоят десять баллов, рубашка для регби — пятнадцать, а то и другое, да еще с блейзером — аж целых пятьдесят.

— А девушки?

— Непременно комплект-двойка, кардиган и джемпер, еще жемчуг. Туфли типа мокасин с розовыми носками весьма приветствуются.

— Ладно. А что происходит, если ты зарабатываешь высший балл — пятьдесят очков?

— О, сплошной кайф. Сценарий следующий: в пятницу или субботу вечером все собираются во внутреннем дворе и ведут «светские» разговоры. «Хренни» сделал так-то, а «Фигни» сказала то-то. А потом тебе предстоит выбрать один из трех способов убийства всех завсегдатаев паба.

— И что за способы?

— Во-первых, бомба, начиненная гвоздями. Стекло вдребезги, масса истерзанных тел. Несколько обезличенно, но, бесспорно, эффективно. Во-вторых, расстрел забегаловки из мчащегося на полной скорости автомобиля. Скашиваешь всех придурков из пулемета, а? Настоящая коза ностра. И наконец — мой самый любимый: ты снимаешь комнату на верхнем этаже, через дорогу напротив, и начинаешь охотиться на них со снайперской винтовкой. Выбиваешь гадов по одному. Как в «Смертельном оружии», когда они Мела Гибсона уже похоронили, а он жив, лежит в пустыне и отстреливает их одного за другим. Максимальная паника, максимальное удовлетворение. Кайф, да и только.

— Беккет, да ты настоящий маньяк.

— Еще бы. Есть у тебя лишняя работенка? Я бы мог здорово помочь тебе ловить тех чудиков, с которыми ты имеешь дело.

Они смеются. Ник допивает свою пинту.

— Мне пора. Нет грешнику покоя.

— Обратно в галерею?

— Ага. Хотите пойти со мной?

Ред смотрит на Сьюзен, та кивает.

— Почему бы и нет?

Ник ждет, пока Ред и Сьюзен закончат есть, а потом ведет их через дорогу и по боковой улочке.

— Видите, — говорит он, — здесь все больше гаражи. Там, — он указывает на зеленое угловое здание, — одна мозаичная компания, а дальше, впереди, мой лабаз. Вон то синее строение. Место, скажем прямо, не самое оживленное и архитектурными изысками не поражает, но зато и арендная плата не слишком высока.

Они проходят через пару вращающихся стеклянных дверей и оказываются в огромном складском помещении.

— Боже ты мой, Ник! — восклицает Ред. — Вот так галерея. Больше похоже на самолетный ангар.

Ник ухмыляется.

— Ага. Мы называем его «художественный пакгауз», но ты, наверное, сочтешь это претенциозностью в духе Беккета.

— Ник, все, что ты делаешь, это и есть претенциозность в духе Беккета.

Ник уходит, чтобы обслужить посетителя, в то время как Ред и Сьюзен бродят по просторному помещению. Ряды полотен размещены на подвесных держателях, свисающих с потолка, как сталактиты. Рядом с каждой картиной находится кусок картона с авторской аннотацией — художники написали о своих работах, что сочли нужным. Качество работ весьма разнится — есть хорошие, есть так себе, некоторые трогают своей непосредственностью.

Сьюзен считает нужным помедлить перед полотном, Ред же полагается на первое впечатление — если картина не трогает за душу сразу, то хоть прогляди ее насквозь, ничего в ней уже не высмотришь. Ну а пояснения — это и вовсе чушь. Если художнику приходится добавлять к картине письменное пояснение, значит, сама она ни к черту не годится. Можете вы представить себе, чтобы Ван Гог поместил рядом с «Подсолнухами» бумажку с надписью: «Вот нечто пробудившее меня»?

Бродить молча между рядами свисающих полотен Реду надоедает довольно скоро, и он возвращается к входу, где имеется кофеварка и табличка с надписью: «УГОЩАЙТЕСЬ». Он угощается и несет дымящуюся чашку к диванчику из искусственной кожи, рядом с которым, на низеньком столике, лежит стопка книг и альбомов по искусству. Ред садится, берет верхнюю книгу, переворачивает ее и видит заголовок: «Микеланджело. Сикстинская капелла».

Ред праздно листает страницы. От этого, во всяком случае, больше толку. Не какие-то сомнительные холсты, а творения признанного гения.

Первая иллюстрация представляет собой общий вид капеллы, в темно-красном свете позднего солнца, с фигурками, карабкающимися по стенам и потолку, словно они наколоты безумным татуировщиком.

Ред переворачивает страницы, рассматривая эпизоды Творения. Рука Адама, протянутая к Богу, вялая, несмотря на мускулистое телосложение. Сотворение Солнца и Луны — сосредоточенный лик Господа, широко, что твой дирижер, раскинувшего руки. Снова Всевышний, созидающий Порядок из Хаоса, здесь он тянется назад и вверх, на манер голкипера. Плащ Давида, попирающего поверженного Голиафа, вьется у его талии. Проклятая душа, увлекаемая демонами в ад, тщетно цепляется за свое тело.

Образы переходят со страниц в сознание Реда.

Что-то им упущено. Он быстро пролистывает назад несколько страниц и смотрит снова.

Сцена Страшного суда. Христос на кресте у подножия стены и снова на ее вершине. Его десница воздета, Пресвятая Дева смиренно потупила очи. Творец изображен здесь не просто как бородатая фигура из фольклора, но как подлинное воплощение неодолимой, первозданной силы космоса. Розовая плоть великолепно прописанных тел выделяется на фоне глубокого голубого неба. Так много происходит, и вместе с тем ничего не случается. Причудливая комбинация поразительного драматического напряжения и безмятежного умиротворения.

Быстрое пролистывание страниц. Вот.

Образ, который он упустил. Как раз под Христом, слева.

Несколькими страницами дальше этот образ дан крупным планом. Это Реду запомнилось. Крупный план.

Он листает страницы с таким лихорадочным нетерпением, что его пальцы чуть ли не рвут бумагу. Нашел.

Деталь жития святого Варфоломея. Безумный взор, обращенный к Мессии. У святого окладистая вьющаяся борода и совершенно лысая, как ягодицы, башка, массивные бедра плотно обхватывают камень, на котором он сидит верхом.

Варфоломей размахивает ножом, зажатым в правой руке, а в левой… в левой держит собственную кожу.

Точно так же, как Барт Миллер.

Время застывает.

Что ему открылось, Ред понимает, но отмотать мысли достаточно далеко, чтобы обернуть ими значимость своего открытия, он не в состоянии.

Сенсорная перегрузка.

Глаза не отрываются от картины, пока она не заполняет собой все зрительное пространство. Ничего, кроме нее, он уже не видит.

В ушах грохот, как будто он несется на поезде сквозь туннель.

Пальцы вцепились в твердый глянцевый переплет книги с такой силой, что побелели.

На его неожиданно высохшем языке резкий вкус яйца.

Запах кофе, поднимающийся со струйкой пара от стоящей рядом чашки.

Взгляд Реда скользит вниз, от иллюстрации, к черным паукам написанного под ней текста.

«Лист 26. Св. Варфоломей. Согласно легенде, с апостола Варфоломея заживо сняли кожу. Эта фигура — известное изображение страданий Варфоломея — вскрывает глубины отчаяния Микеланджело. Лицо на содранной коже, которую святой держит в руке, — это лицо самого Микеланджело».

Ред снова смотрит на картину и в первый раз видит на лоскуте кожи, зажатом в руке святого, лицо, безобразно смятое и искаженное, с темными дырами там, где должны находиться глаза и рот.

Святой Варфоломей. Барт Миллер. Варфоломей Миллер. Барт, Бартоломью — это английская форма имени Варфоломей.

Что-то в них есть, в этих именах.

Джез заметил это по пути в Рединг, когда они ехали, чтобы допросить Элисон Берд. Тогда он говорил об имени Джеймс, то есть Иаков, но уже был близок к тому, чтобы выйти на верный путь. Они фактически вышли на него, однако вместо того, чтобы двинуться по нему дальше, свернули в тупик. Тогда, по дороге в Рединг они вплотную приблизились к решению, но проморгали его и потратили впустую столько часов и недель. До нынешнего момента, когда, описав круг, вернулись к исходной точке.

Ред снова читает текст, и слово, которое он ищет, соскакивает на него со страницы.

Апостол.

Что-то в именах.

Филипп Род. Джеймс Каннингэм. Джеймс Бакстон. Барт Миллер. Мэтью Фокс.

Все апостолы: Филипп, двое Иаковов, Варфоломей, Матфей.

Серебряный Язык не охотится за педерастами. И не пылает ненавистью к богатеям.

Ред наконец понимает, с чем они столкнулись, и знание это пугает его больше, гораздо больше, чем до сих пор пугала неопределенность. Правда, теперь связь между преступлениями обнаружена, и его силы удесятерились.

Он медленно кладет книгу обратно на кушетку рядом с собой и закрывает глаза.

Цитата приходит ему в голову. Цитата из «Молчания ягнят»[9], которую он держит в маленькой рамке на своем письменном столе в Скотланд-Ярде.

«Поиск решения — та же охота. Это радость дикаря, и мы наделены ею с самого рождения».

Часть вторая

Живу в грехе, погибелью живу я,

И правит жизнью грех мой, а не я.

Микеланджело (Перевод А. М. Эфроса)

60

Они вчетвером сидят за кухонным столом. Сьюзен ушла в гости, на вечеринку, прихватив с собой бутылку вина и извинения Реда. Кому, как не ей, знать, что бесполезно уговаривать его отвлечься от работы, особенно сейчас, когда он, впервые после того, как все это началось, похож на живого человека.

Кейт приготовила еду, ворча при этом насчет свинского мужского шовинизма, но закончив на той ноте, что оно и к лучшему, потому как, вздумай они стряпать сами, это все равно было бы несъедобным. Она подает на стол отбивные, слегка сдобренные горчичным соусом, и здоровенную миску с салатом из огурцов, сладкой кукурузы, латука и авокадо. Все едят быстро и жадно, словно тот факт, что Ред разгадал модель поведения Серебряного Языка, не только привел их в возбуждение, но и добавил им аппетита.

Ред находит в Библии нужное место. Вот. Евангелие от Матфея, глава 10.

«Двенадцати же Апостолов имена суть сии: первый Симон, называемый Петром, и Андрей, брат его, Иаков Зеведеев, и Иоанн, брат его, Филипп и Варфоломей, Фома и Матфей мытарь. Иаков Алфеев и Леввей, прозванный Фаддеем, Симон Кананит и Иуда Искариот, который и предал Его. Сих двенадцать послал Иисус…»[10]

Его глаза блестят от воодушевления.

— Так вот, я сверил этот список с другими Евангелиями и выяснил, что существуют разночтения. Сразу замечу, что имена тех, кто уже убит, присутствуют во всех вариантах, различия касаются лишь других.

Он сверяется с листком бумаги возле своей тарелки.

— Полного списка у Марка я не нашел, но вот у Луки вместо Фаддея присутствует некий Иуда, брат Иакова.

— А что у него с Иудой Искариотом? — спрашивает Джез.

— Этот никуда не делся. У Луки есть два Иуды. А у Иоанна есть еще и некий Нафанаил, хотя в его Евангелии полного списка тоже нет. Но третий список, лучший из всех, я нашел здесь.

Ред показывает всем толстую книгу в темной, с золотом, суперобложке.

— Что это? — спрашивает Дункан.

Ред поворачивает книгу кругом так, чтобы остальные могли прочитать обложку.

«Брюеровский словарь. Легенды, мифы, крылатые слова и выражения».

— Это очень старое издание, — говорит Ред. — Я наткнулся на него на полке, когда искал какие-нибудь справочники. Откуда оно здесь, понятия не имею, я эту книгу точно не покупал. Может, она принадлежит Сьюзен, а может, осталась от моих родителей. В любом случае важно не это, а то, что тут написано.

Он открывает словарь на странице, уже помеченной желтым, и кладет в раскрытом виде так, чтобы все видели текст.

«Апостолы. Четырнадцати апостолам (то есть двенадцати изначальным, а также Павлу и Матфию) соответствуют следующие эмблемы или символы.

Андрей — косой крест, ибо на таком он был распят.

Варфоломей — нож, потому что с него ножом была снята кожа.

Иаков Старший — створчатая раковина, посох или дорожная бутыль, так как он считается покровителем паломников.

Иаков Младший — шест сукновала, потому что он был убит ударом по голове шестом, нанесенным ему Симеоном — суконщиком.

Иоанн — чаша, из которой выскальзывает змея, ссылка на легенду о том, как Иоанну была поднесена чаша с ядом. Иоанн сотворил крестное знамение, Сатана в образе змея покинул чашу, и апостол осушил ее без вреда для себя.

Иуда Искариот — мешочек с деньгами или ящик, потому что „имел при себе денежный ящик и носил то, что туда опускали“ (Иоанн 12:6).

Иуда — булава, потому что он был забит булавами.

Матфей — топор палача или секира, потому что он принял в Хадабаре смерть от секиры.

Матфий — боевой топор, потому что его сперва забили камнями, а потом обезглавили боевым топором.

Павел — сабля, потому что его голова была отсечена саблей.

Петр — связка ключей, потому что Христос дал ему „ключи от Царства Небесного“. А также петух, потому что он вышел и горько плакал, когда услышал крик петуха (Матфей 26:75).

Филипп — Т-образный крест, потому что он претерпел смерть, будучи повешенным за шею на высоком столбе.

Симон — пила, в соответствии с преданием его распилили.

Фома — копье, так как он был пронзен насквозь копьем в Мелиапоре».

Ред захлопывает книгу.

— Боже мой, — шепчет Кейт. — Боже мой. Он вообразил себя Иисусом Христом, верно? Он действительно считает себя Мессией. Он собирает апостолов. И убивает их в соответствии с их символами.

Ред кивает.

— Точно. Я проверил и сопоставил с нашими случаями. Вот что получается. Послушайте.

Он читает вслух:

— Филипп претерпел смерть, будучи повешенным за шею на высоком столбе. Иаков Младший был убит ударом шеста по голове. Символами Иакова Старшего служат раковина и посох паломника или дорожная бутыль, с Варфоломея сняли кожу ножом, а знаком Матфея является секира, поскольку она послужила орудием его смерти. Поняли? Все сходится, кроме одного. Если мы предположим, что епископ — это Иаков Младший, тот, которого забили шестом, то Джеймс Бакстон должен быть Иаковом Старшим. Но Джеймс Бакстон был обезглавлен. Я снова проверил данные осмотра места преступления. В доме, где его убили, не было ничего похожего на раковину, посох паломника или дорожную бутыль.

Кейт берет словарь со стола и просматривает список.

— И как же он их выбирает? — Дункан выглядит озадаченным. — Просто по именам?

— Похоже на то, — говорит Ред.

— Во всяком случае пока это выглядит так.

— И как мы будем его искать? — ворчит Дункан. — Предупреждать всех лондонцев по имени Эндрю, Саймон, Джон и так далее, что им грозит опасность со стороны свихнувшегося, вообразившего себя Мессией? Черт побери, версия с голубыми и та была перспективнее — их, наверное, все же меньше, чем людей с апостольскими именами.

— Да, — говорит Джез, — мне помнится, что, когда мы искали маньяка среди геев, как раз ты уверял, что мы лезем не на то дерево. И, похоже, оказался прав.

Дункан молчит. Ему хватает великодушия не злорадствовать и не надуваться от самодовольства. Кейт переворачивает несколько страниц словаря и, уставившись на текст перед собой, ахает.

— Что, Кейт? Что там такое? — требовательно спрашивает Ред.

— Вы только гляньте вот на эту статью. Вот!

Она указывает на текст и начинает читать:

— «Апостольские ложки. Серебряные ложки, с изображением на вершине ручки одного из апостолов. Прежде, по традиции, дарились при крещении». Если не считать того, что ложки у него обыкновенные, все совпадает.

— Верно, — соглашается Джез.

Кейт продолжает читать:

«Подарочные наборы иногда состояли из двенадцати ложек, в честь двенадцати апостолов, иногда из четырех, в честь четырех Евангелистов, а бывало, дарили и по одной. Иногда формировались комплекты с „ложкой-хозяином“ или „ложкой-хозяйкой“. Серебряные ложки дарили детям из обеспеченных семей, отсюда и поговорка „Родился с серебряной ложкой во рту“».

— Что ж, это проясняет тайну ложек, — говорит Дункан.

— Возможно, это разрешает и еще одну проблему, — добавляет Ред.

— Какую?

— Охотится ли наш человек за всеми четырнадцатью апостолами, упомянутыми в энциклопедии, или лишь за первыми двенадцатью, то есть без Матфия и Павла. Мне кажется, что, раз он использует ложки, которых в наборе дюжина, и жертв должно быть двенадцать. Двенадцать ложек, двенадцать апостолов.

— Ну, это легковесная логика, — говорит Джез.

— Сама по себе, в отрыве от остального, может, и так, — соглашается Ред. — Но посмотрите на это в более широком контексте. Обратив внимание на языки.

— Почему языки?

— Для чего мы используем языки?

— Этот вопрос возникал у нас и раньше, — замечает Дункан.

— Да, возникал. В самую первую субботу, тогда, в мае, после первых двух убийств. И все это время мы были на правильном пути. Просто тогда еще не знали этого. Языки, имена — и то и другое упоминалось еще на первых этапах расследования. Но из мелких, разрозненных деталей общая картина не складывалась, вот нам и пришлось подождать, пока не выяснилось, что за чем стоит. Давайте вернемся к вопросу, который уже рассматривался. Для чего мы используем языки?

— Чтобы есть, — откликается первой Кейт.

— И говорить, — дополняет Дункан.

— Именно. Есть и говорить. Теперь давайте соотнесем это с тем, что мы знаем об апостолах.

— Ну, — говорит Джез, — тут можно усмотреть намек на Тайную вечерю.

— Или кормление пяти тысяч, — добавляет Кейт.

— А говорить?

Все молчат.

Ред снова открывает Библию и быстро пролистывает пару страниц.

— Вот, Матфей, глава десятая. Иисус посылает своих учеников. Зачем? Чтобы распространять Слово. «Идите наипаче к погибшим овцам дома Израилева; ходя же проповедуйте, что приблизилось Царство Небесное». Понятно? Проповедуйте. Распространяйте Слово.

Джез кивает.

— Понятно. Тайная вечеря, кормление пяти тысяч, посылка апостолов — во всем этом участвовали именно те первоначальные двенадцать, так?

— Именно. Он сохраняет языки, потому что рассматривает их как символы. Они представляют собой краеугольный камень существования апостолов — его апостолов! — как он это понимает. Ему нет нужды сохранять их тела, только эту маленькую часть, для него единственно значимую. Вся душа каждого из них воплощена в этой частице плоти. Но такой подход определенно исключает Павла и Матфия. Они не были апостолами Иисуса. Они оба стали апостолами после того, как его распяли на кресте.

Безумию Серебряного Языка присущ метод. В нем есть своя, теперь внятная Реду логика. В данном случае как апостолы трактуются лишь те, на кого возложил апостольскую миссию сам Всевышний. Так, и никак иначе.

— Это, кстати, объясняет и трусы, — говорит Ред.

— Само собой, — улыбается Джез. — Только понять бы еще, каким образом… Подозреваю, что в своей тупости я не одинок.

— Подумайте вот о чем. Кем себя воображает преступник? Иисусом Христом, верно? Замечу, он такой не один — многие серийные убийцы в разное время воображали себя Христом. Помните Ларри Джен Белла? Он убил двух девушек в Штатах еще в восьмидесятые годы, а казнили его пару лет назад. Этот тип тоже считал себя Иисусом и заявил, что предпочитает смерть на электрическом стуле летальной инъекции — на том основании, что стул сделан из «истинного голубого дуба», как и крест Иисуса Христа. Но мы уже убедились, что наш клиент, Серебряный Язык, воспринимает свое призвание весьма буквально. А какой самый стойкий образ христианства? Это распятие на кресте, не так ли? Как образ распятие запечатлелось в сознании каждого даже в большей степени, чем Рождество в Вифлееме или чудеса, прославившие Иисуса после его смерти. Подумайте о том кресте. Серебряный Язык верит, действительно верит, что в нем воплощен возродившийся Иисус. Поэтому, убивая своих жертв, он также думает о собственной смерти на кресте — а крестные муки Христос принимал в одной лишь набедренной повязке. Вот и ответ: всем его жертвам была оставлена лишь та одежда, что была на Иисусе в час его кончины.

Кейт указывает на оставшиеся бифштексы.

— Давайте, ешьте. Еда стынет. Обсуждение можно продолжить и потом. Столько религии в один присест для меня перебор.

Пока они едят, тишина нарушается лишь звяканьем ножей о фарфор. «Поиск решения — та же охота. Это радость дикаря, и мы наделены ею с самого рождения».

Ред ест, набивая себе полный рот. Насаживает на вилку здоровенные куски мяса, щедро сдабривая их салатом. Закончив раньше всех и еще дожевывая остатки, он встает, чтобы взять воды. Остальные жуют за столом.

Найдя в кухонном шкафчике стеклянный кувшин, Ред наполняет его водой из-под крана. Во рту остается непрожеванное мясо. Поставив кувшин на столик, Ред глотает, и кусочек мяса застревает в дыхательном горле. Он снова делает глотательное движение. Ничего не происходит.

Ред разевает рот, силясь набрать воздуха, но чертов кусок застрял крепко. Из горла слышатся свист, хрип, но воздух не проходит. Ред пытается сглотнуть в третий раз, но по-прежнему ничего не выходит.

Нарастает паника.

Он пытается крикнуть. Но поскольку не может набрать воздуха, не может и произвести никакого звука.

Ред закрывает глаза, а когда открывает их снова, окружающий мир становится монохромным. Он смотрит на маленькие горшочки с травами, выстроившиеся бок о бок на полке перед ним. Помнится, они всегда были красными, зелеными и бурыми. А тут вдруг все стали серыми и различаются только по оттенку. Забавно, однако, ведь не далее как сегодня днем ему подумалось о том, насколько лучше выглядит Сикстинская капелла на цветных иллюстрациях. И — вот тебе на! — весь мир сделался для него черно-белым.

Кстати, исчезли и звуки. Ножи не скребут по тарелкам, стаканы не звякают. Не слышно даже тихого грохота уличного движения, которое образует постоянный звуковой фон городского существования.

Полная тишина.

И тут вдруг им овладевает полное безразличие.

Он чувствует, как разворачивается лицом к остальным, но происходит это так, будто им движет кто-то другой. Ред ощущает нелепое чувство свободы. Кислород, питающий мозг, иссякает, но ему плевать. Это похоже на самое лучшее из сновидений, сон, которому лучше бы не кончаться.

Теперь Ред видит остальных. Они движутся, как при замедленной съемке. Челюсть Дункана медленно отвисает, так что разинутый рот образует идеальное «О». Глаза Кейт широко открываются, и кажется, что они занимают пол-лица.

Джез отталкивает стул, который падает позади него, в два огромных шага преодолевает расстояние до Реда, заполняя поле его зрения, и исчезает снова.

Ред видит перед собой раковину и ощущает тупой толчок между лопатками.

И тут неожиданно в уши его возвращаются звуки, в слезящиеся глаза врываются цвета, движение вокруг возвращается к нормальной скорости, а сам он склоняется над раковиной, выкашливая свои внутренности. Натужный хрип, и серый, наполовину прожеванный кусок мяса вылетает изо рта и приземляется на дно раковины.

Прокашлявшись и сумев наконец набрать воздуху, Ред поднимает глаза.

— Спасибо, — бормочет он со слабой улыбкой.

Джез выглядит так, точно увидел привидение.

— Черт побери, Ред, — выдыхает он. — Я было подумал, что тебе каюк.

— Похоже, ты испугался больше меня.

— Пожалуй. — Джез не улыбается. — Серьезно, приятель, ты изрядно нагнал на меня страху.

Джез кладет руку Реду на поясницу, и они возвращаются к столу. Кейт вскакивает и порывисто, от души, целует Джеза в губы.

— Я даже не поняла, что происходит, — говорит она Реду. — Только что ты набирал воду, а в следующее мгновение Джез уже сует тебя физиономией в раковину и молотит по спине, как в карате.

Некоторое время они говорят об этом инциденте, снова и снова соглашаясь с тем, как повезло Реду, и провозглашают тост в честь Джеза, спасшего Реду жизнь. Дункан убирает тарелки и варит кофе, после чего, рассевшись с дымящимися чашками, они начинают обдумывать план дальнейших действий.

Дункан указывает на книги на столе.

— Апостолы, Мессия, все это, конечно, хорошо, — говорит он, — но много ли от этого пользы в практическом смысле? Да, мы теперь знаем, чем руководствуется Серебряный Язык, знаем конечное число будущих жертв, даже их имена, хотя только первые, и, в общих чертах, представляем, каким именно образом они будут убиты. Но не более того. Вроде бы это уже немало, но так только кажется. Мы не можем предвидеть следующий удар — когда он будет нанесен, где, каким образом, кто станет жертвой. А это, признаться, чуть ли не хуже, чем вообще ничего не знать. На самом деле понимание движущих преступником религиозных мотивов почти не приблизило нас к его поимке.

— Но мы хотя бы знаем, где начать поиски, — возражает Ред. — Сдается мне, ставку надо делать на религиозных фанатиков. Бога ради, миллениум на носу! Вокруг полно полоумных, предсказывающих конец света и прочее дерьмо. Первым делом с утра понедельника начнем их проверять. Нужно опросить лидеров всех культов и поговорить со всеми священниками всех церквей Лондона. Все имеющее хотя бы отдаленное отношение к христианству должно быть, на хрен, рассмотрено под микроскопом. Придется тряхнуть даже тех ребят, которые торчат на углах и выкрикивают какую-то ахинею насчет Библии. И кое-что из перечисленного мы можем сделать уже завтра. Кто не против прогуляться к Углу ораторов?[11] Там всегда собирается немало всяческих придурков, шарахнутых Библией.

— Я думаю, мы не собираемся предавать это огласке, — говорит Кейт.

— Нет, — отвечает Ред. — Определенно нет.

— Но нам придется подключить к делу дополнительные силы, верно? Тут ведь нужно работать ногами, обойти весь город. Вчетвером, хоть бы мы работали круглые сутки, нам с этим не справиться до скончания века.

— Согласен, привлекать людей необходимо, но из этого не следует, что нам обязательно посвящать их в суть дела. Обойдутся. Но мы будем разрабатывать эту религиозную жилу, пока она не истощится, и уж что-нибудь наверняка нароем. Серебряный Язык думает, будто он Иисус Христос — я имею в виду, что он не играет, а на самом деле считает себя Иисусом. У такого человека должны иметься какие-то религиозные связи. Нам только и нужно, что их выявить.

— Но если мы теперь знаем, каким принципом он руководствуется, разве не наш долг предупредить людей?

— Как, Кейт? Как можем мы их предупредить? Выступить с заявлением насчет того, что людям со следующими именами следует оберегать свои задницы до тех пор, кавычки открываются, пока столичная полиция не арестует подозреваемого, кавычки закрываются? Это испортило бы все дело. Испортило самым, на хрен, поганым образом. Мы бы только замутили воду и взвалили на себя тысячи часов дополнительной, совершенно бессмысленной работы.

— Почему?

— Потому что к нам хлынул бы поток ложных заявителей, которых пришлось бы проверять, затрачивая на это время, а потом отпускать. Скорее всего, мы попутно раскрыли бы несколько преступлений, но вот Серебряный Язык залег бы на дно, еще глубже, чем нынче. Нет. Нам никак нельзя предавать это огласке.

— Но огласка могла бы возыметь противоположный эффект.

— Что?

— Если мы выступим с заявлением, это может побудить его раскрыться. Он исполнится решимости показать всем, что он настоящий Мессия.

— Кейт, пойми, этот малый уже глубоко уверен в том, что он самый всамделишный Мессия, какой только может быть. Надо думать, он целыми вечерами превращает воду в вино и переходит долбаную Темзу «по воде, аки по суху». По его разумению, он выполняет свою миссию именно так, как должно, и не откажется от этого, чтобы заявить о себе.

— Но это может продолжаться годами.

— Нет, — встревает Джез. — Не думаю.

Все взоры обращаются к нему.

— Почему нет? — спрашивает Кейт.

— Об этом уже говорилось, только вскользь. Миллениум. Вот почему он взялся за свои делишки. Какой у нас следующий год? Правильно, тысяча девятьсот девяносто девятый. Существует чертова уйма трактатов, прорицаний, предсказаний и тому подобного, где утверждается, что на пороге нового тысячелетия грядут великие события. При желании любой бред можно счесть пророчеством. Это может быть конец света, Третья мировая война, четыре всадника Апокалипсиса, Армагеддон, Судный день. Что в голову взбредет, суть не в названии. А в том, что расписание нашего убийцы приурочено к наступлению миллениума. К этому времени он должен разобраться со всеми «апостолами». И, думаю, не к самому концу года. Наверное, он подстраховался и зарезервировал время на тот случай, если где-то произойдет сбой.

В принципе все согласны с Джезом, хотя лишь отчасти.

— У него есть мастер-план. Он не просто выходит и убивает людей, откликаясь на произвольный внутренний порыв. Он готовится.

— К чему?

И тут Джез изрекает словно навеянную божественным ветром ошеломляющую истину:

— Ко Второму пришествию.

61

Интерлюдия

Эйфория Реда длится недолго.

Они ищут неделю, работая сутки напролет, и ничего не находят.

В то воскресенье на Углу ораторов выступают аж пять самозваных проповедников. Ред и Кейт, смешавшись с толпой, слушают всякого, кто встает и произносит свою речь. Однако погода не благоприятствует длинным речам: долгое жаркое лето уже переходит в серую, унылую осень, и люди, вещающие с перевернутых молочных ящиков, повторяются, начинают отклоняться от темы или просто закругляются, скомкав выступление.

Ред знает, что Серебряного Языка среди этих проповедников нет. Серебряный Язык птица совсем другого полета. Он считает себя исполнителем высокой миссии, во имя которой уже убил пять человек, не оставив никаких улик. Никто из этих жалких неудачников, разглагольствующих перед праздными зеваками, не годится и на то, чтобы держать ему свечку.

Правда, Ред на всякий случай приказывает задержать всех этих болтунов. Когда их запихивают в полицейский фургон, все они, как один, вопят насчет попрания свободы слова, а после проверки оказывается, что у каждого по меньшей мере на одно из убийств имеется алиби. Двое из них иммигранты, прибывшие в Британию не раньше июня. Еще до темноты всех их выпускают из участка под стенания о нарушении их гражданских прав и угрозы подать жалобы на полицейский произвол. Ред мысленно желает им подавиться этими кляузами.

На следующее утро — в понедельник — Ред первым делом собирает группу из пятидесяти детективов и рассылает их по храмам всех христианских конфессий и деноминаций внутри строго определенных географических секторов. Ко времени ленча они возвращаются, и доложить им, кроме того факта, что посещаемость всех церквей снижается, не о чем. Решительно все местные викарии и священники были проверены сами и опрошены относительно тех из прихожан, чье поведение может показаться странным. Разумеется, почему им задают такие вопросы, священнослужителям не объясняют. Некоторые из них с сомнением указывают на некоторых чудаков или новообращенных, но это не дает никаких результатов.

Выясняется, что число религиозных сект в пределах Большого Лондона меньше, чем предполагал Ред. Ему самому, Джезу, Дункану и Кейт удается принять участие в большей части допросов, но и это ни к чему не приводит. В конечном счете святош всех мастей отпускают, а следственная группа опять остается ни с чем.

Они проверяют всех, состоящих на учете в психиатрических клиниках Лондона, не находившихся в стационаре, когда были совершены убийства. Но, похоже, никто из этой публики Иисусом Христом себя не считает.

Та самая женщина, штатный полицейский психолог, заходит однажды к Реду во время ленча, и этот визит выливается в словесную пикировку, без которой, по здравому разумению, вполне можно было обойтись. Он указывает ей на то, что теперь, когда они выявили модель поведения убийцы, подозревать его в близости к нервному срыву просто нелепо. Пошла бы она на хрен, эта докторша, да и комиссар с ней вместе, если он собирается обращать внимание на ее бредни. Это его, Реда, дело, и он распутает его, чего бы то ни стоило. Даже ценой жизни.

С последней фразой, судя по выражению лица консультантки, у него вышел явный перебор. Лучше бы попридержать язык, но что сказано, то сказано.

Терпение. Им всем необходимо терпение.

Но как раз терпения Реду недостает. Он уже поставил ногу на порог и приоткрыл дверь в сознание Серебряного Языка, но, хотя эта дверь и не захлопнулась перед его носом, раскрыть ее хотя бы на дюйм пошире никак не удается. Конечно, ему понятно, что ожидать немедленных результатов в высшей степени неразумно. Понятно, что расшифровка кода — это только начало. Дункан безусловно прав — сама по себе она может никуда и не привести. Это неполное, кастрированное знание лишь усиливает у Реда ощущение беспомощности. Ему под силу предсказать некоторые особенности предстоящих убийств, но не под силу предотвратить эти убийства. Имена на листке бумаги. Хроника предсказанных смертей.

Как избалованный ребенок, Ред обижается на то, что его умные догадки не вознаграждаются должным образом. Ведя мысленный диалог с Серебряным Языком, он сетует на то, что убийца бросает «заряженные» кости и каждым своим ходом все еще опережает Реда. Преступник остается в маске и видит все его карты, а он, сыщик, по-прежнему ведет охоту вслепую. Просеивает стог за стогом в поисках иголки, которая, возможно, никогда так и не выйдет на свет.

Несмотря на то что алгоритм действий убийцы уже известен, они, как и раньше, называют его Серебряным Языком. Придумывать какое-то религиозное прозвище как-то не хочется, не говоря уже о том, что все привыкли к старому. Они думают о нем именно как о Серебряном Языке.

Всю следующую субботу, включая вторую половину дня и вечер, Ред полностью поглощен делом. Ни о чем другом он не думает. Сьюзен уходит, возвращается и уходит снова на девичник, к одной из коллег по работе. В последнюю неделю Ред ее почти не видит. Разве что, возвратившись перед рассветом домой, залезает в ту же постель, где спит она, а потом, по пробуждении, в усталом молчании пьет с ней на кухне утренний кофе. Он понимает, что, воздвигая между ними барьер, снова отталкивает ее, но она, похоже, ничего не имеет против. Во всяком случае, в те редкие мгновения, которые они проводят вместе, ничего на сей счет не говорит. Возможно, принимает это как данность, а возможно, накапливает раздражение и досаду, которые в один прекрасный день непременно дадут о себе знать. Так или иначе, но даже чтобы толком поразмыслить о том, что же у нее на уме, у Реда нет времени.

Поздно ночью в субботу он проваливается в лишенный сновидений сон, пробуждается воскресным утром и видит Сьюзен, спящую на кушетке. На полу валяется номер «Ньюс оф зе уорлд». Должно быть, она купила эту воскресную многостраничную газету по пути домой, в одном из работающих допоздна киосков у метро.

Ред садится на пол и поднимает газету. Он переворачивает ее, чтобы посмотреть на первую страницу.

И в глаза ему бросается набранный жирным шрифтом, двухдюймовыми буквами, заголовок.

Это главный материал номера. Вводная часть на первой странице и еще четыре страницы внутри. Страницы с первой по пятую включительно. «В ГОРОДЕ ОРУДУЕТ „УБИЙЦА АПОСТОЛОВ“».

62

Воскресенье, 25 октября 1998 года

— Это кто-то из вас троих, не иначе. Кто-то свой.

Снова, как на прошлой неделе, когда праздновали расшифровку кода, они собрались на кухне у Реда. Но тогдашнее событие объединяло их, а нынешнее, напротив, разделяет. Кто-то слил эту историю репортерам, но ни один не сознается.

Теперь между ними воцарилась подозрительность. Все внимательно следят друг за другом, все полны недоверия.

Кейт заговаривает первой.

— Ред, не стоит наседать на нас с обвинениями, это делу не поможет. Тем паче что это вовсе не обязательно кто-то из нас. Утечка могла произойти с подачи Лабецкого, комиссара или любого полицейского из тех, которые на той неделе рассылались нами по церквям. Кто-то из них мог разузнать больше, чем ему следовало. А возможно, утечки не было вовсе, и это просто совпадение. Кто-то из репортеров «Ньюс оф зе уорлд» мог дойти до этого своим умом. Не одни мы такие сообразительные. Вдруг журналисты вели собственное расследование, а к нам за сведениями не обращались, зная, что все равно ничего выведать не удастся.

— Кейт, после шести месяцев попыток найти этого гада я напрочь утратил веру в такого рода «совпадения». И нет, это не мог быть кто-то другой. — Ред тычет пальцем во внутренние страницы. — Посмотрите сюда. Посмотрите на подробности. В этой статье рассказывается о том, чего никто, кроме нас четверых, просто не знал. Не только о самих убийствах, но, скажем, о том, как ключ к разгадке был найден в галерее Ника Беккета. Уж об этом-то никому, кроме нашей четверки, известно не было. Смотрите, они поместили здесь фрагмент росписи Сикстинской капеллы, изображение Варфоломея. «Образ, который помог разгадать тайну убийств» — так здесь говорится. И рассказывается о том, как мы шастали по пабам, помещены снимки домов жертв, рассказано в деталях, как они были убиты. Упомянут даже арест Кевана Латимера. Это подробный отчет. Наверное, я мог бы использовать его как резюме по данному делу. Если свести все вместе, у нас остаются только две возможности. Первая: репортеры этой хреновой газетенки самые настоящие экстрасенсы, и в этом случае мы обязаны без промедления привлечь их к расследованию, потому что они почти наверняка работают лучше нас. Или вторая: все подробности дела они узнали от кого-то из вас.

— Они не упомянули о его «подписи», — указывает Дункан.

— Ага, и это единственное утешение. Предполагаю, что даже эта газетенка не настолько безответственна, чтобы публиковать такие подробности, если о них не было известно с самого начала. Выйди наружу информация о языках, ложках или о том, что мы называем его Серебряным Языком, мы бы и вовсе оказались по уши в дерьме. А так, по крайней мере, сможем отсеивать девяносто процентов ложных звонков, которые наверняка будут поступать, сможем отличить настоящего убийцу от психов и соискателей сомнительной славы. Другое дело, что это лишь слабая компенсация за выплеск истории в прессу.

Ред смотрит на каждого по очереди. Один из этих людей пошел в самый многотиражный таблоид Британии, печатающий криминальные репортажи, предложил редакции горячий материал о преступлении десятилетия и тем самым разрушил изнутри единство сплоченной команды, целеустремленно работавшей над этим делом почти шесть месяцев.

Кто из них? И почему?

Кейт на прошлой неделе высказывалась за публикацию, но ее предложение не приняли. Не захотела ли она решить этот вопрос самостоятельно?

Джез еще несколько месяцев назад намеревался выступить с предостережением «голубому» сообществу. Может, это его способ исправить собственную ошибку?

Дункан с самого начала утверждал, что гомосексуальная версия неверна. Не пожелал ли он, пусть запоздалого, признания своей проницательности?

Ред обводит взглядом их всех, одного за другим, и никто не отводит глаз. Никто не смущен, не напуган, никто не смотрит с вызовом. Все они выглядят спокойными и уверенными в себе, как люди, которым не в чем оправдываться и нечего скрывать. Только вот одному из них все-таки есть что скрывать, но он достаточно хороший актер, чтобы этого не выдать.

Ред прокашливается.

— Очевидно, прямо сейчас мы этого не выясним. Я вовсе не тешу себя надеждой на то, что виновный сознается, особенно в присутствии остальных. И даже на то, что он признается мне с глазу на глаз. Он поступил так, исходя из собственных соображений, считая себя правым, и не думаю, что его отношение к этому радикально изменится из-за того, что ему будут задавать вопросы.

Поэтому я не собираюсь пудрить вам мозги обещаниями насчет того, что признавшийся будто бы получит прощение. Черта с два! Выявив виновного, я буду настаивать на увольнении, причем на дискредитирующих основаниях. По той простой причине, что сделавший это разрушил взаимное доверие и сотрудничество, которые были основой работы нашей команды. С этого момента и пока я не вычислю виновного — а я его обязательно вычислю — нам придется работать, постоянно оглядываясь через плечо. Сомнение будет присутствовать постоянно, да и как иначе, если человек, которому вы доверяете прикрывать свою спину, может оказаться именно тем, кто нанесет вам удар сзади.

Кроме того, эта утечка повлечет за собой последствия, опасаясь которых мы и приняли на прошлой неделе решение воздержаться от огласки. Ложные звонки, истерику в средствах массовой информации, а возможно, и несколько имитирующих преступлений. Так вот, по моему убеждению, виновный будет нести ответственность и за то, что полиции придется потратить прорву времени на проверку ложных сигналов, и за жизни тех, кто может погибнуть от руки какого-нибудь сумасшедшего подражателя.

Его гнев потоком проносится по помещению и обрушивается на головы коллег, как волны на отмель.

— Кто бы из вас это ни был, я надеюсь, он получит по заслугам. А теперь выметайтесь.

63

Понедельник, 26 октября 1998 года

Сделать три быстрых вдоха и выдоха из места над диафрагмой. Напрячься, расслабиться. Помахать пальцами до тех пор, пока кровь не начинает колоть подушечки. Ощутить прилив адреналина. Перепоясать мысленные чресла.

Это то, что делают атлеты перед каждым забегом, а политические деятели перед каждым публичным выступлением. То, что собирается сделать Ред, ничему из этого не уступит. Необходимо собраться — и телесно, и ментально.

Он слышит доносящийся из соседнего помещения шум. На его памяти это самая многолюдная пресс-конференция, когда-либо проходившая в Скотланд-Ярде.

На пресс-центр сразу после выхода вчерашнего номера «Ньюс оф зе уорлд» обрушился шквал звонков, руководству даже пришлось отозвать людей из отгулов и посадить их на телефоны. О том, сколько звонков репортеры сделали в обход официальных каналов тем сотрудникам, с которыми они в контакте, Ред не может думать без содрогания. Даже при том, что они едва ли смогут раздобыть больше информации, чем уже попало в печать. Что ни говори, а воскресной газете нужно отдать должное, сенсация удалась на славу.

Теперь главное — не дать газетчикам узнать больше, не допустить оглашения сведений о ложках и отрезанных языках. Их необходимо сохранить в тайне любой ценой, в противном случае он может распрощаться с последней надеждой когда-либо распутать дело. Этот секрет — единственное сито, просеивая сквозь которое всяческих идиотов и психопатов можно выявить настоящего убийцу.

Комиссар проходит через дверь передней.

— Как себя чувствуешь, Ред?

— Примерно как христианин перед выходом на арену со львами.

До комиссара ирония не доходит.

— Все будет нормально. Говорить я предоставлю тебе, а сам, в случае нужды, ограничусь выражением поддержки со стороны руководства.

— Замечательно. Спасибо.

Комиссар сверяется с часами.

— Три часа ровно. Будем заходить?

Ред открывает дверь в конференц-зал. Вспышки множества камер заставляют его прищуриться, но ему удается справиться с желанием поднять руку и прикрыть глаза. Он знает, как выглядел бы такой снимок в завтрашней газете и сколько статей началось бы словами «ослепленный светом».

Ред направляется к длинному столу, украшенному несоразмерной полицейской эмблемой, и садится на стул, комиссар усаживается рядом с ним. Их всего двое против более чем полутора сотен журналистов, набившихся во все уголки и щели зала. Прибывшие первыми заняли все имевшиеся в наличии места, а другие обтекали их, как волны. Некоторые толпились у задней стены, другие, скрестив ноги, уселись по бокам.

Микрофоны, прикрепленные к столу, ощетинились у рта Реда, белые огни телевизионных камер сердито уставились на него. Он прокашливается.

— Леди и джентльмены, я старший офицер Редферн Меткаф. Я возглавляю расследование по делу так называемого «убийцы апостолов», существование которого было предано гласности в одной из вчерашних газет. Цель моего прихода сюда — ответы на вопросы, которые могут возникнуть у вас в связи с этим делом. Вы должны понимать, что я не могу обсуждать детали операции, но я постараюсь предоставить вам как можно больше информации по любым другим вопросам. Убедительно прошу вас называть свои имена и организации, которые вы представляете, и формулировать вопросы кратко. Спасибо. Кто первый?

Мгновенно вырастает лес рук. Ред указывает на человека в первом ряду.

— Лэйн Уэйкфилд, «Дейли телеграф». Эти убийства происходят на протяжении шести месяцев. Почему вы до сих пор скрывали происходящее от общественности?

— Мы столкнулись с весьма осторожным и изобретательным преступником. Выяснить, что связывает между собой жертв, удалось лишь недавно.

Прежде чем кто-либо успевает подать голос, Уэйкфилд торопливо задает второй вопрос:

— Вы получили санкцию на опубликование материала, который появился в «Ньюс оф зе уорлд»?

— Нет, не получил. Леди слева от меня, в красном пиджаке.

— Но «Ньюс…»

— Ваше имя, пожалуйста.

— Простите. Луиза Фаррингтон, «Дейли мейл». В публикации «Ньюс оф зе уорлд» не приводится официальных ссылок на какие-либо источники в полиции. Связывались ли с вами представители этой газеты до выхода материала?

— Нет, не связывались.

Она тоже не дает другим встрять с вопросом.

— А вы знаете почему?

— Могу предположить, что, по их мнению, я воспрепятствовал бы публикации.

— Значит, вы против того, чтобы информация об убийствах была достоянием гласности?

— Да, я против. Поскольку это ставит под угрозу наши усилия, направленные на то, чтобы убийца предстал перед судом.

— Но не думаете ли вы, что люди имеют право знать, что творится вокруг?

Он смотрит на нее хмуро.

— Миссис Фаррингтон, я пришел сюда не затем, чтобы обсуждать с кем бы то ни было столь абстрактные вопросы, как право граждан на информацию и свобода печати.

Он снова обводит взглядом зал и указывает:

— Леди вон там, позади.

Женщина вопросительно поднимает брови.

— Да, вы.

— Клэр Стюарт, Би-би-си. Радио Шотландии. Вы еще никого не арестовали за эти убийства?

— Нет, пока обвинение никому не предъявлено.

— Скоро ли, по вашему мнению, преступник будет задержан?

— К работе по этому делу привлечены лучшие сотрудники. Мы не сомневаемся в том, что убийца будет найден и понесет наказание.

Мужчина в третьем ряду.

— Гай Дунн, «Ньюкасл ивнинг кроникл». Вступал ли убийца в какой-либо контакт с полицией?

— Нет. Ни в какой форме.

— Алекс Хэйтер. «Ивнинг стандарт». А кто-нибудь уже взял на себя ответственность?

— Да. Сегодня к ленчу о своей виновности заявили семьсот восемьдесят два человека. Но цифра не окончательная, число признавшихся возрастает.

Присутствующие смеются.

— И все они оговаривают себя?

— Пока все.

— Рой Пембридж. «Саут Лондон пресс». Вы не возражаете, офицер, если я скажу, что в данном случае мы столкнулись с некомпетентностью полиции?

Ред вздыхает. Всегда находится назойливый журналист, лезущий со своими оценками.

Он тонко улыбается репортеру.

— Разумеется, не возражаю, мистер Пембридж, если вам есть чем подкрепить свое заявление. В противном случае я против.

Пембридж, ухватившись за предоставленную ему Редом возможность, поднимается на ноги и, явно наслаждаясь моментом, язвительно произносит:

— Ну что ж, обратимся к фактам… Прошло уже почти шесть месяцев. И у вас, как я понимаю, до сих пор нет даже подозреваемых. Единственный человек, которого задерживали в связи с этим делом, оказался ни при чем. Вы даже не обнаружили на местах преступлений никаких улик.

— Как я уже говорил раньше, нам противостоит весьма сообразительный убийца. Он не имеет намерения отдаться в руки правосудия.

— У вас впечатляющий послужной список, офицер…

— Спасибо, — прерывает Ред не без сарказма.

— …Но шесть месяцев, потраченные впустую, наводят на размышления. Вы не подумывали о том, чтобы отойти от этого расследования?

— Нет.

— А не считаете, что вам пора бы поразмыслить о таком шаге?

— Нет, я так не считаю.

— Почему?

— Мистер Пембридж, я не обязан защищать свою позицию перед вами…

— А у меня складывается ощущение, что вы именно этим и занимаетесь.

В голосе журналиста звучит столько злорадства и самодовольства, что у Реда возникает нестерпимое желание свернуть ему шею.

Он рывком поворачивает голову к двоим стоящим у двери полицейским и, уже в это мгновение прекрасно понимая, что поступает неправильно, командует:

— Адамс, Моррис. Выведите его.

Они смотрят на него непонимающе.

— ВЫВЕДИТЕ ЕГО!

Всеобщее смятение. Голоса громкие, как зов диких гусей. Изумление и неверие на лицах присутствующих.

Адамс и Моррис грудью проталкиваются сквозь толпу, чтобы добраться до Пембриджа. Толпа раздается перед ними и снова смыкается, как вода в ванне. И все это записывается на телекамеры, глазки которых откачнулись от Реда, чтобы проследить за общим смятением.

Адамс первым добирается до Пембриджа, который по глупости толкает его. Это нападение на служащего полиции при исполнении последним служебных обязанностей и теперь есть формальное основание для его задержания. Адамс и Моррис бесцеремонно заламывают руки Пембриджа за спину, наклоняют его головой вперед и, снова раздвигая толпу, выводят из помещения.

Ред, подавшись вперед над столом, сцепляет руки, чтобы они не тряслись.

Комиссар что-то говорит, но шум в зале такой, что Ред не разбирает ни слова. Огрызнувшись в направлении толпы журналистов, он поворачивается и напряженно идет к двери. Вдогонку ему несутся крики, но он не оборачивается. Потому что не доверяет себе.

64

Вторник, 27 октября 1998 года

На следующее утро все общенациональные газеты страны помещают отчет об этом событии на первой странице. «Гардиан» разражается гневной передовицей относительно права граждан на информацию, но единственным, кому удалось запечатлеть Реда на пленку в самый интересный момент, оказывается фотограф «Индепендент». Этот снимок занимает весь разворот первой страницы и по производимому им ошеломляющему впечатлению вполне может соперничать со знаменитой фотографией силуэта полицейского снайпера, засевшего на крыше здания, где проходила конференция Консервативной партии, появившейся на самой первой странице еще в восьмидесятых.

Свирепый оскал человека с обнаженной душой.

Пембриджа, естественно, отпустили, и, хотя его предупредили, что вполне могли бы впаять ему обвинение в нарушении общественного порядка, Ред понимает, что комиссар лично распорядился освободить журналиста и не шить ему никаких дел. Какого бы ни был Ред мнения об этом борзописце, ему хватает ума понять, что освободить того было необходимо, чтобы не усложнять и без того непростую ситуацию.

Но какой бы шум ни поднялся вокруг пресс-конференции, Реда куда больше интересует другое. Взяв тот самый, воскресный номер «Ньюс оф зе уорлд», он заново просматривает материал об «убийце апостолов», поданный в рубрике «Мировая сенсация», выясняет, что его автором является некий Роджер Паркин, находит редакционную страницу с фотографиями и контактными телефонами ведущих сотрудников и набирает номер.

— Международные новости, — отвечают на том конце провода.

— Роджера Паркина, пожалуйста.

Следует краткая пауза, заполненная звуками переключения.

— Паркин.

— Мистер Паркин, это старший полицейский офицер Меткаф из Скотланд-Ярда.

— Здравствуйте, — звучит осторожный ответ.

Паркин, разумеется, знает, кто такой Ред. Он почти наверняка присутствовал на вчерашней конференции. А хоть бы и нет, наверняка в курсе того, что там произошло.

— Я с интересом прочел вашу статью в воскресенье, — говорит Ред.

— Не сомневаюсь.

— По моему мнению, публикация хорошая. Основательная. Вдумчивая. Но есть несколько вопросов, которые мне хотелось бы с вами уточнить. Кроме того, у меня имеется дополнительная информация; полагаю, она вас заинтересует. Вы не против, если мы все это обсудим?

— Конечно. Можем мы сделать это по телефону?

— Собственно говоря, я бы хотел показать вам кое-какие документы. Было бы лучше, если бы вы подъехали сюда, в Скотланд-Ярд.

— Хорошо. Когда вам удобно?

— В любое время. Чем скорее, тем лучше. Вообще-то я хотел связаться с вами еще вчера, но не учел, что в воскресной газете график работы не такой, как у всех.

— Сейчас посмотрю.

В трубке слышен шелест бумаг и тихое хмыканье Паркина. Все ясно, пытается сделать вид, будто у него и других дел по горло. Ничуть не менее интересных. Можно подумать, будто у него в плане интервью с Элвисом Пресли, которого застукали шарящим по полкам в местном супермаркете. Малый просто не хочет показать свою заинтересованность.

— У меня запланирован ленч с одним человеком, но я могу отменить эту встречу. Час дня вас устроит?

— До встречи в час.

— Хорошо. До встречи.

Ред вешает трубку и улыбается.

Крючок, леска, грузило.

65

Во плоти Роджер Паркин оказывается еще более лысым и круглощеким, чем на фото с редакционной страницы. Ред, сжимающий в руках оранжевую картонную папку, встречает его на вахте и предлагает побеседовать наверху, в кабинете. Там им никто не помешает.

В лифте они обмениваются не относящимися к делу фразами.

— Не очень-то вы похожи на ваше фото, — замечает Ред.

— Да уж, — смеется Паркин, — тот снимок был сделан пять лет — и целую макушку волос — назад. Журналистское тщеславие. Мой случай не самый выдающийся. Случись вам увидеть некоторых из наших, вы бы поняли, что порой и Квазимодо может выглядеть как Роберт Редфорд.

Ред заводит репортера в комнату для допросов. Они садятся по обе стороны стола — Паркин занимает место ближе к двери. Ред кладет папку на стол. Паркин кивает на нее.

— Это те самые документы?

— Да. Мы их просмотрим за секунду. Но сперва я бы хотел быстренько задать вам пару вопросов.

Паркин прищуривается.

— Валяйте.

— Как вы вышли на эту историю?

— Будет вам, инспектор. Сами же понимаете, что этого я сказать не могу.

— Защищаете свой источник?

— Конечно.

— Мистер Паркин, опубликовав этот материал, ваша газета поступила безответственно. Тут и спорить не о чем. Расследование чрезвычайно сложное, требующее деликатности и скрупулезности, а ваша публикация вообще ставит под угрозу перспективу его удачного завершения. Моя задача — минимизировать нанесенный ущерб, а для этого, в первую очередь, необходимо узнать, кто слил вам информацию, почему это произошло и что вам стало известно сверх того, что уже попало на газетные страницы. Причем к утечке может быть причастен лишь весьма ограниченный круг лиц.

— Инспектор, вы сами понимаете, что в этом я не могу сотрудничать с вами.

— Почему? Думаете, ваш источник сможет и дальше снабжать вас эксклюзивной информацией?

Паркин пожимает плечами. Ред продолжает:

— Если потребуется, я могу прямо сейчас послать в ваш офис пару дюжин сотрудников с указанием изъять файлы и записи. Я могу предъявить вам обвинение в воспрепятствовании правосудию и засадить вас за решетку быстрее, чем вы успеете пропищать что-нибудь о свободе слова.

— Прекрасно. Я пойду.

— В тюрьму?

— Если нет другого выхода.

— Мистер Паркин, если вам охота стать мучеником в своей профессии, ради бога. Но я не для того корячился полгода, выворачиваясь наизнанку, чтобы ваша газета все изгадила.

— Инспектор, если у вас в связи с опубликованным нами материалом возникла проблема, предлагаю перестать меня запугивать и связаться с нашим редактором.

— Чаю?

Неожиданная перемена тона — вежливое предложение после грубого нажима — застает Паркина врасплох. Этот тактический прием усыпляет его бдительность.

— Что?

— Чай? Хотите чашку чая? Или кофе?

— Чай было бы прекрасно, спасибо. С молоком.

— Я сейчас вернусь.

Поднявшись, Ред проходит мимо Паркина, как будто направляясь к двери. Паркин не поворачивается и не смотрит ему вслед — он что-то строчит в своем блокноте.

Секунда — и Ред извлекает из кармана пластиковые наручники. Левая рука Паркина схвачена и заведена за спинку стула, на запястье защелкнут браслет. Ред тянется к другой руке.

Паркин слишком медлителен. Мгновение, и его рука схвачена и сорвана с листа; на месте, где прервалась запись, осталась чернильная загогулина, ручка, со стуком упавшая со стола, катится по линолеуму на полу.

Ред просовывает правую руку Паркина сквозь планки стула и защелкивает второй браслет. Теперь журналист пришпилен к стулу: руки просунуты сквозь ребра спинки и скованы вместе.

— Какого черта…

Ред наклоняется через левое плечо Паркина и запускает руку ему за пазуху. Он нашаривает внутренний карман, не правый, а левый. В правом обычно хранят бумажник, но Реда интересует другое.

То, что он и находит с первой попытки. Маленькая записная книжка, алфавитная, с красным корешком и черной обложкой. Адреса и телефоны контактов Паркина.

— Вы не смеете! — задыхаясь от возмущения, произносит Паркин.

— Да будет вам, мистер Паркин, еще как смею. И не вздумайте вопить, не поможет. Времени у нас полно, а на крики из комнаты для допросов у нас в полиции никто не обращает внимания. Воспринимают их так же, как обычные люди автомобильные гудки.

Ред быстро пролистывает записную книжку. Почерк у Паркина аккуратный, убористый. На страницах сотни имен. Большинство записаны черными чернилами, но несколько зелеными, красными или синими, — видимо, под рукой оказалась ручка только с такими чернилами. За некоторыми именами следуют скобки, в них значится название публикации, в создании которой эти люди оказали помощь. Другие имена настолько хорошо известны, что не нуждаются в уточнении. Не внесенные в официальные справочники номера домашних и мобильных телефонов богатых и знаменитых людей. Список впечатляющий.

Ред начинает искать своего «крота».

На букву «Б» нужной фамилии нет.

На букву «К» тоже.

Он пробегает пальцем вниз по алфавиту, пока не доходит до «У», и раскрывает книжку на этой букве.

Слишком просто.

Последняя, а стало быть, самая свежая запись на странице.

Дункан Уоррен. Номера домашнего и мобильного телефонов. Должно быть, Дункан предупредил Паркина, чтобы тот не звонил в Скотланд-Ярд.

Дункан. Почему?

Итак, Ред, теперь ты знаешь, кто это. Легче тебе стало оттого, что двое невиновных полностью оправданы, или тяжелее, поскольку до сего момента ты имел право хоть на крупицу сомнения, а теперь точно знаешь, что тебя предал соратник?

Эрик. То же самое чувствует Эрик, не так ли?

Ред обходит вокруг стула и присаживается на край стола, лицом к Паркину.

— Дункан Уоррен ваш информатор, да?

— Я не могу ответить на ваш вопрос.

— Мистер Паркин, его имя в вашей записной книжке. К тому же оно занесено туда недавно. Кроме него о деле «апостолов» вам могли рассказать лишь двое других людей, но их имен в вашей записной книжке нет. Вот и выходит, что ваш информатор — Дункан Уоррен. Да или нет?

— Я не раскрываю своих источников.

Ред ставит ногу на грудь Паркина. Его нога согнута.

— Если я сейчас толкну вас, стул на котором вы сидите, с треском повалится назад и придавит кисти ваших рук. Существует немалая вероятность того, что вы сломаете как минимум одну из них, а может быть, и обе. Возможно, пару пальцев. Или запястье. Я прошу вас не раскрыть мне ваш источник, мистер Паркин, но подтвердить его идентичность. Отсюда, — он машет записной книжкой, — я уже почерпнул, что требуется. Единственное, что мне нужно, — это подтверждение, чтобы не осталось никаких сомнений. Для очистки совести, если хотите.

— Если вы нанесете мне телесные повреждения, я подам на вас в суд.

— Вы полагаете, что сможете писать сломанной рукой? Или печатать?

— Клянусь Богом, я вчиню иск.

Паркин елозит на стуле, пытаясь освободить руки. Страх, таящийся за угрозами Паркина, только возбуждает Реда: он чувствует себя котом, играющим с мышью.

— Право же, мистер Паркин, вы создаете для себя немалые проблемы из-за такой мелочи.

Ред начинает распрямлять ногу, надавливая на грудь журналиста. Стул заваливается на задние ножки. И человек, и стул пребывают в шатком равновесии. Все зависит от Реда. Все в его власти.

Паркин не выдерживает.

— Ладно. Это Дункан Уоррен. Он мой информатор. Довольны?

Журналист опускает глаза, стыдясь своей трусости. Ред убирает ногу, позволяя стулу снова встать на четыре ножки.

— Спасибо. Полагаю, что после того, как вы выдали мне своего информатора, вам не придет в голову кричать о нашей беседе на каждом углу, не так ли? Потому что, если люди узнают, с какой легкостью вы разглашаете содержимое своей записной книжки, вам перестанут доверять и вы не сможете добывать сенсационные материалы. Таким образом, мы оба заинтересованы в том, чтобы не предавать огласке подробности этой встречи, не так ли?

Ред расщелкивает наручники. Паркин вытягивает руки перед собой и потирает запястья в тех местах, где жесткий пластик врезался в кожу.

Ред вручает Паркину его записную книжку. Тот хватает ее и торопливо сует во внутренний карман.

Они молча спускаются в лифте на первый этаж и расстаются, не обменявшись рукопожатиями.

66

Когда Ред заходит в кабинет, Дункан там один. Он перекусывает. Между коричневыми ломтиками хлеба виден краешек ломтика сыра бри. При виде Реда Дункан поднимает руку в приветствии.

— А где Джез и Кейт? — спрашивает Ред.

— Пошли подкрепиться, — отвечает Дункан, прожевав кусок сэндвича.

— Ну и ладно. Вообще-то я хотел поговорить с тобой.

Дункан отпивает глоток колы.

— Валяй.

Одно слово. Одно слово, отражающее стремление понять.

— Почему?

— Что почему?

— Почему ты сделал это, Дункан?

— Что я сделал?

— Спутался с газетчиками.

— Я этого не делал.

Ред вскакивает и обрушивает кулак на стол.

— Еще как делал, мать твою! Я видел твое имя в контактной книжке Паркина. Он рассказал мне, что это был ты. Так почему? С чего это тебе приспичило всем нам нагадить?

Ярость Реда подавляет волю Дункана, и его намерение все отрицать улетучивается, словно воздух из проколотого воздушного шара.

— Из-за денег, — тихо говорит он.

— Денег?

Ред снова садится.

— Да.

— Они заплатили тебе?

— Да.

— Сколько?

Дункан опускает глаза.

— Сколько, Дункан?

— Двадцать штук.

— Двадцать штук.

— Они были нужны мне. Мне позарез нужны деньги. На мне ведь алименты висят. За школу Сэма платить надо. Хелен живет с этим дрочилой Энди, но доит меня исправно. Я по уши в долгах, все заложено и перезаложено, того и гляди жилье опишут. Как ни пытаюсь крутиться, но нашего жалованья на всю эту хрень не хватает. Хоть ты сдохни, а не хватает.

— Кто из вас к кому подкатил?

— Хм… Трудно сказать. Наверное, каждый со своей стороны. В понедельник вечером я выпивал со своим старым информатором, репортером криминальной хроники, который работает на «Ньюс оф зе уорлд». Мы просто болтали о том о сем, как всегда за выпивкой, и он между делом, не имея в виду ничего конкретного, спросил, нет ли у нас в разработке интересного дельца. Я, ясное дело, сказал: «Нет», да, видать, не больно уверенно, потому что он вцепился в меня, как клещ. Слово за слово, а потом, как бы в шутку, спросил, сколько будет стоить расколоть меня на информацию. Я, тоже в шутку, поинтересовался, сколько он может предложить. Вроде бы пустой треп, который легко прервать в любую минуту, но где-то по ходу дела все это стало очень серьезным. В общем, я сказал, что подумаю, и мы договорились встретиться на следующий вечер.

— И?

— На следующий вечер он познакомил меня с Паркином. Мы поторговались немного и остановились на двадцати штуках.

— И много ты тогда натрепал ему об этом деле?

— Самую малость. Ровно столько, чтобы пробудить в нем интерес.

— «Самая малость» — это что?

— Только то, что некий серийный убийца возомнил себя Иисусом Христом и собирает апостолов.

— И это, по-твоему, «самая малость»? Не удивительно, что он заинтересовался. И когда же ты сел вместе с Паркином и слил ему информацию?

— Вечером в среду, а потом еще в пятницу. За один присест столько было не выложить.

— Дункан, последнюю неделю мы работали сутки напролет и уходили отсюда чуть ли не каждый вечер не раньше десяти, а то и одиннадцати часов. Когда же ты, на хрен, выискивал время?

— После того как мы заканчивали. Поздно ночью.

— И ты рассказал ему обо всем?

— Обо всем, кроме подписи убийцы.

— А он этим интересовался?

— Да. Он особо выспрашивал, не оставлял ли убийца какого-нибудь знака.

— И ты сказал…

— Я сказал: «Нет». Я знал, что, если расскажу ему о языках и ложках, мы, возможно, никогда не поймаем Серебряного Языка.

— Не «мы», Дункан. Уже нет. Ты отстранен.

Дункан не двигается. Ред встает.

— Идем. Я прослежу, чтобы ты покинул здание.

— А как мои вещи?

— Их тебе пришлют, я позабочусь. Пошли.

— Могу я попрощаться с Джезом и Кейт?

Грешник, все еще надеющийся на прощение.

Ред хватает его за грудки.

— Какого хрена, Дункан? Из всех людей на свете эти двое хотят видеть тебя меньше всего. Не считая меня, конечно. Шевелись.

Во второй раз за полчаса Ред спускается на лифте в молчании. Они пересекают холл, причем ничто в их облике и поведении не указывает на конфликт. Уже у самых дверей Реду приходит в голову спросить кое о чем еще:

— В тот, второй вечер у меня дома, когда Кейт настаивала на огласке, а ты возражал, ты уже обдумывал эту сделку? Настаивал на секретности, чтобы использовать ее для собственной выгоды?

Молчание Дункана красноречивее любого ответа.

Ред забирает у Дункана пропуск. Он смотрит, как Дункан переходит улицу и спускается в метро на станцию «Сент-Джеймс-парк». Сумасшедшая старуха, которая торчала там в то утро с плакатом, возвещающим о всемирном еврейском заговоре, исчезла.

Ред мысленно возвращается к самому началу этого дела, когда он, подбирая последнего участника группы, подбросил монетку, чтобы сделать выбор между Дунканом и Причардом. Выпала решка, и он остановил выбор на Дункане. Весьма дорогая ошибка, как оказалось.

Привлекать сейчас в команду нового человека уже не имеет смысла. Бесполезно. Его необходимо вводить в курс дела, ему придется притираться к остальным, а времени на все это нет. Им придется продолжать работу втроем.

Три слепые мышки. Вот кто они такие. Три слепые мышки, гоняющиеся в темноте за своими хвостами.

Ред поворачивается и идет обратно к лифтам.

67

Когда Ред возвращается домой, на автоответчике горит индикатор поступившего звонка. Он нажимает кнопку воспроизведения и идет на кухню, налить себе что-нибудь выпить. Но тут, в записи, звучит голос Сьюзен, столь напряженный и полный слез, что это заставляет его выбежать обратно в гостиную.

— Ред, это я. Я… я в Рикмэнуорте. Я останусь у Шелли на несколько дней. Шелли, она с нашей работы. Э… можешь ты позвонить мне?

Она называет ему номер дважды, первый раз быстро, второй медленнее. Ред записывает его в блокнот у телефона, в то время как голос Сьюзен продолжает звучать:

— Мне нужно поговорить с тобой, Ред. Чем скорее, тем лучше. Позвони мне. Пока.

Слышится короткий обрывок разговора с кем-то на линии, и связь обрывается.

Она хочет оставить его. Сьюзен этого не сказала, но он чувствует, к чему все идет. Ни хрена себе выдался денечек! Похоже, неприятности приходят по три в комплекте: сначала Паркин, потом Дункан, а теперь еще и это.

Ред снимает трубку, начинает набирать продиктованный Сьюзен номер, но, набрав только до половины, кладет трубку и идет на кухню. Пожалуй, лучше встретить все это с выпивкой наготове. Он находит в холодильнике баночку «Хайнекена» и основательно плюхает в бокал виски. Самое то — поможет некоторое время продержаться.

Ред возвращается в гостиную и набирает номер во второй раз. Сразу отвечает женский голос. Не Сьюзен. Должно быть, Шелли.

— Можно Сьюзен Меткаф?

— Подождите секунду.

По ту сторону слышатся громкие, видать по твердому полу, удаляющиеся шаги, потом отдаленный голос: «Это тебя. Ред».

Снова шаги, теперь приближающиеся.

Голос Сьюзен.

— Ред?

Голос полон слез. Она плачет.

— Дорогая, ты в порядке?

— Все нормально. Только… Со мной ничего, просто я… Просто мне нужно время. Подумать.

— Подумать? О чем?

— О Ред, неужели ты не понимаешь? Об этом деле. Оно ведь заполняет всю твою жизнь. Последние полгода меня для тебя просто не существует.

— Неправда. Ты сама знаешь, что это неправда.

— Нет, Ред. Помолчи и дай мне подумать. Эта история заполнила всю твою жизнь, ни для чего и ни для кого другого там просто не осталось места. Я так жить больше не могу. Да, конечно, ты пытаешься что-то сделать, выкроить для нас время, и поверь, я ценю твои попытки, но это ничего не меняет. В целом ты порабощен этим делом. Только вернешься к действительности, чуточку оттаешь, но тут что-то происходит, и ты опять исчезаешь на неделю. Ты слышишь, что я говорю? Я не могу жить там, где меня игнорируют или где я вынуждена задумываться над каждым своим словом, чтобы не попасть впросак.

Пауза. Ред слушает, затаив дыхание.

— А еще вчера вечером я увидела тебя в новостях. А сегодня и в газетах.

Господи, Сьюзен всегда покупает «Индепендент». Она увидела его перекошенную от бешенства физиономию.

— Это напугало меня, Ред, правда напугало. Этот снимок, эти слова того малого, Пембриджа, — все как будто не про тебя. Но ведь на самом-то деле про тебя. Ощущение такое, будто… ну, будто я была замужем только за половинкой твоей личности, а есть еще и другая половина, которой я никогда раньше не видела. Никогда. Тот человек, с которым я жила, и псих с первой страницы газеты, готовый разорвать кого-то в клочья, — разные люди. А причиной всему это проклятое дело. Оно изменило тебя.

— Нет, Сьюзен, совсем нет, — пытается возразить он, хотя внутренний голос подсказывает, что на самом деле как раз на фотографии она и видела его подлинное лицо.

— Повторяю, оно изменило тебя. А если не изменило, значит, все это время ты притворялся другим, обманывая меня. Что ничем не лучше.

— Сьюзен… нам не стоит говорить об этом по телефону. Может быть, встретимся где-нибудь?

В трубке молчание. Оно затягивается, и гнев Реда за это время трансформируется в печаль.

— Ред, я не знаю, как с этим разобраться. Думаю, мне надо некоторое время побыть одной. Вот и все.

— И как это долго — «некоторое время»?

— Не знаю.

— Подумай.

— Ред, сказано ведь уже, не знаю. Но по крайней мере, до тех пор, пока ты не поймаешь своего Серебряного Языка. Тогда посмотрим.

— Сьюзен, это может затянуться на несколько месяцев. А то и лет. Черт возьми, не исключено, что мы вообще его не поймаем.

— А пока ты помешан на этом деле, Ред, у нас все равно нет никаких шансов наладить отношения. Нет резона заводить серьезный разговор по душам, в то время как ты или слишком устал, чтобы что-то обсуждать, или можешь в любой момент сорваться с места и умчаться по вызову на место очередного преступления. Нет смысла притворяться, это было бы нечестно и по отношению к тебе и, разумеется, по отношению ко мне. Надо сосредоточиться на чем-то одном. Когда ты поймаешь его, мы сможем обговорить все наши проблемы как разумные люди.

— Но почему бы мне не заехать к тебе на работу? Сходим вместе на ленч или что-нибудь в этом роде.

— А ты уверен, что в последнюю минуту встречу не придется отменить? Ред, пожалуйста. Возьмем паузу. Пока. На время.

Он знает, когда надо перестать давить.

— Ладно.

— Спасибо. Послушай, мне пора идти. Я тебе позвоню.

— Когда?

Инстинктивная мольба. Слишком отчаянная.

— Когда я буду готова.

Пауза.

— Береги себя.

— Ты тоже.

— Пока.

— Пока.

Трубка уже почти положена, когда он снова слышит из наушника голос Сьюзен:

— Ред?

— Да?

— Твой убийца… Я ненавижу его не меньше тебя.

Она отсоединяется. В трубке звучит тихий гудок.

Ред выключает свет, надевает наушники и позволяет «Мессии» заполнить все то, что осталось от его мира.

68

Полиция говорит, будто я убиваю невинных людей. Но я не делаю этого. Я не убиваю их. Я делаю их мучениками. Вот в чем разница. Когда я обращаю их в мучеников, их души приходят ко мне. Вот почему я сохраняю их языки. Читали ли вы Книгу Притчей Соломоновых? Глава 21, стих 23: «Кто хранит уста свои, и язык свой, тот хранит от бед душу свою». Когда они лежат, умирая, я забираю их языки, и их души приходят ко мне. Таким образом они с моей помощью продолжают жить, распространяя Слово. В смерти они всецело отдаются мне, чего бы, конечно, не сделали — не могли бы сделать — при жизни. До того как я призвал их, они ничего собой не представляли. Когда Иисус избрал своих двенадцать апостолов, все они были заурядными людьми. Именно его личность, его влияние сделали их исключительными. Так же дело обстоит и со мной. Я беру этих людей и преобразую их в нечто большее. Я меняю их. От жизни к смерти, от одного изменения к следующему. Но это действует и в другом направлении. Будучи живыми, эти люди в духовном смысле были мертвы. В смерти же они благодаря мне обрели жизнь вечную…

69

Среда, 28 октября 1998 года

— Самаритяне слушают. Чем могу помочь?

Джанет 749, отвечая по телефону, протирает сонные глаза. Прищурившись, она смотрит на настенные часы. Половина пятого утра. Под часами беспокойно спит на раскладушке ее подруга по волонтерскому движению, Абигайль 552. Два плотно подоткнутых серых одеяла обрисовывают контуры ее тела.

В целях конспирации волонтеры-самаритяне вместо фамилий используют номера. Это обеспечивает им анонимность, частичную в отношении своих коллег и полную в отношении людей, которые им звонят.

Молчание на другом конце линии затягивается, но Джанет терпеливо ждет. Это вполне обычное дело. Людям, которые звонят самаритянам, зачастую требуется некоторое время, чтобы набраться смелости и начать разговор. Джанет эта задержка дает возможность полностью проснуться.

В трубке тишина, и Джанет заговаривает снова:

— Я слушаю. Вы хотите поговорить?

Молчание.

Она знает, что нельзя вешать трубку, нельзя обрывать связь, пока этого не сделал сам звонящий.

Наконец голос, приглушенный, но определенно мужской, произносит:

— Я кое-кого убил.

Джанет прилаживает телефонную трубку между шеей и плечом, прикрывает микрофон правой рукой и щелкает пальцами левой. Абигайль открывает один усталый глаз и, заметив обеспокоенное выражение лица Джанет, спускает ноги с койки. Одеяла сваливаются на пол. Абигайль плетется через комнату и берет трубку параллельного телефона. Джанет убирает руку и спрашивает:

— Вы хотите поговорить об этом?

— Вы знаете убийцу апостолов?

— Прошу прощения, не поняла, — говорит Джанет.

Мужской голос, тусклый и непроницаемый, как будто собеседник говорит в носовой платок.

— Я спросил, вы знаете убийцу апостолов?

— Того, о ком писали во всех газетах?

— Да.

— Да. Я знаю, о чем вы говорите.

— Это я.

«Ну конечно, — думает Джанет. — Ты и еще тысячи придурков, обрывающих телефоны полиции».

— Вы ведь не верите мне, правда? — произносит незнакомец, словно откликаясь на скептицизм Джанет.

В курсе подготовки самаритян подобные ситуации не предусмотрены. Их учат общаться с людьми, которых оставили любимые, с подростками, которые полагают, будто прыщики или угри — это конец света. Но что можно ответить человеку, заявляющему, что он самый разыскиваемый в Британии убийца? Джанет произносит первую заученную фразу, которая приходит ей в голову:

— Вы хотите поговорить об этом?

— Копам обо мне известно, но остановить меня они не в силах. Кроме того, я убил больше людей, чем они думают.

— Вы убили больше людей?

— Верно.

— Насколько больше?

— Еще двое убиты сегодня ночью. В течение трех последних часов. Вот почему я звоню.

— Почему?

— Чтобы сказать, где их найти. В общем, где найти одного из них. Я рассудил, что по крайней мере об этом человеке вам следует узнать.

— Почему?

— Потому что он работает у вас.

Джанет с трудом сглатывает и пытается увлажнить слюной неожиданно пересохший рот.

— Кто он? — спрашивает она. — Кого вы убили?

— Его зовут Джуд Хардкасл. Вы его знаете?

— Боюсь, мы не можем обсуждать подробности…

— Да мне в общем-то все равно, знаете вы его или нет. Он здесь, со мной, в своем доме, и я его убил. Вам нужен адрес?

— Да.

— Уэствик-Гарденс, двенадцать. Квартира на первом этаже. Не помню номера, но снаружи припаркована красная «тойота». Вы поняли?

— Да.

— Повторите.

Она повторяет.

— Хорошо. Джуд будет там, когда вы придете. Но меня уже не будет.

— А как насчет другого? Того, кого вы убили?

— Слишком поздно. Его не стало.

Джанет охватывает дрожь. Девушка пробегает рукой по волосам и чувствует натяжение кожи на голове.

— Господи боже мой, — шепчет Абигайль.

— Именно. Я позвоню Алексу, — говорит Джанет. Алекс 192 возглавляет их Самаритянский центр.

— А может, пойти прямо в полицию?

— Сперва нужно сообщить Алексу. Это займет пару минут.

Джанет пробегает пальцем по расписанию дежурств, находит номер домашнего телефона Алекса и набирает его. Три гудка, четыре, пять, Алекс с трудом выбирается из тумана сна. Дожидаясь ответа, Джанет ищет в списке волонтеров Джуда Хардкасла. Его имени там нет.

— Да? — Голос у Алекса сонный и раздраженный.

— Алекс, это Джанет семьсот сорок девять. Нам только что поступил странный телефонный звонок.

Она не утруждает себя извинениями в связи с тем, что разбудила его. Алекс прекрасно понимает, что никто из волонтеров не стал бы звонить ему без четверти пять утра, не имея на то серьезных оснований.

— Нам только что позвонил человек, который говорит, что он убил Джуда Хардкасла.

— Джуда Хардкасла?

— Да. Он сказал, что этот Джуд работает у нас, но в списке я такого имени не нашла.

— Он занимается паблисити и связями с общественностью, а на телефонах не сидит уже с полгода. Поэтому его нет в графике дежурств.

— Ясно. Так или иначе, тот человек продиктовал мне адрес. Дать тебе?

— Пожалуйста.

Она зачитывает в трубку данные.

— Хорошо, — говорит Алекс. — Это у меня под боком. Я схожу посмотрю.

— Как ты думаешь, не следует ли позвонить в полицию?

— Нет. Пока нет. Вполне возможно, что тебе звонил какой-нибудь чокнутый, и вряд ли нам нужно, чтобы к дому Джуда нагрянул целый эшелон полицейских машин и копы ни с того ни сего вытряхнули его из постели и переполошили всех соседей. Я загляну туда сам. У меня это займет десять минут. Спасибо, что позвонила.

70

Когда звонит телефон, Ред уже не спит.

Он почти и не спал. Путающиеся мысли отскакивают от темноты и кружатся вокруг постели, которую он делил со Сьюзен. Его преследуют начертанные на тенях ночи лица. Паркин, с грохотом падающий на пол, со сцепленными позади стула руками; Дункан, с вызовом поносящий гомосексуалистов; Эрик в тюремной камере. Этот, последний, подобен Дориану Грею — он выглядит точно так же, как пятнадцать лет назад, когда Ред видел его в последний раз. А вот на фотографиях, которые Ред держит под замком, вместе с неприятными для него газетными вырезками, лицо Эрика стареет.

Возможно, в какой-то момент этого блуждания между сном и явью Ред и нырнул в лишенное сновидений забытье, но надолго ли, сказать трудно.

Он хватает трубку, прежде чем заканчивается первая трель звонка, и сердце его уже сжимается от дурного предчувствия. Есть только один повод, по которому ему могут звонить в такую рань.

Пять минут спустя он уже мчится по пустынной Сороковой дороге к Шефердз-Буш.

71

Череп Джуда Хардкасла вмят ударами такой силы, что утратил природную форму — макушка его из закругленной сделалась плоской.

Труп был найден в том же положении, что и тело Джеймса Каннингэма, — лежащим на боку, с рукой, закрывающей лицо. Тот же самый убийца, вероятно, с тем же самым оружием. У Джуда, правда, нет и намека на лысину, да и весу в нем стоуна на три меньше, чем в епископе, — если бы не это, Ред мог бы поклясться, что видит тот же самый труп. Эксгумированный и подсунутый ему снова, словно в какой-то кошмарной версии «Дня сурка».

В окно вливается тусклый оранжевый свет с заправочной станции через дорогу.

В рот Джуду можно было бы и не смотреть, но Ред все же заглядывает.

Нет языка. Неудивительно.

Ему вспоминается статья в словаре Брюера.

«Иуда — булава, потому что он был забит булавами».

Шестеро уже приняли смерть. Шестерым она еще предстоит.

72

— Как вы обнаружили этого человека? — спрашивает Ред у потрясенного с виду Алекса 192. — Как вы оказались в доме Джуда Хардкасла в пять утра?

— Не сочтите это желанием воспрепятствовать правосудию, но, боюсь, на данный вопрос я ответить не могу.

— Вы не можете сказать мне, почему пришли сюда?

— Совершенно верно.

— Ну а слышали ли вы что-нибудь? Звуки борьбы, крики, вопли?

— Нет. Я живу в десяти минутах ходьбы отсюда.

— Джуд звонил вам?

— Я… нет. Не совсем.

Ред смотрит на Алекса, потом встает и направляется к телефону. Он спускает рукава вниз, чтобы закрыть руки, поднимает трубку и нажимает на кнопку повторного набора. Отвечает женский голос:

— Самаритяне слушают, чем могу помочь?

Ред кладет трубку и смотрит на Алекса.

— Вы работаете у самаритян?

Алекс нехотя кивает.

— Хорошо, — говорит Ред. — Я имею представление о том, что вы за люди, знаю, что у вас принято соблюдать конфиденциальность, и уважаю ваши правила. Но поймите, речь идет о расследовании убийства, поэтому мне необходимо знать все, что имеет отношение к этому происшествию. Итак, вы работаете у самаритян?

Алекс уступает.

— Да. Я руководитель местного отделения.

— И где оно располагается?

Алекс называет адрес.

— Идем, — говорит Ред и достает свой мобильный, чтобы позвонить Кейт и Джезу.

* * *

В приемную офиса самаритян их набилось шестеро: три детектива, Алекс, Джанет и Абигайль. Рабочая комната больше, но туда полицию не пускают.

— Как бы вы описали его голос? — спрашивает Ред.

— По-моему, он старался его замаскировать, — отвечает Джанет. — Он звучал приглушенно, словно тот человек говорил в носовой платок или что-то подобное. Поэтому мне не удалось составить о нем четкого впечатления. Заметного регионального акцента у него не было. Голос и голос, обычный.

Обычный голос среднего англичанина. Типичный для образованного белого мужчины. То, что они уже знают.

— А как он говорил? Я имею в виду эмоциональную окраску.

— А вот эмоции отсутствовали полностью.

— Он не производил впечатление человека, чем-то разъяренного?

— Ничуть.

— Огорченного? Терзаемого угрызениями совести? Торжествующего?

— Нет, не было даже этого. Если бы он позвонил, имея целью сказать, что забыл выпустить кошку, его голос и то мог бы быть сильнее окрашен эмоционально. Итак, холодное спокойствие. Но ведь этого и следовало ожидать, не правда ли?

Для женщины, только что выслушавшей такого рода признание со стороны самого разыскиваемого преступника страны, Джанет держится с удивительным спокойствием. Впрочем, возможно, она слишком устала и в полной мере смысл происшедшего до нее пока не дошел.

— Записи этого разговора у вас нет? — осведомляется Ред.

В разговор вклинивается Алекс.

— Мы не записываем звонков. Это наша принципиальная позиция. У нас не принято ни записывать звонки, ни прослеживать их.

— Прослеживать? — переспрашивает Джез.

— Да. Знаете, наберите «четырнадцать семьдесят один» и выясните, откуда поступил последний произведенный звонок. Мы попросили «Бритиш телеком» отключить эту услугу. По той же причине в наших пунктах не бывает телефонов с определителем номера. Можно сказать, что смысл нашей деятельности заключается как раз в том, что мы предлагаем помощь конфиденциальную, на доверии. Мы никогда не узнаем, кто звонит, если сами звонящие не пожелают что-то о себе сообщить.

— К тому же, — говорит Джанет, — он ведь позвонил из дома Джуда. Во всяком случае, так он сказал. Может быть, там остались его отпечатки.

— Может быть, — соглашается Ред.

За предыдущий период, в котором одних воскресений наберется на целый месяц, Серебряный Язык уже убил пятерых, не оставив никаких улик, и едва ли стоило надеяться, что он вот так, вдруг, ни с того ни с сего возьмет да и оставит на телефоне отпечатки своих пальчиков.

— И его нет ни в каких ваших файлах? — спрашивает Ред.

— У нас нет никаких файлов, — говорит Алекс.

— Можно мне проверить?

— Этот человек никогда не звонил сюда прежде. Я заверяю вас в этом.

— Мы можем получить ордер, — заявляет Джез.

— Ничуть в этом не сомневаюсь, — откликается Алекс. — Но это было бы пустой тратой времени.

Ред встает.

— Я уверен, что ордер не потребуется. Спасибо вам всем за сотрудничество.

Они уже почти у двери, когда Ред оборачивается и смотрит на Джанет.

— Знаете что?

— Что?

— Вы единственная на свете, кто, поговорив с этим человеком, умудрился остаться в живых и об этом рассказать.

Они уходят раньше, чем она успевает ответить.

73

— Три больших капучино, пожалуйста.

Всего семь тридцать утра, но Ред уже чувствует себя так, будто прожил половину жизни.

Кафе поблескивает металлической чистотой. При ценах, которые там запрашивают, так и должно быть.

Капучино подают в больших картонных чашках с маленьким отверстием в крышке, через которое и следует пить. Видимо, эта дырочка обеспечивает наилучшее сочетание кофе и пенки в каждом глотке. «Стиль Сиэтла» — написано на каждой чашке.

— Эта идея насчет того, чтобы смешивать пенку с кофе, сущее дерьмо, — сообщает Джез. — Если тянуть кофе через эту дырку, почти вся пенка останется внутри. Правда, потом можно снять крышку и вылизать стаканчик изнутри — вот это и есть самое вкусное.

С дымящимися чашками в руках они выходят из кафе и идут обратно в Скотланд-Ярд. Ранние пташки из числа тех, кому приходится добираться на работу общественным транспортом, выходят из метро, направляясь по большей части к Японскому банку по ту сторону Виктория-стрит. Всякого рода чиновников в этом районе работает гораздо больше, но ни одно правительственное учреждение не открывается в такую рань.

— А это интересно, не так ли? — говорит Ред.

— Что?

— После того как принцип его действий стал достоянием гласности, Серебряный Язык счел возможной какую-то форму контакта. Раньше он обходился без этого, а тут взял и позвонил самаритянам.

— Потому что знает, что там не ведутся записи и его разговор не проследят, — предполагает Джез.

— Верно. Но контакт есть контакт. Почему же все-таки он это делает?

— Может, у него крыша едет? — предполагает Кейт.

— А может, он хочет остановиться, — говорит Джез.

— Нет. — В этом Ред убежден полностью. — Останавливаться он не собирается. Мы это знаем. Он намеревается довести это дело до конца. А вот Кейт, возможно, права: от всего этого он мог сдвинуться еще пуще.

Мобильный телефон Реда издает трель. Все трое инстинктивно останавливаются. Ред передает свой капучино Кейт, отстегивает телефон от пояса и отвечает:

— Меткаф.

Кейт и Джез ждут, пока он говорит. На сей раз ничто в нем: ни поза, ни тон — не выдают волнения. Разве что усталость да желание, чтобы все это поскорее закончилось. Ред говорит, посматривает на коллег и слегка кивает головой.

Очередной труп. Два за одно утро. Точно так же, как было в самом начале.

Неожиданно в голосе Реда все же появляется тревожная нотка.

— Кто? Да, конечно. Я знаю, кто он такой… Конечно знаю. Трудно не знать человека, о котором талдычат в выпусках новостей чуть ли не каждый хренов вечер… Где? Да, я знаю это место. Какой номер? Хорошо. Мы будем там… Я сейчас с ними… Нет, мы пойдем пешком, это много времени не займет. Тут только и нужно, что пройти по улице… Послушайте, к чему эта долбаная спешка? Он ведь мертв, не так ли?

Ред со щелчком закрывает телефон и говорит им два слова:

— Саймон Баркер.

— Член парламента? — уточняют они в один голос.

— Он самый.

— Боже мой, — говорит Кейт. — Где он?

— Катрин-плейс. — Ред указывает в направлении вокзала Виктория. — Пять минут ходьбы в ту сторону.

Он забирает свой капучино из руки Кейт.

— Пошли. Кофе пить можно и на ходу.

74

«Симон — пила: в соответствии с преданием его распилили».

75

То, что Саймон Баркер оказался избран Серебряным Языком для мученической смерти, явилось ироническим завершением его красочной жизни. За двадцать пять лет в Палате общин Баркер нажил столько врагов, что большим количеством желающих им смерти могли бы похвастаться разве что Джон Фитцджеральд Кеннеди да Джей Ар Юинг из телесериала «Даллас». Трудно было назвать социальную группу, не имевшую на Баркера зуба. Гомосексуалистов он именовал «дьявольским отродьем», матерей-одиночек — «безответственными распутницами», члены Ирландской республиканской армии были для него «безмозглыми выродками» либо «кровавыми мерзавцами», женщины-парламентарии — «задирающими носы лесбиянками». Говоря о палестинцах, он не упускал случая помянуть «намотанное на башку полотенце», а об африканцах отзывался как о «детях джунглей». Мало кого радовали подобные эпитеты, звучавшие в устах человека, как-то раз (причем лишь наполовину в шутку) описавшего себя как «Чингисхана с внешностью Кена Ливингстона»[12].

По мнению Саймона Баркера, введение единой европейской валюты представляло собой наиболее верный путь к полной экономической и политической погибели Британии, полицию надлежало наделить практически неограниченными полномочиями по части проведения обысков и арестов, вынесение окончательных приговоров следовало сделать всеобщей практикой, а вот иммиграцию, напротив, пресечь. А поскольку он, ничуть не беспокоясь за свое высокое положение, не упускал ни единой возможности громко, во всеуслышание, заявить о своей позиции, каковую считал позицией большей части консервативно мыслящего населения страны, известность этого человека была такова, что большинству министров кабинета не приходилось об этом даже мечтать.

И теперь Саймон Баркер мертв. Распилен пополам.

Катрин-плейс представляет собой тихую боковую улицу, отходящую от Букингемского дворца, украшенную черными, сохранившимися с викторианских времен фонарными столбами и неброскими латунными табличками с наименованиями обосновавшихся здесь немногочисленных, но солидных компаний. Эта улица находится почти точно посредине между Палатой общин к востоку и ближайшими окраинами поддерживавших Баркера избирательных округов Кенсингтон и Челси — к западу.

В то утро к половине седьмого Саймон должен был появиться на Би-би-си, где, в программе «Деловой завтрак» предстояло обсуждение последних поправок к уголовно-правовому законодательству. Водитель, заехавший за парламентарием в половине шестого, обнаружил, что дверь дома открыта, а когда на звонок никто не откликнулся, вошел внутрь, чтобы поискать пассажира. В результате чего завтрак водителя оказался на ковре у двери в гостиную.

Тело Саймона лежит перед камином. Оно расчленено пополам, по поясу, и нижнюю половину Серебряный Язык оттащил примерно на фут от верхней. Две половинки тела разделяет океан крови.

Каждый раз, когда Ред думает, будто ни на каком месте преступления он уже не увидит больше крови, чем здесь, он оказывается не прав. Вот и теперь то же самое — это преступление самое кровавое из всех. Кровь Саймона лилась потоками из обеих частей тела, и теперь она хлюпает под ногами Реда, когда он подходит к трупу и садится на корточки.

Кожа Саймона порвана там, где вонзилось лезвие пилы. Ред склоняет голову в сторону и рассматривает нижнюю часть торса.

В разрезе это похоже на сэндвич. Кожа снаружи как слой теста, внутренности как начинка. Внутренние органы поблескивают различными оттенками красного, светло-голубого, пурпурного, желтого и черного. В воздухе распространяется зловоние желчи.

Ред морщится.

Линия рассечения проходит примерно в дюйме ниже пупка. Серебряный Язык выбрал для осуществления своей операции именно то место, в каком мог проделать задуманное, преодолевая наименьшее сопротивление. Лезвие пилы рассекало лишь мягкие ткани, мышцы и внутренности, и единственным твердым препятствием, с которым ей пришлось соприкоснуться, был спинной хребет.

Глаза Реда устало пробегают по остальному телу Саймона. Заляпанные кровью трусы выглядят совершенно неуместно, находясь не посередине тела, а на вершине обрубка.

И руки, и лодыжки связаны, так что сопротивляться Саймон не мог.

Реду нет нужды видеть лицо, но он все равно смотрит.

Глаза Саймона Баркера не широко распахнуты от ужаса, они плотно зажмурены от боли.

Представьте, что вам ампутируют конечность без анестезии. В прежние времена, до изобретения наркоза, больному вставляли между зубами деревянную планку, чтобы он не откусил себе язык. Серебряному Языку, однако, не было необходимости делать что-то подобное, поскольку язык своей жертве он отрезал заблаговременно, прежде чем взяться за пилу. Это заодно избавило его от необходимости выслушивать оглушительные вопли.

«Интересно, — думает Ред, — сколько времени потребовалось Саймону, чтобы умереть?»

Он встает и обводит взглядом комнату. Она безупречно прибрана. Журналы ровной стопкой сложены на столике рядом с диваном. Настольный компьютер зачехлен. Картины аккуратно развешаны на стенах.

Резко выбивается из общей картины шарф, яркий красно-белый футбольный шарф, со словом «Святые», вплетенным в узор. Шарф лежит на полу, рядом с головой Саймона, причем он не брошен, не обронен, а специально расстелен.

Он разложен так, чтобы его нашли.

В течение пяти месяцев убийца обходился без контактов и тут вдруг оставил два послания за одну ночь. Даже если у него и впрямь «поехала крыша», это многовато.

Ред оглядывается через плечо. Джез и Кейт стоят у двери.

— Джез, есть футбольная команда с названием «Святые»?

— Святые? Да, в Саутгемптоне. А что?

— Потому что здесь шарф. Посмотри.

Кейт и Джез осторожно подходят.

— Сомневаюсь, чтобы Саймон Баркер был футбольным фанатом, — говорит Кейт. — Такому человеку, как он, увлечение футболом, наверное, казалось до неприличия банальным.

— Ну, я не знаю, — возражает Джез. — Быть футбольным болельщиком сейчас очень модно. Парламентарии наперебой стараются показать себя людьми из народа. Правда, не знаю уж по какой причине, чуть ли не все они болеют за «Челси».

— Тогда Саймону прямой резон быть в их числе, — указывает Ред. — Челси — его избирательный округ.

— Ред, люди болеют за те или иные команды по самым разным причинам. Может, его детство прошло в Саутгемптоне. Или его папаша был пламенным фанатом этой команды. Кто знает?

— Хм. Все, конечно, может быть…

Ред снова смотрит на шарф.

Нет, дело тут не в команде. А в самом слове.

Святые. Не футболисты из Саутгемптона.

Святые.

Святой Варфоломей, со своей кожей в руке.

Тогда, в галерее, в глаза ему прежде всего бросилось слово «апостол». А ведь было и еще одно слово, на которое он тогда не обратил внимания.

Святой.

Теперь Ред понял. Последний элемент головоломки встал на свое место. «Поиск решения — та же охота. Это радость дикаря, и мы наделены ею с самого рождения».

Снова сбрасывая покрывало усталости, он резко поворачивается к Кейт и Джезу.

— Этот подонок насмехается над нами. Посмотрите на это. Подумайте, что это значит.

— Святые?

— Именно. Кем были эти апостолы? Они все были святыми.

— Иуда не был, — говорит Кейт. — На самом деле совершенно наоборот.

— Ну, все, кроме него. Это не так уж важно.

— Значит, они все были святыми. Ну и что? — недоумевает Джез.

— Неужели вы не понимаете? Они были апостолами, да, но еще и святыми. И что есть у святых?

Прежде чем кто-то из них успевает заговорить, Ред сам отвечает на собственный вопрос:

— У каждого святого есть праздник, день в календаре в его честь, а также род занятий, один или несколько, которым он покровительствует. Ручаюсь, Серебряный Язык действует по этим направлениям. Бьюсь об заклад, что каждое из убийств соотносится с данными критериями.

Он смотрит на часы.

— В котором часу открываются книжные магазины?

76

В свое время я получил по религиоведению высший балл из возможных. В официальном отзыве экзаменатор отметил исключительно глубокие познания в области христианского вероучения. И позднее, уже в университете, я целые дни просиживал в библиотеке, поглощая книгу за книгой, все на религиозную тематику, о вере и разуме. Преподаватели теологических дисциплин считали меня редкостным занудой, потому что я без конца донимал их вопросами. Конечно, от человека, не желавшего допустить ни малейшей фальши, им была одна морока. Я подвергал сомнению каждое выдвинутое ими положение. Некоторые люди считали, будто все это делается ради показухи, но они ошибались. Я действительно хотел знать правду. Для меня это было важно.

И после всего этого я на выпускных экзаменах еле-еле вытянул на положительную оценку, и мне заявили, что получение степени бакалавра третьего класса я должен считать большой удачей. На мой вопрос о том, как могло случиться, что человек, всего три года назад заслуживший высшую оценку, скатился так низко, мне сказали, что я не ответил на экзаменационные вопросы. Черт возьми, так оно и было, я не ответил. Потому что вопросы были дерьмовые. Преподаватели хотели, чтобы я следовал их концепциям, использовал их аргументацию и тешил таким образом их эго. Поступи я так, и все бы у меня было в порядке. Это можно считать своего рода академической версией договора Фауста с Мефистофелем. Вы пишете то, что мы считаем правильным, а мы оцениваем ваши ответы по высшему уровню. При этом мы знаем, что вы пишете вовсе не то, что думаете, вы же человек сообразительный, но нам, как это ни глупо с нашей стороны, льстит, когда кто-то рабски пересказывает преподанное нами, словно истину в последней инстанции. В конце концов, такой подход позволял сохранять статус-кво, а заодно и синекуры для наших преподавателей.

И многие пошли на эту сделку. Мыслящие, сведущие люди, мои сверстники, смирились с этим и тем самым продали свои души. Сначала они продали их экзаменационной комиссии, а потом главным образом Сити — юриспруденции или финансам. Не забудьте, это был конец восьмидесятых, когда выпускники выходили из университетских стен с убеждением, что мир предназначен для их безбедного существования. Я пытался спорить, дабы побудить людей думать, но они пребывали слишком глубоко в заднице, чтобы уразуметь истину.

Я снова и снова перечитывал Библию, пытаясь проникнуться сокровенным смыслом. И чем больше я читал ее, тем больше видел Иисуса в себе самом. Правда, об этом нельзя было говорить прилюдно, иначе ко мне быстро прилепили бы ярлык сбрендившего. Не зря ведь сказано, что нет пророка в своем отечестве. В конце концов, Иисуса его современники понимали хуже, чем кого-либо в истории, и обошлись с ним соответственно. Кроме того, я поначалу гнал от себя возникавшие у меня догадки и ощущения, потому что осознать себя Мессией — это вовсе не радость, а огромная, ужасающая ответственность. Но в конечном счете своего предназначения не избежать.

Вы хотите знать, почему я считаю себя Мессией, не так ли? В конце концов, каждый может объявить себя кем угодно. Посмотрите на всех этих шарлатанов, которые устанавливают культы, а потом приказывают своим последователям покончить самоубийством. Но я истинный Мессия. Мне это известно. А откуда, я поведаю вам, когда придет время.

77

Ред раскладывает свои записи по порядку и смотрит через стол.

— Итак, прежде чем я перейду к своим открытиям, Кейт, расскажи, только кратко, отметил ли Лабецкий в отношении этих тел что-то необычное?

— Кроме того факта, что они мертвы?

Ред издает смешок.

— Да. Кроме этого.

— Нет. Во всяком случае, пока. Окончательные данные экспертизы можно будет, как всегда, получить через пару дней, но он не рассчитывает на что-то особо обнадеживающее.

— Какой пилой, по его мнению, могли распилить Саймона Баркера?

— Любой, лишь бы она была острой. Сойдет и маленькая, хирургическая, и ножовка. На данный момент удалось установить одно: судя по отметинам, она имела частые зубья.

— Иными словами, ему не пришлось прибегать к электрической или бензопиле?

— О нет. Лабецкий говорит, что любой мужчина, обладающий средней физической силой, способен распилить человеческое тело минут за десять-пятнадцать. А судя по ударам, нанесенным Джеймсу Каннингэму и Мэтью Фоксу, Серебряный Язык весьма силен. Да и не мог бы он запустить бензопилу в такой час, не переполошив всю улицу.

— Пожалуй, что так. Джез? Наверное, соседи и там, и там ничего не видели и не слышали?

— Совершенно верно. По-прежнему складывается впечатление, что мы охотимся за призраком.

— Значит, у вас все? — Ред прокашливается. — Хорошо. Вы оба готовы меня выслушать?

Они кивают.

— Ладно. Так вот, я подумал, что прежде всего надо обратиться к литературе, а потому пошел в ближайший книжный магазин и купил все это. — Он указывает на стопку книг на столе. — Библию, «Кто есть кто в Библии» и «Словарь святых». Я проработал все имеющие отношение к делу тексты с самого начала. И знаете что выяснил? Все у него совпадает идеально. Идеально.

— Значит, ты был прав насчет святых? — говорит Джез.

— В основном. Род занятий жертв либо имеет отношение к профессиям, которым покровительствуют одноименные апостолы, либо тут присутствует еще какая-либо существенная связь. И по дням календаря все сходится. Праздник одного и того же святого у западной и восточной Церквей может приходиться на разные дни, но Серебряный Язык, естественно, следует западной традиции. И тут у него все точно, день в день.

Он смотрит на свои записи.

— У Иисуса было двенадцать апостолов и еще семьдесят «дисциплов», учеников, которые помогали ему распространять его учение. Очень часто эти термины используют как взаимозаменяемые, но на самом деле это не совсем верно. «Апостол» — слово греческого происхождения, означающее «тот, кто послан», «посланец», «посланник». Второй термин взят из латыни и означает «ученик», «последователь», «сторонник». Кстати, раз уж на то пошло и наш подопечный мнит себя новым Мессией, это слово взято из древнееврейского и означает «помазанник». Возможно, тут тоже можно что-то нарыть. Однако вернемся к нашим жертвам. Я начал с первого, с Филиппа. Библейский Филипп был одним из самых первых учеников Иисуса, а до этого, вероятно, последователем Иоанна Крестителя. Насколько мне удалось выяснить, он не являлся небесным покровителем какого-либо рода занятий, он принадлежал к апостолам, наиболее тесно связанным с чудом кормления пяти тысяч.

— Отсюда и выбор ресторатора, — выдыхает Кейт.

— Именно. У Иоанна, в главе шестой, имеется упоминание о разговоре Иисуса с Филиппом относительно кормления пяти тысяч, а День святого Филиппа приходится на первое мая. Вспомните хронологические границы наступления смерти, установленные Лабецким и Слэттери относительно Филиппа Рода и Джеймса Каннингэма в ту первую ночь. Они сказали, что Филипп был убит между полуночью и двумя часами, а Каннингэм между тремя и пятью утра — то есть оба с началом нового дня. Это относится ко всем жертвам — смерть постигла их рано поутру, перед рассветом, в день соответствующего святого. Серебряный Язык следит за тем, чтобы день своего имени они встретили живыми.

И вот еще на что я обратил внимание. Может быть, это просто совпадение, но, кроме истории с хлебами, Филипп предстает и как тот апостол, к которому обратились греки, когда захотели встретиться с Иисусом. Когда Филипп попросил Иисуса показать им Отца, знаете, что ответил Иисус: «Тот, кто видит меня, видит и Отца моего».

— Я не понимаю, — говорит Джез.

— Это особая тема, — поясняет Ред. — На эту мысль меня навели собственные слова, сказанные той женщине из самаритян, которая приняла звонок насчет Джуда Хардкасла. Я сказал, что она единственная, кто, поговорив с убийцей, остался в живых и рассказал об этом. «Тот, кто видит меня, видит и Отца моего». Единственные люди, которые видели Серебряного Языка, — это его жертвы. В его представлении, лицезрея его, они видят Спасителя. Это вроде того, Джез, что ты говорил о Втором пришествии.

Кейт открывает рот, чтобы сказать что-то.

— Не беспокойся, — продолжает Ред. — Дальше будет еще хуже. Следующей жертвой стал Джеймс Каннингэм, епископ. Мы идентифицировали его как Иакова Младшего из списка Брюера, поскольку это согласовывалось с родом смерти — он был забит насмерть. Так вот, я просмотрел все, что смог найти об этом апостоле, и выяснил, что известно о нем очень мало, хотя его нередко отождествляют с рядом упоминающихся в Писании людей. Во-первых, с Иаковом, мать которого пребывала подле распятого Христа, во-вторых, с автором послания святого Иакова и, наконец, самое важное — с «Иаковом, братом Господним», который увидел воскресшего Христа и которого часто называют первым епископом Иерусалима.

Кейт присвистывает сквозь зубы. Джез качает головой в изумлении. Ред продолжает:

— В любом случае, Иаков Младший был забит до смерти булавой, после того как Синедрион в шестьдесят втором году нашей эры приговорил его к побитию камнями. А праздник его — надо же так! — приходится на первое мая. Следите за моей мыслью, а?

Они кивают.

— Хорошо. Следующим убитым был Джеймс Бакстон — методом исключения признаем его Иаковом Старшим. Наряду с Петром и Иоанном этот Иаков принадлежал, так сказать, к внутреннему триумвирату апостолов, которые были свидетелями Преображения и разделяли с Иисусом моление в Гефсиманском саду. Он также был первым апостолом, принявшим смерть за христианскую веру, и единственным апостолом, о смерти которого упоминается в Библии.

— Но ведь в Евангелиях говорится только о смерти Иисуса, не так ли? — уточняет Джез.

— Да. Но смерть Иакова помянута в «Деяниях». Вот, «Деяния апостолов», глава двенадцатая. События датируются примерно сорок восьмым годом новой эры. «В то время царь Ирод поднял руки на некоторых из принадлежащих к церкви, чтобы сделать им зло. И убил Иакова, брата Иоаннова, мечом».

Вы помните, Джеймс Бакстон вроде бы выпадал из ряда, потому что ничего похожего на символы Иакова Старшего, ни раковины, ни паломнического посоха, возле тела не нашли. Ну так в этом и надобности нет: он был обезглавлен, так же как Иаков Старший. Очевидно, Ирод, преследуя христиан, рассчитывал снискать популярность у евреев.

— А критерии нашего убийцы сюда подходят? — спрашивает Джез.

— Да. Иаков Старший считается святым покровителем некоторых групп паломников, ревматиков и военных — в том числе, разумеется, и свежеиспеченных выпускников Королевской военной академии. Предполагается, что святой Иаков был захоронен в Испании, в месте, ныне носящем название Сантьяго де Компостелла, которое в двенадцатом-пятнадцатом веках стало третьим по посещаемости центром христианского паломничества после Рима и Иерусалима. Средневековые пилигримы, собираясь в Компостеллу, вшивали в свою одежду раковины как талисман на удачу. Поэма Уолтера Рейли «Паломничество»[13], написанная им в ночь перед казнью, начинается словами о «раковине печали». А День святого Иакова приходится на двадцать пятое июля.

— А как Серебряный Язык находит всех этих людей? — недоумевает Кейт.

— Мы подойдем к этому через секунду, — обещает Ред. — Следующим, кто умер, был Барт — Варфоломей, или, как его называет Иоанн, Нафанаил. Мы, конечно, уже все о нем знаем. После смерти Иисуса он отправился проповедовать в Индию и Армению, и в Дербенте, это на Каспийском море, с него, живого, содрали кожу. В силу своего рода смерти он стал небесным покровителем кожевенников, а его поминание двадцать четвертого августа. Опять стопроцентное попадание. Затем настал черед Мэтью, или Матфея, хотя и Марк, и Лука в своих Евангелиях называют его Левий. Матфей был мытарем. Тогда это слово означало сборщика податей. Он взимал с евреев Галилеи налоги в пользу Ирода Антипы. Мытари были крайне непопулярны в народе, их сторонились и считали оскверненными, причем не только потому, что видели в них приспешников ненавистных римских оккупантов, но и поскольку они пополняли свою личную казну за счет вымогательства. В первом Евангелии подчеркивается, что Матфей был призван самим Иисусом, не погнушавшимся мытарем.

— И Мэтью Фокс служил в Управлении налоговых сборов.

— Именно. Поэтому и вписывается в общую канву. Святой Матфей — покровитель налоговиков, бухгалтеров и счетоводов. Его праздник — двадцать первого октября.

— Тот ли это Матфей, который написал первое Евангелие? — спрашивает Кейт.

— Возможно. Мнения ученых на сей счет расходятся.

Ред быстро поднимает глаза, посмотреть, есть ли еще вопросы, и продолжает:

— И тут мы подходим к сегодняшнему улову. Иуда, то есть Джуд, и Симон, то есть Саймон, оба прославляются сегодня, двадцать восьмого октября. Давайте начнем с Иуды, или, как его еще иногда называют, Фаддея. В наше время Иуда приобрел значительную популярность как святой покровитель безнадежных дел. И знаете почему? Его имя напоминает о другом Иуде, Искариоте, и поэтому обращаются к нему лишь в крайней нужде, совершенно отчаявшись.

— Отсюда и самаритяне, — высказывает догадку Кейт. — Последнее прибежище отчаявшихся. Тонкий подход.

— Да, но не только это, — говорит Ред. — У него неплохое чувство юмора, у Серебряного Языка. Кое-что имеет отношение к личным качествам убитого. Дело в том, что в первые века новой эры иудаизм был разделен на секты, самыми значительными из которых были фарисеи и саддукеи. Но Симон принадлежал к третьей ветви — зелотам, которые, представьте себе, славились своим неуступчивым, воинственным консерватизмом.

Джез громко смеется.

— Да, это как будто про него сказано, про Саймона Баркера. Тютелька в тютельку.

— Почему их почитают в один день? — спрашивает Кейт.

— По всей видимости, они вместе отправились в Персию, где и стали мучениками в Суанире.

— Удивительно, что Серебряный Язык так точно их подбирает, — замечает Кейт. — Если бы речь шла только о том, чтобы найти и убить людей с подходящими именами, это было бы просто, но ведь ему приходится подбирать и имена, и род занятий, да еще осуществлять привязку к конкретным датам. Это же сумасшедший объем работы. А что, если кто-то из намеченных жертв в нужное ему время уезжает в отпуск, ложится в клинику и так далее? Такая малость — и все идет насмарку. Приходится как минимум откладывать убийство на год, до наступления следующего праздника соответствующего святого.

— Мне кажется, — медленно говорит Джез, — он полагает, что все жертвы окажутся доступны ему в нужное время, ибо такова воля Бога.

— У меня начинает складываться впечатление, что в этом он, возможно, прав, — замечает Ред. — До сих пор добрый Господь явно не на нашей стороне, не так ли? Впрочем, удача еще может повернуться к нам лицом.

— Почему ты так думаешь? — спрашивает Кейт.

— Мы можем использовать собственную, строго выверенную тактику Серебряного Языка против него самого. Помните, в какое отчаяние приводила нас безмерная широта зоны поиска, когда мы думали, что дело в одних только именах? Дав нам эту зацепку относительно святых, он кардинальным образом сузил параметры наших поисков. Мы знаем, когда он собирается нанести удар, и уже неплохо представляем себе, какого рода человек находится в зоне риска.

— Но раз уж он дал нам наводку, — говорит Джез, — то должен быть совершенно уверен, что мы его не поймаем.

— Может быть. Но возможно, что излишняя самоуверенность не пойдет ему во благо. Чем больше информации в нашем распоряжении, тем больше шансов у нас его поймать. Он уже убил семерых. Значит, осталось пять апостолов, но лишь четверо святых.

— Потому что Иуда не был святым, — подхватывает Кейт.

— Именно.

— А по-моему, Иуду нам исключать нельзя, — возражает Джез.

— По-моему, тоже, — говорит Ред. — Но пока нужно сосредоточиться на том, что мы знаем. — Он поднимает еще одну стопку бумаг. — Вот. Это те, которые еще остались. Эндрю, то есть Андрей, Джон, или Иоанн, Питер, иначе Петр, и Томас, он же Фома. Мне пришлось заниматься ими в спешке, так что, хотя я расскажу вам все, что о них выяснил, большая часть этих сведений может оказаться не относящейся к делу. Наша задача как раз в том, чтобы просеять все это и отделить подходящие данные. Ясно?

Все кивают. Ред продолжает:

— Первый — Андрей. По роду занятий он был рыбаком и доводился братом Петру. Возможно, это что-то дает, а возможно, и нет. Не думаю, чтобы наш убийца занялся настоящими братьями.

— А почему бы и нет? — спрашивает Кейт.

— По двум причинам. Начать с того, что один брат может предупредить другого, ну а во-вторых, у нас уже имеется жертва, которой, если соблюдать и этот критерий, надлежало быть братом человека с другим именем.

— О ком речь?

— О Джеймсе Бакстоне, Иакове. У Иакова Старшего был брат Иоанн. Был брат и у Джеймса, только звали его Ник — именно он и обнаружил тело. Вот и получается, что Серебряный Язык, видимо, не трактует понятие «брат» буквально. Но вернемся к Андрею. Его именуют Первозванным, и во всех Евангелиях он упоминается в числе четырех первых апостолов. Как и Филипп, он, прежде чем последовать за Христом, являлся учеником Иоанна Крестителя. Когда Иоанн Креститель признал в Иисусе сына Божия, Андрей, услышав Предтечу, пошел к Петру и рассказал ему, что они обрели Мессию. Наряду с Филиппом Андрей особо упоминается в истории о кормлении пяти тысяч. Собственно говоря, он-то и нашел того паренька с изначальными рыбами и хлебами.

Ред отпивает маленький глоток кофе.

— Андрей принял мученическую смерть в Патрасе, на северо-западном побережье Акании, где был распят на косом кресте. С тех пор такой крест именуют Андреевским. Согласно преданию, он, уже будучи распятым, продолжал проповедовать с креста два дня, пока не умер. Позднее греческий монах Регулус, получив от ангела повеление двигаться на северо-запад, пока ему не будет приказано остановиться, перевез мощи святого Андрея в Шотландию. Именно в том месте, где святой Регулус предал останки апостола земле, был основан город Сент-Эндрюс. Андрей считается святым покровителем рыбаков и Шотландии — на шотландском флаге изображен Андреевский крест.

— Да-да, белый на голубом фоне, — говорит Джез. — Да, конечно.

— Следующий у нас Иоанн, второй член внутреннего триумвирата, который был свидетелем Преображения и страданий Господних в Гефсиманском саду. Его часто называют «любимым учеником», и о нем много говорится во всех Евангелиях. Именно Иоанна Иисус попросил позаботиться о его матери Марии после распятия на кресте, и именно он первым из Христовых учеников увидел пустую могилу после Воскрешения. Предположительно Иоанн является автором Четвертого Евангелия и Книги Откровения, или Апокалипсиса, написанной им на греческом острове Патмос. Пещера, в которой было видение Апокалипсиса, по-прежнему существует неподалеку от монастыря, носящего имя этого апостола. Иоанн — святой покровитель теологов, писателей и всех тех, кто занят производством книг. Но как раз с его смертью у нас проблема.

— Почему? — снова спрашивает Кейт.

— Потому что он, единственный из всех апостолов, не принял мученический венец. В правление римского императора Домициана его подвергли судебному преследованию и приговорили к утоплению в котле с кипящим маслом, но он, согласно преданию, сподобился чудесного спасения и отправился в Эфес, где скончался от старости. Его гробница находится в нынешнем Селькуке, в Турции. В средние века считалось, что взятая с нее земля исцеляет все недуги.

— То есть, — уточняет Джез, — ты считаешь, что если Иоанн умер от старости, то и наш Серебряный Язык его не тронет?

— Нет. Как раз так я и не думаю. Иоанн представляет собой неотъемлемую часть схемы. Он не менее важен, чем все остальные апостолы, а возможно, и важнее большинства из них. Серебряный Язык наверняка найдет какой-нибудь способ решить эту проблему.

Кейт постукивает карандашом по зубам.

— Но какой?

— Я не знаю. Придется над этим поработать. А сейчас вернемся к тому, что нам все-таки известно. Следующий Петр. Он предводитель апостолов. Во всех списках его всегда упоминают первым. По роду занятий, как и его брат Андрей, был рыбаком. Фактически именно Андрей и познакомил Петра с Христом. Первоначально Петр звался Симон, но Христос переименовал его.

— Почему?

— По греческому слову «петро», которое означает «камень». Иисус сказал, что Петр есть тот камень, на котором он воздвигнет свою церковь. Кроме того, именно Петру доверены «ключи от Царства Небесного», он первым признал в Иисусе Мессию, первым увидел Христа по Воскресении, первым совершил чудо; и ему единственному было предназначено стать преемником Иуды. Однако эта значительность была палкой о двух концах. Например, Петру не удалось пройти с Иисусом по Галилейскому морю, и Христос упрекнул его в маловерии. Он также единственный апостол, имевший, что отражено в Библии, жену. Хотя это опять же может не иметь значения.

— До сих пор имело, — замечает Кейт. — Все наши жертвы были холостяками.

— Филипп был помолвлен, — напоминает Джез.

— Да, но не был женат. В том-то и разница.

— Мы можем обсудить это позднее, — прерывает их Ред, стремящийся продолжить свой рассказ. — Петр принял мученическую кончину при Нероне, был распят на кресте в Риме в шестьдесят четвертом году нашей эры. Он был распят головой вниз, потому что не видел себя равным Иисусу и не считал достойным уподобляться Спасителю даже в смерти. Тело Петра было погребено в Риме, в соборе, названном в его честь. Петр святой покровитель пап и — как и Андрей — рыбаков. Обычно его изображают со связкой ключей — предположительно от Царства Небесного — или с петухом, ибо он трижды отрекся от Христа до того, как пропел петух.

— Богатый выбор, — говорит Джез. — Я имею в виду, у Серебряного Языка. Один Петр чего стоит, это же уйма возможностей.

— Верно. К счастью, оставшиеся, похоже, не представляют такого обширного диапазона символов. Расколоть Петра будет потруднее всех, но я уверен, что это все же возможно.

— Кто еще остался? — спрашивает Кейт.

— Только Фома. Фома неверующий, конечно. Именно он отказывался поверить в Воскресение, пока не прикоснулся к ранам воскресшего Иисуса. Об этом говорится у Иоанна, в двадцатой главе: «…другие ученики сказали ему: мы видели Господа. Но он сказал им: если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю».

Считается, что он отправился в южную Индию, еще дальше, чем Варфоломей. Его убили копьем и похоронили в Мелипуре, неподалеку от Мадраса. По преданию, находясь там, он построил дворец для индийского царя, почему и считается покровителем архитекторов. На западном фронтоне Эксетерского собора Фома изображен с копьем и архитектурным угольником.

— Что ж, с ним, по крайней мере, трудностей не предвидится, — говорит Кейт. — Архитектор по имени Томас, которого должны проткнуть копьем. Единственное, что нам нужно знать, — это дата.

— Дерьмо! — ругается Ред. — Можно ли быть таким болваном? Я забыл проверить дни этих святых.

Он берет «Словарь святых».

— Кто у нас последний? Фома? — Он пролистывает страницы. — Фома. Двадцать первое декабря. — Смотрит на свои записи. — И остальные. Андрей, Иоанн и Петр. — Ред возвращается к началу. — Приступим. Андрей. Тридцатое ноября. — Шелестят страницы. — Иоанн. Двадцать седьмое декабря. — Снова шелестят страницы. — И Петр. Двадцать девятое июня.

— Двадцать девятое июня?! — восклицают одновременно и Кейт, и Джез.

— Да. Двадцать девятое июня. Это значит…

Когда до Реда доходит, что это значит, у него перехватывает дыхание.

— Боже мой, — шепчет он. — Мы пропустили одного.

78

— Не может быть, — говорит Джез.

— Пропустили, — настаивает Ред. — Мы пропустили одного, не иначе.

— Может быть, Серебряный Язык пытался убить его и не смог, — предполагает Кейт. — Может быть, Петр сменил место жительства?

Ред качает головой.

— Нет, я так не думаю. Кейт, ты сама недавно сказала, что это требует колоссальной, сложнейшей работы. Мы знаем, насколько дотошен Серебряный Язык. До сих пор он не допустил даже намека на ошибку, и уж такого маху, конечно же, дать не мог. Жертва по имени Питер должна быть. Скорее всего, он дал нам зацепку насчет святых именно потому, что мы упустили одного убитого. Чтобы мы поняли это. Убийца играет с нами.

— Но все остальные убитые были обнаружены не позже чем через несколько часов после смерти, — говорит Джез. — А этот Петр, если убит, — он считает месяцы по пальцам, — то завтра тому уже будет четыре месяца. Иными словами, если Петр мертв, но не найден, то получается, что Серебряный Язык спрятал тело. Но зачем? Зачем прятать труп, а потом давать наводку для его поисков?

— Я не знаю, — говорит Ред. Он перебирает свои записи, пока не доходит до Петра. — Хрен его знает. Мы ведь уже отмечали, что именно с Петром связано наибольшее количество возможностей. Найти его будет труднее всего, потому что там много вариантов. Рыбак… предводитель апостолов… ключи от Небес… распят вниз головой… единственный женатый.

Ред обрушивает кулак на стол.

— Распят вниз головой. Вот в чем дело. Он был распят вниз головой. Если бы мы нашли Петра сразу после того, как он был убит, мы бы с ходу выяснили принцип. Распятие на кресте всегда имеет отношение к религии. А распятие на кресте вниз головой встречается настолько редко, что тут и идиот догадался бы, в чем дело. Найди мы Петра, принцип стал бы очевиден.

Он проверяет даты.

— Петр должен был стать третьей жертвой. Если бы мы раскусили Серебряного Языка сразу после трех жертв, у него возникла бы уйма проблем с дальнейшей деятельностью, не так ли? Поэтому он скрывает Петра, и мы тратим время, таскаясь по злачным местам, где собираются «голубые». Он выбирает, что сообщить нам и когда сообщить. Он дал нам ключ насчет святых и вместе с тем утаил от нас Петра.

— Должен же вестись какой-то учет, разве нет? — подает голос Кейт. — Я что хочу сказать: невозможно убить кого-то в июне и рассчитывать, что его не хватятся до октября!

— Если только Петр не был кем-то вроде бродяги, исчезновения которого никто и не заметил, — бормочет Джез, наполовину для себя.

— Может быть, — говорит Ред, — но более вероятно, что Петр имел работу. Все остальные жертвы работали. — Он обращается к Кейт: — Свяжись со службой розыска безвестно пропавших и запроси все сведения об исчезнувших с двадцать девятого июня и не объявившихся по сей день. Поскольку исчезновение могли обнаружить не сразу, накинем месяц. Надо проверить все заявки о пропавших с конца июня до начала августа. Это охватит время, в течение которого люди могли думать, что он уехал в отпуск, заболел, или все такое. Пусть ищут мужчин по имени Питер, проживавших в Лондоне. Если это ничего не даст, придется расширить сферу поиска. И проследи за их работой сама. Будь с ними, пока они этим занимаются, и не слезай с них, пока что-нибудь не получишь.

— А как насчет рода занятий? — интересуется Джез. — Чего можно ожидать от Петра?

Ред снова сверяется со своими записями.

— Кузнецы, рыбаки и папы. — Он улыбается. — Последних, полагаю, можно исключить. Даже Ватикану, при всех его возможностях, было бы затруднительно скрыть исчезновение понтифика, да и зовут его не Петром.

Он смотрит на Кейт.

— Советую тебе не зацикливаться на профессиях. Ищи пропавшего человека, а уж потом проверяй соответствие рода занятий. Он, конечно, может быть как-то связан с кузнечным ремеслом или с рыбой, но не от этого надо отталкиваться. Петр много кем был, например Камнем Господним. Фантазия убийцы вполне могла увязать с этим какого-нибудь каменщика или каменотеса. Короче говоря, привязывай попавшего человека к профессии, а не наоборот.

— Понятно.

Кейт записывает указания и встает, но медлит.

— Да, вот еще вопрос.

— Что?

— Если бы у него, как у того Петра из Библии, была жена, как она вообще могла не знать о его исчезновении?

— Может быть, именно она и заявила о пропаже. Может быть, они расстались. Может быть, Серебряный Язык убил и ее. Кто знает?

— Нет, — возражает Джез. — Ее он убивать бы не стал. Это не вписывается в общую канву, и такое деяние Серебряный Язык счел бы… профанацией идеи. Убить кого-то, кроме избранных, значило бы запятнать чистоту его шедевра.

79

Кейт возвращается ровно через час.

— Боже мой, чтобы заставить этих ребят из розыскного бюро работать, мне пришлось пустить в ход женские чары. Они там вовсе не обрадовались незапланированным поискам, тем паче что искать пришлось человека, который, предположительно, четыре месяца как умер. Но в конечном счете мне удалось найти к ним подход. И угадайте, что я выяснила.

— Что?

— В период с конца июня до начала августа пропавшими числились шестнадцать человек по имени Питер. Двенадцать из них пока исключаем, они не из Лондона. Остаются четверо. Двое из них были найдены, живые и здоровые. Если можно считать здоровыми забулдыг. А из последних двоих один — мальчик, восьми лет от роду.

— А это не тот, чей портрет помещали в газетах? — спрашивает Джез. — Парнишка, пропавший возле муниципального дома в Тауэр-Хэмлетсе. Его вроде бы звали Питер Стоукс.

— Он и есть. Что с ним случилось, так и осталось неизвестным, хотя, по мнению местных копов, мальчонка уже мертв. В любом случае на апостола он не тянет по малолетству. Так что остается один, и сдается мне, это именно тот, кого мы ищем.

Она вручает распечатки.

— Вот. Питер Симпсон. Хиллдроп-роуд, Холлоуэй. Кузнец. Сходится тютелька в тютельку.

— Чертовски сходится, — говорит Ред. — Надо ехать в Холлоуэй.

Кейт прокашливается.

— Но есть одна странность.

— Какая именно?

— Первоначальный поиск имени Питера Симпсона не дал. Мы нашли его, только когда расширили временные рамки.

— Что ты имеешь в виду?

— Изначальные параметры, которые ты мне дал, были с двадцать девятого июня по первое августа. Но поиск в этих границах успехом не увенчался, а на Питера Симпсона мы наткнулись, только когда я попросила их поискать с более ранней даты. Он числился пропавшим с двадцать пятого июня — за четыре дня до предполагаемого убийства.

Ред и Джез смотрят на нее с недоумением.

— Он был зарегистрирован как пропавший до Дня святого Петра? — уточняет Джез.

— Да.

— Может быть, ребята из розыска все перепутали, записали по ошибке не ту дату. С кем не бывает?

— Нет. Они проверили в компьютерной системе дату создания того файла. Он был создан в четыре утра двадцать пятого июня.

— А кто заявил о его пропаже? — спрашивает Ред.

— Женщина, которая живет в квартире над ним. Ее зовут Сандра Мур.

— Что ж, поговорим и с ней. Пошли.

80

— Стивен, ты перестанешь или нет?

Сандра Мур дотягивается, чтобы отцепить своего четырехлетнего сына от ноги Кейт, на которую малыш пытается взобраться.

Кейт улыбается ей.

— Все в порядке. Правда.

Сандра хватает Стивена и тащит его через комнату. Она шепчет ему в ухо что-то строгое, обнимая за тоненькую шейку жестом, который одновременно говорит и о материнской любви, и о желании хоть немного ограничить его прыть.

— Прошу прощения, офицеры.

— Вы говорили… — подсказывает Ред.

— Ах да. Вообще-то я забеспокоилась из-за одного из клиентов Питера. Видать, Питер взял у того малого какой-то заказ, а в срок не появился. Тот позвонил, ответа не было, ну он и притащился сюда. А я у себя была, занималась домашними делами…

«Черта с два, — думает Ред. — Что-то по твоему дому этого не скажешь».

— …Когда этот тип объявился и давай трезвонить в домофон, а стены у нас тонюсенькие! Ну, он, ничего не добившись, стал названивать во все квартиры подряд, а когда я ответила, сказал, что ему Питер нужен. Тут-то я и вспомнила, что сама Питера уже несколько дней как не видела. Впустила этого парня в дом, стали мы стучаться к Питеру в дверь, а ответа нет. Тут тот малый и говорит: «Не похоже это на Питера». Видать, он не впервые заказывал ему работу, и Питер его никогда не подводил. В конце концов мы вызвали полицию, пришел молодой констебль, в форме, симпатичный такой, и отпер дверь отмычкой — у вас в полиции такие имеются. Я всегда говорила Питеру, чтобы он дал мне ключ на всякий случай. Вдруг что стрясется, когда он в отлучке. А он вечно обещал, обещал, да так и не дал.

— И что вы нашли?

— Ну уж не Питера, его-то не было, верно? На кухонном столе лежала записка, в ней говорилось, что ему стало невмоготу после смерти Карен.

— Кто это Карен?

— Его жена.

— Его жена умерла?

— Ну да. В начале года это было. Погибла в автомобильной катастрофе. О, это было ужасно. Ужасно. Такая милая женщина. К тому же они были женаты всего несколько месяцев. Не успели толком зажить семейной жизнью. По-моему, Питер так и не оправился после ее смерти. Да, точно не оправился, иначе бы не ушел, верно? Так говорилось в его записке. Что он хочет побыть один, подумать на досуге над своей жизнью и поэтому исчезнет на некоторое время и нам не надо его искать, потому как, когда надо будет, он сам вернется и все будет нормально. Никаких глупостей, чтобы с собой покончить или что-то такое, у него на уме нет, а у всех, кого подвел с заказами, он просит прощения.

— И вы видели эту записку?

— Ну да. Констебль прочел ее и показал мне.

— И вы уверены, что это был почерк Питера?

— Ну да. У него очень аккуратный почерк, у Питера. Может, потому что руки у него росли из правильного места, если вы меня понимаете.

— Могли бы вы сказать, что Питер был… что он человек импульсивный, порывистый?

Сандра Мур не замечает оговорки Реда.

— Нет. Совсем нет. Как я говорила, он очень надежный, обязательный. Другое дело, что после смерти Карен мог и перемениться. В голову-то ему не заглянешь, верно? Люди по-всякому реагируют на такие вещи, другие так очень чудно. А я так на это скажу: живи, пока живется, и другим жить давай.

— И вы не получали известий от Питера с той поры?

— О нет. Ни слова. А тогда, помнится, сказала констеблю, что мы зря его побеспокоили, раз Питер-то, значит, просто решил побыть один. Но констебль говорит, нет, сам решил, не сам, но раз мы не знаем, куда он подевался, должны заявить о пропаже. Так по закону положено.

— Да, это так. Вы помните имя того констебля?

Сандра морщит лоб и медленно качает головой.

— Нет. Это было давно.

— Не беспокойтесь, ничего страшного. А что с квартирой Питера, не знаете?

— А что с ней будет? Она на месте, за ним сохраняется. Он ведь не съехал, просто отбыл на время, разве нет?

— Значит, она не была продана или сдана внаем?

— Нет. Никто не заходил туда и не выходил оттуда, во всяком случае, на моих глазах.

— Хорошо.

Ред встает, и Джез с Кейт следуют его примеру.

— Миссис Мур, вы нам очень помогли. Спасибо.

— Не за что, офицеры. Если вам понадобится что-то еще…

— Вы очень любезны. Спасибо.

Она закрывает дверь за ними, оставив их в темноте на лестничной площадке. Джез шарит по гладкой стене и, нащупав лестничный выключатель, зажигает свет. Таймер с тихим жужжанием начинает отсчет времени до отключения.

Ред размышляет.

— Значит, в тот день, когда пришел полисмен и они нашли ту записку, в квартире никого не было. Должно быть, это произошло двадцать пятого, в тот день, когда Питера занесли в списки пропавших.

— Если, конечно, констебль доложил об этом в тот же день, — уточняет Кейт.

— Да, конечно. Но если он затянул с докладом, это делает интервал между исчезновением и убийством еще больше. Я хочу сказать, если констебль официально сообщил о пропаже Петра дня через два, получается, что обнаружили его отсутствие двадцать третьего или двадцать четвертого.

— Знаете, что меня озадачило? — говорит Джез. — До сих пор все жертвы принимали смерть в своих домах, и там же мы находили тела. Их не подбрасывали в мусорные контейнеры, не бросали в реку, как бывает с трупами. А в доме Питера ничего нет.

— А вот этого мы пока не знаем, — замечает Кейт. — Мы там еще не были.

Ред разворачивается и сильно стучит в дверь Сандры Мур. Она тут же открывает: наверняка стояла за дверью и прислушивалась к их разговору.

— Миссис Мур, вы ведь сказали, что, насколько вам известно, никто не заходил в квартиру Питера, с тех пор как он был объявлен в розыск.

— Да. Так оно и есть.

— Спасибо.

Она нехотя закрывает дверь. Они спускаются по лестнице, чтобы любознательная соседка не могла их подслушать. К тому времени, когда они оказываются на площадке этажом ниже, таймер отключает свет. Однако выключатель имеется на каждой площадке, и Ред снова зажигает лампы.

— Я вот о чем думаю, — говорит он. — Серебряный Язык не хотел, чтобы мы обнаружили тело Питера слишком рано, верно? Но при этом рассчитывал, что, когда убьет его, труп будет нами найден. Каким образом? Если мертвец у себя дома, все ясно — рано ли поздно человека хватятся и проникнут в его жилище. Убить жертву не в срок, прятать где-то тело — это не стиль Серебряного Языка. Вспомним, он никогда не отступал от основополагающих принципов. Все его жертвы приняли смерть в положенный день и у себя дома. Поле для маневра у убийцы узкое — он должен был убить Питера именно двадцать девятого июня и в его квартире. Скорее всего, так оно и было. Примерно за неделю до Дня святого Петра убийца проник в квартиру, заставил Питера написать записку, а потом похитил Питера и скрывал его где-то, — живым! — пока не пришло время. Недели хватило на то, чтобы кто-то — в данном случае заказчик — заметил отсутствие Питера, вызвал полицию, проверил квартиру, нашел записку и доложил об исчезновении. Факт зафиксировали, но не более того. Люди пропадают каждый день, в данном случае имеется объяснение, так что шум поднимать не из-за чего. Спустя неделю преступник вместе с Питером возвращается в квартиру, убивает последнего и оставляет тело на месте преступления. Где — вот ведь какая предусмотрительность! — его никто не будет искать. Известно ведь, что Питер отправился куда-то, чтобы прийти в себя после смерти Карен, так что соваться в его квартиру никому не придет в голову.

— Ты хочешь сказать, что тело должно находиться в квартире? — спрашивает Джез.

— Бьюсь об заклад на что хотите — он там. Это единственное решение, которое вписывается в схему.

— Но если так, — восклицает Кейт, — он там уже четыре месяца. Надо думать, вся квартира провоняла.

Ред поднимает глаза на коллег.

— Придется нюхать. Нам за то и платят, чтобы мы копались в дерьме.

81

Они направляются по Хиллдроп-роуд, высматривая винный магазин.

Через дорогу, напротив квартиры Питера Симпсона находится Образовательный центр Общества всех святых. Через стеклянный фасад они видят репетицию церковного хора. Звучит нежная, проникновенная музыка, но она не может принести успокоение душам стоящих снаружи на тротуаре сотрудников полиции.

Найдя в конце улицы магазин, они покупают четверть литра виски и возвращаются назад, к квартире Питера. Перед дверью Ред открывает бутылку и говорит:

— Это чтобы отбить вонь. Надо принять по глотку и, главное, поплескать вокруг рта и в ноздри. Спасти не спасет, но все лучше, чем ничего.

Виски смачивает волоски в носу, забивая нос резким запахом. Но по сравнению с гнилостным смрадом разлагающегося трупа это медовый аромат.

— Хорошо еще, что мы не успели побриться сегодня утром, а? — говорит Джез, засовывая виски к себе в карман. — Иначе этот дивный аромат не удержался бы на наших лицах.

— Говори за себя, — замечает Кейт. — Мне сегодня удалось побриться.

— Знаменитая бородатая женщина, — отзывается Джез. — Мы будем показывать тебя в цирке и заработаем целое состояние.

Она улыбается ему, и он слегка обнимает ее, приблизив ненадолго свои губы к ее лбу. Ред на миг ощущает себя посторонним. Он видит, как хорошо тела Кейт и Джеза подходят одно к другому, причем даже не с точки зрения сексуальности, а как-то по-родственному. Есть в этой паре что-то особенно гармоничное, хотя ни он, ни она, возможно, и не отдают в этом себе отчета.

Джез отстраняется от Кейт.

— Все хорошо? — спрашивает он, и она отвечает быстрым, легким кивком.

Ред делает глубокий вдох.

— Ладно. За дело.

Он звякает маленькой связкой универсальных полицейских ключей и вставляет первый в замочную скважину. Он плавно входит полностью, но не проворачивается ни влево, ни вправо.

— Черт.

Второй тоже входит идеально. Ред сильно поворачивает его направо, чувствует пальцами щелчок запорного механизма и налегает на дверь. Она не поддается. Ред налегает посильнее, но с тем же результатом.

— Может быть, ты недожал, — предполагает Джез.

— Нет, с этим все в порядке. Ключ подошел, замок открылся, других замков на двери нет. Просто что-то подпирает ее изнутри.

Ред налегает на дверь плечом, и сверху приоткрывается щель.

— Ага, — говорит Ред, — держит ее что-то внизу, на полу. — Он поворачивается к Джезу. — Ну, мистер триатлет. Пора пустить в ход твои мускулистые ноги.

Джез пинает дверь три раза подряд, и она с треском распахивается. В носы, перебивая запах виски, ударяет трупная вонь. Джез морщится и зажимает рот и нос ладонью. Глаза, над пальцами, широко раскрыты.

Ред смотрит на него и Кейт.

— Держитесь?

Кейт кивает, Джез отнимает руку ото рта.

— Вот дерьмо, я стер большую часть виски. Подождите секундочку.

Он вытаскивает бутылку из кармана, отвинчивает крышку, прикрывает ладонью горлышко, переворачивает бутылку и пробегает ладонью вокруг носа и рта.

— Так-то лучше. Спасибо.

Они заходят, медленно и осторожно, словно водолазы, движущиеся в незнакомой подводной каверне. Жесты заменяют слова, а там, где без слов не обойтись, звучит шепот. По правде сказать, никакой необходимости соблюдать тишину нет, это получается непроизвольно. Как-никак это место четыре месяца не вбирало в себя ни единого звука.

Воздух в помещении тяжелый, густой от смрада. Здесь темно, потому что шторы задернуты.

Ред тянется к выключателю у двери и нажимает его. Никакого результата.

— По-моему, электричество отключено, — шепотом произносит Кейт.

Ред кивает.

Джез бочком продвигается мимо них в прихожую, заглядывает по ту сторону двери и указывает на то, что ее блокировало. Множество конвертов, брошюр и тому подобного. Корреспонденция, приходившая на имя покойного. Ее бросали в щель, не зная, что, хотя адресат дома, ему все это уже не прочесть.

Джез не глядя отступает назад и натыкается на Кейт, которая, чтобы не потерять равновесия, хватается за край двери. И удивленно ахает.

— Что? — шепчет Ред.

— Посмотри. Слой резины, вокруг всей двери. По краям. Все щели были закрыты резиной.

Черная резина, вроде велосипедной, по всему периметру двери.

— Надо же, — говорит Джез, — дверь фактически герметизирована. На лестнице не воняет, поэтому никто из соседей не насторожился.

— Смышленый малый, — замечает Ред.

— Я или Серебряный Язык? — спрашивает Джез.

— Он, конечно. Куда тебе до него. Большинству людей такое бы и в голову не пришло.

Они начинают быстрый и энергичный осмотр квартиры. Выясняется, что резиновыми полосками герметизированы и окна. В гостиной нет ничего необычного. Так же, как в кухне. И в ванной.

Тело Питера находят в спальне, самой дальней комнате от входной двери и последней, куда они заглядывают. Самодельный крест прислонен к дальней стене, и безобразно разложившееся тело свисает с него вниз головой, как отвратительная летучая мышь. Кожа на теле местами темно-зеленая и черная, с белыми вкраплениями личинок. Лицо распухло и вздулось, как воздушный шар. Глаза вытекли, остались лишь черные овалы глазниц. Засохшая темно-коричневая кровь, вытекавшая оттуда, где руки и ноги были гвоздями прибиты к дереву, бороздками засохла на перевернутом теле.

На полу, между дверью и трупом, черный линолеум. Ступив на него, Ред чувствует, как начинают скользить его ноги, и понимает.

Это не линолеум.

Свернувшаяся кровь образовала корку поверх пола, как разлитый горячий шоколад.

82

Понедельник, 29 июня 1998 года

Серебряный Язык изо всех сил тянет за веревку, скрепляющую два куска дерева вместе, под прямым углом. Она не подалась ни на дюйм. Очень хорошо.

Питер Симпсон смотрит на него. Глаза над заклеивающей рот полоской скотча размером с блюдце и побелели от ужаса. Питер должен знать, что Серебряный Язык собирается убить его. Поэтому он открыл свое лицо с самого начала и продолжает показывать: каждую ночь, когда возвращается с работы, и каждое утро, когда уходит снова. Дважды в день, всю неделю.

Никто из увидевших его лицо и узнавших, кто он таков, не остался в живых. Если кто-то узрел его лик хотя бы единожды, он обречен на смерть. Будь у Серебряного Языка намерение отпустить Питера, он не показал бы ему своего лица. А раз показал, значит, не отпустит. Во всяком случае, живым.

Похоже, неделя плена сломила Питера, лишив его всякой воли к сопротивлению. Неделя, которую этот человек провел прикованным к кровати, в доме Серебряного Языка. С наручниками на запястьях. С оковами на лодыжках. Разумеется, цепи были обернуты резиной, так что Питер не мог переполошить соседей, звеня или гремя ими. Неделя заточения и неделя молчания. Серебряный Язык не сказал Питеру ни слова — с тех самых пор, как заставил его написать записку насчет того, что он уехал, а потом поводил у него перед носом флаконом с эфиром.

Питер его, конечно, впустил. Они все впускают. Предлог, который он использует, срабатывает всякий раз, как и должно быть. Ведь, в конце концов, это правда.

Конечно, Серебряный Язык предпочел бы более простой способ. Его вовсе не радует необходимость целую неделю держать пленника у себя дома. Но такие уж выпали даты. Так было суждено.

В конце концов, все неплохо. Если повезет, он сможет разобраться как минимум с половиной из них, прежде чем кто-нибудь сообразит, в чем тут дело. Но и догадавшись, никто не сможет ему помешать. Ибо такова воля Господа.

И вот теперь, под покровом ночи, они снова вернулись в Холлоуэй, в отвратительную квартиру Питера, двери и окна которой теперь уплотнены резиной.

Случись ему, связанному, с кляпом во рту, оказаться на месте Питера, в то время как кто-то готовит для него крест, он бы знал, что ему предпринять. Мученикам не пристало просто лежать и умирать, им подобает обретать свой венец в сиянии славы. На то они и мученики.

Тот старик, Каннингэм, пытался сопротивляться. Набросил ему на лицо ночную рубашку и вырвался из спальни. Попытался бежать, не то что этот слизняк, бесхребетный кусок дерьма. Убивать Каннингэма было чуть ли не жаль.

Но на все Божья воля. Господь выбрал их для него, пусть даже одни из них менее достойны, чем другие. В том-то и суть, не так ли? Обычные люди становятся выдающимися именно благодаря своему мученичеству. Взять хотя бы первых апостолов Мессии — все они были заурядными людьми, и лишь зов Иисуса изменил их.

Точно так же и он изменяет своих избранных. Они претерпевают преображение, превращаясь из обычных людей в мучеников. Серебряный Язык встает с пола, где лежит крест, и в первый раз обращается к Питеру:

— «Петр же сидел вне, на дворе. И подошла к нему одна служанка, и сказала: и ты был с Иисусом Галилеянином.

Но он отрекся пред всеми, сказав: не знаю, что ты говоришь.

Когда же он выходил за ворота, увидела его другая, и говорит бывшим там: и этот был с Иисусом Назореем.

И он опять отрекся с клятвою, что не знает Сего Человека.

Немного спустя подошли стоявшие там и сказали Петру: точно, и ты из них, ибо и речь твоя обличает тебя.

Тогда он начал клясться и божиться, что не знает Сего Человека. И вдруг запел петух.

И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом: прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня. И, вышед вон, плакал горько»[14].

Серебряный Язык опускается на колени и приближает лицо к лицу Питера. Скотч, залепляющий ему рот, пахнет, как несвежая рыба.

— Ты знаешь Иисуса?

Никакой реакции. Питер пребывает за пределами ужаса, в каком-то отдаленном гиперпространстве, где страх перестает иметь реальное значение, ибо ничего отличного от страха там нет и не будет.

— Отвечай мне. Кивни головой, если ты знаешь его. Покачай головой, если не знаешь. Но даже не пытайся солгать, я сразу это пойму. Итак, попробуем еще раз. Ты знаешь Иисуса?

Питер слегка двигает головой из стороны в сторону.

— Это «нет»?

Кивок.

— «Да» — это «нет» или «нет» — это «да»?

Растерянность смешивается с ужасом на лице Питера. Серебряный Язык смеется.

— Ну, конечно. Ты не можешь ответить на этот вопрос. У тебя ведь заклеен рот. Извини. Это моя ошибка. Начнем снова. Постарайся, чтобы это был отчетливый кивок или отчетливое качание. Ты знаешь Иисуса?

Качание.

— Ты знаешь Иисуса?

Качание.

— Ты знаешь Иисуса?

Качание.

— «И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом: прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня. И, вышед вон, плакал горько».

Отречение произведено. Теперь Серебряный Язык действует быстро. Тащит Питера на крест, все еще лежащий на полу.

Переворачивает Питера на живот. Вставляет ключ в наручники, быстро вынимает из них запястья Питера.

Широко раскидывает руки Питера, в то время как тот еще пытается напрячь мускулы, затекшие от недельной неподвижности.

Привязывает одно из запястий Питера к кресту, в то время как другое прижимает коленом. Потом приматывает и второе запястье.

Наступает очередь ног. Оковы снимаются, ноги сводятся вместе, скрещенные лодыжки прикручиваются к кресту.

Руки и ноги привязанного к кресту Питера образуют треугольник. Привязать его необходимо, иначе пробитые гвоздями руки могут разорваться под тяжестью тела.

Теперь нужно взять тот конец креста, к которому привязаны ноги, и поднять.

Крест с привязанным к нему человеком тяжел, но силы Серебряному Языку не занимать.

Он прислоняет крест к стене.

Кровь приливает к голове Питера, сделав его лицо красным. В глазах Питера слезы.

— «И, вышед вон, плакал горько».

Серебряный Язык подходит к кухонному столу, берет молоток и слегка постукивает им по тыльной стороне ладони.

Потом он берет гвозди. Три гвоздя, каждый в шесть дюймов длиной.

В это мгновение грудь Питера дергается в рвотном спазме, и Серебряный Язык успевает сорвать скотч со рта как раз вовремя. Питера выворачивает: еще чуть-чуть, и он захлебнулся бы в своей блевотине. Когда рвотные позывы прекращаются, Серебряный Язык возвращает клейкую ленту на место.

— «Он сидит одесную Бога, Своего Всемогущего Отца, откуда придет судить живых и мертвых»[15].

Серебряный Язык приставляет кончик первого гвоздя к коже правой ладони Питера.

Питер бросает взгляд и отворачивается в бессильном ужасе.

Четыре быстрых удара молотком. Гвоздь, пробив кожу, плоть, кость и дерево, выходит с другой стороны.

Пальцы Питера крепко сжаты вокруг гвоздя, натянутые сухожилия его запястий выступают, как струны скрипки.

Еще четыре удара по левой ладони. Шесть, чтобы прибить скрещенные ноги.

Кровь свободно льется на пол. Часть крови попадает на Серебряного Языка. Не важно. Она легко смоется. Полиция может охотиться за запачканной одеждой, сколько ей будет угодно, и после этого, и после всех остальных убийств, но они никогда ее не найдут. Он мог бы размахивать одеждой у них перед носом, им все равно не понять.

Ведь он Мессия.

Он возвращается к кухонному столу, кладет молоток и берет хирургический нож.

Снова к Питеру. Скотч срывается, лезвие вводится в рот, а далее следуют два быстрых, сливающихся в одно, отработанных движения.

— А теперь, приятель, вопи, сколько твоей душе угодно. Никто этого не услышит, ведь говорить ты не можешь. Ни говорить не можешь, ни есть. Не считая лишь вкушения плоти Моей.

83

Пятница, 30 октября 1998 года

Джез пролистывает отчет вскрытия по Питеру Симпсону.

Питер был убит слишком давно, чтобы можно было установить точную дату его смерти, но это не имеет значения. Они знают эту дату так же точно, как если бы Симпсона убивали у них на глазах.

Содержание отчета знакомо им до боли, отчего производит еще более гнетущее впечатление.

Никаких отставших волокон. Никаких волос. Никакого семени. Никакой крови, кроме крови умершего. Никакой слюны.

Восемь тел, и ни единой полезной улики ни по одному из них. Джез рассеянно думает, не представляет ли это своего рода рекорд.

Хорошо еще, что три последних убийства удалось сохранить в тайне. Средствам массовой информации сообщили, что Саймон Баркер скончался от сердечного приступа, от самаритян слова не добьешься, так что с той стороны утечки опасаться не приходится, а Сандра Мур продолжает пребывать в убеждении, что Питер Симпсон уехал и может вернуться в любой день.

Кейт заходит в комнату с тремя чашками кофе. Она ставит чашки на ближайший стол и дует на пальцы.

— Ой, горячо! — Она обводит комнату взглядом. — Где Ред?

— На консультации.

— Ух ты, он будет не в настроении. Я думала, ему удалось добиться переноса этой процедуры.

— Ему и удавалось. Даже дважды, но уж в третий никак не отвертеться. Прием даже начали позже, специально ради него.

— Что ж. Думаю, к тому времени, когда он освободится, и чай малость остынет.

Кейт подходит к письменному столу Джеза и наклоняется над его плечом.

— Это отчет о вскрытии Симпсона?

— Угу.

— Нашли что-нибудь полезное?

— Совершенно ничего. Похоже, Серебряный Язык никогда не оставляет никаких полезных зацепок.

Кейт сквозь зубы пощелкивает языком и возвращается к письменному столу.

У Реда звонит телефон. Не отрываясь от чтения отчета о вскрытии, Джез берет трубку и нажимает код, чтобы перевести звонок на собственный телефон.

— Клифтон.

— Могу я поговорить с инспектором Меткафом?

Мужской голос. Говорит с легким придыханием. Акцент определить трудно.

— Он на совещании. Могу я помочь?

— Вы работаете по расследованию дела об убийце апостолов?

— Да, работаю.

— Я… я знаю кое-кого, кто, возможно, является убийцей.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Я бы предпочел не называть своего имени. Но если хотите, назову вам того, кто, как мне кажется, и есть убийца.

«Ставлю пятьдесят фунтов, что это очередная лажа, — думает Джез. — Восемь тел, ни единой улики, и вдруг звонит какой-то малый и преподносит нам Серебряного Языка на блюдечке. Держи карман шире!»

— Конечно, мы хотим.

— Его зовут Израэль.

Джез поднимает брови. Израэль. Десять из десяти за оригинальность. С этим парнем скучать не придется.

— Израэль… А фамилия?

— Нет, просто Израэль. Это единственное имя, которым он пользуется.

— Всего одно имя?

— Да. Как Пеле или Шер.

Джез едва удерживается от смеха.

— И чем занимается Израэль?

— Он глава церкви.

— А как называется эта церковь?

— Церковь Нового Тысячелетия.

— Секунду, не вешайте, пожалуйста, трубку.

Джез нажимает кнопку отключения звука, удостоверяется, что красный индикатор секретности включен, и обращается к Кейт:

— Нам ведь не попадалась никакая секта, именующая себя Церковью Нового Тысячелетия, когда мы шерстили те культы, верно? Которой заправляет малый по имени Израэль.

Кейт качает головой.

— Нет. Я бы запомнила.

— Так я и думал.

Джез снова нажимает кнопку. Индикатор секретности выключается.

— И где находится эта церковь?

— Кенсингтон. Рядом с Хай-стрит.

— Сэр, пожалуйста, не думайте, что мы воспринимаем вашу информацию скептически, но мы уже проверили значительное количество религиозных общин, и ни одна из них не подпадает под это описание.

— Потому что она очень секретная. Мы не рекламируем факт нашего существования.

— Мы? Вы принадлежите к этой церкви, сэр?

— Да. Да, принадлежу.

— Тогда почему вы звоните?

— Потому что боюсь. Я слушаю то, что говорит Израэль, а он теперь беспрерывно твердит о гневе Господнем и подготовке ко Второму пришествию. Раньше он был гораздо спокойнее, но в последнее время стал действительно… беспощаден. Разумеется, в своих проповедях. Ни о чем другом я не знаю. То есть я хочу сказать, что о случаях совершения им физического насилия мне ничего не известно.

— Вы живете общиной?

— Нет, но нам не разрешается никому разглашать нашу приверженность Учению. Не все готовы к истинному слову так, как мы. Вот почему я звоню вам анонимно. В определенные дни мы собираемся в храме, изучаем Библию и разделяем с верными трапезу, но живем каждый у себя дома.

— У вас есть адрес этой церкви?

— Да.

— Не могли бы вы сообщить его?

— О да. Простите. Филлимор-Террас. Номер тридцать два. Это слева, если вы идете с Хай-стрит. Большой красный дом. Вы его не пропустите.

— Вы вроде бы сказали, что это церковь?

— Ну, в общем, что-то вроде этого.

— Что вы имеете в виду?

— Здание не церковное. Но в нем находится церковь.

— В этом здании?

— Да.

Джез присвистывает сквозь зубы.

— И по каким дням недели вы занимаетесь изучением Библии?

— По вторникам, пятницам и воскресеньям.

— Пятницам? Но сегодня пятница.

— Да, но это начинается в семь тридцать.

— В семь тридцать вечера?

— Да.

— Значит, — Джез смотрит на свои часы, — через час.

— Да.

— Вы будете там?

Пауза.

— Я предпочел бы не отвечать на этот вопрос.

— Сэр, вы бы очень помогли, если бы согласились встретиться…

— Я не могу. Вы не понимаете. Нам не разрешено говорить о церкви за пределами ее стен. Нам не разрешено говорить о том, что мы принадлежим к ней. Нам не разрешается сообщать о существовании церкви. Израэль убил бы меня, если бы я сделал это.

Убил меня.

— Вы это говорите в буквальном смысле? Что он убил бы вас?

— Хм… Да, я думаю, да.

— А за что бы он вас убил? За то, что вы упомянули о церкви, или за то, что заподозрили в нем убийцу?

Вопрос остается без ответа.

— Вы знаете, какое любимое высказывание у Израэля?

— Какое?

— Что Христос был предан одним из Его учеников.

84

Поскольку Ред так и не вернулся с консультации, Кейт с Джезом отправляются на Филлимор-Террас вдвоем.

На одной стороне улицы теснятся поблекшие, но сохраняющие следы былого величия старые здания, а на другой бросается в глаза свежая, еще не потускневшая от возраста и городских дымов кладка новых строений. Джез и Кейт движутся меж двумя мирами, старым и новым, и, пройдя мимо сложенного из бледного песчаника здания Кенсингтонской объединенной реформистской церкви, останавливаются у дома тридцать два.

Джез нажимает на дверной звонок. Изнутри слышатся тяжелые шаги. Потом звучит низкий, поднимающийся из живота и звучащий по мере подъема к горлу все глубже баритон.

— Входите, дети мои.

Он огромен. Огромен. Росту в нем никак не меньше шести футов восьми дюймов. Массивная голова увенчана ежиком волос, желтых от воздействия перекиси, с черными корнями. Рукава его черной рубахи закатаны, открывая взору похожие на дубовые перила предплечья и чудовищные кулачищи.

Он заполняет почти весь дверной проем. Свет из холла позади обрисовывает очертания его тела, создавая вокруг него нечто вроде ауры. В мешках под глазами затаились враждебность и испуг. Его баритон громыхает злобой.

— Я ждал других гостей. Кто вы?

— Вас зовут Израэль? — спрашивает Кейт.

— Я спросил, кто вы. Будьте добры ответить.

Кейт достает свой жетон и держит его где-то между своей грудью и его талией.

— Детективы-инспекторы Джез Клифтон и Кейт Бошам.

Он более чем на фут выше Кейт и, вероятно, в два раза тяжелее, но ее это не смущает.

— Да, я Израэль. Что вам нужно?

— Мы хотели бы задать вам несколько вопросов.

— Боюсь, что сейчас это невозможно.

— А я боюсь, что придется.

— Вам надо будет прийти как-нибудь в другой раз.

— Нет. Сейчас самое время. Но если хотите, мы можем поговорить с вами после того, как вы закончите с сегодняшними библейскими занятиями. Заодно и послушаем.

Израэль явно растерян. Похоже, из-за того, что им известно об изучении Библии.

Света в проеме становится больше, а фигура Израэля словно съеживается. Они не сразу понимают, что он просто отступил назад от двери, чтобы дать им войти.

Дверь плотно, со щелчком закрывается за ними, и они следуют за Израэлем вверх по лестнице. Под ногами темно-зеленый ковер, по обе стороны темно-красные стены и картины в рамах, сопровождающие подъем, как рекламные плакаты над эскалаторами в метро. Точнее, не картины, а стилизованные под старину офорты, изображающие бородатых мужчин в старинных одеяниях. Лица у них разные, но эти люди явно принадлежат к некой общности.

К какой именно, Джез понимает, только поднявшись до пятого портрета — изображения человека с большим ножом в правой руке.

Это апостолы.

Петр с ключами, Фома с архитектурным угольником, Симон с пилой. Остальных узнать труднее.

Джез слегка подталкивает Кейт локтем и кивает на картины. Она поднимает брови. На вершине лестницы Израэль поворачивает налево и заводит их в светлый ультрасовременный кабинет, никак не вяжущийся с общей стилистикой здания. Впечатление такое, будто ты, шагнув за дверь клуба джентльменов, оказался в операционной. Очевидно, это офис Израэля. Посреди комнаты массивный стеклянный письменный стол; в углу смыкаются две стоящие у стен софы; выше двери, чуть слева, в стену вмонтирован телевизор. На потолке яркие галогенные светильники.

Израэль выдвигает два стула для Джеза и Кейт, огибает стол и опускает свой внушительный корпус в черное кожаное вращающееся кресло, которое слегка кренится под его весом.

— Чем могу служить?

Он обращает свой вопрос Джезу, но отвечает на него Кейт.

— Как я и говорила, мы бы хотели задать вам несколько вопросов.

— Относительно чего?

— В общем…

Звенит входной колокольчик, оборвав Кейт. От досады она громко вздыхает.

— Прошу прощения, — говорит Израэль. — Очевидно, пришли люди, за которых я принял вас. Я скоро вернусь.

Безупречно вежливый, но отнюдь не ставший приветливее, Израэль поднимается и выходит из комнаты.

Джез изучает рабочий стол Израэля: компьютер с монитором, принтер на отдельном приставном столике, пластиковый черный короб для корреспонденции с тремя секциями. В них писчая бумага, конверты и почтовые марки. Пресс-папье обтянуто темно-красной кожей, того же цвета, что и стены снаружи кабинета. Все в идеальном порядке.

Они слышат, как внизу открывается входная дверь и заходят новоприбывшие. Обмен приветствиями — к зычному голосу Израэля добавляются два женских.

Кейт встает со стула и тихонько прокрадывается из кабинета на площадку над лестницей. Она вглядывается вниз, в холл, но единственное, что ей видно, — это макушки голов. Даже когда смотришь почти вертикально вниз, обесцвеченная макушка Израэля маячит гораздо выше, чем седые пучки на головах его собеседниц.

Кейт возвращается в кабинет Израэля.

— Кто там? — спрашивает Джез.

Она пожимает плечами.

Скрипят ступени. Израэль возвращается обратно и сразу, с порога, начинает говорить:

— Прошу прощения за то, что вынужден был прервать нашу беседу. Прибыли последние из чад, занимающихся изучением Библии. Наше собрание должно начаться через пять минут, и мне не хотелось бы задерживать начало. Если желаете, можете пойти и посидеть в задних рядах. Обычно это продолжается минут двадцать. Я не затягиваю такие встречи надолго.

В первый раз Кейт слегка растеряна.

— Хм… Спасибо, если, конечно, мы не помешаем и если это не против ваших правил. В противном случае мы можем подождать вас здесь.

— Ничуть не помешаете. Прошу вас.

Израэль улыбается, но улыбка не затрагивает его глаз.

— Мне нечего скрывать, офицеры. Кто знает, может быть, когда вы услышите то, что я должен сказать, вам даже захочется присоединиться.

* * *

Следом за Израэлем они спускаются по лестнице, снова мимо картин с изображениями апостолов. В стене напротив входной двери имеется еще одна, маленькая, окрашенная в тот же темно-красный цвет, что и стены, так что разглядеть ее с первого раза не так-то просто.

Израэль распахивает маленькую дверь и заходит, для чего ему приходится наклонить голову и одновременно согнуть колени. Кейт и Джез проходят вслед за ним, идут по коридору, стены которого обшиты деревянными лакированными темно-коричневыми панелями, а потом спускаются еще по одному лестничному пролету. Внизу находится ряд крючков, на большинстве которых висят пальто. Ковер кончается, и их обувь громко стучит по каменному полу.

— Вот мы и пришли, — говорит Израэль, не оборачиваясь. — Часовня находится в подвале.

На алтаре и в настенных канделябрах горят свечи, выхватывая из полумрака раскрашенные красными, синими и пурпурными полосами стены и драпировки с золотой каймой, свисающие между зеркалами в форме икон. Над алтарем красуется внушительных размеров портрет самого Израэля. Руки его раскинуты, как у распятого Христа, над стрижеными, обесцвеченными волосами сияет нимб.

Единственное, что остается Джезу, — это удерживаться от смеха. Часовня выглядит так, будто ее проектировали, желая воплотить в жизнь представление о магии и мистике какого-нибудь подростка. Джез не удивился бы, увидев на потолке светящиеся наклейки в виде звезд и планет.

«Это… в общем, китч», — решает он за отсутствием более подходящего слова.

В помещении около двадцати человек. Все они находятся лицом к алтарю, спиной к Джезу и Кейт, и на всех одинаковые, цвета индиго, накидки с капюшонами. Приверженцы учения сидят на полу, видимо, чтобы в еще большей мере ощущать свою малость в сравнении с их огромным живым Богом.

Израэль медленно направляется к алтарю.

— Дети мои, у нас двое гостей. — Он указывает на Кейт и Джеза. — Они будут присутствовать на нашем сегодняшнем занятии.

Собравшиеся с недоумением оборачиваются, но принимают появление посторонних с тупой покорностью. Израэль не снисходит до объяснений, а никто из его «чад» вопросов не задает.

Джез пробегает взглядом по затененным капюшонами лицам. Мужчин и женщин примерно поровну.

«Интересно, — думает он, — здесь ли наш телефонный доносчик, и если здесь, то кто бы это мог быть?»

Он присматривается, надеясь, что анонимный информатор подаст какой-нибудь сигнал, благодаря чему голос обретет лицо. Но ничего не происходит.

Джез наклоняется к Кейт и шепчет ей на ухо. При этом его губы касаются мочки ее уха.

— Израэль так и не спросил меня ни почему мы здесь, ни откуда мы знаем о его лекциях по Библии. Такое впечатление, будто цель нашего визита его попросту не интересует. Так что либо мы впустую тратим время, либо — если этот тип и есть Серебряный Язык — он настолько уверен в себе, что готов устроить для нас шоу.

— Во всяком случае, силы, чтобы убить всех тех людей, у него достаточно, — шепчет она в ответ. — Но как мог такой великан незаметно исчезнуть с восьми мест преступления? Люди подобного роста и комплекции бросаются в глаза и хорошо запоминаются.

— Верно. Но Серебряный Язык играет с нами, и точно так же ведет себя Израэль. Объявить себя сыном Бога — это не преступление. Вспомни, как он пригласил нас пойти и посмотреть. Подразумевалось следующее: смотрите, слушайте, но вы ничего не можете мне сделать. Ваши законы ничего не значат. Вы можете насмехаться надо мной, жалеть меня, презирать или бояться, но тронуть меня вы не можете.

Над их шепотом возвышается голос Израэля, и все собравшиеся обращают взоры к нему.

— «И видел я в деснице Сидящего на престоле книгу, написанную внутри и отвне, запечатанную семью печатями.

И видел я Ангела сильного, провозглашающего громким голосом: кто достоин раскрыть сию книгу и снять печати ее?»

Джез наклоняет голову и снова прижимает губы к уху Кейт.

— «Откровение Иоанна», глава пятая.

— Ого, впечатляет. Ты проводил собственное исследование?

— В точку попала. Но ты послушай этого малого. Он же шпарит по памяти, наизусть. А звучит как!

— Ты прав.

По мере того как Израэль говорил, голос его набирал все большую мощь, и теперь его можно было сравнить с Джеймсом Эрлом Джоунсом[16] и Лючано Паваротти в одном лице.

— Я видел семь глаз и семь рогов. Мое имя есть Слово Божие, и Слово это есть я. Я Агнец, коего святой Иоанн узрел в Откровении. Агнец, воплощенный в человеке.

И я вскрою семь печатей, и когда я совершу это, единственными, кто спасется, будут те, кто находится сегодня здесь. Вы, все вы, ежедневно пребывающие в юдоли беззакония, именуемой обществом, там, где леность, зависть, чревоугодие, гордыня, скаредность, гнев и похоть поощряются как явления, достойные похвалы, а не осуждения. Вы, идущие сквозь адский огонь, но не опаляемые им, ибо у вас есть вера. Иисус Христос не отгораживал своих апостолов от мира стенами монастырей.

В первый раз с начала своей проповеди Израэль бросает взгляд в сторону Джеза и Кейт.

— Нет, Иисус Христос не запирал своих философов. Напротив, он посылал их в мир делать его работу. Он посылал их к неверующим, дабы те уверовали. Евангелие от Матфея, глава десятая. Вы помните: «А идите наипаче к погибшим овцам дома Израилева. Ходя же проповедуйте, что приблизилось Царство Небесное; больных исцеляйте, прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте, бесов изгоняйте; даром получили, даром давайте. Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои…

Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак будьте мудры, как змии, и просты, как голуби».

Израэль склоняется к первому ряду, и каждая голова в комнате слегка склоняется в ответ, имитируя его даже в самых мелочах.

— Вы мои апостолы.

За этими словами опять следует взгляд, устремленный на детективов. На сей раз долгий. Жест, отдающий и берущий одновременно.

Израэль снова обращается к своей пастве, как будто они единственные, кто существует в его мире.

— Вы мои апостолы. Все вы. Вы те, кто вершит благо от моего имени. Вы те, кто выходит в мир и распространяет Слово. Возможно, вы этого пока не осознаете. Сейчас я прошу вас держать само наше существование в тайне. Но это изменится. Вскоре грядет день, о котором узнают все. Но лишь вы сподобитесь спасения, ибо уши ваши открыты для речей пророка. И вам ведомо, что бывает с теми, кто не внимает пророку. Помните, как земля разверзлась и поглотила дерзкого, ослушавшегося Моисея? Вы знаете, какова участь неверующих. Позвольте напомнить вам о сотне нечестивцев, насмехавшихся над пророком Илией. Он призвал огонь Небесный, каковой пожрал их всех в своей ярости. Так было, и так будет. Вот почему существует два типа людей, которых я не потерплю в лоне церкви, — смутьяны и маловеры.

«Похоже, мы, с его точки зрения, проходим сразу по обеим статьям», — думает Джез.

— Смутьяны и маловеры заявляют, что я промываю вам мозги. И знаете что? Они правы. Я делаю это. Когда вы приходите сюда, ваши головы набиты всяческим мусором из мыслей и мнений. Здесь вы узнаете об Откровении Иисуса Христа. Вы узнаете об этом, потому что я единственный — единственный, — которому было раскрыто его полное, истинное значение. Я избран, чтобы узреть Слово и распространять его. Речи, произносимые мною, очищают ваше сознание от захламляющих его мыслей и мнений. Они вымывают скверну, с коей вы соприкасаетесь каждодневно, а на ее место сей очищающий поток приносит истину. Ваши мозги омыты и чисты. И поскольку вы очищены, то будете спасены, когда я вскрою семь печатей.

Израэль больше не смотрит на свою паству. Его лицо слегка повернуто вверх, руки сжаты в кулаки. Вид у него такой, будто он вот-вот впадет в своего рода транс.

— Ждать уже недолго. Совсем скоро явятся из ночи четыре всадника. Четыре призрака, скользящие над землей. Они бесплотны, и ничто не может их остановить.

Первый всадник скачет на коне белом. На нем золотой венец, в руках его лук. Он стреляет снова и снова, не ведая промаха, стрелы его пронзают плоть и кость. Сказано о нем: «Вышел он как победоносный, чтобы победить».

Позади него конь огненно-рыжий. Всадник держит сверкающий меч, и каждый его взмах несет за собой множество смертей. Всюду, где он проходит, за ним следует смерть, и мир бежит с земли. Люди убивают друг друга, брат поднимается на брата, и сын восстает против отца своего в смертельной схватке.

За ними же, поверх курганов из тел мертвых и умирающих, является всадник на коне вороном, чье оружие — беспощадный голод. Те, кому удалось избегнуть стрел и меча, не радуются своей участи, ибо их удел голодная смерть, долгая и мучительная. Чрева людей ссыхаются, а потом набухают болью, и они в муках призывают смерть, как избавление.

По снятию же четвертой печати является всадник ужасный, на коне бледном. Покров безмолвия окутывает его, и за ним следуют приспешники его, явившиеся из ада. Смерть имя его, и он сбирает дань, ему причитающуюся. Мор идет перед ним, мор, который поразит каждого четвертого из обитателей мира сего.

По снятию же пятой печати души убиенных взывают о справедливости. «Доколе?» — вопрошают они, но не получают ответа, ибо не пришло еще время.

Потом же дрожит земля, солнце «становится мрачно, как власяница, луна делается как кровь». Избежавшие стрел, меча, голода и мора вопиют в отчаянии, и тут он является с востока, сияя, как солнце. Острый меч появляется из уст его, и люди в ужасе ищут укрытия в пещерах и ущельях гор. «Всякая гора и остров двигаются с мест своих».

И вот — седьмая печать. Последняя, во всех отношениях. Опустошенный мир лежит под покровом тишины. Никакой жизни не осталось, ни в городах и сельской местности, ни в самых высоких горах, ни в самых глубоких океанах. Даже ветер мертв. Мир лишен чего-либо живого и уже не может возродиться, ибо жизнь порождается только жизнью. Это истинный конец!

Израэль разжимает кулаки и медленно открывает глаза.

— Это все. Ступайте, чада мои, готовьтесь к вечере. Мы сядем трапезничать через пятнадцать минут.

Верующие встают и гуськом покидают помещение. Их головы склонены, лица прикрыты капюшонами, так что на Кейт и Джеза никто не смотрит. Проходя в дверь, один из сектантов наступает на подол своего долгополого одеяния, теряет равновесие и, начиная падать, инстинктивно хватается за того, кто подвернулся.

Подвернулся Джез.

Падающий хватает его за лацкан, и инерция увлекает обоих на пол. Чтобы не грохнуться на спину, Джез изгибается и подставляет руку. В следующий миг он ощущает острую боль — ладонь обдирается о каменный пол.

Люди в накидках цвета индиго толпятся вокруг них, поднимая обоих на ноги. Множество рук стряхивают пыль с пиджака Джеза, а потом все они уходят, уводя с собой и виновника происшествия. Джез поворачивается к Кейт.

— Тебе удалось разглядеть…

Рядом с ними звучит голос Израэля:

— Я прошу прощения за эту неприятность. Нелепая случайность, ничего больше. С вами все в порядке?

— Да. Все в порядке, спасибо.

Джез рассматривает ладонь.

— Я всего лишь ободрал кожу, оттого и кровь. Выглядит это хуже, чем на самом деле. Полагаю, я буду жить.

Он улыбается.

Израэль не улыбается. Он не отрывает взгляда от руки Джеза. На конце его носа выступает капелька пота.

— Что с вами? — спрашивает Кейт.

Израэль отступает от Джеза.

— Кровь. Не выношу вида… крови. Прикройте это. Пожалуйста.

Джез и Кейт смотрят на него в изумлении.

— Серьезно… я не шучу… у меня гемофилия… я не выношу ее вида… Меня от этого…

Закончить фразу Израэлю так и не удается. Он падает в обморок.

85

Джез и Кейт склоняются друг к другу за угловым столиком в переполненном пабе. Они все пьянее и пьянее. Бармен вытягивает руку над головой Джеза и звонит в колокольчик.

— Делайте последние заказы в баре, пожалуйста.

Кейт указывает на остатки в пинте Джеза.

— Еще одну?

— Ага. Почему бы и нет? Если уж завтра все равно страдать от похмелья, так уж по полной программе.

— Тебе взять?

— Пожалуйста.

— Джез, от пива толстеют.

— Так говорят. Но ведь это углеводы и жидкость, ничего больше. Идеальный питательный раствор для атлета вроде меня.

Кейт морщит нос и встает. Ее поводит в сторону, и, чтобы сохранить равновесие, ей приходится опереться рукой о спину человека, сидящего за соседним столиком.

— Простите, — говорит она. — Малость перебрала.

Кейт идет к стойке бара, сосредоточиваясь на каждом шаге.

Маленький паб рядом с Кенсингтон-Черч-стрит, где они так основательно набрались, представляет собой в их глазах оплот нормальной человеческой жизни, находящийся всего в четверти мили от искаженного мирка Церкви Нового Тысячелетия с ее тоталитарным устройством. Израэль обладает такой властью над умами и сердцами людей, верящих в его божественность, что в его воле заставить их совершить что угодно. Он властен даже над их жизнью и смертью, как Серебряный Язык.

За исключением того, конечно, что Израэль не Серебряный Язык. Собственно говоря, после того как он хлопнулся в обморок, дальнейший допрос потерял всякий смысл. Порез на руке Джеза был в дюйм длиной, и кровотечение прекратилось в считанные минуты, Израэль же отреагировал на это так, будто Джез вскрыл перед ним вены. А на местах преступлений пролились реки крови. Реки!

Человек с такой сильной реакцией на крохотный порез никак не мог быть тем, кого они ищут. Ну а если Израэль действительно страдает гемофилией, то это еще одна причина, по которой он не может быть Серебряным Языком. Самый сильный и самонадеянный человек не может исключить вероятность того, что его жертва, сопротивляясь, нанесет ему хотя бы легкую рану, а для страдающего несвертываемостью крови любая царапина смертельно опасна.

Правда, когда Израэль пришел в себя, они все равно допросили его, в соответствии с положенной процедурой.

— Вы знаете, что вы делали в такие-то и такие-то ночи, сэр?

Разумеется, чтобы отчитаться за все даты, Израэлю требуется свериться с дневником, но он с ходу отвечает, что первые два месяца из интересующего их периода провел в Соединенных Штатах.

— Вы можете это доказать, сэр?

— Да, конечно. Вот здесь, в моем паспорте. Отметка о прибытии, аэропорт Кеннеди, восемнадцатое апреля девяносто восьмого года. А вот и отбытие, через аэропорт О'Хара, девятого мая того же года. С субботы по субботу, ровно три недели.

— Большое спасибо, сэр. Просим прощения за беспокойство.

В результате Израэль даже не опоздал на трапезу со своими приверженцами. Правда, у Кейт и Джеза возникла мысль о том, не является ли исполнителем убийств кто-нибудь из паствы, делающий это по велению Израэля. Идея казалась смехотворной по причине кротости и покорности членов секты. В любом случае эту версию можно будет проверить и в понедельник утром.

После завершения той провальной беседы Джез с Кейт угнездились в уголке паба «Слон и замок» в окружении обтекающей их приливами и отливами пятничной толпы. Их разговор хоть и не затрагивает это дело напрямую, но вертится вокруг да около, в постоянной готовности быстро вернуться к теме, которая навязчиво не отпускает их уже на протяжении шести месяцев. Они говорят о душевном состоянии Реда и его консультациях, после чего переходят к обсуждению психотерапии как таковой; оба сходятся во мнении, что характерная для британцев антипатия к психотерапевтам лишает людей с реальными проблемами возможности выговориться. Это приводит их к роли самаритян, возвращает к убийству Джуда и снова к общим вопросам, связанным с суверенностью личности и анонимностью.

Кейт возвращается с выпивкой: пивом для Джеза, водкой с тоником для себя. Когда она ставит бокал на стол, пиво слегка расплескивается.

— Тут, на днях, Ред сказал мне нечто забавное, — говорит Кейт.

— Что?

— На днях… я имею в виду несколько месяцев тому назад. Еще летом.

— И что он сказал?

— Он спросил, нет ли между нами особых отношений.

— Между кем это «нами»?

— Между мной и тобой.

— И что ты сказала?

Кейт ищет ответа в своем бокале. Прозрачность водки тронута желтизной лимона.

— Не помню. Да и не важно.

Смелости начать этот разговор у нее хватило, но теперь решимости поубавилось.

— Нет уж, выкладывай, Кейт. Теперь отступать поздно. Что ты сказала?

— Я все отрицала.

— И он тебе поверил?

— Не знаю.

Джез цедит пиво, поглядывая на нее над ободком бокала.

— Он, наверное, знает, что у тебя есть приятель?

— Конечно знает. Но все же…

— Что «все же»?

— Ну, это же явление распространенное, верно?

— Что?

— Отношения на работе.

— Верно.

— Не то чтобы мы были первыми людьми в истории Скотланд-Ярда, между которыми… возникли неслужебные отношения.

— Внеслужебные, Кейт. Не «не», а «вне».

Она смеется.

Нужно перейти Рубикон. Карты выложены на стол, но все еще лежат рубашкой вверх. На этой стадии еще можно отступить, так что ничья гордость не пострадает. Повисает пауза.

Кейт решается.

— В общем, — произносит она, — это сейчас говорит пиво…

— Водка.

— Ну да. — Она хихикает. — Водка. Я знаю, что это говорит водка, но все равно хочу сказать, что ты чертовски привлекательный малый. Мне… правда хочется тебя поцеловать. О Господи. Ты заставляешь меня чувствовать себя девчонкой.

— У тебя же есть парень, — мягко напоминает он.

— Я знаю. Но это заглохло, Джез.

— И кем ты видишь меня? Легкой поживой?

— Джез, не говори так. Ты не знаешь, ты не можешь знать, как много я думаю о тебе, как высоко ценю. Ты одно, а Дэвид совсем другое, и то, как я к тебе отношусь, не имеет ничего общего с тем, как я отношусь к нему. Но то, что ты только что сказал… Это оскорбительно для нас обоих.

Джез встает.

— Я не могу думать с полным мочевым пузырем, — говорит он. — Схожу отолью. Вернусь через секунду.

Протискиваясь мимо Кейт, он пробегает пальцами по ее спине, и она поднимает руку, чтобы дотронуться до него. Всего лишь на миг кончики их пальцев соприкасаются.

«Едва уловимое прикосновение, — думает она, — а я схожу с ума от желания».

Три места у металлического корытца заняты, и Джез заходит в кабину. Он мочится и читает сделанную мелким почерком на стене над унитазом надпись.

«Бодибилдеры чертовски хороши в постели здесь был один на днях короткие темные волосы здоровенные мускулы под футболкой и мы поболтали он сказал что его зовут Стив и он купил мне пиво и мы не могли отлипнуть друг от друга и потом мы пошли к нему на квартиру и трахали друг друга всю ночь, вот был кайф так кайф».

Ох уж эти надписи в мужских туалетах. Постоянное напоминание о «Коулхерне».

К тому времени, когда Джез заканчивает и выходит из кабины, те трое у писсуара уже ушли. Он подставляет руки под холодную воду из-под крана, глядя на себя в зеркале над раковиной. Красные прожилки в белках глаз ясно свидетельствуют о переборе с алкоголем.

И ведь знал же он, что все идет к этому, но пустил дело на самотек. Вот и получается, что проблема, пусть отчасти, возникла по его вине. Теперь ему нужно найти способ отказать Кейт как можно тактичней.

Он возвращается в паб, садится напротив нее. Она подается вперед.

— Я сказала тебе, что я думаю, Джез. Теперь твоя очередь.

— Кейт. Кейт. Кейт. Кейт.

Она молчит. Ему приходится высказаться определеннее.

— Не думаю, Кейт, чтобы это была хорошая идея.

Она по-прежнему молчит.

— Даже если у вас сейчас что-то не клеится, ты все-таки не одна, и…

— Это моя проблема, Джез. Ты Дэвида не знаешь, так что не можешь упрекать себя в том, что обманываешь друга или что-то в этом роде. Если я что-то делаю, не ставя Дэвида в известность, это мое решение, в ответе за него только я.

— Конечно, конечно. Забудем о Дэвиде, но я все равно не думаю, что это хорошая идея. Мы еще не поймали Серебряного Языка, и нам не стоит менять отношения, пока продолжается это расследование. Мы должны работать вместе, Кейт, и не имеем права осложнять ситуацию, которая и без того непроста. И потом, это было бы нечестно по отношению к Реду. Теперь, когда нет Дункана, нас осталось всего трое. Представь, как почувствует себя Ред, если узнает, что две трети его команды сошлись на почве секса.

— Да ладно тебе. Он ничего не имел бы против.

— А вот и имел бы.

— Почему? Потому что от него ушла Сьюзен?

— Нет, вовсе не поэтому. Просто мы хорошо ладим, между нами сложились правильные деловые отношения, и было бы неразумно нарушать этот баланс. Я лично не хочу, чтобы Ред начал чувствовать себя посторонним.

— Джез, ты сам понимаешь, что хватаешься за соломинку. В чем вообще дело? Может, ты гомик?

Он смеется.

— Не глупи.

— Ну откуда мне знать. Человек, который распутал дело Колина Ирлэнда. Разве не было бы большой иронией, если бы ты в конце концов оказался одним из них? Не удивительно, что ты так хорошо справился с тем делом. Рыбак, как говорится, рыбака…

— Колин Ирлэнд не был геем, Кейт, и я не гей.

— Кто громче всех кричит «держи вора»?

— Кейт…

— Бьюсь об заклад, все ребята в «Коулхерне» влюблены в тебя, мистер Мускул, — выплевывает она в неожиданном порыве пьяного озлобления.

Джез встает.

— Думай что хочешь, Кейт. Но выслушивать всякие бредни я не собираюсь.

— И пожалуйста. Можешь не переживать по этому поводу.

— Я ухожу. Но могу, если хочешь, посадить тебя в такси.

— Нет, спасибо, Джез. Как-нибудь обойдусь. Я предпочла бы положиться на настоящего мужчину.

Джез быстро выходит из паба, оказавшись на прохладном осеннем ветру, застегивает пальто на все пуговицы и, не оглядываясь, удаляется по улице.

Ее сожитель. Необходимость сохранить дух команды для блага расследования. Звучит правдоподобно, но все это не истинные причины, а отговорки. Что Кейт, конечно же, понимает не хуже его.

86

Мир нуждается в новом Мессии. Я знаю, что немцы утверждали то же самое в конце существования Веймарской республики и получили Гитлера, но это частный случай, да и сравнение сугубо мирское. В наши дни мир нуждается в Мессии, как нуждался в Иисусе Христе две тысячи лет тому назад. Мир нуждается в Спасителе. Миру необходимо, чтобы кто-то взял на себя все страдания, всю боль и избавил человечество от прежних обязательств, чтобы оно могло начать свою историю заново. Ибо нынешний мир прогнил. Оглянитесь вокруг, присмотритесь к происходящему и попробуйте сказать, что он не прогнил. Он прогнил до сердцевины.

У нас больше нет морали. У нас полностью отсутствует представление о ценности добродетели. В восьмидесятые в душах господствовал бесстыдный, алчный материализм, но когда наступил спад и эти идеи оказались выброшенными на свалку, мы остались ни с чем. Без идеалов, без вождей, без ориентиров. Остались в моральном вакууме. Как можно этого не видеть? Мы выбираем политиков, а они лишь набивают свои карманы и затевают мелкие партийные склоки. Западные транснациональные компании стали более богатыми и могущественными, чем половина суверенных стран мира, и при этом они не подотчетны никому, кроме крохотной кучки влиятельных богатеев. Они насилуют третий мир ради сверхприбылей, насаждая повсюду свой грабительский капитализм, так, что этим странам, одна за другой, приходится перенимать наши наихудшие порядки, просто для того, чтобы выжить. Посмотрите на Россию, Китай или Бразилию — все идут по тому же пути, что и Запад, где богатые становятся богаче, а бедные беднее.

Вот откуда берется преступность. Корни ее в том, что наш дерьмовый мир пробуждает в нас потребности, которые мы не в состоянии удовлетворить. Мы приучаем людей мечтать о недостижимом, а потом удивляемся, если они ради осуществления своих мечтаний прибегают к насилию. Можно сказать, что коммунизм был хорошей идеологией, потому что культивировал такие цели — быть образцовым рабочим или крестьянином, — которые были достижимы. Советский Союз основывался на серпе и молоте. Основа нашего мира — это шикарное авто и крашеная блондинка. Быть лучше означает быть богаче, успешнее. Это под силу далеко не каждому, вот многие и пытаются поправить свои дела за счет ближнего. Преступность, насилие и наркотики — к этому приходит одно потерянное поколение за другим. Мир производит достаточно пищи, чтобы накормить все население Земли. Но треть человечества голодает. И знаете почему? Да потому, что всем на это наплевать! Тех немногих неравнодушных, которые устраивают кампании в защиту окружающей среды или идут в церковь, чтобы помогать бедным, подвергают осмеянию, объявляя придурками или ханжами. Ну а все прочие пребывают в полной апатии, замкнувшись в своем мирке.

Так вот, я как раз тот, кто не намерен с этим мириться и собирается что-то предпринять. Я тот, кто устроит все по-другому.

87

Понедельник, 2 ноября 1998 года

Место для парковки им удается найти только в дальнем конце площадки. Шесть утра, а практически все парковочные места у Биллингсгейта уже заняты автомобилями. Несколько акров кипучей деятельности посреди спящего города.

Индикатор наружной температуры на приборном щитке Реда показывает два градуса по Цельсию, но нужно еще учитывать порывистый ветер. Наступающая зима дает о себе знать.

— Ну пошли, — говорит Джез с заднего сиденья. — Рванем на отлов скверных ребят.

Кейт вылезает из машины, не глядя на него. За сегодняшний день они с Джезом не обменялись и словом. Если Ред и заметил это, то не подал виду.

Пригибаясь из-за ветра, они пересекают автостоянку и направляются к рыбному рынку Биллингсгейт. Высоко над ними, на вершине небоскреба Кэнери Уорф, регулярно вспыхивают голубые авиационные огни. От автостоянки к рынку ведет пролет каменных ступеней, по которым вниз движется непрерывный поток людей с картонными коробками в руках. Они синхронно спускаются по лестнице, а сойдя на площадку, растекаются в разные стороны, к своим машинам.

Ред, Кейт и Джез протискиваются сквозь этот живой конвейер. В то время как большинство горожан еще дремлют в сумраке спален, здесь уже вовсю царят свет и движение. Носильщики в белых халатах суетятся позади тележек, нагруженных коробками с серебристыми лещами и красными снэпперами. Пол под ногами влажный, а рыбный дух так силен, словно этот запах закачивают сюда через вентиляционную систему. По одной из лестниц они поднимаются из торгового зала к опоясывающей его на втором этаже галерее, где располагаются офисы торговцев рыбой. Большинство телефонных номеров на дверях офисов все еще предваряется цифрами «01», кодом Лондона, вышедшим из употребления восемь лет тому назад.

Обойдя галерею, они находят кабинет представителя Сити, на двери которого рельефный герб причудливо сочетается с кодовым замком. Дверь приоткрыта. Ред толкает ее, открывает, и они заходят.

В кабинете за столом сидит низенький мужчина с маслянистыми волосами и желтыми от никотина пальцами. Перед ним, на краю стеклянной пепельницы, балансирует горящая сигарета.

— Чем могу служить?

— Мы ищем управляющего рынком.

— Уже нашли.

— Полиция. Я старший офицер Меткаф, это детективы-инспекторы Клифтон и Бошам.

— Дерек Уэлч. Привет.

— Мы ищем кого-нибудь по имени Эндрю.

Уэлч смотрит на Реда, прищурившись.

— Кого?

— Нам хотелось бы поговорить с кем-нибудь, работающим в этом здании, кого зовут Эндрю.

— Вы знаете его фамилию?

Ред вздыхает.

— Мне кажется, вы меня не поняли. Мы не ищем кого-то конкретно. Мы хотим поговорить здесь со всеми людьми, носящими имя Эндрю. У вас есть система общего оповещения?

— Да.

— Ну что ж, тогда не могли бы вы попросить всех людей по имени Эндрю прийти в ваш кабинет как можно скорее?

— Это срочно?

— Мистер Уэлч, если бы было не срочно, я вряд ли явился бы сюда в столь неподобающий час с двумя моими коллегами, не так ли?

Дерек Уэлч поднимается на ноги, пересекает офис, берет трубку вмонтированного в стену селекторного телефона и нажимает кнопку.

— Пожалуйста, просьба всем сотрудникам по имени Эндрю немедленно прийти в офис управляющего. Повторяю, всем сотрудникам по имени Эндрю срочно явиться в офис управляющего.

Джез выглядывает из офиса и через галерею смотрит на сам рынок. Несколько человек недоуменно переглядываются или поднимают растерянные лица к громкоговорителям. Двое — нет, трое — направляются к различным выходам с рынка. Огромное большинство просто оставляет объявление без внимания. Чтобы до всех дошло, что от них требуется, обращение приходится повторить несколько раз в течение четырех минут, пока наконец в конце пятой в офисе Уэлча не собираются четверо Эндрю. Один молодой — Эндрю Тернер. Двое средних лет — Эндрю Маршалл и Гилдфорд, один пожилой — Эндрю Рутледж. Ничем не примечательные люди — не считая того, что каждый из них может стать мишенью для убийцы. В их одежду въелся запах рыбы.

Ред называет им себя, Джеза и Кейт.

— То, о чем я собираюсь вам сказать, может показаться странным или чем-то вроде дурной шутки. Однако могу вас заверить, что шуткой тут и не пахнет. Вы ведь, надо думать, все слышали о так называемом убийце апостолов?

Все четверо Эндрю кивают.

— С тех пор как эта история была предана огласке, мы установили некоторые… детали, которые позволяют определить будущих жертв убийцы с большей точностью. Теперь нам известно, что он выбирает жертвы не только в соответствии с их именами, но и с учетом некоторых специфических аспектов, связанных с апостольскими признаками — в частности, с днем их святого и с родом занятий. Как вы, возможно, знаете, апостол Андрей — это святой покровитель рыбаков, почему мы и пришли сюда. По нашему предположению, следующий, кого изберет убийца, будет каким-то образом связан с рыбной отраслью. А День святого Андрея — тридцатое ноября. То есть ровно через месяц.

Все четверо Эндрю таращатся, словно аквариумные гуппи.

— Разумеется, я должен признать, что теоретически шансы кого-либо из вас оказаться жертвой весьма малы. Не приходится сомневаться в том, что по рыбным лавкам и отделам супермаркетов Лондона работают сотни людей по имени Эндрю, и мы будем говорить со всеми ними в течение следующих двух недель. Вам угрожает риск не больший, чем кому-либо из них. И потому это не более чем предостережение. Кто-нибудь из вас женат?

Двое мужчин средних лет, Маршалл и Гилдфорд поднимают руки.

Ред обращается к Эндрю Тернеру:

— А вы, сэр?

— Нет. Пока нет.

Он смущенно улыбается сквозь подростковые прыщи.

— А вы, сэр? — спрашивает Ред Эндрю Рутледжа.

— Моя жена умерла.

— Примите мои соболезнования.

Рутледж пожимает плечами.

— Дело давнее, сэр.

— Я спрашиваю потому, — говорит Ред, — что до сих пор убийца выбирал одиноких мужчин.

— Значит, нам с Марши можно не беспокоиться? — интересуется Эндрю Гилдфорд.

— Я бы не поручился. Я же сказал, что он следовал этому принципу до сих пор. Он может изменить его в любой момент.

— А получим ли мы защиту полиции? — спрашивает Эндрю Тернер.

— Как я и сказал, риск очень невелик. Вы должны понять, что у нас нет людских ресурсов, достаточных для того, чтобы взять под защиту сотни потенциальных жертв лишь на том основании, что преступник может избрать одного из них. О чем я вас попрошу, так это о том, чтобы вы приняли повышенные меры предосторожности в районе тридцатого ноября. Постарайтесь постоянно находиться в чьем-то присутствии, никуда не ходите одни, находясь дома, надежно закрывайте двери и окна, проверьте запоры, не отвечайте на звонки в дверь незнакомцев. И пожалуйста, не колеблясь звоните в случае нужды.

Ред залезает в нагрудный карман и достает четыре визитные карточки. Он тасует их, как крупье, и вручает четырем Эндрю.

— Официально я не могу предложить вам вооружиться, — продолжает Ред. — У нас не Америка и нет конституционного права носить оружие. По сути дела, если вас остановят на улице с ножом в кармане, вам предъявят обвинение за ношение оружия нападения. Но если вы сочтете нужным держать у постели бейсбольную биту, это, пожалуй, будет разумной предосторожностью.

Прежде чем кто-то успевает встрять с вопросом, он торопливо продолжает:

— А в общем, джентльмены, я не хочу отвлекать вас от работы больше, чем необходимо. Как уже было сказано, риск очень невелик. Я понимаю, мне говорить легко, но постарайтесь, чтобы мое предостережение не превратило для вас следующий месяц в кошмар. Вы скорее сорвете куш в лотерею, чем встретитесь с этим маньяком. И пожалуйста, держите все в тайне. Мы не хотим, чтобы факт нашего предостережения просочился в прессу, поскольку не знаем, как может отреагировать на это убийца.

Рыбники Эндрю молча, один за другим уходят на рынок. Ред дает визитку и Уэлчу и благодарит его за то, что позволил воспользоваться его офисом. Уэлч, уже с очередной сигаретой, отмахивается струйкой дыма.

— В любое время.

Они выходят и направляются к машине. На ходу Кейт обращается к Реду:

— То, что ты сказал о лотерее. Ты ведь на самом деле не веришь в это, правда?

— Конечно нет. Но нам нужно встретиться с несколькими сотнями людей. И если бы я обрисовал каждому ситуацию такой, какая она есть, мы своими руками создали бы долбаный дурдом.

— Я вот думаю, какие, по-твоему, шансы у тех, кого мы предостерегаем? — спрашивает Джез.

— Больше, чем равные. Хочется верить.

88

Кейт ждет, пока Ред не выйдет из комнаты, прежде чем заговорить.

— Джез, — неуверенно произносит она.

Он отрывает глаза от письменного стола, поднимает брови, но молчит, не предлагая ей помощи.

— Мне очень жаль, что так вышло, тем вечером. И стыдно. Мне не следовало всего этого болтать. Повела себя по по-детски… и глупо.

Джез пожимает плечами.

— Нет проблем, Кейт. Спьяну чего не наговоришь, стоит ли все это мусолить? Давай забудем об этом.

— Все не так просто, Джез. Ты же сам знаешь, что заводишь меня.

— У тебя есть парень, Кейт. Я не думал, что ты серьезно.

— Что ж, теперь ты знаешь, что серьезно. Так что, если уж на то пошло, скажи мне, почему ты мною не заинтересовался?

— Я уже сказал тебе в пабе.

— Нет, в пабе ты придумал какую-то дерьмовую отговорку.

— Кейт, я не собираюсь с тобой спорить. Ты прекрасная женщина, и я отлично к тебе отношусь, но думаю, что было бы нечестно…

— Это то, что ты сказал в…

— И это то, что я имею в виду. Даже если ты этому не веришь. Послушай, ты сказала свое слово, я — свое. Друзья?

— Джез, мы не поговорили об этом…

Она умолкает, когда в комнату возвращается Ред.

— Друзья? — снова повторяет Джез.

Ред смотрит вопросительно на него, а потом на Кейт.

Кейт вздыхает. Она понимает: Джез не намерен раскрывать, что у него действительно на уме, толку она все равно не добьется.

— Ладно. Друзья.

89

Интерлюдия

На протяжении двух недель они «тралили» — вполне подходящее слово, учитывая обстоятельства, — каждого торговца рыбой и каждый супермаркет в центральном Лондоне. Это неблагодарная и нудная работа — объяснять по двадцать-тридцать раз на дню, в чем состоит опасность, какие меры предосторожности нужно принимать, по каким телефонам звонить. Они чувствуют себя бродячими торговцами, повторяющими одни и те же фразы снова и снова. Тем больше шансов выиграть в лотерею. Всего лишь мера предосторожности. Не открывать двери незнакомым людям.

Не болтайте лишнего, не рассказывайте о нашем предостережении всем подряд, и в первую очередь никаким хреновым бумагомаракам, потому что неосторожное слово может взбесить убийцу, и тогда он начнет вытворять неизвестно что. Ред обращается к чувству самосохранения каждого, и это срабатывает. Каждый день Ред с трепетом просматривает прессу, опасаясь увидеть заголовок вроде «Готовится рыбный Судный день», но, похоже, никто с журналистами не откровенничает.

Серебряный Язык не должен прознать об их действиях, нельзя, чтобы убийца что-то заподозрил.

И с каждым днем, приходящим и уходящим, близится День святого Андрея. Впервые за все время расследования они точно знают, когда Серебряный Язык нанесет удар, и от этого знания Реду не по себе. Он не знает, что хуже: предупредить кого-то и узнать, что он все равно убит, или узнать, что жертва тот человек, о котором они не думали. Что унизительнее: убедиться, что тебя снова перехитрили, или понять, что даже в рамках сужающихся параметров Серебряный Язык по-прежнему имеет преимущество?

На первых порах Ред думает, что любые зацепки, пусть даже мелкие, лучше, чем блуждание в темноте и неведении, что происходило с ними на протяжении почти шести месяцев. Теперь им известен алгоритм убийств. Теперь они знают, чего ожидать. Они знают когда, они примерно знают кто, они предполагают где.

Но они по-прежнему бессильны это предотвратить.

Именно это бессилие и приводит Реда в крайнее раздражение. Чертовски досадно обладать знанием вроде бы немалым, но сознавать, что оно слишком ограниченно, чтобы ты мог с его помощью достичь практической цели.

Это все равно что наводить мост через реку. Вы начинаете строить с обоих берегов реки, строите и строите, и две части моста приближаются друг к другу, как Леандр и Геро через Геллеспонт[17]. И тут выясняется, что материалов для завершения строительства у вас недостаточно и посредине по-прежнему несется поток, слишком широкий, чтобы преодолеть его прыжком. Сооружение грандиозно и безукоризненно во всем, если не считать пробела. Но именно этот пробел делает его бесполезным, что полностью сводит к нулю и достоинства сооружения, и труды по его возведению.

Порой, в странные мгновения, Ред начинает сравнивать себя с Серебряным Языком. Ему даже нравится воображать, что, возможно, они ведут параллельные жизни, не только в плане устоявшегося распорядка дня, но и в вопросах более личных и интимных. Когда Ред просыпается в пустой кровати в четыре утра, с образом безъязыкого тела перед мысленным взором, не тот ли образ пробуждает и убийцу?

Ред и Серебряный Язык. Две стороны монеты. Черная и белая. Позитивная и негативная. Христос и Сатана.

Тридцатое ноября. Решающий день.

Понедельник. Начало недели. Конец жизни.

В их совещательной комнате висят два календаря. Один, отрывной, уже открыт до дня следующего святого. На другом отмечается регулярный обратный отсчет, день за днем.

Ред отмечает галочкой даты на втором календаре. Каждый понедельник представляет собой начало новой недели — и еще одна неделя прошла. Их число умножилось до семи, как семь смертных грехов.

9 ноября. Осталось три недели. Три недели спокойствия и безопасности. Длиннее, чем летние Олимпийские игры.

19 ноября. Две недели. Есть еще пространство для вздоха. Есть еще время найти что-то. Кого-то.

23 ноября. Неделя. Теперь близко. Может быть, в политике это долгое время. Но не столь долгое в контексте охоты на убийцу, которая затянулась на семь месяцев.

Требуется лишь, чтобы настал момент перелома.

И вот он настает — недели превращаются в дни, дни в часы, часы в минуты, а минуты в секунды. Как будто время одновременно и бежит, и ползет.

Пятница, 27 ноября, приходит и уходит. В половине шестого вечера Ред выглядывает в окно и наблюдает за тем, как Лондон устремляется на выходные. Два дня, чтобы толком выспаться, посмотреть футбол и вытерпеть воскресный ленч с родственниками, а потом, утром в понедельник, снова вернуться к монотонности серых будней, добродушно ворча о том о сем с внутренней признательностью устоявшейся рутине.

Выходные у Реда — это два дня метания то по офису, то по пустой квартире, с постоянным бессмысленным просматриванием имеющихся материалов. Упражнение в бесполезности.

Все подразделения полиции и «скорой помощи» приведены в полную готовность.

Ред лежит в постели воскресной ночью и смотрит, как цифры на дисплее цифровых часов беззвучно скользят с 11.59 к 12.00, превращая воскресенье в понедельник.

Пора.

90

Понедельник, 30 ноября 1998 года

Тревожное ожидание телефонного звонка, вероятно, самое эффективное средство против сна, когда-либо придуманное человеком.

Два часа подряд Ред лежит в полной темноте и столь же полном бодрствовании, прежде чем наконец уступает в неравной борьбе с бессонницей. Весь он, кроме разве что сознания, истощен до крайности. В два часа утра он встает с постели, идет на кухню и ставит чайник.

«Что я могу?

Пойти куда-нибудь.

Но куда? Где самое подходящее место?»

На ум приходит желтая крыша рыбного рынка Биллингсгейт.

Это то место, с которого они начали поиски, потому что логичнее всего казалось начать с него. Должно быть, логичнее всего там и закончить.

На том рынке они нашли и предупредили четверых Эндрю, не больше, конечно, чем в других местах. Но что с того — Биллингсгейт так Биллингсгейт.

Ред возвращается в спальню и надевает костюм, в котором был вчера.

Вчера.

Дни в основном представляют собой временные отрезки, разделенные сном, а не циклами ночи и дня. Так что, когда ты не спишь, дни просто становятся длиннее.

Проверив, прикреплен ли к поясу мобильный телефон, Ред быстро выпивает чашку кофе. Напиток обжигает ему язык.

«Воксхолл» несется по пустынным улицам, как вестник смерти. Ред включает радио, перескакивает с канала на канал. С «Кэпитал» на «Радио-1», оттуда на «Виргин», потом обратно.

Диск-жокей на «Кэпитал» ставит пластинку Джоан Осборн, которую Ред узнает. Мелодия затягивает, и Ред машинально начинает подпевать, вторя словам, хотя и не подозревал, что знает их. А подпевая, прислушивается и удивляется тому, почему никогда не обращал на них внимания:

Если б у Бога было лицо, то как бы он выглядел, Бог?

И захотел бы ты это узнать, увидеть, если бы смог?

Ведь если узнать — значит, поверить в Небеса и всяких пророков

И святых, которые, как говорят, не одобряют пороков.

Ред непроизвольно подпевает все громче.

Но что, если бы Бог был одним из нас?

Вот таким же придурком, как ты сейчас.

Его тянет домой, к своим Небесам,

Только вот добираться он должен сам.

И никто не брякнет ему по трубе, в бесконечном Его одиночестве.

Ну вот разве что Папе, который из Рима, вдруг позвонить захочется.

Чертов диджей, которого его трепотня явно интересует гораздо больше музыки, начинает идиотские разглагольствования задолго до окончания записи. Ред в ярости нажимает кнопку, отрубая все эти бредни, и дальше, в Биллингсгейт, едет в угрюмой тишине. Сопровождаемый лишь мрачными предчувствиями.

91

Уэлч совершенно не удивлен, вновь увидев Реда. Он предлагает ему стул и кофе (от которого полицейский отказывается) и говорит:

— Очевидно, сегодня тот самый день, верно?

— Конечно. Никто не докладывал о чьем-то отсутствии?

— Нет, никто.

— Проверили ли вы лично присутствие на месте всех тех людей, которых мы здесь опрашивали?

— Я? Лично нет. Если хотите, можете спуститься и проверить их.

— Вы знаете их места работы и обязанности?

— Конечно.

Уэлч выводит его из кабинета и через галерею, так чтобы можно было посмотреть вниз на рынок.

— Итак. Эндрю Маршалл носильщик. Он бродит вокруг, не привязанный к конкретному прилавку. Эндрю Рутледж работает вон там, за часами. Я вижу его отсюда.

Уэлч указывает. Ред следует взглядом за его пальцем и видит пожилого вдовца, который укладывает рыбу в белую клеть.

— Да. Я вижу его.

— Эндрю Гилдфорд работает на прилавке рядом, там, где вывеска со словами «Экзотические морепродукты». Каких только чудных штук там у них нет. Я не вижу его за… Нет, вот он. Там. Спиной к нам. Наклонился. Теперь выпрямляется… У него ящик в руках. Вы его видите?

— Да.

— А где еще один?

— Кто?

— Эндрю Тернер. Молодой паренек.

— Ах да. Он работает… дайте-ка вспомнить… за углом, прилавок рядом с кафе. Сейчас его не вижу. Но вот Эндрю Маршалл, идет прямо мимо него. Носильщик с пустой тележкой. Видите?

— Угу.

— Значит, не хватает только того молодого паренька.

Не хватает.

— Конечно, — продолжает Уэлч, — он может находиться где угодно, в любом месте. Забирает товар со склада, или отлучился в туалет, или на чашку чая. Вероятно…

Он прерывается. Ред уже на полпути по коридору.

* * *

Под свист впечатляющиих размеров электрического самовара Ред разговаривает с коллегой Эндрю Тернера.

— Энди? Ну да, он работает здесь. Правда, пока не появился. Лентяй первостатейный. Наверное, проспал.

— А когда он должен быть на работе?

— В два часа. Я и говорю, наверное, проспал.

Ред смотрит на часы. Без четверти три.

В два часа. Сорок пять минут тому назад. Боже праведный.

— У вас есть адрес Эндрю?

— Что?

— Его адрес.

— Нет, я мелкая сошка и адресов не знаю. Вам надо спросить у босса, на втором этаже. У него там файлы и все такое. И Эндрю числится, и все мы.

Ред стремглав несется вверх по лестнице к офису Уэлча и врывается в дверь в тот момент, когда Уэлч зажигает очередную сигарету.

— Адрес Эндрю Тернера? Где он?

Ред осознает, что адреса следовало записать еще при профилактических беседах, потому что, не сделав этого тогда, он сейчас теряет драгоценные мгновения.

— Он у меня здесь, — говорит Уэлч. — А что? Он так и не появился?

— Нет, не появился. Дайте мне его хренов адрес.

До Уэлча, похоже, начинает доходить.

— О Господи.

Уэлч открывает второй ящик серого каталожного стеллажа позади себя и, с зажатой в зубах сигаретой, торопливо перебирает карточки личных дел.

— Таргит… Такер… Тернер. Вот он.

Уэлч извлекает тонкую коричневую бумажную папку и передает ее Реду. Руки его трясутся.

Адрес Эндрю Тернера находится на первой странице. Донби-хаус, квартира 53, Уолсли-стрит. Как раз на другом берегу Темзы, рядом с Джамайка-роуд.

Ред уносится прочь. Его ноги скользят по каменному полу рынка, он выдыхает пар, когда мчится через парковочную площадку, и шины прилипают к асфальту, когда его автомобиль вылетает в главные ворота.

92

В последний раз Ред переезжал мост Тауэр в южном направлении уже после того, как осмотрел тело Барта Миллера, и тогда он покорно тащился в пробках. Однако теперь ему почти наверняка предстоит обнаружить тело, и он проскакивает мост на шестидесяти пяти милях в час.

Донби-хаус — муниципальный дом, и Эндрю Тернер живет на верхнем этаже. Ред бегом устремляется по лестнице до самого верха и поворачивает направо. Двери мелькают в периферии его зрения, а ноги громко стучат по бетонированной дорожке. Никаких криков, никакого протеста. Многоквартирные дома муниципалитетов — почти идеальное место для совершения убийства. Зови не зови, никто не откликнется, потому что никому не хочется оказаться следующей жертвой. Здесь никто не сует нос в чужие дела и не интересуется чужими проблемами. Квартира Эндрю находится в правом конце. Синяя дверь. Нет смысла звонить в звонок.

Замок хлипкий. Ред распахивает дверь с первого пинка.

Эндрю там, на месте, как будто поджидает Реда. Косой крест прислонен к стене, и конечности Эндрю прибиты к его четырем концам. В отличие от обычного креста Андреевский не оставляет опоры для туловища или головы. В отсутствие таковой голова и туловище свесились вперед, и нагрузка на кисти рук оказалась такова, что они порвались.

Ред подходит поближе.

Серебряный Язык действовал наверняка, не полагаясь на случай. Два гвоздя в каждой ноге и каждой руке. И затем, чтобы плотно прикрепить Эндрю к кресту и чтобы он истек кровью до смерти чуть быстрее. Кровь собралась в лужицу на полу под ранами.

Почему? Почему Эндрю допустил, чтобы это случилось с ним?

Ред выискивает не покрытые кровью участки пола, садится на корточки и смотрит на лицо Эндрю. Голова молодого человека висит под таким углом, что щеки выглядят надутыми, а глаза выпученными. Кровь из обрубка языка все еще сочится, соскальзывая с нижней губы на пол.

И слегка пузырится.

Ред вскакивает на ноги настолько быстро, что чуть было не ударяется головой о голову Эндрю.

Он протягивает руку к шее Эндрю. Дотягивается и касается. Два пальца на коже.

Вот. Под его кончиками пальцев. Слабый, но ощущаемый безошибочно.

Пульс.

93

Ред вызывает «скорую помощь».

Прежде всего следует опустить Эндрю вниз, чтобы он получил возможность нормально дышать.

Если Ред сумеет снять Эндрю с креста, ему, возможно, удастся повернуть вспять или остановить агонию асфиксии. Дело в том, что, вопреки распространенному мнению, причиной смерти при распятиях прежде всего служит не потеря крови, а именно асфиксия. Прибивание гвоздями руки к кресту ограничивает доступ воздуха к легким, напрягая грудную клетку и диафрагму. Чем труднее дышать, тем меньше кислорода попадает в мускулы, препятствуя рукам принять свою долю веса, из-за чего голова и туловище тяжело обвисают. Что, в свою очередь, возлагает на уже ослабленную респираторную систему еще большую тяжесть. Таков порочный круг, всегда имеющий только один конец.

Если только кто-то не прервет его до наступления рокового исхода.

Ред хватается за один из гвоздей в правой ладони Эндрю и пытается его вытащить. Не получается. Кровь сделала гвоздь слишком скользким, и потому Ред не может его как следует ухватить, да и заколочен гвоздь с такой силой, что его острый конец пробил деревянную перекладину насквозь.

Ред судорожно озирается в поисках подходящего инструмента вроде клещей и плоскогубцев.

Ничего подобного на виду нет, ни на столах, ни на полках, ни на стульях. Вообще-то это естественно, никто не держит инструменты на видном месте. Но если он станет шарить по квартире в поисках ящика с инструментами, будет нарушена целостность картины преступления. Походя можно уничтожить самую важную улику, способную изменить ход дела.

Нужно делать выбор, и как можно скорее!

Впрочем, о чем тут спорить? Совершено восемь убийств, и нигде, нигде не осталось ни единой зацепки. С чего бы здесь должно быть по-иному? А если Эндрю выживет, он станет единственным человеком, который видел Серебряного Языка и остался жив. То, что он смог бы им рассказать, бесценно.

Только вот рассказать он в любом случае ничего не сможет, поскольку не способен говорить.

Секунду Ред думает, не следует ли ему просто дать Эндрю умереть. Никто, кроме самого Реда, так об этом и не узнает. Эндрю без сознания, он не может видеть, что рядом с ним в комнате кто-то есть. Если Эндрю выживет, он будет травмирован на всю жизнь не только физически, но и психически. Памятью об ужасе и страданиях, которые большинство людей просто не в состоянии себе представить.

Люди убивают животных, даже не представляя, какие страдания заставляют их испытывать.

Но не в этом ли суть? Ведь Эндрю не животное. Он по-прежнему имеет разум и чувства.

А значит, у Реда нет выбора. Перед ним человек, и он обязан сделать все от него зависящее, чтобы сохранить человеческую жизнь. Нечего брать на себя роль Бога и решать, кому жить, кому умирать. Хватит и одного, уже присвоившего себе такое право.

Ред мечется по крохотной квартирке, как вихрь, выкидывает ящики из гнезд на пол и роется в них, перебирая содержимое. Драгоценное время уходит на консервные банки с печеными бобами, фонарики, бутылочки с томатным кетчупом, лампочки и прочее барахло.

Наконец под раковиной на кухне он находит плоскогубцы. Среднего размера, с ручками в ребристой красной резине. Сгодится.

Сначала надо заняться руками Эндрю. Правой рукой.

Ред обхватывает плоскогубцами первый гвоздь, как раз под шляпкой, чтобы они не соскользнули, зажимает и тянет изо всех сил.

Поначалу гвоздь не движется, но потом подается и выскакивает из ладони с легким скользящим хлопком.

Тело Эндрю слегка обвисает, и Ред видит, как вокруг оставшегося в руке гвоздя рвется плоть.

«Будь я проклят! Как можно быть таким хреновым олухом?» Чем рыскать за клещами, надо было просто положить крест и снять нагрузку с рук Эндрю.

Ред наклоняется, обхватывает два конца креста у ступней Эндрю и с силой тянет. Крест скрежещет о стену, оставляя глубокие борозды, и с грохотом рушится на пол.

Теперь Эндрю лежит на спине, и Ред быстро поворачивает его голову набок, чтобы он не захлебнулся собственной кровью. Вытаскивать гвозди теперь будет труднее, поскольку тянуть придется вверх, против силы тяжести. Правда, он сможет выиграть за счет рычага. Упершись ногами в пол, Ред наклоняется, смыкает клещи вокруг оставшегося в правой руке Эндрю гвоздя и дергает.

Безрезультатно.

Он дергает снова, и на сей раз гвоздь поддается.

Вдали уже слышен то возвышающийся, то затихающий вой сирен. Подъезжает «скорая помощь».

Теперь Ред работает быстро.

Обхват, рывок, обхват, рывок. Обхват, рывок.

Руки Эндрю свободны.

Ред опускает руки Эндрю вдоль тела и припадает щекой к его рту.

Ничего. Ни малейшего дуновения воздуха.

Эндрю не дышит.

Рот в рот. Этот способ искусственного дыхания должен сработать!

Рот в рот с человеком без языка?

Пальцами Ред насколько можно расчищает рот Эндрю от крови, вынув оттуда заодно и серебряную ложку. А потом поворачивает лицо Эндрю вверх.

Это кажется свыше его сил. Он просто не может наложить свой рот на ту кровавую пульпу, которая перед ним.

Делай это!

Ред защипывает нос Эндрю и припадает лицом к тому, что осталось от его рта.

Дышать! Дышать! Дышать! Дышать!

Руки ложатся на грудь Эндрю, одна поверх другой.

Жми! Жми! Жми!

Снова рот в рот.

Снаружи, по коридору, слышны быстрые шаги.

Жми! Жми! Жми!

— Мы займемся этим, сэр, — звучит голос над самым плечом Реда.

Команда «скорой помощи» берется за дело быстро, энергично и со знанием дела. Кислородные маски, капельницы. Рядом с крестом на пол ставят носилки.

Один из санитаров подбирает с пола плоскогубцы и быстро освобождает от гвоздей ноги распятого. Иначе его не переложить на носилки.

Ред, выдохшийся и обессиленный, опирается о дверь. Парамедик, делавший Эндрю дыхание рот в рот вместо Реда, поднимает голову, поворачивается и сквозь полный рот крови говорит:

— Он умер.

Ред моментально опускается вниз рядом с ним.

— Не может быть, — тупо возражает он. — У него был пульс.

— Мне очень жаль, сэр. Но этот человек мертв.

94

Лабецкий стоит на своем.

— Ред, перестань себя винить. Ты ничего не мог поделать.

— Нет, это неправда. Мне следовало не гвозди драть, а первым делом положить его на пол. Тогда я мог бы сделать искусственное дыхание раньше. Я мог бы…

— Ред! — Голос Лабецкого резок настолько, что они все подскакивают. — Послушай меня. К тому времени, когда ты его нашел, Эндрю Тернер находился на кресте около трех часов. И продержался столько времени только потому, что был молод и вполне здоров. Многие прожили бы примерно час. Избери Серебряный Язык своей жертвой того старика… как там его?

— Эндрю Рутледжа.

— Да, его. Избери он Эндрю Рутледжа, тот бы умер задолго до того, как ты его нашел. Ты никак — никоим образом — не мог помочь Эндрю Тернеру. Ко времени твоего прибытия он уже являлся мертвецом.

— Неправда. У него был пульс.

— Ты меня не понял, Ред. Когда я говорю, что Эндрю Тернер уже был мертв, я имею в виду, что он находился в необратимом процессе умирания. Речь идет о повреждении мозга, коме, устойчивом вегетативном состоянии. На данной стадии его не спас бы уже ни один врач. Это был только вопрос времени.

— Он прав, Ред, — говорит Джез. — Ты не можешь бичевать себя таким образом.

— Но я знал, что это произойдет в Биллингсгейте, — возражает Ред. — Я знал. Я должен был поехать туда пораньше, проверить, все ли Эндрю прибыли к началу своих смен. Эндрю Тернер опаздывал на сорок пять минут, прежде чем я это выяснил. А тревогу нужно было поднимать после сорока пяти секунд.

— Эти сорок пять минут ничего бы не изменили, — мягко указывает Лабецкий. — Если хочешь винить кого-то, Ред, вини того монстра, который все это творит. Ответственность за весь этот кошмар лежит только на нем, и не вздумай делить с ним хотя бы ее часть. — Лабецкий встает. — Я говорю серьезно, Ред. Иди и поймай этого… сумасшедшего.

— В этом-то все и дело, — отзывается Ред. — Он не сумасшедший. Будь он сумасшедшим, мы бы его уже сцапали. Не совершай ошибки. Он точно знает, что делает.

Лабецкий пожимает плечами.

— Вам тут виднее. В патологии я разбираюсь, это да, могу при случае оказать первую помощь, но психиатрия не мой конек. Ладно, мне пора идти. Позже я пришлю полный отчет о вскрытии, включая гистологию, хотя не надеюсь на полезные открытия. И да, — говорит он, опережая вопрос, который собирается задать Ред, — ты все сделал правильно. Рискнул возможными уликами ради спасения Эндрю. Я бы поступил точно так же.

— Только я и его не спас, и, вполне возможно, уничтожил существенные улики. Не тронул бы я его, вдруг бы что и обнаружилось?

— Да ты бы потом всю жизнь ночами не спал. Давай, забудь об этом.

Лабецкий кладет руку на плечо Реда в неловкой попытке приободрить и, шаркая, выходит из комнаты.

Ред вздыхает.

— Ну что ж, займемся делом, — говорит он, не обращаясь ни к кому конкретно.

— У меня тут появилась кое-какая мысль, — говорит Кейт, постукивая карандашом по зубам.

— Продолжай, — просит Ред.

— Я думаю, что Серебряный Язык полицейский.

Ред медленно кивает. Джез потирает рукой подбородок.

— Ты, кажется, не удивился, — говорит она.

— Нет, — говорит Ред. — Не удивился. Я и сам думал примерно в этом же направлении. Но расскажи, что навело тебя на эту мысль.

— Не могу сказать, чтобы на меня вдруг снизошло откровение или что-то в этом роде. Это комбинация соображений, накапливавшихся со временем. Но главных причин три. Первое — это то, что мы обсуждали, полное отсутствие улик. Два, три раза преступник может не оставить следов в силу везения, но у нас, считая с сегодняшним, уже девять тел. И ничего. Тот, кто совершает эти убийства, знает, что мы будем искать и чего ему следует избегать. Чтобы человек, не обладающий практическим знанием методов осмотра места происшествия и всех криминалистических процедур, мог выходить сухим из воды так долго — совершенно исключено.

— Но замечу, — вступает Джез, — что такого рода информацию получить можно, нужно только знать, что искать. Подобные сведения содержатся в библиотеках, доступны в Интернете. Полным-полно умников, которые анализируют официальные данные о расследованиях, перехватывают внутренние частоты, да и из сериала «Полиция Нью-Йорка» можно, отсеяв шелуху, выудить много полезного. Но, главное, вокруг полно спецов, которые не у дел, военных, консультантов по безопасности, бывших полицейских, экспертов, медиков и прочей публики, сталкивавшейся с подобной информацией в ходе своей работы.

— Конечно, — говорит Кейт. — Я согласна со всем этим. Мое предположение не является однозначно бесспорным само по себе. Оно становится таким, только когда ты смотришь на него как на часть более широкой картины, которая обладает некоей достоверностью.

— Кейт, я не собираюсь спорить. Просто выискивал слабые места в твоей теории. Мы уже столько раз собственными измышлениями заводили себя в тупик, что очень не хочется оказаться там снова.

— Справедливо, — соглашается Ред. — Продолжай, Кейт.

— Второе, — продолжает Кейт, — состоит в том, что мы фактически до сих пор не имели никаких контактов с Серебряным Языком. Даже давая нам наводки через Джуда Хардкасла и Саймона Баркера, он не засветился. И с его стороны не было ни единой попытки с нами связаться. Это нетипично. Многие серийные убийцы связываются с полицией, либо напрямую, либо косвенно. Ирлэнд позвонил. Берковиц писал письма. Хайренз оставлял каракули на стенах. Конечно, не все серийные убийцы вступают в контакт. Но в данном случае, где присутствует четко обозначенный религиозный, мессианский мотив, можно было ожидать псалмов, цитат из Библии, может быть, изображений креста. Чего-то. Как и все религии, христианство имеет множество символов, которым придается огромное значение. Но мы, как уже не раз сказано, не получили ничего. Это кажется странным — если только не предположить, что Серебряный Язык полицейский. Прежде всего, он должен бояться, что любой контакт его выдаст, что кто-нибудь узнает его почерк, или характерные обороты речи, или что-то в этом роде. Это не проблема, если ты работаешь на заводе и никто из твоих коллег уж точно не станет заниматься расследованием совершенного тобой преступления. Но тот, кто принадлежит к сообществу копов, оставляя любые послания, невероятно увеличивает степень риска. Лучше уж, как бы ни тянуло высказаться, сразу заткнуться. Напомню также, что зачастую преступники оставляют свои послания как раз для того, чтобы еще пуще досадить полиции. Полиция для них враг, они ведь противостоят истеблишменту, они показывают длинный нос властям. Но если Серебряный Язык полицейский, это неуместно. Он не хочет, чтобы его поймали, но во всех остальных смыслах вовсе не противопоставляет себя остальным защитникам правопорядка. Иначе на кой хрен он вообще стал бы полицейским? Я логично рассуждаю?

— Вполне, — подтверждает Джез.

— Хорошо. Третий момент, возможно, самый важный, особенно после сегодняшнего дня. Помните, мы гадали, каким образом Серебряный Язык проникает в дома жертв? Так вот, кому это сподручнее, как не полицейскому? Совершать зверские убийства на улице слишком опасно: это удобнее делать за закрытыми дверями. А как туда проникнуть — первого попавшегося с улицы хозяин не пустит. Другое дело полисмен. Он стучится и говорит: «Сэр, мы проводим проверку по такому-то поводу, не будете ли любезны дать мне возможность кое-что посмотреть?» Раз, и он внутри. Вспомним, мы говорим о позднем, ночном времени. В такой час люди открывают двери либо тому, кого хорошо знают, либо тому, кого чтут и боятся.

— Ты подчеркнула «особенно после сегодняшнего дня», — говорит Джез. — Почему?

— Потому что Эндрю Тернер знал, что кто-то может явиться по его душу. Он был первой жертвой, кого конкретно предупредили, и все же Серебряный Язык добрался и до него. Поставьте себя на его место в прошлую ночь. Он знает, что должен быть настороже. Запирается и ложится спать, перед тем как отправиться в Биллингсгейт. Звенит дверной звонок. Лабецкий сказал, что бедняга висел на кресте примерно с полуночи — час не слишком поздний, но и не ранний, особенно для муниципальных домов. Там люди рано ложатся, потому что им чуть свет на работу. Он начинает нервничать, приоткрывает дверь, оставляя ее на цепочке, и, к своему успокоению, видит полисмена. «Прошу прощения за беспокойство, сэр, просто хочу убедиться, что с вами все в порядке. Можно я зайду и проверю, все ли надежно?» Эндрю расслабляется и впускает полисмена. Это последний человек, которого он видит в своей жизни.

Ред проводит рукой по лицу, ущипнув переносицу пальцами. Убийца внутри системы. Только этого им и не хватало.

— По-моему, все логично, — говорит он. — Я это покупаю. А ты, Джез?

— Да, определенно. По мне, так это лучшая идея, родившаяся у нас за сто лет.

— Спасибо, — говорит Кейт, и говорит искренне.

— И тут мы сталкиваемся со скучнейшей работой, — заявляет Ред. — Нам предстоит прочесать личные дела всех полисменов, служащих в Лондоне. Начнем с центра и будем распространяться к окраинам, пока что-нибудь не нароем. Первым делом — рабочие графики. Мне нужны данные со всех участков о тех, кто находился на вечерних или ночных дежурствах, когда происходили эти убийства… То есть с тридцатого апреля на первое мая, с двадцать восьмого на двадцать девятое июня, с двадцать четвертого на двадцать пятое июля, с двадцать третьего на двадцать четвертое августа, с двадцатого на двадцать первое сентября, с двадцать седьмого на двадцать восьмое октября и в прошлую ночь. Всех, кто дежурил в эти ночи, или даже хотя бы в одну ночь из этих семи, можно отмести смело. Когда сделаете это, исключите тех, кто женат.

— Почему? — спрашивает Джез.

— Потому что этот тип вырезает языки и хранит их. Он приходит домой, покрытый кровью. Маловероятно, чтобы кто-то жил с ним и не замечал того, что происходит. И имейте в виду, что он считает себя Мессией и относится к этому буквально. Иисус Христос тоже не был женат. Возможно, он полагает, что земная женщина просто не может быть достойна его.

— Это утверждение не вполне бесспорно, — замечает Джез. — Питер Сатклифф был женат.

— Да, и к тому же он был водителем-дальнобойщиком. Колесил невесть где, убивал вдалеке от дома и не хранил сувениров. Я допускаю, что мое предположение не является стопроцентно верным. Но в нашем распоряжении лишь ограниченный отрезок времени, и я не хочу привлекать к этому делу дополнительных людей. Мы распределим всю работу между нами тремя. Не получится — тогда проверим и женатых. Но сейчас для нас главное — максимальным образом расширить зону поиска.

— Согласен, — говорит Джез. — Это логично.

— Теми, кто проскочит сквозь оба сита — и насчет дежурств, и насчет семейного положения, — надо будет заняться вплотную. Прежде всего опросить насчет алиби. Уверен, у большинства хоть какое-нибудь да найдется. Ну а уж тех, у кого не найдется, потянем сюда для дальнейшего разбирательства. Ясно?

Джез и Кейт кивают.

— А пока посмотрим, не повезет ли нам с архитекторами по имени Томас, он же Фома, больше, чем с рыбаками по имени Эндрю. Я лично просмотрю «Желтые страницы», выявлю архитектурные фирмы и сам же туда наведаюсь. Процедура в принципе та же, что и с рыбаками, только людей, которых необходимо оповестить, будет гораздо меньше. Я не могу себе представить, чтобы в Лондоне было столько же архитекторов, сколько и рыбаков.

— Ты удивишься, — говорит Кейт, — но за мной как-то ухаживал архитектор.

— Если получится, всех архитекторов я проработаю лично, — заявляет Ред. — Я займусь зодчими, а вы двое прикиньтесь сотрудниками Министерства внутренних дел.

— Ты скажешь архитекторам, чтобы они остерегались полисменов? — спрашивает Кейт.

Ред колеблется.

— Нет… пожалуй что нет.

— Почему? — не понимает она.

— Потому что я не могу переступить через это. Взять и сказать обычным гражданам, чтобы они не повиновались закону.

— Тебе и не надо этого делать. Просто предупреди этих архитекторов, что в одну конкретную ночь они не должны открывать дверь никому.

— Но мне пришлось бы уточнять, что сюда включены и полицейские.

— Вовсе не обязательно. Просто подчеркни слово «никому».

— Кейт, любой человек в здравом уме откроет дверь полицейскому, который пришел проверить, все ли в порядке. Он не подумает, что понятие «никому» включает полицейских. Ради Бога, возьми ты в толк, что мы ведем речь об архитекторах, а не о торговцах наркотиками. Надо думать, большинству из них не доводилось даже превысить скорость.

— Ред, ты сам себе противоречишь. Если эти люди столь законопослушны, ты должен защищать их, исходя именно из этого. Должен сказать им — хотя бы намекнуть, — что главным подозреваемым является неизвестный полицейский.

— Нет.

— Ну почему нет?

— Потому что… — Ред вскидывает руки. — Если я буду ходить и говорить об этом людям, одному за другим, то хоть где-то, но обязательно произойдет утечка. Один из них расскажет жене, она своей ближайшей соседке через садовую изгородь, а она упомянет об этом своей кузине, которая работает на «Ивнинг стандарт». Ты оглянуться не успеешь, а вся пресса запестрит заголовками «Обыватели получили карт-бланш игнорировать любого представителя закона». Это сделает полицию посмешищем.

— Я…

— Кейт, если ты хочешь обратиться к комиссару, чтобы оспорить это, сделай одолжение. Он скажет тебе то же самое, что и я…

— Ред, я ушам своим не верю. Мы знаем, что убийца наверняка офицер полиции, а ты…

— Нет, Кейт. Тут ты ошибаешься. Мы ничего не знаем. Мы предполагаем, будто Серебряный Язык офицер полиции, но ничего не знаем наверняка. И я не стану ставить под угрозу работу полиции во всей столице на основании теории, которая, при всем своем правдоподобии, остается недоказанной.

— Не читай мне нотаций, Ред.

— Тогда не вынуждай меня делать то, что, как ты знаешь, я сделать не могу.

Ред встает.

— Прошу прощения. По правде сказать, и то и другое для нас плохо. И не предупредить людей — скверно, и предупредить нельзя.

— Так что же нам делать? — спрашивает Джез.

— Очень просто. Найти его раньше, чем он найдет нас.

95

Мне ясно, что я не могу винить общество, не предпринимая попыток его изменить. Вот почему я выбрал эту профессию и стал заниматься тем, чем занимаюсь. Разумеется, лепта моя ничтожна, ибо сколько добра можно привнести таким образом в этот отвратительный хаос. Однако я занимаюсь тем делом, которое, при всей своей малости, имеет хоть какой-то положительный смысл. Мы помогаем разгрести хотя бы ничтожную часть этой вонючей свалки, удушающей жизнь общества. Мы хватаем самых отъявленных — а точнее сказать, самых явных — преступников и убираем их с улиц. Но это все, чего мы добиваемся, а стало быть, результат нашей деятельности весьма невелик. Мы ведь не исправляем этих преступников, не изменяем их в лучшую сторону. Мы лишь предоставляем обществу временную передышку, а если так, то не плевать ли на это? Вот что я имею в виду, говоря, что лепта моя ничтожна.

А ведь поступая в полицию, я воображал, будто могу что-то изменить. В первый год службы в это и вправду верится. Какой триумф, если удается схватить негодяя или спасти чью-то жизнь! Но постепенно на поверхность проступает истина. Когда каждый день пытаешься разгрести вселенскую гору дерьма, а она не уменьшается, начинаешь понимать, что в глобальном смысле ты занят ерундой. Остается или смириться с этим и жить как живется, или добиться настоящих, ощутимых перемен. Как раз этим я и занят. По-новому.

Мир ныне таков, что люди слушают лишь того, кто оглушительно орет или бросает слова им в лицо. Трудно поверить, будто это стадо очнется от ступора ради истины, изрекаемой добрым малым, скитающимся с товарищами по захолустью, дабы возвестить Слово. Людям наплевать на все. Посмотрите на все эти братства бродячих проповедников. Что они собой представляют? Пустое место! Люди вовсе на них не смотрят, а если кто-то случайно и бросит взгляд, то разве что потешаясь или жалея. Но я не хочу, чтобы меня жалели. Ненавидеть, поносить — это пожалуйста, но только не жалеть! Да вы только загляните в газеты: кто, если не я, самый разыскиваемый человек в стране? Стоит мне рыгнуть, и это станет ведущей темой в выпуске девятичасовых новостей. А все потому, что я сумел заставить людей повернуть ко мне головы и заметить меня. А раз заметили, то уже не забудут. Они запомнят меня, задумаются и в конце концов поймут, что я прав. Я заставил их обратить внимание. Это важно. А все остальное чушь.

96

Двадцать пять дней до Рождества. Двадцать один день до того, как Серебряный Язык снова нанесет свой удар.

Кругом уже царит предпраздничная суета, сверкают огни, детишки радостно возбуждены. Порой, желая прояснить голову, Ред переходит дорогу от Скотланд-Ярда к универмагу «Арми энд Нэйви» и забавляется, наблюдая за тем, как мужчины пытаются подобрать подарки для своих жен или подружек. Остается только удивляться тому, что никто еще не снял на эту тему пародийный боевик. Что-нибудь вроде «Нападение на Тринадцатый парфюмерный прилавок».

Из всех магазинов на Виктория-стрит этот, похоже, единственный, торгующий женскими принадлежностями, в котором сочувственно относятся к растерянной, сбитой с толку толпе мужчин. Реду неизвестно официальное, маркетинговое название этой группы товаров, но для себя он всегда именовал все подобное «барахлом в корзинке». Имеется в виду набор из духов, лосьонов, кремов и прочей дребедени, которая, по убеждению мужчин, нравится женщинам. Все это пакуется в дешевую корзинку и бывает доступно в четырех ценовых диапазонах. Иными словами, ты решаешь, сколько можешь потратить, заходишь, берешь корзинку за соответствующую цену — и свободен. Мечта мужчины, избавление от кучи хлопот.

Ред, напротив, тратит уйму времени, стараясь подобрать что-нибудь подходящее для Сьюзен. С момента ее ухода они так и не виделись, хотя перезваниваются довольно часто. Она съехала от Шелли и теперь снимает квартиру где-то неподалеку от Поттерс-Бар, за Двадцать пятой дорогой. В принципе они договорились встретиться перед Рождеством и сходить куда-нибудь выпить, но о точной дате пока не условились. Да Ред и сам понимает, что ему лучше не назначать время и место, потому как по закону подлости встречу наверняка придется отменять в самую последнюю минуту. Скорее всего, это значит, что им не удастся встретиться вообще. Как он и говорил ранее: «что в лоб, что по лбу».

Скотланд-Ярд полнится слухами о готовящемся рождественском выступлении одного из маргинальных исламистских движений. Ложные сообщения о бомбах — обычное дело: некоторые телефонные звонки способны мигом заблокировать большие участки юго-восточной транспортной системы. Но среди всех этих ложных сообщений одно может оказаться настоящим, и поэтому приходится внимательно выслушивать все.

Это сродни тому, чем занимаются Ред, Джез и Кейт. Часы и часы проходят в поисках того, что почти наверняка даст нулевой результат, и их постоянное, напряженное внимание поддерживается лишь опасением того, что мельчайшая упущенная деталь может оказаться жизненно важным фактором. Ред обзванивает все архитектурные фирмы, которые находит в телефонном справочнике и по базе данных национальной ассоциации. Каждому Томасу он твердит одни и те же наставления и уже начинает чувствовать себя превращающимся в попугая. Но всякий раз, когда у него возникает искушение закончить на сегодня работу и не утруждаться звонить в ту или иную фирму, потому что в этой организации работают только два человека и вряд ли у них в штате найдется сотрудник по имени Томас, он думает, каково у него будет на душе, если именно этот Томас будет убит. Не посвятить их во всю историю, какими бы благими намерениями он ни руководствовался, — это одно. Не предупредить вовсе — совсем другое. Кроме того, Ред оповещает каждый полицейский участок столицы о необходимости быть наготове в ночь на 20 декабря.

Кейт и Джез трудятся не покладая рук, составляя огромные компьютеризованные базы данных на каждого полисмена в центральном Лондоне, а потом медленно кромсая и сокращая эти списки. Первую неделю они проводят в офисе перед своими мониторами, а потом начинают работать вживую, опрашивая людей, устанавливая алиби, проверяя и перепроверяя. К третьей неделе они приводят людей в Скотланд-Ярд. Ред допрашивает каждого из них лично, но знает, что это пустая трата времени. Одни проявляют полное понимание, другие бухтят насчет того, что после двадцати пяти лет беспорочной службы на них пытаются понавешать всех собак. Ясно одно — все эти люди невиновны. Ред видит это с первого взгляда.

Ред думает — надеется, — что и преступника узнает с первого взгляда. Узнает, как люди, встретившись случайно на вечеринке с будущим мужем или женой, вдруг понимают, что именно с этим человеком им суждено провести всю оставшуюся жизнь.

Теперь Ред имеет представление о Серебряном Языке. Он догадывается, о чем тот думает, на что надеется и чего боится. Он знает его в общих чертах. Остаются детали: неизвестно, где живет Серебряный Язык, что ему нравится и как он предпочитает проводить выходные.

А самое главное, Ред не представляет, как он выглядит.

97

Пятница, 18 декабря 1998 года

Ред идет в паб, чтобы покинуть пустой дом. По его разумению, в том, чтобы напиваться в одиночку перед телевизором, есть нечто невообразимо жалкое. Лучше уж пойти в паб, пусть даже ты просто посидишь там у стойки, ни с кем не общаясь.

Бар набит битком, молодые люди облепили столики и ведут шумные разговоры. В дальнем углу бильярдисты со стуком и громкими комментариями гоняют шары. Ред находит свободный табурет у барной стойки и заказывает двойной виски и пинту светлого пива.

Виски выпито, и кружка с пивом опустошена наполовину, когда его толкает под руку кто-то, плюхающийся на табурет рядом с ним.

Он поднимает голову.

— Ты не против, приятель?

Человек разворачивается лицом к нему. На нем грубошерстное спортивное полупальто, глаза налиты кровью. Напился или обкурился.

Он всматривается в Реда несколько секунд, а потом с шумом опускает на стойку пластиковый мешок.

— У меня здесь ошкуренный кролик, — заявляет он, указывая на мешок. — Давай подеремся за него, а?

Бармен, наливающий «Гиннесс» в паре кранов от них, застывает.

— Будем драться, я сказал! — повторяет пьяный.

Ред понимает, что ему вроде бы не следует поддаваться на провокацию кабацкого драчуна. Но как поступить? Игнорировать забулдыгу, лезущего прямо к тебе, невозможно, встать и уйти — значит проявить слабость. Этот тип все равно увяжется следом. Убеждать в чем-то парня, у которого мозги набекрень, тем более бесполезно.

Ред встает и бьет забулдыгу кулаком в лицо. Удар так силен, что противник откидывается на стойку бара, а потом валится на пол, ухватившись за мешок, который, падая, открывается. Кролик вываливается на ковер. Успев отстраненно удивиться тому, что там действительно кролик, Ред пинает упавшего сначала в пах, а потом в голову, слыша хруст ломающегося под каблуком носа.

Бармен перепрыгивает через стойку и хватает Реда за плечи. Ред разворачивается, хватает свою куртку с табурета, но в остальном не оказывает сопротивления. Он позволяет бармену отвести его к выходу и грубо вытолкнуть на улицу и идет домой, не оборачиваясь, не переживая, не нервничая, а просто размышляя о том, как порой приятно съездить кому-нибудь по морде.

98

Воскресенье, 20 декабря 1998 года

Чертеж на столе Томаса Фэрвезера испещрен красными пометками. Сделанными его рукой.

Архитектурная фирма, на которую работает Томас, проектирует кинематографический комплекс в Рияде, и Томас возглавляет группу проектировщиков. Недавно он доверил одному из младших сотрудников самостоятельный элемент проекта (должны же люди набираться опыта), а теперь ему приходится исправлять все ошибки дома, в свободное время. Отсюда и красные линии.

За спиной Томаса компьютер создает трехмерную модель проектируемого комплекса. На проработку программы требуется несколько часов.

Томас смотрит на часы. Без четверти двенадцать. Остывший кофе плюхает в чашке, когда он подходит с ней к окну и смотрит на улицы Хемпстеда.

В мегаполисе, сложившемся из отдельных поселений, Хемпстед на удивление хорошо сохранил свой характер. Все в нем не согласуется с остальным Лондоном. Маленькие треугольники травы на перекрестках наводят на мысль об открытой сельской местности, а не о городских улицах. Холмы, по склонам которых взбираются и сбегают улицы, являют собой полную антитезу решетчатой городской планировке. Даже уличные знаки здесь не такие, как в остальном городе: белые буквы на черных табличках, а не наоборот.

Легкий туман сыро клубится вокруг стеклянных футляров с лампами на викторианских фонарных столбах. Это еще одно отличие Хемпстеда: он является одним из немногих районов Лондона, который лучше всего выглядит как раз в промозглую и холодную погоду. Яркие солнечные лучи хороши для широких пространств, Хемпстед же состоит из петляющих улочек, темных зданий и низких деревьев. Интимный или клаустрофобический, как ни назови, но Хемпстед лучше всего смотрится, когда в воздухе туман, а листья на деревьях роняют дождевые капли.

Резкий звук дверного звонка заставляет Томаса подскочить.

Он тихонько, босиком подходит к двери и всматривается в глазок. Полицейский, линза глазка делает его лицо искаженно широким. Томас открывает дверь на цепочке.

— Мистер Фэрвезер?

— Да.

— Просто зашел, чтобы убедиться, что у вас все в порядке.

— В порядке. А почему должно быть иначе?

— Разве к вам пару недель тому назад не заходил старший полицейский офицер Меткаф? Предупредить насчет убийцы апостолов?

— А? А, да. Припоминаю. Заходил такой. Из-за него я опоздал на встречу.

— Он говорил, что вам угрожает опасность?

— Он сказал, что орудует какой-то псих, который вообразил себя Иисусом, но что у меня больше шансов сорвать куш в лотерею, чем быть им убитым.

— Это хорошо. И тем не менее мы все равно посещаем каждого, у кого побывал офицер Меткаф, просто чтобы убедиться, что вы принимаете разумные меры предосторожности. Вы не против, если я быстренько обойду ваш дом и проверю? Я прошу прощения за то, что беспокою вас в такой поздний час, но сами понимаете… лучше перестраховаться, чем потом сожалеть.

— Полностью согласен с вами, офицер. Пожалуйста. — Фэрвезер снимает цепочку и открывает дверь. — Будьте моим гостем.

Полицейский заходит в дом. За плечом у него большая продолговатая сумка.

— Сменная одежда? — догадывается Томас, жестом указывая на сумку.

— Да. Моя смена заканчивается через пару часов, и потом я прямиком отправлюсь к своей подружке. И мне не хочется заявляться к ней в пропыленном, пропотевшем мундире. Запах в любви — первейшее дело.

Томас смеется.

— Не проведете ли вы меня по дому?

— Пожалуйста.

Томас ведет полисмена по первому этажу. Полицейский осматривает все замки на дверях и окнах, но не касается ни одного из них.

Они останавливаются на кухне. Полисмен ставит свою сумку на пол и шарит в ней.

— Есть еще верхний этаж, — говорит Томас. — Но мы должны быть осторожны, чтобы не разбудить…

Стремительный удар по голове, позади уха. Резкая, пронизывающая боль, а потом провал в бесчувствие.

99

Переход к сознанию настолько плавный, что несколько секунд Томас не уверен даже, что пришел в себя. Он открывает глаза, и его по-прежнему окружает темнота.

Правда, эта темнота не столь безжалостно черна, как та, что за его веками. Он может различить серое пятно там, где должно находиться окно.

Окно его спальни. Томас лежит на своей кровати. Холодок на коже его ног и груди и давление резинки вокруг талии. Его трусы. Больше на нем ничего нет. Если не считать веревок, которыми примотаны к кровати лодыжки и левое запястье.

Постепенно к нему возвращаются остальные чувства. Пульсирующая боль. Звуки его дыхания.

Но нет, дыхание доносится с расстояния нескольких футов от него, так что это не его дыхание.

Чтобы проверить это, Томас задерживает дыхание. А звуки никуда не деваются. Вдох, выдох. Спокойное, размеренное дыхание.

В комнате находится кто-то еще.

Полицейский пришел проверить замки.

Томас сгибает правый локоть на кровати и пытается приподняться. Рука, быстро прижатая к его груди, вдавливает его обратно.

Томас силится что-то сказать. Что-нибудь. Первое, что приходит ему на ум.

— Кто там?

Молчание.

— Вы полицейский?

Молчание.

— Что случилось со мной?

Наконец ответ:

— Вы ударились головой.

— Который сейчас час?

Вспышка светящихся стрелок на наручных часах.

— Десять минут первого. Полночь миновала. Уже понедельник. Ты видишь меня, Томас?

— Да.

— Не закрывай глаза. Оглядись по сторонам. Убедись, что твое ночное зрение работает.

Голос полицейского в темноте.

Томас смотрит по сторонам, и проявляющиеся очертания становятся все более отчетливыми. Проступают предметы. Стул у окна, комод под зеркалом.

На кровати Томаса, сбоку, сидит Серебряный Язык. Грудь его обнажена, его вес складками вдавливает простыню.

На руках у него резиновые перчатки.

Рядом с ним на кровати длинный темный предмет. Та самая продолговатая сумка.

Серебряный Язык шарит в сумке и вынимает что-то квадратное и блестящее. Пластиковый коврик. Он встает с кровати, подкладывает пластик и садится снова.

— Что вы делаете?

Нет ответа.

Серебряный Язык снова смотрит на сумку.

В полумраке поблескивает металл.

Нож.

— О Господи нет! О, пожалуйста, Господи, нет.

Томас закрывает глаза.

Только не нож. Что угодно, только не нож.

— Томас. Посмотри на меня.

Томас открывает один глаз.

Серебряный Язык наносит себе порезы.

Он пробегает ножом по правому боку, как раз под грудной клеткой. На белой коже темная линия крови держится идеально прямо, а потом начинает капать, как дождевые капли на оконную раму.

Серебряный Язык вытирает рукой лезвие ножа и убирает нож в сумку. Похоже, что он не почувствовал никакой боли.

Белки его глаз поворачиваются в сторону Томаса.

— «Пока не вложу руки своей в ребра Его, не поверю».

Он протягивает руку и нашаривает правую руку Томаса.

— Дай мне твою руку, Томас.

Томас чувствует, как его руку направляют через огромный отрезок пространства и времени.

Серебряный Язык водит пальцы Томаса туда-сюда вдоль раны: сначала слегка по краям пореза, а потом глубоко погружая в клейкую, теплую влагу крови.

— Не будь неверующим, Фома, но поверь, ибо ты узрел меня, да будут же благословенны те, кто и не узрев, исполнился веры.

Кончики пальцев Томаса ощущают воздух, а потом пластик.

Серебряный Язык кладет руку Томаса на клеенку, а потом садится сверху. На руку.

— Больно?

Томас качает головой.

— Хорошо. Прости, но я уверен: ты понимаешь, что я обязан сделать.

Томас не понимает. Ничего.

Все еще сидя на руке Томаса, Серебряный Язык убирает нож обратно в сумку и достает какой-то другой предмет. Какой именно, Томас не видит.

Серебряный Язык наклоняется к нему:

— Открой рот пошире, Томас.

Отблеск фар проехавшей мимо машины освещает предмет в его руке.

Скальпель.

Томас стискивает зубы.

— Открой рот, пожалуйста, Томас.

Никакой реакции.

— Томас. Открой свой хренов рот.

Нет! Нет! НЕТ.

Удар наносится так быстро, что Томас даже не видит движения кулака, не говоря уже о том, чтобы успеть среагировать. Левая рука Серебряного Языка молниеносно врезается ему в солнечное сплетение, вышибая, со свистом, весь воздух из легких. Чтобы сделать вздох, Томас инстинктивно открывает рот.

Скальпель мгновенно оказывается во рту и совершает отработанные, четкие надрезы. Рот заполняется горячей кровью. Боль ужасна. Томас пытается кричать, но кричать ему уже нечем.

Язык Томаса в руке преступника.

Серебряный Язык достает из сумки наполовину заполненную жидкостью банку, отвинчивает крышку, опускает туда язык Томаса и снова завинчивает крышку. Банка убирается в сумку, откуда достается что-то еще.

Все еще придавливая правую руку Томаса своим весом к кровати, так что он не может ею пошевелить, Серебряный Язык заговаривает с Томасом в последний раз.

— «Фома — копье, ибо его тело было проткнуто копьем».

Серебряный Язык держит копье рукой за край древка, словно бильярдный кий, но, занеся его над головой, перехватывает на манер дротика.

Рассекая воздух, копье обрушивается вниз и вонзается в грудь Томаса.

Первое ощущение — это тупой удар. Боль еще не пришла. Так бывает, когда ты ударился пальцем ноги и знаешь, что через две секунды все нервные окончания будут в огне, но тебе еще нужно вытерпеть эти две полные ужасных предчувствий секунды.

Серебряный Язык вырывает пику из тела Томаса и наносит удары вновь и вновь, так что каждый сливается с предыдущим и последующим. Взметается фонтан артериальной крови. Томас стонет, когда копье разрывает его на тысячу частей всепоглощающей боли, стоящей за пределами воображения. Сквозь муки является тень предлагающей упокоение в вечности Смерти, и отчаяние заставляет Томаса тянуться в ее привечающие объятия.

100

— Дядя Томас?

Снаружи спальни прозвучал тихий голосок. Детский голосок.

Серебряный Язык поворачивает голову. Бледно-желтый свет проникает в щель приоткрытой двери.

Он оставляет копье в теле Томаса и встает с кровати. Его бок все еще кровоточит, и он натягивает футболку, ощущая тепло там, где ткань прилипла к окровавленной коже.

Его кровь не останется здесь сегодня ночью. Это хорошо.

Световая щель расширяется. Тремя быстрыми шагами Серебряный Язык пересекает комнату.

Ребенок открывает дверь.

— Дядя Томас?

Серебряный Язык стоит в дверном проеме. Ребенок смотрит на него снизу вверх.

Мальчик. Пожалуй, шести или семи лет, в коричневой пижаме с набивным рисунком из спортивных автомобильчиков. Глазенки у него сонные, светлые волосы взъерошены.

«Блаженны малые дети, и да придут ко мне, ибо их есть Царствие Небесное».

Серебряный Язык садится на корточки, так что его лицо вровень с лицом ребенка.

— Твой дядя заболел. Я дал ему лекарство. Он поправится.

Мальчик смотрит на него скорее с любопытством, чем с подозрением. Странный призрак, весь в черном и в желтых резиновых перчатках, как гигантский шмель.

Серебряный Язык снова встает и берет мальчика за руку.

— Пойдем, я отведу тебя в кровать.

Ребенок пятится от него, и Серебряный Язык понимает, в чем дело. Его перчатки забрызганы ярко-красной кровью Томаса. На черной одежде ее не видно, а вот на желтой резине она бросается в глаза.

— Это кровь твоего дяди. Он поранился, но я ему помог. Он поправится. Тебе нужно лечь спать. Я тебя уложу.

Серебряный Язык позволяет ребенку вести себя по коридору, тот идет на шаг впереди, чтобы ему не нужно было держать за руку человека, запачканного кровью дяди.

Они заходят в последнюю комнату справа. Маленькая комнатка, скудно обставленная, необжитая. Гостевая спальня. Мальчик забирается на кровать и натягивает одеяло вокруг шеи.

— Не беспокойся за дядю Томаса, — говорит Серебряный Язык. — С ним все прекрасно.

Ребенок кивает и откатывается от него, готовый заснуть.

Серебряный Язык выключает прикроватный ночник, закрывает дверь и спускается в спальню Томаса.

Томас теперь безжизненный комок плоти, из которого, как радиомачта, торчит копье. Серебряный Язык вытаскивает копье из тела и убирает в свою черную сумку.

Взамен из сумки появляется серебряная ложка. Номер десять. Он засовывает ее в рот Томаса.

Его полицейская форма лежит, аккуратно сложенная на стуле, в углу комнаты. Он наденет ее, когда закончит. Но пока он не закончил. Осталось еще одно дело.

Единственное упущение, которое он себе позволил. Единственное, что портит его шедевр.

Правая рука Томаса по-прежнему покоится на клеенке.

И на этой клеенке, так же как и на пальцах Томаса, осталась его кровь. Кровь Христа. Больше ее нет нигде.

Все следы должны исчезнуть вместе с ним.

Серебряный Язык вынимает из сумки нож и отсекает руку Томаса у запястья.

101

Ред не узнает лица Томаса, но он знает, что предупреждал его. Дата и время встречи скрупулезно занесены в базу данных.

Если бы только он предупредил его насчет полицейских. Только вот насчет полицейских он его не остерег.

Ред качает головой. В конце концов, он принял свое решение, не желая будоражить полицейское сообщество, и принял его, руководствуясь благими намерениями. И его соображения сохраняют силу даже сейчас. Так или иначе, они ведь не располагают доказательствами того, что Серебряный Язык и впрямь офицер полиции. Предположение Кейт логично, но они три месяца тщательно проверяли личные дела и не обнаружили ничего подозрительного.

Тело Томаса Фэрвезера было найдено его сестрой Камиллой Уикс вскоре после восьми утра в то утро. Именно ее сын — племянник Томаса — находился в доме во время кровавой бойни. Тим остался у Томаса на выходные, чтобы Камилла и ее муж, предприниматель, могли съездить вдвоем на выходные в Котсуолдс. Камилла приехала за сыном рано, чтобы забрать Тима до того, как Томас отправится на работу.

Теперь мать и сын находятся внизу, на кухне, и трудно сказать, кто из них в худшем состоянии. С ними констебль.

Лабецкий заходит в спальню, дуя на свои руки.

— Боже милосердный, — говорит он. — Снаружи такая стужа.

Он бросает взгляд на тело Томаса и задает очевидно напрашивающийся вопрос:

— Почему у него отрезана правая кисть?

Ред смотрит на него устало.

— Думаю, что это сюжет с Фомой Неверующим.

Лабецкий смотрит непонимающе.

— Фома никак не хотел поверить в Воскрешение, пока не увидел Иисуса во плоти и — что более важно — пока он не коснулся его, — говорит Ред. — Он поверил лишь после того, как коснулся рук Христа там, где были вбиты гвозди, и раны на боку, нанесенной копьем римского солдата. Думаю, — Ред смотрит на тело, — именно это и произошло прошедшей ночью.

— Он заставил Томаса коснуться его?

— Да. Вероятно, нанес себе рану либо на руке, либо на боку. Вероятнее всего, на боку, поскольку такую рану легче скрыть под одеждой. Порезанную ладонь пришлось бы забинтовать, а зачем лишний раз привлекать к себе внимание.

— Можно надеть поверх бинтов перчатки.

— Но ведь время от времени их все равно придется снимать, верно? Человек, находящийся в перчатках в помещении, привлекает еще большее внимание, чем человек с забинтованными руками. Поэтому я думаю, что он порезал себе бок, а потом заставил Томаса коснуться себя, ведь только тогда апостол Фома мог поверить.

Лабецкий подхватывает ход рассуждений Реда.

— Но таким образом на руках Томаса оказалась кровь Серебряного Языка, а он не может допустить, чтобы мы получили образец. Поэтому отрубает руку Томаса и забирает с собой.

— Именно.

— Однако, — говорит Лабецкий, — если он нанес себе порез, то мог оставить кровь где-то здесь.

Ред указывает на кровавый беспорядок на постели.

— Если вам удастся найти несколько случайных капель крови среди всего этого, то вы, профессор, гений. Но лично я думаю, что он не оставил никаких следов.

— Он должен быть очень везучим малым, чтобы порезаться и нигде не накапать крови.

— Везение здесь ни при чем. Теперь мы это знаем. Во всем, что он делает, исполняя свою миссию, ему удается выходить сухим из воды. Это десятое убийство, и предыдущие девять были безукоризненными.

Ред ерошит руками волосы.

— Я спущусь вниз, посмотрю, как дела у маленького Тима.

— Кого?

— Племянника Томаса. Он был здесь прошлой ночью.

— О Господи. Он что-то видел?

— Это я и собираюсь выяснить. Если в ближайшие десять минут подъедут Кейт или Джез, скажите им, где я.

Он спускается вниз, на кухню, где находится выглядящая неуместно буднично в джинсах и толстом синем свитере Камилла. Она сидит на складном парусиновом стуле, качая Тима на коленях и прижимая к груди его русую головку. Зеленая машинка на воротнике Тимовой пижамы выбивается из-под клетчатого пледа, в который он завернут. Камилла смотрит на Реда глазами, покрасневшими от слез.

— Миссис Уикс. Как вы себя чувствуете? — спрашивает он, сам при этом чувствуя себя идиотом.

Она не отвечает.

Констебль стоит у буфета. Ред обращается к нему:

— Почему бы вам не выпить чашку чая?

— Да, сэр.

Он берет чайник и ставит на плиту. Ред морщится.

— Нет, нет. Я имел в виду, что вы могли бы отлучиться перекусить.

— О, прошу прощения. Я подумал…

— Все в порядке.

Констебль наклоняет голову и торопливо выходит из кухни. Ред ставит стул напротив Камиллы и подается вперед, упершись локтями в колени и сцепив пальцы под подбородком.

Спокойно, чтобы не вспугнуть ее, он задает первый вопрос:

— Какой он был, Томас?

Она всхлипывает.

— Он был хорошим человеком. Много работал. Он никогда не собирался покорить мир, но усердно работал, и люди его любили. Он… он не заслужил этого.

— Никто не заслуживает.

— Я понимаю.

Камилла, словно машинально, слегка поглаживает Тима по голове.

— Как Тим? — говорит Ред.

— Плохо.

— Он видел…

Ред указывает на крышу. Наверх. Спальня Томаса. Тело.

Камилла кивает.

— Тело или убийцу? — говорит Ред.

— Тело видел точно. Я нашла его в комнате Томаса, когда приехала сегодня утром.

— Как вы вошли?

— Я вошла, не дождавшись ответа изнутри. У меня есть свой ключ.

— И вы нашли Тима в комнате Томаса?

— Да.

— Что он делал?

— Стоял там. Смотрел на тело.

— Но вы не знаете, видел ли он убийцу?

— Инспектор, с тех пор как я нашла его, он не промолвил ни слова.

Ред наклоняется еще ближе, но не настолько, чтобы коснуться мальчика.

— Эй, Тим, — тихонько говорит он.

Тим слегка поворачивает голову на груди матери. Один глаз, широко раскрытый и испуганный, смотрит на Реда.

— Все будет хорошо, — говорит Ред и чувствует себя еще большим идиотом, чем раньше.

Глаз Тима продолжает смотреть на Реда, а потом его маленькая головка поворачивается так, что Ред видит, как оба его глаза расширяются, глядя в тревоге и удивлении на что-то за его спиной. Камилла тоже замечает это. Ред слышит, что у нее перехватывает дыхание.

Ред разворачивается.

В дверях стоят два человека. Только что прибывший Джез, в застегнутой до ворота на молнию флисовой куртке, и Лабецкий, на кого, собственно, все и смотрят.

Лабецкий весь в крови. Весь. Его белая рубашка заляпана темно-красным и местами прилипает к груди, где влага просочилась до кожи. Кровь на левой стороне его лица и руках. Он выглядит как работник скотобойни.

— Какого… — говорит Ред.

— Я просто пришел сказать, что мне придется уехать домой переодеться, — говорит Лабецкий.

— Да что, вообще, за хрень с тобой приключилась?

— Прошу прощения, я стоял на коленях на кровати, осматривал тело и потерял равновесие. — Он беспомощно смотрит на Камиллу. — Я свалился прямо во всю эту кровь.

Тим пронзительно вскрикивает.

Кричит.

Вопит столь пронзительно, что человеческое горло кажется неспособным произвести подобный звук. На его плотно закрытых веках вздуваются красные прожилки, в глубине открытого горла трепещут красные миндалины.

Камилла гладит сына по голове, стремясь унять его страх. Растерянный Лабецкий так и торчит в дверях, пока Ред не выталкивает его из кухни.

— Бога ради, Лабецкий, выметайся отсюда.

Ему приходится повысить голос, чтобы перекрыть вопль Тима.

— Я…

— Ты что, совсем спятил? Посмотри, что твой вид сделал с бедным ребенком. Давай. Проваливай. И в следующий раз думай своими долбаными мозгами.

— Прости, я не знал, что там ребенок. Я хотел только сказать тебе…

— Заткнись. Не хочу ничего слышать. Увидимся в офисе. Уходи. Иди домой и переоденься.

Лабецкий поворачивается и уходит.

— Ну ни хрена себе, — говорит Джез.

— Тело наверху. — Реда трясет. — Сходи посмотри.

Джез поднимается наверх. Ред возвращается на кухню.

— Я не знаю, что сказать, миссис Уикс. Мне очень, очень жаль.

В глазах Камиллы вспыхивает ярость.

— Мне тоже.

Тим уткнулся в ее грудь, и его маленькие ручки плотно охватывают ее шею. Он застыл.

Видел ли Тим что-то в ту ночь или нет, уже несущественно, потому что сейчас он им ничего не расскажет. И в скором времени, достаточно скором, чтобы это повлияло на ситуацию, тоже.

102

Выбирать жертвы нетрудно, если знаешь, где искать. Базы данных полиции, списки избирателей, почтовые индексы и так далее. Поразительно, сколько информации о людях можно раздобыть, если есть желание. Я знал, что искать, и я проверял и проверял, пока не нашел их. Сперва мне пришлось идентифицировать их, а потом наблюдать за ними, убедиться, что они живут одни, проследить за их перемещениями и все в этом духе. Некоторые из выбранных первоначально — кажется, трое — не подошли. Мне пришлось отказаться от них и начать все сначала.

А те, кто был избран? В теории, когда подступал срок, их могло не оказаться на месте по тысяче причин. Они могли уехать в отпуск или еще куда-нибудь. И если к часу принятия мученического венца все они оказались в пределах досягаемости, разве не видна в этом воля Всевышнего?

Направляясь в их дома, я надеваю полицейскую форму: тогда, я уверен, они меня впустят. Возможно, было бы проще ходить в цивильном платье и показывать полицейский жетон, но это сопряжено с риском. Люди с подозрением относятся к полицейским в гражданском, ведь жетон рассмотреть трудно. Тебя могут попросить подождать у двери и позвонить в участок. Но если ты в форме, этого никто не делает.

Конечно, в самый момент приобщения их к мученичеству я не остаюсь в форме. Ткань ее специфична, ворсинки могут остаться на телах, а это недопустимо. Точно так же нельзя оставлять и любые другие волокна, и я за этим слежу. Вы ведь никогда не были у меня дома, верно? Там нет никаких приставших волокон. Полы из твердого дерева. У меня нет никаких ковров или половиков, на окнах жалюзи, а не шторы, покрывала вместо одеял. Нет ничего такого, что я мог бы перенести из своего дома на место священнодействия. Перед тем как отправиться приобщать человека к мученичеству, я проверяю чистоту своего дома и личную чистоту, так что ни с места события ко мне, ни от меня на место события не попадает никаких вещественных элементов. А вот в тех случаях, когда я совершаю акт приобщения в нескольких местах за одну ночь, перенос волокон с одного места на другое вполне допустим. Пусть полиция знает, что в обоих местах побывал один и тот же человек.

Правда, пока они не знают, кто этот человек. Вот и все.

103

Ред стоит посредине комнаты и отрывисто, как старшина, отдает приказы.

— Еще раз проверьте списки полицейских. Выясните у каждого участка, кто дежурил в прошлую ночь, и вычеркните их из списка. Потом посмотрите, что у нас осталось. Должно быть, мы пропустили кого-то. И особое внимание Хемпстедскому участку. Мне нужен список всех звонков, зарегистрированных в прошлую ночь, и все ответы по ним. Нам нужно убедиться, что они сходятся.

— Может быть, я ошиблась, — говорит Кейт. — Может быть, это вовсе не полицейский.

— Может быть. Но когда ты впервые высказала это предположение, оно было логичным. И то, что мы не сумели вычислить Серебряного Языка по нашим внутренним файлам, вовсе не опровергает его. Тем паче что лучших идей на данный момент у нас так и так нет. Поэтому продолжим работу.

Джез оборачивается к компьютеру и открывает базу данных, которую они с Кейт используют. В ней два перечня. В одном — полный список всех сотрудников полиции столицы, а в другом — то, что осталось от первого после вычеркиваний Реда. Джез распечатывает малый список.

— Есть у кого-нибудь дырокол? — спрашивает он. — Я хочу сделать подшивку.

Ред качает головой.

— У Дункана был дырокол, — говорит Кейт. — Он, наверное, по-прежнему лежит в ящике его стола.

— А разве мы его еще не очистили? — спрашивает Ред.

— Нет, — говорит Джез. — Я туда на днях нагадил, чтобы выразить мои чувства к Дункану.

— Не может быть! — восклицает Кейт, широко раскрыв глаза.

Джез смотрит на нее как на идиотку.

— Ну конечно нет. Хотя, должен сказать, подумывал об этом.

У стола Дункана три ящика плюс еще и поддон. Джез выдвигает верхний ящик и начинает в нем рыться.

— Может, стоило отдать ему весь этот хлам?

— Наверное, — говорит Ред. — Но честно скажу, это для меня не приоритетный вопрос.

— Ну гляньте на все это барахло, — говорит Джез. — Крем для обуви, щипчики для ногтей, ватные диски для чистки ушей, швейцарский армейский нож, какие-то пакетики…

— Джез, — говорит Кейт. — Это ведь не игра «Поколение». Так что завязывай.

— …Книжка в бумажном переплете «Куда ушла любовь» Гарольда Роббинса[18] — кто бы мог подумать, а? — пара почтовых открыток, письмо от…

Он умолкает. Ред и Кейт смотрят на него.

— Что? — спрашивает Ред. — Что ты нашел?

Джез вскрывает письмо. Он взглядом пробегает по тексту.

— О Господи, — произносит он медленно.

Кейт подходит к письменному столу Дункана. Джез вручает ей письмо.

Штамп в верхней части конверта она узнает сразу. Церковь Нового Тысячелетия, 32 Филлимор-Террас. Лондон W8. Письмо датировано 12 февраля 1998 года.

Голос Реда с другого конца комнаты:

— Что в нем? Что там написано?

— Это от той сумасшедшей секты, которую мы с Джезом проверяли в октябре, — отвечает Кейт. — Той самой, где здоровенный малый вещал о семи печатях, а потом грохнулся в обморок, когда Джез порезал руку.

Обрывки слов срываются с губ Кейт, когда она читает:

— Дорогой мистер Уоррен… Спасибо за ваше обращение… Встречи по изучению Библии три раза в неделю, по вторникам, пятницам и воскресеньям… Так-так-так… Посещение не обязательно, но, разумеется, желательно… Пожертвования соответственно тому, что вы можете себе позволить… Ну, тут всякая муть… С уважением.

Подпись в одно слово, написанное с росчерком-завитушкой. Израэль.

Кейт смотрит на Джеза.

— Ничего не понимаю. Зачем было Дункану держать здесь это письмо? Он вряд ли проявил бы подобную беспечность, а?

— А оно подлинное? — спрашивает Ред.

— Ну да, — отвечает Джез. — Точно такую же почтовую бумагу я видел на столе Израэля, когда мы с ним толковали. Это определенно его. Адресовано Дункану, в Скотланд-Ярд, на его почтовый ящик. Может быть, он не хотел сообщать Израэлю свой домашний адрес.

— Я не думаю, что он мог бы делать это с целью внедрения, — предполагает Кейт. — Знаете, выступить в роли искреннего почитателя культа, чтобы раздобыть информацию.

Ред качает головой.

— Это не по нашему ведомству. Такие делишки, они в духе контрразведки. Тайное выявление потенциально опасных для общества лиц.

— Я думала, что контрразведка должна заниматься политикой, — говорит Кейт.

— То-то и оно. «Должна» — подходящее слово. Но на деле они ищут не одних шпионов, а заносят в свои списки всех, способных представлять какую-либо угрозу. Не обязательно водить дружбу с террористами, чтобы оказаться у них на крючке. Те ребята, которых мы задержали на Углу ораторов в тот день, — бьюсь об заклад, они все угодили в списки контрразведки.

— Но если Дункан член Церкви Нового Тысячелетия, — говорит Джез, — почему его не было там, когда мы туда зашли?

Кейт пожимает плечами.

— Может быть, он не смог выбраться в тот день. Может, это был один из выходных, которые он проводит с Сэмом. В конце концов, мы туда наведались в пятницу. Может быть… Джез, как тебе кажется, не Дункан ли навел нас на эту контору?

— Нет. Это был не его голос по телефону. Если только он не использовал какой-то исказитель, а на это было не похоже. Я уверен, что узнал бы его.

— Так или иначе, — говорит Ред, — складывается впечатление, что Дункан является — или, по крайней мере, собирался стать — членом своего рода апокалиптического культа. Но само по себе это ни о чем не говорит. Мы не можем вот так взять и арестовать его на этом основании. Это не значит, что он причастен к убийствам. Он продал эту историю прессе, но вступление в секту не преступление. Нам нужны серьезные доказательства.

— Какие, например? — спрашивает Кейт.

Некоторое время они молчат, размышляя, взвешивая каждый возможный вариант, оценивая его последствия и результаты.

— Есть мыслишка! — неожиданно восклицает Джез.

— Какая?

— Список кредитных карт.

— Какой список?

— Помните, сведения о тех, кто покупал серебряные ложки. Надо посмотреть, не значится ли он в этом списке.

Джез роется в папках, наваленных на Дункановом столе, которым они теперь пользуются как дополнительным общим столом.

— Вот. — Он показывает оранжевую картонную папку. — Вот он.

— Но его не может быть в этом списке, — говорит Кейт. — Мы проверили всех до единого.

— Не мы. Он. Дункан. Дункан занимался сбором информации по ложкам, если ты помнишь.

Кейт хлопает рукой по губам.

— Но он наверняка стер свое имя, когда его увидел!

— Возможно. Но имена приходили потоком. Может быть, он внес его в базу данных, не подумав. Если там была только фамилия, без инициалов, он мог и не придать этому значения. В конце концов, Уоррен распространенная фамилия. Просто взял да пометил фамилию как проверенную.

Джез быстро листает страницы.

— Почему бы тебе не начать с конца? — предлагает Ред. — Ведь фамилии, начинающиеся с «У», там, не так ли?

— Фамилии здесь не в алфавитном порядке, — говорит Джез. — Они заносились в список по мере поступления.

Он пробегает пальцем вниз по страницам, бормоча:

— Ну, давай. Ну, давай же.

Имена напечатаны в виде таблицы и вычеркнуты по мере того, как их устраняли. Список длиной в четырнадцать страниц.

Добравшись до предпоследней страницы, Джез находит, что искал.

Одна из фамилий вычеркнута — не столько вычеркнута, сколько, можно сказать, вымарана жирной чертой черного маркера.

Джез вертит в руках листок бумаги, то смотрит на его оборотную сторону, то подносит к свету.

— Ну и ну, будь я проклят! — восклицает он.

Все обступают его.

С задней стороны удается рассмотреть то, что Дункан так старался скрыть.

— Уоррен Д. Номер кредитной карты и детали сведения о покупке прилагаются.

— Покупка датируется средой первого мая девяносто седьмого года, — говорит Ред. — Точно за год до того, как все это началось. Подонок!

— Но почему? — встревает Кейт. — Снова возникает вопрос, зачем было Дункану оставлять эту губительную информацию. Забрал бы, и концы в воду.

— Кто его знает, — говорит Ред. — Если это не ошибка, то, может быть, своего рода бравада. Оставить изобличающий его материал под носом у тех, кто ведет расследование. Ты говорила о том, как насмехаются над полицией, Кейт. Куда уж больше! — Он возмущенно фыркает. — Возьмем его за шкирку.

Итак, он у них в руках.

— Минуточку, — говорит Джез. — Если мы всей оравой нагрянем в дом Дункана, неизвестно, что он способен выкинуть. Если он вообще там. А если нет, мы рискуем спугнуть его, потому как среди соседей точно пойдут разговоры. Не хватало нам только, чтобы он ударился в бега или отмочил нечто уж вовсе несусветное. Нет, его надо взять аккуратно, без шума, и действовать с полной уверенностью.

— И что ты предлагаешь? — спрашивает Ред.

— Провести небольшую разведку. Посмотреть, как обстоят дела. Что-нибудь тонкое и незаметное.

— Ты готов вызваться добровольцем?

— Да. Я знаю, где он живет. Сгоняю туда и все разведаю. Если он дома, я сообщу по радиосвязи, и мы сможем взять его тепленьким. Если его дома нет, установим наблюдение до его возвращения.

— Ты не пойдешь один.

— Почему нет?

— Джез, если Дункан и есть Серебряный Язык, то позволю тебе напомнить, что он убил десятерых. Я не позволю тебе выступить против него в одиночку.

— Я не собираюсь выступать против него, Ред. Я не собираюсь попадаться у него на пути. Он даже не узнает, что я там.

— Я отправлюсь с тобой.

— Не глупи, Ред. Чем больше нас там соберется, тем вероятнее мы испортим дело. Вероятность засечь двоих вдвое больше, чем одного. И не забудь, что именно ты уволил его. Увидев тебя, он вовсе озвереет. Я отправлюсь один. Я моложе, крепче и энергичнее, чем любой из вас.

— Ладно. Сходи на разведку, посмотри, там ли он. Когда закончишь, свяжись по радио и жди инструкций. Но не предпринимай ничего, кроме наблюдения. Ты не должен заходить в дом. Он не должен заметить твоего присутствия. Мне не нужно никакого долбаного героизма. Ясно?

— Абсолютно.

104

Дом Дункана пуст. Джез ждет десять минут в конце дороги, только чтобы убедиться.

Дункан живет в тупике рядом с Норт-Пол-роуд. На улице все спокойно. Дети играют в футбол прямо на мостовой. Женщина в камуфляжной куртке, узколицая крашеная блондинка, наблюдает за ними с порога. На Джеза она не смотрит. Когда дети заканчивают игру и женщина уводит их домой, Джез выходит из машины и подходит к дому Дункана.

На коричневой двери латунная табличка с номером 21, над фасадным окном висит корзина. Джез прижимает лицо к окну и всматривается внутрь.

Никаких признаков жизни. Ни света, ни звука, ничего. Совершенно пусто.

Джез отходит от окна и оглядывается по сторонам. «Что за убогое место», — думает он. Агенты по недвижимости всячески расхваливают этот участок в Северном Кенсингтоне, видимо полагая, что от самого слова «Кенсингтон» уже веет роскошью и элитарным вкусом. Тот факт, что кенсингтонская Хай-стрит как минимум в трех милях южнее отсюда, очевидно, не имеет к этому отношения. Другие люди называют эту территорию Восточный Эктон, что уже не звучит аристократично, но несколько ближе к истине. На самом же деле эта улица находится в самом центре Уайт-сити, района, способного похвастаться разве что телестудией Би-би-си.

Дом Дункана стоит прямо в конце улицы. Узкая дорожка ведет вдоль боковой стороны дома к маленькому мощеному дворику. Чтобы пройти по этой дорожке, Джезу приходится отклониться в сторону и обогнуть пару мусорных контейнеров.

Он изучает дом сзади. Задние, стеклянные двери заперты. Два окна второго этажа закрыты. С крыши сбегает пластиковая водосточная труба. Джез дергает за нее, и она гнется: его веса ей явно не выдержать.

Ему пригодились бы универсальные ключи Реда, но попросить об этом он, конечно, не мог. Ему ведь не разрешено проникать в дом Дункана. Это часть договоренности.

По всем правилам ему следует позвонить Реду и сказать, чтобы тот прислал команду наблюдения. Но если они будут дожидаться возвращения Дункана, то могут прождать здесь не один день. Может быть, он уехал на Рождество.

Джез смотрит на заднюю дверь.

«Хрен с ним! — думает он. — Стоит нарушить некоторые правила, чтобы получить результаты. Цель оправдывает средства».

Эти задние двери открываются легко. Замки у них встроены в ручки и закрываются изнутри без ключа.

Перекрутить ручку вверх, когда дверь закрыта, вот и все дела. Так что Джезу нужно лишь разбить стекло, толкнуть ручку вниз, и он проникнет внутрь.

Ему хочется закончить это.

Джез возвращается к машине, открывает багажник, поднимает покрышку, открывает отделение, где находится запасное колесо, вывинчивает из середины запаски базу и закрывает багажник.

Обратно на дорожку и в садик Дункана.

Два быстрых постукивания металлической базой, и по стеклу вокруг замка распространяются радиальные трещины. Джез закрывает рукавом кисть и выбивает отверстие, достаточное, чтобы просунуть руку. Стекло, звякнув, падает на линолеум внутри.

Джез просовывает руку и поворачивает ручку вниз. Она подается с той же легкостью, с какой скользят двери на хорошо смазанных петлях.

Осторожно переступая через осколки стекла на полу, он тихонько переходит через кухню.

Дом невелик, так что Джезу требуется не более десяти минут, чтобы пройти через все комнаты.

Всюду полный порядок. Все прибрано. Должно быть, Дункан уехал, и не в спешке.

Прокрадываясь по чужой жизни, когда человек об этом не подозревает, чувствуешь себя взломщиком. Можно пробежаться взглядом по полкам, открыть любую папку. Можно взять что захочется. Или оставить.

Беспрестанно прислушиваясь к каждому звуку, который мог бы возвестить о возвращении Дункана, Джез признается себе, что понимает теперь, почему взломщики так часто обделываются.

Обойдя все комнаты, Джез останавливается на кухне у разбитого стекла задней двери и набирает номер Реда на своем мобильном.

— Меткаф.

— Это я.

— Где ты?

— У Дункана.

— В его доме? Как, на хрен, ты туда залез?

— Через заднюю дверь.

— Она была открыта?

— Теперь открыта.

— Джез, ты долбаный тупица. Я же велел тебе носа туда не совать.

— Ред, не переживай. Это уже не важно. Мы нашли его.

— Что?

— Мы нашли его. Здесь чертова уйма улик. До хрена и больше. Это определенно он. Дункан — Серебряный Язык.

105

Они действуют стремительно, но бесшумно. С улицы, на которую выходит дом Дункана, совершенно не видна лихорадочная деятельность, развернувшаяся внутри. Ничего похожего на обычную полицейскую операцию — никаких машин с сиренами и мигалками, никаких трескучих переговоров на полицейских частотах, никаких барражирующих вертолетов. Ничто не должно было вспугнуть Дункана, если он вернется. Потому что, как только он войдет в парадную дверь, они должны его сцапать.

Полицейский ремонтник отправляется вставлять в заднюю дверь стекло, а Кейт уезжает за оформленным задним числом ордером на обыск.

В чуланчике под лестницей они находят орудия убийства — каждое завернуто в отдельный пластиковый мешок и спрятано позади набитых всякой всячиной ящиков.

Семь смертоносных орудий: деревянный шест, которым был забит до смерти Джеймс Каннингэм; меч, которым был обезглавлен Джеймс Бакстон; нож, который был пущен в ход против Барта Миллера, мачете, которое изувечило Мэтью Фокса; хирургическая пила, которой был разрезан пополам Саймон Баркер, бейсбольная бита, которая выбила жизнь из Джуда Хардкасла, и, наконец, копье, которым прошлой ночью был пронзен в своей постели Томас Фэрвезер. Все тщательно вымыто, однако отскрести идеально деревянные предметы невозможно. И на шесте, и на бейсбольной бите даже невооруженным глазом видны вкрапления крови. На полках в гостиной обнаружены две книги с отмеченными абзацами. Первая — экземпляр Библии, с подчеркнутыми красной шариковой ручкой разделами, касающимися призвания апостолов, отречения Петра или неверия Фомы. Вторая — «Словарь святых», точно такой же, как тот, что Ред купил после того, как они нашли тела Саймона Баркера и Джуда Хардкасла. Одиннадцать словарных статей отмечены сбоку страницы той же красной шариковой ручкой. Только одну из этих статей — о святом Иоанне — еще предстоит отметить.

В одном из ящиков в спальне Дункана они находят экземпляр журнала «Санди таймс». Страницы зияют дырами там, где из текста были вырезаны буквы.

Но остаются не найденными языки погибших, оставшиеся серебряные ложки и инструмент, маленький и острый, которым языки вырезались изо ртов жертв.

— Должно быть, он забрал их с собой, — говорит Джез. — Что наводит на мысль о том, что он не собирается возвращаться сюда, по крайней мере пока не убьет Иоанна, двадцать седьмого числа. То есть через шесть дней.

Ред отрешенно кивает. Он думает о том, что восемь месяцев, целых восемь месяцев был бессилен предотвратить преступления, хотя убийца находился совсем рядом.

Восемь месяцев, во время которых треснул по швам и распался его брак. И все из-за человека, которому он доверял. Человека, которого он выбрал — выбрал лично — для работы в своей команде. Человека, который не просто злоупотребил его доверием, но использовал его в собственных гнусных целях. Дункан участвовал в расследовании с самого начала. Он всегда был в курсе направления их поисков. Стоило им начать копать в нужном направлении, и он запросто мог увести расследование в сторону. А потом, когда Ред догадался о принципе, Дункан в пику ему отправился в «Ньюс оф зе уорлд» и продал эту историю. Собственную историю.

Правда, о самом главном он умолчал, не так ли? О том, что тот, кто слил информацию, и есть тот, кто убивал. Человек вне подозрений, который, соответственно, считал себя выше закона.

Больше всего Реду хочется остаться на вечерок с Дунканом один на один, в комнате без окон. Он хочет узнать не столько почему Дункан сделал то, что сделал, сколько как ему удавалось скрывать от окружающих двойную жизнь. Команда всего-то из четырех человек, все вроде бы друг у друга на виду, и вдруг выясняется, что один из них был обладателем той самой фундаментальной тайны. Да что там обладателем — сам представлял собой эту тайну.

Что ты за человек, Дункан? Что за беспощадный мерзавец?

А выяснив то, что его интересует, Ред приковал бы Дункана наручниками к стулу и забил бы пинками до потери пульса. Со столь простой и низменной целью, как отмщение.

Ведь из-за этого подонка Ред каждое утро просыпается, балансируя на грани своего психического здоровья.

Но ему не получить и минуты наедине с Дунканом, не говоря уже о вечере. Ответы на интересующие его вопросы он, возможно, и найдет, но волю своим чувствам дать, разумеется, не сможет. Вдвоем их не оставят.

Ред разворачивается и выходит из комнаты.

106

— Мы не станем предавать это огласке, и точка!

— Но ведь это совсем другое дело, — возражает Джез. — Раньше у нас не было главного — имени. Когда речь шла о поисках неизвестного, да и вообще предполагаемого офицера полиции, твое нежелание поднимать шум и ставить под подозрение всех копов разом было естественным и оправданным. Не могли же мы и вправду сказать: «Если к вам заявится полицейский, не доверяйте ему». Но теперь совсем другое дело. Мы опубликуем конкретную фотографию конкретного человека. Тот факт, что он воспользовался своим статусом, не имеет значения. «Это Дункан Уоррен, разыскиваемый за убийство. Если вам известно его местонахождение или вы увидите его, пожалуйста, позвоните в полицию. Ни в коем случае не приближайтесь к нему». Обычная информация, какую полагается сообщать в подобных случаях. У нас больше нет причин скрывать это, Ред.

— Есть.

— Какие? Назови мне причину.

— Причина в том, что мне нужен Дункан. Я хочу заполучить его живым и засадить за решетку. И не намерен предпринимать ничего, что могло бы поставить это под угрозу. Ничего. Он не должен догадываться, что находится под подозрением. Он узнает об этом, только лежа мордой в землю, когда я буду зачитывать ему его хреновы права.

— Ред, ты позволяешь себе личные чувства, — указывает Кейт.

— Да, черт возьми. И удивляюсь, что вы вроде как обходитесь без этого. Разве он не превратил вашу жизнь в сплошное веселье за последние восемь месяцев, а?

— Не в этом дело.

— Нет. Дело как раз в этом. Как раз в этом самом, на хрен, дело и есть.

— А как насчет следующей жертвы? До Дня святого Иоанна меньше недели, а мы даже не начали предупреждать людей.

— А мы и не будем этого делать.

— Что?

— Давай посмотрим на это так, Кейт. Мы тратим недели, предупреждая рыбаков по имени Эндрю и архитекторов по имени Томас о том, что в такую-то ночь им может угрожать опасность. А он все равно добирается до них. Дважды — он добрался до них дважды. Причем в тех двух случаях имелись хотя бы ограниченные параметры. А что теперь? Человек по имени Джон, имеющий отношение к написанию или публикации книг! Вы хоть представляете себе, кто подходит под эту категорию? Речь может идти об авторах, журналистах, издателях, литературных агентах, переплетчиках, даже производителях бумаги. Это может быть знаменитый романист, чьи книги расходятся миллионными тиражами, и профессор, который пишет невразумительные технические справочники или пособия. Издатель «Таймс» и внештатный корреспондент журнала «Горячая погружная гальванизация». Этого вам достаточно?

— Я…

— И мы не знаем даже, как он поведет себя на сей раз. Вспомните, святой Иоанн умер от старости. Он единственный из апостолов, не ставший мучеником. И я решительно не представляю, как наш долбаный Мессия собирается выкрутиться в связи с этой проблемой. Можем предупреждать сколько угодно, а результат будет такой же, что и раньше, то есть нулевой. Оглаской мы только затрудним для себя поимку Дункана. Хотите, чтобы он окончательно залег на дно — поместите его фотографию в «Криминальном вестнике» и посмотрите, что из этого выйдет. На настоящий момент мы даже не знаем, где он находится. Джез, ты сумел связаться с Хелен?

— Оставил ей сообщение на автоответчике.

— Попробуй позвонить еще раз.

— Я только что звонил.

— Значит, попробуй еще. Сейчас! Давай!

Джез поднимает трубку и набирает номер Хелен.

— Снова автоответчик, — говорит он, кладя трубку.

Кейт снова начинает спорить с Редом.

— Я не могу поверить в то, что ты говоришь, Ред. Ты же просто позволяешь Дункану с легкостью заполучить Джона.

— Нет. Отнюдь. Я просто выбираю лучший из двух вариантов.

— Ты хочешь сказать, что еще одно убийство ничего не изменит.

— Нет. Не хочу. Конечно, мы не собираемся допустить, чтобы произошло еще и это убийство. Ты думаешь, мне охота получить еще одну зарубку на поясе? Ему достаточно долго удавалось нас обхитрить. Но мы не можем позволить себе спугнуть Дункана. Никакой публичной шумихи. Вот что я хочу сказать.

— А по-моему, этот аргумент несостоятелен.

— Кейт, я мог бы просто наплевать на твое мнение. Но ты, наверное, хочешь, чтобы твои возражения были учтены…

— Хочу, черт возьми.

— Тогда подумай вот о чем, Кейт. Если мы провалимся и на сей раз, я с готовностью приму вину на себя. Но это в том случае, если мы действуем так, как я считаю нужным. Но ведь, последуй я твоему совету и провались, спрос все равно будет не с тебя и не с Джеза, а с меня. А я не желаю нести ответственность за последствия действий, которые изначально считаю неправильными.

— Джез тоже с тобой не согласен. Может, нам поставить вопрос на голосование?

— Это тебе не долбаная демократия, Кейт. Даже если вы вдвоем проголосуете против меня, мы все равно будем делать то, что скажу я.

— Значит, ты не хочешь прислушаться к нам?

— Я всегда прислушиваюсь к вам, Кейт. Не было ни единого момента на протяжении этого расследования, когда бы я не прислушивался к тебе или Джезу. Но то, что я прислушиваюсь к вам, вовсе не означает, что я должен соглашаться с вами.

— Он прав, Кейт, — говорит Джез.

— Не прав.

— Нет, прав. Мы обязаны довести дело до конца. Мы должны поймать Дункана во что бы ни стало.

— Ушам своим не верю, Джез. Две минуты тому назад ты утверждал, что мы должны выступить с заявлением.

Звонит телефон Джеза. Он поднимает руку, делая знак Кейт, чтобы замолчала, и берет трубку.

— Клифтон… О, привет, Хелен, спасибо, что позвонила… Нет, ничего… Я просто хотел спросить, знаешь ли ты, где сейчас Дункан… Нет, мне нужно поговорить с ним кое о чем… Да, да, именно, старые, скучные полицейские дела, только и всего… Уехал? И ты не знаешь, куда он уехал?.. Никаких подробностей, вообще?.. Нет, я вовсе не думаю, что он перед тобой отчитывается. Просто поинтересовался. Ты имеешь представление о том, когда он вернется?.. Конечно, да… В Новый год, говоришь?.. Большое тебе спасибо… Послушай, а ничего, если мы с коллегами заедем к тебе сегодня вечером? Всего на несколько минут… Лучше я объясню тебе все на месте… Мы можем выехать прямо сейчас, если так удобнее всего… Нет-нет, вполне устраивает… Какой адрес? Хорошо. Встретимся через полчаса. Пока.

Он кладет трубку.

— Хелен говорит, что Дункан уехал на Рождество. Куда именно, даже приблизительно, она не знает. Известно ведь, что особой любви между ними давно нет. Не знает она и когда точно он вернется, но никак не позже чем к Новому году.

— Почему?

— Потому что он встречается с Сэмом на те выходные. Он приедет забрать его вечером, в канун Нового года. Это пятница?

— Он собирается забрать Сэма из дома Хелен? — спрашивает Ред.

— Ну да.

— Определенно?

— Определенно.

Ред ударяет кулаком по ладони.

— Это наш шанс. Мы можем взять его там.

— Я сказал, что сейчас мы поедем к Хелен.

Ред уже надевает пальто.

— Прекрасно. Поехали.

— Постойте, — говорит Кейт. — Дункан ведь не должен приехать раньше Нового года? Иоанн должен быть убит двадцать седьмого. До возвращения Дункана остается еще целая неделя. Вы что, собираетесь позволить ему совершить и это убийство?

Ред поднимает воротник пальто вокруг шеи и расправляет спереди шарф.

— Кейт, мы уже обсудили это. Мы знаем место и время, где должен появиться Дункан. Чего-чего, а возможности побыть с Сэмом он не упустит ни за что на свете — тут уж сомнений нет. Он будет там, как пить дать, и мы, как пить дать, его возьмем. Что же до возможного убийства, то тут нам остается уповать только на Бога. Согласна? Если у тебя с этим проблема…

— Ничем не могу помочь, — говорит Джез, закончив фразу за Реда.

107

С некоторых пор Реда мутит от кухонь. Его день начался с кухни Томаса Фэрвезера, маленького Тима, который заорал благим матом при виде Лабецкого, покрытого кровью, и заканчивается здесь, на кухне Хелен, где он, Джез и Кейт пьют с ней чай, в то время как он строит планы задержания ее бывшего мужа.

Хелен говорит, что Дункан никогда не заходит в дом, когда заезжает забрать Сэма.

— Он приезжает ровно в шесть, а мы с Сэмом ждем его на улице у дома.

— Он никогда не заходит в дом? — уточняет Ред. — Даже на чашку чая или в туалет?

— Никогда. Я не хочу, чтобы он заходил сюда, да и он, по-моему, не испытывает особого желания. Вы понимаете, это же дом Энди. Они с Дунканом не ладят. Вернее, мы с Дунканом не ладим. Если бы не Сэм, мы бы вообще никогда не встречались.

— А Дункан выходит из машины, когда приезжает?

— Ну да. Мы с ним обмениваемся парой слов на тротуаре.

— Главным образом ради Сэма?

— Нет. Исключительно ради Сэма.

— Значит, если бы вы с Сэмом не ждали Дункана на улице, он счел бы это странным?

— Да. Думаю, что да.

— Что ж. Это слегка усложняет дело.

— Почему?

— Потому что это значит, что нам придется брать Дункана на улице.

— Брать? Я думала, вы хотите поговорить с ним о «скучных полицейских делах».

Черт. Ред забыл, что Джез воспользовался этой фразой, чтобы объяснить свой интерес к Дункану. Теперь слишком поздно. Придется выкладывать все как есть.

— Э… не совсем так. Наверное, мне лучше сказать тебе правду. Все равно ты скоро все узнаешь. Я полагаю, ты читала в газетах об «убийце апостолов»?

— Конечно. А кто нет?

— Так вот, мы думаем, что Дункан и есть тот убийца.

У Хелен округляются глаза. Мало радости узнать, что твой бывший муж главный подозреваемый в совершении самых громких преступлений в стране, даже если ты и терпеть его не можешь.

— Вы думаете? — уточняет она.

— Нет, мы уверены. На девяносто девять процентов.

— Как?

— Я понимаю, тебе очень тяжело слышать, Хелен, но мы нашли орудия убийств в его доме и располагаем доказательством того, что он купил сере… некоторые предметы, которые были найдены на телах.

— Господи Иисусе.

— Сдается мне, и он думает о том же.

Хелен встает из-за стола, подходит к раковине и брызгает на лицо водой из-под крана. Они дают ей прийти в себя. Она делает несколько глубоких вдохов и возвращается к столу.

— И вы хотите взять Дункана, когда он приедет за Сэмом? — спрашивает она.

— Мы не знаем, где еще он может быть. Мы ищем его, но это единственное место, где он точно появится.

— Но… он не будет пытаться причинить вред мне? Или Сэму.

Или Сэму? Надо же, о Сэме она вспомнила, но не в первую очередь. Эта фраза сказала о Хелен Роунтри больше, чем ей бы хотелось. Сначала сама. Ребенок на втором месте.

— Нет. Ни в коем случае. На самом деле — я бы не стал рассказывать тебе об этом, но раз уж зашла речь — на месте одного из преступлений находился ребенок, и Дункан его не тронул. И была пара других случаев такого же рода. Он убивает не всех подряд, а лишь тех, кто соответствует его «великому плану». Собственно говоря, он убивает только «апостолов». Мы думаем, что любое отступление от этого… как ты выразился, Джез?

— Испортило бы его шедевр.

— Именно.

— Скольких людей он убил? — спрашивает Хелен.

Ред раздумывает, говорить ли ей всю правду, потом решает, что теперь уж темнить нечего.

— Пока десять.

— Десять? Я думала, что только семь.

— Я знаю. Нам удалось сохранить в тайне подробности относительно последних трех. Шумиха в прессе была бы нам не на пользу. Избавившись от журналистов, мы стали работать успешнее.

— Еще три убийства, на мой взгляд, вряд ли свидетельствуют о большом успехе.

— Может быть. Но, по крайней мере, мы теперь знаем, кто убийца. Однако чрезвычайно важно, чтобы Дункан не знал того, что знаем мы. Так что если он позвонит тебе или попробует связаться…

— Инспектор, Дункан не стал бы пытаться связываться со мной, скорее уж полетел бы на Луну. Как я уже сказала, если бы не Сэм, мы бы вовсе с ним не виделись. Он звонит мне, только когда договаривается о свидании с Сэмом. А поскольку мы уже договорились на Новый год, звонить ему нет никакой нужды.

Ред поднимает руки.

— Прекрасно. Но имей в виду: ты не должна говорить об этом ни одной душе.

— Ты думаешь, я хочу, чтобы этот тип болтался по улицам минутой дольше, чем необходимо?

— Конечно. Но говоря «ни единой душе», я имею в виду именно это. Ни единой душе. Даже Энди, и особенно Сэму.

— Но ему-то я просто обязана рассказать. Если вы собираетесь использовать дом Энди, он имеет право об этом знать.

— Пожалуйста, Хелен. Чем меньше народу об этом узнает, тем меньше риска провалить дело. Это не вопрос доверия или недоверия. Мы просто хотим свести риск к минимуму.

— Так что же вы собираетесь делать?

— В день Нового года, в шесть часов, я хочу, чтобы ты и Сэм ждали Дункана как обычно. Мы расставим по всей территории офицеров в штатском и полицейских снайперов. Ни одного копа в форме на виду не будет. Ты вообще никого из них не увидишь, как не увидит и Дункан. Дункан приедет за Сэмом. Как только он выйдет из машины и направится к вам, со всех сторон материализуется примерно дюжина вооруженных офицеров.

— И это все?

— Да, это все.

— А что, если он схватит Сэма или меня? Он может попытаться использовать нас… Как это называется… Ну как во время войны в Персидском заливе?

— Живого щита, — подсказывает Джез.

— Именно. Живого щита. Он может взять нас в заложники и поставить на линию огня.

— Хелен, группа захвата, которую мы собираемся задействовать, лучшая в стране, может быть, лучшая в Европе. Они готовятся к такого рода ситуациям, тренируясь сутки напролет.

— Мне не улыбается становиться заложницей, могу тебя заверить.

— До этого не дойдет. Если Дункан сделает движение в сторону тебя или Сэма, его тут же остановят выстрелом в ногу. Выстрел в ногу, не с целью убить.

— А ваша группа обучена действовать в ситуациях с заложниками?

— Да, конечно. Но как я и говорил, до этого не дойдет. Я обещаю тебе. На нашей стороне будет подавляющее превосходство, не говоря уж о том, что он будет захвачен врасплох. У него не останется никаких шансов.

— А нельзя ли это сделать как-то по-другому?

— Нет. Нет, если мы не найдем его раньше. Если бы имелся какой-то другой способ, мы бы не стали втягивать тебя в это.

— А почему бы вам не заняться его поисками?

— Мы ни в коем случае не можем допустить, чтобы он узнал о ведущихся поисках. Для нас это самый реальный шанс, Хелен. Мы знаем время и место.

— А как насчет риска для меня и Сэма?

— Если бы я хотя бы на секунду подумал, что для кого-то из вас есть самый минимальный риск, я бы не стал санкционировать эту операцию.

— Ты уверен?

— Честно говоря, переходя улицу, ты подвергаешься куда большей опасности.

Точно так же Эндрю Тернер и Томас Фэрвезер имели куда больше шансов выиграть в лотерею, чем стать жертвами Серебряного Языка.

Хелен смотрит на Реда в упор.

— Это единственный способ?

— Да.

— И ты уверен, что это Дункан?

— Да.

— Ладно. Я согласна.

108

Рождество, 1998 год

Ред сидит в конце одной из передних скамей в церкви.

Рядом с ним семья, традиционное единение в этот весьма традиционный день. Родителям на вид лет по тридцать пять, а детям — мальчику и девочке — нет и десяти. Дети возбужденно перешептываются. Мать наклоняется, чтобы шикнуть на них, и с извиняющимся видом улыбается Реду. Он улыбается в ответ и жестом показывает, что он не против.

На самом деле он против. Не против самих детей, конечно, но против того факта, что они напоминают ему о племяннике Томаса Фэрвезера Тиме. Малыш Тим, который не сказал никому ни слова, с тех пор как пронзительно закричал в паническом ужасе при виде Лабецкого четыре дня тому назад. Тим с родителями уехал на Рождество, но Ред договорился о том, чтобы по возвращении мальчика осмотрел самый лучший детский психиатр из обслуживающих Скотланд-Ярд.

В церкви холодно. Ред по-прежнему в пальто, но был бы не против еще и прижаться к кому-нибудь для согрева. Желательно к Сьюзен. Встретиться и посидеть за выпивкой им так и не удалось, а его предложение отпраздновать вместе Рождество она отклонила. Этот разговор до сих пор звучит у него в голове.

— Это всего один день, Сьюзен. Помнишь, как чудесно провели мы время в прошлом году, вдвоем, только ты и я? Как мы разворачивали подарки, и дурачились, и хохотали, как школьники.

— В том-то и дело, Ред. Это единственный день в году, который не имеет ничего общего с реальностью. Когда мир прекращает свистопляску и мы можем забыть испытания и несчастья, выпавшие на нашу долю. И единственное, что нам остается, — предаваться ностальгии о том, каким чудесным было Рождество в прошлом году. А в конце концов мы будем убеждать себя в том, что все нормально, но как только подвергнем это испытанию реальностью, все разлетится вдребезги и будет еще хуже, чем раньше.

Этим утром он проснулся с тупой болью, которая поражает всех тех, кто остался на Рождество в одиночестве, и лег в горячую с паром ванну, глядя, как в ее воде растворяются его слезы. Единственное, что ему оставалось, — это опустить голову под воду и открыть рот, и в тот момент он вполне мог так поступить.

Ред не рассказал Сьюзен о Дункане, потому что боится сглазить удачу. Она пообещала, что вернется и они поговорят, когда будет пойман убийца. Если плата за ожидание, пока они не поместят убийцу под стражу, в том, что она вернется к нему, он сможет продержаться еще неделю.

Голос священника врывается в его мысли.

— Господу помолимся!

Ред наклоняется вперед, но не опускается на колени. От этого его ноги немеют.

«Что ты делаешь, Дункан, именно сейчас, именно в этот день? Что делает человек, считающий себя Мессией, в день, когда христианский мир празднует рождение его предшественника? Пошел ли ты в церковь, стоишь ли среди прихожан, не способных даже помыслить, что среди них находится тот, кто убил десятерых во имя религии, которую они исповедуют? Или ты совсем один, готовишься забрать последнего из твоих святых?»

Совсем один, точно так же, как Ред.

Священник мелодично читает по молитвеннику.

— Прими наши похвалы, небесный Отец, через Твоего Сына, нашего Спасителя Иисуса Христа, и когда мы следуем Его примеру и повинуемся Его повелению, дарованные силой Твоего Святого Духа дары сии хлеба и вина обернутся для нас Его телом и кровью, который в ту же самую ночь, как был предан, взял хлеб и, поблагодарив, преломил его и дал его Своим ученикам со словами: «Примите, ядите, сие есть тело Мое». И взял чашу и, благодарив, подал им и сказал: «Пейте из нее все; ибо сие есть Кровь Моя нового завета, за многих изливаемая во оставление грехов»[19].

Прихожане вторят словам пастыря.

Ред этого уже не слышит. В его голове звучит предыдущий пассаж:

«Дарованные силою Твоего Святого Духа дары сии хлеба и вина обернутся для нас Его телом и кровью.

Сие творите в память мою».

Неожиданно для Реда становится очень важным принять причастие. Он никогда не отличался особой религиозностью, но теперь все по-другому. Теперь, когда явился ложный Мессия.

Первым причастие принимает хор, так чтобы они могли петь хоралы во время всеобщей раздачи. Потом причащаются прихожане, начиная с тех, кто в первых рядах. Образуется очередь, расширяющаяся у алтаря, словно устье полноводной реки.

Священнослужители снуют взад и вперед, кладя облатки в сложенные чашечкой руки. Оказавшись у поручня алтаря, Ред тоже подставляет руки, и проходящий мимо священник вкладывает в них гостию.

Тело Христово.

Ред берет облатку, кладет ее в рот и начинает жевать. Поначалу она безвкусная, потом неожиданно он начинает ощущать вкус на языке. Несколько человек оставили свои облатки, чтобы обмакнуть их в вино причастия, а не пить прямо из чаши. Священник снова проходит мимо.

Кровь Христова.

Ред протягивает руку к чаше и пригубливает вина, после чего на несколько секунд задерживается у алтаря с молитвенно закрытыми глазами.

«Пожалуйста, Господи, — думает он. — Пожалуйста, дай нам поймать его».

109

Понедельник, 28 декабря 1998 года

Ред закидывает руки за голову и как бы невзначай сообщает новость:

— Он добрался до последнего.

— Кого? — спрашивает Кейт.

— Где? — говорит Джез.

— Джон Макдональд, автор и журналист. Обнаружен вчера примерно в четыре тридцать пополудни. Все обычные детали: раздет до трусов, язык вырезан, серебряная ложка вставлена в рот.

— Почему ты не позвонил нам? — спрашивает Джез.

— Не имело смысла.

— Что ты этим хочешь сказать — «не имело смысла»? Говори, Ред. Мы могли бы по крайней мере дать снимок Дункана с предостережением…

— Кейт, от этого не было бы никакого толку.

— Чтобы остерегались этого человека. И тогда у бедняги Джона Макдональда появился бы шанс.

— Нет, не появился бы.

— Легко тебе говорить. У тебя, похоже, сложился образ Дункана как своего рода невидимого супермена, неуязвимого для всего, что мы говорим и делаем. Но он не таков, Ред. Просто не таков.

— Кейт, в данном случае мы ничего не могли поделать.

— Откуда у тебя такая уверенность?

— Потому что Джон Макдональд умер два года тому назад.

— Два года тому назад? Ты вроде бы сказал, что он был убит вчера.

— Нет, я сказал, что его тело было обнаружено вчера. Он умер двадцать седьмого декабря тысяча девятьсот девяносто шестого года. Умер, то есть не был убит. Умер в возрасте семидесяти восьми лет, по естественным причинам. Вчера была вторая годовщина его смерти, его тело нашли лежащим на крыше склепа, на Хайгейтском кладбище.

— Дункан вытащил тело из могилы?

— Это был склеп. Он просто откатил камень.

Оказывается, даже после десяти зверских убийств что-то все же способно вызвать потрясение. Например, осквернение могил и надругательство над мертвецами.

— Кто нашел тело? — спрашивает Джез.

— Очевидно, один из гробокопателей. Он увидел его, возвращаясь с похорон.

— И больше ничего и никого там не видел?

— Нет.

Джез морщит лоб.

— Но ведь если Джон был мертв уже два года, он наверняка превратился в скелет.

— Обычно так и бывает. Но он был набальзамирован.

— Боже мой!

— Некоторые из важных органов были извлечены бальзамировщиком, но язык оставался на месте.

— До вчерашнего дня.

— Да. До вчерашнего дня.

— Значит, теперь все одиннадцать апостолов в сборе?

— Ага. Если только мы не упустили чего-нибудь.

— И что теперь? Он остановится?

— А что еще ему остается делать? У него есть все его святые.

Посыльный с почты заходит в совещательную, толкая тележку. Он достает стопку писем, связанных резиновой лентой, кладет их на стол Реда и уходит.

Ред снимает резинку со стопки и берет вскрыватель конвертов. Почтовый посыльный возвращается с коричневым упаковочным пакетом.

— Прошу прощения, чуть не забыл. Замучился, снимая с него ленту.

Ред берет пакет. На вес он тяжелый. Имя и адрес набраны из букв, вырезанных из журналов и приклеенных прозрачным скотчем. Он сразу вспоминает об экземпляре журнала «Санди таймс» в спальне Дункана, страницах, зияющих дырами в тех местах, где из текста были вырезаны буквы.

Ред смотрит на посыльного.

— Постой. Эта хреновина прошла проверку?

— Да, сэр. И рентгеном просвечивали, и еще чем-то. Взрывотехники сказали, что все в порядке.

— Хорошо. Спасибо.

Посыльный уходит. Ред вертит пакет в руках. Проволочки из него не торчат, будильник внутри не тикает. Он принюхивается — ни миндалем, ни марципаном не пахнет.

Раз взрывотехники говорят, что все в порядке, то так оно, наверное, и есть. Ред переворачивает пакет и смотрит на почтовый штемпель. «ЛОНДОН, Юго-Запад 1, ФЕВР 1996». Юго-Запад 1 — это Вестминстер. Вестминстер включает Скотланд-Ярд.

Должно быть, Дункан находился в миле отсюда, чтобы отправить его по почте, а они и не знали.

Ред пробегает пальцами по поверхности пакета. Под слоем пузырчатого упаковочного материала внутри он нащупывает три твердых цилиндра. Каждый длиной в пару дюймов.

Кейт и Джез внимательно смотрят на него.

— Что это? — спрашивает Джез.

— Не имею представления. Правда, есть один способ это выяснить.

Ред берет открыватель для писем, разрезает край пакета, и, когда запускает руку внутрь, кончики его пальцев натыкаются на шероховатую бумагу и твердый предмет под ней. Один из цилиндров. Должно быть, он завернут в бумагу.

Он ощупывает цилиндр. Он не гладкий, но как бы в рубчик или с насечкой. Любопытно.

Его пальцы погружаются глубже и находят еще два цилиндра. Он вытаскивает все три разом.

Монеты.

Три стопки из десяти монет каждая, завернутые в банковскую обертку. Три свертка различных очертаний и размеров.

Ред надрывает бумагу на каждой упаковке. Монеты со звоном высыпаются на его письменный стол.

Десять монет по десять пенсов. Десять по двадцать пенсов. Десять по пятьдесят пенсов.

Тридцать сребреников.

110

Ред неотрывно смотрит на лежащие перед ним на столе монеты.

«Тогда один из двенадцати, называемый Иуда Искариот, пошел к первосвященникам и сказал: что вы дадите мне, и я вам предам Его? Они предложили ему тридцать сребреников»[20].

В голове у него стучит.

Ред закрывает глаза и прижимает кулаки к вискам. Ему хочется рвать и метать. Он снова открывает глаза. Монеты по-прежнему на столе.

Двенадцать учеников. Одиннадцать святых и один совсем другой. Самый известный предатель в истории человечества.

Да, он взял деньги Ричарда Логана. Но он сдал Эрика вовсе не поэтому. Он счел это правильным поступком. Он выиграл сражение с собственной совестью и потерял брата. Он взял деньги Логана, но это не были кровавые деньги. Он отдал их.

Филипп повешен, Джеймс забит, Питер распят на кресте, Джеймс обезглавлен, с Барта снята кожа, Мэтью изрублен, Саймон разрублен пополам, Джуд забит дубинкой, Эндрю распят на кресте, Томас пронзен копьем, и Джон подвергся осквернению.

И следующий он, Ред.

Никогда прежде Ред не испытывал такого невыносимого, слепящего, дикого страха. Он всегда пытался поставить себя на место жертвы преступления, проникнуться чувствами человека, обреченного на гибель. И ему это удавалось. Но подобного ужаса он даже не мог себе представить. До этого момента.

Движение на краю зрения. Кто-то заходит в комнату.

Это Дункан, явившийся из тьмы его собственной души.

Не Дункан. Один из штатных психологов. Женщина, маленькая, совсем не дункановских габаритов. Надо же было выбрать для появления именно этот момент.

Ред скорее чувствует, чем видит, как Джез перехватывает ее у двери, и слышит его голос:

— Выйдите.

— Мне нужно поговорить с Меткафом. Это займет всего…

— Вон!

Женщина обиженно пожимает плечами и уходит. Кейт обнимает Реда за плечи.

— Ред, мы обеспечим тебе защиту. Мы поместим тебя в безопасный, надежный дом. У нас ведь каждая собака знает Дункана в лицо, он и на милю к тебе не подойдет. Обещаю тебе. Мы поймаем его. Мы покончим с ним.

Охотник, за которым начата охота. Монеты все еще лежат на столе в том виде, в каком он их рассыпал.

— Я… дайте мне воды.

— Я принесу, — говорит Кейт.

— Я схожу и организую… — начинает Джез.

— Нет.

В голосе Реда мольба.

— Нет. Он был в Хайгейте вчера. Он может заявиться сюда. Пожалуйста… пожалуйста, не оставляйте меня одного.

Никогда раньше Ред никого ни о чем не просил. Насколько он помнит.

— Принеси воды, Кейт, — говорит Джез. — А я останусь здесь.

Ред тяжело садится. Джез и Кейт переглядываются над его макушкой.

В наступившей тишине резко звонит телефон Реда. Джез берет трубку.

— Алло?

— Можно попросить к телефону старшего инспектора Меткафа?

— Он сейчас на совещании.

— Не могли бы вы вызвать его оттуда?

— Боюсь, его нельзя беспокоить.

— Это очень срочно.

— Я сказал вам, его нельзя беспокоить.

— Но это необходимо. Пожалуйста. Это чрезвычайно, жизненно важно.

Джез прикрывает трубку рукой и смотрит на Реда.

— Кто-то говорит, что хочет срочно поговорить с тобой. Говорит, что это жизненно важно. — Он видит выражение лица Реда и быстро добавляет: — Это не Дункан.

Ред пожимает плечами.

— Я возьму трубку.

Джез передает ему трубку.

— Меткаф.

— Старший офицер Меткаф?

— Да, слушаю.

— Это… это твой брат Эрик.

111

Когда Ред видел Эрика в последний раз, тот находился в запретной зоне, за колючей проволокой и сторожевыми вышками Хайпойнта. Теперь он в Пентонвилле, который определенно повеселее. Элегантные белые здания неплохо вписываются в общую картину северного Лондона, и местные жители не придают соседству с тюрьмой особого значения. Хайпойнт подавляет, Пентонвилль сливается с окружением.

Ред выкладывает на белый пластиковый поднос наручные часы, ключи и мелочь и проходит через арку металлического детектора. Прибор пронзительно пищит. Один из охранников тут же преграждает Реду путь.

— Пожалуйста, пройдите снова, сэр.

Ред проходит под аркой, и снова раздается писк.

И тут он догадывается, в чем дело. Причина — его полицейский жетон. Он вынимает его из внутреннего кармана, кладет на поднос и проходит через арку в третий раз. На сей раз писка нет.

Ред забирает свои вещи с подноса и держит руки слегка поднятыми, пока охранник его обыскивает. Исключений не допускается ни для кого, даже для офицера полиции.

— Спасибо, сэр. Пожалуйста, пройдите в ту дверь и закройте ее за собой. Вторая дверь откроется только после того, как первая будет плотно закрыта. Оттуда вас проводят.

Ред проходит в дверь и закрывает ее за собой. Ощущение такое, будто находишься в тамбуре.

Со слабым жужжанием открывается внутренняя дверь, за которой стоит еще один охранник. Он ведет Реда по коридору.

— Прошу прощения, я обязан напомнить правила. Нельзя ничего передавать заключенному. По другую сторону двери все время будет кто-нибудь находиться. Если вам что-то понадобится, просто крикните.

— Последний раз, когда я приходил к брату в тюрьму, он пытался убить меня. У меня нет особого желания оставаться с ним наедине.

— Мы знаем об этом, сэр. Его запястья и лодыжки будут в оковах.

— Но никого, кроме нас, там не будет?

— Нет, сэр. Ваш брат специально попросил о свидании с вами наедине.

— А он объяснил вам почему?

— Он сказал, что у него есть конфиденциальная информация, предназначенная только для ваших ушей.

— То же самое он сказал мне и по телефону. Хрен с ним. Если он закован, тогда я уверен, что все будет хорошо. Спасибо.

Комната для свиданий маленькая и скудно обставленная, точно такая же, как те, что в Скотланд-Ярде. Охранник заводит Реда внутрь и оставляет его там, наедине с мыслями.

Ред подходит к окну и выглядывает сквозь решетки. Унылый пейзаж из крыш, серый, как день. Он возвращается к столу и садится.

Он не ощущает нервозности, как можно было ожидать, главным образом потому, что все происходит очень быстро. Тело Джона, тридцать сребреников, а потом звонок Эрика — все громоздится одно на другое, и этот поток, подхватив Реда, увлекает его с неодолимой силой.

«Информация, которую тебе нужно узнать прямо сейчас». Это то, что сказал Эрик по телефону.

Не ловушка. Для ловушки слишком очевидно.

И что потом?

Дверь открывается, и входит человек в джинсах и джемпере. В руке у него конверт, кандалы на лодыжках и запястьях позвякивают на ходу.

Эрик.

Лицо узнаваемо, но этот человек уже не брат Реда. Впечатление такое, будто некто, кого прежде ты знал только по фотографиям, вдруг обрел плоть и кровь. Разница лишь в том, что на самом деле речь идет не о снимках, а о точно так же выцветающих и тускнеющих год за годом воспоминаниях.

Дверь за Эриком закрывается, и братья в первый раз за более чем семь миллионов минут оказываются в одной и той же комнате.

Эрик сидит напротив Реда. Он не здоровается и не пожимает ему руку. В его глазах безмерные глубины ненависти.

«Он попросил меня прийти сюда, — думает Ред, — а не наоборот. Пусть скажет, что хотел».

Эрик толкает конверт, и он скользит через стол. Толкает, а не передает в руки, так чтобы их пальцы не соприкоснулись даже на миг.

— Это пришло сегодня утром.

Обычный белый конверт, уже вскрытый, адрес составлен из букв, вырезанных из журнала и наклеенных на конверт. Отправлено — Лондон, Юго-Запад 1, 23 дек. 1998. Точно так же, как на пакете с монетами.

Внутри конверта Ред находит сложенный втрое листок бумаги. Он разворачивает его. Снова буквы, вырезанные из журналов, разных размеров и шрифтов для затруднения идентификации.

Ред читает:

«„Не двенадцать ли вас избрал Я? Но один из вас диавол“ (Иоанн. 6:70). Ты знаешь, Эрик, кто этот дьявол. Твоя собственная плоть и кровь, который предал тебя. Он есть зло, а не те. Мне ведома истина, и я знаю, о чем он думает. Он хочет стать одним из нас, но не осмеливается. Дьявол, который делает вид, будто он на стороне ангелов. К тому времени, когда ты прочтешь это, у меня будет одиннадцать из двенадцати. Мне нужен еще только один. Твой брат. Твой Иуда».

Письмо не адресовано Эрику по имени и не подписано.

Послание поражает сдержанной логикой. Письма от убийц и маньяков зачастую сумбурны, но автор этого не таков. Он точно знает, что делает.

Ред шарит в кармане, достает из пачки сигарету и протягивает Эрику.

— Хочешь?

Эрик качает головой.

— Ты куришь?

— Иногда.

Ред зажигает сигарету и указывает на письмо.

— Что ты хочешь с ним сделать?

Эрик пожимает плечами.

— Забери его себе. Оно о тебе. Никакого отношения ко мне оно не имеет.

— Напротив, оно имеет отношение к тебе, Эрик. Оно адресовано тебе. Ты упомянут в нем.

— Оно в той степени обо мне, в какой о том, что ты со мной сделал. Это просто способ добраться до тебя. Мне оно не нужно.

Ред снова беглым взглядом пробегает по письму.

Хренов Дункан. Чтоб ему сдохнуть.

Ред крутит колесиком зажигалки и подносит уголок письма к голубоватому пламени. Оранжевые язычки поднимаются в воздух, и краешек бумаги обугливается. Ред держит листок бумаги, пока не ощущает жар на пальцах, и тогда роняет его в металлическую пепельницу на столе. Оба смотрят, как письмо сморщивается и догорает.

— Разве это не улика? — говорит Эрик.

— Я все равно знаю, кто его послал.

— Ладно.

Воцаряется молчание.

— Это все, что я хотел тебе показать, — говорит наконец Эрик. — У тебя, вероятно, есть дела.

Ред хотел бы сказать много, но все это бесполезно. Сами по себе слова не могут ничего исправить. Бумага тлеет в пепельнице. Ред снова указывает на нее.

— Никому не рассказывай об этом, ладно? Ты прав. Это улика. Мне… мне не следовало ее сжигать.

Снова пожатие плечами.

— Как скажешь. Дело твое.

Ред встает и подходит к двери. Он стучит два раза, и охранник открывает.

Ред и Эрик обходятся без слов прощания.

Ред старается не оглянуться уходя, только чтобы доказать, что он достаточно силен. Но не может. Точно так же, как в Хайпойнте, столько лет тому назад, он дает слабину в самый последний момент. Начиная путь по коридору, он бросает взгляд назад, в комнату для свиданий. Эрик просто смотрит прямо перед собой на пустой стул напротив него.

Ред быстро идет по коридору. Он хочет выбраться из тюрьмы, города, страны. Он хочет улететь далеко, в тот мир, где ему снова двадцать один год и где не было момента безумия, охватившего его брата в Кембридже. Он хочет повернуть время вспять.

И только в машине на обратном пути в Скотланд-Ярд Ред спохватывается, что так и не спросил Эрика о том, согласен он или нет с тем, что написал Дункан в своем письме. Впрочем, он знает, что не спросил потому, что не хотел услышать ответ.

112

Вторник, 29 декабря 1998 года

Ред стоит на берегу маленького озера и осматривается. Он видит пару домов в отдалении в сторону запада, и еще один на северо-восточном горизонте. Три дома, затерянных на огромной равнине полей. Этот пейзаж больше напоминает пустынные высокогорья Шотландии, чем сельскую местность Эссекса. Единственная видимая дорога — та, что петляет между деревнями Келведон и Сильвер-Энд. Того, кто приближается по ней, можно увидеть за милю.

Вот почему они и привезли Реда сюда.

Полицейские убежища отвечают трем принципам: безопасности, секретности и надежности, — но на этом сходство кончается. Некоторые безопасные дома находятся прямо в центре городов: появляется возможность затеряться в изменчивой деловой суете. Другие, напротив, расположены в сельской местности, где соседи скорее обратят внимание на появление или отъезд чужаков и где можно достичь изоляции, недоступной в больших городах.

Хоум Фарм подпадает под вторую категорию. Для случайного наблюдателя это обычная ферма, расположенная на трех с половиной акрах земли, включая сад и озеро, у которого в настоящее время стоит Ред. В фермерском доме проживает очаровательная пара пенсионеров по имени Генри и Пенни Спэрроу, которых хорошо знают в деревне Келведон, тем паче что в амбаре, на полпути по дороге, они хранят эклектичную, но интересную коллекцию морских достопримечательностей.

Но присмотревшись, можно отметить несколько особенностей: ров глубиной в десять футов, окружающий Хоум Фарм, огоньки датчиков сигнализации, расположенные вдоль изгороди с равными интервалами, и две видеокамеры, отслеживающие дорогу в обоих направлениях. А когда в Хоум Фарм появляется человек, находящийся под защитой полиции, то в окрестностях можно увидеть людей в штатском, прогуливающих на поводках обученных полицейских овчарок, и услышать треск статики на защищенных радиочастотах переговорных устройств охраны.

Сам дом просторнее, чем кажется со стороны. В нем пять спален, во всех, кроме одной, могут удобно расположиться два человека. Все девять кроватей в настоящее время заняты. Кроме Реда и четы Спэрроу здесь находятся шесть человек, которые входят в группу защиты «Объекта 3». Всякий раз, когда Хоум Фарм используется по назначению, наблюдается непомерный наплыв желающих его охранять — главным образом потому, что Пенни Спэрроу была раньше профессиональным кулинаром и слава о ее мастерстве облетела всю полицию. Люди, которые приглядывают за Редом, по очереди сидят за кухонным столом перед наполненными тарелками и хохочут до упаду, вспоминая своих коллег из группы защиты «Объекта 2», которые в настоящее время довольствуются кебабами и карри, обеспечивая охрану информатора по наркотикам в Стритхэме.

Реда доставили в Хоум Фарм вчера, ко времени ленча, спустя несколько часов после того, как он побывал у Эрика в Пентонвилле. Ехать ему не хотелось, но было очевидно, что другого выхода нет. Он является мишенью серийного убийцы, находящегося на свободе, и комиссар лично распорядился поместить Реда под защиту до ареста Дункана. Реду удалось добиться у начальства лишь одной уступки — разрешения в канун Нового года поехать к дому Хелен Роунтри и присутствовать при задержании преступника. Даже это разрешение Реду удалось получить, лишь убедив комиссара в том, что во время операции по захвату в Сток-Ньюингтоне вооруженных полицейских там будет гораздо больше, чем в настоящее время в Келведоне.

В любом случае Ред мало что может сделать, находясь в Лондоне. Ему остается лишь сидеть не дергаясь и ждать Нового года. Потом они допросят Дункана, предъявят ему официальное обвинение по десяти убийствам и передадут материалы следствию. Розыскное дело будет закрыто, Сьюзен вернется к нему, и они смогут начать заново строить свою жизнь в безопасном знании о том, что Дункан никогда не доберется до своего Иуды.

Перед отъездом из Лондона Ред посетил две библиотеки — одну на втором этаже Вестминстер-Сити-холл на Виктория-стрит и другую рядом с автобусной станцией на Букингем-Пэлэс-роуд — и взял все, какие смог найти, книги, в названии которых встречались слова «Иуда» или «апостол». Причем заявился он туда в бронежилете и в сопровождении двоих охранников с автоматами, чем изрядно всполошил посетителей библиотеки.

Теперь, морозным днем, под тусклыми лучами зимнего солнца, он, бросив последний взгляд на озеро, заходит в дом и читает все подряд о человеке, ставшем символом предательства. О том, с кем сравнивают его.

Как и в художественной галерее, где он впервые разгадал принцип действий Серебряного Языка, более всего Реда привлекают изобразительные материалы. Среди взятых им книг есть альбом, в котором приводятся изображения Христа и его апостолов в искусстве на протяжении веков, причем самые длинные главы посвящены, что неудивительно, событиям, связанным с предательством Иуды: Тайной вечере и аресту Иисуса в Гефсиманском саду. Не спеша переворачивая страницы, Ред всматривается в то, как различные художники осмысливали одни и те же сюжеты. Перед его взором проходит множество стилей и интерпретаций — от сдержанности ранней Византии до страстности Высокого Возрождения.

Изучая эти картины, Ред ловит себя на мысли о том, что дольше всего рассматривает не самые известные работы, но те, которые в каком-то смысле подвергают сомнению традиционное отношение к деянию Иуды. Его не тронул шедевр Леонардо да Винчи — апостолы, отпрянувшие в потрясении в тот момент, когда Иисус объявляет, что один из них предаст его. На этой картине Иуда алчно и сладострастно сжимает лежащий перед ним на столе мешочек с деньгами. Через несколько страниц, в изображении Синьорелли, Иуда вновь предстает как обычный корыстолюбец, без души и совести, с костистым черепом и бегающими глазами. И снова Ред не задерживает на нем взгляда.

Реда привлекают иные художники, такие как Рубенс, деи Роберти и Гольбейн, которые живописали Иуду не одним лишь черным цветом абсолютного зла, но окутанным серыми тенями сомнения. Рубенс изобразил апостолов, толпящихся вокруг Иисуса, их сияющие лица отражаются в ауре вокруг головы Мессии. Только Иуда, закутавшийся в огромный золотистый плащ, стоит спиной к свету и отворачивает лицо от Христа — не от стыда, но в смущении от своей роли как человека, поступки которого обеспечат бессмертие Мессии и его собственное вечное осуждение. Иуда Рубенса воплощает всю силу мрачных раздумий и испепеляющую страсть — это человек, обретший благородство благодаря ужасу собственных мыслей.

Таким же предстает и Иуда в изображении деи Роберти. Помещенный почти у края трехстороннего стола, за которым апостолы и Учитель переговариваются маленькими группами, Иуда единственный не смотрит ни на кого, мучительно сознавая, что остался один на один с кошмаром своей участи. А Гольбейн видит своего Иуду хватающимся за трапезный стол, словно затем, чтобы перевернуть его в протесте против предательства, — ангел, восставший в гневе против своей судьбы.

Еще несколько страниц, и Ред находит еще одного Гольбейна, на сей раз изобразившего муки Иисуса в Гефсиманском саду. Христос Гольбейна — точная копия его Иуды на Тайной вечере: с виду они настолько похожи, что могли бы быть братьями, даже близнецами. Там, где один возносится на небеса, другой уходит в ад.

Ред отмечает еще одну вещь: обычно Иуду изображают рыжим.

Ред прочитывает все, что может найти, об Иуде Искариоте.

Окружает скелеты слов образами.

Вот что у него получается.

113

Четверг, 7 апреля лета Господня 30, Иерусалим

— Один из вас предаст меня.

Непринужденная беседа за столом мгновенно стихает, и воцаряется молчание. Пламя свечей бросает оранжевые блики на лица людей, сидящих на плетеных лавках вокруг низенького стола, и волны потрясения от этих слов, кажется, пронизывают могучие стенные и потолочные балки. Симон пригнулся, как будто ожидает, что предатель объявится прямо сейчас. Фома медленно качает головой из стороны в сторону, отказываясь поверить. Остальные апостолы смотрят друг на друга в ужасе и тревоге.

Иисус сидит среди них, и вид его таков, словно он уже пребывает в ином мире. Его взгляд не перебегает с одного человека на другого. Он смотрит прямо перед собой и слегка вверх, его взор сосредоточен на чем-то, недоступном видению прочих.

Петр сидит справа от Иисуса, а Иоанн слева от него. Внешне они совершенно не похожи: Петр — мудрый бородатый старец, с четкими, решительными чертами лица, Иоанн же отрок, припавший к груди Иисуса.

Петр за спиной Иисуса шепчет Иоанну:

— Кто это? О ком он говорит?

Ответный взор Иоанна почти равнодушен. Из всех двенадцати его, как видно, это волнует меньше остальных. Он любимый ученик Иисуса, предпочтенный. Он никак не может быть тем, кого обвиняют в предательстве.

Иоанн пожимает плечами. Петр шепчет снова:

— Ну, спроси нашего Господа.

Иоанн обращает светлые глаза к лику Иисуса.

— Господи, кто это?

Иисус не смотрит на него. Он как будто и не слышал этого вопроса.

Но в тот момент, когда Иоанн собирается повторить вопрос, он говорит:

— Тот, кто обмакнет руку в чашу вместе со мной, предаст меня.

Все в комнате устремляют взгляды на Иисуса. Он продолжает отстраненно смотреть прямо перед собой.

По традиции хозяин за пасхальным ужином предлагает гостям кусочек хлеба, обмакнутый в хазарет, пряный красный соус. Эта традиция восходит к первой Пасхе, когда Иегова праздновал прибытие народа избранного в Ханаан и кусочек хлеба служил для выражения благодарности и поощрения всем тем, кто выжил во время Исхода вместе с ним.

И снова именно Петр прерывает молчание. Он поворачивается к Филиппу, сидящему справа от него, и что-то вполголоса бормочет. Фома, сидящий по другую сторону от Петра, произносит что-то еще. Из этих реплик произрастает разговор — через некоторое время уже все апостолы переговариваются, группами по двое или по трое.

Что он имеет в виду? Кто предаст его? Кому предаст?

Их слова волнами накатываются на человека, сидящего в середине, но откатываются, словно разбившись.

Он же, будто ничего не слыша, выжидает несколько минут, пока они увлекутся разговором, а потом опускает взгляд и устремляет его на человека, сидящего прямо напротив него.

Иуда Искариот смотрит на своего Учителя в ответ и все понимает.

Иисус и Иуда как будто соединены туннелем света, который исключает всех остальных. Этот свет не меркнет к краям и концам туннеля. Он там, и его нет, ибо он существует в себе, только для этих двоих.

Иисус обмакивает кусочек хлеба в хазарет и протягивает его Иуде.

Не кладет на стол, а именно протягивает, держа меж большим и указательным пальцами, так что Иуде ничего не остается, как взять его.

Иуда протягивает руку. К своему кусочку хлеба. К своей судьбе. Их пальцы мимолетно соприкасаются, когда хлеб переходит из рук в руки, и с этим едва уловимым физическим контактом происходит окончательная передача ответственности на смертные плечи Иуды.

Туннель света неожиданно исчезает, а с ним прекращается и разговор.

Иисус обращается к Иуде:

— То, что делаешь, делай быстро.

Иуда ощущает, как поднимается со скамьи. Непроизвольно, как будто увлекаемый высшей силой.

Остальные ученики наблюдают за ним. Он видит их лица, обращенные в удивлении к нему, но не различает индивидуальных черт. Лишь лик Мессии по-прежнему отчетлив.

Чей-то голос, может быть, Андрея, спрашивает, собирается ли Иуда делать пожертвования для бедных.

Во время пасхальной трапезы все должны выпить четыре чаши вина: первую с очищением, вторую во время жертвоприношения агнца, третью после благодарственных молитв и четвертую с заключительными молитвами. Кроме того, пить каждый раз долженствует из новой чаши, каковые символизируют четыре царства, которые Книга Даниила определяет как угнетателей евреев: халдеев, мидян, вавилонян и римлян. Даже самые бедные из бедных должны получить свои четыре чаши. Если средства не позволяют им этого, они получают милостыню. Но никто не уходит с пустыми руками.

Иуда казначей Двенадцати. Он человек с мешком денег. Если кого-то и надо послать на раздачу милостыни, то как раз его.

Пусть остальные считают, что он идет именно с этой целью. Истина ведома лишь ему и Мессии. Таков уговор между ними.

Но в этот момент Иуда Искариот ощущает себя одиноким как никогда.

Дом, в котором они намереваются собраться на пасхальную трапезу, принадлежит одному из слуг Иосифа Аримафейского. В знак благодарности ему пообещали оставить шкуру убитого ягненка.

Иуда торопливо выходит в ворота, в хаос и сумбур, царящие в Сионе в Пасхальную ночь. Сион, старейшая часть Иерусалима, представляет собой лабиринт лачуг, оград, переулков, тупиков и двориков. Римляне туда практически не суются: в полном вооружении на тесных улочках не развернуться, а безоружным туда отправится разве что тот солдат, которому надоело жить.

Создается впечатление, будто целый мир явился в Иерусалим. Более ста тысяч паломников заполонили город, превысив количество жителей в соотношении более чем три к одному. Они набиваются в любое жилище, какое могут найти: они битком набили палатки, примостились, словно птицы, на насестах, на крышах или просто сидят на мостовой. Все паломники обязаны в эту ночь находиться в пределах города, ибо вкушать пасхального агнца подобает лишь в пределах самого Иерусалима. Каждый прием пищи схож с остальными, как предписано в Книге Исхода.

Влекомый неведомой силой, направляется Иуда по узеньким улочкам. Потрескивают костры, распространяя в ночном воздухе запах жареной ягнятины, смешивающийся с запахом варящейся в рассоле саранчи. Уши его заполняет шум суматошного города, который создают глашатаи, уличные торговцы, певцы, животные и просто толпа. Толпа, в которой он движется как можно быстрее, крепко держа в руке мешочек с деньгами. Наконец он добирается до храмового двора, где даже в этот час продолжают приносить в жертву ягнят. Земля по лодыжки в крови, и забойщики работают не покладая рук. Иуда наблюдает, как раскладывают барашков, вспарывают им глотки, перерезая дыхательное горло, пока не начинают брызгать красные фонтаны, и животные дергаются в последние мгновения перед тем, как испустить дух.

Кровь агнца, которая смывает грехи мира, да смилуйся надо мной.

Иуда огибает снаружи главный двор и направляется к трапезной храма, где вкушают первосвященники. Никто его не останавливает.

Он подходит к большой деревянной двери трапезной и, толкнув, открывает ее. Трапезная представляет собой массивный сводчатый зал с тремя стоящими параллельно, длинными, во всю протяженность зала, столами. По обе стороны от них восседает множество обедающих. За этими столами, на помосте, установлен Высокий Стол, предназначенный для высших иерархов. Иуда направляется прямо к Высокому Столу, и, когда он проходит мимо, все провожают его взглядами.

Он поднимается на маленькую ступеньку к первосвященникам. Стулья стоят только вдоль дальней, противоположной стороны стола, так чтобы никому из высших не приходилось сидеть спиной к пирующим в зале. Иуда подходит к ближней стороне.

Он останавливается посередине, напротив первосвященника Каиафы. Позади Каиафы стоит Ионафан, капитан храмовой стражи. Разговоры в зале стихают и полностью прекращаются.

Каиафа смотрит на Иуду, но ничего не говорит.

Первым нарушает молчание Иуда.

— Я пришел передать вам Господа Иисуса Христа.

* * *

Ионафан собирает отряд из пятисот солдат, чтобы отправиться в Гефсиманский сад.

Еще темно, когда он выводит их из Храма, нагруженных фонарями и оружием. У Золотых Ворот они встречают центурию римских солдат, специально посланных самим тетрархом Иродом Антипой. Эта центурия официально поступает под командование Ионафана.

Шесть сотен воинов быстрым шагом движутся в долину Кидрон. Они обходят надгробия Иосафатского кладбища, а потом бредут по колено в мутном потоке крови и внутренностей животных, который стекает с алтаря Храма. Ноги скользят, ноздри забивает вонь от гниющих кишок.

У могилы Авессалома отряд разделяется. Центурия направляется по долине в сторону моста, который соединяет город Иерусалим с оливковыми рощами. Они перекроют этот мост, как только пройдут апостолы. Ионафан ведет своих солдат вверх по склону холма к оливковым деревьям, а оттуда Иуда ведет их к пещере, где, как он знает, должен находиться Иисус.

Иисус не говорил Иуде, что он будет там, но Иуда все равно знает об этом. Он, и только он, ощущает присутствие личности Мессии. Присутствие достаточно близкое, чтобы ощутить, но всегда не столь близкое, чтобы коснуться. Это ощущение неумолимо тянет его к непреклонной судьбе.

Руку его оттягивает мешочек с деньгами. Те тридцать монет, которые получил он за то, что привел сюда солдат. Полученная плата связывает его, без нее он мог бы уйти в любой момент. Правда, он бы так не поступил. То, что он делает сейчас, творится им не по собственной воле. Деньги он взял без раздумий. Они в мешке, вместе с казной апостолов.

Иисус ждет их рядом с пещерой, под сенью маленькой рощицы. Позади него стоят трое самых доверенных из апостолов: Петр, грозно выставивший бороду, Иаков и Иоанн, сыновья грома. Их обвинения вонзаются в Иуду, как самый острый из наконечников копий.

Мессия, после своего моления, безмятежно спокоен.

— Кого ты ищешь? — спрашивает Иисус.

Голос за спиной Иуды: это Ионафан.

— Иисуса из Назарета.

— Это я.

Никаких колебаний.

Слева от Иуды шеренга разрывается, и в сумеречном холоде вспыхивает сталь. Меч Петра описывает дугу по направлению к голове солдата, и на землю падает отсеченное ухо.

Остальные апостолы подбегают между деревьями, но первым Симон.

Петр стоит, выставив меч перед собой и рыча на стражников.

Теперь Мессия находится между апостолами и стражей Храма. Судия, и он же добыча.

Иисус обращается к Петру, и голос его строг, но спокоен.

— Положи меч на место, ибо поднявший меч от меча и погибнет.

И теперь Иуда понимает.

Иисус стоит среди своих пленителей, и с ним сила небес, настолько могущественная, что по сравнению с ней ничтожны и жалки мелкие устремления смертных, которые окружают его. И все же он предпочитает не использовать эту силу. Он знает, что ему предстоит, и все равно отдается на волю людей, каковые рядом с ним не более чем пыль.

Иисус делает жест в сторону апостолов, но обращается он к Ионафану.

— Я сказал тебе, это я. Если ты ищешь меня, бери, а остальные пусть идут своей дорогой.

Стражники медленно и с опаской, словно ожидая подвоха, выступают вперед. Дрожащими руками они берут Иисуса за плечи и, лишь поняв, что он не намерен сопротивляться, связывают его и уводят.

Иуда смотрит им вслед. Когда он поворачивается, остальных апостолов уже нет.

Сад пуст, если не считать одного человека, оставшегося лицом к лицу с огромностью своего деяния.

* * *

Иуда несет тридцать сребреников обратно в Храм.

Каиафа находится в своем кабинете вместе с Анной и несколькими другими священниками-саддукеями. Они равнодушно смотрят на Иуду. Он сыграл свою роль — теперь он для них пустое место. Иуда кладет мешок с деньгами на стол и поднимает взгляд на Каиафу.

— Я согрешил в том, что предал невинную кровь.

Каиафа берет мешочек с деньгами и вертит его в руках. Потом отдает его обратно Иуде.

— Зачем это нам? Это твое.

Каиафа умывает руки от этого дела. Это не его судьба. Не его устрашающая ответственность.

Иуда быстро выходит из кабинета и идет мимо алтаря во Дворе Священников, где открывает мешок и выбрасывает серебряные монеты. Потом он, словно не в себе, спешит через храмовый комплекс наружу к Воротам Плакальщиков, а затем, через рассветный нижний город, прямо к Золотым Воротам, где лишь несколько часов назад стража храма встретилась с центурией Ирода.

Останавливается Иуда, лишь добравшись до выступа скалы в долине Гинном. Местность вокруг устилают тлеющие груды мусора. Он никогда не думал, что кончится этим.

Разумеется, как это кончится, он не знал. Ему была дана его роль, и он сыграл ее. И будет продолжать играть до самого конца и дальше.

Теперь для него открыт только один путь.

Все это время Иисус знал, что произойдет с ним. Он знает, что, поскольку первосвященники являются посредниками между римлянами и остальным населением, они, не мешкая, передадут его римлянам. Римляне возлагают на священников ответственность за вспышки беспокойства среди населения. Они не допустят, чтобы эти беспорядки сконцентрировались вокруг Иисуса, особенно в таком очаге напряженности, какой представляет собой Иерусалим во время Пасхи.

Иисус знает, что должен умереть во имя спасения человечества. Спасения, какового можно добиться, лишь очистив мир от грехов страданием. Он мог бы остановить все это в Гефсимании, но не сделал этого.

Они все сыграли свои роли.

И какова роль Иуды?

Он совершил одно из самых гнусных преступлений по еврейскому закону — предательство невинной крови. Мессия, которого он предал, не совершил никакого преступления. Однако Иуда передал его в руки убийц. Не важно, что любой из Двенадцати мог быть избран как исполнитель предательства. Он был отмечен, и он должен искупить вину.

Он идет к дереву на самом краю обрыва. Он развязывает свой пояс и, сделав петлю, закидывает его за торчащую над обрывом ветку. Плотно привязывает и дергает, проверяя, крепка ли удавка.

Она выдержит. Иуда надевает петлю на шею.

С прекращением жизни приходит доблесть в смерти. Последним поступком в своей жизни человек может доказать, чего он стоит. Человек, душа которого воспаряет к Голгофе, молит Мессию о прощении за то, что предал его.

Иуда Искариот делает шаг с уступа.

114

Пятница, 1 января 1999 года

В городе царит тишина. Так всегда бывает в первый день Нового года. Не только благодаря коллективному похмелью после состоявшегося ночью празднования, но и в силу коллективного осознания в холодном свете нового дня того факта, что окружающий мир точно такой же, каким был двенадцать часов тому назад. В Новый год люди поднимают тосты со слепой оптимистической верой в то, что предстоящие двенадцать месяцев будут лучше двенадцати прошедших, хотя в глубине души и понимают, что произвольно выбранный момент, знаменующий начало нового года, вовсе не отправной пункт. Это всего лишь точка во времени, такая же, как любая другая, и особого значения не имеет. Доля секунды, за которую можно произнести «да», в которую появляется на свет твой первенец или испускает последний вздох любимый человек, — вот моменты, которые меняют жизни, а отнюдь не бой часов в полночь, возвещающий о начале последнего года тысячелетия.

Ред сидит на кухне у Хелен, и эти мысли вращаются в его голове, как одежда в барабане стиральной машины. Он находится здесь с двух часов пополудни и проверяет, чтобы задержание было подготовлено безупречно. Из дома Ред старается не выходить, чтобы не оказаться на виду, на тот случай если Дункан объявится раньше времени или решит сперва разведать обстановку. В результате он координирует операцию вслепую, ориентируясь на доклады, поступающие по двум лежащим на его столе рациям. Рядом с ним сидят двое вооруженных полицейских. Хотя Ред является техническим руководителем операции, он же представляет собой главный объект… Роль двойственная, что ощутимо тяготит и беспокоит.

Дом находится на северной стороне Эверинг-роуд, на пересечении с Мори-роуд. Поскольку Мори-роуд улица с односторонним движением на север, подъехать можно четырьмя путями, но отъехать только тремя. Никаких случайностей быть не должно, они все предусмотрели.

В немаркированном белом фургоне, припаркованном чуть в стороне от дома, засели три офицера столичного отряда быстрого реагирования, все в бронежилетах и клетчатых полицейских бейсбольных шапочках и вооруженные автоматами «Хеклер и Кох». В их задачу входит отрезать путь к отступлению на запад, по направлению к станции Ректори-роуд.

Темно-синий «форд» припаркован в десяти ярдах к востоку от пересечения Эверинг и Мори, а серый «воксхолл» смотрит на юг, на отрезок с односторонним движением на Мори-роуд. Им соответственно предписано блокировать пути на восток и север.

Два снайпера ждут наверху, в спальне Хелен и Энди, еще два в лестничном колодце многоэтажного дома напротив. Колодец опечатан от имени местных властей. На табличке большими белыми буквами написано: «НЕ ВХОДИТЬ. ОПАСНО».

Единственная женщина в группе захвата находится на улице, и она одна сейчас на виду. Роуз Бакли, натянувшая на себя сто одежек от холода, катает туда-сюда детскую коляску. В коляске находится ручной пулемет «Хеклер и Кох».

Двенадцать человек прикрывают все углы, постоянно поддерживая между собой радиоконтакт. Снайперы и люди в фургоне все в наушниках и с закрепленными микрофонами, которые при необходимости можно быстро отвести в сторону от лица. Четыре человека в машинах настраиваются на полицейские радиочастоты. Радиомикрофон Роуз находится на ее лацкане, так что она может говорить в него, не поворачивая головы. Если кто и приметит, что она разговаривает, решит, что мамаша обращается к ребенку в коляске. Откуда им знать, что младенец сделан исключительно из металла и в сорока метрах прошьет очередью любую преграду.

Дункан обычно приближается с юга, по Мори-роуд. Это единственный путь, который оставили без какого-либо прикрытия. Никто ведь не собирается мешать ему подъехать.

Чтобы операция прошла успешно, Дункан должен подойти к дому, ничего не заподозрив. Ожидается, что он выйдет из машины и направится к Хелен и Сэму, которые будут его ждать. Спугнуть его нельзя, ибо, оставшись в машине, он сможет устроить дикую гонку по Сток-Ньюингтону.

Хелен заходит на кухню, крепко обнимая Сэма. Ред бросает взгляд на часы.

Без четверти шесть. Осталось пятнадцать минут.

— Тебе пора выйти на улицу, — говорит он. — На тот случай, если Дункан приедет пораньше. Холодрыга еще та. Он не захочет, чтобы вы замерзли.

— Не рассчитывай на это.

— Ладно. Он не захочет, чтобы замерз Сэм.

По лицу Хелен скользнула тень улыбки.

— Пожалуй.

Ред бросает взгляд на Сэма. Мальчик выглядит скорее растерянным, чем напуганным. Растеряешься тут, когда в доме беспрерывно трещат рации, а когда он ходил в туалет, то заметил в маминой спальне двух снайперов.

Ред встает со стула и садится на корточки перед Сэмом — точно так же, как садился перед маленьким Тимом Уиксом десять дней тому назад. Другая кухня, другая эра.

Маленький Тим, который, возможно, видел, как отец этого мальчика хладнокровно убивал другого человека, и который с тех пор не сказал ни слова.

Усилием воли Ред переключается на настоящее.

— Ты знаешь, зачем здесь все эти люди, Сэм?

— Да.

— Зачем?

— Они пришли, чтобы забрать моего папу.

— Мы хотим лишь задать твоему папе несколько вопросов, вот и все. Когда он ушел из полиции, то оставил несколько незаконченных дел. Нам просто нужно с ними разобраться. Мы пришли сюда, к вам, потому что знали, что это единственное место, где мы можем его найти.

Какая неуклюжая отговорка! Ребенок не дурак. Он достаточно насмотрелся боевиков и понимает, что для того, чтобы задать отцу несколько вопросов, не посылают дюжину вооруженных офицеров.

— Ты знаешь, что ничего нельзя говорить, когда приедет твой папа?

Сэм кивает.

— Тебе мама сказала?

Еще кивок.

— Это действительно важно. Просто делай, что делает она, и все будет в порядке. Никто не собирается причинить ему вред.

Ред приближает лицо к лицу Сэма.

— Ты доверяешь своей маме, правда?

Кивок.

— Хороший мальчик.

Одна из раций на столе пищит. Голос Роуз:

— Машина подозреваемого движется в западном направлении по Эверинг-роуд.

Ред встает.

— Быстро, — говорит он. — Идем.

Хелен сжимает руку Сэма добела, когда они торопливо выходят из кухни. Ред берет рацию.

— Опиши машину подозреваемого, Роуз.

— Темно-синий «фиат», регистрационный номер гольф, семь, четыре, шесть, танго, оскар, браво. В машине находится один человек, мужчина.

— Опиши его.

— Он в шляпе. Лицо частично закрыто. Не могу четко разглядеть.

Дункан не водит темно-синий «фиат», но ни в чем нельзя быть уверенным полностью.

— Не думаю, что это наш подозреваемый. Но продолжай наблюдение.

Десять секунд молчания, и снова голос Роуз:

— «Фиат» уезжает от дома, движется в сторону Ректори-роуд. Это не наш человек.

— Вас понял.

— Может, ему стоит поторопиться? Я здесь промерзла до мозга костей.

Секундная стрелка на часах Реда неторопливо описывает круги.

Очень многое может пойти не так. Хелен может потерять присутствие духа. Сэм может попытаться предупредить Дункана. Сосед может пройти мимо в неподходящий момент. Дункан может что-то заподозрить и не приехать. Что, если он знает?

Откуда ему узнать? Неоткуда. Правда, он убил десять человек, а мы об этом не ведали ни сном ни духом.

Нервы скручиваются в желудке Реда узлом. Пора действовать, времени осталось совсем немного.

Мертвая тишина на радио. Никто и не должен говорить, пока они не заметят машину.

Шесть часов.

Ну, давай же.

Хелен выдувает кольца дыма с дыханием. У Сэма клацают зубы от холода. Ред теребит мегафон, который должен раздробить вечернюю тишину и заново выстроить его порушенную жизнь. Ему нельзя выходить из дома, пока все не закончится. Но именно он, и никто иной, собирается зачитать Дункану его права.

Одна минута прошла.

Хелен говорит, что Дункан никогда не опаздывает. Никогда.

Сейчас он опаздывает.

Он знает.

Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы он не знал. Господи, пусть хоть что-то пройдет хорошо, для разнообразия.

Три минуты седьмого.

Снова голос Роуз по радиосвязи:

— Темно-серый «вольво». Приближается по Мори-роуд.

— В каком направлении?

— Движется с юга.

Именно так всегда ездит Дункан.

— Назови мне номер, Роуз.

— Подожди секунду… Хитроу, девять, три, восемь, виски, униформа, папа.

— Это он.

Ред в нетерпении отталкивает стул.

— Ты хорошо его видишь, Роуз? Можешь отследить путь до самого конца?

— Без вариантов.

— Прекрасно. Держи нас в курсе. Скажешь, когда нам пора.

Голос Роуз искажен из-за статики и возбуждения, чувствующегося в ее дыхании.

— «Вольво» проезжает скрещение с Эверинг-роуд… включает сигнал левого поворота… сворачивает налево, на Эверинг-роуд… Сэм машет… Машина замедляет ход напротив Хелен и Сэма… Машина остановилась, встала на тормоза… Выключил мотор… Открывается дверца водителя… Подозреваемый выходит полностью… ПОРА!

Все происходит молниеносно.

Роуз выхватывает из коляски автомат. Задние дверцы белого фургона распахиваются, и трое людей выпрыгивают на улицу. Другие люди выскакивают из остальных машин. Снайперы в спальне и лестничном колодце наводят прицелы на виски Дункана.

Ред стоит, очерченный в дверном проеме входной двери, как ангел мщения. Он подносит к губам мегафон.

— Руки за голову, лицом на тротуар. Сопротивление бесполезно! Ты окружен.

Дункан озирается по сторонам и видит неколеблющиеся зрачки автоматных стволов, уставившиеся в его голову и сердце.

Он поворачивается к двум людям, стоящим перед ним. По лицу Хелен ничего прочесть нельзя, а на лице Сэма написано неприкрытое отчаяние.

Снова голос Реда в мегафон:

— Немедленно лечь на землю. При попытке сопротивления будет открыт огонь.

Дункан сплетает пальцы за головой и медленно опускается на тротуар.

115

— Не делал я ни хрена подобного! — Дункан протирает лицо. — Это бред какой-то.

Ред подается вперед.

— Ну что ж, начнем все сначала.

На сей раз обходятся без обычной игры в «доброго» и «злого» копов, без яркого света, бьющего в лицо допрашиваемому, без маскировочных зеркал, за которыми прячутся эксперты-наблюдатели. Только Ред и Дункан, один на один, да два безмолвных констебля, стоящих по обе стороны от двери. Пепельница громоздится окурками «Мальборо».

Они уже два раза прослушали историю Дункана. Магнитофон на столе между ними неустанно наматывает пленку, готовый зафиксировать любые нестыковки. Каждое слово фиксируется и может обернуться против обвиняемого.

Сложность состоит в том, что все приемы допроса, подталкивающие к признанию, Дункану прекрасно известны. Он сам многократно пользовался ими в прошлом. И если ему удалось убить десятерых, не оставив ни единой улики, то вряд ли он просто так возьмет да расколется. И он еще не завершил свой шедевр. Он не добрался до своего Иуды. И если ему удастся вывернуться и им придется его отпустить, у него еще остается этот шанс.

— Мы пройдем это пункт за пунктом, с самого начала.

Дункан пожимает плечами.

— Я уже все вам рассказал.

— Где ты находился последние десять дней?

— Я уже говорил. Был в коттедже в Озерном краю.

— С кем?

— Один.

— Чей это коттедж?

— Я снимал его.

— У кого?

— У агентства.

— На деньги, которые ты получил от «Ньюс оф зе уорлд»?

Дункан молчит.

Ред продолжает:

— И ты можешь доказать это?

— Да, разумеется. Вы можете направить запрос в агентство. — Он указывает на лежащую на столе визитную карточку. — Вот. Я ведь уже предоставил их номер.

— Ты мог зарегистрироваться там и уехать куда угодно.

— Мог, но не уехал.

— А кто-нибудь видел тебя, когда ты там находился?

— Полагаю, да.

— Например, кто?

— Владельцы пабов, для начала. Отдыхая там, я, понятное дело, выпивал в некоторых пабах. Главным образом в Уллсуотере. Это легко проверить.

— Кто-нибудь еще?

— Люди, которых я видел.

— Например?

— Другие отдыхающие в основном.

— А у этих отдыхающих есть имена?

— Я, во всяком случае, их не знаю.

— Как удобно.

— Ради Бога. Это просто люди, которые встречались мне на прогулках, на склоне холма. Я не знаю, как их зовут. Перекинешься парой слов несколько минут и продолжаешь свой путь.

— Значит, этих отдыхающих не разыскать. Стало быть, и пользы от таких свидетелей мало.

— Почему же не разыскать? Можно дать объявление, поместить мой снимок. Кто-нибудь наверняка откликнется.

— Ты видел этих отдыхающих днем?

— Да.

— Значит, никто из них не сможет подтвердить, где ты находился в любую конкретную ночь?

— Я же говорил, содержатели пабов.

— А ты помнишь, в какие ночи где бывал?

— Не совсем. Кроме самого Рождества. В ту ночь я ходил в «Синего вепря», в Уллсуотере.

— А кроме этого, ничего?

— Я был на отдыхе. Ходил туда, куда ноги понесут, и не вел дневника. Я потерял работу, говорю на тот случай, если ты забыл. Мне хотелось немного развеяться.

Ред меняет тактику.

— Поговорим о серебряных ложках. Ты купил один из этих комплектов.

— Нет.

— Да. Ты приобрел его по карте «Америкэн экспресс» первого мая девяносто седьмого года. У нас есть записи об этой покупке.

— Я говорил об этом раньше. Мою кредитную карту украли. Тот, кто ее украл, должно быть, и купил на нее эти ложки. Я заявил о пропаже карты. Вы знаете об этом.

— Да. Мы проверили по данным «Америкэн экспресс». Карта была объявлена пропавшей второго мая. На следующий день после того, как ты купил ложки.

— Тогда я хватился, что карты нет.

— Последняя зарегистрированная покупка по той карте до первого мая была совершена в субботу двадцать шестого апреля. Ты приобрел бензин стоимостью в двадцать три фунта на заправке «Тексако» на Вуд-лейн. Ты признаешь эту покупку?

— Да, конечно. Это ближайший гараж от моего дома.

— Значит, ты утверждаешь, что карта пропала между этим днем — двадцать шестого апреля — и первым мая?

— Да.

— И ты не заметил пропажи до второго мая?

— Нет.

— Я бы сказал, что это несколько странно.

— А я бы нет. Просто на той неделе я не пользовался картой «Америкэн экспресс». Ты проверяешь наличие своих кредитных карт каждую неделю, Ред?

— И была похищена именно эта карта?

— Да.

— Один кусочек зеленого пластика с надписью «Америкэн экспресс»? И больше ничего?

— Нет.

— Да уж, это я бы точно назвал странным. Ты утверждаешь, что твою кредитную карту украли, но человек, который предположительно украл ее, не взял ни денег, ни других кредитных карт и ничего другого.

— Именно.

— Потому что именно так действуют воры, не так ли, Дункан? Вместо того чтобы опустошить твой бумажник и забрать все, на хрен, они тратят время на то, чтобы изъять одну-единственную карту. Может, хватит пудрить мне мозги, а?

— А я бы сказал, что это совершенно логично.

— Почему?

— Потому что таким образом я бы не скоро заметил пропажу. Если бы пропал весь бумажник, я бы, очевидно, хватился его, верно? И тогда сообщил бы о пропаже карты, и к тому моменту, когда этот таинственный покупатель явился бы за серебряными ложками, она оказалась бы заблокированной.

— И кто же, по-твоему, украл твою кредитную карту?

— Да кто угодно. На той неделе я два дня провел на полицейской конференции. Было жарко. Мой пиджак все время висел на спинке стула. В это время ее мог прибрать к рукам кто угодно.

— А когда ты хватился карты, обращался к организаторам конференции?

— Да.

— И что они сказали?

— Сказали, что к ним она не поступала.

— А когда ты нашел свое имя в перечне кредитных карт, то взял, на хрен, и вымарал его маркером. Скажи еще, что это поступок невинного человека. Скажи. Я тебе все равно не поверю.

— Я увидел свое имя. Я не понял, откуда оно там взялось. Я просто машинально его зачеркнул. Я знал, что невиновен, но понимал, что будет трудно объяснить, почему оно там оказалось.

— Если ты был невиновен, почему же не решил, что было бы лучше рискнуть и оправдаться? Сказать: «Это моя карта, я понятия не имею о том, кто ее стянул и как она оказалась в этом списке».

— Ну да, конечно. Если бы можно было все вернуть, я бы, наверное, так и поступил. Но я этого не сделал. Я растерялся, принял поспешное решение, ну а уж потом отступать было поздно.

— Даже если это правда, это все равно не объясняет всего остального.

— Ты твердо вознамерился свалить вину на меня, Ред, не так ли? Ты все уже рассортировал в своей голове, и что бы я ни делал или говорил, это не изменит твоего мнения ни на йоту, верно?

Он начинает подниматься со стула.

— Сядь, Дункан.

Дункан, и тело и голос, поднимаются одновременно.

— Я не делал этого. Меня подставили. Это тщательно задуманная подстава, чтобы полиция могла заполучить меня с потрохами.

— Сядь, черт тебя возьми.

— Почему ты не хочешь выслушать?

Ред тоже встает со стула.

— Сядь. А ну, на хрен, сядь. Сейчас же!

Констебли делают шаг вперед. Дункан смотрит на них, переводит взгляд на Реда и снова опускается на стул. Констебли отступают назад.

Голос Реда напряжен от необходимости держать себя в руках.

— Послушай, солнышко. Ты продал эту долбаную историю в «Ньюс оф зе уорлд» за двадцать штук. Ты воспользовался нашим доверием и плюнул нам в лицо. Так что извини, если я не вижу ничего смешного, когда начинаю получать от тебя записки, адресованные Иуде.

— Я не посылал этих записок.

— Черта с два не посылал. Мы нашли в твоем доме журнал «Санди таймс» с вырезанными буквами. Эти буквы точно соответствуют тем, что находятся на бандероли с монетами, которые ты мне прислал.

«Не говорить о письме Эрику, — думает Ред. — Вести себя так, будто и не получал его. Не подрывай свое дело признанием в том, что ты сам уничтожил жизненно важную улику».

— Я не знаю, о чем идет речь. Никаких записок и никаких монет я тебе не посылал.

Ред продолжает:

— А еще имеется письмо, адресованное тебе от Церкви Нового Тысячелетия, датированное двенадцатым февраля девяносто восьмого года.

— Я уже говорил тебе. Я не получал никакого письма. Я не знаю даже, что это за Церковь Нового Тысячелетия.

— Ты, черт возьми, прекрасно знаешь, о чем идет речь. Это сборище козлиных придурков, во главе которых стоит тип по имени Израэль: тот самый, который и написал тебе это письмо, — он все время вещает о седьмой печати и о Втором пришествии. Вдобавок твердит, что его паства — это его апостолы. В общем, самое подходящее место для того, кто воображает себя Мессией, не так ли?

— Я никогда там не был. Никогда о них не слышал. Я не знаю, каких еще признаний ты от меня добиваешься.

— А как насчет орудий убийств, которые мы нашли в шкафу у тебя под лестницей?

— Не мои.

— Ни одно?

— Нет.

— Деревянный шест?

— Нет.

— Меч?

— Нет.

— Нож? Мачете? Пила? Бейсбольная бита? Копье?

Ред уже почти кричит. Он пытается держать себя в руках.

— Нет, нет и нет.

— Значит, они просто появились там, да?

— Я сказал тебе. Они не мои.

— Дункан, поставь себя на мое место: если бы ты находился по эту сторону стола, поверил бы ты человеку, который рассказал бы тебе все то, что рассказал мне ты? Ты не предоставил мне даже подобия алиби, ни на одну из ночей, в которые происходили убийства. Единственные возможные алиби, которые у тебя есть, — это те выходные, которые ты проводил с Сэмом. Однако единственное убийство, которое произошло между шестью вечера в пятницу и шестью часами вечера воскресенья — тот период, когда ты каждый месяц встречаешься с Сэмом, — было убийством Джеймса Бакстона. И как раз в те выходные ты не забирал Сэма у Хелен.

— Ред, половина этих убийств была совершена в субботние ночи…

— Нет. Они были совершены — ты совершил их — на рассвете утра понедельника. Так что и в те выходные, когда ты действительно брал Сэма, в твоем распоряжении, после того как ты отвозил его к дому Хелен, оставалось более шести часов. Вполне достаточно для убийства.

— Я…

— Нет. Послушай меня. В твоем доме мы нашли орудия семи убийств. Мы нашли бесспорное доказательство того, что ты приобрел серебряные ложки. Мы нашли письмо, свидетельствующее о твоем участии в религиозном культе, идеология лидера которого согласуется со складом ума человека, совершившего все эти убийства. Бах! Бах! Бах! Три выстрела, и все в яблочко! Три основных пункта, которые невозможно опровергнуть. Ты участвовал в расследовании, Дункан. Ты знал, как, о чем и когда мы думаем. Ты мог выходить сухим из воды, потому что был вне подозрений. Вот почему ты утратил бдительность. И оставил орудия убийств у себя дома, вместо того чтобы избавиться о них, — хотя сдается мне, ты, наверное, хотел сохранить их как воспоминания о своей виртуозной работе. И за весь наш разговор ты не привел ни одного довода, хоть как-то свидетельствующего в твою пользу, не говоря уже о конкретных доказательствах невиновности. Ты абсолютно подходишь на роль этого подозреваемого, Дункан. И это не говоря уже о моих чувствах, связанных с тем, что ты сделал с моей жизнью и моим браком. Я бы с радостью увидел, как ты гниешь в аду за это, самое меньшее.

— Ред, я знаю, что тебе хочется заполучить свою жертву — особенно чтобы ею был я, — но я этого не делал. Ты говоришь, что нашел все эти вещи в моем доме. Но где же языки? Где скальпель? Где последняя серебряная ложка?

— Это ты мне расскажешь. Ты единственный, кто знает.

— Их нет у меня дома, потому что Серебряному Языку они еще нужны. А я не Серебряный Язык.

— Единственная причина, по которой ты прячешь эти вещицы, заключается в том, что ты еще лелеешь надежду добраться до меня. Но ни черта у тебя не выйдет.

Ред вдруг чувствует, что с него хватит. Он встает.

— Дункан Уоррен, я намерен рекомендовать прокурору предъявить тебе обвинение по десяти эпизодам убийств и избрать в качестве меры пресечения до суда содержание под стражей.

И Ред делает то, что ему ни разу не удалось с братом Эриком: выходит из комнаты, не оглянувшись.

Часть третья

Я знаю правду и знаю, о чем ты думаешь.

«Фулз Голд». Из репертуара группы «Каменные розы»

116

Четверг, 1 апреля 1999 года

Скотланд-Ярд снова лихорадит. За последние два месяца в Лондоне были найдены три убитые и искромсанные проститутки, и пресса буквально зашлась возбуждением от перспективы появления нового Джека Потрошителя.

В половине девятого Ред заканчивает рабочий день. Он идет по коридору и заходит в кабинет Джеза.

— Хочешь пива?

Джез просматривает фотографии самой последней жертвы убийцы проституток. Зрелище впечатляющее.

— Угу. Пожалуй, пиво мне сейчас вовсе не помешает.

Они идут в паб за углом и, взяв две пинты светлого, устраиваются за столиком.

— Придумал что-нибудь славное, как получше провести выходные на Пасху? — спрашивает Джез.

— Мы со Сьюзен решили погостить у друзей в Нью-Форесте. Она уже уехала туда. Я сказал ей, что подъеду завтра. Хоть на пару дней уберусь подальше от нашего приятеля, потрошителя шлюх.

— Она как настроена, нормально?

— Да. Во всяком случае, я так думаю. Она здорово успокоилась, после того как Дункана арестовали и вся эта история закончилась. Не то чтобы все сразу встало на свои места — нам потребовалась неделя, чтобы разобраться в наших делах, — но сейчас вроде бы все в порядке.

— Ты правда думал, что потерял ее, верно?

Ред шумно выдыхает.

— Пожалуй, что так. Правда, тогда я на этом не особенно зацикливался, потому что был совершенно поглощен делом «апостолов». Но если бы остановился и задумался как следует, да, скорее всего, я бы так и сказал.

— Ты определенно принял всю эту историю с Дунканом близко к сердцу.

— Чертовски верно. Вы, ребята, видели, как это на меня действовало. Фактически дело дошло до нервного срыва. Трудно удержаться от ненависти к тому, кто проделывает с тобой такие фокусы. Вы с Кейт, похоже, справлялись с этим гораздо лучше.

— Нет, мы, наверное, просто лучше это скрывали. К тому же, не забудь, Дункан угрожал не мне и не Кейт, а тебе лично. Прислал тебе монеты и то письмо Эрику… Это было совсем уж низко. В общем, теперь все закончилось. Выпьем за успешное судебное разбирательство и десять пожизненных заключений для Дункана.

Они чокаются бокалами и выпивают.

— А когда дело будет передано в суд? — спрашивает Джез.

— Думаю, в ноябре. Бог его знает, почему так затягивается. По мне, так более ясное и бесспорное дело еще нужно постараться отыскать.

— Правда, Дункан продолжает заявлять о своей невиновности.

— Ну а что ему еще остается делать? В конце концов, отрицание своей вины — лучший способ устроить шумный затяжной процесс. На суде эта история всплывет во всех подробностях, и он прославится на весь мир как один из самых кровавых злодеев в истории. Это будет в десять раз круче процесса над Роуз Уэст. Ну а признай он себя виновным, все закончится в считанные часы, без всякого шоу.

— Хорошо, что мы тогда вовремя починили то окно.

— Какое окно?

— Которое я разбил, чтобы забраться к нему домой.

Ред смеется.

— Ну да. То.

— Было бы очень неприятно увидеть, как его отпускают в связи с неправомочностью улик. У нас ведь не было ордера на обыск. Пока Кейт не получила ордер, подписанный задним числом.

Ред шутливо машет своим пинтовой кружкой.

— Больше этого не делайте, молодой человек. Заметь, в общем ты поступил правильно. Неправильно, но вместе с тем правильно. Как твой начальник, я должен сделать тебе официальное замечание за нарушение и проникновение. Как твой коллега, я думаю, что ты поступил чертовски верно. Обнаружение всех этих орудий — главное, что его цепляет. Дункан мог бы отвертеться и от покупки ложек — сперли карту, и весь сказ, — и от связи с этой хреновой сектой. Но когда у тебя под лестницей находят орудия семи убийств, отмазаться нелегко.

— Ага. Но давай больше не будем говорить о нем. С этой историей покончено.

Они болтают на профессиональные темы еще минут десять, а потом Ред закидывает руки за голову и зевает.

— Мне пора идти, приятель. Я уже на ногах не держусь.

— Ладно. Когда появишься в следующий раз?

— Надеюсь, что уже после Пасхи. По графику я не должен возвращаться раньше вторника, хотя рискну предположить, что при нынешнем раскладе меня запросто могут выдернуть раньше.

— Что ж, а я буду на работе. Так что увидимся.

В дружеском молчании они возвращаются к Скотланд-Ярду и расстаются перед парковочной площадкой.

— Я сейчас переоденусь и оседлаю свой велосипед, — говорит Джез. — А ты залезешь в свою здоровенную тачку и будешь загрязнять воздух на всем пути домой.

— Джез, зуб даю, то, что выходит из моей выхлопной трубы, куда безвреднее того, чем тянет у тебя из-под мышек.

Джез смеется.

— Шел бы ты на хрен.

— Чего и тебе желаю. Хороших выходных. Увидимся на следующей неделе.

Ред проходит на стоянку, садится в машину и уезжает.

117

Пустой дом, пустой холодильник. Дерьмо! Придется тащиться за едой.

Ред выходит в коридор и чуть было не спотыкается о картину, прислоненную к плинтусу. Он уже давно собирался ее повесить. На стене карандашом помечен крестик, на полу рядом с картиной лежат молоток и гвозди, но до того, чтобы взять этот чертов молоток, забить гвозди и закончить дело, руки у него почему-то не доходят. Ладно, это потерпит.

Он устало опускается на диван и зевает.

Нужно поспать. Но сперва перекусить. В голове блуждают хаотичные мысли.

Во рту ощущается вкус пива. Пива из паба, где они наливались с Джезом. Славный парень, этот Джез. Во многом благодаря ему удалось закрыть это дело.

Из всей их команды Джез проявил наилучшую выдержку и присутствие духа. Когда Ред ломался, Джез был тверд как скала.

Что там говорил Джез в пабе? Что-то насчет того, что он, Ред, принимал все это близко к сердцу.

«Не забудь, что Дункан угрожал не мне, не Кейт, а лично тебе. Прислал монеты и то письмо Эрику… вот уже действительно подло».

Треск электрических разрядов в мозгу Реда.

«Прислал тебе монеты и то письмо Эрику».

«То письмо Эрику».

Ред мгновенно вскакивает на ноги.

Откуда, черт возьми, Джезу знать о письме к Эрику?

Ред никому и никогда не заикался об этом письме. Письмо было уликой, а он сжег его, сделал то, чего не следовало делать. Он не говорил о нем никому в Скотланд-Ярде, никому из тех, кто охранял его в Хоум Фарм.

Откуда же Джез прознал о нем?

В то утро, когда позвонил Эрик, Джез находился в кабинете. Черт, именно Джез взял тогда трубку.

«Может быть, тогда я и проговорился?

Черта с два, я тогда сам ничего не знал. Я не знал, что нужно Эрику, пока не приехал в Пентонвилль.

Ну а уж после этого я точно держал язык за зубами. Не обмолвился об этом, даже когда допрашивал Дункана, — не хотел, чтобы он знал о том, что я видел это письмо».

Ред хватает телефон и набирает номер 192.

— Справочная служба, ваш запрос, пожалуйста.

— Тюрьма Пентонвилль, Лондон.

Компьютеризованный женский голос дважды сообщает Реду номер. Он записывает его на листочке блокнота у телефона и тут же набирает.

Длинные гудки.

Девять часов накануне Страстной пятницы. Не удивительно, что они не мчатся к телефону.

Ну давай же.

Звучит мужской голос, очевидно усталый.

— Тюрьма ее величества Пентонвилль.

— Я бы хотел поговорить с начальником.

— Боюсь, что начальник сейчас…

— Это старший полицейский офицер Меткаф из Скотланд-Ярда. Мне нужно поговорить с вашим начальником по делу неотложной важности. Мне все равно, чем он занимается. Вам придется оторвать его от этого занятия.

— Откуда мне знать, что вы тот, за кого себя выдаете?

— Вам что, прислать наряд полиции, чтобы вы поняли, с кем имеете дело?

— Ладно, ладно. Я сейчас вас соединю.

На линии слышна мелодия «Зеленые рукава».

Еще один мужской голос, на сей раз раздраженный.

— Алло?

— Я говорю с начальником тюрьмы?

— Да.

— Это старший офицер полиции Меткаф и…

— Ваш брат содержится в нашей тюрьме.

— Да. Да. И мне нужно срочно поговорить с ним.

— Инспектор, заключенные находятся под замком до утра. Я не могу нарушать правила.

— Вы должны. Для меня жизненно важно поговорить с ним сегодня. В ближайшие десять минут.

— Что значит «жизненно важно»?

— Давайте скажем так. Он может рассказать мне нечто, способное в корне изменить ход девятимесячного расследования.

— И эта информация нужна вам сегодня?

— Да. Завтра может быть слишком поздно.

— Хорошо. Оставьте мне свой номер. Я распоряжусь, чтобы охранники вывели Эрика и дали ему возможность вам позвонить.

— Спасибо. Большое спасибо.

Он называет свой номер.

— Ждите у телефона.

Линия умолкает.

Ред смотрит на стену. Страх охватывает его, как осьминог щупальцами.

Он включает телевизор и перескакивает с одного канала на другой. Смотреть нечего.

Пронзительный звук телефона. Он хватает трубку.

— Алло?

— Привет, милый. Как ты? — Голос Сьюзен.

— Сьюзен, у меня все нормально. Послушай, давай я тебе перезвоню? Я жду очень важного звонка.

— Конечно. Я звоню тебе, просто чтобы узнать, когда ты приедешь.

— Завтра. Надеюсь, что утром. Послушай, я тебе перезвоню через пятнадцать минут.

— Ред, ты в порядке?

— Да. У меня все нормально. Но мне никак нельзя пропустить этот звонок.

— Ладно. Поговорим потом.

Он кладет трубку. Сердце стучит в груди молотом.

Сколько времени потребуется, чтобы привести Эрика? Пять минут, может быть, десять? Если им нужно пойти к нему в камеру, вывести его, привести к телефону…

Невыносимые муки ожидания.

Он держит руку на трубке.

Ну давай. ДАВАЙ ЖЕ.

Телефон звонит.

— Алло?

— Старший офицер Меткаф, я привел вашего брата.

— Дайте ему трубку. Пожалуйста.

Шарканье на заднем плане.

— Это Эрик.

— Как ты?

— Что тебе нужно?

— Ты помнишь то письмо, которое тебе прислали?

— То, которое ты сжег?

— Да. Его.

— Конечно, я его помню.

— Ты ведь никому о нем не рассказывал, правда?

— Нет.

— Точно нет?

— Точно. Ты попросил меня не рассказывать, поэтому я и не рассказал.

— Ни единой душе?

— Какую часть слова «нет» ты не понимаешь? Я не рассказывал никому. Дошло?

— Да. Спасибо.

— Больше ничего?

— Нет. Это все, что я хотел узнать. Спасибо.

Ред кладет трубку.

Ни он, ни Эрик никому не рассказывали об этом письме. А это значит, что о его существовании знают только три человека во всем мире. Они с братом и тот человек, который его послал.

Стало быть, если Джез знает о письме, этому есть только одно возможное объяснение.

Именно Джез его и послал.

118

Входная дверь внизу открывается и закрывается.

Ред прислоняется к стене и пытается сообразить, что делать.

Ему нужно уехать. Побросать вещи в чемодан и убраться отсюда к чертовой матери.

Входная дверь Мехмета Шали открывается и захлопывается.

«Думай. Думай быстро».

В голове у него пусто.

Ред идет в ванную, набирает холодной воды в руки и брызгает на лицо.

Музыка в квартире Шали звучит невыносимо громко.

Черт побери. Как назло, именно сейчас.

Ред прижимает руки к ушам и пытается заглушить какофонию, чтобы пораскинуть мозгами.

Басы бьют и бьют по мозгам.

Думать при таком шуме невозможно.

Что ж. Придется пойти сказать Шали пару слов.

Он подходит к двери и распахивает ее.

За дверью стоит фигура в хлопчатобумажных брюках и джинсовой рубашке, застегнутой на пуговицы до шеи.

Джез.

119

В руке у Джеза белая тряпица.

Ред пытается заговорить, но звуки не выходят.

Джез делает к нему шаг. Белая тряпица мгновенно взлетает к лицу Реда.

Резкий, едкий запах хлороформа — Джез зажимает тряпицей нос и рот Реда.

А потом только непроглядная темнота.

120

— Я никогда не думал, что меня могут поймать, — кроме разве что того случая, на кухне в доме Томаса Фэрвезера, с Камиллой и маленьким Тимом. Когда я зашел с Лабецким и он был весь в крови. Помнишь? Помнишь, как закричал Тим? Не потому что он увидел Лабецкого, покрытого кровью. Потому что он увидел меня. Он пришел по коридору, когда я творил мученика из Томаса. Я взял его за руку и отвел в спальню. А потом он увидел меня снова, на следующий день, когда уже знал, что случилось с его дядей.

Может быть, ты думаешь, будто мне повезло, что Тим до сих пор молчит о той ночи. Я же склонен считать это Господней волей. По той же причине — благоволения Господа — я зашел так далеко и никто не смог меня остановить. Есть три причины, убеждающие меня в том, что я есть истинный новый Мессия. Две из них очевидны, их мог бы заметить каждый, с самого начала этой истории.

Во-первых, мое имя. Мои инициалы. Джез Клифтон. Джезус Крайст. Иисус Христос.

И если ты заглянешь в мое личное дело в Скотланд-Ярде, то увидишь дату моего рождения: 25 декабря 1966 года. Рождество. Таким образом, сейчас мне тридцать два года. Примерно столько же было Христу, когда он умер на кресте.

Обе эти причины и слепой мог бы заметить. Однако, как уже говорилось, это лишь указания. Третья причина гораздо, несравненно важнее. Это полное, окончательное доказательство.

Но доверить его я могу лишь своему Иуде.

121

Когда Ред приходит в себя, он оказывается на кухне, прислоненный к стене. Единственный свет исходит от свечей, которые мерцают на столе, так что требуется некоторое время, чтобы зрение приспособилось к полумраку.

Он смотрит на часы на стене. Чуть больше одиннадцати. Он был без сознания более двух часов.

Кухонный стол накрыт на тринадцать человек. По шесть приборов расставлены по обе стороны стола, и один в дальнем конце. Один конец свободен.

Каждое место отмечено стеклянным сосудом — кроме двух: того, что во главе стола, и находящегося непосредственно справа от него. Там стоят тарелки с мясом.

В каждом из стеклянных сосудов что-то заключено.

Ред поднимается на ноги, пристально вглядывается в ближайший к нему сосуд и видит, что находится внутри.

Язык.

Одиннадцать сосудов с одиннадцатью языками.

Неожиданно в дверях появляется Джез.

В отношениях некоторых людей порой наступает момент, когда они достигают пика эмоций настолько неожиданно, что ваше представление о них бесповоротно меняется. Когда впервые видишь в высшей степени спокойного человека, впадающего в ярость или, напротив, в слезливую истерику, ты уже больше не можешь относиться к нему как раньше. Что-то изменилось, и безвозвратно.

Когда Ред поворачивается и смотрит на Джеза, ему кажется, что он видит совершенно незнакомого человека. Человека, похожего на Джеза, как две капли воды, но не являющегося Джезом, которого он знает. Ред видел Джеза и в гневе, и в радости, и в боли, но он никогда не видел его лицо… таким пустым. Выражение, которое и выражением-то не назовешь. Пустота.

Нет, это не Дункан. Совсем не Дункан. Джез.

На Джезе его гидрокостюм. Реду требуется секунда, чтобы сообразить почему, потом он мысленно снимает шляпу перед Джезом. Кровь на черном незаметна, к резине не пристают волокна. Это идеальный костюм, чтобы убивать людей.

Джез шагает вперед.

— Я сяду во главе стола. Ты по правую руку от меня. Входная дверь заперта, и я гораздо сильнее тебя. Думаю, ты сам понимаешь, что рыпаться не стоит.

Ред обходит стол и с ощущением тошноты опускается на стул, на который только что указал Джез.

«Сохраняй спокойствие, — твердит он себе. — Пусть продолжает говорить».

Языки в банках насмехаются над Редом — пародия на накрытый по-домашнему стол.

Не смотреть на языки! Сосредоточиться на Джезе!

Черная цилиндрическая сумка Джеза стоит на полу у его стула.

Большая сумка. В такую сумку могла поместиться вся эта еда и сосуды. Да и все остальное, что потребуется ему сегодня ночью.

Джез наклоняется и вынимает что-то из сумки. Пурпурная ткань, сложенная вчетверо. Он расправляет ее и надевает через голову.

Пурпурное одеяние, точно такое же, какое было на Христе по пути на Голгофу.

На столе перед ними стоят две бутылки с красным вином, откупоренные. Джез садится и наливает им по бокалу.

— Первый из четырех, — говорит он.

Ритуал Пасхи требует, чтобы все, даже беднейшие из бедных, выпили по четыре чаши вина.

Ред отпивает маленький глоток. Терпкое тепло пробегает по его зубам и языку.

Его языку. Господи, нет.

В середине стола стоят четыре маленькие миски с травами. Джез тянется к ним.

— Горькие травы, приправа к ягненку, — говорит он. — Истолченные лавровые листья, майоран, базилик и хрен. Их едят в память о прошлом евреев в бытность их рабами в Египте. — Он сдабривает травами мясо в тарелке Реда, а потом в своей. — Давай. Ешь.

Они едят в молчании. Барашек сухой, глотать его трудно, так что Реду приходиться запивать его вином.

В этом молчании Ред ощущает лишь пустоту, никакого логически связного плана действий не образуется в его голове. Поначалу он пытается успокоиться, в надежде на то, что план сам придет к нему, потом напрягается и пытается заставить его появиться. Ни тот, ни другой метод не срабатывают. Все без толку. Его сознание замкнулось на самозащите, потому что совершенно не может смириться с невероятностью того, что с ним происходит, и рискует не выдержать.

Ломтики хлеба разложены на тарелке за чашками с травами. Джез берет один из кусочков, разламывает его надвое и предлагает половинку Реду.

— И когда они сели за стол, Иисус взял хлеб, благословил его, преломил и раздал его им со словами: «Берите, ешьте, ибо сие есть тело Мое».

Ред смотрит на хлеб в своей руке и поднимает глаза на Джеза.

Это всего лишь кусочек хлеба.

Джез неподвижно смотрит на него.

«Проглоти свою гордость, Ред. Проглоти этот хлеб».

Ред кладет хлеб в рот и начинает жевать. Он кислый на вкус. Пресный, не дрожжевой. Он запивает этот вкус вином. Джез наполняет его чашу.

«И взял чашу и, благодарив, подал им и сказал: пейте из нее все; ибо сие есть Кровь Моя нового завета, за многих изливаемая…»

Он смотрит на Реда.

— Выпей ее.

— Это не твоя…

— Пей.

Ред подносит чашу к губам, смачивая вином губы.

Джез дожевывает мясо. Ред не спешит закончить свою порцию. Джез смотрит за тем, как он ест. Судя по всему, он тоже не спешит. Когда Ред наконец нехотя кладет нож и вилку, Джез говорит:

— Сними туфли.

— Что?

— Сними обувь.

Ред отодвигает стул, так что его ноги оказываются на виду, и снимает туфли.

— А теперь носки.

Ред снимает носки и кладет их поверх туфель. Один носок падает на пол.

Джез наклоняется и достает пластиковый тазик для омовения, полный мыльной воды. Он опускается на колени перед Редом и ставит тазик у его ног. Вода в тазике колышется из стороны в сторону, но не переливается через край.

Джез тянется позади себя и достает маленькое ручное полотенце, которое накидывает себе на левое плечо. Потом он опускает обе руки в воду и тянется к правой ноге Реда.

— Попытаешься что-нибудь выкинуть, и я сломаю тебе ноги. Понятно?

Ред кивает.

Джез берет ступню Реда руками и начинает мыть ее. Он моет верхнюю часть ступни, там, где выступают и тянутся к пальцам сухожилия, затем омывает стопу и промывает между пальцами. Закончив с правой ногой, он берется за левую и повторяет процедуру. Джез моет мягко, чуть ли не с нежностью, тихо, монотонно приговаривая:

— После трапезы же Он поднялся, отложил в сторону Свои одеяния и опоясался полотенцем. После же налил воды в лохань и стал омывать ноги ученикам Своим и вытирать полотенцем, коим был опоясан… Иисус сказал: «Тому, кто совершил омовение, нет нужды мыться, кроме ног, ибо он весь чист, и вы чисты, но не каждый из вас». Ибо Он знал, кто предаст его, вот почему Он сказал: «Не все вы чисты».

Джез вытирает ноги Реда полотенцем. Закончив, он рывком встает на ноги и снова садится на свой стул.

— Почему? — спрашивает Ред.

Один вопрос. Целая жизнь вопросов.

— Что почему?

— Почему ты решил, что являешься Мессией? С чего ты это взял?

Джез улыбается, и Ред понимает, что Джез ожидал от него этого вопроса.

— Я умер, а потом родился снова.

— Что?!

— Я пережил Воскресение.

— Джез, о чем ты толкуешь?

— Я умер в Страстную пятницу, а на третий день восстал из мертвых.

— Страстная пятница завтра. — Ред смотрит на часы. Без двадцати двенадцать. — Фактически сегодня.

— Я имею в виду не ту пятницу, что наступит завтра, а Страстную пятницу, которая была давным-давно. Точнее, Страстную пятницу тысяча девятьсот восемьдесят второго года.

Джез поднимает брови, как будто эта дата должна что-то значить для Реда.

— Ты не помнишь, — говорит Джез.

— Что я должен помнить?

Джез не отвечает прямо. Он смотрит во внутреннее голубое пламя ближайшей свечи.

— В Страстную пятницу произошел несчастный случай. Я находился в коме три дня. На аппарате жизнеобеспечения. Все это время я не мог самостоятельно дышать, не мог есть, не мог видеть, не мог слышать. Я оказался загнан под поверхность жизни. Доктора решили, что смерть моя — всего лишь вопрос времени. Они собирались посоветовать моим родителям отключить аппараты.

Он снова поднимает глаза.

— Они хотели поставить на мне крест, Ред.

Ред молчит.

— Но потом, в Пасхальное воскресенье, я пришел в себя. Всего лишь. Только что я был в коме, а в следующий момент снова ожил, как будто ничего и не было. Первый доктор, который увидел меня, подумал, что я призрак. У него чуть не случился сердечный приступ.

— Так ты что, пришел в норму?

— Да, со мной все было в порядке. И более чем. В клинике долго не могли поверить, что все обошлось вообще без каких-либо последствий. По их мнению, у меня, по крайней мере, должен был серьезно пострадать головной мозг, но и этого не произошло. Совершенно. Они подвергли меня всевозможным тестам, какие только могли придумать, и я прошел каждый блестяще. Мой мозг не был поврежден ни в малейшей степени.

«Я бы не был так уверен», — думает Ред.

— Доктора сказали, что это похоже на чудо. Они сказали, что это чудо.

До Реда начинает доходить.

Джез молчит несколько секунд, а потом заговаривает снова:

— Ты не хочешь узнать, что это был за несчастный случай?

— О да. Конечно.

— Меня сбила машина.

Что-то ворочается в памяти Реда, пытаясь выбраться наружу.

Джез продолжает:

— Меня сбила машина, но водитель не остановился. Он просто проехал мимо.

Что-то быстро всплывает к поверхности памяти Реда.

— Он просто проехал мимо, Ред. Сбил меня и скрылся. В Страстную пятницу. В Кембридже.

Что-то прорывается через сознание.

Ред понимает. В какую-то долю секунды, прежде чем Джез заговаривает снова, он понимает.

— Ты был за рулем той машины, Ред. Это ты сбил меня.

Джез наклоняется вперед.

— Это ты бросил меня, посчитав мертвым.

122

Ред вспоминает все, как будто это случилось вчера.

Паренек на мостовой, в спортивных штанах и мешковатой, свободной фуфайке, с мокрыми от дождя, липнущими к голове волосами. Переходил дорогу и поскользнулся о собственный футбольный мяч, упал лицом вперед на асфальтовое шоссе.

Ред ударил по тормозам, колеса заблокировались, машина закрутилась вокруг своей оси. Два удара под корпусом. Тело в зеркале заднего вида.

И Ред, убедившись, что этого никто не видел, продолжил путь, завернул за угол и поехал дальше, жить своей жизнью.

Тем пареньком был Джез.

— О господи, Джез, мне так жаль… У меня тогда все в голове перемешалось. Я как раз ехал из тюрьмы, со свидания с Эриком. Он пытался убить меня. Я не мог как следует сосредоточиться, мысли разбегались. Соображал хреново и увидел тебя слишком поздно. Ну а потом, после того как увидел на дороге тело, я поддался панике.

— Не извиняйся, Ред. Если бы ты не сбил меня, я бы не умер, а значит, не смог бы и воскреснуть. То есть так и не узнал бы, что я Мессия.

— Но я даже не остановился, чтобы помочь тебе, когда ты лежал на дороге. Это было непростительно. Я мог бы остановиться. Я должен был остановиться.

Джез пожимает плечами.

— Пути Господни неисповедимы.

— Откуда ты узнал, что это я был за рулем той машины?

Джез не отвечает прямо.

— Как я и говорил, те три дня, которые я пробыл в коме, то есть фактически был мертв, и стали неопровержимым свидетельством, которое и привело к пониманию того, что я Мессия. Всякий раз, когда я пытался отказаться от своей истинной личности — а я пытался, — мне это не удавалось. Все возвращалось на круги своя. В те три дня, со Страстной пятницы до Пасхального воскресенья, я был мертв, а потом вернулся к жизни. И объяснить это событие, мое чудесное воскрешение, можно было лишь единственным образом: жизнь дарована мне снова, дабы я исполнил некую возложенную на меня задачу. Это был знак. Понимаешь?

Ред кивает. Джез продолжает:

— То был знак Божественной воли, из коего следовало, что должен быть агент, которому и предначертано стать проводником названной Божественной воли. Я рассудил, что если этот случай имеет значение, значит, имеет значение и все остальное, все, что с ним связано, включая и людей, причастных к этому. Человек, находившийся за рулем сбившей меня машины, был проводником Божественной воли. За рулем той машины не мог оказаться кто попало, какая-то случайная личность. Это был некто. Этот человек был избран, точно так же, как и я. Я должен был узнать, кто этот человек. Причина, по которой ты не остановился, чтобы помочь мне, состояла в том, что ты пытался избежать предначертанного. Ты боялся своей судьбы.

— Я боялся угодить в тюрьму. Вот и все, чего я боялся.

— Нет, Ред. Ты неправильно понял. Земные последствия были несущественны. Под судьбой я имею в виду твою роль в Божественном плане. Ты испугался и потому сбежал и скрылся в надежде на то, что таким образом твоя роль будет взята кем-нибудь другим. Но точно так же, как и я, ты не мог уклониться от своей судьбы. Я вынужден был заняться твоими поисками. Так, вскоре после того, как поступил на службу в полицию, я подверг себя гипнозу, чтобы вернуть воспоминания из того места в моем сознании, где они были погребены.

— И что произошло?

— Под гипнозом я вспомнил подробности происшествия. Вспышки отрывочных воспоминаний случались и раньше, но большая их часть была утрачена, пока я пребывал в коме. То есть считалась утраченной, пока меня не подвергли гипнозу. Под гипнозом я увидел твое лицо, когда ко мне приближалась машина. Твое лицо показалось мне знакомым — конечно, ведь ты и твой брат не один месяц мелькали во всех газетах, — но определиться окончательно мне удалось не сразу. Это было все равно что иметь в голове пленку, которую можно прокручивать, когда мне угодно. Так вот, остановив пленку, я получил ясное изображение номера машины. Я сообщил этот номер гипнотизеру, который и записал его. А позднее я провел проверку через Бюро регистрации транспортных средств в Свонси.

— Когда это было?

— Вскоре после того, как я поступил на службу в полицию. Кажется, в девяностом году.

— Но к тому времени я уже продал ту машину.

— Конечно, продал. Вот почему я попросил Бюро предоставить мне полную историю о владельцах машины за тот период — о тебе, человеке, у которого ты ее купил, и человеке, которому ее продал. Но на время того происшествия в качестве владельца был зарегистрирован именно ты. Я увидел твое имя и вспомнил, где видел твое лицо раньше, и все оказалось безупречно логичным.

— Что ты этим хочешь сказать? В каком смысле логичным?

— В Евангелии Иуда Искариот был проводником Божественной воли. Своими действиями, пусть и казавшимися достойными осуждения с точки зрения христиан на протяжении веков, он обеспечил спасение человечества. И спустя две тысячи лет ты был избран сделать то же самое. Именно твои действия заставили меня понять, что я Мессия. Ты здорово смахиваешь на Иуду, Ред. Неужели сам не видишь? Сдал своего брата в полицию и получил вознаграждение. Тридцать штук, верно? Тридцать. Даже это было символично. Все сошлось точка в точку. Идеально. Это было последнее доказательство того, что ты, как и я, избран — я как Спаситель человечества, ты же как проводник моего преображения.

— Но я не предавал тебя, Джез. Если что-то и…

— Нет. Ты не предавал меня. Пока. Но предашь.

— С чего ты взял?

— Потому что ты можешь. Ты предал своего брата. Тем самым продемонстрировав, что способен и готов совершить это снова.

— Я не предавал Эрика. Он совершил преступление. Он должен был понести наказание.

— Ты предал его. Ты выслушал признание собственной плоти и крови и с этим признанием за его спиной отправился в полицию.

— Я оказался в безвыходной ситуации.

— Именно. Именно. Как и Иуда Искариот. Ты знаешь прошлую историю Иуды, Ред, мне известно, что знаешь. Ты читал о нем, когда жил в полицейском убежище, в Келведоне. И сам рассказывал мне об этом. По существу ты прав, ибо оказался в безвыходной ситуации. Как бы ты ни поступил, в каком-то смысле это все равно было бы скверно. Ты поступил так, как счел наилучшим, сделал то, что счел наименьшим из зол. Ведь выбор перед тобой и впрямь стоял тяжкий: сохранить тайну брата и отказать Шарлотте Логан в правосудии, полагавшемся ей по праву, или предать его — предать собственную кровь. Я сочувствую тебе, Ред, правда сочувствую. Мне бы очень не хотелось оказаться перед таким выбором. Но эта не та роль, которую уготовил для меня Бог.

Ред открывает рот, чтобы высказаться, но Джез обрывает его.

— Ты упустил еще кое-что, Ред. Фактически два обстоятельства. Во-первых, ты взял деньги. Ты взял то вознаграждение, которое предложил отец Шарлотты Логан. Как Иуда, ты забрал деньги. Это было совсем по-человечески. Ты сдал брата и взял деньги; ты сделал это точно так же, как делаешь все остальное — по сочетанию причин, одновременно достойных уважения и низменных. Ты отдал эти деньги отцу, точно так же как Иуда пытался вернуть свою награду Каиафе. Однако главное, что ты все-таки взял их. Ну а второе, я уверен, ты сам знаешь. Когда ты сдал Эрика, то предал не только его, но себя. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Ред понимает. Слишком хорошо.

— Я знаю тебя, Ред. Я знаю, что ты показываешь и что скрываешь. И я знаю, что в тюрьме находится не тот брат. Эрик не плохой человек. Он совершил ошибку. С ним произошел несчастный случай. С тобой, однако, дело обстоит по-другому. Этот призрак все еще находится внутри тебя, Ред. С одной стороны, именно благодаря этому ты так хорош во всем, что делаешь. Но с другой — как раз это делает тебя таким уязвимым. Я видел тебя на местах убийств, когда ты мысленно представлял себе то, что случилось. Бывало, что, занимаясь своей работой с апостолами, даже будучи полностью поглощенным ею, я на долю секунды ставил тебя на мое место. О, как бы тебе понравилось делать то, что делал я!

Ред не может сообразить, как ответить, поэтому спрашивает о другом:

— Почему в качестве козла отпущения ты выбрал Дункана?

— На самом деле ему просто не повезло. Ничего больше. Мне нужна была чужая кредитная карта, чтобы купить серебряные ложки. Он подвернулся мне первым. Однажды, когда его не было на месте, я заглянул в его кабинет, увидел пиджак и вынул карту из бумажника.

— А почему ты не воспользовался наличными?

— Слишком подозрительно. Кто заходит и покупает серебряные ложки на наличные? И кроме того, я не мог себе это позволить.

— А Дункан мог?

— Конечно, не мог. Но ему и не пришлось платить, не так ли? «Америкэн экспресс» возместила ему списанную со счета сумму. Они всегда поступают так, если покупки совершаются по украденным картам. Убыток для них невелик, зато так приобретается верность клиентов. Таким образом, ложки оплатила компания, а уж она-то может это себе позволить.

— Но ты не мог знать, что я выберу Дункана для работы в команде.

— Нет, не знал. Тут мне очень повезло. Мне было легче его подставить. Замечу, я сразу понял, что, когда он увидит свое имя в том списке, он отреагирует так, как и отреагировал. На его месте я поступил бы точно так же. Он запаниковал. Он решил, что гораздо лучше утаить это странное обстоятельство, чем попытаться с ним разобраться и все выяснить. Именно это он и говорил тебе, когда ты его допрашивал.

— А я ему не поверил.

По губам Джеза пробегает легкая улыбка.

— Теперь веришь.

— Да, теперь верю.

— В общем, после этого все остальное было совсем нетрудно. Письмо от Церкви Нового Тысячелетия — ну тут все ясно, я его подделал. Бумагу и конверт я взял со стола Израэля, когда мы с Кейт пошли к нему. Израэль спустился вниз, чтобы впустить людей, а Кейт вышла на лестничную площадку, чтобы посмотреть, кто они. Я оставался в кабинете секунд десять, максимум пятнадцать, и действовал не по заранее обдуманному намерению, а по наитию. Увидел подпись Израэля на факсе, который лежал на столе, обратил внимание на ее неразборчивость и мигом смекнул, что ее будет легко подделать. В конце концов, это всего лишь завитушка. Так оно и вышло. А тебе так отчаянно хотелось засадить Дункана, что ты даже и не подумал проверить письмо на подлинность.

— А все эти орудия убийства ты притащил в дом Дункана, когда отправился туда якобы на разведку.

— Само собой.

— Не удивительно, что ты настоял на том, чтобы поехать туда одному.

— Совершенно верно. Ведь вздумай ты поехать со мной сам или отправить Кейт, это бы все испортило. А так я заскочил домой, прихватил все причиндалы и отправился к дому Дункана. Прямые улики — это тебе не шутка. Как тебя проняло, когда ты все это увидел. Уверен, Ред, появись там в тот момент Дункан, ты бы его прикончил.

— Да, не спорю. Хорошо, что он был далеко.

Некоторое время Ред молчит, а потом спрашивает:

— Ты не ощущаешь своей вины, Джез?

— В чем?

— В том, что подставил Дункана?

— Нет. Мне этот тип никогда не нравился. Впрочем, он меня тоже не любил, это точно. Может быть, неосознанно воспринимал мою подлинную суть. И уж конечно, я не могу чувствовать себя виновным перед малым, который сдал нас «Ньюс оф зе уорлд». Что бы он ни сделал потом, это было непростительно. Два Иуды в одной команде — явный перебор.

— Значит, это не отягощает твою совесть?

— Что?

— То, что Дункан провел три месяца в тюрьме за то, чего не совершал.

— Совесть — всего лишь вежливое название предрассудка, Ред, а предрассудком деликатно называют страх. Нет, это ничуть меня не тяготит. Тем более что Дункана скоро выпустят. Как только правда выйдет наружу.

— И как ты собираешься это устроить, Джез? Как ты собираешься сделать, чтобы правда вышла наружу?

Джез глубоко заглядывает собеседнику в глаза и рассказывает.

123

— Когда Иуда, предатель, понял, что осужден, он раскаялся и принес обратно тридцать серебряных монет первосвященникам и старейшинам со словами: «Я согрешил, предав невинную кровь». Но они не приняли деньги назад, сказав: «Это твое дело». И тогда он бросил серебро в Храме, ушел оттуда прочь и повесился.

Время уже после полуночи. Наконец наступила Страстная пятница.

Ред в одних трусах, руки его связаны за спиной. Он сидит на деревянных перилах, ограждающих площадку верхнего этажа. На шее его веревочная петля — веревка тянется вдоль спины и крепится к перилам. Джез завязал ее как следует, а перила, опробовав, счел вполне надежными. Единственное, что сломается под тяжестью тела Реда, так это его собственная шея.

Джез стоит рядом с ним. Он нацепил себе на голову самодельный терновый венец, и несколько струек крови, мягко петляя, стекают по его лбу к бровям. Он как будто не замечает этого. На полу рядом с ним тарелка с едой.

Ред усилием воли заставляет себя перебарывать ужас. «Не выказывай страха! — велит он себе. — Не доставляй Джезу этого удовольствия».

В правой руке Джеза мобильный телефон, в левой он держит скальпель. Серебряная ложка — последняя из двенадцати — лежит на полу у его ног.

Он развязывает Реду руки и дает ему мобильный телефон.

— Ты ведь знаешь, не так ли? Ты знаешь, что должен предать меня?

Ред кивает.

— Скажи это.

— Да, — говорит Ред. — Я знаю, что должен предать тебя.

Джез берет ломтик хлеба, отрезает от него маленький кусочек и макает его в плошку с красным соусом. «Тот, кто обмакнет свою руку со мной, предаст меня».

Джез вкладывает кусочек хлеба в руку Реда и приближает голову к уху пленника.

— Сейчас ты должен будешь действовать быстро. Тебе предстоит свершить свое последнее предательство. Позвони Кейт. Скажи ей, что я сделал. Сдай меня полиции. Они приедут, когда ты будешь мертв, и они предадут меня суду, как римляне судили Иисуса. Потом обо мне узнает весь мир. Давай. Звони в полицию.

— А потом ты меня повесишь?

— Нет, ты повесишься сам.

— А если я откажусь?

— Ты не сможешь. Ты не откажешься. Это твое предначертание.

Зыбучие пески миссии Джеза засасывают Реда вниз, однако это не тот зыбучий песок, в котором всякое сопротивление лишь ускоряет погружение. Борись — и, может быть, тебе удастся преодолеть это. Сдайся — и ты обречен.

Ред берет телефон и набирает номер Кейт.

— Кейт Бошам.

— Кейт, это Ред.

— Привет, Ред. Как ты?

Ее голос настолько обалденно нормален, как будто доносится с другой планеты.

— Кейт… Это не Дункан. Это Джез.

— Что? Что не Дункан?

— Убийца. Убийца апостолов. Это Джез. Это он убийца.

— Ред, о чем вообще ты говоришь?

— Он сейчас здесь. Собирается меня повесить. О Господи, Кейт… ты должна помочь.

— Где ты?

— Я у…

Джез выхватывает телефон из руки Реда и захлопывает его.

— Давай. Вешайся.

«Я у… Кейт поймет, что я у себя дома. Всех остальных он прикончил у них дома».

Хаотичные мысли пробегают в голове Реда.

Филипп Род, свисающий со своей лестничной площадки в Фулхэме в прошлом году. Как оно началось, так и закончится — телом, безжизненно свисающим с лестничной площадки.

Может быть, Кейт не поверит ему. Она и Джез… может быть, она последний человек, который способен в это поверить.

Известно, что невозможно повесить человека против его воли. Он просто не будет этого делать. Ну не бросится он в сладкие объятия смерти по доброй воле, вот и все. Его нужно оглушить, избить или применить какую-то хитрость. Но Джез, похоже, намерен обойтись и без хитрости, и без насилия.

Ред смотрит ему в глаза.

— Да пошел ты…

Он видит Джеза в туннеле света, в котором сталкиваются и бушуют их воли. Сила обвинений Джеза резко ударяет в грудь Реда и вихрем кружит вокруг его головы — божественный ветер, который силится сбросить его с перил в небытие. Ред, согнувшись, противится этому урагану.

Не сломайся! Не сдавайся!

Ред льнет к перилам, как будто к самой жизни.

Именно в этот момент до Джеза доходит, что Иуда не будет играть предложенную ему роль. В тот самый момент, когда Ред понимает, что его воля взяла верх.

Джез тоже понимает это и, мгновенно схватив Реда за плечи, толкает его, чтобы сбросить с перил. Ред теряет равновесие, его торс отклоняется в горизонтальное положение. Руки, напрягаясь до боли, пытаются остановить падение, но потом инстинкт срабатывает быстрее, чем мысль, и руки взлетают к шее и успевают ухватить петлю прежде, чем она затянулась. Тугой узел с нестерпимой болью стягивает его пальцы.

Только пальцы — пальцы двух его рук, находятся между веревкой и горлом. Хрупкий барьер, отделяющий жизнь от смерти.

Ред беспомощно дергается в воздухе, пытаясь как-то освободиться от петли. Давление ее столь сильно, что ему невольно приходится запрокинуть голову и широко открыть рот, чтобы набрать воздуху.

Джез перегибается через перила. В руке его поблескивает скальпель.

Ред беззащитен, ибо, борясь за дыхание, не может закрыть рот.

На лице Джеза, под терновым венцом, полная сосредоточенность. Его голова склоняется к голове Реда настолько близко, что они могли бы обменяться поцелуем.

Скальпель во рту Реда.

Резкий вкус крови, когда острое лезвие надрезает язык, — точно так же, как представлял себе это Ред, когда в одиночку пытался восстановить картину преступления в доме Филиппа Рода.

Последний шанс.

Ред отцепляет пальцы правой руки от петли и сжимает их в кулак. С той стороны, где ее больше не удерживает рука, петля резко затягивается, и, чтобы ослабить давление, Ред резко сгибает шею, отворачивая голову в противоположную сторону.

В слепом отчаянии он наносит правым кулаком резкий удар вверх и ощущает столкновение своих костяшек с хрящом. Джез, вскрикнув от удивления и боли, выпускает скальпель, и острое лезвие скользит вниз, в горло Реда.

«О Господи! — мелькает у того в голове паническая мысль. — Я сейчас проглочу этот нож! Я проглочу его, и он покромсает на кусочки все мои внутренности!»

Чудовищным усилием, преодолевая давление веревки, Ред дергает головой вперед и языком выталкивает скальпель назад, прочь от горла. Выплюнуть его не удается, но теперь он не так глубоко, и Ред, извернувшись, хватает его пальцами и вытаскивает изо рта.

Джез отнимает руки от лица. Сморкаясь кровью, он снова нагибается, хватает левую руку Реда и старается отцепить его пальцы от петли.

Если Ред не удержит руку внутри петли, ему конец.

Скальпель по-прежнему в правой руке Реда, и ему взмахом удается полоснуть Джеза по правому боку. Лезвие рассекает резину гидрокостюма в том самом месте, где Джез сам нанес себе порез в декабре прошлого года, сидя на кровати Томаса Фэрвезера.

Вскрывается старый шрам, и Джез, пронзительно вскрикнув и отпрянув, зажимает бок обеими руками.

Ред поднимает руки над головой и пытается разрезать веревку скальпелем. Однако веревка неистово дергается от его собственных движений, и он не может обрести точку опоры, чтобы осуществить задуманное.

«Нужно натянуть веревку. Тогда я смогу разрезать ее. Но я не могу держать веревку в натянутом состоянии и при этом резать ее одной рукой. Мне нужна левая рука, чтобы держать ее, пока правая рука режет. Но левая рука — это единственное, что не дает петле выдавить из меня жизнь!»

Джез на время выведен из игры. Привалившись к стене, он пытается остановить кровотечение из бока.

Выбора нет.

Ред убирает левую руку из-под веревки, и петля тут же стягивает его шею. Ничто более не ограждает его от удушья. Счет идет на мгновения. Вскинув левую руку над головой, Ред хватается за веревку и начинает резать ее скальпелем как раз под своим мизинцем, там, где она наиболее натянута.

Петля сдавливает дыхательное горло. Воздуха в легких не осталось, перед глазами пляшут черные мушки.

Ну, давай же!

Если веревка не будет перерезана сейчас же, он потеряет сознание. А если он потеряет сознание, он умрет.

НУ, ДАВАЙ ЖЕ!

На краю поля зрения Реда возникает движение. Джез поднимается, снова опираясь о перила. На его гидрокостюме блестит кровь.

Джез тянется к правой руке Реда, руке со скальпелем.

В пальцах Реда резкая боль — Джез пытается оторвать их от лезвия.

Еще чуть-чуть, и Ред может отключиться. Забытье уже манит его, темное вечное забытье.

Но тут последние нити веревки подаются, и Ред с грохотом падает на пол с высоты шести футов.

124

Два человека, окровавленные, но не сломленные.

Съежившись на полу, Ред дрожащими руками растягивает петлю.

Джез, спотыкаясь, спускается к нему по лестнице, оставляя при каждом соприкосновении со стеной бесформенные кровавые пятна.

Ред стаскивает петлю через голову и бросает ее на пол.

Джез уже на нижней ступеньке, почти над ним.

Ред рывком поднимается на ноги и размахивает перед собой скальпелем.

— Назад, Джез.

— Не могу.

— Я не твой, Джез. Нам с тобой не по пути.

— Ред, ты не можешь одолеть собственное предначертание. Не можешь бороться с тем, чем ты должен быть.

«Не можешь бороться с тем, чем ты должен быть. Проводником Божественной воли.

Не можешь бороться с тем, что ты есть.

Джез хочет быть одним из нас, но не осмеливается. Дьявол, который делает вид, что он на стороне ангелов.

Интересно, каково было бы убить тебя, откусить тебе нос, оторвать ухо от башки, начисто, чтобы кровь брызнула струей в воздух, орошая целые мили, когда жизнь будет покидать твое тело!»

Голос Реда звучит ровно, но на лице его появляется свирепый оскал.

— Ты… ты, поганая мразь, осмелился назвать меня Иудой.

Откуда-то изнутри вздымается волна ярости. Подобно штормовой волне в море, она, сначала почти невидимая, набирает силу и скорость, а потом взрывается и обрушивается на волнорез самоконтроля Реда.

Эта ярость придает мощь его мускулам.

«Не могу больше сдерживаться! Это сильнее меня! Сильнее!»

Джез снова зажимает бок. Он втягивает воздух сквозь зубы, стиснутые от боли.

Ред швыряет скальпель на пол и бросается на Джеза с голыми руками. Для его мщения хватит кулаков и ног, но на сей раз это не просто драка в пивной. Сейчас все по-настоящему, более чем по-настоящему. Миг, и Джез валяется на полу. Череда ударов по голове порождает яркие вспышки в его черепе. Затем следуют глухие удары по ребрам и почкам, а когда он, охая от боли, пытается перекатиться, его пинают по яйцам. Шипы впиваются ему в лоб. Боль, боль, так много боли, и кровь, кровь. Голова кружится, взор туманится, перед глазами пелена.

Избиение прекращается столь же внезапно, как и началось.

Джез лежит на полу и слышит удаляющиеся шаги Реда.

Тишина.

Джез пытается шевельнуться, но не может. Слишком слаб. Похоже, у него сломаны какие-то кости.

Ковер мягко трется о щеку.

Шаги становятся громче по мере того, как приближаются.

Бесцеремонным рывком Ред поднимает Джеза и прислоняет к стене.

От боли в сломанных костях нет сил даже вздохнуть.

Одно слово в ухо Джеза:

— Раздевайся.

Джез невнятно шепелявит разбитыми губами:

— Не могу. Не могу… шевельнуться. Сломаны… кости.

Ред отпускает его и уходит. Джез оседает, сползая по стене.

Джез пытается открыть глаза. Его левый глаз закрыт полностью, а зрение в правом затуманено из-за боли и крови.

Но он видит то, что валяется на полу в нескольких футах от него. То, за чем Ред ходил наверх.

Молоток и гвозди. Страх просачивается в сознание Джеза, колет его, подобно шипам скособоченного тернового венца.

Ред возвращается. В его руке скальпель.

Вжик-вжик-вжик — от резинового костюма остаются лишь валяющиеся на полу обрезки.

Теперь Джез в одних трусах, как все его жертвы.

Ред приближает свое лицо к лицу Джеза.

— Ты думаешь, что ты Мессия?

Джез кивает.

Ред заговаривает снова, брызги слюны летят Джезу в лицо.

— Прекрасно. Раз так, то ты можешь, на хрен, умереть как Мессия.

Ред подтаскивает Джеза к двойным дверям из кухни в гостиную. Плотно закрыв их, он хватает Джеза за левую руку и вытягивает ее параллельно полу. Кисть руки Джеза касается края дверной рамы.

В штукатурку стен гвозди могут не войти, но в деревянный косяк они вбиваются легко.

Развернув раскрытую ладонь Джеза, Ред приставляет к ней острие гвоздя. Держа гвоздь между вторым и третьим пальцами левой руки, а молоток в правой, он замахивается и изо всех сил наносит удар.

Он бьет снова и снова, до тех пор, пока шляпка гвоздя почти не погружается в плоть ладони Джеза.

Все это время Джез истошно вопит.

Ред не издает ни звука — он убивает молча.

Два гвоздя в правой ладони. Левая рука вытягивается к противоположному углу дверной рамы. Еще два гвоздя в левую ладонь.

Скрещенные лодыжки Джеза тоже пробиваются двумя гвоздями, расщепляющими кости и рвущими ахилловы сухожилия.

На двери распят человек с терновым венцом на голове.

Среди пронзительных криков Джеза, сначала сумбурно и невнятно, а потом все более различимо, звучат слова:

— Или, Или! лама савахфани? Боже Мой! Боже Мой! Для чего Ты меня оставил?[21]

Грудь Джеза напрягается, ибо дыхание дается ему с трудом. Он поднимает глаза, смотрит на своего убийцу и выдыхает последние слова:

— Но все сие содеялось, дабы писания пророков могли быть исполнены.

Ред невозмутимо подается вперед и говорит:

— Потом двое разбойников были распяты с ним, один справа, другой слева.

Он снимает с головы Джеза терновый венец и добавляет:

— Ты не Сын Человеческий, Джез. Ты кусок дерьма, который умер рядом с ним.

125

Тишину нарушает писк интеркома. Ред подходит и берет трубку.

— Алло?

В его ухе звучит громкий, задыхающийся голос Кейт.

— Ред. Это Кейт. Что происходит?

— Поднимайся, — говорит он и нажимает кнопку, чтобы впустить ее.

Она взбегает по лестнице и останавливается как вкопанная, увидев его, стоящего в дверях.

— Господи, Ред, ты весь в крови. Что вообще случилось? Где Джез?

Он отступает в сторону, чтобы пропустить ее, и на несколько минут оставляет наедине с телом человека, которого, как он знает, она когда-то любила. Когда он возвращается внутрь, то видит, что она сидит, привалившись к кухонной стене. Он опускается на пол рядом с ней. Она не шевелится, не пытается отстраниться от него. Она знает, что он сделал это с Джезом, но равным образом знает, что творил Джез, и может себе представить, через что прошел Ред в эти мучительные несколько часов, растянувшиеся на целую жизнь.

— Прости, Кейт, — говорит он. — Я не знал, что это был он. Я не хотел, чтобы это был он.

Кейт утыкает голову в его плечо. Он чувствует, как движутся ее губы, когда она говорит:

— Что случилось?

Он обнимает ее, прижимается щекой к ее макушке и долго, долго молчит, прежде чем ответить:

— Я расскажу тебе все в участке.

126

Пятница, 21 апреля 2000 года

Отметка уровня воды у окна тюремной камеры Реда становится больше.

Он лежит на койке, переплетя руки за головой. Отдаленные голоса эхом отдаются по туннельным переходам снаружи, смешиваясь с мыслями, мелькающими в его голове.

Сегодня Страстная пятница. Прошло более года с тех пор, как вместе с Кейт он вошел в полицейский участок Паддингтон-Грин и признался в убийстве детектива-инспектора Джереми Клифтона, попросив лишь о том, чтобы Кейт было позволено присутствовать при его признании.

Когда вся история выходит наружу, его посещает прорва народу, и все долдонят одно и то же: ты действовал в целях самообороны, ты имел дело с психопатом, ты оказал обществу огромную услугу. Сьюзен, Лабецкий и даже комиссар, все приходили к нему, и все ушли ни с чем. Настаивали, уговаривали, пытались запугать — все было бесполезно. С таким же успехом они могли разглагольствовать перед глухим.

Адвокат Реда хотел, чтобы тот настаивал на своей невиновности, Ред, напротив, заявлял о своей виновности. Адвокат попытался доказать, что он действовал в состоянии аффекта, что уменьшает его вину, но Ред заявил, что совершил убийство сознательно, с обдуманным намерением, а следовательно, должен нести всю полноту ответственности.

Первый порез самый глубокий. Первое убийство тяжелее всего. После того как пролил первую кровь, становится легче и легче. Реду довелось допросить достаточно убийц, чтобы это понять.

Совершив убийство впервые, он при этом испытал удовольствие. Вот почему Ред считает самым верным выходом для себя пожизненное заключение. Все дело в том, что ему понравилось убивать. Он вновь и вновь разматывает в голове катушку воспоминаний, связанных с убийством Джеза, и каждый раз это ощущение возвращается все с той же вздымающейся интенсивностью оргазма.

Власть над жизнью или смертью. Единожды данная, она уже не может быть отобрана. Если этот шаг сделан, обратного хода нет.

Ред испытал от этого наслаждение, и он понимает, какое зло здесь таится. Он стал тем, кого всегда презирал.

Сила разума, способность различать добро и зло — вот что отличает человека от других приматов. Ред использует разум, пока у него еще есть такая возможность. Он столкнулся в собственной душе с такой реальностью, которая грозит подавить рассудок. Поэтому он предпочел оказаться в том месте, где его безумие будет ограничено стенами. Это погубит его, зато он не сможет больше никого погубить.

Так будет лучше.

Примечания

1

Готэм-сити — вымышленный город, в котором происходит действие историй о Бэтмене (Брюсе Уэйне), — мрачный мегаполис с гипертрофированными недостатками. (Здесь и далее прим. ред.)

2

1 стоун = 6,34 кг.

3

Thatcher's children (англ.) — «тэтчеровские дети» — поколение молодых людей в Англии, чье детство и юность совпали с периодом правления Маргарет Тэтчер (1979–1990).

4

Ресторан индийской кухни.

5

Училище сухопутных войск, больше известное как Королевская военная академия (находится близ деревни Сэндхерст, графство Беркшир). Основано в 1946 г. Выпускниками этого элитного учебного заведения были многие известные британцы, в том числе члены королевской семьи.

6

Бест, Джордж (1946–2005) — английский футболист. В сезоне 1967/68 г., всего лишь в 22 года, он был признан лучшим футболистом Европы. В финале Кубка чемпионов на стадионе «Уэмбли» Бест забил в дополнительное время победный гол, и его команда «Манчестер Юнайтед» впервые в своей истории завоевала эту почетную награду.

7

Самый высокий лондонский небоскреб.

8

Элитный календарь, для которого обнаженными снимаются самые известные топ-модели. Выпускается ограниченным тиражом.

9

Роман Томаса Харриса (р. 1940), вышедший в 1988 г. Снятый по нему режиссером Джонатаном Демме фильм собрал в 1991 г. пять премий Американской киноакадемии, в том числе: «Лучший фильм», «Лучшая режиссура», «Лучшая мужская роль» (Энтони Хопкинс) и «Лучшая женская роль» (Джоди Фостер). Цитата в переводе И. М. Бессмертновой.

10

Мф. 10, 2–5.

11

Угол ораторов — специальная площадка в Гайд-парке, где любой желающий может выступить с речью на любую тему.

12

Ливингстон, Кен — мэр Лондона с 4 мая 2000 г.

13

Рейли, Уолтер (1552–1618) — известный английский мореплаватель, государственный деятель и писатель.

14

Мф. 26, 69–75.

15

Из Апостольского символа веры — самого первого краткого, точного изложения основ христианской веры.

16

Джоунс, Джеймс Эрл (р. 1931) — один из ведущих актеров на Бродвее в 1960–1970-х гг. Получил приз «Тони» за роль боксера Джека Джонсона в «Большой белой надежде» (эта же роль в одноименном фильме в 1970 г. принесла Эрлу номинацию на «Оскар»). Его мощный голос и внушительная внешность сразу же привлекают внимание.

17

На самом деле в древнегреческом мифе о Леандре и Геро только Леандр переплывал Геллеспонт, чтобы увидеть возлюбленную, а Геро зажигала огонь на башне маяка и ждала юношу на берегу.

18

Роббинс, Гарольд (1916–1991; настоящее имя Гарольд Рубин; известен также как Фрэнсис Кейн) — американский писатель, автор более чем 20 романов.

19

Мф. 26, 26–28.

20

Мф. 26, 14.

21

Мф. 27, 46.

Content

Борис Старлинг
Мессия

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

Часть вторая

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

Часть третья

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

Примечания