Эдуард Тополь

Любовь, пираты и…

Дочь капитана

Автор благодарит главного редактора сайта «Морской бюллетень» Михаила Войтенко, капитанов дальнего плавания Вячеслава Осташкова («Hercules») и Виктора Никольского («Faina»), старшего механика Леонида Мицкевича («Hansa Stavanger») и Вадима Вилкова, морского инженера-электромеханика, а также всех остальных, кто помогал и консультировал его в работе над этим романом

Часть первая

Захват

«Я взглянул на полати и увидел черную бороду и два сверкающие глаза».

А.С. Пушкин. «Капитанская дочка»

1

Голос был родным, но пугающе тревожным:

– Самолет Евросоюза! Фрегат Евросоюза! Вас вызывает «Антей»! Вас вызывает «Антей»! Прием!

А на экране редакторского компьютера нос морского корабля вздымался на встречной волне, а затем нырял с нее так, что вода свинцово обрушивалась на палубу и пенными ручьями стекала за борт. И поверх этого голос отца продолжал по-английски:

– Coalition Aircraft! Coalition Warship! Вас вызывает «Антей»! Вас вызывает «Антей»!..

Ольга сжала руками подлокотники кресла. Господи, что с ним? Авария? Крушение?

– «Anthey»! «Антей»! – наконец откликнулся другой голос. – Это вертолет Евросоюза! Вертолет Евросоюза на 16-м канале! Прием!

И снова голос отца поверх носа корабля, падающего в тяжелую темную волну:

– Вертолет Евросоюза! Я капитан «Антея»! Три скоростных катера приближаются к нашему судну! Повторяю…

– «Anthey»! «Антей»! – отвечал вертолетчик. – Сообщите ваши координаты! Прием!

– Вертолет Евросоюза! Наши координаты 12"52" северной широты и 045"32" восточной долготы! Прием!

Ольга похолодела от догадки. 12 северной и 045 восточной – это же Индийский океан, это…

– «Anthey»! «Антей»! – кричал тем временем вертолетчик. – Плохо вас слышу! Перейдите на канал 72. Прием!

И тут же отец:

– Вертолет Евросоюза! Я на 72-м канале! Три скоростных катера приближаются к нам! На каждом по пять человек! Прием!

– «Антей»! Видите ли вы у этих людей оружие или пиратское снаряжение типа «кошек»? Прием.

«Боже мой! – взмолилась Ольга. – Пираты! Значит, это Сомали, Аденский залив…»

А отец сообщал по радио:

– Вертолет Евросоюза! Оружия не вижу, но они уже от нас на расстоянии одного кабельтова! Прием!

– «Антей»! – сказал вертолетчик. – Советуем вам маневрировать! Советуем маневрировать! Прием!

– Вертолет Евросоюза! У меня максимальная скорость четырнадцать узлов, а у них двадцать пять! И они заходят с кормы! Блин, у них «калашниковы»!!! Прием!

– «Антей»! Мы передаем ваши координаты на фрегат Евросоюза! Маневрируйте! Мы находимся от вас в двадцати минутах! Маневрируйте! Прием!

И тут же – взрыв и грохот гранатомета. И голос отца:

– Вертолет Евросоюза! Они стреляют! Мы под огнем!

– «Антей»! Увеличьте скорость! Маневрируйте! Мы летим к вам, мы в двадцати минутах! Прием!

Ё-моё! Какой, к чертям, «маневрируйте», когда в эфире уже автоматные очереди, звон разбитых иллюминаторов и голос отца:

– Вертолет Евросоюза! Мы под огнем! Мы под сильным огнем! Спешите! Мы под огнем! Прием!

А этот вертолетчик все талдычит по-английски:

– «Антей»! «Антей»! Мы летим! Мы в семнадцати минутах! Отвечайте! «Антей»! Отвечайте! Отвечайте! Отвечайте! «Антей»!..

Но ответа уже не было. Хотя все, кто собрался в кабинете главного редактора службы теленовостей, сгрудились вокруг его монитора, словно пытались вытянуть из экрана еще хоть слово.

А Ольга уже не сдерживала беззвучных слез.

Главный нажал на «стоп», и кадр замер.

– Это последняя радиозапись, – сказал он. – Час назад ее выложил в Интернете Брюссельский штаб Евросоюза. И все, больше с «Антеем» нет связи.

Ольга зажала ладонью рот.

– Это мой папа… Отец…

2

Стоя в одном из фибергласовых катеров (каждый снабжен двумя моторами «Ямаха»), пираты, черные, как армейский сапог, что называется «от пуза» палили из автоматов по «Антею» буквально в упор, с расстояния двадцати метров. А один из них – Лысый – вскинул на плечо гранатомет, и граната с визгом ушла в левую сторону палубной надстройки, пробила ее d-deck, то есть стенку на уровне третьего этажа.

А справа из такого же фибергласового катера палили по «Антею» еще несколько пиратов, и один из них – Толстый – из гранатомета. Его граната пробила правую сторону палубной надстройки – с-deck на уровне четвертого этажа.

Но это был лишь отвлекающий маневр, прикрывающий высадку на судно «главных сил» – главаря пиратов Махмуда и еще троих. Поскольку за кормой любого судна всегда, даже при самом быстром ходе, образуется тихая вода, катер Махмуда вплотную подошел к корме «Антея», пираты по-альпинистски точно бросили свои якорные «кошки», с обезьяньей ловкостью забрались по ним на судно и секунды спустя уже бежали по палубе, паля из автоматов по иллюминаторам ходовой рубки.

Резкий крен судна на левый борт снес их к леерному ограждению, а волна, хлестнувшая на палубу, сбила с ног и едва не сбросила за борт.

Однако следом за ними по веревочным лестницам уже взбирались на «Антей» еще пятеро. Все разного возраста, одеты кто во что, как шпана на пляже, но у всех «АК-47» китайского производства и по несколько автоматных рожков. Едва взобравшись на корму, они тут же помчались к палубной надстройке, на ходу стреляя по ходовой рубке.

И хотя разбиты были уже все иллюминаторы, хотя осколки стекла и щепа разбитых переборок засыпали пол, а пули продолжали свистеть в рубке и крошить ее стены, капитан Казин, пригнувшись у рулевой колонки, продолжал заваливать судно с одного бока на другой в последних попытках сбросить пиратов. И кричал то старпому: «Давай сигнал бедствия! Шли „Дистрас“ и „Мэйдэй“!», то в микрофон громкой судовой связи: «Внимание экипажу! Аварийная тревога! Нападение на судно! Всему экипажу немедленно укрыться в машинном отделении!» И еще успевал жать на кнопку сигнала громкого боя, который оглашал все судно пронзительными звонками тревоги.

Сидя на корточках у аварийного УКВ и спутникового передатчика, старший помощник капитана и сам, без приказа шефа пытался передать в эфир их координаты и сигналы бедствия, но вокруг все так ужасающе гремело, свистело, брызгало осколками битого стекла, что руки старпома дрожали и качка сбивала с ног. А капитан продолжал кричать:

– Ну что ты трясешься, ё-моё?!

Тем временем пираты, продолжая стрелять, уже взбегали к рубке по боковым трапам. Хотя отнюдь не так стремительно, как им хотелось, поскольку рубка находилась на высоте пятого этажа, а капитан продолжал резко переваливать судно с боку на бок – так, что кто-то из пиратов, не удержавшись, просто свалился с трапа на мокрую палубу.

А в рубке капитан Казин, видя, что творится со старпомом, с силой нажал аварийную «тревожную» кнопку связи с компанией судовладельца. И услышал голос по радио:

– Эй, на «Антее»! Вы чё – охренели? Не троньте аварийные кнопки!

– Диспетчер, у нас ЧП! – закричал капитан.

– Какое еще ЧП? – с ленцой отозвался далекий диспетчер. – Капитан напился?

– Я капитан, Казин. Нас захватили сомалийские пираты!

– Да ладно! – не поверил диспетчер. – В натуре?

Тут очередная пулеметная очередь вдребезги разнесла последний правый иллюминатор.

– Ой, блин! – испуганно сказал диспетчер. – Я слышу…

И в этот момент в рубку с обеих сторон ворвались трое черных, как деготь, пиратов – Высокий, Толстый и Лысый, все вздрюченные адреналином стрельбы и мокрые от морской воды.

– Stop engine! – закричал Высокий и с ходу выпалил автоматной очередью по аппаратуре связи, осколки одного из экранов брызнули старпому в лицо.

– Ё-о!.. – сказал по радио далекий диспетчер и отключился.

А Толстый и Лысый пробежали по рубке, выдергивая вилки из розеток, обрывая провода и разбивая экраны GMSB (глобальная морская система связи), GMDD (Global Maritime Distance Distress) и других приборов.

Вторую автоматную очередь Высокий пустил поверх головы капитана.

Капитан и старпом подняли руки.

Тем временем командир пиратов Махмуд и еще трое бегом пробежали по грузовым палубам, где стояли принайтованные танки, пушки и ракетные установки. Махмуд на бегу обнимал и щупал каждый танк и по рации что-то радостно кричал по-сомалийски.

А в ходовой рубке Толстый и Лысый, забежав в штурманский отсек, стали вытряхивать на пол содержимое стенных шкафов и сорвали икону Николая Угодника, висевшую в углу.

А Высокий дулом автомата прижал капитана к стене, затем то же самое проделал со старпомом и что-то крикнул наружу по-сомалийски.

Жуя кат[1], в рубку вошел Махмуд, мокрый от морской воды. Это был худой и высокий сомалиец лет сорока пяти, если вообще можно определить возраст по их черно-гуттаперчевым лицам.

– Who is master? – сказал он. – Кто капитан?

Казин и старпом молчали.

Махмуд взвел затвор «АК-47», направил на старпома:

– Кто капитан? Ну?!

– Ну я капитан… – сказал Казин.

– Останови мотор!

Отстранив от себя дуло автомата Высокого пирата, Казин прошел от стены рубки к рулевой колонке, перевел «телеграф»[2] на «STOP» и сказал в переговорное устройство:

– Стоп главный двигатель!

– Ты, белая обезьяна! – Махмуд ткнул автоматом капитану под ребро. – Сколько у тебя танков?

Капитан, глянув на дуло автомата, не ответил.

Но Махмуд до боли вжал ему в живот дуло «калаша».

– Сколько? Говори!

– Сорок два.

– А пушек?

– Тридцать гаубиц. И восемь установок «Шилка».

В рубку с двух сторон вошли остальные пираты, тоже мокрые и возбужденные, жующие кат.

– А сколько человек в команде? – продолжал Махмуд допрос капитана.

– Семнадцать.

– Где они? – И Махмуд снова вжал дуло автомата под ребро капитану.

– Внизу… – принужденно ответил капитан. – В машинном.

– Вызывай всех сюда.

Капитан повернулся к старпому, сказал по-русски:

– Экипаж на мостик.

– Андрей Ефимович, – отозвался тот. – Связь не работает.

Махмуд резко перевел автомат на старпома:

– In English!

– Я сказал, что связь уже не работает, – по-английски ответил ему старпом.

– Почему?

Старпом кивнул на разбитые приборы:

– Ну, вы же все провода оборвали.

Махмуд повернулся к своей банде, крикнул им что-то по-сомалийски, и те бросились к внутреннему трапу, ловко ссыпались по нему пятью этажами ниже, в машинное отделение. Здесь действительно была вся команда «Антея». Стреляя поверх их голов и крича на ломаном английском, пираты погнали моряков из машинного вверх по трапу. При этом каждому тыкали под ребра автоматами:

– Телефон! Отдать все телефоны!

– Часы снимай! Телефон давай!

– Давай деньги! Деньги давай! Давай! Давай!..

При выходе из машинного кто-то из пиратов заглянул в закуток, где находится парилка, и обнаружил там боцмана и еще трех моряков.

А распахнув какую-то дверь на нижнем, палубном этаже, пираты попали на камбуз. Там за плитой, на которой дымились паром кастрюли с супом, в углу, под иконой Богоматери 40-летняя повариха Настя и 25-летняя дневальная Оксана дрожали от страха, обнявшись и зажмурив глаза.

Сбросив икону на пол, пираты поволокли женщин из камбуза – тоже наверх, к ходовой рубке.

3

Пролетев над ледяными торосами Белого моря, самолет сделал разворот и пошел на посадку к запорошенной снегом Белой Гавани. Пассажиры прильнули к иллюминаторам, но, хотя это был ее родной город, Ольге было не до его красот. Едва самолет коснулся колесами посадочной полосы, как она достала мобильник и набрала московский номер:

– Алло, солнышко! Как дела? Ты покушал?

Убедившись, что «солнышко» не только поел, но и «сделал арифметику», а теперь вышел с Еленой Францевной на прогулку, Ольга расслабленно откинулась в кресле. Тут самолет подкатил к аэровокзалу, голос по радио сказал: «Наш самолет совершил посадку в аэропорту города Белая Гавань, просим всех оставаться на своих местах…» Но Ольга тут же отстегнула привязной ремень и – не обращая внимания на протесты стюардессы – с дорожной сумкой в руке ринулась к выходу. А две минуты спустя, на ходу застегивая пуховик и меховой капюшон, вышла из аэровокзала на продуваемую метелью площадь и, задохнувшись от морозного ветра, пробежала к такси, плюхнулась на заднее сиденье.

– Морская, 27. Я спешу…

– Буран идет, не разгонишься, – возразил водитель, включая скорость.

Тараня встречную поземку, машина в коридоре сугробов, наметенных вдоль нового шоссе, покатила к Белой Гавани. Метельный ветер срывал с этих сугробов снежные гребни и швырял ими в лобовое стекло машины с такой силой, что водитель включил и «дворники», и фары. Но даже «фордовские» фары пробивали снежную замять не больше чем на 4–5 метров, и, когда въехали в город, на часах было 6.12 вечера.

4

Тяжелые океанские волны раскачивали потерявший ход «Антей».

Подняв всех пленных в ходовую рубку «Антея», пираты выстраивали их у стены.

– Руки за голову! Руки!!!

Качка мешала этому построению, но Махмуд не вмешивался. Хозяйски развалившись во вращающемся кресле, он наблюдал за происходящим, ковыряя в зубах длинной деревянной зубочисткой. Тут в рубку вбежал Лысый с еще двумя пиратами, положил перед Махмудом наволочку с награбленным в каютах имуществом – деньгами, мобильными телефонами и часами-будильниками. Самый юный из пиратов – совсем мальчишка, – присев на корточки, тут же стал услужливо сортировать эту добычу: деньги в одну кучку, телефоны во вторую, часы в третью. Махмуд поднял глаза от этого имущества, посмотрел на выстроенных у стены моряков и сказал по-английски:

– Вы, белые твари! У кого еще есть деньги, часы и телефоны? Все сдать! Кто не сдаст – расстреляю! – И повернулся к капитану. – Скажи им.

Моряки посмотрели на капитана.

– Ребята, – произнес Казин, держа, как и все остальные, руки на голове, – отдайте всё, жизнь дороже.

Моряки стали выгребать из карманов последнее.

Сомалийцы выхватывали у них деньги, передавали юному черномазому парнишке, тот все деньги отдал Махмуду, а телефоны и часы ссыпал обратно в наволочку.

Тем временем два пирата привели в рубку повариху и дневальную.

При появлении женщин глаза у Махмуда вспыхнули, он вставил зубочистку в шапку своих жестких вьющихся волос, где торчали еще несколько таких же зубочисток, подошел к женщинам, внимательно осмотрел 40-летнюю повариху и 25-летнюю дневальную. Глянул на капитана:

– Это чьи бабы?

Капитан посмотрел на боцмана. Тот кивнул на повариху:

– Цэ моя жинка. My wife Nastya.

– А эта? – показал Махмуд на дневальную.

Оксана, дневальная, скосила глаза на молодого здоровяка – третьего моториста. И капитан посмотрел на этого моториста. Но тот молчал.

– Я спрашиваю: чья это баба? – угрожающе повторил Махмуд.

– Это моя дочь, – сказал капитан.

Махмуд подошел к нему, сунул автомат под ребро и посмотрел в глаза.

– Врешь.

Но Казин выдержал взгляд.

– Если не веришь, стреляй.

Неожиданно за разбитым иллюминатором появились клубы черного дыма, и старпом негромко произнес:

– Андрей Ефимович, пожар…

– Пожарная тревога! – громко сказал Казин.

Но стоявшие под автоматами моряки не решались двинуться с места.

А дым из пробоин палубной надстройки, пробитых гранатометами, валил все сильнее, и пираты испуганно загалдели по-сомалийский.

– Fair alarm! – сказал капитан Махмуду и приказал своим морякам: – За мной! А то взорвемся!

Мимо растерявшихся сомалийцев моряки выскочили из ходовой рубки и, на ходу хватая противогазы, бросились к пожарным гидрантам и начали раскатывать пожарные рукава. Пираты, не понимая, что им делать, бежали за ними с автоматами на изготовку.

А моряки, спустившись на второй и третий ярусы палубной надстройки, пробивались сквозь дым к горящим каютам, в которые Высокий и Лысый угодили своими гранатами.

Но двери этих кают уже заклинило от жара, а из-под них вырывались языки пламени и валил вонючий черный дым от горящих в каютах пластиковых полов и переборок.

Моряки стали поливать эти двери из пожарных стволов и огнетушителей.

Это не помогало, дым повалил и из смежных кают.

– Полундра! За мной! – крикнул боцман. – Наружу!

Схватив веревочный шторм-трап, боцман и еще двое моряков с пожарными шлангами выскочили на левое крыло капитанского мостика, сбросили веревочный трап вдоль наружной стенки и, натянув на головы противогазы, стали спускаться по нему навстречу клубам дыма. Пятиметровые океанские волны Аденского залива били в скулы корабля, веревочный трап с фигурами моряков раскачивался вдоль борта на высоте пятого этажа, но боцман и еще двое, утонув в клубах черного дыма, все-таки спустились почти к самой пробоине от попадания гранаты.

И то же самое проделали по правому борту механик, старпом и еще двое моряков.

А сомалийцы сверху, с крыльев капитанского мостика, наблюдали за ними в прицелы своих автоматов.

С помощью огнетушителей и водяных брандспойтов морякам удалось задавить пожар в двух выгоревших каютах.

И снова все – прокопченные и перепачканные сажей моряки, капитан и повариха с дневальной – были под дулами сомалийцев выстроены вдоль стены ходовой рубки и с руками за головами. Их почерневшие от сажи и копоти лица веселили чернокожих пиратов.

– Черно-белые обезьяны! – потешался Махмуд. – Раздевайтесь! Всё снимайте! Ну! Быстрей!

И для убедительности пальнул в воздух поверх голов моряков.

Моряки стали раздеваться.

Сомалийцы хватали их одежду, примеряли на себя.

Махмуд увидел на руке капитана швейцарские часы с двойным циферблатом.

– Давай часы! Быстро!

Казин снял часы и отдал.

– А деньги? Судовая касса?

Казин молчал.

– Понятно. Пошли!

Схватив капитана за воротник, Махмуд потащил его к внутреннему трапу.

5

Прокатив вдоль заштрихованной метелью набережной и маячивших за ней в полумраке очертаний двух военных крейсеров и атомного авианосца, такси остановилось у салона красоты «Ля мур». Ольга выскочила из машины. Но салон был уже закрыт, хотя внутри горел свет. Ольга нетерпеливо постучала в стеклянную дверь.

Породистый боксер, возлежавший в салоне в массажном кресле, с лаем бросился к двери, но тут же стих, виновато завертел хвостом – узнал Ольгу.

Молодящаяся пятидесятилетняя хозяйка салона подошла к двери, усмехнулась и открыла дверь.

– Так и знала, что ты прилетишь, – сказала она, впуская Ольгу. – А с кем ты Сашу оставила?

– С соседкой. – Ольга погладила пса по голове. – Привет, Ротшильд.

Мать заперла дверь и сунула ключ в карман.

– Доплавался, значит?

– Мама, как ты можешь?

– А что я должна сказать? «Ах! Он в плену!»

– Мама, это Сомали! Его могут убить!

– Сто пудов! – согласилась мать. – Он вечно лезет на рожон. Будет и тут корчить из себя героя!

– Лучше скажи, где он покупает инсулин.

– Понятия не имею.

Ольга изумилась:

– Как?! Вы прожили столько лет, и ты не знаешь, в какой аптеке он берет инсулин?

Мать пожала плечами:

– Его диабет – его инсулин. Я этим не занималась.

– А врач? Кто у него врач?

– Ну, раньше, в пароходстве была эта… как ее… ну, еврейка… – сказала мать. – Но она уже умерла… Да и пароходство сдохло. А зачем тебе?

Ольга взяла с полки телефонную книгу, стала листать.

– Что ты ищешь? – спросила мать.

– Аптеки возле нашего дома.

И села, достала из своей сумки блокнот и принялась выписывать из телефонной книги адреса и телефоны аптек, говоря между делом:

– Ты же знаешь – диабетики не живут без инсулина. Я должна узнать, какой у него запас… Ма, а ты его когда-нибудь вообще любила?

– Вот только этого не надо! «Любила – шмубила»! – возмутилась мать и открыла холодильник.

На этот звук боксер, вновь улегшийся в массажном кресле, тут же поднял голову.

Мать достала из холодильника эскимо.

Боксер сделал стойку, но мать отмахнулась от него рукой:

– Лежать! – И Ольге: – Будешь мороженое?

При слове «мороженое» боксер поднял уши торчком.

– Нет, спасибо, – сказала Ольга.

– Видишь? – кивнула мать на пса. – А говорят, собаки наш язык не понимают. А этот – как скажешь «мороженое», так сразу…

Боксер открыл один глаз.

– Спи! – приказала ему мать и повернулась к Ольге: – Конечно, любила. Была дура и любила. Иначе как бы ты родилась?

Боксер, поворчав, улегся спать.

– А теперь ты поумнела? – спросила Ольга.

– Детка, у нас одна жизнь, понимаешь? – Мать облизнула эскимо. – А наши мужики по полгода в море! И не просто в море – если бы! А то – в Сингапуре! В Танжере! В Барселоне! Откуда ты знаешь, что у них там? «У ней такая маленькая грудь! И губы, губы алые, как маки» – знаешь такую песню?

– Папа тебе не изменял.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

– А какая разница? – спросила мать. – Его нет месяцами, а я все ночи одна. На хрена мне это монашество?

Ольга закрыла блокнот.

– Мама, я пошла.

Она положила на место телефонную книгу и направилась к двери.

Боксер, тут же проснувшись, проводил ее взглядом.

– Нет, ты ответь! – требовательно сказала мать. – Почему мы должны ждать, пока они придут из рейса? Жизнь одна! И я хочу мужика каждый день!

– И каждую ночь, – сказала Ольга. – Открой мне дверь.

– Да, и каждую ночь! А что? – с вызовом повторила мать. – Это запрещено? – но тут же сменила тон: – У тебя-то в Москве есть мужик?

– Мама, отстань.

– Надеюсь, хоть теперь не моряк.

– При чем тут «моряк – не моряк»? Открой.

– При том! – сказала мать, вставляя ключ в дверной замок. – У меня теперь мужик – психолог. Он говорит, что все дочки повторяют ошибки своих матерей.

– Ма, я пошла…

И Ольга вышла из салона на улицу.

Через стеклянную витрину мать и боксер видели, как она голоснула частнику и уехала.

Мать в сердцах бросила боксеру недоеденное эскимо. Ротшильд поймал его на лету и проглотил.

6

Каюты капитанов на больших океанских судах обычно похожи на гостиничные апартаменты и занимают порой всю a-deck. У Казина его капитанская каюта была чуть скромнее, но тоже с капитанским салоном, спальней, ванной и буфетом. В салоне стояла хорошая и принайтованная к полу мебель – кресла, журнальный столик, письменный стол с ноутбуком. По углам – буфет, сейф и телевизор с видеомагнитофоном, стереосистема. Вдоль стен – застекленные полки с книгами по морскому делу. В другом углу – небольшая икона Ксении Петербургской, а над письменным столом две фотографии – пятилетний малыш с бескозыркой на голове и Казин с Ольгой, когда ей было лет десять, – оба стоят на капитанском мостике с видом на Белую Гавань.

Но Махмуда не интересовали ни содержимое буфета, ни ноутбук, он, как и все пираты, хорошо знал, что судовая касса всегда находится в капитанской каюте, и прямиком направился к сейфу.

– Открывай!

Сопротивляться было бесполезно, дуло автомата Махмуда бесцеремонно касалось виска Казина.

И едва капитан открыл дверцу сейфа, как Махмуд своими черными руками выхватил из глубины сейфа три пачки долларов, пачку евро, три блока «Мальборо», несколько аптечных упаковок инсулина и упаковку шприцев.

– Что это?

– Инсулин, – ответил капитан. – Там написано.

– Наркота?

– Нет. Лекарство от диабета.

– Врешь, – сказал Махмуд. – Вот шприцы. Значит, наркота.

Взломав одну ампулу, он вылил ее содержимое себе на язык, но тут же с отвращением сморщился и бросил коробки с инсулином обратно в сейф. Потом показал на фотографии:

– Это кто?

– Это мой внук…

– А это?

– Я с дочкой.

– Она не похожа на ту, что на судне.

Казин пожал плечами:

– С возрастом дети меняются…

Снаружи послышался нарастающий гул.

Махмуд выглянул в иллюминатор.

Это военный вертолет Евросоюза подлетал к «Антею», его пилот настойчиво вызывал по радио:

– «Антей»! «Антей!» Это вертолет Евросоюза! Отвечайте! Отвечайте!..

Но Махмуд лишь небрежно отмахнулся:

– Опоздали, белые обезьяны!

Идя с капитаном по грузовой палубе меж гаубиц и танков, жестко принайтованных к палубе стальными тросами (и не спуская с капитана свой «АК-47»), он похлопывал танки по броне и самодовольно твердил:

– I got it! I got it! It’s great! Tanks! Artillery! Allah akbar!!!

Действительно, Аллах сделал этому Махмуду воистину королевский подарок – «Антей», грузовое судно типа парома с несколькими палубами и аппарелью – мостиком, по которому вся техника своим ходом заезжает на судно и едет либо вниз, в трюм, либо на верхние палубы, – был, что называется, «под завязку» забит танками, пушками и гаубицами.

Перейдя от танков к пушкам, Махмуд вдруг остановился, подозрительно спросил у капитана:

– А куда ты все это вез?

– В Нигерию.

– Что?! – Махмуд в бешенстве вскинул автомат. – Нашим врагам? Я тебя убью!

Казин пожал плечами:

– Это не мое оружие, вот документы. Судно шведское, фирма «Blue Mount», груз греческой компании Георгиу Стефандополуса. А я просто нанят как капитан и делаю свою работу. Если ты меня зафрахтуешь, я и тебе привезу все, что ты купишь.

– Мне уже ничего не нужно, – усмехнулся Махмуд, разом остывая. Эти переходы от бешенства к спокойствию и обратно были у него мгновенны. – Смотри, сколько у меня танков! Я теперь знаешь кто?! Командир танковой бригады Армии освобождения Сомали! А снаряды есть?

– Внизу, в трюме…

– Сколько?

– 740 ящиков с боеприпасами.

– О Аллах! – обрадованно взмолился Махмуд. – Рахмат! Спасибо!

– Но я не думаю, что ты их получишь… – заметил Казин.

– Почему?

Капитан показал на горизонт:

– Смотри. Это фрегат Евросоюза.

Действительно, от просветлевшего после шторма горизонта к «Антею» на всех парах шел военный фрегат Евросоюза «Sirius».

– Fuck them! – презрительно сказал Махмуд и, достав мобильник, быстро и радостно стал по-сомалийски докладывать кому-то о своей добыче.

И доклад произвел впечатление – буквально минуты спустя в Сомали к берегам устья реки Джубба стали из всех окрестных деревень сбегаться мужчины и подростки – черные, полуголые и босые, но все с автоматами «АК-47». Мужчины спешно грузились в лодки и, паля в воздух, устремлялись в море…

7

Объехав все районные аптеки, где продавщицы в ответ на ее вопросы бессильно пожимали плечами, Ольга, так и не найдя никакой информации о покупке отцом инсулина, приехала в заснеженный двор многоквартирного панельного дома, построенного в местных «Черемушках» еще в прошлом, двадцатом веке. Выйдя из машины, она вошла в подъезд, устало поднялась по лестнице на третий этаж, достала из сумки ключи и открыла дверь.

В двухкомнатной отцовской квартире царил аскетизм пожилого холостяка: функциональная мебель местного мебельного комбината, старый компьютер, тяжелый старый телевизор, минимум посуды, а на вешалке – бушлат и мятая морская фуражка. Несколько книжных полок со словарями, морской литературой и макетами кораблей. Фотографии на стенах: молодой Казин с юной Ольгой на ходовом мостике корабля, восьмилетняя Оля в кимоно для карате, семилетний внук за штурвалом катера и т. п.

Бросив свою сумку и поглядев на часы, Ольга взяла с тумбочки «лентяйку», включила телевизор и стала один за другим открывать все ящики отцовского письменного стола и рыться в них. Тут по телику прозвучали позывные «Вечерних новостей», и местный диктор сообщил, что в Аденском заливе захвачено шведское судно «Антей» с российско-украинским экипажем.

– По только что поступившим сведениям, капитан и десять членов экипажа «Антея» – бывшие моряки нашего пароходства, – сказал диктор.

– Это мы знаем… – вслух прокомментировала Ольга и, вывалив на письменный стол все содержимое ящиков, нашла-таки среди груды бумаг и документов то, что искала, – рецепт с надписью insulin.

Но звонок в дверь помешал ей навести в столе прежний порядок.

– Кто там? – спросила она изумленно.

– Оля, откройте, – сказал за дверью женский голос.

Ольга открыла дверь.

На лестничной площадке стояла группа разновозрастных женщин с детьми в валенках, зимних пальто и в теплых платках, повязанных крест-накрест за спиной.

– Оля, здравствуйте! – заговорили они все одновременно. – Я жена старшего механика «Антея». Мы по окнам увидели, что вы приехали…

– Я жена электромеханика, у меня двое детей!

– Вы знаете, мы звоним на «Антей», там никто не отвечает…

– А моего папу убьют?

– Оля, вы должны их вытащить!

Ольга изумилась:

– Я?! Как?

– Вы же дочь капитана!

– Вы журналистка!

– У вас есть Интернет?

– Мы должны что-то сделать!

– Мы обзвонили всех жен экипажа! Даже на Украину!

– Нужно что-то делать срочно!..

И несколько минут спустя молодая жена электромеханика, сидя на кухне капитанской квартиры, грудью кормила двух своих младенцев-близнецов. Остальные женщины продолжали безуспешно звонить по мобильным своим мужьям на «Антей», готовили чай и бутерброды, рассматривали в гостиной фотографии или вместе с Ольгой сидели у монитора компьютера, выискивая в Интернете последние сведения о сомалийских пиратах.

На полу конопатая шестилетняя девочка Катя и два мальчика восьми и десяти лет играли в морской бой отцовскими макетами кораблей.

Наткнувшись на сайт Somali Pirate’s Home Movie, Ольга вывела на экран монитора видеоролик, снятый самими пиратами. Ролик сопровождала арабская музыка, а в кадре был большой и совершенно пустынный корабль: пустые палубы… пустая столовая… пустая ходовая рубка… И по этому пустому судну под оглушающую арабскую музыку хозяйски расхаживали три черных как смоль сомалийца с автоматами Калашникова и с транзисторами на груди.

Женщины замерли, в ужасе глядя на экран.

– Что это?

– Это захваченное судно, – пояснила Ольга. – Не наше, другое.

– А это кто?

– Пираты. Сами сняли на видео.

– А где же моряки?

– Экипаж они запирают в трюме или в каютах.

– Какой ужас!..

Действительно, впечатление было гнетущее. Одно дело услышать по радио или по телику, что где-то какие-то пираты захватили какое-то судно, и совсем другое – увидеть огромный и совершенно мертвый корабль с замусоренными палубами, по которым под назойливую арабскую музыку с победным видом разгуливают вооруженные черные молодчики…

Конопатая шестилетняя Катя подошла к женщинам у компьютера.

– А это настоящие пираты? Или понарошные?

– Понарошные, понарошные, – сказала ей мать. – Иди играй.

Ольга показала женщинам найденный рецепт.

– Вы знаете такого доктора – Венделовскую?

– Конечно, – сказала мать конопатой девочки. – Это наш терапевт.

– У вас есть ее телефон?

– Есть…

– Но сейчас она звонка не услышит, – заметила жена старшего механика.

– Почему? – удивилась Ольга.

– Она в ресторане, у нее сегодня сын женится.

8

Ослепительное солнце выжигало Аденский залив сорокаградусной жарой. Волны, утомленные прошедшим штормом, лениво горбатили серо-зеленую водную поверхность. Серебристые летающие рыбы выскакивали из этих волн, то ли залюбовавшись радужным солнцем, то ли спасаясь от саблезубых акул.

В сопровождении этих рыб и акул и под дулами пиратских автоматов капитан Казин вел свой «Антей» к побережью Сомали. За «Антеем» следовали три фибергласовых катера пиратов (тех самых, на каждом по два мотора «Ямаха»), над судном висел военный вертолет Евросоюза, а в стороне параллельным курсом шел фрегат «Сириус». На фрегате, в штурманском отсеке его ходовой рубки радист, сидя у передатчика, стоически повторял в микрофон:

– «Антей»! «Антей»! Фрегат Евросоюза вызывает «Антей»! Прием! – И после паузы снова: – «Антей»! Фрегат Евросоюза вызывает «Антей»! «Антей», отвечайте на 72-м канале! «Антей», отвечайте!..

Но на «Антее» его не слышали. Там все члены экипажа, за исключением старшего механика, штурмана и двух женщин, были заперты в каюте старпома. В коридоре, на полу перед дверью этой каюты стоял направленный на каюту пулемет, за ним сидели два пирата – лысый Раис и еще один по имени Рамил.

Палубой ниже, у двери каюты старшего механика дежурил высокий Сахиб с «калашом» и под африканскую музыку своего транзистора с наслаждением сосал из банки вологодскую сгущенку. А в гальюне этой каюты толстый пират по имени Хасар сидел на унитазе, тужился и, выкатив глаза, в упор смотрел через открытую дверь санузла на забившихся в угол Настю и Оксану – повариху и дневальную.

И наконец, в самом низу судна, в машинном отделении, под охраной еще двух черных пиратов трудился старший механик. Несмотря на то что здесь, в машинном, оглушающе ревели тысячесильные судовые двигатели, пираты все равно слушали свою музыку, прижимая к ушам транзисторы.

И такая же музыка гремела из транзисторов сомалийцев на ходовом мостике «Антея», в его капитанской рубке. Под эту музыку здесь, у разбитых приборов связи колдовал паяльником молодой дежурный штурман, «левша» и гений радиотехники. И одновременно с этим звучали разноголосые звонки мобильных телефонов, отнятых пиратами у моряков «Антея». Звенящая и поющая разными голосами наволочка с этими телефонами лежала на полу рубки, над ней сидел на корточках самый юный из пиратов Раун, по одному доставал из наволочки каждый телефон, открывал его и извлекал сим-карты.

Стоя у рулевой колонки, капитан издали наблюдал, как один за другим отключались эти телефоны и вместе с этим прерывалась последняя связь с домом.

Зато лишь Нептуну, наверное, известно, каким образом штурману удалось оживить УКВ, но вдруг в арабскую музыку сомалийских транзисторов ворвался голос радиста «Сириуса», который продолжал вызывать:

– Фрегат Евросоюза вызывает «Антей»! Фрегат Евросоюза вызывает «Антей»! «Антей», отвечайте!.. «Антей», отвечайте! Фрегат Евросоюза вызывает «Антей»!..

Сидя во вращающемся кресле, Махмуд сказал капитану:

– Ладно, ответь этим обезьянам! Только по громкой связи, чтоб я тоже слышал!

Капитан взял микрофон радиосвязи.

– Фрегат Евросоюза! Я капитан «Антея» на 72-м канале! Я капитан «Антея». Прием!

На фрегате радист обрадованно вскочил, выбежал из штурманского отсека в ходовую рубку.

– Командир! «Антей» на связи! «Антей» на 72-м…

Командир фрегата – высокий худощавый очкарик – перешел в штурманский отсек к радиопередатчику, взял микрофон.

– «Антей»! Говорит командир фрегата «Сириус»! – сказал он по-английски, но с жестким немецким акцентом. – Кто на связи? Отвечайте. Прием.

В ходовой рубке «Антея» капитан ответил:

– Фрегат «Сириус», я Андрей Казин, капитан «Антея». Слушаю вас. Прием.

– Капитан, сообщите, куда направляетесь, – потребовал командир фрегата. – Есть ли убитые или раненые? Прием.

На «Антее» Казин вопросительно посмотрел на Махмуда, но тот молчал.

– У меня все живы, раненых нет, – сообщил Казин. – Мне приказано идти к побережью Сомали в район Кисмайо и бросить якорь в устье реки Джубба. Прием!

– Кто вас захватил? Сколько их? Их главарь говорит по-английски? Прием.

Капитан снова глянул на Махмуда.

Махмуд поднялся с кресла и гоголем, с демонстративной неспешностью подошел к переговорному устройству.

– Эй ты, белая обезьяна! – сказал он в микрофон. – Я командир танковой бригады Армии освобождения Сомали от вас, fucking империалистов! Чё те надо, fuck you fuck?!

– Командир, слушай меня внимательно, – бесстрастно ответил командир фрегата. – Я знаю про танки и все остальное оружие на «Антее». Оно было декларировано «Антеем» при проходе Суэцкого канала. Если ты начнешь выгружать хоть что-то из этого оружия на берег, я буду стрелять без предупреждения! Ты меня понял? Прием!

Но Махмуд только рассмеялся в ответ.

– Fuck your ass, идиот! – сказал он. – Это ты слушай меня! Это моя страна и мой океан! И я тут буду делать все, что хочу, а ты даже не пукнешь, потому что у меня в плену семнадцать белых обезьян! А если ты сделаешь хоть один выстрел, я их всех расстреляю! Ты понял, идиот?

Однако командира «Сириуса» это не проняло.

– Я понял, – сухо ответил он. – Но имей в виду: если ты прольешь их кровь, я потоплю все это судно вместе с тобой, твоими бандитами и танками. Даю слово немецкого офицера! Over!

9

В Белой Гавани, в ресторане «Причал на двоих» эстрадный оркестр наяривал «Я пью до дна за тех, кто в море», а в зале на две сотни молодых танцующих женщин было не больше десяти мужчин. Но, танцуя друг с другом, подвыпившие морячки пели эту песню на свой лад:

– Я пью одна,

А муж мой в море,

и пусть его смоет волна…

Ольга с трудом протиснулась сквозь танцующих к столу с невестой, женихом и его матерью, наклонилась к ней, показала рецепт…

А танцующие продолжали скандировать рефрен песни:

– Я пью одна,

А муж мой в море,

и пусть его смоет волна…

Выйдя из ресторана в редкое для этих мест безветрие, Ольга вновь увидела в полутьме сигнальные огни двух крейсеров и атомного авианосца, стоявших совсем неподалеку, у морских причалов. Подумав пару секунд, она решительно встряхнула головой, достала мобильник и набрала местный номер.

– Лева?.. Да, это я… Да, я тут, в городе… А ты на дежурстве? Вот и хорошо, сейчас я к тебе приду… А ты закажи пропуск, скажи: московское телевидение.

И, дав отбой, решительно зашагала к обнесенной забором военно-морской пристани. А еще через десять минут была в ходовой рубке крейсера «Стремительный», согревалась горячим флотским компотом и яростно наседала на кавторанга Леву Зарубина, старшего помощника командира крейсера и своего одноклассника.

– Я просмотрела в Интернете все морские сайты. Практически никакой реальной борьбы с сомалийскими пиратами нет. Только Америка, Германия, Индия и Израиль постоянно держат там свои военные корабли и хоть как-то охраняют и проводят через Аденский залив свои торговые и грузовые суда, а вы ходите туда время от времени, да и то…

Могучий Лева Зарубин, школьный драчун и шалопай, в девятом классе влюбленный в Ольгу настолько, что в школьной столовой отравил снотворным сначала ее, а потом себя только для того, чтобы вдвоем с ней оказаться в больнице, теперь опять смотрел на нее все теми же безумными мальчишескими глазами. Казалось, только присутствие вахтенных матросов удерживает его от того, чтобы схватить Ольгу своими лапищами и утащить в каюту.

– Лева, ты меня слышишь?

– Слышу… – глухо сказал кавторанг. – Что я могу для тебя сделать?

– Я не знаю… Мне нужно спасти отца! Отбить его у пиратов!

Лева помолчал, потом спросил:

– Если… если я сейчас угоню этот крейсер, ты выйдешь за меня?

– Не морочь голову, мне не до шуток.

– Я не шучу. Я тут за старшего. Командира нет, он в Москве, в штабе МВФ. Одно твое слово – и я отдаю команду, мы снимаемся с якоря и дуем прямо в Аденский залив! Ну?

– Ты сумасшедший!

– Да. С девятого класса. Я потому в мореходку поступил, чтоб уйти от тебя подальше, в море. А ты опять… Я сейчас тебя съем! С каблуками.

Ольга встала:

– Тогда я пошла.

– Это правильно. Все равно они бы нас дальше Баренцева моря не выпустили…

– Кто «они»?

– Ну кто! Наша авиация и подлодки. Раздолбали бы за милую душу! Но я бы успел с тобой побыть…

Оля пошла к выходу из рубки.

– Подожди! – тяжело дыша, сказал кавторанг. – Подожди… Значит, запомни: ни один военный корабль, даже авианосец, не может атаковать судно, захваченное пиратами.

– Почему?

– Потому что пираты тут же расстреляют команду. Понимаешь? А теперь иди отсюда. Иди. А то я за себя не ручаюсь…

10

Сопровождаемый фрегатом, «Антей» продолжал идти к сомалийскому побережью. В каюте старшего помощника, где пираты заперли экипаж судна, полуголые моряки, изнывая от духоты, впритирку сидели на полу и на койке. Молодой третий механик Углов, раскачиваясь над двумя черепашками, как еврей в синагоге, твердил им безостановочно:

– Нам хана… Нам хана… Нам хана…

А в углу каюты старший моторист Сысоев, стоя на коленях перед иконой Божьей матери, истово крестился и шептал:

– Царице моя преблагая, надежда моя, Богородице! Зриши мою беду, зрише мою скорбь, помози ми яко немощну, да сохраниши мя…

Рядом с ним дюжий моторист первого класса Саранский стучал кулаком по своему колену:

– Один «калаш»! Мне бы один «калаш»! Я бы их всех уложил еще на подходе! Один «калаш»!..

В коридоре, под дверью этой каюты, все так же стоял на станине пулемет, а черные пираты-охранники, держа на коленях «АК-47», жевали кат и под оглушительную музыку своих транзисторов рассматривали найденные в каютах европейские цветные журналы с обнаженными белыми женщинами, вожделенно прицокивали языками, играли в домино и громко ссорились после каждого хода.

В каюте пленников боцман Щирый, подойдя к задраенному иллюминатору, стал открывать его.

– Ты что?! – испугался матрос, лежавший под этим иллюминатором. – Эти суки запретили открывать.

– А шо нам – здыхаты тута? – ответил боцман и открыл иллюминатор.

Поток свежего воздуха влетел в каюту, моряки жадно потянулись к нему.

А боцман бесцеремонно отодвинул матроса и лег на его место под иллюминатором. Вытянувшись во весь рост и закинув руки за голову, он сказал третьему мотористу:

– Тумба, як ты мриеш – шо воны робят з нашыми бабами?

Но моторист не ответил.

– А? – требовательно сказал Щирый. – Я тэбэ пытаю!

– Звыдкиля я знаю? – принужденно ответил Тумба.

Тем временем в кают-компании (все разгромлено, пианино в окурках, книги с книжных полок сброшены на заплеванный пол) несколько пиратов, сидя в креслах и на журнальном столике, ножами вскрывали шпроты в масле, жадно ели их руками и досматривали по телевизору фильм «Пираты ХХ века».

В ходовой рубке самый юный из пиратов – 15-летний Раун – подметал пол, усыпанный разбитыми стеклами и щепой переборок, пробитых пулями. А капитан Казин, стоя у руля, смотрел то на карту, то – через разбитые иллюминаторы – на возникший на горизонте берег и сомалийские лодки, спешащие от этого берега к «Антею».

– Дальше идти нельзя, сядем на мель, – озабоченно сказал он Махмуду, который, развалившись во вращающемся кресле, слушал свою занудную арабскую музыку.

– Я тебе говорю: «иди» – значит, иди! Вперед! – приказал Махмуд и достал из поясного мешочка очередную веточку ката, оборвал с нее листья и сунул себе в рот.

Пользуясь этим, Казин незаметно перевел стрелку «телеграфа» на «МАЛЫЙ».

Внизу, в машинном отделении приборы на панели ЦПУ тут же показали «МАЛЫЙ», и старший механик послушно сбавил обороты двигателя.

«Антей» стал притормаживать.

Но Махмуд заметил это, вскочил с кресла и, передернув затвор «АК», подбежал к капитану, больно ткнул дулом ему в ребро.

– Я тебе что сказал, белая тварь?! – закричал он в бешенстве. – Пулю хочешь?

И в эту секунду сильный удар сотряс судно. Махмуд и юный Раун с метлой повалились на пол, автомат Махмуда выпустил очередь в потолок, и Раун, проворно вскочив, с испуганным визгом отбежал на четвереньках в угол.

А в кают-компании пираты повались друг на друга, и моряки, запертые в каюте старпома, – тоже.

– Блин, – сказал старпом, – на мель сели!

А на камбузе крышки слетели с кастрюль, Настя и Оксана упали друг на друга, а на пиратов, которые сидели у распахнутых морозильников и пожирали болгарское лечо, вывалилось все содержимое этих холодильников – замороженные говяжьи туши, окорочка, «ножки Буша».

Только капитан Казин, двумя руками ухватившийся за рулевую колонку, устоял на ногах и тут же перевел стрелку «телеграфа» на «стоп!».

Впрочем, нет, не только Казин устоял в этот миг на ногах. В кают-компании на телеэкране главный герой «Пиратов ХХ века» Петр Вельяминов тоже продолжал как ни в чем не бывало «мочить» пиратов. Но это не понравилось зрителям-сомалийцам, они негодующе зашумели, один из них стукнул кулаком по кнопкам видеомагнитофона, схватил выскочивший DVD, сломал его и выбросил в иллюминатор.

В ходовой рубке Махмуд, испуганный залпом своего «калашникова», вскочил на ноги.

– Сели на мель, – сказал ему капитан. – Я тебе говорил…

– Сволочь, ты нарочно! – в бешенстве закричал Махмуд и показал на сопровождающий их фрегат. – Он не сел на мель, а ты сел! Я убью тебя!

– Остынь, – ответил капитан. – У него осадка шесть метров, а у нас девять с половиной, мы же под грузом. Понимаешь?

– Но мне нужно к берегу!

– Посмотри на карту. Видишь? Тут мель и тут. И только тут, слева, можно пройти.

– Так иди слева!

– Сначала нужно сняться с мели. Срочно, – пояснил капитан. – Иначе мы просядем в грунт и не слезем никогда.

– Так слезай! Быстрей!

– Один не смогу, мне нужен старпом.

Махмуд недовольно засопел и зубочисткой почесал в затылке.

– И механик внизу не справится в одиночку, – сказал Казин. – Нам нужно назад-вперед, назад-вперед – понимаешь? Это ювелирная работа.

Махмуд, посопев, приказал что-то по-сомалийски Рауну, и тот убежал вниз по внутренней лестнице-трапу.

11

За пять лет ее работы на московском телевидении сколько раз она прилетала из Белой Гавани в аэропорт Шереметьево-1! Сколько раз тащилась по Ленинградскому шоссе в Москву – когда в маршрутке, когда на такси, и почти всегда – не меньше двух часов! Но теперь, слава Богу, это в прошлом, теперь из Шереметьево в Москву комфортабельный поезд-экспресс доставляет вас за сорок минут.

Однако на сей раз Ольге и эта скорость показалась черепашьей, и единственное, что утешало, – возможность долго и всласть говорить по мобильнику с сыном и соседкой Еленой Францевной, которая его опекала. Для одинокой матери восьмилетнего пацана бездетная соседка-пенсионерка Елена Францевна была настоящим спасением и сущей находкой. Бывшая волейболистка и спортивный тренер, она и в 70 сохранила фигуру, прыть и командный характер наставницы. Но при всем этом совершенно не умела готовить, кроме овсяной и гречневой каши да яичницы с помидорами, не знала и не признавала никаких рецептов. И потому теперь Ольга с изумлением слушала восторженный рассказ сына о том, как они вдвоем с Еленой Францевной лепят пельмени и ждут маму на пирог с яблоками…

Выскочив из Белорусского вокзала на раздолбанную вечной стройкой привокзальную площадь и голоснув частнику, Ольга через сорок минут добралась до Останкино и там, в зале службы теленовостей скинув куртку на свой стол, без стука вошла в стеклянную выгородку – кабинет главного редактора, положила ему на стол пачку статей, отпечатанных на принтере.

Главный поднял на нее глаза:

– Что это?

– Из Интернета, по сомалийским пиратам. Переговоры о выкупе судна занимают несколько месяцев, а то и полгода. Но я не могу ждать, у отца диабет, и я нашла его врача…

– Диабет? – удивился главный. – Как же он пошел в рейс?

– Ну, пока есть инсулин, он в порядке, – уклончиво сказала Ольга. – Дело не в этом. Просто она выписала ему десять рецептов – с запасом, чтобы он мог в любом порту купить в аптеке месячный запас. Но если у него десять дней назад был Танжер, то инсулина осталось на двадцать дней. Короче, я лечу в Португалию к судовладельцу.

Главный придвинул к себе пачку статей.

– К какому еще судовладельцу?

– К владельцу «Антея», захваченного пиратами.

– Но «Антей» – шведское судно…

– Во-первых, это бывшее наше судно. Отец на нем плавал еще до дефолта. А в 99-м его за 200 тысяч баксов продали шведской компании «Blue Mount». Хотя оно стоит не меньше трех лимонов.

– А во-вторых?

– Я вызвонила хозяина этой «Blue Mount». Точнее, его секретаря. Он сказал, что мистер Лэндстром летает по всему миру и завтра на три дня залетит в Лиссабон.

– И ты думаешь, он заплатит пиратам три лимона?

– Три нет. Но два заплатит.

Главный усмехнулся:

– Если ты попросишь?

Поскольку главный, год назад придя сюда с другого телеканала, тут же попробовал, что называется, «забить клинья», но получил «от ворот поворот», Ольга поняла, конечно, его намек. Но сдержалась.

– Нет, я стою дороже, – сказала она. – Просто у нас в Португалии есть собкор, мы с ним возьмем у этого Лэндстрома интервью для нашего телевидения. Посмотрим, что он скажет. Он же поймет, что это интервью пойдет по всем странам.

– Так он и даст тебе интервью… – насмешливо сказал главный.

Ольга промолчала. Если этот хрен не даст ей командировку, она пойдет к Самому, у которого она на хорошем счету и никогда не получала отказа.

Но главный это, конечно, тоже учел и потому сказал:

– Ладно, я доложу начальству…

12

Пытаясь сняться с мели, «Антей» осторожно – а на морском языке «помалу» – отрабатывал «назад» и «вперед». Теперь в его ходовой рубке были Махмуд, капитан Казин, старпом Зарецкий, лысый Раис и еще два чернокожих пирата. Старпом у руля, капитан у карты – оба сосредоточенно работали, негромко переговариваясь.

– Малый назад… Самый малый…

Старпом переводил стрелку «телеграфа»:

– Есть малый назад…

Внизу, в машинном отделении, кроме пиратов-охранников, было теперь тоже двое – старший механик Козлов и второй механик Копытин. Один у широкой панели приборов, другой у двигателей.

– Стоп машина! – приказывал на мостике капитан. – Малый вперед.

– Есть малый вперед, – вторил старпом, и внизу, в машинном Козлов, перекрикивая шум двигателей, кричал Копытину в полный голос:

– Малый вперед!

И «Антей», скрипя килем по песчаному дну, пытался сползти с мели – чуть вперед, чуть назад и снова чуть вперед, расширяя себе выход с нее. Но при каждом движении тяжелый металлический корпус судна наполнялся не только громким скрипом, леденящим душу любого моряка, но и особой пугающей дрожью металла.

На «Сириусе» командир фрегата наблюдал в бинокль за этим маневром.

– Думаешь, сойдет? – сказал он своему старпому.

– Не знаю, – ответил тот. – Русский капитан…

И словно в ответ на это «Антей» вдруг без всякого скрипа тронулся вперед по чистой воде, и почти невольное «ура!» огласило каюту пленных моряков.

– Есть! Прошли! Выходим на глубину… – доложил капитану старпом и перешел к экранам эхолота и радара.

– Глубина? – спросил капитан, стоя у руля.

– Шестнадцать футов… двадцать… двадцать шесть… – считывал старпом с экрана эхолота.

Тем временем лодки сомалийцев, палящих в небо из автоматов, уже выскочили из устья Джуббы в открытое море и помчались навстречу «Антею». И при их появлении Махмуд, Раис и остальные пираты выбежали на левый и правый крылья ходовой рубки «Антея» и тоже стали победно палить из своих «калашей». В нищем Сомали, разбитом двадцатилетней гражданской войной на три враждующих меж собой государства, терзаемых исламом, «Аль-Каидой», «Аль-Шабаб» и прочими экстремистскими бандами, профессия морского пирата стала в последние годы самой героической, романтической и прибыльной – точно так, как лет двадцать назад, сразу после развала СССР, самой романтической и прибыльной профессией в России были профессии бандита и проститутки. Впрочем, в Сомали морское пиратство даже больше героизировано, поскольку имеет еще и идеологическую подпитку – пираты «наказывают» западную роскошь и цивилизацию за нищенское и практически голодное существование сомалийцев, у которых действительно нет ничего, кроме пустыни, моря и коз. А каждая победа пиратов, то есть выкуп, который они рано или поздно сдирают за захваченное судно, приносит в голодные сомалийские деревни еду, одежду и оружие, а «героям»-пиратам даже виллы и роскошь. И потому в Сомалилэнд каждый пацан мечтает стать пиратом, каждая девушка мечтает стать женой пирата, и каждый захват европейского судна становится чуть ли не общенациональным праздником…

Отстрелявшись в воздух, Махмуд возбужденно вернулся в рубку.

– Давай быстрей! Быстро! – приказал он Казину. – Вперед!

– Прибавить обороты, – сказал Казин старпому. – Помалу прибавить…

Но тут внезапный рев мощных турбин оглушил всех – и пиратов на палубе, и Казина, старпома и Махмуда в рубке. Все ошарашенно повернулись на этот жуткий рев.

Это «Сириус», включив сразу все четыре турбинных двигателя и высоко задрав нос над водой, на скорости 37 узлов обошел «Антей», проскочил вперед, развернулся и остановился носом к «Антею». Одновременно с него стремительно взмыл военный вертолет, подлетел к «Антею» и завис над ним.

Махмуд, открыв рот, в изумлении смотрел на этот маневр.

Капитан перевел «телеграф» на ноль и приказал:

– Стоп машина!

Высокая волна, поднятая на маневре фрегатом, покатила к берегу и, словно цунами, подбросила лодки сомалийцев, перевернув чуть ли не половину из них.

Махмуд, спохватившись, передернул затвор «калаша», направил его на вертолет.

А пилот вертолета уже говорил в ларинг:

– Капитан «Антея»! Остановить двигатель!

По УКВ и по громкой связи его голос разносился по всему «Антею».

– Остановить двигатель! Выйти на радиосвязь по 72-му каналу! Выйти на радиосвязь!..

Капитан вопросительно посмотрел на Махмуда.

– Что им нужно, этим макакам? – принужденно сказал Махмуд. – Ладно, ответь…

По кивку капитана штурман «Антея» включил 72-й канал, и в ходовой прозвучало:

– Капитан «Антея»! Говорит командир фрегата Евросоюза! Отвечайте! Прием!

– Фрегат Евросоюза! Я капитан «Антея», – сказал Казин в микрофон радиосвязи. – Прием.

– Капитан «Антея»! Отдайте якорь на этой точке! – приказал командир фрегата. – Дальше – ни фута из-за опасности разгрузки оружия! Оружие не должно попасть в руки бандитам! Как поняли? Прием.

Сверкнув глазами, Махмуд в бешенстве подскочил к капитану, выхватил у него микрофон.

– Ты, немецкая сволочь! – заорал он. – Мы не бандиты! Мы – Армия освобождения! Я твою маму в…

Оглушительный залп из пушки фрегата прервал его истерику. И тут же рядом с «Антеем» взорвался боевой снаряд, подбросив, как щепку, огромное судно и обдав его многотонным фонтаном воды.

Махмуд и остальные сомалийцы в страхе присели.

Последние лодки сомалийцев, еще храбро спешившие к «Антею» от берега, тут же повернули назад и на полной скорости помчались обратно.

А в ходовой рубке «Антея» снова прозвучал голос командира фрегата:

– Командир пиратов! Это был предупредительный выстрел! Если ты заставишь капитана продвинуть судно еще хоть на метр, буду стрелять на поражение. Как понял? Прием.

Махмуд, разом струсив, тут же сменил свой тон.

– Я понял! Я понял! – закричал он неожиданным фальцетом. – Я хочу говорить с владельцем «Антея». Я хочу выкуп за судно. Я выкуп хочу. И всё! Только выкуп, деньги!

– Сколько ты хочешь? – холодно спросил командир фрегата. – Прием.

– Еще не знаю… – замешкался Махмуд. – Тут танки, пушки! Я должен считать…

13

А в Лиссабоне была весна! Даже старые каменные дома и белая брусчатка приморской набережной пахли тут йодистым океанским ветром, крупными южными цветами и мандариновыми садами. «Мерседес» собкора российского ТВ прокатил по холмистому Лиссабону, потом через огромный мост над рекой Тахо и помчался в сторону Лиссабонской Ривьеры. Собкор рассказывал Ольге о городе:

– Лиссабон – лучший город в мире! Нет, я тебе клянусь! Я работал в Лондоне, в Нью-Йорке, в Риме, но и они ничто по сравнению с Лиссабоном! Смотри! Город на семи холмах, как Киев! Но такого количества фуникулеров, маленьких улочек, террас, цветов и самых вкусных в мире ресторанов нет нигде, даже в Сан-Франциско!..

И действительно, трудно было не залюбоваться Лиссабоном, особенно на скорости 120 км в час и если ваш гид влюблен в этот город по уши.

– Ты же знаешь, – продолжал он, – у нас ротация каждые пять лет! И в прошлом году мне предложили на выбор Каир, Иерусалим и Токио. А я сказал главному: даже если вы меня уволите, я отсюда уже не уеду. И уволили, я теперь не в штате, я «фриланс»! Ну и что? На жареные кальмары и суп с тунцом я себе зарабатываю. Мы приехали, вот офис компании «Блу Маунт»…

Выйдя из машины, Ольга подняла глаза на трехэтажный, XVII или даже XVI века особняк со стертыми ступеньками парадного входа, резными дубовыми дверьми, изъеденными солеными океанскими ветрами, и крохотной черно-медной вывеской с темной гравировкой «BLUE MAUNT Ltd.». Вполне возможно, что всего двести или триста лет назад этот особнячок был домом какого-нибудь португальского флибустьера или морехода, открывшего морской путь из Европы в Индию. А теперь…

В полутемной и увешанной гобеленами прихожей старик консьерж за неожиданно модерновой стеклянной стойкой с удивлением воззрился на посетителей.

– To see Mr. Landstrom? Вам назначено?

– Мы из России, с русского телевидения. – Ольга зачем-то показала ему свои московские «корочки». – Я говорила с секретарем мистера Лэндстрома, он сказал, что…

Дробный стук каблуков по дубовой лестнице перебил ее. Консьерж повернулся в сторону сбегавшего сверху молодого мужчины в бейсболке, легкой рубашке апаш, шортах и деревянных сандалиях.

– Yes, yes! – сказал мужчина. – Это ко мне, русская журналистка, я в курсе…

– Камеру! – через плечо тихо сказала Ольга собкору. – Снимай!

Собкор спешно достал из сумки свою цифровую камеру, но Лэндстром предупредительно поднял руку.

– Нет, нет! Никаких съемок! Пока – никаких! – И цепким взглядом оценил женские прелести Ольги. – Как вас звать?

– Я Ольга Казина. – И Ольга показала на собкора: – А это…

– О! Олга! It’s great! – перебил Лэндстром. – Настоящее норвежское имя! О’кей, вот что мы делаем. Сейчас мы идем на мою яхту и уходим в море. Я для этого прилетел в Лиссабон! Я безумный яхтсмен! Пошли! – И, непринужденно взяв Ольгу под руку, Лэндстром повел ее к выходу.

Собкор шагнул за ними, но Лэндстром оглянулся.

– Нет, вы останьтесь! Интервью – когда мы вернемся!

– Так, может, и я вас тут подожду? – сказала Ольга.

– Если вы хотите интервью, вы идете со мной на яхте, – хозяйски распорядился Лэндстром, у него была хватка мачо, уверенного в себе. – Как, вы сказали, ваша фамилия? Казин? Дочь моего капитана?

– Да…

– Ну, так у тебя нет выбора, детка. Пошли.

14

Поскольку боцман был заперт в каюте вместе с другими пленными моряками, бросить якорь пришлось старпому и штурману. Стоя у якорной лебедки, они отдали якорную цепь, тяжелый якорь с шумом упал в воду и ушел на глубину.

Тем временем Махмуд и капитан в сопровождении двух вооруженных сомалийцев обходили все грузовые палубы, Махмуд пересчитывал танки, пушки и ящики с боезапасом и арабской вязью записывал в свою тетрадь.

– Зачем ты считаешь? – удивлялся капитан. – Вот грузовые документы. 42 танка, 30 гаубиц, 8 установок «Шилка» и 740 ящиков с боеприпасами.

Махмуд хитро усмехнулся:

– У нас раньше ваши инженеры работали, завод строили. Они знаешь как говорили? Доверяй, но проверяй!

– Между прочим, – сказал капитан, – если бы пожар спустился сюда, мы бы взлетели на воздух, как щепки…

Забрав грузовые документы, Махмуд и двое пиратов спустились с «Антея» на свой фибергласовый катер, Махмуд что-то крикнул оттуда по-сомалийски Лысому Раису, и Лысый, стоя на крыле капитанского мостика, утвердительно кивнул.

Катер с Махмудом отчалил от «Антея» и направился к берегу.

В ходовой рубке фрегата «Сириус» капрал спецназовцев, глядя в бинокль на катер Махмуда, сказал командиру:

– В захвате было три катера по пять человек в каждом. Трое ушли. Осталось двенадцать. Нам их ликвидировать – как два пальца…

Сопровождая в бинокль катер с пиратами, командир спросил:

– Сколько времени вам нужно на эту ликвидацию?

– Пару минут, – ответил капрал.

– И сколько пленных они там убьют за эти две минуты?

А на «Антее» Лысый Раис, проводив взглядом удаляющийся катер Махмуда, повернулся к капитану и ткнул себя пальцем в грудь:

– Босс! Андерстэнд?

– Андерстэнд, блин… – устало произнес капитан.

– Вот из «блин»? – подозрительно спросил Лысый Раис.

– Блин из блин…

Лысый стремительно вскинул автомат и передернул затвор.

– Вот из «блин»?!

– Блин из фуд, еда, – ответил капитан и показал: – Ам-ам…

Лысый опустил автомат, рявкнул что-то юному Рауну по-сомалийский. Тот кивнул и убежал по внутреннему трапу. Ловко скатившись на камбуз, он застал там своих чернокожих собратьев, с аппетитом уплетающих – руками и прямо из кастрюли – макароны по-флотски, приготовленные Настей и Оксаной для экипажа «Антея».

Растолкав их, Раун выхватил кастрюлю с остатками макарон и побежал обратно.

Недовольные сомалийцы попытались остановить его, но он тоже рявкнул им что-то по-сомалийски, и они смирились.

А Раун с кастрюлей в руках взбежал по трапу на самый верх, в ходовую рубку и протянул эту кастрюлю Лысому. Но Лысый кастрюлю не взял, а заставил Рауна своей черной пригоршней зачерпнуть макароны и самому пробовать их. Впрочем, Раун стал жевать эти макароны с таким удовольствием на своем подвижном гуттаперчевом лице, что Лысый Раис тут же отнял у него кастрюлю, тоже пригоршней зачерпнул из нее макароны и жадно отправил в рот. А наевшись, протянул капитану и старпому кастрюлю с остатками.

Часть вторая

Противостояние

«Я был счастлив, счастлив совершенно, а много ли таковых минут в бедной жизни человеческой?»

А.С. Пушкин. «Капитанская дочка»

15

Белоснежная 20-метровая парусная яхта Лэндстрома стремительно скользила по воде. Включив музыку из фильма «Мужчина и женщина», Лэндстром со сноровкой опытного яхтсмена лихо управлялся с парусами, двумя штурвалами и приборами. Высокий и загорелый, он на полном ходу пробегал босыми ногами по яхте с кормы на нос и обратно, сильными руками крутил рукоять лебедки, то стремительно подтягивая канаты парусов на кнехт, то отпуская их. А при резких кренах яхты тут же переходил от одного штурвала к другому.

И двадцатиметровая яхта с высоченными парусами, послушная его воле, то на полном ходу ложилась на борт так, что казалось – сейчас зачерпнет парусами воду, то выпрямлялась и летела по волне – аж дух захватывало!

Сидя на «банке», Ольга двумя руками держалась за леерное ограждение, встречный ветер играл ее волосами и скульптурно обжимал на ней легкую блузку, и Ольга знала, чувствовала, что она тоже красива, молода, соблазнительна.

Лэндстром жестом позвал ее к штурвалу.

– Come over! Держи штурвал, не бойся…

Ольга знала, что за этим последует. Сейчас, когда она станет к штурвалу, он приобнимет ее, прижмет к себе. И, черт возьми, почему бы ей не закрутить этого шведа? Уж тогда-то он точно спасет отца…

Ольга двумя руками взялась за штурвал и широко, по-морскому, как учил отец, расставила ноги.

– Oh, good! – сказал Лэндстром. – Теперь я вижу, что ты дочь капитана! Управляй лодкой, не бойся. Я сейчас вернусь.

И вместо того чтобы под предлогом совместного управления яхтой обнять Ольгу, Лэндстром вдруг нырнул вниз, в каюту, а Ольга осталась один на один с яхтой, ее парусами и свежим морским ветром.

Как передать тот кайф, который испытывают яхтсмены, когда остаются наедине с морем, высоким небом и всей вселенной? Когда прекрасная яхта бесшумно скользит по воде, послушная вашим рукам и настроению. Нет, невозможно перебрать эпитетов и красок для описания романтического подъема, замешенного на морском йодистом ветре, музыке Леграна, тугом натяжении высоких парусов и теплом весеннем солнце…

Лэндстром выбрался на палубу с двумя бокалами и бутылкой французского шампанского.

– Держи…

Отдав Ольге бокалы, он открыл бутылку, пробка залпом улетела за борт, а он разлил шампанское по бокалам.

– У меня есть тост, – произнес он торжественно. – Знаешь, я люблю жизнь! Я люблю жизнь, океан, ветер! Я же настоящий швед! Мои предки – я знаю их всех до восьмого века! – все были моряками, викингами. Мы ходили в Индию и Америку еще за пять веков до Колумба и Веспуччи. И я предлагаю выпить за жизнь. Просто за жизнь – вот такую, как она есть. Давай?

Ольга улыбнулась и чокнулась с его бокалом:

– Давай.

Они выпили, посмотрели друг другу в глаза и…

Это был ужасно вкусный, истомительно вкусный поцелуй…

И это был истомительно божественный и сумасшедший секс. Секс, когда соитие мужского и женского тел стало сакральным соитием всей вселенной с ее бездонным небом, необъятным океаном и освежающим ветром. Прямо на палубе, под парусами, с первозданной наивностью и первозданным бесстыдством Адама и Евы…

Тихо звякнул BlackBerry – смартфон Лэндстрома.

Лэндстром посмотрел на его экранчик, встал и принялся лебедкой сворачивать паруса. Затем включил двигатель, обеими руками взял штурвал и по дуге положил яхту на обратный курс.

– Извини, мы возвращаемся, – сказал он Ольге. – Но ты не огорчайся, я приглашаю тебя на ужин.

16

Два черных «хаммера» с включенными двигателями мощными фарами светили в ночной берег Джуббы. Чернокожий Махмуд, бородатые чернокожие старейшины племени и двое белых безбородых мужчин в хаки сидели у костра. Старейшины ели жареную козлятину, громко спорили по-сомалийски, тыча друг другу грузовые документы «Антея», вскакивали, угрожая друг другу, и, тут же остывая, садились и продолжали есть и спорить.

Двое белых мужчин только слушали и пили виски из своих металлических фляг.

А Махмуд ничего не ел, но жевал свой кат.

Затем один из белых мужчин что-то коротко сказал самому старому из старейшин. Тот поднял руку, и все замолчали. Главный старейшина повернулся к Махмуду. Махмуд встал. Второй белый мужчина негромко сказал что-то главному старейшине, тот вернул Махмуду грузовые документы и дал короткое указание. Махмуд кивнул и ушел от костра в сторону реки, где был пришвартован целый флот рыбачьих и пиратских катеров и лодок. Здесь возле махмудовской фибергласовой моторки его ждали два пирата, приплывшие с ним с «Антея», три козы и две юные проститутки, черные, как эбонитовые статуэтки.

17

Просторный, с каменными сводами интерьер ресторана был, по словам Лэндстрома, оформлен еще в Х веке. Рыцарские доспехи, оленьи рога, камин, высокие свечи и живая музыка – томный и толстый скрипач с бараньими глазами навыкате ходил по залу от столика к столику.

Ольга и Лэндстром сидели в глубине зала, в руках у Ольги была огромная, из тисненой кожи карта меню.

– В Лиссабоне лучшие в мире рестораны, а этот – лучший ресторан в Лиссабоне, – сказал Лэндстром. – И знаешь почему?

– Почему?

– Потому что здесь тебе дают меню и спрашивают: вас как кормить – «по-вашему» или «по-нашему»? И если вы говорите «по-моему», то сами выбираете блюда из меню. А если «по-ихнему», то они забирают у вас эту карту и приносят вам все меню – все блюда от первой до последней строчки. И за тысячу лет существования этого заведения тут еще не было клиента, которому бы это не понравилось…

Ольга стала с любопытством читать старинную и удивительно красивую карту, где было немыслимое количество самых фантастических блюд из мяса, рыбы и морских гадов.

Но когда Ольга перевела взгляд на цены, ее брови поднялись холмиком.

Лэндстром улыбнулся:

– Не беспокойся. Сегодня цены на нефть упали на полтора доллара за баррель. Это значит, я за день заработал… – он посмотрел на свой BlackBerry, – сто сорок тысяч евро. Мы можем поужинать.

Скрипач с глазами навыкате, играя не то цыганский, не то португальский романс, склонился над плечом Ольги, пялясь на вырез ее платья, и подмигнул Лэндстрому.

Лэндстром со смехом сунул ему в карман десять евро и жестом отослал от стола.

Ольга отложила меню.

– Теперь мы можем поговорить?

– Только после ужина, – сказал Лэндстром.

Тут старший официант принес им бутылку португальского портвейна. Открыв бутылку, налил чуть-чуть в бокал и передал Лэндстрому на пробу. Лэндстром с профессионализмом гурмана понюхал, раскачал портвейн по стенкам бокала и пригубил.

Скрипач, взойдя на сцену и не сводя глаз с Ольги, продолжал играть что-то не то цыганское, не то венгерское.

– Ладно, – сказал Лэндстром, – так и быть. Что ты хочешь от меня услышать?

– Я могу позвать оператора?

– Еще нет. Сначала поговорим.

– Хорошо. Что будет с «Антеем»? Ты заплатишь выкуп?

– Не знаю, это зависит от суммы.

– Обычно пираты просят один-два миллиона. Долларов.

Лэндстром усмехнулся:

– Все-таки один или два? Это разница, правда?

– Это судно стоит три, – сказала Ольга.

– И застраховано на три, – подтвердил Лэндстром. – То есть если пираты его взорвут, я ничего не теряю.

Ольга молча посмотрела ему в глаза.

– Нет, я знаю, что там твой отец… – сказал Лэндстром. – Но платить два миллиона каким-то сомалийцам… Впрочем, сегодня ты украсила мой день, я твой должник. Поэтому мы сделаем так. Обычно хозяева груза, который на судне, не хотят делить с нами, судовладельцами, расходы по выкупу. Но на этот раз груз все-таки особый – танки, пушки, оружие. Если ты уговоришь хозяина этого груза разделить со мной сумму выкупа…

Увидев вошедшего в ресторан плечистого молодого испанца, Лэндстром остановился на полуслове, его глаза вспыхнули от радости.

А смуглый молодой мачо с улыбкой направился к их столику.

Лэндстром встал ему навстречу.

– Извини, это моя любовь, – сказал он Ольге. – Я должен идти. – И на ходу бросил официанту: – Запиши на мой счет…

Официант кивнул, и Лэндстром, поцеловав плечистого красавца, ушел с ним в обнимку.

Ольга, потрясенная, осталась за столиком.

18

Даже антрацитно черная южная ночь не помогла фибергласовому катеру Махмуда укрыться от радаров фрегата Евросоюза. Мощный прожектор «Сириуса» вспорол черноту ночи и ослепил глаза. Махмуд и его чернокожие помощники, сидевшие на веслах, невольно зажмурились. И тут же услышали жесткий голос, усиленный мегафоном:

– Stop the boat! Остановить лодку!

Это надувной армейский катер с капралом и тремя вооруженными спецназовцами Евросоюза подошел к лодке Махмуда.

– Attention! – сказал капрал в мегафон. – Предупреждаю: вы на прицеле снайперов фрегата Евросоюза. Предъявите все, что везете!

Махмуд вскипел:

– Кто ты такой мне приказывать?!

И резко нагнулся за автоматом, лежавшим на дне катера.

В тот же миг послышался выстрел, и пуля расщепила волокнистую структуру фибергласового борта катера буквально в сантиметре от руки Махмуда. Махмуд замер, не разгибаясь.

– Не двигаться! – сказал капрал. – Повторяю: вы на прицеле у снайперов фрегата «Сириус». Никаких резких движений. Медленно покажите все, что везете на «Антей».

Стиснув зубы от бешенства, Махмуд одной рукой поднял со дна своего катера блеющую козу, а второй – белый брезентовый мешок с маркировкой «UNHCR» (United Nation Human Civil Rescue).

Катер со спецназовцами подошел вплотную к лодке Махмуда. Три спецназовца держали дула своих автоматов на Махмуде и его помощниках.

– Опусти козу! – приказал капрал. – Открой мешок!

Махмуд развязал мешок, открыл. В мешке был рис.

– Видали! – сказал капрал своим спецназовцам. – Это рис, который ООН посылает голодающим Сомалилэнда… – И капрал заглянул в лодку.

На дне лодки стояли еще две козы и лежали два серых мешка «UNHCR» и два автомата Калашникова.

– Дай автоматы, – приказал Махмуду капрал.

Махмуд не пошевелился.

Капрал приставил автомат к его голове.

– Считаю до двух! Медленно кладешь козу и подаешь мне автоматы! Раз!..

Махмуд подал ему автоматы. Капрал бросил их в свой катер и кивнул на серые мешки:

– Что там? Открой!

Махмуд открыл серый мешок. Вместо риса в нем были ветки и листья.

– Что это? – спросил капрал.

– Мирра, трава…

– Мирра – это наркотик, – сказал капрал, забирая мешок. – Как тебя звать?

– Карим.

– Военное звание?

– Я простой солдат.

– А кто у вас командир? Как звать?

– Махмуд.

– Хорошо. Передай Махмуду, что оружие и наркотики мы пропускать не будем. Только медикаменты и продукты. Понял?

– Понял…

– А если вы будете издеваться над пленными, мы вас вообще на берег не выпустим. Всё, можешь ехать.

– Отдай мою траву!

Но капрал и спецназовцы, не отвечая, отчалили в сторону фрегата.

Махмуд, матерясь по-сомалийски, включил мотор, лодка сорвалась с места, задрала нос и помчалась к «Антею».

19

Взлетев по боковому трапу в ходовую рубку «Антея», Махмуд пробежал мимо вскочивших на ноги Лысого Раиса и юного Рауна в штурманский отсек, потом вернулся к Рауну, выхватил у него автомат и в бешенстве ткнул этим автоматом спавшего на штурманском столе старпома.

– Радио! Дай мне радио! Быстро! Я хочу говорить с этими белыми макаками!

Старпом поспешно включил радиопередатчик УКВ, сказал в микрофон:

– «Сириус»! «Антей» вызывает фрегат «Сириус»! Прием! – и передал микрофон капитану.

– «Антей»! «Антей»! Фрегат «Сириус» на 72-м канале, – ответил голос радиста фрегата. – Прием!

Махмуд тут же выхватил у капитана микрофон и закричал:

– Проклятые беременные шакалы! Дохлые вонючие акулы! Объявляю вам решение совета старейшин! У меня ваш корабль, а на нем 42 танка, 30 гаубиц, 8 ракетных установок и семьсот ящиков с боеприпасами. Это стоит пятьдесят миллионов американских долларов. И если не заплатите – я расстреляю всю команду, клянусь Аллахом! Аллах Акбар! Вы поняли меня? Пятьдесят миллионов!..

И еще долго черная африканская ночь разносила над Аденским заливом эти слова.

– Пятьдесят миллионов! Вы поняли?

20

Огибая ледяные торосы, небольшой портовый ледокол «Смелый» шел по Белому морю на северо-запад, в сторону Соловецких островов. На его верхней палубе стояли Ольга и жены моряков «Антея» с детьми.

Чем ближе «Смелый» подходил к Большому острову, тем величественнее поднимались над водой высокие белые стены его старинного монастыря и купола монастырского храма – одного из самых намоленных мест на Руси. За пятьсот лет его существования здесь попеременно то посвящались в монахи и иеромонахи самые истовые служители Иисуса Христа, то эти же слуги Христовы заживо предавались огню и отлучению от церкви, с тем чтобы потом, через века их причислили к святым великомученикам. И сам монастырь был то Божьим местом, то военной крепостью, то тюрьмой для врагов российских царей и СЛОНом – Соловецким лагерем особого назначения для врагов советской власти, то учебным корпусом и школой юнг Северного морского флота, а теперь, после краха советской власти, – вновь отстроенным монастырем. И столько крови, столько костей и черепов невинно убиенных людей хранит в себе эта соловецкая земля и ее вечная мерзлота, что тысячи паломников со всего мира приезжают теперь сюда, чтобы увидеть божественный свет и неземное сияние, которое нередко восходит над шестью многострадальными Соловецкими островами, и особенно над его заповедником веры – Анзером.

– К Богородице прилежно ныне притецем, грешнии и смирении… – Стоя у алтаря, отец Петр нараспев читал древнюю молитву во спасение пленных. – В покаянии зовущие из глубины души: Владычице, помози…

Церковный хор подхватывал:

– Можеши бо, о благодатная мати наша от всякого зла сохранити люди твоя и всяким благодеяниям снабдити и спасти…

Ольга и остальные жены и дети пленных моряков «Антея» молились коленопреклоненно. И хотя дети не понимали, конечно, слов этой древней молитвы, но, глядя на строгие лики святых в высоте куполов монастырского храма, они верили, что эти лики вернут им их отцов.

Но до Анзера Ольга добралась уже в одиночку, без детей и их матерей. Только любопытные нерпы да леденящий ветер сопровождали баркас, который раз в сутки курсирует между Большим островом и этим самым северным из Соловецких островов.

На Анзере Ольгу никто не встречал, кроме выбеленной доски на месте бывшей часовни:

«Святой преподобный иеросхимонах Елеазар Анзерский во время управления Соловецкою обителью игуменом Иринархом, придя из оной обители на этот непроходимый остров для уединенной жизни в 1612 году, жил на сем месте четыре года в маленькой келейке один. По откровению Божию перешел на место, где ныне Троицкий скит, и там построил храм при нем, и св. мощи его украшают и охраняют скит и подают утешение и исцеление всем, приходящим с верою…»

Но Ольга и не рассчитывала на встречу. Кланяясь придорожным поклонным крестам, она больше часа шла через хвойный лес по раскисшей от талого снега дороге и вышла к Свято-Троицкому скиту – полуразрушенному кирпичному ансамблю из чудом сохранившегося древнего храма и двухэтажного келейного корпуса, соединенных меж собой руинами других монастырских построек.

На этих руинах работали трудники – верующие добровольцы, приехавшие сюда с материка восстанавливать разрушенный коммунистами скит.

У одного из них Ольга спросила, как ей найти монаха Константина, и ей показали на храм. Ольга поднялась по расчищенным от снега ступеням и веником, стоявшим у дверей, сбила снег с сапог, а затем вошла в храм, где и увидела своего мужа. Вернее, узнала, угадала его по высокому росту, крупной голове и широким, но слегка сутулым плечам сначала подводника, а теперь монаха. В черно-серой рясе, вытертой меховой кацавейке и стоптанных валенках он стоял спиной ко входу, у небольшого алтаря с иконами и свечами. Конечно, он почувствовал ее появление, тем паче что пламя свечей затрепетало при открытии и закрытии двери и когда Ольга кланялась иконам и крестилась. Но он не обернулся, пока не завершил молитву. А повернувшись, долго смотрел Ольге в глаза и только потом сказал:

– Ну, здравствуй…

Ольга молчала. Конечно, он изменился – эти длинные волосы до плеч, эта окладистая черная борода с проседью… Но она смотрела в глаза, только в глаза, бывшие когда-то родными и любимыми. И сквозь стоическое спокойствие анзерского монаха видела в этих глазах давно и глубоко упрятанную трагедию. Пять лет назад во время автономного плавания в Тихом океане на подводной лодке «Казань» произошла разгерметизация атомного реактора, весь экипаж схватил дозу радиации, многократно превышающую смертельную, и спасти их могло только чудо. И вот, моля Бога о спасении, они всей командой поклялись, что если все-таки доплывут домой, то постригутся в монахи и будут служить только Господу. Чудо свершилось, но, конечно, не все выполнили зарок. А Константин выполнил и перед пострижением настоял на разводе, объяснив Ольге, что доза, полученная им, все равно лишила его возможности выполнять мужские обязанности, а она – молодая и красивая – должна быть свободна. Затем, перед отплытием на Анзер, он всю свою офицерскую пенсию и пособие по инвалидности перевел на нее и сына. И тогда Ольга, схватив Сашу и обливаясь слезами, спешно уехала в Москву, просто бежала из Белой Гавани, чтобы никогда в жизни не видеть больше ни этих военных кораблей, ни подводных лодок, ни морских офицеров…

Теперь они вдвоем поднимались на Голгофу.

Когда-то вслед за монахом Елиазаром на острове Анзер поселился монах Иов. Он жил отшельником в крохотной келье у подножия безымянной горы в центре острова. Однажды, гласит предание, ему явилась Богородица и сказала: «Гору эту назови Голгофой и поставь на ее вершине храм в память Распятия Сына Моего. Много народа христианского пострадает на этой горе, поэтому молитесь усердно. Я же вовек пребуду в месте сем». Иов выполнил наказ, поставил деревянную церковь на вершине горы, а гору назвал Голгофой. С этой горы, с Голгофы, открывается замечательный вид на просторный остров с его нетронутыми лесами и озерами, где водятся не пуганные человеком звери и птицы – орлы, олени, лисы, зайцы, бобры… Сейчас под горой стоит большой Голгофо-Распятский скит с кельями для монахов, а на вершине горы – пятиглавый кирпичный храм с колокольней, келейным корпусом, трапезной и гостиницей для паломников.

– А народу тут пострадало действительно много, – говорил Константин, по крутой дороге поднимаясь с Ольгой на Голгофу. – Особенно при советской власти. В годы СЛОНа тут был «тифозный изолятор», а на самом деле просто убойное место. Зимой тут такие морозы – часто до сорока опускается, а зэков держали вон там, в кирпичном храме, без воды и совершенно голыми. И так, босиком и голыми, они выбегали наружу, консервными банками набирали снег и потом топили его, чтоб напиться. Здесь расстреливали и морили голодом, а летом голыми выставляли на мошку, которая зажирала до смерти. Трупы просто скидывали вниз. Говорят, тут убито около 100 тысяч…

– Подожди. Я устала… Зачем ты мне это рассказываешь?

– Посмотри сюда. – Константин показал на удивительную березу, которая растет на склоне Голгофы. Заснеженные ветки березы образовывали совершенно правильный крест. – Видишь это чудо? Никто и никогда не подрезает эту березу. Она сама так выросла, крестом. Понимаешь? У тебя есть Сашины фотографии?

Он спросил это без всякого интонационного акцента, но Ольга буквально кожей почувствовала, как вся его душа вытянулась и замерла, словно раскрещенная береза.

Конечно, при ней были фотографии сына, и она достала их.

Константин остановился у стены кирпичного храма, осторожно принял из ее рук плотный конверт, перекрестил его и только потом достал фотографии.

И Ольга заметила, как при виде первой же фотографии сына этот высокий крупный мужик, бывший подводник, а теперь анзерский монах, заплакал – слезы потекли по его обветренному лицу и окладистой, с проседью, бороде.

– Хорошо, Оля… Спасибо за сына… – сказал он негромко. – Я понял… У него нет отца, но у него будет дедушка. Я на коленях буду молиться за это денно и нощно до полного освобождения их судна. Отсюда, с Анзера, молитва доходит…

21

Подложив под голову стопку книг по навигации, капитан Казин спал на столе в штурманском отсеке ходовой рубки. Впервые после четырех бессонных суток со дня пленения организм сдался и камнем рухнул в глубокий сон. И пять или шесть часов сознание было отключено, а тело пребывало в космической черноте и беспамятстве. Затем в этой черноте начали появляться рваные, как вспышки, видения, словно кто-то неумело, но настойчиво стал подключать тело к разуму. А подключив, тут же отправил в самое дорогое и радостное прошлое, когда в летнем парке годовалая Оленька неуклюжим медвежонком впервые стала на толстенькие ножки и, растопырив руки, вразвалку пошла к нему по зеленой траве. После шести или семи шагов она, конечно, брякнулась на попу, но он – радуясь и смеясь – тут же подхватил ее на руки, посадил себе за плечи и пошел с ней на первомайскую демонстрацию. Почему сразу из летнего парка Казин оказался на первомайской демонстрации не с годовалой, а с уже пятилетней Олей на плечах – этого Казин не знал, как не знал он и того, почему рядом с ними не было на этой демонстрации его бывшей жены и Олиной мамы. Наверное, сознание просто вытеснило ее из памяти, убрало из альбома радостных событий его жизни. Зато в следующей вспышке памяти она была – смеялась над ним, Казиным, когда перед тем, как уложить простуженную Оленьку спать, он горячим утюгом гладил ее простынки, а затем на всю ночь укладывался на пол рядом с ее кроваткой, чтобы ночью каждые полчаса проверять, не раскрылась ли дочка. А утром, когда после бессонной ночи Казин все-таки засыпал вмертвую, жена будила его простым пинком в бок. Но теперь – почему-то – вместо жены к нему подкрадывались черные пантеры с черными же чертями на спинах. Он, конечно, хотел отбиться от них, но они бросились на него со всех сторон, и Казин проснулся, как когда-то он разом просыпался от пинка жены. Но вместо жены увидел над собой черное лицо охранника-сомалийца.

Казин зажмурился, как от кошмарного сна, но старпом, стоявший рядом, негромко сказал:

– Андрей Ефимович, шесть утра.

Казин открыл глаза, сел на плексигласовом покрытии штурманского стола, размял затекшие шею и плечи и увидел сомалийцев – Махмуда, спавшего поодаль на двух матрасах, постеленных на полу, и еще троих с автоматами, направленными на старпома и на него, капитана.

– Блин, – сказал он старпому при виде этих черных лиц, – значит, это не сон?

– К сожалению, нет.

– И нет новостей?

– Никаких. Фрегат молчит, хозяин судна молчит, всё глухо.

Через разбитый иллюминатор Казин посмотрел на стоящий поодаль фрегат Евросоюза, там действительно не было видно никаких признаков жизни. А залив был по-рассветному сер и спокоен под краем солнца, медленно восходящего над морским горизонтом.

– Что будем делать? – спросил у старпома Казин, поеживаясь от утренней сырости.

Открыв один глаз, Махмуд посмотрел на них обоих.

– English only! – приказал он.

Демонстрируя рвение, сомалийцы-охранники тут же угрожающе передернули затворы автоматов.

– О’кей, – поспешно сказал старпом. – English. Master, you forgot about your insulin[3].

– Да уж, было не до этого… – Казин, разминаясь, уступил свое место старпому. – Ладно, ты ложись, моя вахта. – И Махмуду: – I need insulin shot.

– Insulin? What is insulin? – спросил Махмуд, почесывая ягодичную промежность. И, не вставая с матраса, достал из поясного мешочка пучок мирры, оборвал листья и принялся жевать тонкие стебли.

– Я тебе показывал, – сказал ему Казин по-английски, – инсулин – это лекарство от диабета. Лежит у меня в сейфе. Я должен колоть его каждый день.

– Наркотик? – Махмуд показал на свой мешочек с миррой. – Как это? Будешь?

– Нет. – Казин взял с полки английский медицинский справочник, нашел нужную страницу и показал: – Смотри… «Сахарный диабет – заболевание, вызванное высоким уровнем сахара в крови. Лечить диабет необходимо инсулином, компенсируя его отсутствие в организме, в противном случае происходит истощение клеток и смерть пациента». Вот, сам почитай. Если хочешь остаться без капитана…

– О’кей, я понял, – ответил Махмуд, вставая. – Пошли…

– По-моему, он читать не умеет, – негромко и по-русски сказал старпом капитану.

Махмуд резко повернулся к нему:

– Что ты сказал?

– Я сказал «гуд морнинг», хорошего дня.

Спустившись по внутреннему трапу на один пролет вниз и остановившись в распахнутой двери своей каюты, Казин поморщился. Но не от того, что все в его каюте было перевернуто вверх дном, книги и вещи разбросаны, а все ящики открыты и выпотрошены. А от ужасной вони из санузла.

– О Господи! Вы что, унитазом не умеете пользоваться? – сказал он Махмуду, зажал нос, быстро прошел в санузел, дернул ручку сливного бачка и смыл забитый дерьмом унитаз. Затем прошел к иллюминатору, распахнул его. Свежий рассветный ветер влетел в каюту, пошевелил разбросанные на полу бумаги.

– О’кей, где твое лекарство? – сказал Махмуд, почесывая промежность.

Казин вставил ключ в замок сейфа, открыл его. Достав из сейфа коробку с инсулином и коробку со шприцами, привычно надломил и вскрыл ампулу, набрал инсулин в шприц, а остальные шприцы и инсулин вернул в сейф.

Махмуд, жуя кат, тут же запер сейф, а ключ сунул себе в карман.

Молча проследив за этим, Казин сделал укол инсулина себе в бедро и сказал как бы между прочим:

– Выкуп пятьдесят миллионов – это ты загнул! Никогда не получишь.

– Еще как заплатят! – ответил Махмуд. – Козлы вонючие…

Выйдя из каюты, Казин привычно свернул к трапу на нижний ярус, откуда была слышна арабская музыка и где пулеметчик и Лысый Раис охраняли каюту с моряками «Антея».

Но Махмуд, идя за капитаном, остановил его громким окриком:

– Стой! Куда ты?

– Вниз, к моей команде, – невинно сказал Казин.

– Нет! Никакой команды! – И Махмуд ткнул его в спину автоматом. – Иди на место!

Сжав зубы, Казин пошел по трапу вверх, к ходовой рубке. А Махмуд что-то крикнул вниз по-сомалийски.

Там Лысый Раис, выключив транзистор, вскочил и криком что-то доложил Махмуду по-сомалийски.

От этого крика в каюте зашевелились полуголые моряки, спавшие на полу впритирку друг к другу.

– Ой, блин! Опять эти «снегурочки»!

– А музыка у них! Бетховен отдыхает!

– Ё-моё! Можно хоть с утра тут не курить?

– А в гальюн кто крайний?

22

Стоя за телекамерой, ассистент режиссера выбрасывал пальцы и беззвучно считал:

– Три… два… один… начали!

– Добрый вечер, дорогие слушатели! – сказала в камеру молодая телеведущая. – В эфире наша еженедельная программа «Морской узел». Сегодня у нас в гостях жены моряков шведского сухогруза «Антей», захваченного сомалийскими пиратами, и московская журналистка Ольга Казина, дочь капитана «Антея». Как вы, конечно, знаете, экипаж «Антея» состоит из российских и украинских моряков, и буквально только что нам стало известно, что пираты запросили невиданный выкуп – пятьдесят миллионов долларов! Оля, что вы думаете? Почему вдруг такая огромная сумма?

– Судя по сообщениям прессы, – ответила Ольга, – на борту «Антея» оружие, которое греческий поставщик отправил правительству Нигерии. Это совершенно легальная сделка, хотя вызывает удивление, почему судовладелец отправил такой груз без охраны. Но во всех случаях речь идет о жизни моряков – российских граждан, и мы считаем, что наше правительство обязано…

– Понятно, спасибо, – перебила ведущая. – По поводу обязанностей нашего правительства мы пригласили в студию юрист-консула нашего пароходства Василия Игнатова. Пожалуйста, Василий Николаевич!

– Я не адвокат правительства, – вальяжно усмехнулся пожилой дородный Игнатов, – но уверен, что Кремль по дипломатическим каналам принимает все возможные меры для спасения наших моряков…

– У России нет дипломатических отношений с Сомали, – вмешалась Ольга. – Там вообще нет единого государства.

– Это не важно, – небрежно отмахнулся Игнатов. – Наверняка есть другие каналы. Но я хочу сказать о другом. Будучи российскими гражданами, моряки «Антея» подписали рабочие контракты со шведским судовладельцем. – Он впервые повернулся к Ольге и женам моряков. – Вы видели эти контракты? Там записано, что в случае плена судовладелец обязан обеспечить их семьи и гарантировать выкуп? А? Кто-нибудь из вас видел эти контракты?

Ольга и остальные женщины молчали.

– Я уверен, что ничего этого нет, – победно усмехнулся Игнатов. – Наши люди подписывают такие контракты не глядя, не считая нужным показать их своим адвокатам, а потом требуют у правительства: спасайте нас! Но тут возникает вопрос: а на какие деньги наше правительство должно их спасать? А? Они что, платят налоги с тех зарплат, которые получают за рубежом? Вот вы, Ольга, летали к шведскому судовладельцу – разве он платит нам налоги с контрактов этих моряков? Конечно, нет! Он если и платит налоги, то шведскому правительству. Вот и получается, что обращаться за защитой вам нужно к Швеции…

Жены моряков зашумели:

– Спасибо! Выходит, здесь мы никому не нужны!..

– Конечно! Всем наплевать!..

– Мы Путину напишем! Медведеву!..

Возмущенная «подставой» своей бывшей подруги, с которой она работала на местном ТВ до перехода на столичное телевидение, Ольга после передачи зашла в гримерку. Там ведущая, стоя у зеркала, влажной салфеткой снимала тон с лица.

– Не могла предупредить, что будет этот юрист? – спросила у нее Ольга в упор.

Но бывшая подруга, не повернувшись от зеркала, только пожала плечами:

– А что тебе не понравилось? Очень острая передача получилась.

Посмотрев через зеркало ей в глаза, Ольга повернулась и вышла.

– Звезда, бля! – сказала ей вслед бывшая подруга.

23

На рассвете одиннадцать моряков, впритирку спавших на полу каюты, разбудила беспорядочная оружейная пальба за открытым иллюминатором. Боцман, лежавший подле иллюминатора, не шелохнулся, но маслопуп, то есть, простите, моторист, лежавший рядом, все-таки осторожно выглянул наружу. Там еще один сухогруз – балкер «Patriot» с мальтийским флагом – шел к берегу в сопровождении ликующих пиратских катеров и лодок.

– Ни фига себе! Еще один пленный! – сказал моторист.

– Да они этим живут, блин! – заметил электромен, он же электромеханик. – Каждый день по судну берут, а то и по два.

Моряки стали подниматься – кто принялся молиться, кто пробовал делать в этой тесноте если не зарядку, то хотя бы разминку, кто занимал очередь в туалет.

– Я одного нэ розумию, – громко сказал моторист Тумба, пытаясь прорвать негласный бойкот, который объявили ему моряки после предательства им Оксаны. – Як цывильный свит можэ трыматы, шо якысь-то сомалийцы полонят ихни корабли и щэ запытуют мильоны долларив?

– А по-русски, маслопуп? Слабо сказать, чтоб тебя люди поняли? – заметил ему третий помощник капитана.

– А я нэ з тобой балакаю, – тут же отшил Тумба. – Я Панаса пытаю.

– Меня? – спросил третий механик Углов, держа в руках своих черепашек. – Чому цивильный мир терпит пиратов? Так цэ ж просто! Ось ты, напрыклад, цивилизованный чэ ни?

– Ну, цивильный, – принужденно ответил Тумба, уже поджидая подвох. – А шо?

– А то, что ты даже свою бабу предал! – вмешался электромеханик. – Так что ж ты хочешь от других? На хрен мы кому нужны?

Тут послышался громкий, как выстрел, шум воды, спускаемой в туалете, и оттуда, подтягивая трусы, вышел габаритный боцман, у которого на судне было две клички – Дракон и Шкура. Оправдывая их, он грубо оттолкнул всех, собравшихся у иллюминатора.

– Брысь звидсыль!

– Подышать-то дай людям, – сказал ему третий помощник.

– За подышать платить трэба. Сигареты маешь?

– Я не курю.

– А нэ куриш, так нэ дышы! – отрезал Дракон и лег на свое место под иллюминатором.

Между тем ниже этажом повариха Настя и дневальная Оксана, выходя из своей каюты, наткнулись на неожиданное препятствие: охранник-сомалиец остановил Оксану.

– No, you stay!

Оксана и Настя стали, как могли, объяснять:

– Мы повара! Cook! Breakfast! Завтрак готовить! Понимаешь? To kitchen!

Но сомалиец пинал их автоматом и говорил Насте:

– You cook! – А Оксане: – You stay!

– Мы вместе, понимаешь? Together! To kitchen!

Сомалиец, вспылив, передернул затвор автомата и приказал Насте:

– Go! Kitchen!

Настя вынужденно оставила Оксану.

Сомалиец запер Оксану в каюте, а сам с автоматом на изготовку повел Настю на камбуз.

Оксана, оставшись в крохотной каюте, прислушалась, затем достала из-под подушки маленькую, величиной с ладонь, иконку с Николаем Угодником, поставила ее на тумбочку, принайтованную у откидной койки, опустилась перед Николаем на колени и стала молиться. Но длилось это недолго – в двери послышался поворот ключа, и в каюту вошел Махмуд. Тут же заперев каюту изнутри, он с широкой улыбкой на черном, как сапог, лице шагнул к Оксане.

– White lady, I want you, – сказал он и протянул ей свою черно-розовую ладонь. На этой ладони ярко блестел золотой браслет с какими-то драгоценными камушками – пиратская наверняка добыча.

– ПАПА-А-А!!! – истошно завопила Оксана. – ПАПА-А!!!

– Quiet! Тихо! Cool down! – испугался Махмуд.

Но Оксана, изо всех сил обняв принайтованную к полу тумбочку, продолжала без остановки орать в полный голос:

– ПАПА-ААА! ПА-ПААА!..

Этот крик разнесся по судну, и в каюте пленных моряков кто-то решительно встал на ноги… А на верхней палубе Лысый Раис, потрошивший в море только что зарезанную и ошкуренную козу (отчего у борта судна собралась туча акул), тоже повернулся на этот крик… А в ходовой рубке сомалийцы-охранники понимающе усмехнулись… А в штурманском отсеке капитан, переглянувшись со старпомом, бросился из отсека в ходовую рубку и включил ревун, который корабли включают, когда идут сквозь густой туман.

Низкий прерывистый рев заполнил «Антей» и полетел над заливом.

Напуганные этим ревом сомалийцы-охранники заполошно вскочили с автоматами в руках.

А Оксана, сидя на корточках и обнимая принайтованную тумбочку, продолжала истошно орать «Папа! Папа!».

Махмуд, оглушенный ревуном, выскочил, матерясь, из каюты, взлетел по трапу наверх и ворвался в ходовую рубку.

Там ему открылось странное зрелище. Капитан Казин стоял у штурвала, жал рычаг ревуна, а вокруг него – с автоматами наперевес – торчали очумелые и ничего не понимающие охранники.

– Stop! Стоп! – закричал Махмуд.

Капитан отпустил рычаг, ревун замолк.

– What are you doing? – налетел на него Махмуд.

– Я не могу больше ждать! – И Казин показал на фрегат Евросоюза, стоявший неподалеку. – Какого хрена они спят?! Они должны начать переговоры о выкупе! У меня инсулина в обрез! Ага, видишь, проснулись!

Действительно, через разбитый иллюминатор ходовой рубки было видно, как на фрегате забегали матросы. И тут же по радио раздался голос радиста фрегата:

– «Антей»! «Антей»! Что у вас случилось? Прием!

Капитан взял микрофон.

– Фрегат Евросоюза! Ничего не случилось. В этом и беда! Сколько мы будем здесь торчать? Пора начинать переговоры о выкупе. Прием!

24

Сойдя с автобуса и зайдя во двор своего дома, заваленного снегом и сугробами, Ольга, оскальзываясь на наледях, шла к подъезду и вдруг увидела свою мать, которая прогуливалась тут с боксером на поводке.

Ольга остановилась.

– Привет! – сказала мать, подходя.

Ольга выжидающе промолчала, но мать не обратила на это внимания.

– Ты когда в Москву?

– Прямо сейчас… А что?

Мать протянула ей какой-то конверт:

– Держи.

– Что это?

– Держи, не бойся! – И мать буквально всунула конверт ей в руки. – Здесь полторы штуки, зелеными.

– За что? – удивилась Ольга.

– Не за что, а на билеты. Я смотрела телевизор. Тебе нужно лететь к этим сволочам, спасать отца. – И мать, отвернувшись, дернула боксера за поводок. – Пойдем, Ротшильд!

Ольга, остолбенев от изумления, смотрела им вслед.

Но тут, скатившись на санках со снежной горки, к ней подбежала конопатая шестилетняя Катя.

– Тетя Оля, а когда мой папа приедет?

25

Лысый Раис притащил на камбуз ведро с кусками ошкуренной и выпотрошенной козы, переложил эти куски в кастрюлю, засыпал рисом из мешка с маркировкой «UNHCR» и поставил на огонь рядом с кастрюлями, в которых Настя варила макароны для экипажа «Антея».

И почти сразу после Раиса на камбуз пришла Оксана, еще вся взвинченная и красная после инцидента.

– Махмуд? – негромко спросила Настя.

– Ну да. Еле отбилась. Козел! – ответила Оксана и кивнула на Раиса: – А этот чё тут делает?

– Для своих готуе. Махмуд заборонив своим наше исты, шоб мы их не потравили.

– И слава Богу! Еще этих козлов кормить!

Полчаса спустя, в сопровождении двух вооруженных автоматами сомалийцев, Высокого Сахиба и Толстого Закира, Настя и Оксана с тяжелым эмалированным ведром и холщовой торбой в руках вошли в каюту старшего помощника. Там пленные моряки, полуголые от жары, уже ждали их с алюминиевыми мисками и градом вопросов:

– Что случилось?

– Чё сирена ревела?

– Чем сёдня кормите?

– Оксана, это ты орала?

Сняв крышку с ведра, Настя стала черпаком плюхать в их миски вареные макароны – сначала боцману, потом остальным. А Оксана доставала из торбы галеты и выдавала каждому по две.

Моряки недовольно ворчали:

– Опять макароны!

– А чому без мяса?

– А тому шо мясо «снегурки» забрали! – сказала Настя.

– Что? Весь морозильник?

– Ну! – подтвердила Настя. – Мясо заперли и сами будут жрать!

– А ты чё орала? – спросил у Оксаны Тумба.

– Не твое дело.

Сидя на полу с миской в руках, Тумба примирительно погладил ее по ноге. Но она резко отодвинулась:

– Нэ чипай!

– Так вы там умисти з цыми козлами готуете? – сказал своей Насте боцман. – Ты дывысь у мэнэ!

– Я и дывлюсь, – ответила Настя. – На вас. Сэмнадцать мужиков на десять черножопых и сидите.

– А чё сделаешь? – сказал электромеханик. – У них автоматы.

Тут вмешался толстяк Закир, автоматом показал женщинам на выход:

– Finish! Finish!

А боцман негромко сказал своей Насте:

– Потравила б ты их…

– Дрысню напусти на них, – подхватил электромеханик. – А мы…

– Так воны ж в мэнэ нэ едят, – объяснила Настя. – У них свий повар.

Тем временем дюжий Саранцев сказал Высокому Сахибу, курившему сигарету:

– Закурить не дашь, белоснежка?

– What? – переспросил тот.

Саранцев объяснил жестами и по-английски:

– To smoke. Cigarette.

Но толстый Закир, подняв автомат, прервал эту беседу:

– Finish! Finish! – И Насте с Оксаной: – Out!

Настя и Оксана вышли из каюты. А Сахиб, подумав, достал из кармана початую пачку «Мальборо» и протянул Саранцеву. Тот взял всю пачку.

– Thank you…

Закир недовольно рявкнул на Сахиба по-сомалийски, оба вышли из каюты, и тут же к пачке «Мальборо» потянулись руки всех пленных моряков.

А Настя и Оксана вернулись на камбуз, где Лысый Раис сыпал какие-то специи в кастрюлю со своим козлиным рагу.

– Засранец, – проворчала Настя, – стырил мою «Вегету».

Из второй кастрюли с готовыми макаронами Настя больше половины переложила в судок и посмотрела на Лысого, сказала ему по-русски:

– Ну, ты идешь наверх?

Как ни странно, он ее понял.

– Yes, I am ready.

И снял свою кастрюлю с печи.

Настя подала Оксане судок с макаронами:

– Иди с ним.

Держа в руках судок и кастрюлю с горячей едой, Оксана и Раис поднялись в ходовую рубку. Однако при входе вооруженный охранник пропустил в рубку только Раиса, но остановил Оксану.

– It is for Capitan, – сказала Оксана, открывая судок. – Еда для капитана.

Но охранник забрал у нее судок и сам отнес капитану и старпому. Те переложили макароны в свои алюминиевые миски.

Оксана, стоя в двери в ожидании судка, издали смотрела на капитана.

Между тем Лысый переложил из кастрюли в алюминиевую миску Махмуда лучшие куски горячей козлятины, и Махмуд, почесав себя меж ягодиц, принялся за еду, поглядывая на Оксану и капитана.

– Папа, – издали, от двери сказала Оксана капитану, – как вы себя чувствуете?

– English only! – тут же приказал Махмуд.

– О’кей, – усмехнулась Оксана. – Папа, хау ар ю?

– I’m okay, dear, – отозвался Казин и посмотрел ей в глаза. – And you?

– Thank you, papa! – сказала Оксана. – Thank you for everything…

В ее взгляде было нечто большее, чем благодарность.

26

Между тем всему остальному миру было действительно не до сомалийских пиратов и их пленников. В Ираке взрывались террористы-смертники, в Афганистане шла война с талибами, Европу терзал экономический кризис, Америка, трезвея после выборов Обамы, шла на Вашингтон демонстрациями tee-party, Иран практически в открытую гнал ядерную программу, Хезболла обстреливала Израиль, а Израиль бомбил Хезболлу. Лжеученые запугивали планету глобальным потеплением, лжемедики – свиным гриппом, Уго Чавес и Проханов сулили возврат Сталина, – ну и так далее, мир варился на жаровне незатухающих природных катаклизмов и международных скандалов, и то, что вчера было сенсацией, очень быстро тонуло и забывалось в потоке новых событий.

А неводом для отбора этих событий было, конечно, телевидение или, еще точнее, служба телевизионных новостей, работники которой обязаны выхватывать из этого потока самое важное, стремительно прессовать суть своего улова в одну-две минуты эфира и трижды за день обоймой сенсационных новостей с пулеметной скоростью выстреливать в телезрителя. Причем даже когда никаких по-настоящему важных событий в мире не происходит, телеведущие не могут выйти на экран и сказать, что сегодня в мире ничего, слава Богу, не случилось. Нет, работники службы теленовостей обязаны и, конечно, умеют даже из ничего сделать новость и сенсацию…

И после двух-трех лет такой работы у них возникает уверенность в том, что это они делают новости – точно так, как когда-то на улице Правды, в доме номер 24, журналисты газеты «Правда» всерьез сочиняли правду для шестой части света.

Но я отвлекся, извините.

В небольшом операционном зале службы теленовостей шел обычный, в режиме нон-стоп, трудовой день – сотрудники и сотрудницы сидели и стояли у экранов своих компьютеров и, как с медоносными пчелами, общались с разбросанными по всему миру телекорреспондентами, которые вместо меда собирали там урожай новостей и событий. Токио, Багдад, Бостон, Стамбул… Бразилия, Пакистан, Австралия, Якутия… Мир, объединенный Интернетом и Скайпом, сжался до размеров трех десятков компьютерных экранов и стал простой кинолентой или конвейером новостей на манер конвейера сосисочной фабрики.

У одного из таких компьютеров и работала Ольга Казина, а перед ней на экране было лицо их молодого собкора в Греции.

– Греция кипит! – энергично сообщал он. – Тысячи протестующих недовольны антикризисными мерами правительства. Массовые протесты в центре Афин переросли в беспорядки. Горят автомашины, магазины и банки. Чтобы разогнать демонстрантов, полиция применила водометы и слезоточивый газ. Но в пятницу к акциям протеста присоединятся профсоюзы учителей, госслужащих и транспорта…

– Стоп! – приказала Ольга. – Визуальный ряд!

– Всё снято! Посылаю со сжатием, – сказал собкор. – Сама подложишь?

– Конечно. Леня, у меня к тебе просьба. Выполнишь?

– Давай.

– Там у вас есть некто Георгиу Стефандополус, торговец оружием. Ты можешь его найти?

– Тебе его адрес? Наверное, могу. А что?

– Понимаешь, в Сомали пираты захватили судно с его оружием для Нигерии. А капитан на судне мой отец. Мне нужно поговорить с этим греком. Шеф мне не дает командировку, но я за свой счет… Если я прилечу на субботу-воскресенье, ты меня встретишь?

– Оля, ну какой разговор?!

27

В ходовой рубке «Антея»» из транзисторов сомалийцев гремела вязкая арабская музыка. Под эту музыку, яростно расчесывая ягодичную промежность, Махмуд бегал взад-вперед и сквозь разбитые окна по-английски и по-сомалийски выкрикивал в сторону фрегата Евросоюза:

– Шакалы! Вонючие гиены! Гётверены!..

Затем он подбегал к капитану.

– Почему они молчат?! Я же назвал сумму выкупа! Десять дней прошло, никто не начинает переговоры!

Поглядев, как Махмуд чешет себя меж ягодиц, Казин спросил:

– Ты хочешь знать мое мнение?

– Да! Говори!

– Откровенно? Или…

– Откровенно! – нетерпеливо крикнул Махмуд. – Давай!

– По-моему, у тебя триппер или гонорея. Но я могу вылечить…

Махмуд остолбенел:

– Что?.. Что ты сказал?..

Казин пожал плечами:

– Ты же ездил на берег. И теперь так чешешь задницу, что…

Тут Махмуд все-таки пришел в себя и взорвался:

– Это не твое дело!!! Я тебя расстреляю, сволочь! – И, отбежав в другой конец рубки, снова закричал оттуда в сторону фрегата: – Паразиты! Империалисты! Трусливые белые макаки!..

Затем снова почесал себя меж ягодиц, вернулся к капитану и спросил осторожно:

– А ты разве доктор?

– Нет, – сказал Казин, – я не доктор, но вылечить могу.

– Как?

– Буду колоть антибиотики. Пять дней.

– Анти… что? – не понял Махмуд.

– Уколы буду делать. В ягодицы. С лекарством.

– А где ты его возьмешь?

Капитан кивнул на аптечку, висевшую на стене. Махмуд открыл аптечку, выгреб из нее коробки и пузырьки с лекарствами, пластырями и бинтами. Капитан взял у него из рук коробку с надписью «Augmentin».

– А если это яд? – сказал Махмуд. – Если ты хочешь меня убить?

– Я похож на идиота? – Казин кивнул на вооруженных сомалийцев. – Чтобы эти меня расстреляли?

Махмуд непроизвольно потянул руку к ягодицам, чтобы почесаться, но тут же одернул себя.

– О’кей, – сказал он нетерпеливо и спустил штаны. – Давай коли!

– Прямо здесь, что ли? – удивился Казин.

– А что? Тут нельзя?

– Нет, можно… Но сначала я должен измерить твое давление…

– Измерить что?

Казин достал из аптечки аппарат для измерения давления.

– Наша кровь бежит по нашим венам и давит на их стенки, понимаешь? – Казин наложил резиновый жгут себе на локоть, вставил в уши наушники, сжал пару раз резиновую грушу и продемонстрировал на себе, как работает аппарат. – Вот, видишь эту стрелку? У меня давление повышенное. Должно быть 120 на 80, а у меня 150 на 102. Теперь давай твою руку.

Махмуд послушно протянул руку, остальные сомалийцы, глазея, собрались вокруг.

Капитан измерил давление Махмуду.

– Видишь? У тебя 147 на 93. Гипертония. Поэтому ты такой вспыльчивый. Лечиться нужно, а не наркотики жевать! – И Казин показал Махмуду на стол. – Ладно, ложись. Буду колоть антибиотик. Спиной кверху. Только я не могу под эту музыку…

Махмуд, ложась на стол, что-то рявкнул своим сомалийцам. Те тут же выключили музыку. Стало так тихо, что Казин и старпом облегченно перевели дух. Капитан открыл ампулу с Augmentin, набрал лекарство в шприц, поднял его и постучал по нему пальцем, выбивая пузырек воздуха.

Глядя на этот шприц, сомалийцы испуганно заговорили меж собой по-сомалийски, а Махмуд, лежа на столе с оголенной черной задницей, начал трусливо дрожать.

– Да не дрейфь! – сказал Казин. – Ничего страшного! Я же себя каждый день колю…

Махмуд закрыл глаза.

И Казин сделал укол в черную ягодицу Махмуда.

28

Греция действительно кипела, и Ольга убедилась в этом, как только в Афинах, в аэропорту прошла паспортный контроль. В зале аэровоказала было настоящее столпотворение из-за отмены рейсов в связи с забастовками. Шум, теснота, крики и плач детей. Растерянно озираясь по сторонам в поисках своего греческого собкора, Ольга с трудом протиснулась к выходу на привокзальную площадь. Тут было еще хуже: площадь была забита демонстрантами, они дрались с полицией, полиция включила сирены и пустила в ход дубинки и слезоточивые гранаты.

Ольга попятилась назад, и тут у нее в кармане задрожал и запульсировал мобильник. Она достала трубку и прочла на его экранчике: «Оля, извини! В Афинах такое творится! Проехать никуда невозможно! Вот адрес Стефандополуса: Glifard, Olimpia 27. Возьми такси, это недорого. Леня».

Дождавшись, когда полиция оттеснила демонстрантов от аэровокзала, Ольга рискнула добежать до стоянки такси, нырнула в машину и повторила шоферу полученный адрес:

– Glifard, Olimpia 27. Faster, please.

Поглядев на нее в зеркало заднего обзора, молодой таксист изумился на сносном английском:

– Fantastic! Сколько в России красавиц! Каждый день – одна лучше другой! И все – к Стефандополусу!

Ольга насторожилась:

– Что вы имеете в виду?

– А я каждый день приезжаю сюда к рейсу из России, – сказал шофер, трогая машину. – Все жду, когда хоть одна красавица прилетит ко мне. А вы все – к Стефандополусу! Кто он такой? Голливудский продюсер?

– Нет, он торгует оружием.

– О-о-о!!! Тогда все ясно!..

По шоссе, в объезд бастующих Афин, такси вымахнуло к богатым пригородам с виллами и парками, пахнущими йодистым морем, цветами и апельсиновыми садами.

– Мы приехали, – сказал таксист, останавливаясь у старинной виллы, утопающей в пальмовых и финиковых деревьях.

Расплачиваясь, Ольга спросила:

– Вы можете приехать за мной через час?

– Не беспокойся, – ответил он. – Я никуда не уеду. Такую красавицу я могу ждать хоть сутки.

– Спасибо…

Выйдя из машины, Ольга направилась к резной старинной калитке и увидела, как укрепленный над калиткой объектив видеокамеры движется вместе с ее приближением.

И не успела она нажать кнопку звонка сбоку от калитки, как радиоголос откликнулся:

– Yes…

– My name is Olga, – ответила Ольга в неведомо где скрытый микрофон. – I have an appointment with Mr. Staphandopolus.

Калитка автоматически открылась.

Махнув таксисту рукой, Ольга вошла и по гравиевой дорожке кипарисной аллеи пошла к вилле, окруженной рощей из мандариновых и финиковых деревьев. Вдоль аллеи стояли античные скульптуры, за ними открывался вид на бассейн, а дальше – частный пляж и морская гладь с яхтами на горизонте.

У парадного входа старинной виллы тоже стояли античные скульптуры, но дверь была открыта настежь.

– Алло! – сказала Ольга. – May I come in?

Но никто не ответил, и Ольга, придержав шаг, вошла.

Вестибюль – огромный, как зал, – был увешан гобеленами и коврами ручной работы, а в центре зала стоял то ли серебряный, то ли платиновый барс в натуральную величину и килограмм эдак на семьдесят.

– Hallo! – повторила Ольга. – Mr. Stephandopolus!.. Is anybody here?

Никто не ответил, и Ольга осторожно прошла дальше на доносящийся издали стук.

И в следующем зале ей открылась странная картина. Под потолком из золотой лепнины, среди ампирной мебели времен Людовика Четырнадцатого и стен, сплошь укрытых античными гобеленами и дорогими картинами в тяжелых золоченых рамах, – посреди всей этой старинной роскоши, в центре зала, за столом с гнутыми золочеными ножками сидели на античных же стульях трое стриженных под «быков» 30-летних верзил в мокрых пляжных трусах и об край ампирного стола отбивали сушеную воблу. На столе, на газете «Советский спорт» был натюрморт в духе советских нон-конформистов – два ящика пива «Будвайзер», гора сушеной воблы и «браунинг». А под столом, на дорогом наборном паркетном полу – пустые пивные бутылки и пляжные полотенца.

Отпив из бутылки, один из верзил махнул Ольге рукой и сказал по-русски:

– Давай заходи! Пиво будешь?

Ольга растерялась:

– Я… я к господину Стефандополусу…

– Ну, я и есть… – сказал верзила. – Сидай. Я – Жора Степанюк, а по-гречески Георгиу Степандополус. – И «быкам»: – Пацаны, у меня прием. Там на кухне е щэ пиво и вобла. Пошукайте…

Двое верзил поднялись и, прихватив по четыре бутылки пива, вышли.

– Я это… – сказала Ольга, с трудом включаясь в ситуацию. – Я по поводу «Антея», а точнее – груза, который вы отправили в Нигерию…

Жора открыл бутылку «Будвайзера» и поставил ее перед Ольгой.

– Сидай. Вобла астраханская, братаны учора привезли. Вот, бери, отбитая.

Ольга осторожно села на край кресла.

– Спасибо. Я выяснила насчет этого груза. В страховой компании Ллойда он застрахован на 10 миллионов долларов. А на самом деле это оружие, конечно, стоит дороже – там одних танков 42 штуки. Поэтому я думаю, что вам есть смысл принять участие в переговорах с пиратами о сумме выкупа и разделить ее с судовладельцем. Я была в Лиссабоне, встречалась с хозяином «Антея». Он сказал, что если вы разделите с ним расходы…

Во время этого монолога Жора, не глядя на Ольгу и отхлебывая пиво из бутылки, сильными пальцами продолжал разминать и крошить воблу. Ольга поневоле засмотрелась на эти пальцы – они были короткими, толстыми и мощными, как механические клещи. Но тут Жора перестал крошить воблу, вытер руки льняным рушником, встал, обошел стол, зашел к Ольге со спины и этими же руками, как клещами, взял ее за шею.

– Трусики сама сымешь? Чи порвать?

Чуть подумав, Ольга ответила:

– Конечно, сама. Я их только утром купила.

– Умница, – сказал Жора, не убирая рук. – Сымай.

– Сидя не могу. Нужно встать.

– Капито, – по-итальянски согласился Жора, но рук с ее шеи не убрал. – Вставай.

Ольга стала медленно подниматься и на подъеме локтем саданула Жору в пах с такой силой, что Жора охнул и рефлекторно согнулся в пояснице. В тот же миг Ольга на развороте с силой ударила его двумя сцепленными руками по затылку, и Жора, падая, почти переломился, а Ольга тут же заломила ему руки за спину, села сверху и удержала его правую руку болевым захватом.

– Ни звука, понял? Пикнешь – сломаю!

– Понял. Пусти… – хрипло отозвался Жора, прижимаясь щекой к паркету.

– А ты свои трусики сам снимешь? Или мне их порвать?

– Чего-о??? – придушенно изумился Жора.

– Повторяю. Свои трусы сам снимешь или мне их порвать?

– Ты шутишь?

Ольга подтянула ему руку так, что он застонал от боли.

– Сам… сам сниму… Пусти…

– И запомни: у меня с двенадцати лет черный пояс по карате. Рыпнешься – башку сверну!

Изогнувшись и протянув руку к столу, Ольга дотянулась до «браунинга», взяла его, умело проверила магазин и, убедившись, что «браунинг» заряжен, поднялась с ним на ноги, отошла от Жоры.

– Ну вот, – сказала она, держа Жору на мушке. – Теперь вставай, но медленно.

Жора встал.

– Снимай трусы.

– Чё? В натуре?

– Снимай, я сказала!

– А чё, – ухмыльнулся Жора, стягивая плавки. – Трахаться будэм?

– Ага, счас…

Свободной рукой Ольга достала из своей сумочки мобильник и стала фотографировать Жору без трусов.

– Шо ты робыш? – испугался он.

Ольга вскинула «браунинг».

– Заткнись! Стоять!

И, продолжая держать Жору под прицелом, свободной рукой нажала несколько кнопок на мобильнике.

– А шо ты делаешь? – с беспокойством спросил Жора.

– Ну так красота ж какая! – Ольга кивнула на его пах. – И в фас, и в профиль! Я ее по Интернету отправила своему адвокату. А теперь слушай меня внимательно. Я дочь капитана «Антея». У него диабет, а инсулина осталось на несколько дней. Поэтому если ты и судовладелец сегодня не начнете переговоры о выкупе, завтра эти фото будут во всех газетах. Ты усек?

Жора молчал.

– Я спрашиваю: ты понял?

– Понял… – принужденно ответил Жора.

– Это не всё. Еще две вещи. Во-первых, имей в виду: я знаю, где твои украинские поставщики взяли эти танки, пушки и все остальное. Под Харьковом, на складах бывшей советской базы. Вы сначала вывезли это оттуда, а потом устроили там пожар и все списали, будто оно сгорело. Но если с моим отцом что-то случится… Ну, ты понял… Бросай мне свои трусы. – И, спрятав мобильник, прикрикнула: – Давай бросай!

Жора вынужденно бросил ей свои плавки, она поймала их свободной от «браунинга» рукой.

– Гуд! Я пошла.

И, брезгливо держа двумя пальцами Жорины плавки, Ольга вышла во двор, по той же кипарисной аллее проследовала к воротам и калитке. Возле калитки остановилась, посмотрела в объектив камеры слежения и демонстративно положила Жорины плавки на цветочный куст. Затем подошла к калитке, направила браунинг на магнитный замок и спросила в невидимый микрофон:

– Стрелять? Или откроешь?

Калитка стала автоматически открываться, но Жорин голос сказал по радио:

– Подожди, я маю вопрос…

– Ну? – задержалась Ольга. – Что?

– Ты сказала «во-первых». А шо во-вторых?

– А-а! – Ольга усмехнулась. – Во-вторых, я тебе советую сделать обрезание.

– Что?! – изумился Жорин голос. – Навищо мэни обрезание?!

– Ну, прежде всего это красиво… – И Ольга, выйдя из калитки, умело разрядила «браунинг», швырнула его через плечо обратно на территорию виллы.

Греческий таксист испуганно смотрел на это из окна своего старого «мерседеса».

Ольга села в такси, закрыла дверь.

– Let’s go!

– Ты… – в ужасе сказал таксист. – Ты его убила?

– Пока нет. Поехали.

Таксист, облегченно выдохнув, перекрестился и тронул машину.

– Святая Мария… – бормотал он. – Нет, больше я ваши самолеты не встречаю…

Машина помчалась в сторону Афин. Но, увидев дорожный указатель с надписью «ATHENS», Ольга сказала:

– Нет, мы не едем в Афины. Любой другой аэропорт.

– Понял… – послушно откликнулся таксист и круто свернул под указатель «SALONIKI».

29

Держа на руках поднос с вареной головой барана и бараньими яйцами, Махмуд поднялся в ходовую рубку «Антея» и протянул поднос капитану. Казин посмотрел на него с недоумением.

– Голова барана и бараньи яйца! – с торжественной улыбкой на своем черно-шоколадном лице сказал Махмуд. – За то, что ты меня вылечил! По нашему обычаю – самый большой знак уважения! Кушай!

– Спасибо, рахмат, – ответил Казин. – Ты правда хочешь отблагодарить за то, что я тебя вылечил?

– Конечно! Проси что хочешь! Только не проси, чтоб я вас отпустил.

– Понимаю. Верни нам икону.

Махмуд с секунду пристально смотрел ему в глаза, затем повернулся к одному из постовых охранников, что-то резко сказал ему по-сомалийски, и охранник выбежал из ходовой рубки.

А Казин взял у Махмуда поднос с головой барана, положил на стол.

– Как это едят?

– Очень просто, смотри… – Махмуд достал финский нож и одним ударом вспорол баранью голову, вывалил на блюдо мозги.

Тут прибежал запыхавшийся охранник с иконой Николая Чудотворца в руках. Махмуд кивком показал, чтобы он отдал ее капитану.

Взяв икону, Казин осторожно обтер ее рукавом и вместе со старпомом повесил в угол, на место. А повесив, оба – и Казин, и старпом – перекрестились и поклонились Святителю.

– Спаси и сохрани…

И в тот же миг по динамику УКВ прозвучал голос радиста фрегата:

– Капитан «Антея»! Капитан «Антея»! Фрегат Евросоюза вызывает капитана «Антея». Прием.

Казин вопросительно посмотрел на Махмуда.

– Можешь ответить, – щедрым жестом отмахнулся тот.

Казин взял микрофон УКВ.

– Фрегат Евросоюза! Я капитан «Антея». Прием.

– Капитан «Антея», вас вызывают Афины, Греция, – сказал радист «Сириуса». – Соединяю.

Вслед за этим послышался другой мужской голос:

– Алло! Алло?!

– Слушаю вас. Говорите, – сказал Казин.

И в далекой Греции Жора Степанюк-Стефандополус, лежа в шезлонге у своего плавательного бассейна, сказал в телефонную трубку:

– Слухай, мужик! Ты капитан?

– Да, – удивился Казин. – Слушаю вас.

– Скажи этим макакам, блин, шо пятьдесят лимонов не катит! Не катит, бабэнэ?

– А кто это говорит?

– Это я говорю, я! Жора Степанюк. Ну, Георгий Стефандополус. Короче, хозяин груза.

– Одну минуту! – быстро сказал Казин и повернулся к Махмуду, пояснил по-английски: – Это поставщик оружия, хозяин груза. – И снова в микрофон: – Мистер Стефандополус, тут рядом со мной сомалийский командир, будете с ним говорить?

– Да на хрен он мне нужен?! – отозвался Жора. – Просто скажи ему: пусть передаст своим козлам, хто там над ним, шо пятьдесят лимонов не катят! И усё, понял?

– А сколько вы готовы заплатить?

– Да ни хрена! – Жора, распаляясь, встал и пошел вокруг бассейна с трубкой в руке. Но сказал приватно, понизив голос: – Слушай, капитан! Имей у виду: сомалийцы – это фуфло, просто быки. А усем пиратством там белые заправляют, у том числе наши. Они при эсэ-сэ-сэр братску помош оказували, шось-то строили там. А когда эта сэ-сэрия накрылась, они там зостались и усэ, шо построили, захапали. А зараз и пиратство крышуют, догоняеш? Но мы им ничого платить не будэм – у мэнэ весь груз застрахован на десять лимонов. Капито? Так шо выгрузи оте сраные танки, и хай воны катаются у них по своей Сомалии. А мы получим страховку, и ты у доли. Усек?

Казин посмотрел на Махмуда.

– Господин Стефандополус, – сказал он в микрофон, – нас патрулирует фрегат Евросоюза, они не дадут выгрузить даже зажигалку. Вам придется заплатить выкуп, иначе сомалийцы утопят судно, а нас расстреляют.

– Да гонят они! – усмехнулся Жора. – «Расстреляют»! Ты им скажи, кто я такой! И пусть приезжают в Афины, я им такую поляну накрою и таких телок подгоню…

Конечно, Жора Стефандополус обязан был если не знать, то предположить, что его слышит не только капитан «Антея». Но даже если он знал это, то по свойственной таким бизнесменам привычке он на это «забил». Между тем в ходовой рубке «Сириуса» его слышал не только радист фрегата, который помог этому разговору состояться, но и русско-английский переводчик, который переводил этот разговор командиру «Сириуса».

А в ходовой рубке «Антея» Махмуд, вслушиваясь в эту беседу, даже повернулся к старпому:

– Что он говорит?

Старпом усмехнулся:

– Мистер Стефандополус приглашает вас в гости, в Грецию.

– Слышь, капитан? – продолжал Жора. – Эта твоя дочка, вона тут була у мэнэ. Короче, ты можешь дать мне ее телефон?

– Оля?! – изумился Казин. – Она была у вас?! Когда?

– Ну, «когда», «когда»! Сёдня! Клевая деваха! У ней мои фотки. Короче, она меня клацнула, и я хочу те фотки выкупить. Скажи ей. Скажи, шо Жора Стефандопулос хоче бачить ее на нейтралке. Любое мисто – Париж, Лондон, Монте-Карло…

– Георгий, – остановил его Казин, – вы не понимаете ситуацию. Мы в плену, у нас отняли все мобильные телефоны, отключили связь и компьютеры…

– Иди ты! – удивился Жора. – В натуре? Вот козлы!

– Это бесполезный разговор, – вдруг сказал переводчику командир фрегата. – И приказал радисту: – Отключайте.

Радист послушно отключил связь.

Но Жора продолжал в онемевшую трубку:

– Аллё! Аллё!! – и в досаде швырнул ее на лежак у бассейна. – Блин!

А на «Антее» Махмуд снова ткнул автомат под ребро капитану.

– Что он сказал? Он будет платить или нет?

– Конечно, будет. Куда денется… – устало ответил Казин.

– А когда? Сколько?

Казин пожал плечами:

– Переговоры начались – уже хорошо. А когда они кончатся…

Он развел руками и, подойдя к иконе, в пояс поклонился Николаю Чудотворцу, сказал негромко:

– Святитель Николай, спасибо за благую весть про дочку. Благодарствую…

Часть третья

Цейтнот

«Тут вызвался он выучить меня играть на биллиарде. “Это, – говорил он, – необходимо для нашего брата служивого. В походе, например, придешь в местечко – чем прикажешь заняться? Ведь не всё же бить жидов. Поневоле пойдешь в трактир и станешь играть на биллиарде; а для того надобно уметь играть!”»

А.С. Пушкин. «Капитанская дочка»

30

– Они как-то странно играют, – сказал третий помощник, глядя через открытую дверь из каюты пленников в коридор, на своих охранников.

Действительно, сидя в коридоре у открытой двери каюты с захваченными моряками, сомалийцы, отложив рации и воки-токи, но не снимая с плеч «калашей», яростно сражались в домино. Спорили при каждом ходе, вскакивали, чуть ли не дрались. Но странность была не в этом. Просто играли они не по-русски.

– Против часовой, – уточнил электромеханик. – У нас по часовой, а у них…

– И «дупли» показывают, видишь? – сказал третий помощник.

– «Дупли», похоже, они отбивают и считают очки… – присмотрелся электромеханик.

Тут один из сомалийцев – тот самый Высокий Сахиб, который угощал пленных сигаретами, – пойманный на мухлевке, вскочил и ринулся бежать. Но Лысый Раис проворно дал ему подножку, а остальные тут же набросились, скрутили мухлевщику руки за спину, прижали животом к полу и привязали ноги к рукам. А потом продолжили игру как ни в чем не бывало, хотя Сахиб лежал на полу колесом и стонал явно от боли в вывернутых плечах.

Третий помощник и электромеханик переглянулись, решительно перешагнули через спавшего у двери моряка и подошли к открытой двери.

Сомалийцы испуганно схватились за автоматы, но электромеханик показал на костяшки домино, а третий помощник сказал:

– Can we play?

Сомалийцы посмотрели на Лысого Раиса.

– О’кей, sit down, – решился Раис.

Третий и электромеханик сели на пол, Раис сказал что-то по-сомалийски одному из пиратов, тот тут же встал и с автоматом на изготовку навис над новыми игроками.

Раис размешал домино.

Пленные моряки – кто оставив книгу, кто прекратив молиться – в роли болельщиков подтянулись из каюты к ее дверям.

– А на что играем? – спросил Лысого электромеханик.

– What? – не понял Раис.

Электромеханик кивнул на связанного Сахиба:

– Давай на его освобождение.

– If we win, you relies him, – перевел Раису третий помощник. – Okay?

– And if we win? – спросил тот.

– Скажи: если они выиграют, мы палубу вымоем, – сказал электромеханик. – Все равно от их дерьма дышать нечем.

– If we loose, we will wash the floor. Okay? – перевел третий помощник.

Раис и остальные сомалийцы восприняли это с большим энтузиазмом, а третий помощник показал им три пальца:

– Three games! Три игры!

– Okay, three games, – согласился Раис, еще раз энергично размешал костяшки на полу, и игра началась.

Пленные моряки-болельщики и свободные от игры сомалийцы напряженно следили за каждым ходом. А больше всех переживал связанный Сахиб.

И на его счастье, русские выиграли со счетом два-один.

31

Вернувшись из Греции в Москву, Ольга не могла найти себе места. Даже намаявшись днем на работе, а вечером со школьными уроками сына, его ужином, стиркой и прочими домашними делами, она не могла заснуть. Отец, который носил ее на руках и на плечах, отец, который горячим утюгом грел ей простыни, когда она болела, отец, который заплетал ей косы и называл «моя Оленька», отец, который лепил с ней снеговиков, научил ее ходить, читать, плавать, смеяться смешному, бегать на лыжах и коньках, любить жизнь, верить в Бога, надеяться на Него и самой пробивать стены головой, – этот отец в плену у каких-то сомалийских пиратов! Подумать только – в XXI веке пираты! И он может погибнуть, буквально умереть, если через несколько дней у него кончится инсулин!

Как она могла заснуть, когда где-то там, в Индийском океане с ним в любую минуту может случиться непоправимое?! И ведь всем плевать, всему миру буквально наплевать, никто и пальцем не шевелит – ни правительства, ни военно-морские флоты, ни даже хозяева корабля! Весь мир занят своими делами, словно две дюжины кораблей и четыреста моряков, которых захватили и держат сегодня в Сомали эти чертовы пираты, – это ничто, ерунда, мелочь.

Ольга даже по ночам сидела в Интернете, обзванивала всех, кого могла и не могла, – и знакомых, и правительственных чиновников, и пароходства, и руководителей Интерпола и ЮНЕСКО, – и всюду наталкивалась либо на унылое равнодушие, либо на ничего не значащие обещания…

А утром на ТВ – все те же светящиеся экраны мониторов, рутинный шквал телефонных звонков, рутинная нервотрепка и рутинный дым коромыслом в курилке. Но в кабинете главного редактора Ольга была предельно сдержанна:

– Олег Борисович, на сомалийском пиратстве зарабатывают не только и даже не столько сами пираты, а страховые компании. За проход через Аденский залив они с каждого судна берут по 60 тысяч долларов! А там за день проходит до 300 судов. Понимаете, какие это деньги? И чем больше пираты захватывают кораблей, тем выше поднимается страховка и тем больше доходы у страховых компаний!

– Да? Круто… – сказал Главный.

– Но и это не все! А военные, которые конвоируют суда через Аденский залив? Бесплатно они проводят только корабли своих стран, а с остальных тоже берут деньги! И наконец, в Лондоне адвокатские фирмы, которые специализируются на переговорах с пиратами, – они затягивают эти переговоры на месяцы, поскольку у них почасовая оплата – «всего» 500 евро в час! То есть чем дольше наши в плену, тем больше все на этом зарабатывают!

Но Главный уже знал, куда она клонит.

– И теперь ты хочешь в Лондон?

– Не за ваш счет. Жены моряков прислали мне деньги на поездку…

Главный, раскурив трубку, встал и походкой режиссера Говорухина принялся ходить по кабинету. Наконец он нашел свой имидж, подумала Ольга.

32

Это случилось на четырнадцатый день плена, в самый что ни на есть скучно-рутинный день изнурительной жары и изнурительного, как пытка, ожидания.

С утра Махмуд открыл сейф в капитанской каюте и кивком разрешил капитану достать оттуда последнюю коробку инсулина и упаковку со шпицами. Казин открыл коробку, в ней было пять ампул по 0,5 г каждая. Он вскрыл одну ампулу, набрал инсулин в шприц, а коробку с четырьмя ампулами осторожно закрыл и отдал Махмуду. Тот запер ее в сейф, и Казин сделал себе укол в бедро.

На нижней палубе третий помощник и электромеханик ловили рыбу под присмотром Высокого Сахиба, освобожденного ими от позорного наказания. Чуть поодаль, на корме, рядом с козой, привязанной к кнехту, Лысый Раис, сидя орлом над бортом судна, справлял нужду и наблюдал за рыбаками. А справив, выпрямился, подтянул штаны и, взяв козу за загривок, достал из кармана финский нож и перерезал ей горло. Кровь хлынула алым потоком, он поднял козу за задние ноги над морем и слил эту кровь в воду.

Буквально в тот же миг на эту кровь рванули из глубины акулы, их плавники ножами вспороли воду и закружили вокруг кровавого пятна.

А Раис стал потрошить зарезанную козу.

Поскольку у рыбаков не было никакого улова, Сахиб подошел к Раису, взял из его ведра козлиные потроха и принес третьему помощнику и электромеханику. Те наживили кровавые и еще теплые куски потрохов на крючки и забросили в воду. Акулы тут же накинулись на эту наживку. Но одна акула сорвалась вместе крючком, а вторую электромеханик и третий помощник капитана – вдвоем – с трудом вытащили на борт.

Тут на грузовой палубе среди принайтованных танков и гаубиц появились капитан и Махмуд.

– Ну какие пятьдесят миллионов?! Это же старые танки, не новые, – говорил Казин Махмуду и даже ногтем царапнул по краске одного из танков. – Смотри! Покрашены поверх ржавчины. Не то что миллион – я бы за такой и ста тысяч не дал!

– Они стрелять могут? – спросил Махмуд.

– Ну… Наверное, могут. Но…

– Вот! – перебил Махмуд. – А нигерийским идиотам все равно – ржавчина, не ржавчина. Они за эти танки дадут пятьдесят миллионов, а за пушки и снаряды еще пятьдесят. Получается сто. А мы за все требуем пятьдесят!

– Не получите.

– Получу! Вот увидишь!

Казин усмехнулся:

– Нет, не увижу. У меня инсулина на четыре дня…

– А потом?

Казин пожал плечами:

– Без инсулина диабетики не живут.

– Ну что ж! – Махмуд кивнул в сторону фрегата. – Я пошлю им видео, как ты умираешь, и они выкуп быстрей заплатят…

Тут он увидел, как от фрегата отошел катер и направился наперерез моторной лодке, идущей от берега к «Антею».

– Fuck! – выругался он и бегом ринулся по трапу в ходовую рубку.

Глядя ему вслед, Казин едва слышно сказал:

– Что ж… Ты не оставляешь мне выхода…

А в ходовой рубке Махмуд схватил бинокль и выскочил с ним на капитанский мостик.

Вдали катер со спецназовцами фрегата Евросоюза уже подошел к лодке с сомалийцами, везущими на «Антей» несколько коз, бидоны с молоком и мешки с миррой и рисом.

Стоя на капитанском мостике «Антея», Махмуд ясно видел в бинокль, как спецназовцы, проверив бидоны с молоком, отняли мешки с миррой.

Взбешенный Махмуд заорал что-то по-сомалийски Раису и всем остальным пиратам. Бросив все дела, те тут же схватили капитана, старпома и еще нескольких моряков и, толкая их автоматами, потащили на самую верхнюю палубу.

Здесь, на виду у стоящего поодаль фрегата Евросоюза, они липкой лентой связали пленникам руки, заклеили рты и глаза, поставили на колени и заклацали затворами автоматов.

Конечно, с капитанского мостика фрегата это увидел в бинокль вахтенный, тут же доложил командиру, и радист фрегата, немедленно включив связь по УКВ, почти закричал:

– «Антей»! «Антей»! What’s going on? Что происходит? Что происходит? Отвечайте! Прием!

На «Антее» Махмуд схватил микрофон:

– Отдайте мою траву, сволочи! Отдайте траву, или я всех пленных расстреляю!

И что вы думаете?

Тут же с фрегата поднялся вертолет и полетел к «Антею». А через минуту, зависнув над верхней палубой «Антея», сбросил на эту палубу реквизированные мешки с травой.

Обрадованные сомалийцы подобрали эти мешки, а Махмуд, с победным видом повернувшись к фрегату спиной, спустил штаны и показал ему свою черную задницу.

Но на этом инцидент не кончился. Торжествуя победу, сомалийцы стали палить в воздух из своих «калашей», но пленным морякам, которые с завязанными глазами все еще стояли на коленях, это показалось началом расстрела, и один из них, палубный матрос Рогожин, упал в обморок.

Тем временем Махмуд достал из сброшенного мешка несколько веток мирры, оборвал листья, сунул их в рот и только после этого, не спеша и жуя траву, подошел к стоящим на коленях пленникам, сорвал липкую ленту с их глаз и с губ.

Моряки стали жадно ловить воздух открытыми ртами.

А поседевший за эти минуты капитан, наоборот, уже еле дышал, шатался и не мог подняться с колен.

Один из сомалийцев включил гидронасос, открыл пожарный кран и мощной струей воды окатил моряка, потерявшего сознание. А остальных пираты погнали с палубы обратно в палубную надстройку.

Моряки с двух сторон подхватили капитана и очнувшегося матроса и увели с собой.

33

«Дворники» едва справлялись с потоками воды на лобовом стекле.

В Лондоне, извините за банальность, шел дождь.

Рассказывая о городе примерно то, что можно прочесть в любом туристическом буклете или справочнике, Александр Шиянов, собкор российского ТВ в Англии, вез Ольгу из аэропорта Хитроу в своем темно-синем «ягуаре» с правым рулем. Если бы не абсолютно чистая русская речь, да еще со старинным московским «аканьем», вы бы никогда не опознали русского в этом человеке. Он был даже не стопроцентный, а 120-процентный британец – абсолютно лысый, лет за 60, с желтым и вытянутым, как марокканская дыня, лицом, пепельными усами и стойким запахом лучшего в мире трубочного ямайского табака. Твидовый костюм с бежевыми кожаными налокотниками, темно-каштановый галстук-бабочка на идеально кремовой рубашке. Тонкие руки в лайковых автомобильных перчатках спокойно лежали на руле машины. Слушая его, Ольга с любопытством рассматривала плывущие за окнами пейзажи в ряби дождя и дивилась полному отсутствию заборов вокруг даже самых роскошных вилл и домов. А затем пошли лондонские пригороды и улицы с англо-японским островным левосторонним движением, кэбами, регулировщиками в черных касках и резиновых плащах, двухэтажными автобусами и редкими прохожими с черными же зонтиками над головами.

Сквозь косую рябь дождя машина вошла наконец в деловую часть города, и Шиянов запарковал ее у старого трехэтажного особнячка, втиснутого меж двух таких же старых особняков. Высунул из машины огромный зонт с гнутой костяной ручкой, открыл его и только после этого вышел из машины, обошел ее и принял Ольгу под этот зонт, повел к подъезду с небольшой вывеской «Glint, Smith & Stevenson Consulting Ltd.».

– Наш пятилетний опыт переговоров с пиратами показывает, что снизить сумму выкупа в первые два-три месяца абсолютно невозможно, – сказал мистер Глайнт, пухленький, не старше тридцати мальчик в очках-кругляшках, сером шерстяном пиджаке поверх черной футболки, нарочито потертых джинсах и с дорогим тонким «Патеком» на левой руке. – Но если вы готовы заплатить миллионов тридцать – пожалуйста, мы с этим Махмудом договоримся хоть сейчас…

Глайнт сделал паузу, глядя на Лэндстрома и Стефандополуса, по Скайпу присутствующих на телеэкранах в конференс-рум компании «Glint, Smith & Stevenson Consulting Ltd.». И бегло посмотрел на Ольгу и Шиянова, которые сидели за темным, из мореного дуба столом напротив него и его партнеров – 40-летних Смита и Стивенсона.

– Конечно, нет, – ответил ему с экрана Лэндстром. – Об этом не может быть и речи.

– Да я и трешки не дам! – хмыкнул Жора Стефандополус на соседнем экране. – Пошли они в…

К изумлению Ольги, у него оказался совсем неплохой английский.

– А раньше чем через три-четыре месяца они на уступки не идут вообще, – сказал Стивенсон, глядя почему-то на Ольгу, и Ольга заметила, как этот сухопарый джентльмен с глубокими залысинами крутит нервными пальцами ножку своего бокала с минеральной водой.

– С ними вообще чудовищно трудно, – поддержал его Смит, рыжий и бородатый толстяк, похожий на разжиревшего монаха. – Утром они еще более-менее вменяемые, а к вечеру нажираются своих наркотиков и становятся агрессивными.

– Кстати, если это тот Махмуд, с которым мы год назад имели дело по судну «Sea Star», то он вообще бешеный, – добавил Глайнт и посмотрел на Стивенсона. – Да, Питер?

– А? – переспросил тот, по-прежнему глядя на Ольгу.

– Я говорю, а вдруг это тот Махмуд, который пять месяцев держал «Star of the Sea»? Помнишь его?

– Они меняют имена… – уклончиво ответил Стивенсон.

Глайнт повернулся к настенным экранам.

– А сколько вы в принципе хотели бы заплатить?

– Ну, судно-то старое, – ответил ему Лэндстром. – Не больше миллиона. А за груз я вообще не дам ни цента.

– Fuck! – выругался Жора и в досаде с силой дернул на себе узел галстука, надетый явно по случаю этого визуального с Англией «конференс-колл». Галстук ему явно не шел и душил его, как петля. – С какой стати им вообще платить, этим макакам?!

Но никто на его вопрос не ответил, все хранили молчание.

– Ну хорошо, хрен с ними! – принужденно сказал Жора. – Я дам двести тысяч, больше у меня нет!

– Ясно, – подытожил Глайнт. – Значит, наша задача сбить выкуп с пятидесяти миллионов американских долларов до миллиона двести тысяч. Правильно?

Смит пожал плечами:

– Это минимум восемь месяцев переговоров.

– А то и все десять, – сказал Глайнт.

– Но по моим подсчетам, вчера у моего отца кончился инсулин, – мертвым голосом сообщила Ольга.

– Мы знаем, – сказал Глайнт. – Мы пробовали связаться с советом сомалийских старейшин, чтобы с их разрешения передать вашему отцу инсулин через командира фрегата Евросоюза.

– И? – спросил Шиянов.

– Они отказываются.

– Для них это еще один рычаг давления, – пояснил Смит и посмотрел на Ольгу. – Извините, мадам, они считают, что чем скорей вашему отцу станет плохо, тем быстрей мы согласимся заплатить выкуп.

– Послушайте, господа! – вдруг обратился Шиянов к Лэндстрому и Жоре. – Десять месяцев переговоров обойдутся вам… – Он повернулся к Глайнту. – Во сколько?

– Я не знаю, – пожав плечами, ответил тот и посмотрел на Смита и Стивенсона.

– Нет, заранее мы не можем сказать, – произнес Смит.

А Стивенсон, продолжая смотреть на Ольгу, вообще не вымолвил ни звука.

– А я знаю, – сказал Шиянов Лэндстрому и Жоре. – Десять месяцев – это… – И он принялся считать на крошечном калькуляторе, извлеченном из верхнего кармашка пиджака. – Двадцать часов в неделю… Пятьсот фунтов за час… Полмиллиона фунтов! Как минимум!

– Извините, – заметил ему Глайнт, – пятьсот фунтов за час переговоров – это было в прошлом году. Сейчас наши ставки выросли на сорок процентов.

– Понятно? – спросил Шиянов Лендстрома и Жору. – Так не проще ли поднять сумму выкупа?

34

В штурманском отсеке ходовой рубки сомалийцы выстроились в очередь на измерение кровяного давления.

Капитан, измерив давление очередному пирату, сообщал: «117 на 72, нормально» или «125 на 84, слегка повышено, но жить будешь». Иногда делал озабоченное лицо, вооружался стетоскопом, приказывал раздеться до пояса и слушал стетоскопом легкие. Требовал «дыши», «не дыши», «открой рот» и осматривал гланды. При этом у каждого сомалийца спрашивал его имя и результаты обследования записывал в тетрадь. А измерив давление у последнего сомалийца, повернулся к Махмуду:

– Твоя команда здорова. Теперь очередь моей.

Махмуд, пойманный в эту ловушку, усмехнулся после паузы:

– Ты очень хитрый русский!

Казин пожал плечами:

– Я проверил твою команду, теперь проверю свою. Ты ведь должен знать, есть среди нас больные или нет.

Махмуд пристально поглядел Казину в глаза. Но деваться ему было некуда, и через десять минут очередь пленных моряков под охраной чернокожих сомалийцев выстроилась на лестнице-трапе перед дверью в ходовую рубку. Охранники пускали их в рубку по одному, а так называемый медосмотр Казин проводил под пристальным наблюдением Махмуда и Лысого Раиса. И все-таки замысел его удался – слушая легкие своего третьего помощника, он приказывал:

– Дыши… Повернись… Глубже дыши… – И негромко: – Жалуйся на что-нибудь. Кашляй…

Третий старательно кашлял и сочинял:

– У меня почки болят, вот тут…

– English! – приказал Махмуд.

– I don’t know as «почки» in English…

– He has pain in kidneys, – объяснил Казин Махмуду. – Do you know what kidneys are?

– No, – признался Махмуд.

– So let me make my job in Russian, – сказал Казин и ребром ладони стал стучать своего третьего помощника по спине и по ребрам. – Жалуйся еще на что-нибудь.

– Если честно, запоры мучают…

– Еще бы! Одни макароны. И без движения. Открой рот! – Казин заглянул ему в горло и сказал как бы между делом: – Никто нас не выкупает, пора самим освободить судно…

– Как? – удивился третий помощник.

– Шире рот! У них три основных поста охраны – наша ходовая рубка, ваша каюта и машинное, так? Высунь язык! Нужно хронометрировать все их дежурства – когда они спят, когда едят, даже когда ходят в сортир. Понял?

– И потом? – спросил третий.

– Потом я скажу потом… – Казин стал записывать в тетрадь результаты медосмотра. – Только никому. Я сам подберу, кто нам нужен. Следующий!

Моряки входили по одному, и Казин вел с ними такие же приватные разговоры.

– Дыши!.. Не дыши!.. – приказывал он старшему механику. – Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Открой рот! Твоя задача: заготовить все, чем можно забаррикадировать рулевой отсек. И по моему сигналу мгновенно ликвидировать ваших охранников. Кашляй…

– Что?! – старательно кашляя, изумился старший механик. – Как их ликвидировать?

– Не знаю. Думай. Здесь болит?

– Ужасно! Ну, ликвидирую, и что потом?

– Скажу в другой раз! Следующий! Next!

Старшего механика сменил боцман, но с ним диалога не получилось.

– На хрена мэни якысь-то давление мэрять? Я у порядку! – заявил он.

– Знаю. Ты свободен.

За боцманом следовал электромеханик.

– Ваша задача: во время игры в домино разыграть инфаркт или приступ аппендицита – такой, чтоб «снегурки» привели меня к вам. Дыши! Глубже дыши! И когда я приду, мы все вместе вырубаем вашу охрану и бегом – в рулевой отсек.

– И что? – спросил электромеханик. – Их полно остается на палубах…

– Кашляй! А мы – все до одного – баррикадируемся в рулевом и ждем, пока фрегат нас освободит, – посвятил его Казин в свой замысел. – Всё, свободен! Следующий!

Следующим был двухметроворостый Саранцев. Между командами «дыши – не дыши» он сам сказал капитану:

– Андрей Ефимович, я больше не могу.

– Что ты не можешь?

– Я кого-нибудь из них прибью и – за борт. Доплыву до фрегата.

– Ага, – сказал Казин. – Давай прыгай! Там акулы видел какие? Глубже дыши! Кашляй! И слушай меня внимательно…

А когда очередь дошла до Оксаны, Казин между командами «дыши – не дыши» и ей дал задание:

– Вы должны начать кормить и сомалийцев.

– Но Лысый сам для них готовит, боится, что мы их отравим.

– А вы давайте ему пробовать из нашего котла.

– Да он и так… Даже не пробует, а жрет!

– Ну вот. И постарайтесь так их кормить, чтобы в сон тянуло. Ясно?

И теперь для семерки избранных заговорщиков иссушающее безделье плена наполнилось делом жизни и смерти. Старпом, старший механик, второй и третий помощники, электромеханик, дюжий моторист и палубный матрос следили за своими охранниками-сомалийцами, когда те несли вахту на палубах, в ходовой рубке, в коридорах палубной надстройки, играли в домино, ели и спали. А Оксана и Настя, взяв у Лысого Раиса несколько кусков козлятины, приготовили такие макароны по-флотски, что Раис побежал угощать этим лакомством самого Махмуда.

Но во время очередного медосмотра заговорщики доложили капитану о своих сомнениях.

– Андрей Ефимович, допустим, мы все рванем в рулевой отсек и запремся там. А как на фрегате узнают, что можно атаковать?

– Элементарно. Раз мы не выходим на связь, значит, что-то случилось. Они подождут день-два и…

– А если пять дней?

– Ну, пусть и пять. Все равно.

– Но в рулевом нет никаких продуктов. Как же мы без еды?

– Ничего, голодать полезно.

35

Накрытые все тем же широким шияновским зонтом, Шиянов и Ольга вышли из подъезда с небольшой вывеской «Glint, Smith & Stevenson Consulting Ltd.», прошли сквозь занудный лондонский дождь к мокрому темно-синему «ягуару». Ольга молча села в машину, ее глаза были полны слез.

Шиянов включил «дворники» и тронул машину.

Тут они оба увидели, как из подъезда особняка выскочил Стивенсон, оглянулся по сторонам на поток транспорта и, наплевав на британскую законопослушность, побежал к их машине.

Шиянов притормозил.

Стивенсон подбежал к «ягуару», открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья.

– Мисс Олга! Я сожалею о положении вашего отца! Я вам обещаю… Я буду лично вести переговоры… Я постараюсь сделать все, что смогу…

– Спасибо, – произнесла Ольга. – Thank you.

Шиянов завел машину, и «ягуар» покатил по улице.

В зеркале заднего обзора было видно, как Стивенсон, стоя под дождем, смотрит им вслед.

– Стоп! – вдруг сказала Ольга. – Пожалуйста, можно назад?

Шиянов остановил машину и в недоумении посмотрел на Ольгу.

– Вернуться?

– Да, пожалуйста!

С британской невозмутимостью Шиянов дал задний ход.

А Стивенсон с изумлением смотрел на возвращающийся «ягуар». Машина остановилась возле него, Ольга открыла дверцу и сказала:

– А я могу присутствовать при ваших переговорах?

36

УКВ ожил на рассвете, голос радиста «Сириуса» сказал:

– «Антей»! «Антей»! Фрегат Евросоюза вызывает «Антей»! Прием!

Казин сонно поднялся со своего спального мешка (теперь, после его медицинских подвигов, Махмуд разрешил капитану и старпому по очереди спать на спальнике в штурманском отсеке ходовой рубки).

– Да спите вы, я отвечу! – сказал Казину стоявший на вахте старпом и включил микрофон. – «Антей» слушает! Прием!

Махмуд, спавший на спальнике в ходовой рубке, тоже поднялся, произнес недовольно:

– Fuck! Что им нужно, белым макакам?

– «Антей»! – сказал радист фрегата. – По сообщению владельца вашего судна, переговоры о выкупе будет вести лондонская компания «Glint, Smith and Stevenson». Но прежде чем начнутся переговоры, мы должны убедиться в том, что все моряки на «Антее» живы и к ним не применяются пытки и побои. Прием!

– Fuck you! – сказал Махмуд в сторону фрегата и добавил для старпома: – Я никого сюда не пущу, никакую проверку!

– Фрегат Евросоюза! Говорит «Антей»! – сказал в микрофон старпом. – Сомалийский командир говорит, что не пустит на судно никакую проверку. Прием!

– «Антей»! – ответил «Сириус». – Командир фрегата предлагает вам поднять всех моряков на верхнюю палубу. Наш вертолет снимет их на видео, и мы эту видеозапись отправим в Лондон. Прием!

Старпом вопросительно посмотрел на Махмуда.

– Да врут эти шакалы! Я им не верю! – сказал Махмуд.

– Фрегат Евросоюза! – произнес в микрофон старпом. – Сомалийский командир спрашивает, какие гарантии, что после этой съемки переговоры действительно начнутся? Прием!

– «Антей»! Командир фрегата предлагает: если вы покажете нам всех пленных моряков, мы сбросим вам спутниковый телефон для переговоров и всю реквизированную мирру. Over!

Это подействовало буквально магически: уже через минуту по приказу Махмуда вооруженные сомалийцы ворвались в каюту пленных, на камбуз и в машинное отделение, липкой лентой снова связали всем руки и, ничего не объяснив, грубо – криками, пинками и автоматами – погнали опешивших и полусонных моряков на самую верхнюю палубу.

– Всё! Прощайте! – твердил своим черепашкам третий механик. – Нас расстреляют! Всё! Расстреляют…

Кто-то на бегу пытался креститься связанными руками, Настя и Оксана плакали, а боцман, Тумба и здоровяк Саранцев матерились по-украински и по-русски.

На верхней палубе сомалийцы построили пленных в шеренгу, а сами с автоматами навскидку стали напротив.

Для пленных, не посвященных в требование командира фрегата, это выглядело как начало расстрела, и здоровяк Саранцев, стоя с краю шеренги, сделал шаг в сторону борта.

Выстрел Лысого остановил его, пуля ударила буквально в сантиметре от ступни моториста.

Саранцев посмотрел Лысому в глаза, а тот подбежал к нему, с силой ткнул автоматом в грудь.

– Don’t move! I’ll kill you!

Между тем с вертолетной площадки «Сириуса» взлетел вертолет и направился к «Антею».

Держа пленных под прицелом своих «калашей», пираты на всякий случай взвели затворы.

Вертолет подлетел к «Антею», в его распахнутом люке сидел спецназовец с видеокамерой. А пилот вертолета, кружа над «Антеем», докладывал в ларинг:

– «Сириус»! Я вижу только пятнадцать пленных. А сколько должно быть? Семнадцать? Нет, тут только пятнадцать. Прием!

– «Антей»! «Антей»! – тут же по УКВ воззвал радист «Сириуса». – Мы видим только пятнадцать пленных. Где еще двое? Повторяю: предъявите еще двоих! Over!

Махмуд нехотя вывел капитана и старпома на крыло ходовой рубки.

И только после этого вертолет сбросил на палубу пакет со спутниковым телефоном и мешок с миррой.

37

– Говорит телецентр Белой Гавани! Вниманию родственников и близких экипажа судна «Антей», захваченного сомалийскими пиратами! Мы прерываем наши передачи для экстренного сообщения!..

В разных квартирах города дети, смотревшие вечернюю детскую программу, отлипали от телеэкранов и оглашали квартиры криком:

– Мама! Мама! Сюда! Быстрей!..

Жены и матери пленных моряков, бросив кухонные дела, устремлялись к телевизорам.

А диктор сказал:

– Только что из Лондона от нашего корреспондента Ольги Казиной мы получили оперативную видеозапись. Рады вам сообщить, что все моряки «Антея» живы. Включаем…

И на экранах пошла видеозапись, сделанная с вертолета Евросоюза: пленные, со связанными руками моряки стоят на верхней палубе «Антея». При этом опытный оператор-спецназовец снял их не только на общем плане, то есть всех вместе, но и лица каждого в отдельности. И теперь, увидев своего отца со связанными руками, конопатая шестилетняя Катя в ужасе закричала:

– Мама, это папа! Его счас убьют!

И действительно, в полной тишине, без закадрового комментария эти кадры выглядели как сцена расстрела в каком-нибудь кинофильме. Жены и матери моряков, глядя в своих квартирах на телеэкраны, рыдали беззвучными слезами, а в салоне красоты «Ля мур» мать Ольги, глядя на экран, застыла с мороженым в руках…

Слава Богу, хоть после видеозаписи теледиктор сподобился добавить:

– По сообщению нашего лондонского корреспондента, переговоры об освобождении шведского судна «Антей» и его экипажа начнутся в ближайшие дни…

38

В лондонском офисе компании «Glint, Smith & Stevenson Consulting Ltd.» на настенном телеэкране беспрерывно, или, как говорят киношники, «на кольце», шла та же видеозапись съемки экипажа «Антея» с вертолета фрегата Евросоюза.

Стивенсон по спутниковому телефону вел переговоры с Махмудом.

Ольга с наушниками на голове молча сидела рядом, а если хотела вмешаться или хотя бы шевелилась, Стивенсон тут же прикладывал палец к губам, не давая произнести ни звука.

– Честно говоря, Махмуд, – говорил Стивенсон, – я прекрасно вас понимаю…

– Нет, не понимаешь! – отвечал Махмуд, с важным видом расхаживая по ходовой рубке «Антея» со спутниковым телефоном в руке. – Вы Панаме за проход через Панамский канал деньги даете? Туркам за Суэцкий канал платите? А почему нам за Аденский залив не платите? А? Это наш залив, наш! И у нас ничего нет – нефти нет, алмазов нет, даже дождей нет! Мы нищая страна! Но Аллах нам дал Аденский залив, чтобы вы платили за него! И будете платить! Клянусь Аллахом!

– Конечно, будем, Махмуд, – успокаивал его Стивенсон. – У вас очень аргументированная и грамотная позиция. Я тоже считаю, что это нужно обсудить в ООН и в ЮНЕСКО…

– Fuck ЮНЕСКО! – перебил Махмуд. – Это мы решаем! Мы, понимаешь? Мы установим плату за проход каждого судна – 10 тысяч долларов! И пока вы не примете наши условия, мы будем иметь ваши корабли, а вы будете платить за них в сто раз больше!

– Я уже согласен! – воскликнул Стивенсон. – Десять тысяч долларов на сто – это миллион. Завтра привезем, договорились?

– Fuck you! Тут оружия на сто миллионов! Я и так снизил вполовину.

Но Стивенсона трудно было вывести из себя даже матерными оскорблениями.

– Ну какие сто миллионов, Махмуд? – увещевал он сомалийца. – Будьте реалистом. Весь груз застрахован на десять миллионов. А вы же знаете правила страхования. Кто станет страховать на десять миллионов то, что стоит сто миллионов? Все делают наоборот. Поэтому хозяин груза не хочет платить. Если он доставит оружие в Нигерию, а это ваши враги, он получит десять миллионов. И если вы утопите это оружие, он тоже получит десять миллионов! Понимаете?

– О’кей! Я согласен на сорок миллионов! Но ни цента меньше! Бай! – И взбешенный Махмуд дал отбой.

Стивенсон вскочил с места.

– Ура! Я сбил десять миллионов!

– За неделю… – горестно сказала Ольга.

И с заплаканными глазами привезла ту же видеозапись врачу, приятелю и ровеснику Александра Шиянова. Врач нажатием «мышки» остановил изображение на крупном плане Казина, долго и пристально рассматривал его, даже лупу поднес к его лицу…

Ольга и Шиянов напряженно ждали.

– Саша, я могу говорить откровенно? – сказал врач по-русски.

Шиянов посмотрел на Ольгу.

– Доктор, я говорю по-русски, – произнесла она. – Можете быть откровенным.

Врач постучал по столу костяшками пальцев и произнес со вздохом:

– Ну что я могу сказать? Дело не в том, как он выглядит сейчас. А в том, что без инсулина диабетик может впасть в кому в любой момент. А может прожить, но не очень долго…

– Сколько? – спросила Ольга.

– Ну, не знаю… При правильном питании – фрукты, овощи, салаты… ну, две недели. Максимум – три… Сколько, вы говорите, он уже без инсулина?

– Думаю, что неделю.

– А вообще, – вдруг сказал врач, – как он в плавание-то ушел с диабетом? Разве это допустимо?

Ольга посмотрела ему в глаза и сказала в упор:

– Нет, недопустимо. Но вы же русский человек. Знаете, как говорили древние греки? «Плавать по морям необходимо, жить не так уж необходимо». Так что у нас в России, если кто-то очень хочет…

– Ну-ну… – Врач посмотрел на Шиянова. – Не знаю… Диабет без инсулина… Если судить по коже его лица, у него есть дней десять…

39

– А я нэ сумлеваюсь, шо Казин нас сомалийцам продав!

С первого дня своего плавания на «Антее» боцман невзлюбил капитана и никогда не называл его ни по имени-отчеству, ни капитаном, ни «Ефимычем», как это чаще всего принято на всех кораблях.

– Як це продал? – то ли удивился Тумба, то ли подыграл боцману.

Остальные моряки невольно прислушались. В каюте было по-прежнему чудовищно тесно, полуголые моряки, отупев от жары и безделья, валялись на полу, разгадывая кроссворды или читая затрепанные детективы и периодически возмущаясь: «Ну, хренотень полная!»

– А так, – ответил Тумбе боцман. – Вин жэ знав, шо воны нас погонят наверх тильки для кино. А ничого нам нэ сказав! А зараз прикинте: скильки долларов йому за тэ шоу отвалят?! А?

Все молчали.

– Ото ж и воно! – назидательно подытожил боцман. – Вин жэ на мостике живэ, ист з ними, лечит их усих, Махмуда аж от гонореи вылечив! Нашими, между прочим, лекарствами. И чем довже мы тут будэмо у полони, тем бильше будэ таких шоу и вин бильше заробит!..

Тут вошли Настя и Оксана, стали раздавать еду – вареные рожки с бобами.

– Ну чё ты фигню гонишь? – отрываясь от кроссворда и подставляя поварихе свою миску, сказал боцману второй механик. – Ему больше нашего нужно на свободу – у него инсулин кончился!

– Та при чем тут инсулин?! – отмахнулся боцман.

– А при том! У меня отец был диабетик. Он на инсулине восемь лет прожил. А без инсулина они вообще не живут…

– Это вы о ком? – насторожилась Настя. – У кого инсулин кончился?

– У кого… У капитана, – сказал второй механик. – Ему сейчас никаких макарон и вообще крахмалов нельзя. Только гречку да овощи.

Оксана посмотрела на свое ведро с вареными рожками и бобами.

Между тем в машинном отделении толстяк Хасар и плешивый Рамил, взбадривая себя громкой музыкой и катом, вожделенно листали глянцевые порножурналы с грудастыми белыми женщинами и зорко посматривали на двух мотористов, сидящих у панели приборов ЦПУ[4], и на старшего механика, который в глубине отделения с масленкой в руках деловито осматривал гигантские судовые двигатели.

Переглянувшись со старшим механиком, оба моториста – первый и второй – подошли к Хасару и Рамилу, сели рядом и бряцнули об пол коробку с костяшками домино. Перед таким соблазном сомалийцы не смогли устоять, игра началась.

Тут нужно сказать, что вообще-то охрана пленных была у пиратов поставлена совершенно профессионально. Посты были расставлены по всему судну, на всех его палубах, в машинном отделении и в ходовой рубке. Сомалийцы четко, по часам сменяли друг друга, не спускали глаз со своих пленных ни днем ни ночью и постоянно переговаривались друг с другом по переносным воки-токи. То есть осуществить замысел капитана было не так-то просто.

И тем не менее…

Дождавшись когда мотористы увлекли сомалийцев игрой в домино, старший механик, вымазав лицо машинным маслом, подошел к ним, чем тут же вызвал их радостный смех. Причем мотористы старательно поддерживали хохот сомалийцев, показывали на механика пальцем, кричали: «Нигер! Рашен нигер!» – и закатывались от смеха. Лишь когда они успокоились, механик сказал сомалийцам:

– О’кей, it’s oil, it’s not washable. Can I go to sauna?[5]

Толстый Хасар, утерев слезы смеха, милостиво махнул рукой:

– Go! – и продолжил игру в домино.

Механик отправился в дальний закуток, где находилась судовая парилка. Запер за собой дверь и прислушался. Но сквозь дверь парилки не было слышно ничего, даже арабской музыки. Механик включил горячую воду, спешно разделся и, когда парилка заполнилась паром, приподнял дощатый половой настил, достал из-под него пару двухметровых водопроводных труб и пилу-ножовку, снова прислушался и принялся пилить трубы на метровые куски.

А мотористы под оглушительную арабскую музыку продолжали, громко споря, играть в домино со своими охранниками.

Тем временем на одном из верхних ярусов судна Оксана, гулко шлепнув мокрой шваброй об пол, стала с демонстративным усердием тереть его и драить, разбрызгивая и разливая воду из ведра так, что сомалийцы, дежурившие у каюты пленных, были вынуждены посторониться.

Так, продолжая усердствовать, она со шваброй в руках свернула в кают-компанию, загаженную сомалийцами донельзя. Здесь, не прекращая елозить шваброй по полу, осмотрела полупустые полки с книгами и свалку книг в углу, извлекла потертый и пожелтевший «Медицинский справочник» и сунула его себе за пазуху, под одежду.

И все это время Махмуд со спутниковым телефоном в руке вышагивал по ходовой рубке и ругался со Стивенсоном. Потом в сердцах отшвырнул трубку, выматерился в сторону стоящего поодаль и освещенного огнями фрегата и, жуя кат, закурил. Поостыв и бросив окурок за борт в черноту африканской ночи, прошел в штурманский отсек и толчком разбудил капитана, спавшего на штурманском столе.

– Да?.. – сонно спросил Казин, открывая глаза.

– Почему все белые идиоты? А? Почему? – требовательно спросил Махмуд.

– А что случилось?

– Ну, они же печатают деньги! Миллиарды! Какая им разница? Почему не хотят напечатать для нас?

– Я же тебе объяснял, – сказал Казин, садясь на столе. – Деньги – это стоимость товара. Вот ты, когда к девушкам едешь, за старуху заплатишь, как за молодую?

– Я – за старуху?! – возмутился Махмуд. – На хрена мне?! Если она старше пятнадцати, я вообще…

– Вот видишь! Этот корабль, когда он был новый, стоил три миллиона. А теперь ему уже тридцать лет, две каюты сгорели, иллюминаторы разбиты, дыры в обшивке и все палубы в дерьме. Если они дают за него миллион – радуйся.

– А танки? Пушки? Снаряды? Нет, ты врешь! Вы, русские, очень хитрые!

– Нет, мы, русские, вам, сомалийцам, всегда помогали. Вспомни Советский Союз – сколько сомалийцев у нас учились? Ты, например, где учился?

– Вы не только нам помогали, – отмахнулся Махмуд. – Вы нашим врагам тоже помогали – Эфиопии, Нигерии, Кении.

– Вот видишь! Мы всей Африке помогали избавиться от колониализма. А теперь ты меня в плену держишь. Это справедливо?

Тем временем в каюте, которую Оксана делила с Настей, возник неяркий свет. Это Оксана включила крошечную лампочку-ночник у себя в изголовье и посмотрела на Настю, спавшую на соседней койке.

Настя крепко спала, похрапывая.

Оксана достала из-под подушки миниатюрную, величиной с ладонь, иконку, поставила ее у своей подушки и, опустившись на колени, принялась молиться. Затем извлекла из-под матраса «Медицинский справочник», открыла на букву «д», нашла статью «ДИАБЕТ» и прочла ее. Дочитав, загнула лист, сунула иконку и справочник на место, выключила свет и заснула.

А Настя, перестав храпеть, открыла глаза, убедилась, что Оксана спит, и осторожно извлекла из-под ее подушки ту же иконку. Поставила ее у своего изголовья и стала неуверенно креститься – сначала справа налево, потом слева направо. Засомневалась и растормошила Оксану.

Оксана открыла глаза.

– Ты чё?

– А як крестятся? – шепотом спросила Настя. – Слева направо чи справа налево?

40

– Вы же хозяин газеты! Неужели вы не можете напечатать наше письмо? У вас что, цензура?

Жены и дети моряков «Антея» стояли в кабинете хозяина городской газеты «Морской путь».

– У нас нет цензуры, – ответил им 35-летний очкарик – субтильный и холеный. – Но вы кому написали? – Он поднял со стола лист бумаги и прочел: – «Уважаемый господин король Швеции! Ваше Величество! Обращаются к Вам жены российских моряков шведского судна „Антей“. Наши мужья уже месяц томятся в плену у сомалийских пиратов, а переговоры об их освобождении намеренно затягиваются вашим шведским судовладельцем…» – Очкарик поднял глаза на жен моряков. – Но нашу газету не читает король Швеции!

– Ничего! – сказала жена электромеханика. – Вы напечатайте! Мы ему пошлем, и он прочтет!

– По-русски? – усмехнулся очкарик.

– Не важно! – сказала жена моториста. – Ему переведут.

Очкарик стал серьезным:

– Вам нужно писать в Европарламент.

– Уже писали, – усмехнулась жена электромеханика. – И в Европарламент, и в ЮНЕСКО, и даже в ООН!

– Толку-то! – сказала жена моториста.

– Дядя, у тебя папа есть? – вдруг спросила шестилетняя конопатая Катя.

– Есть, конечно, – ответил очкарик.

– Катя! – одернула дочку ее мать.

Но Катя сказала ему в упор:

– А тогда ты зачем нам лапшу на уши вешаешь?

41

Под недоумевающими взглядами охранников Оксана выгребла из кухонных морозильников, рефрижераторов и кладовых все, что там было. И стала рыться в грудах пакетов и пачек замороженных бобовых супов, брокколи, картошки и прочих продуктов.

– Шо ты шукаеш? – спросила Настя.

– Гречку и овощи, – не прекращая рыться, сказала Оксана.

– У нас нэма. Навищо тоби?

– Были, я видела.

Настя кинула взгляд на сомалийцев:

– Так воны усе съели.

– Вот, овощи нашла…

Действительно, на дне рефрижератора она обнаружила несколько пакетов замороженных овощей, примерзших ко льду и покрытых ледяной коркой. И пока Настя и Лысый Раис – теперь совместно – готовили макароны, тушенные с козлятиной, Оксана отдельно, в небольшом чугунке тушила овощи.

– Я прочла, – говорила она Насте, – Ефимычу нельзя углеводы, а нужно гречку и овощи. Неужели у нас гречки нет? У тебя же были заначки.

– Так ить звери отымут… – осторожно сказала Настя.

– Дай. У меня не отнимут.

Выждав, когда Лысый отвернулся, Настя сунула руку под плиту, в один из глубоких ящиков с посудой, и достала килограммовый пакет с гречкой.

– Для сэбэ трымала. У мэнэ бабка жареной гречей уси хворобы лечила.

– Как это жареной? Гречку варят.

– Уси варят, а ты пожарь и спробуй.

Оксана открыла пакет, высыпала в сковородку.

Лысый, повернувшись, заметил это и подошел к Оксане.

– What is it? Russian rice?[6]

– Yes, рашен рис, – подтвердила Оксана. – Грязный, для бедных. Dirty, for poor people. Try. Попробуй.

Лысый попробовал, но непрожаренная гречка была еще жесткой и твердой, он даже сплюнул.

– No… I am not poor!

Тем временем наверху, в штурманском отсеке ходовой рубки Казин, явно похудевший и осунувшийся, вел очередной врачебный осмотр – сначала сомалийцам, потом своей команде. Стоя в двери ходовой рубки в очереди на медосмотр, старпом, глядя на капитана, сказал в затылок старшему механику:

– Откладывать нельзя. Посмотри на него…

– Я вижу, – сказал механик. – Завтра в обед – годится?

И когда под надзором Махмуда Казин стал слушать старшего механика стетоскопом, стармех доложил:

– Они с утра обжираются своей наркотой, а в обед – рожками с козлятиной. И кемарят…

– Дыши! Глубже! – приказал Казин. – Оружие есть?

– Есть. Трубы нарезаны, всё готово.

– Хорошо. Передай всем: завтра в обед мы их вырубаем. Следующий!

Следующей была Оксана с котелком жареной гречи.

– Что это? – удивился Казин.

Махмуд, прекратив жевать свой кат, смотрел на них испытующе.

– Это гречка, папа. Грызите, папа.

Махмуд, услышав слово «папа», успокоенно задвигал челюстями и стал набирать длинный номер на спутниковом телефоне. А Казин попробовал поджаренную гречку и с удивлением констатировал:

– А вкусно…

– Папа, еще я в справочнике прочла – вам движение нужно, зарядка.

Казин улыбнулся:

– Хорошо, дочка, слушаюсь…

– Шо цэ вона йому дала? – спросил боцман у Насти, стоя с ней в общей очереди на медосмотр.

– Та гречу… – ответила Настя.

Боцман удивился:

– Гречу? А дэ узяла?

– А я дала, со своей заначки.

Боцман глянул на нее непонимающе.

– Так шо ж я, некрещеная? – ответила Настя. – Чоловик можэ вмерты.

Между тем у Махмуда в телефоне были сплошные длинные гудки, и он показал Казину на трубку:

– Видишь? Этот британский шакал Стивенсон! Он мне не отвечает! Я уже опустился до тридцати миллионов, а он теперь не отвечает!

И Махмуд, в сердцах бросив Лысому Раису пару слов по-сомалийский, скомандовал юному Рауну следовать за ним. Вдвоем они по боковому трапу спустились на нижнюю палубу, а с нее – в свой пришвартованный к судну фибергласовый катер.

Стоя в ходовой рубке, капитан и старпом сначала услышали, как взревел ямаховский мотор, а потом и увидели, как катер с Махмудом и Рауном отошел от «Антея» и на полной скорости понесся в сторону берега.

– Поехал за инструкцией на совет старейшин, – сказал старпом.

– К сожалению, утром вернется, – заметил Казин.

– Ни за что! – возразил старпом.

Капитан посмотрел на него с удивлением.

Стапорм усмехнулся:

– А к «снегурочкам» нужно зайти?

– Дай Бог! – сказал Казин. – Тогда тут завтра пиратов меньше на два человека…

Часть четвертая

Расплата

«Полно, старуха, – прервал отец Герасим. – Не всё то ври, что знаешь. Несть спасения во многом глаголании…»

А.С. Пушкин. «Капитанская дочка»

42

Скоростной поезд «Eurostar» с гулким выстрелом, словно пробка из бутылки шампанского, вылетел из туннеля под Ла-Маншем и стремительно, со скоростью 160 км в час, покатил по рассветной Европе. За окнами летели пасторальные пейзажи, освещенные восходящим солнцем, уютные европейские городки и деревни, аккуратно возделанные поля и стада коров – сытые и чистенькие, словно только что вымытые душем Шарко. В 9.07, точно по расписанию, «Eurostar» прибыл на Брюссельский вокзал, и пассажиры – прекрасно одетые и холеные британские бизнесмены и бизнеследи – вышли на перрон. Вместе с ними покинули поезд Ольга и Стивенсон, на привокзальной площади сели в такси и через двадцать минут оказались у полукруглого здания Европейского парламента – штаб-квартиры Евросоюза. У входа предъявили дежурному, в бронежилете, офицеру паспорта, тот сверил их фамилии со своим списком, выдал пластиковые «бэйджи» – пропуска и по рации вызвал сопровождающего. Так, в сопровождении офицера, Стивенсон и Ольга прошли по длинным коридорам верхнего этажа штаб-квартиры вдоль стеклянной стены, за которой был виден Брюссель, и остановились у сектора с глухой дверь и надписью «MILITARY HEADQUWATER». Офицер нажал кнопку и сообщил в переговорное устройство:

– Mr. Peter Stevenson to see Admiral.

Дверь открылась, за ней стоял молодой сержант-спецназовец. Проверив документы Стивенсона и Ольги, он сказал «Follow me» и повел их по коридору в глубь Военного штаба Евросоюза.

Здесь наружная стеклянная стена была затемнена, а за внутренней было видно большое помещение, разгороженное на офисные кубики. В этих кубиках-кабинетиках сидели за компьютерами офицеры в форме различных родов войск. Сопровождающий, не останавливаясь, провел Стивенсона и Ольгу еще дальше, в чей-то, явно начальственный, кабинет.

И здесь на огромном, в полстены, лазерном экране Ольга увидела весь снятый из космоса Аденский залив с пунктирами проложенных по нему корабельных трасс и разноцветными флажками у каких-то крестиков и точек вблизи побережья.

Сухо поздоровавшись с вошедшими и даже не назвав себя, моложавый адмирал сказал с ходу в карьер:

– Итак, дело в следующем. Вот здесь, в бухте Джубба, двадцать два корабля, захваченных пиратами. Вот ваш «Антей» под охраной нашего фрегата. А вот германский «Hansa Stavanger», захваченный еще раньше, его патрулирует немецкий фрегат «Бисмарк». Конечно, ни нам, ни немцам ничего не стоит бросить на пиратов десантников и перебить их в считанные минуты. Немцы для этого даже доставили на свой фрегат двести спецназовцев. Но в последний момент отказались от операции.

– Почему? – спросил Стивенсон, словно не замечая почти откровенной недоброжелательности адмирала.

– Потому что только в голливудских фильмах Рембо невидимкой проникает на судно и перебивает всю охрану без единого звука, – отбрил его адмирал и, смягчив тон, обратился к Ольге: – На самом деле, мадам, на всех кораблях есть радары, там виден каждый приближающийся предмет. А сомалийцы получили профессиональную подготовку в тренировочных лагерях разных стран – и в Советском Союзе, и в Афганистане, и еще кое-где. И они очень грамотно охраняют заложников. Смотрите…

Адмирал перешел к другой стене, на которой были приколоты большие фотографии «Антея», «Hansa Savinger» и других кораблей.

– Радары стоят здесь, в ходовых рубках, – показал адмирал, – радиус их обзора – до восьми километров. Сомалийская охрана выставлена здесь, здесь и здесь – на всех палубах. А заложники спрятаны здесь, в глубине палубных надстроек, и постоянно находятся под дулом пулеметов. То есть, какие бы Рембо ни были в вашем распоряжении, им нужно как минимум пара минут, чтобы убрать палубную охрану и спуститься к заложникам. А за две минуты можно перестрелять не двадцать заложников, а две сотни! – И адмирал резко повернулся к Стивенсону. – Поэтому, Питер, не хрен водить мне сюда красивых женщин и выставлять меня перед ними беспомощным кроликом. Извините, мадам.

– Сэм, – ошарашенно сказал Стивенсон, – я пришел первый раз.

– Первый и последний! – отрезал адмирал. – Больше я тебя сюда вообще не впущу.

Ольга с изумлением следила за этой перепалкой.

– Хорошо, не пустишь, – согласился Стивенсон. – Но сейчас… Ее отец – капитан «Антея», у него диабет…

– И девять дней назад у него кончился инсулин, – перебил адмирал. – Как видишь, я все и сам знаю. Так заплати за него тридцать миллионов! В конце концов всё, что хотят эти сраные сомалийцы, – только деньги!

– Но ты же знаешь…

– Конечно, знаю, – снова перебил адмирал. – У тебя нет денег, ты только переговорщик. Так договорись на три миллиона, на пять. И выкупи людей! А то привел!.. Он, видите ли, герой, сбил цену на двадцать миллионов! А мы тут трусливые курицы, ничего не можем.

– А что ты так нервничаешь? – спросил Стивенсон и вдруг не просто сел в глубокое кожаное кресло, а совершенно по-хамски развалился в нем.

– А то! – ответил ему адмирал и повернулся к Ольге: – Мадам, вы так красивы, что если вы скажете, я сейчас же отдам команду взорвать все сомалийское побережье.

– И вот так всю жизнь! – сказал Ольге Стивенсон. – Стоит мне познакомиться с красивой девушкой, как он на стенку лезет! А еще старший брат!

– Знаете что, Олга? – сказал адмирал, игнорируя Стивенсона. – Я все-таки сделаю вам подарок, покажу вам вашего отца. Посмотрим, как он выглядит. Прямо сейчас…

Он подошел к пульту телесвязи, но не удержался, сказал Стивенсону:

– Но это не ради тебя, засранца. А ради ее оглушительных глаз… – И, включив тумблер, произнес в микрофон: – Фрегат «Sirius»! Фрегат «Sirius», отвечайте!

На экране его настольного компьютера возникло лицо командира фрегата Евросоюза. Картинка, как в Скайпе, была не очень четкая.

– Yes, sir. Слушаю вас.

– Нужна еще одна ТВ-сессия «Антея».

– No problem, sir.

43

Оглушающая сирена «Сириуса» взвыла и понеслась над Аденским заливом, а с верхней палубы фрегата взмыл вертолет и через две минуты завис над «Антеем». Радист фрегата и командир вертолета одновременно потребовали по УКВ и через мегафон:

– Сомалийский командир! Немедленно выведите на палубу всю команду «Антея»! Повторяю: срочно предъявите весь экипаж «Антея»…

Перепуганный сиреной и вертолетом Лысый Раис заметался по ходовой рубке «Антея».

– Нет командира… – И, высунувшись из разбитого иллюминатора, закричал вертолету: – No comandor! No! Нет командира!..

Но динамик УКВ и усиленный мегафоном голос командира вертолета продолжали требовать:

– Срочно вывести всю команду на палубу!

Лысый по-сомалийски закричал что-то охранникам рубки и сам бросился по внутреннему трапу вниз, вместе с постовыми ворвался в каюту пленных моряков, крича по-английски и по-сомалийски:

– Быстро! Все на верхнюю палубу!

Но никто из лежащих на полу моряков не пошевелился. А боцман сказал:

– Хрена вам, козлы! Досыть з нас шоу устраивать. Тумба, переведи йому!

Тумба, как мог, перевел:

– We are not for show here.

Лысый подбежал к боцману, ткнул автоматом в грудь.

– Stand up! Вставай! Стрелять буду!

Боцман поднял на него глаза и… запел:

– Ниченька мисячна, зоряна, ясная…

– Видно, хочь голки збырай! – подхватил Тумба.

И все моряки подхватили, лежа:

– Выйды, коханая, працею зморена, хоть на хвилиночку в гай…

Лысый, матерясь по-сомалийски, выбежал из каюты, взлетел по трапу в ходовую рубку и, запыхавшись, закричал в микрофон УКВ:

– They refuse! They refuse to go! Они отказываются выходить! Do you want me to shoot them? Хотите, чтоб я в них стрелял?

И спустя минуту командир фрегата доложил по радио брюссельскому адмиралу:

– Сэр, команда «Антея» отказалась выходить на палубу. Русский капитан объясняет: они считают, что мы продаем это видео на ТВ. Что прикажете? Штурмовать судно?

44

Два черных «хаммера» с включенными двигателями мощными фарами снова светили в ночь, в сторону костра, где сидели Махмуд, бородатые старейшины племени и белый безбородый мужчина в хаки. Второй белый расхаживал у костра и что-то назидательно говорил по-сомалийски.

Но тут у Махмуда зазвонил мобильный телефон, белый прервал свой инструктаж, а Махмуд включил мобильник и стал слушать доклад Лысого Раиса.

– Fuck! – выругался он по-английски и сказал белому: – I need to go, it’s urgent!

Белый кивнул, и через пару минут взбешенный Махмуд и юный Раун уже отчалили на своем фибергласовом катере от сомалийской деревни. Сдвоенные моторы «ямахи» на предельной скорости несли его по ночному заливу мимо стоящих на рейде пленных судов к «Антею», освещенному габаритными огнями. По дороге легко – поскольку катер был совершенно пустой – прошли рутинную проверку спецназовского катера фрегата Евросоюза и наконец пристали к «Антею». Махмуд кошкой взобрался по веревочному трапу на борт судна. Здесь его встретил Лысый Раис и, оправдываясь, стал торопливо докладывать что-то по-сомалийски.

Но Махмуд и слушать не стал, врезал Раису кулаком по лицу и рванул к палубной надстройке. Спустя минуту все – и Махмуд, и Раис, и еще несколько сомалийцев – ворвались в каюту пленных моряков. Махмуд с ходу, прямо с порога пустил автоматную очередь поверх голов проснувшихся пленников, щепа и осколки полетели на них из простреленных переборок.

– Кто? Который? – повернулся Махмуд к Лысому Раису.

Раис кивнул на боцмана, и тут же по приказу Махмуда сомалийцы схватили его, липкой лентой-скотчем связали руки и ноги и волоком потащили из каюты на палубу. Туда же юный Раун притащил Махмуду бутылку виски из капитанского НЗ. Махмуд свинтил пробку, понюхал и, убедившись, что это действительно виски, передал бутылку Лысому Раису, а тот с помощью трех сомалийцев стал насильно вливать содержимое бутылки в рот связанного боцмана.

Боцман выпил ее, захлебываясь и дергаясь из стороны в сторону. После чего Махмуд ударил его по голове прикладом автомата, и боцман без сознания повалился на спину, а Лысый черным сапожным кремом густо вымазал боцману лицо, шею и руки.

Бесчувственного боцмана сомалийцы обвязали веревками, спустили в фибергласовый катер, развязали и в полусидячем положении уложили на пол катера.

Поднявшись на капитанский мостик, Махмуд, а вместе с ним капитан Казин и его старпом наблюдали, как этот катер ушел в ночь, в сторону берега, как его перехватил прожектор «Сириуса».

Конечно, почти тут же к этому катеру подошла надувная лодка со спецназовцами фрегата, и капрал мощным фонарем осветил сомалийцев в нем, а затем и полулежащего на дне боцмана. Глаза у боцмана были закрыты, лицо черно, как у настоящего сомалийца.

– Что с ним? – спросил капрал. – Умер?

– Нет, – ответил Раис. – Пьяный. Виски… – И даже понюхал «пьяного». – Фу! Плохой мусульманин!

Капрал понимающе усмехнулся:

– О’кей. Можешь ехать.

– Thank you…

Лысый дал моторам газ, катер полетел в сторону берега и исчез в темноте.

На капитанском мостике «Антея» Махмуд, все это время нервно жевавший кат, облегченно сплюнул и стал звонить по мобильному телефону – явно кому-то на берег.

А в рубке капитан Казин медленно опустился во вращающееся кресло и негромко сказал своему старпому:

– Все, восстание отменяется.

– Почему? – удивился старпом.

– А ты не понимаешь?

– Но вы уже еле ходите!

– И что? – медленно произнес Казин, с трудом преодолевая слабость во всем теле. – Если мы здесь… перебьем сомалийцев… они на берегу убьют боцмана… Будь другом, принеси бумагу и ручку…

Старпом принес из штурманского отсека ручку и лист бумаги, подал капитану.

– Нет, мне трудно… – сказал Казин. – Пиши… – И стал диктовать: – Я, Казин Андрей Ефимович, капитан грузового судна «Антей»… Записал?.. Завещаю своей дочери Казиной Ольге… Пиши, пиши!.. Ну, я же всё, не сегодня-завтра… Пиши: завещаю…

Но тут Махмуд вошел с капитанского мостика в ходовую рубку и сказал капитану:

– О’кей, мастер, до вчерашнего дня я был добрый, никого не бил. Но теперь…

– Что будет… с моим боцманом? – спросил Казин.

– Он будет в яме сидеть! Пока за вас выкуп не заплатят. И скажи своей команде, что если кто не будет подчиняться, тоже в яму поедет. Ты понял?

– Понял.

– О’кей… Дальше. Сегодня был новый совет старейшин. Мы решили… Короче, давай посчитай по-твоему – сколько стоят эти гребаные танки?

– То есть? – не понял Казин.

– Ну чего ты не понимаешь? – нервно сказал Махмуд. – Считай, сколько они реально дадут за это ржавое железо!

45

Спортивная машина с небританским темпераментом пронеслась по пригороду Лондона и с визгом тормозов застыла у небольшого частного дома на Принстон-стрит. Ольга распахнула левую дверцу, выскочила из машины и помчалась в дом, а Стивенсон выключил двигатель, закрыл машину и пошел за Ольгой.

На втором этаже Ольга ворвалась в кабинет Шиянова и бросилась ему на шею.

– Ура! Мы победили! Три миллиона! Мы летим в Кению! Я за вещами…

И бегом унеслась вверх по лестнице в гостевую комнату на третьем этаже, а Шиянов протянул руку вошедшему Стивенсону.

– Поздравляю. Сколько времени займет доставка выкупа?

– Обычно это тянется дней десять.

– Думаете, ее отец доживет?

Стивенсон пожал плечами.

Спустя пару часов Стивенсон и прилетевшие по этому случаю Лэндстром и Жора Стефандополус в сопровождении менеджера «Bank of London» скрипучим старинным лифтом спустились в святая святых – банковское хранилище, и менеджер подал дежурному стопку документов.

– Три миллиона долларов США.

– Не забудьте, – сказал ему Стивенсон, – пираты поставили условие: только 50-долларовыми купюрами.

Менеджер банка кивнул, а дежурный, проверив документы, вышел из своей конторки времен Чарлза Диккенса и ушел за тяжелую стальную дверь в глубь хранилища.

Менеджер банка и трое посетителей остались ждать.

– Пираты боятся фальшивых купюр… – объяснил Стивенсон.

Никто не ответил и не поддержал разговор.

Стальные двери открылись, дежурный в сопровождении двух охранников с явным усилием выкатил тележку-каталку с шестью опечатанными брезентовыми мешками.

Глядя на эти мешки, Жора Стефандополус удивленно присвистнул.

– В каждом мешке – пятьсот тысяч долларов США, – сказал ему менеджер банка. – Хотите проверить?

– Конечно!

Менеджер банка смерил его уничижительным взглядом и, не проронив ни слова, пошел к лифту.

– Козел! – негромко сказал ему вслед Жора, но мешки распечатывать не стал, а, выйдя из банка на улицу, проследил, как вооруженные, с короткоствольными автоматами, охранники в камуфляже загрузили эти мешки в бронированный инкассаторский грузовик компании «Safe Connections Ltd.», который стоял на тротуаре прямо у входа в банк.

А чуть погодя лондонцы могли наблюдать странную процессию: инкассаторский броневик с надписью «Safe Connections Ltd.» под проливным дождем катил по лондонским улицам, следом за ним ехал «ягуар» Шиянова с Лэндстромом и Жорой Стефандополусом, а за «ягуаром» – спортивный «феррари» со Стивенсоном и Ольгой, которая говорила в трубку своего мобильного телефона:

– Господин адмирал! Я вас очень прошу! Пожалуйста, запросите ваш фрегат еще раз связаться с «Антеем»!.. Я понимаю… Но сегодня двадцать второй день, как отец без инсулина…

Но лондонцы, занятые дождем и своими делами, не обращали, конечно, внимания на этот кортеж, и бронированный грузовик, выехав из города в сопровождении «ягуара» и «феррари», за сорок минут добрался до небольшого частного аэродрома и подкатил к реактивному «Гольфстриму» с такой же, как у броневика, надписью по борту «Safe Connection Ltd».

Охранники перенесли в самолет мешки с деньгами.

Открыв свои зонтики, Ольга, Стивенсон, Шиянов, Лэндстром и Жора вышли из «ягуара» и «феррари», а навстречу им из самолета спустился по трапу вооруженный, в дождевике и в камуфляже, представитель компании «Safe Connection Ltd».

– Господа, – сказал он, – власти Кении отказали нам в посадке в Момбаса, там какие-то беспорядки. Придется лететь в Найроби, а там искать другой самолет.

– И? – спросил Лэндстром.

– Это увеличит стоимость доставки, – сообщил представитель.

– Но я уже подписал договор на четыреста тысяч фунтов! Куда больше?!

– Ничего не могу поделать, сэр. Цена страховки вашего груза и его доставки увеличилась на 42 тысячи фунтов. И нам нужен аванс 25 процентов.

Лэндстром посмотрел на Жору Стефандополуса, но тот безучастно пожал плечами – мол, его это не касается.

– Жора, пожалуйста! – взмолилась Ольга по-русски. – Нам нужно лететь!

Жора протянул ей свою открытую ладонь.

– Фотки!

Стивенсон и Лэндстром, не понимая ни слова по-русски, с удивлением наблюдали, как Ольга отдала Жоре свой телефон.

– Держи, – сказала она, – они здесь.

– Все?

– Все! Быстрей! Пожалуйста!

– А те, что ты послала своему адвокату?

– Нет у меня никакого адвоката. И не было.

– Сука! – психанул Жора. – Ты меня развела?!

Но старик Шиянов, который все понял, тут же врезал Жоре по лицу. Жора, конечно, дернулся к Шиянову, но Стивенсон схватил его в обхват.

– Stay! What’s going on? Do you want me to call police?

– Вы собираетесь платить? – спросил у Лэндстрома представитель «Safe Connection Ltd».

А тот повернулся к Жоре:

– Вы заплатите половину?

– Да пишов ты! – по-украински ответил Жора, швырнул телефон оземь, ударил по нему ботинком и пошел прочь с аэродрома.

Лэндстром растерянно крикнул:

– Мистер Стефандополос! Я не понимаю…

Жора, уходя, показал ему неприличный жест – но не по-британски пальцем, а кулаком.

– Итак? – сказал Лэндстрому представитель «Safe Connection Ltd». – Вы платите или нет?

Лэндстром со вздохом достал из кармана чековую книжку и стал выписывать чек.

Пилот «Гольфстрима» включил двигатель.

46

С десяток сомалийских алюминиевых катеров и фибергласовых лодок, загруженных сомалийскими старейшинами, козами, бидонами с молоком и мешками с миррой, отчалили от прибрежной деревни и, паля в воздух из «калашей», устремились к «Антею».

– Обрадовались, черти! Выкуп летит! – сказал командир фрегата Евросоюза, переводя бинокль с одной лодки на другую.

А на «Антее» в каюте пленных моряки, стоя у иллюминатора, с недоумением переглянулись:

– Чё, новый захват, что ли?

Подойдя к «Антею», сомалийцы по веревочным лестницам взобрались на судно и лебедками подняли на палубу коз, мешки с рисом, бидоны с молоком и мешки с миррой. Старейшины принялись обнимать Махмуда и его команду, поздравлять с победой. И тут же на верхней палубе оглушительно загремела арабская музыка, сомалийцы, готовя победный пир, стали резать коз, разводить костры и жарить свежую козлятину. Всех пиратов, участвовавших в захвате «Антея», Махмуд великодушно освободил от вахты, на охрану пленных поставил новоприбывших.

А в ходовой рубке слабеющий капитан Казин полулежал на матрасе, на полу штурманского отсека, и Оксана, присев на корточки, кормила его гречневой кашей.

– Все, не могу больше… – прошептал капитан, отстраняя ее руку с ложкой, и повернул голову к старпому. – Вызови фрегат… скажи: пока не привезут боцмана… никакого выкупа…

Оглядываясь на нового охранника – почти пацана, торчавшего у выхода на капитанский мостик и завистливо взиравшего на пирующих товарищей, – старпом вызвал по УКВ радиста фрегата. А переговорив с ним, подошел к этому охраннику, сказал по-английски:

– Командир фрегата вызывает Махмуда. Понимаешь? Махмуда позови. Махмуда!

– Мах муда? – тупо спросил пацан.

– Сам ты мах муда! Не мах муда, а Махмуда! Махмуд! Твой командир, босс!

– О, босс! Аслан! – сказал пацан.

– Хрен его знает. Может, он на самом деле Аслан. Короче, с вашим боссом хочет говорить босс фрегата. Дошло?

Пацан кивнул, шагнул к леерному ограждению мостика и, пытаясь перекричать оглушительную музыку, заорал что есть сил по-сомалийски:

– Аслан! Иди сюда! Белый начальник зовет!

Но Махмуд, набивший рот козлятиной, пренебрежительно отмахнулся.

– Фрегат Евросоюза! – сказал старпом в микрофон радиосвязи. – Махмуд, он же Аслан, говорить отказывается. Они там жрут на палубе. Я не знаю, что делать. Прием.

Оглушающий звук ревуна фрегата Евросоюза буквально сотряс пирующих на «Антее» сомалийцев.

Охранник испуганно посмотрел на старпома.

– Аслана! Быстро! – приказал ему старпом.

И охранник таким фальцетом заголосил вниз с крыла капитанского мостика, что Махмуд-Аслан соизволил все-таки прервать свою козлиную трапезу и неторопливо, на виду всей своей братии, вальяжной походкой (слегка при этом качаясь) направился в ходовую рубку.

– Это мой ультиматум, – сказал ему по радио командир фрегата. – Пока вы не доставите на судно боцмана и не примете от нас инсулин для капитана, никакого выкупа не будет!

Но Махмуд, уже объевшийся наркотой и козлятиной, лишь хмельно рассмеялся:

– Ты, белая обезьяна! Как ты смеешь мне приказывать? Я вас всех сделал уже! Пошел в задницу!

Стоя в ходовой рубке «Сириуса», командир фрегата что-то по-немецки приказал своему старпому, и тот тут же перевел «телеграф» на «полный вперед».

Рев четырех турбин взорвал воздух и тяжелым гулом полетел над заливом.

Вода бурунами вскипела за кормой фрегата.

Присев на корму и высоко задрав нос над водой, фрегат буквально сорвался с места и на скорости 36 узлов полетел прямо на «Антей».

Сомалийцы, опешив, с открытыми ртами застыли на палубе «Антея», нарастающий рев заставил умирающего капитана открыть глаза, а Оксану, всю в слезах сидящую рядом с ним, тоже повернуться на этот шум.

Между тем фрегат с невероятной скоростью летел прямо на «Антей», словно камикадзе.

Сомалийцы в испуге стали прыгать с борта в воду.

– О’кей! О’кей! – разом трезвея, закричал в микрофон Махмуд. – Я согласен! Я согласен!

На фрегате выключили турбины, и «Сириус» замедлил ход буквально в тридцати метрах от «Антея».

Через час надувной катер фрегата Евросоюза перехватил фибергласовую лодку с двумя сомалийцами, которые везли боцмана к «Антею», и капрал передал этому боцману коробку с инсулином.

– Это срочно! И скажи старпому, чтобы сразу доложил по УКВ.

47

Кениец, начальник аэропорта «Найроби интернэшнл», бессильно развел руками:

– Ни одного самолета… Нету…

– Но мы заказывали! Из Лондона! – Представитель «Safe Connection Ltd» даже достал из кармана бумагу с телексом. – Вот, вы же подтвердили, что самолет будет!

– Ну, будет… Конечно, будет… – ответил кениец.

– Когда? – разом спросили Ольга и Стивенсон.

Кениец пожал плечами:

– Завтра… Послезавтра… Когда прилетит…

– Но мы не можем ждать! У меня там отец при смерти!

– И что? – вдруг разозлился кениец. – У нас в Кении каждый день умирают тысячи…

Поскольку на летном поле действительно не было ни одного самолета так называемой малой авиации, то есть пригодного для доставки выкупа на «Антей», Ольге, Стивенсону и Лэндстрому ничего не оставалось, как понуро засесть в баре аэровокзала с виски для Стивенсона и Лэндстрома и с мартини для Ольги.

Вокруг было море чернокожих пассажиров, тюрбаны, баулы, шум, восточная музыка, объявления на кенийском, суахили, французском и английском языках о посадках и отлетах в Касабланку, Танжер, Йоханнесбург и другие африканские столицы. Но туда летали большие старые «боинги», которые не годились для столь деликатной работы, как доставка нескольких мешков с деньгами на палубу морского судна.

Равнодушно наблюдая экзотическую африканскую толпу пассажиров, Ольга вдруг увидела белого седобородого священника в рясе, с крестом на груди и дорожным саквояжем в руке. В сопровождении трех чернокожих священников с такими же православными крестами на груди и дорожными саквояжами в руках он шел мимо бара к выходу из аэровокзала.

Ольга, не веря своим глазам, в оторопи следила за этой процессией. И только когда священники подошли к выходу, она пришла в себя, сорвалась с места и бегом устремилась за ними, крича по-русски:

– Батюшка! Батюшка!

Седобородый удивленно остановился в двери.

– Вы православный? – подбежала к нему Ольга.

Священник улыбнулся:

– Да, дочь моя. Я Макарий, архиепископ Кении.

Ольга схватила его руку.

– Батюшка, благословите! Спасите моего отца!..

Выслушав ее, отец Макарий сказал:

– Поехали со мной…

Через час Ольга, Стивенсон и Лэндстром были в Рируте, пригороде Найроби, в православной патриаршьей семинарии. История возникновения этой семинарии воистину примечательна. Православие прибыло в Африку в начале ХХ века вместе с первыми греческими поселенцами, но за границы их поселений оно в то время не выходило. Затем, когда Африка стала освобождаться от европейского колониализма, сюда на завоевание уже не территорий, а душ ринулись все религии мира – от католиков и буддистов до адвентистов седьмого дня. Больше всех преуспели, конечно, католики – используя практически неограниченные финансовые средства Ватикана, они кормили в своих церквях африканскую нищету, строили для нее больницы и школы – и так прикормили к католицизму почти всю Африку. А православие пришло к африканцам только в семидесятые – восьмидесятые годы благодаря дружбе двух изгнанников-эмигрантов – архиепископа и будущего первого президента Кипра Макария III и будущего первого президента Кении Мзее Йомо Кеньятта. Борцы с английским колониализмом, они подружились, находясь в британской ссылке на Сейшельских островах, и, став президентом Кении, Кеньятта подарил своему другу Макарию большой участок земли в Рируте, пригороде Найроби. А Макарий, ставший к тому времени президентом Кипра, построил в этом Рируте здание Митрополии, техническую школу и православную семинарию. С тех пор Митрополия развилась так, что теперь ее 200 приходов охватывают три государства: Кению, Танзанию и Сейшельские острова. Причем во многом благодаря энергии и деятельности нынешнего архиепископа Макария, который приехал в Рирут тридцать лет назад молодым иеромонахом. При нем семинария имени Кипрского архиепископа Макария III выпустила больше ста африканских священников, стала центром африканского православия, а общая численность православных здесь колеблется теперь между 250 и 300 тысячами человек…

Потому в семинарской церкви народу было не меньше, чем в аэропорту. Правда, к изумлению Ольги, лики святых на церковных иконах были сплошь темнокожие, и даже Иисус Христос выглядел африканцем. Но Владыка Макарий молился не Ему, а иконе Пресвятой Богородицы «Целительницы»:

– О, Пресвятая Госпоже Царице Бородице, Высшая всех небесных сил и Святейшая всех святых! Припадаем и поклоняемся Тебе пред всечестным и цельбоносным образом Твоим, вспоминающее дивное явление Твое болящему клирику Викентию…

Толпа чернокожих прихожан, преимущественно женщин, хором вторила этой молитве, повторяя непонятные слова.

– …и усердно молим Тя, Всесильную рода нашего Заступницу и помощницу, якоже древле дала исцеление тому клирику, тако и ныне исцели наши души и телеса, избави нас от всяких напастей и бед; еще же, Госпоже Владычице Богородице, и от уз и темниц освобождаеше…

Молясь со всеми, Ольга вдруг услышала, что в этой молитве возник какой-то ритм, а затем и увидела, как прихожане, не переставая молиться, стали слегка подтанцовывать в этом ритме. И сам Владыка явно перешел на этот танцевальный речитатив:

– О Всепетая Мати, Пресвятая Богородица! Не престай молитися о нас, недостойных рабех Твоих, Славящих Тя и почитающих Тя…

И вскоре вся церковь наполнилась этим африканским танцем-молитвой, и все прихожане, даже сам Макарий, захватив Ольгу, двинулись в танце по кругу. И в этом кругу молящихся и танцующих Ольга вдруг углядела трех молодых белокожих бородатых мужчин.

– Ребята, – сказал в своем кабинете отец Макарий этим бородачам. – Нужно сделать благое дело. Знакомьтесь, Оля. Это мои постоянные прихожане Микола, Богдан и Василий – украинские вертолетчики. Они тут по контракту. И я думаю, Ольга, что вам их сам Господь послал…

48

Голая и выжженная сомалийская пустыня, похожая на дубленую шкуру старого верблюда, стелилась под грузовым украинским вертолетом. Лишь изредка промелькнет внизу стая косуль или супружеская пара жирафов, а потом снова – голая потрескавшаяся земля и пески.

В вертолете, на алюминиевых сиденьях – Ольга, Стивенсон и Лэндстром. Через дверной проем во фюзеляже Стивенсон и Лэндстром снимали пустыню на свои цифровые камеры, а напротив них сидели механик вертолета Василий, представитель компании «Safe Connection Ltd» и три его сотрудника – все в камуфляже. В ногах у них лежали мешки с выкупом, упакованные в водонепроницаемые контейнеры.

– Мы у Кении третий год, – громко, чтобы перекрыть шум двигателя, говорил Ольге Василий. – А тут, у Сомали, нэма ниякой работы. Тут, вы же бачитэ, одна пустыня. Як тут люды живут – нэ знаю. Тилькы пиратствуют. И е такий слух, шо тэ пиратство белые организували, из Йемена, из Кении. А ваш батько скильки у полони?

– Месяц…

– Так цэ шо! Цэ недовго! Ни, тутешэ пиратство дуже сильный бизнес. На йом усяки страховщики бильше заробляють, чем сомалийцы. Вы сами ряхуйтэ – за проход одного карабля через Аденский залив страховщики зараз берут шистдисят тысяч долларив! А за сутки тут проходить колы двисти, коли й триста кораблив! Таки гроши нияки пираты не заробляють! Ото й думайтэ хто тут бильшэ пираты – сомалийци чи лондонски страховщики…

Наконец, преодолев пустыню, вертолет вышел к реке Джубба и Аденскому заливу, и теперь внизу показалась нищая прибрежная деревушка с саманными и глинобитными хибарами, козами, голопузой черной детворой и лодками у речного причала.

Но вертолет потянул еще дальше – к открытой бухте, в которой стояло два десятка пленных судов.

– Ось, бачитэ? – показал на них Василий. – Цэ германский контейнеровоз «Hansa Stavanger», стоит з першого апреля… Оце круизное судна «Indian Ocean Explorer»… Оцэ греческий танкер «Nipayia» – з марта тут… Оцэ тэж танкер «Bow Asir», багамский и тэж с марта… А цэ балкер «Titan»… А цэ «Фаина», украинска, наша… Так, а цэ ваш «Антей»…

Вертолет и правда подлетал к «Антею». Внизу, на загаженной пиратами верхней палубе, плясали и махали руками сомалийцы. Ольга бросилась в кабину пилотов.

– Ребята! Помните? Никакого выкупа, пока мне не покажут отца! Живого!

Пилоты кивнули, Микола, командир, делая облет «Антея», запросил по УКВ:

– «Антей»! «Антей»! Вертолет с выкупом вызывает «Антей». Прием!

В ходовой рубке «Антея» старпом взял микрофон:

– «Антей» на связи! «Антей» на связи! Прием!

– «Антей», внимание! – сказал Микола. – Выкуп будет передан при одном условии. Повторяю: выкуп будет передан при одном условии. Мы должны увидеть капитана и всю команду на верхней палубе. Повторяю: мы должны увидеть капитана и всю команду на верхней палубе…

Вертолет, медленно снижаясь, продолжал облет «Антея».

С «Сириуса» за этим маневром следили в бинокли командир и весь экипаж фрегата.

Сомалийцы стали по одному, одного за другим выводить на грязную и загаженную верхнюю палубу моряков «Антея». Обросшие бородами, нечесаные, почти без одежды и со связанными за спиной руками, пленные, выходя на палубу, щурились от яркого солнца и ловили глазами вертолет.

Стоя в проеме фюзеляжа, Ольга с напряжением всматривалась в каждую появляющуюся фигуру. Вот вышел боцман… старший механик… электромеханик… повариха Настя… второй механик… вот вывели десятого моряка… двенадцатого… тринадцатого…

Пауза… Она показалась Ольге мучительной, как головная боль перед грозой. И к сожалению, предчувствие не обмануло ее. Капитан Казин умирал в эти минуты. Тело его, истонченное от потери веса и потому сумевшее оттянуть неминуемый без инсулина конец, исчерпало и выпило все свои соки жизни и уже не беспокоило его сознание. Оно, это сознание, уже было в том состоянии, которое нужно для отрыва от земного притяжения и полета в невесомость. И, предвкушая этот полет, как гусеница в какой-то пограничный момент предвкушает себя бабочкой, Казин просто обозревал в мыслях свою жизнь, но не подряд, не биографично, а какими-то сполохами и видениями самых милых его душе моментов – первый, еще в мореходке, поход под парусами на «Крузенштерне»… годовалая Ольга пошла ножками по траве и через несколько шагов села на попу…

Какая-то чужая, ненужная сила вдруг прервала эту цепь видений, кто-то сильный и грубый взял его под руки, поднял, сказал, что нужно идти на верхнюю палубу, и не то поволок, не то понес по трапу…

– Папа!!! – закричала Ольга и чуть не вывалилась из вертолета.

Стивенсон и представитель «Safe Connection» схватили ее за плечи, удержали, но она продолжала кричать:

– Папа!!! Па-а!..

Отец сделал ей вялый жест рукой.

А третий помощник крикнул что есть сил:

– Оля! Нужен врач!..

Микола подвел вертолет к центру «Антея», и вертолет завис над судном. Охранники «Safe Connection» подтянули к борту первый – на тросе – контейнер с деньгами.

Увидев его, сомалийцы заорали от радости.

Но Микола сказал в мегафон:

– All of you – get out! I repeat: get out of the deck! All of you!

Махмуд стал по-сомалийски приказывать всем уйти с палубы.

Сомалийцы увели пленных и заперли их – со связанными руками – в той же каюте. А старпом, третий помощник и Оксана унесли с палубы капитана.

Вертолет еще снизился. Когда до палубы осталось метров шесть или семь, охранники «Safe Connection» вытолкнули за борт контейнер с деньгами, и он повис на тросе под брюхом вертолета. А Микола сказал в микрофон УКВ:

– «Антей»! «Антей»! Мне нужен командир сомалийцев! Повторяю: я хочу говорить с командиром!

Махмуд поднялся в рубку «Антея», взял пульт радиосвязи:

– О’кей, что ты хочешь?

– У меня еще условие, – сказал Микола. – Я опускаю тебе деньги на тросе, а ты мне на этом тросе отдаешь капитана. О’кей?

Махмуд вопросительно глянул на капитана, которого старпом, третий помощник и Оксана укладывали на матрас на полу ходовой рубки.

Но Казин отрицательно покачал головой и еле слышно сказал старпому:

– Скажи ему… капитан… уходит с судна… последним… Это закон… – И закрыл глаза.

– Капитан! – стал теребить его старпом. – Андрей Ефимович!

Казин не реагировал, и старпом в панике спешно приложился ухом к его груди. А затем, уже не спеша, подошел к Махмуду, взял у него микрофон УКВ:

– Вертолет и фрегат Евросоюза! Наш капитан умер. Повторяю…

В зависшем вертолете охранники стали подтягивать обратно контейнер с деньгами.

Возмущенные сомалийцы выбежали на палубу и стали орать, грозя автоматами.

Подтянув контейнер, охранники сняли его с троса и сбросили на палубу «Антея». Он упал с гулким звуком, и сомалийцы всей толпой бросились к нему. Тут на их головы один за другим свалились еще пять контейнеров.

Ошалев от радости, сомалийцы принялись рвать эти контейнеры друг у друга из рук, но тут Махмуд выскочил на палубу с автоматом в руках, стал палить в воздух над их головами и отогнал толпу от контейнеров.

Вертолет по вертикальной спирали ушел на последний облет судна. Сверху было видно, как, собрав к центру палубы все контейнеры с деньгами, Махмуд, Лысый, Толстяк и несколько старейшин вспарывали их ножами и принимались делить добычу.

Сидя в вертолете, Ольга тихо рыдала.

49

Разделив деньги, старейшины и основная часть сомалийцев стали разъезжаться от «Антея» на своих лодках и катерах. А Лысый Раис, набив деньгами сумку и карманы, спустился на камбуз, где в самых больших казанах и кастрюлях на всех шести конфорках булькало, томилось и кипело нечто необыкновенное. Это Настя, добравшись до запертых пиратами холодильников и рефрижераторов, готовила такое мясное объедение, что томительно-острый запах шел по всему судну.

Но при появлении Лысого Настя демонстративно взяла в руки нож.

Однако Раиса это не остановило. Подойдя к Насте, он вывалил перед ней всю свою тяжелую сумку с деньгами.

Настя в изумлении уставилась на него.

– Hundred thousand! Сто тысяч! Понимаешь? – воскликнул Раис. – Я король!

– И шо? – сказала Настя.

– Поехали со мной! Будешь королева! Дом купим! Катер купим! Поехали!

– Ты шо, охренел?

– А что? Нигер – не человек? – вдруг закричал Раис. – Не мужчина? Смотри, сколько денег! У твоего есть столько? Это мой третий корабль! А еще знаешь, сколько их будет! Я буду миллионер! Смотри: деньги! – И Раис стал швырять деньги в воздух. – Деньги! – И вдруг заплакал: – Идем со мной, белая женщина! Идем! Пожалуйста!..

Но Настя оказалась непреклонной.

– Ты сначала задницу научись подтирать, – сказала она. – А потом к белой женщине…

Тем временем на самой нижней палубе и в трюме Махмуд, Толстый и еще четверо сомалийцев, оставшись последними на судне, спешно вскрывали ящики с патронами и набивали ими бидоны из-под молока. А Толстый Хасар вскрыл еще ящик с минами и сунул две мины в свою сумку с деньгами.

Из ходовой рубки старпому и третьему помощнику было видно, как, сгибаясь от тяжести, они поволокли к борту судна эти тяжеленные бидоны и сумки.

– Что они тащат? – удивился старпом. – Солярку стырили?

– Я сейчас… – сказал третий помощник и опрометью понесся вниз по трапу.

А Махмуд и его команда, загрузив бидоны и сумки в свой фибергласовый катер, отчалили от «Антея» и с надрывным воем «ямахинских» движков понеслись в сторону берега.

Тем временем третий помощник, спустившись на нижнюю палубу и увидев распечатанные ящики с патронами и минами, все понял. Стремглав взлетев обратно в ходовую рубку, он схватил микрофон УКВ.

– «Антей» вызывает фрегат Евросоюза! «Антей» вызывает фрегат Евросоюза! Срочно отвечайте! Прием!

– Фрегат на связи, – ответили с «Сириуса». – Поздравляем с освобождением. К вам вылетает вертолет с врачом и продовольствием. Прием.

– Фрегат Евросоюза, внимание! Только что от нас ушла последняя лодка с пиратами. Они увезли несколько ящиков с патронами, которые пересыпали в бидоны из-под молока. Прием.

– Вас поняли, – ответил радист фрегата. – Спасибо за информацию. Over!

И сквозь разбитые иллюминаторы «Антея» старпом, третий помощник капитана и все остальные моряки судна увидели, как вертолет, летевший от фрегата к «Антею», вдруг отвернул в сторону и догнал катер Махмуда. Несколько светящихся трассирующих очередей пронзили закатное небо – и яркий взрыв осветил Аденский залив. Взлетевшие в воздух обломки фибергласового катера упали в его теплые воды, и тут же с десяток акул хищно ринулись в ту сторону…

50

В Белой Гавани, в одной из местных «хрущевок», телефонный звонок оторвал шестилетнюю Катю от игры с котенком. Катя взяла трубку и вдруг закричала от радости:

– Папа! Мама, это папа!!!

И с трубкой в руке побежала на кухню к маме и бабушке.

Семнадцать таких звонков переполошили в тот день семьи экипажа «Антея» в России и в Украине. А на Соловках, в увешанном древними иконами алтаре Анзерского Голгофо-Распятского скита, монах Константин говорил старцу – настоятелю скита:

– Отец Петр, велики грехи мои, и потому, полагаю, не дошла моя молитва до Господа – умер дед моего сына Александра капитан Казин. Наложите на меня епитафию…

Старец пожевал губами и ответил необычно:

– Не суди, раб Божий, Господа нашего, а постигай умыслы Его сердцем своим и душой своей.

Константин удивился:

– Не постигаю я, отец Петр. А каков же умысел в смерти моего тестя?

Старец опять пожевал губами:

– А такой… Тесть твой выполнил Божий промысел – спас свою команду. И на том его земная миссия окончилась. А воспитывать твоего сына – твоя миссия. Постигаешь?

– Так я же удалился от мира…

– Ага… Ты удалился, а Господь тебя обратно возвращает. – И Старец перекрестил Константина. – Иди с Богом, возвращайся к сыну.

Послесловие

По данным Международного морского бюро, в 2009 году сомалийские пираты совершили 217 нападений и захватили 47 судов и 867 моряков.

На момент завершения работы над этой книгой у пиратов в заложниках находилось более 20 судов и 350 моряков.

Из Интернета

Директор Международного бюро мореплавания (МБМ) Поттенгал Мукундан считает, что патрулирование Аденского залива боевыми кораблями не устраняет опасность пиратства. Примером могут служить два захвата – болгарского и греческого судов, причем в первом случае преступники атаковали конвой, охранявшийся кораблями ВМС стран Западной Европы. «Боюсь, в этом году нападений будет больше, чем в прошлом, – отметил Мукундан. – На это указывает сложившаяся тенденция. Победить пиратов очень трудно. Они ушли дальше от берегов Сомали на северо-восток, восток и юго-восток. Нужны более массированные действия».

5 мая 2010 года в Аравийском море, в 350 морских милях к востоку от острова Сокотра (Йемен), сомалийскими пиратами был захвачен танкер «Московский университет» с грузом нефти для Китая. Экипаж танкера состоял из 23 российских граждан, среди членов экипажа были две женщины, всем им по приказу капитана удалось укрыться и забаррикадироваться в рулевом отсеке судна. Более 20 часов моряки выдерживали осаду пиратов, которые стреляли по двери отсека из пулеметов и гранатомета и пытались выкурить моряков дымовыми шашками.

Спустя 20 часов на помощь танкеру пришел противолодочный корабль «Маршал Шапошников», и 6 мая 2010 года морская пехота провела успешную операцию по освобождению захваченного морскими разбойниками судна. Пираты были задержаны, никто из морских пехотинцев и моряков танкера не пострадал.

После проведения оперативно-следственных действий сомалийские пираты были посажены в лодку в 300 морских милях от берега и отпущены на свободу, однако спустя час после этого сигнал их радиомаяка исчез из эфира. По сообщениям прессы, никто из пиратов до берега не добрался.

Командование «Маршала Шапошникова» считает, что спасение моряков «Московского университета» удалось благодаря правильным действиям его капитана и предварительным тренировкам экипажа на случай пиратского нападения.

Недотепа Кэрол

Рассказ, написанный в 1981 году в Хантсвилле, штат Алабама

Если вы найдете на карте Оклахомы наш маленький Редстоун, вы сразу поймете, что это не место для рохлей и недотеп. Здесь живут настоящие ковбои, и даже самая сопливая девчонка вам на ходу заарканит двухлетнего мустанга. Здесь каждый умеет в минуту остричь овцу так, что она выскакивает из рук голенькая, как девица из финской сауны. А на фермерской ярмарке стоят очереди к силовым аттракционам, и нет у нас парня, который не смог бы одним ударом топора расколоть дубовый пень или влет сбить из «винчестера» американский квотер.

Поэтому рыжий Кэрол Виндстон был просто посмешищем наших мест. Рохля или Недотепа – вот и все, что можно сказать об этом неудачнике. Дожить до 25 лет и падать с семилетней кобылы, как мешок овса, мог, конечно, только такой простак, как наш Кэрол. Перевернуться на тракторе, тонуть в Зеленом ручье, испугаться выскочившего из загона быка и позорно бежать от него, тряся своим толстым животом, – это все, конечно, Кэрол, кто же еще? Да что тут говорить! А получить при рождении женское имя Кэрол только потому, что родители уже имели четырех пацанов и хотели девочку – это, по-вашему, что? Везение? В нашем баре «Игл нэст», орлиное гнездо, каждый вечер можно было услышать: «Слыхали, что вчера случилось с рыжим Кэролом?»

И тут в бар входил Кэрол.

Все замолкали и пялились на него, ожидая, что еще выкинет наш Недотепа, и от этого у бедняги даже простое пиво застревало в горле. Правда, и у вас бы застряло, если бы в вашу кружку незаметно подсыпали унцию перца, но ведь вам-то не подсыпают, правда? И другим тоже. А вот Кэролу…

Короче, теперь вы понимаете, что толстяк Кэрол был действительно посмешищем Редстоуна. Даже пятилетние мальчишки издевались над ним – скажем, привяжут длинной леской его велосипед у почты и ждут, когда Кэрол взгромоздится на него со своей почтарской сумкой. И Кэрол – он у нас почтальоном работал – только разгонится на своем велике вниз по дороге, а тут – бац, натянутая леска дергает велик, и Кэрол летит через руль на дорогу, а сумка – на него.

Недотепа, Пугало, Поросячья задница – как только не дразнили у нас Кэрола, как только не потешались над ним! Из-за этих насмешек Кэрол, конечно, еще с детства стал сторониться людей и все свободное время проводил в лесу у Гремучего ручья. Там над ним никто не смеялся. Там он бродил один, без ружья, иногда – целыми днями, там у него была своя жизнь, в которой он был главный! И там он научился так подражать птицам, что на тетеревином токовище глупые тетерки летели не на голос своих хохлатых ухажеров, а на токование Кэрола. И жужжать пчелой, и хрюкать по-кабаньи, и петь иволгой, и стрекотать сверчком, и квакать по-лягушачьи, и трубить лосем – все у него получалось там замечательно. И Кэрол был счастлив в своем лесу, в этой глухой чащобе у Гремучего ручья.

Но счастье не бывает долгосрочным – вы это знаете.

Однажды кто-то подсмотрел Кэрола в лесу, как он хрюкал там у кабаньей норы, развлекая диких поросят и кабаниху. Подсмотрел и рассказал об этом в «Игл нэст», и вся компания молодежи ринулась на своих «форд-мустангах», джипах и вэнах в лес поразвлечься над Кэролом. С тех пор и пошло! Лучшее развлечение – выследить Кэрола в лесу или поймать его на улице и заставить хрюкать по-кабаньи и квакать лягушкой. Наша сельская шпана, подростки просто гонялись за ним на мотоциклах, окружали, наезжали на него и ревели ему в лицо моторами своих «байков» до тех пор, пока он не сдавался и не начинал изображать какую-нибудь тетерку, индюшку, лося или жабу.

И надо же такому случиться, чтобы именно наш Недотепа, Посмешище, Рохля, Мешок с овсом, Поросячья задница влюбился ни больше ни меньше как в первую красавицу Редстоуна Сюзанн Лампак! Это какой-то недосмотр Всевышнего, я вам скажу, это какой-то непорядок в природе. Почему Всевышний позволяет всяким уродам влюбляться в наипервых красавиц и наоборот?! И люди мучаются потом всю жизнь, честное слово! Нет чтобы уроды влюблялись в уродок, а красотки в красавцев, и был бы полный порядок, справедливость и – никаких проблем! Так ведь нате – Кэрол Виндстон влюбляется не в кого-нибудь, а в саму Сюзанн Лампак! Видали?! Ну какие у него, бедняги, шансы, как вы думаете? Конечно, у него только один шанс – стать еще большим посмешищем.

И вот они выдумывают такую штуку. Они – это Сюзанн Лампак и ее компания нашей редстоунской золотой молодежи. Они собираются как-то в баре и пишут письмо на телевидение в программу «Инкредибл», «Невероятное», что у нас в Редстоуне тоже есть уникальный талант – Кэрол Виндстон. Он, мол, и хрюкает по-кабаньи так, что дикие кабаны ластятся к нему, как котята, и иволгой так свищет, что птицы со всего леса к нему на плечи слетаются. Ну и так далее, уж они расписали! И Сюзанн Лампак сама отвезла это письмо на почту и проследила, чтобы Кэрол – весь красный от любви, он как увидел эту Сюзанн, просто дар речи потерял, – чтобы Кэрол все печати на письме правильно поставил и отправил письмо с первой же почтой.

И что вы думаете?

Не прошло и двух недель, как из Нью-Йорка прилетает к нам целая киногруппа – патлатый кинооператор, два ассистента и тощая баба-редактор в темных очках. И вот они гоняются за Кэролом, чтобы он им весь свой репертуар показал. И не как-нибудь, а в лесу, среди кабанов и прочей дичи. А Кэрол, конечно, ни в какую – стесняется и боится вообще на всю страну стать посмешищем. Да и как звери будут с ним в кино сниматься – разбегутся, и всё, и он своих единственных друзей лишится. Короче, бегает Кэрол от этих киношников, прячется от них в лесной чащобе. А всему Редстоуну это новая потеха, и в баре «Игл нэст» кто как может этих киношников накручивает – какой, мол, Кэрол уникальный талант. Только застенчивый, скромный, нужно к нему ключ подобрать. А ключ, конечно, единственный и всем известный – Сюзанн Лампак.

Киношники, конечно, к Сюзанн – ты, мол, такая красавица, помоги нам достать этого Кэрола, мы тебя тоже в кино снимем. И Сюзанн на своем жеребце Уисл-Свист скачет в лес, находит там Кэрола и разговаривает с ним так, будто влюблена в него по уши, и просит ради нее показать этим киношникам, на что он способен. Ну мог ли Кэрол ей отказать? Уж если Сюзанн Лампак чего захотела – ей никто не отказывал, и вы бы не отказали.

На следующий день ведет Кэрол этих киношников в лес (и Сюзанн с ними), прячет их там в каком-то шалаше, чтоб они своей кинокамерой зверей не распугали, а потом на полянке перед шалашом устраивает целый спектакль – токует, как тетерев, так, что все тетерки своих мужей побросали и, хлопая крыльями, на эту поляну слетелись. Иволгой свищет – иволги со всего леса поприлетали. Лосем трубит – лоси из чащи повыходили и из рук у Кэрола морковку едят.

А киношники, знай, снимают и только пришептывают: «Бьютифул! Икредибл! Фантастик!» А Кэрол уже и забыл про них. Так своими зверьми увлекся – на него просто как вдохновение нашло. Лосей отпустил и вдруг лягушкой заквакал: «Куа-куа-ква-а! Куа-куа-ква-а-а!» И – представляете? – от воды, от ручья сотни лягушек прыснули на поляну. А напоследок Кэрол еще и кабаном захрюкал, да так натурально, что из чащи кабаниха с поросятами-кабанчиками пришла, повалилась у ног Кэрола на землю и захрюкала с ним в унисон.

Но тут Сюзанн Лампак не выдержала, рассмеялась в шалаше. А смех у нее, сами понимаете, какой звонкий. Кабаниха озверела, и ринулась на шалаш, и снесла бы его к чертям вместе с киношниками, если бы не Кэрол. Уж какой он ни трус, какой ни рохля, но когда на его любимую Сюзанн кабаниха бросилась, он ринулся за ней, завизжал поросенком недорезанным и шарах – в кусты. Ну, кабаниха, конечно, за ним – спасать детеныша. Короче, отвлек Кэрол кабаниху от шалаша, и пока она за Кэролом по кустам гонялась, киношники и Сюзанн смылись из леса.

Вечером весь истерзанный и помятый приплелся Кэрол в Редстоун. А киношники его ждут, обнимают и поздравляют, и говорят ему, что он гениальный артист, что ему нужно в шоу выступать, в кино сниматься, что зря он свой талант в Редстоуне хоронит, ну и всякие такие слова, которые для нормального человека ничего не значат, потому что это стандартное киношное вранье. Они так каждому говорят, кого для своей программы снимают. Но тем не менее выписывают ему за эту съемку чек на 200 баксов, и сама Сюзанн Лампак целует его в губы, и еще этот патлатый кинооператор дает Кэролу свою визитную карточку.

А наутро они уезжают, эти киношники, и, конечно, прихватывают с собой Сюзанн Лампак. Никто и не заметил, когда она успела с тем патлатым спутаться и что он ей наобещал – наверняка наобещал сделать из нее кинозвезду. Вы не знаете, почему все бабы хотят стать кинозвездами и готовы ради этого бог знает на что? Почему им так обязательно крутить на киноэкранах своими попками перед всем миром?

Короче, факт остается фактом – смылась Сюзанн Лампак в Нью-Йорк вместе с этими киношниками. И если все только покачали головами и повздыхали, то для Кэрола Виндстона это стало настоящей трагедией. Он порвал киношный чек, ушел в лес и ревел там, как раненый лось, и волком выл – все зверье поразбежалось от страха.

Целую неделю не было Кэрола в Редстоуне, и никто не знал, идти его искать или нет, может, он там, в лесу, так озверел, что сунешься, а он на тебя волков или кабанов напустит. А сезон-то не охотничий, и отстреливаться не сможешь…

А через неделю Кэрол, небритый, хмурый и исхудавший, снял в банке все свои деньги – четыреста с чем-то долларов, – побрился у Сэма-парикмахера, надел свой выходной костюм, сказал своей матери «Гуд бай!» и с небольшим чемоданчиком в руке сел в проходящий через Редстоун автобус «Грейхаунд» – «Гончий пес». Мальчишки на автобусной остановке пробовали пристать к нему, чтобы он еще насмешил их как-нибудь, но Кэрол таким медведем рявкнул на них, что они разбежались.

Так и отчалил Кэрол Виндстон из Редстоуна. И куда бы вы думали? В Нью-Йорк! Да, представьте себе: Кэрол Виндстон, Простофиля, Рохля, Мешок с овсом, Поросячья задница, Пугало и Недотепа поехал в Нью-Йорк, чтобы стать знаменитым артистом и найти свою Сюзанн.

В четыре утра самолет из Оклахома-Сити прибыл в JFK, аэропорт имени Кеннеди. Кэрол Виндстон – в дешевом, но приличном костюме от «Биг бразерс», побритый и решительный – вышел из аэровокзала в новую жизнь. Пассажиры разъезжались на своих машинах и на такси, а на автобусной остановке висело объявление, что автобусы бастуют. Кэрол в нерешительности топтался на тротуаре – тратить деньги на такси было для него непривычно, да он и не знал, сколько это стоит, после автобуса «Грейхаунд» и самолета компании «Юнайтэн» у него в кармане оставалось всего 18 долларов.

И тут его подобрала Линда.

Линда, проститутка-мулатка, медленно катила в стареньком красном кабриолете вдоль тротуара, миновала знакомых копов в полицейской машине, увидела Кэрола, опытным взглядом опознала в нем реднека и сельского простачка и, вопросительно улыбаясь, сбавила ход.

– В Нью-Йорк? – спросила она, поравнявшись с Кэролом.

– Да, – сказал он.

Кивком Линда пригласила его в машину.

И Кэрол, привыкший в нашей сельской местности к тому, что подвезти попутчика – дело бесплатное, простая вежливость, обрадованно забросил к ней в машину свой чемоданчик и сел рядом с Линдой.

Линда лихо вырулила на хайвей и повезла в Нью-Йорк очередного клиента. Уже начинался рассвет, и впереди солнце высветило небоскребы Манхэттена. Нижняя, грязная часть города была еще укрыта предрассветным туманом, и только панорама сияющих стеклянных небоскребов парила над этим облаком, как мираж. Кэрол, как зачарованный, смотрел на это видение.

– Первый раз в Нью-Йорке? – спросила Линда.

– Да… – тихо сказал Кэрол.

При въезде в Манхэттен был туннель под Ист-Ривер, а перед туннелем – будки кассиров, которые брали деньги за проезд.

– Дай мне десятку, – сказала Линда Кэролу, хотя на табло было написано, что проезд стоит три бакса.

Кэрол не спорил, отдал ей десять долларов. В конце концов, она же тратится на бензин, а бензин из-за инфляции, кризиса и президента Картера стал очень дорогой – 95 центов за галлон!

В Манхэттене Кэрол вертел головой налево и направо, поражаясь небоскребам, гигантской неоновой рекламе, потокам машин в такую рань – и вообще всему. А Линда привезла его к себе, в крохотную студию в старом доме без лифта на 43-й улице.

– Раз уж я должна тебе десятку, выпей чашку кофе, – сказала Линда, как говорила всегда этим простодушным провинциальным реднекам, завлекая их к себе.

И Кэрол доверчиво поднялся к ней с чемоданом, а она тут же отправила его принять душ с дороги, и Кэрол вообще повеселел – он кричал ей через дверь, что, вот, он боялся ехать в Нью-Йорк, а оказывается, это прекрасный город, и люди тут прекрасные – не успел он приехать, а его уже и в машине до города подвезли, и кофе предлагают, и…

Тут он вышел из душа и увидел Линду в таком коротеньком и просвечивающем пеньюаре, что у него дыхание остановилось.

В постели, в самом начале их страстных объятий, Линда мельком спросила, есть ли у него деньги, и Кэрол сказал, что, конечно, есть – целых восемь долларов!

Линда выгнала его в ту же минуту – он даже не успел одеться. Швыряя ему брюки и туфли, она кричала, что она профессиональная проститутка, а не какая-нибудь шлюха, и что ее еще никто так не обманывал, как этот красошеий идиот. Нет денег – нечего приезжать в Нью-Йорк, сидел бы в своей Оклахоме и курам зады ощипывал, а то приезжают тут нашармачка! Думаешь, тут легко? Деньги на Парк-авеню валяются? Она из-за него рабочий день потеряла! Линда даже заплакала от злости, и Кэрол хотел утешить ее, сказать, что он обязательно принесет ей деньги, пусть не плачет, но она и слушать не стала, спихнула его с лестницы, а чемодан оставила у себя в залог. Вот принесет он ей сорок долларов, тогда и получит свой чемодан, Нью-Йорк дураков учит!

А утро было уже в разгаре, люди потоком шли на работу, и Кэрола понесло этим потоком в центр, к Таймс-сквер. Но через пару шагов он почувствовал, что не может идти – Линда прервала их любовь в самый острый момент прелюдии. И теперь у Кэрола так болело в паху, что ноги не передвигались. Наклонившись вперед, держа руки в карманах и успокаивая там боль, Кэрол с трудом добрел до Таймс-сквер и сел на скамейку.

А Нью-Йорк начинал свою обычную летнюю жизнь, и эта жизнь вокруг Кэрола была удивительна. Сначала он услышал черного саксофониста, который всегда играет у Таймс-сквер на своем бронзово-золотом саксофоне. Потом возле входа в паблик лайбрери, публичную библиотеку, зазвучал диковинный круглый ксилофон, а на эстраде Таймс-сквер, собирая прохожих, заиграл джаз-оркестр. Потом какие-то черные ребята стали что-то танцевать прямо на тротуаре 42-й улицы.

А вокруг никто этому не удивлялся, все шли праздным потоком, гуляли, завихряясь у магазинов и уличных музыкантов и фокусников, катили на роликовых коньках и ехали на велосипедах, в такси, в кабриолетах и даже в конных пролетках. Они ели хот-доги и бананы, несли на плечах громыхающие джазом транзисторы, целовались посреди улицы – Кэрол до того обалдел от этой увертюры своей нью-йоркской жизни, что забыл о боли в паху, купил себе хот-дог и ел, шагая по Манхэттену и глазея по сторонам. На Парк-авеню бастующие водители автобусов раздавали прохожим листовки и кричали что-то в мегафоны, а по 42-й улице шла красочная детская демонстрация во главе с католическим священником. Дети скандировали, что они требуют закрыть на 42-й порнокинотеатры и открыть здесь Диснейленд.

Кэрол пошел за ними и увидел впереди, на углу 42-й и Десятой авеню, толпу. Там был не то митинг, не то скандал – высоченный Эдвард Коч, мэр Нью-Йорка, приехал закрывать какой-то публичный дом, но его окружили проститутки и кричали ему, что Америка – это страна свободного предпринимательства, и никто не имеет права запретить им делать свой бизнес.

Кэрол совершенно ошалел от этих впечатлений. Но тут он вспомнил, что ему пора идти на телевидение искать патлатого кинооператора и пропавшую Сюзанн Лампак. Он достал из кармана визитную карточку этого оператора, и кто-то из прохожих объяснил Кэролу, что ему нужно ехать в Даунтаун, сабвеем, поездом № 1 до Четвертой стрит. Кэрол пошел обратно по 42-й искать вход в сабвей, а по дороге его на каждом шагу стали осаждать черные, желтые и белые продавцы наркотиков и зазывалы в порнокинотеатры. Его простодушное лицо выдавало в нем провинциала, и продавцы наркотиков – страшные полуголые парни в рваных джинсах – просто липли к нему: «Смок! Герлс! Смок!»

На углу Восьмой авеню Кэрол спустился в сабвей. Здесь было грязно и душно, как на дне ада. Пассажиры, изнемогая от духоты, стояли на платформах, уткнувшись в газеты. Газеты огромными буквами и фотографиями сообщали о преступности в сабвее, грабежах банков, уличных перестрелках и очередной забастовке мусорщиков. Сжимаясь в комок от страха, Кэрол смотрел, как на соседних путях грохотали поезда, размалеванные граффити. Рядом с Кэролом несколько черных парней курили марихуану и слушали громыхающий музыкой транзистор величиной с посылочный ящик. Стоявшие вокруг пассажиры делали вид, что ничего не видят и не слышат, а увлеченно читают газеты.

Наконец пришел поезд. В вагоне было невыносимо душно, рубашка и брюки на Кэроле стали мокрыми. Рядом с ним трое парней грязно ругались и хохотали, а все пассажиры, уцепившись в свои портфели и сумочки, делали вид, что ничего не происходит, и только изредка выглядывали из-за газетных страниц, чтобы не пропустить свою остановку, потому что машинист объявлял их по радио с таким жутким ямайским акцентом, что никто его не понимал. На остановках некоторые пассажиры мгновенно выскакивали из вагона и перебегали в другой, где, по их мнению, было безопаснее. Кэрол никуда не перебегал, он только считал остановки до Четвертой стрит.

На Фултон-стрит в вагон вошел огромный черный нищий с могучим голым торсом, в рваных джинсовых шортах, вместо левой ноги у него был ярко-красный деревянный протез, а в руке он держал консервную банку. С этой банкой он подходил к каждому пассажиру и пассажирке, наклонялся низко-низко к их лицам, страшно улыбался и требовательно звенел мелочью в консервной банке. Перепуганные пассажиры торопливо ссыпали ему в банку даймы и квотеры, и Кэрол тоже отдал всю свою мелочь – почти доллар.

Затем пришли два высоких индуса-миссионера в белых сутанах, стали проповедовать всемирное братство и собирать деньги для голодающих непальцев.

Потом толстый полицейский, увешанный всевозможным снаряжением – от пистолета и дубинки до рации и наручников, – медленно прошел через вагон и исчез в следующем.

Вдруг поезд остановился – не на станции, а в туннеле.

Кэрол испуганно посмотрел по сторонам.

Но пассажиры по-прежнему молча сидели, стояли и потели – пять минут, десять…

Наконец пожилая соседка Кэрола взглянула из-за своей «Дейли ньюс» и, ища сочувствия, поглядела на Кэрола.

– Это Нью-Йорк. Вот так мы тут живем! – сказала она. – Совсем не то, что в вашей кантри-сайд, правда?

– Да, конечно… – ответил Кэрол, удивляясь, что и она распознала в нем провинциала.

Тут голос по радио сказал:

– Черт возьми, куда мы заехали? Это трэйн «Ди» или «И»?

– Джим, это Ван-трэйн! Ты что, спятил? – ответил ему другой голос – возможно, того самого полицейского.

– О, шит! – выругался первый голос. – Так я ж не туда заехал!

И поезд дернулся и поехал обратно, задним ходом.

А соседка Кэрола не то в обмороке от жары, не то от сердечного приступа стала медленно сползать с сиденья на пол. Кэрол поддержал ее и стал обмахивать газетой «Дейли ньюс», а по радио сказали:

– Братья, донт ворри, всё о’кей! Сейчас мы вернемся на нашу линию, спасибо за консолидацию!

На остановке, когда часть пассажиров вышла и дверь должна была закрыться, какой-то черный парень вдруг рванул сумку из рук соседки Кэрола и ринулся с ней к выходу. Но женщина даже после обморока не выпустила сумку из рук, и парень потащил ее к двери вместе с сумкой. А все вокруг молча наблюдали, как грабитель тащит на ремне сумки эту женщину, а женщина тащит Кэрола. Но едва грабитель выскочил из вагона, как дверь закрылась, зажав женщину и Кэрола, женщина от удара двери опять потеряла сознание, и теперь грабитель с той стороны, с платформы пытался вырвать у нее эту сумку.

– Черт возьми! Дайте мне закрыть дверь! – закричал голос по радио.

Тут в вагоне появился полицейский. Увидев его с платформы, грабитель выпустил сумку и убежал. А полицейский, пройдя, как бурав, через молчаливую толпу пассажиров, увидел зажатых в двери Кэрола и повисшую на нем пожилую женщину без сознания и решил что это Кэрол пытался ее ограбить. Не долго думая, он долбанул Кэрола дубинкой по голове и пинком вытолкнул на платформу прямо в руки еще трех прибежавших копов. Те врезали Кэролу по-новой и, бездыханного, потащили в полицейский участок. Следом за ним санитары из «скорой помощи» понесли пострадавшую женщину, она даже в обмороке смертельной хваткой сжимала свою сумочку…

Кэрол очнулся в госпитале только под вечер. Смущенный толстяк-полицейский сказал ему, что полиция к нему претензий не имеет, поскольку женщина, придя в себя, заявила, что грабитель был вовсе не он. Так что Кэрол свободен и может идти на все четыре стороны.

Кэрол, шатаясь, вышел на улицу. Его знакомство с Нью-Йорком состоялось, и он был действительно свободен – ему некуда было идти.

Стояла душная летняя ночь. Кэрол побрел по ночному Нью-Йорку, страшась каждой тени. Вокруг было пусто, темно, стеклянно и ужасно вонюче – из-за многодневной забастовки мусорщиков черные полиэтиленовые мешки с мусором громоздились вдоль тротуаров до уровня второго этажа, и от них тошнотворно пахло. Темные каменные коробки нью-йоркского Даунтауна высились над Кэролом, он шел по самому дну их мрачных колодцев. Мимо проехала полицейская машина, подозрительно притормозила, но копы узнали Кэрола, махнули ему, как приятелю, рукой и укатили.

В просвете улиц Кэрол увидел Гудзон и пошел к воде, к прохладе. На набережной Баттери Парк было пусто, если не считать каких-то больших картонных коробок в кустах. Кэрол сел на скамью у воды. Гудзон был тих и темен, на том берегу светились огни Нью-Джерси, а рядом, у причалов, неподалеку от Кэрола стояли над водой темные силуэты кораблей, яхт и лодок.

Неожиданно в кустах за спиной у Кэрола что-то зашевелилось, грубый голос сказал Кэролу на сленге: «Вали отсюда!» – но Кэрол от страха уже не мог двинуться с места. Тогда какая-то голая фигура выбралась из ближайшего картонного ящика-шалаша и, хромая, пошла на Кэрола. Это был тот самый верзила-нищий с деревянной ногой. В одной руке он держал огромный кухонный нож, а другой рукой поддерживал свой не менее огромный возбужденный член и нес его к обомлевшему от ужаса Кэролу.

– Открой рот! Рот открой! А то зарежу! – орал он, тыча свой член Кэролу в лицо.

Но тут за спиной этого негра выросла высокая фигура в ковбойской шляпе, с каким-то ведром в руке и спиннингом. Фигура аккуратно поставила ведро и спиннинг на землю, а затем сильный удар кулаком отбросил черного инвалида от Кэрола. Падая, он слетел со своего деревянного протеза и в поисках его стал шарить руками по земле, крича, что сейчас прирежет этих fucking белых уродов. Но спаситель Кэрола пинком ковбойского сапога так поддал ему под зад, что тот уже молча уполз в свой картонный шалаш. Затем ковбой достал из ведра початую бутылку джина, откупорил и стал поливать Кэролу на лицо, смывая следы позора.

– Ничего, бой, ничего, – приговаривал он над рыдающим Кэролом. – Пошли отсюда. Тэйк ит изи. Пошли.

Он допил остатки джина, подобрал с земли спиннинг и ведро и повел Кэрола вниз, к причалу. Тут у него стоял не то моторный катер, не то небольшая яхта, Кэрол в этом не разбирался. Ковбой зажег фонарь, включил двигатель, и они отплыли от берега. Вскоре они были вдали от Нью-Йорка, от его призрачных небоскребов и дрожащих в Гудзоне огней. Спаситель Кэрола заглушил мотор и лег на палубе.

– Смотри, – сказал он Кэролу. – Смотри на небо. Видишь звезды? Когда мне становится хреново в этом сраном Нью-Йорке и тоска берет по родному ранчо в Небраско, я выпиваю кварту джина, заплываю ночью сюда и смотрю на звезды. Потому что в Нью-Йорке звезды не видны, да и кто в Нью-Йорке смотрит на звезды? Кому они там нужны? В Нью-Йорке всем нужны деньги, все только и говорят о деньгах. Мани, мани, мани – через каждое слово. Если бы я стал на каком-нибудь углу и за каждое «мани» брал с прохожих по дайму, я бы за один день стал миллионером. Но тут даже за звезды никто не даст и цента, не то что за слово. Зачем ты сюда приехал, бой? Посмотри на себя – этот город не для таких простаков, как мы с тобой. Тут нужно или дело делать, бизнесом ворочать, или сматываться отсюда, пока ноги целы. Давай выпьем, братан, я вижу, что ты свой, реднек, как и я, но я тут не по своей воле, меня отец послал учиться в Нью-Йоркский университет, сказал, что если я привезу ему диплом Нью-Йоркского университета, он мне половину капитала отвалит. Вот я мучаюсь тут, зубрю учебники по бизнесу, только – ой, не выдержу, кажется, плюну на все. Давай еще выпьем. А вот ты зачем сюда приехал?

Кэрол коротко рассказал о себе – и о том, что его для телевидения сняли, и о том, что кинооператор увез в Нью-Йорк его любимую Сюзанн Лампак. Джек, спаситель Кэрола, попросил Кэрола изобразить ему что-нибудь из того, что он умеет, – тетерева или лягушку, иволгу или кабана. И Кэрол – добрая душа – запел иволгой для своего друга так, что тот прослезился, вспоминая свое ранчо в Небраске с такими вот точно трелями иволги по утрам. Они еще выпили за кантри-сайд, и Кэрол, разойдясь, так захрюкал по-кабаньи, что Джек с перепугу чуть за борт не свалился.

Рассвет вставал над Гудзоном, Джек и Кэрол хохотали и веселились на палубе катера. Кэрол изображал Джеку и тетерева, и лягушек, и лосем трубил, и Джек то хохотал, то плакал от удовольствия и кричал Кэролу:

– Талант! Талант! Что тебе делать в этом факинг Нью-Йорке?! Поехали со мной в Небраску! Купим лес и откроем заповедник – никаких людей вокруг, только звери! Звери лучше людей, ей-богу!

– Но я должен найти Сюзанн Лампак!

– О’кей! Найдем твою Сюзанн и уедем все вместе, договорились?

В десять утра на машине Джона они прикатили в Челси по адресу, который был на визитной карточке кинооператора. Но оказалось, что здесь не телестудия, а всего-навсего офис компании «Блу Скрин Лтд» – две секретарши, и никого больше. Одна из них сказала, что кинооператор Макс Финделл, которого они ищут, постоянно в разъездах, он и сейчас где-то на Аляске снимает новый сюжет, а потом он весь материал отправляет в Голливуд, потому что там – главная редакция программы «Инкредибл».

– А Сюзанн Лампак с ним? – спросил Кэрол.

– Какая Сюзанн Лампак?

– Из Редстоуна, штат Оклахома. Она с ним уехала…

– Да у него таких сюзанн! Из каждой командировки за ним тащатся, думают, что здесь кинозвездами станут, а кончают в ночных кабаках. Но если она свеженькая, то наверняка где-нибудь в Гринич-Виллидж, куда ей еще деться? Они туда все слетаются, как мухи на сладкую липучку. Сначала – веселая жизнь, а потом марихуана, ЛСД и какой-нибудь притон для черных мазохистов…

Секретарша говорила об этом так уверенно, будто сама через это прошла.

– О’кей, Кэрол! – сказал Джек, когда они вышли на улицу. – Плюнь на эту Сюзанн и езжай домой. Нечего тебе делать в этом городе. Посмотри на этих сумасшедших! – И он показал на поток прохожих на Бродвее. – Ты знаешь, куда они бегут? Они бегут за деньгами. Одни бегут в эту сторону – думают, что деньги там. А другие уже бегут оттуда. И так всю жизнь. Послушай меня, пошли их всех и езжай домой, пока тебя не затянула эта карусель. Бай! Мне пора в университет. – Он фыркнул мотором «корвета» и укатил, заломив на голове ковбойскую шляпу.

А Кэрол опять остался один в Нью-Йорке.

Он стоял на Бродвее в Даунтауне, пестрая толпа текла мимо него в обе стороны. Прямо на тротуаре спал грязный, в лохмотьях бездомный, и никто не обращал на него внимания – шли себе мимо. Кэрол спросил у мороженщика, где Гринич, и побрел в ту сторону. Чем ближе к Гриничу, тем толпа становилась беспечнее, моложе, ярче и пестрее. На каком-то углу играла молоденькая скрипачка, прохожие бросали мелочь в футляр ее скрипки, лежавший на тротуаре. На следующем углу слепой черный парень играл на картонных коробках, как на барабанах, – ему тоже подавали. Дальше уличные художники торговали своими картинами и рисовали портреты прохожих – они получали три доллара за портрет.

Кэрол шел по этой ярмарке нищих талантов. У всех тут были веселые и немножко голодные лица. Кэролу тоже хотелось есть, но карманы были пусты. Он бродил по Гринич-Виллидж среди музыки переносных магнитофонов и транзисторов, вдоль магазинчиков и кафе, бродил в пестрой толпе, но Сюзанн нигде не было.

А есть хотелось все больше и больше, и Кэрол все чаще останавливался у окон и витрин ресторанов и пиццерий. Но сколько ни шарь по карманам, уж если там пусто, то пусто, не так ли? И вот к вечеру – робея, стесняясь – Кэрол остановился на углу Вашингтон-сквера и – будто бы сам для себя – засвистел иволгой. Свистнул и оглянулся трусливо. И опять посвистел чуть громче.

И тут какая-то черная пятилетняя девочка с пачкой мороженого в руке остановилась напротив него. Кэрол умолк.

– Еще! – требовательно сказала девочка. – Это какая птица?

– Это иволга, – ответил Кэрол.

– Давай еще! – сказала девочка. – Я тебе половину мороженого дам, хочешь?

И Кэрол засвистел для девочки иволгой, засвистел уже в полную силу. Возле них стали останавливаться прохожие, но Кэрол поначалу не видел их, он свистел только для девочки, токовал тетеревом и даже приседал, изображая тетерева и наклоняя голову по-тетеревинному. А когда, обессилев, устало закрыл глаза – услышал аплодисменты. Оказывается, вокруг уже собралась толпа, люди аплодировали и щедро бросали деньги к его ногам, а черная девочка собирала эти деньги, она собрала две полные пригоршни и подала Кэролу.

– Еще! – сказала она. – Давай!

Так Кэрол стал зарабатывать на жизнь. Днем он бродил по Гриничу в поисках своей Сюзанн и названивал в «Блу Скрин Лтд», где ему отвечали, что Макс Финделл все еще в отъезде. А по вечерам Кэрол забавлял публику Вашингтон-сквера – теперь это стало его постоянным местом, причем особенно щедро ему подавали дети и туристы из провинции. И за вечер Кэрол зарабатывал пятнадцать, а то и двадцать долларов, а ночи он проводил в дешевом отеле «Ройял-Гарден». В этом «саду» не было не только ни одного дерева, но даже горшка с каким-нибудь цветком, а крохотная, величиной со школьный пенал, комната Кэрола была на чердаке, под самой крышей, и толпы одуревших от жары тараканов бесцеремонно бродили по стенам этого «королевского» номера. От одиночества и тоски Кэрол кормил их крошками хлеба и сыра и безразлично смотрел старенький телевизор, который подобрал на улице среди выброшенной кем-то мебели.

Наконец секретарша «Блу Скрин Лтд» сказала Кэролу по телефону, что Макс Финделл вернулся из командировки. Кэрол помчался в Челси. Но Финделл отшил его вчистую – он понятия не имеет об этой Сюзанн Лампак. Да, какая-то девчонка прилетела с ним из Оклахомы, но он уже не помнил, как ее звали и куда она подевалась в этом Нью-Йорке.

Кэрол в отчаянии вернулся в «Ройял-Гарден». В его крошечной, как гроб, комнатушке разморенные духотой тараканы по-прежнему беззастенчиво ползали по стенам, потолку и полу. Кэрол в истерике стал бить их грязным полотенцем. Потом, обессилев, упал на кровать и заплакал. Наплакавшись, тупо уставился в пол, где валялись трупы тараканов. Тут из-под кровати выполз какой-то уцелевший таракан, пошевелил усиками и укоризненно уставился на Кэрола. За ним – второй, третий…

Кэрол встал и через распахнутое в жару окно вышел на крышу. Внизу была грязная и пустая вечерняя улица, по ней лишь изредка проезжали машины. Где-то вдали поднимались небоскребы Манхэттена. Измятый и опустошенный, Кэрол пусто смотрел сверху на мостовую и уже наклонился вперед, чтобы сделать последний шаг в бесконечность.

И тут в его комнате зазвонил телефон. Кэрол недоверчиво оглянулся – кто может ему звонить? Ему никто никогда не звонил. Досадуя, что его оторвали от важного дела, Кэрол сомнамбулой вернулся в свою комнату, взял трубку. Портье сказал, чтобы он спустился вниз, к городскому телефону, – ему звонят с телевидения. Кэрол ринулся вниз по лестнице. Звонил Макс Финделл. Он вспомнил, что оставил эту Сюзанн на попечение своего друга фотографа и теперь навел о ней справки. Она работает в Атлантик-Сити, в ночном шоу «Розовый фонарь». Он, Макс Финделл, желает Кэролу удачи, и вообще его, Кэрола, скоро покажут по телевизору – в Голливуде, в редакции «Инкредибл» очень понравился материал, и ему отвели в передаче целых 12 минут – небывалый случай!..

В Атлантик-Сити царили роскошь, дорогие женские духи, звонкие «однорукие бандиты» и голые женские плечи, чуть прикрытые китайскими шелками и соболиными мехами. Рулетки, карты, хрустальные люстры. Через анфиладу игорных залов Кэрол прошел к варьете «Розовый фонарь». Но за вход нужно было заплатить пятьдесят баксов, у Кэрола не было таких денег. Тогда Кэрол сказал охраннику, что ему нужно поговорить с менеджером варьете, что он артист, «человек-птица» и его скоро покажут по телевизору в программе «Инкредибл». Охранник провел его в кабинет начальства, однако менеджер варьете с ходу сказал Кэролу, что шоу у них уже готово, никакие артисты ему не нужны, а Сюзанн Лампак сейчас занята и выйти к нему не может. Но Кэрол уже пообтерся в Нью-Йорке и потому вдруг так затоковал по-тетеревиному и так смешно забегал огорченным тетеревом по кабинету, что менеджер рассмеялся и махнул рукой – ладно, он выпустит Кэрола сверх программы, но бесплатно – посмотрим, что скажет публика.

И вот Кэрол стоит за кулисами, высматривает среди танцующих на сцене девочек свою Сюзанн, но Сюзанн среди них все нет и нет. Дурашливый конферансье веселит публику плоскими шутками – одна из самых «удачных», что пора закрывать это шоу с голыми девочками, потому что девочкам рано утром нужно идти в школу. А потом, когда программа закончилась мужским стриптизом, конферансье объявил «человека-птицу». Кэрол вышел на сцену и тут увидел свою Сюзанн. Она – полуголая, в коротенькой юбочке с заячьим хвостиком и с заячьими ушками на голове – работала в зале официанткой и стояла сейчас у столика рядом со сценой, подавая какому-то мужику кофе-гляссе. А мужик держал свою руку у нее на ляжке.

– Эй, убери руку! – сказал со сцены Кэрол, позабыв о своей роли «человека-птицы». – Да, я тебе говорю! Убери свои грязные руки! Сюзанн, что ты ему позволяешь?!

Мужик встал. Он оказался двухметрового роста и пошел на сцену бить Кэрола. А Кэрол с перепугу вдруг рявкнул на него медведем, да так натурально, что какая-то дама упала в зале в обморок. И теперь уже все мужики, которые сидели с этой дамой, бросились на сцену бить Кэрола.

Скандал кончился тем, что Кэрола – избитого и растерзанного – секьюрити, охрана варьете, выбросила на задний двор казино, а когда он на минуту пришел там в себя – над ним сидела рыдающая Сюзанн, брызгала ему в лицо водой из ресторанного графина. Потом она волоком подтащила его к своему «плимуту» девятьсот шестидесятого, наверное, года, кое-как погрузила на заднее сиденье и повезла в Нью-Йорк.

Да, она привезла его в свою крохотную съемную квартиру в Бронксе. В ее доме жили в основном русские эмигранты – шумные и заискивающие перед несколькими соседями-американцами. Они помогли Сюзанн втащить избитого Кэрола на четвертый этаж, в ее квартиру. Здесь Сюзанн и ее русские соседки стали отмывать Кэрола под душем, и когда Кэрол приходил в себя, он восторженно бормотал, как он счастлив, что нашел Сюзанн. И то ли от счастья, то ли от боли снова терял сознание. Тут русские принесли свое испытанное средство – бутылку русской водки – и влили Кэролу в рот целый стакан. Кэрол очумело затряс головой, вскочил и обалдело уставился на незнакомых ему людей и на Сюзанн. А русские уже сидели за столом, сами допивали принесенную водку и просили Кэрола и Сюзанн выпить с ними за Америку. А потом запели красивую русскую песню про «темно-зеленую шаль». Кэрол стал подсвистывать им иволгой и соловьем и так увлекся, что русские замолчали. Смотрели на него зачарованно и слушали. Слушали и плакали, вспоминая свою Россию, а потом аплодировали горячо и громко. И целовали Кэрола. И кто-то притащил аккордеон и гитару, и Кэрол уже под музыкальный аккомпанемент пел соловьем на мотив «Соловей мой, соловей» и видел, что Сюзанн смотрит на него новыми, удивленными и задумчивыми глазами.

Назавтра, с утра, пока Сюзанн еще спала, Кэрол укатил в Гринич на свое место в Вашингтон-сквере зарабатывать деньги. Он трудился весь день, он был в ударе – изображал и птиц, и зверей, пел соловьем и трубил лосем, квакал лягушкой и хрюкал поросенком – и смешил всех детей и прохожих так, что к вечеру заработал кучу бумажных денег и целый мешок квотеров – такой тяжелый, что еле дотащил его до супермаркета. В супермаркете он вывалил эти деньги перед кассиршей, накупил всякой дорогой еды, конфет и цветов и помчался в Бронкс, к своей Сюзанн.

Но Сюзанн уже не было дома, она уехала в Атлантик-Сити, а Кэролу она оставила на двери записку, что ключ у русских соседей. Кэрол лихорадочно вымыл всю квартиру, приготовил ужин, поставил на стол цветы. И тут приехала Сюзанн – злая и вся в слезах. Из-за вчерашнего скандала ее выгнали с работы – это раз. А второе… Второе – пусть он не строит себе никаких планов, пусть он оставил ее в покое и забудет – она беременна и идет завтра делать аборт, дальше откладывать нельзя, так ей сказал сегодня врач.

Кэрол не стал спрашивать, от кого она беременна, – какая разница? Он тихо вышел на вечернюю улицу и побрел куда глаза глядят. Мир снова обрушился. Проклятый Нью-Йорк отнял у него Сюзанн. Кэрол брел по улице и жалел, что не прыгнул вчера с крыши «Ройял-Гарден» на каменную мостовую. Потом он услышал, что кто-то скулит неподалеку за глухим каменным забором. Скулит и воет, как от нестерпимой боли. Кэрол уже понял, кто это скулит и по какой причине, и пошел на эти звуки, перелез, не думая, через забор и оказался в «Бронкс-зуу», зоопарке. В вольере, обнесенном высокой решеткой, в углу скулила и выла медведица. Она рожала и выла от боли. Кэрол подошел к решетке и стал ласково и тихо подскуливать и подвывать медведице. Медведица с благодарностью смотрела на него мокрыми и покорными судьбе глазами. Кэрол просунул руку через решетку и стал гладить ее по загривку. Наконец медведица родила трех медвежат, вылизала их языком и стала хлопотать вокруг них, а они слепо тыкались ей в живот черными пуговичками своих носов. Медведице было уже не до Кэрола.

Кэрол пошел по зоопарку. В клетках и вольерах спали звери и птицы, согревая своим теплом детенышей.

Возле сабвея Кэрола пробовала закадрить какая-то черная проститутка, и тут Кэрол вспомнил про Линду. Ведь он должен ей сорок долларов, и у нее его чемодан. Он поехал на 43-ю улицу. Линда очень удивилась его приходу – она уже забыла про эти сорок долларов и выбросила его чемодан. Тем не менее Кэрол отдал ей деньги. Он сказал, что уезжает из Нью-Йорка и не хочет ни у кого оставаться тут в долгу. И он уже собрался уходить, но Линда запротестовала. Она тоже никому не хочет быть должна. Если он заплатил, то он должен получить то, за что он заплатил. И она таки уложила его в постель – она была настоящей профессионалкой и знала, как обращаться даже с самыми застенчивыми клиентами. И тут выяснилось, что наш Кэрол – девственник! Бедняжке Линде пришлось учить его элементарным вещам…

То, за что Кэрол заплатил сорок долларов, не принесло ему радости в этот вечер. Через час он приехал в «Ройял-Гарден». Поднялся в свою комнату и стал собирать вещи в дорожную сумку. Потом сел на кровать и задумался. Из-под кровати опять выполз давешний таракан, настороженно посмотрел на Кэрола.

– Ну? Что мне делать? – спросил у него Кэрол.

Но таракан не ответил, пополз дальше по своим делам. Следом за ним из-под кровати выползла вся тараканья семья. Кэрол сидел и тупо смотрел на их тараканью жизнь. Чердачное окно на крышу было открыто всего в двух шагах от него…

Неожиданно в комнату без всякого стука ворвался портье.

– Включи телевизор! – кричал он. – Включи телевизор! Тебя показывают по Эн-би-си!!!

Кэрол включил свой старенький телевизор. По каналу Эн-би-си шла программа «Инкредибл» и показывали, как Кэрол в нашем лесу под Редстоуном сзывал своим свистом птиц. Как он трубил там лосем и кормил лосей морковкой. И как кабаниха привела к нему своих кабанят, а потом ринулась на шалаш, где прятались киногруппа и Сюзанн, и Кэрол спас их, уведя разъяренную кабаниху в лесную чащу…

Кэрол смотрел на это безразличными глазами. Снизу из вестибюля опять позвонил портье. Он сказал, что Кэрола вызывают к городскому телефону. Кэрол выключил телевизор и спустился вниз. Звонила Сюзанн.

– Поздравляю тебя, – сказала она. – Тебя показывали по телику на всю страну. Знаешь, я смотрела и плакала. Ты слышишь меня? Я хочу тебе сказать… Я хочу тебе сказать: давай я сделаю аборт, а потом мы уедем с тобой куда-нибудь из этого Нью-Йорка. Уедем в кантри-сайд, вдвоем, насовсем. Ты слышишь?

– Хорошо, – спокойно сказал ей Кэрол. – Но сначала… Сначала мы с тобой сходим в одно место в Бронксе, рядом с твоим домом.

И утром он отвел ее в зоопарк. Они стояли у вольера с медведицей, и медведица в зубах притащила Кэролу своих медвежат – одного за другим, всех троих. А вокруг Кэрола уже собралась толпа детей и взрослых – вчера они видели его по телевизору и узнали теперь, аплодировали, фотографировали, совали в руки открытки для автографов и просили показать, как он поет птицей или трубит лосем. Кэрол стеснялся, отказывался, они с Сюзанн пошли по зоопарку к выходу, но огромная толпа детей шла за ним, скандировала «Кэрол! Кэрол!», а Сюзанн плакала и смеялась, обнимая Кэрола. Тут к Кэролу подскочил менеджер зоопарка, он тоже видел вчера Кэрола по телевизору и теперь предлагал ему контракт на 27 тысяч в год, если Кэрол согласится по уик-эндам выступать тут в детском шоу. По полштуки за уик-энд!

Но Кэрол отказался. Они с Сюзанн уезжают из Нью-Йорка, сказал он.

– Подожди! – закричал менеджер. – Это не всё! Я подпишу с тобой второй контракт, еще на сорок тысяч, если ты будешь выступать в моем цирке!

– Нет, – сказал Кэрол, садясь в старенький «плимут» Сюзанн. – Гуд бай!

И они уехали – Кэрол Виндстон и Сюзанн Лампак. Они выехали из Нью-Йорка через мост Джорджа Вашингтона, и «плимут» 1962 года унес их по хайвею на запад, в зеленые горы и лесные чащи – туда, где птицы поют, как Кэрол Виндстон.

А вы говорите – Недотепа, Мешок с овсом, Пугало и Поросячья задница. А он таки своего добился – наш Кэрол Виндстон, «Человек-Птица».

Влюбленный Бисмарк

– Хороший разведчик не может не любить страну, против которой он работает, – сказал мне бывший полковник ГРУ после третьего стакана виски с содовой. – Да, пусть вам это покажется парадоксом, но подумайте: в разведшколе вас с утра до ночи учат углубленному знанию языка, культуры и обычаев страны вашего будущего обитания. Так? В моем случае это, сами понимаете, Гейне, Гете, Шиллер, Ремарк, Цвейг и даже братья Гримм. Бетховен, Вагнер, Бах, Гендель, Штраус. Ну и так далее. И как после этого не любить Германию? Как не любить немецкую архитектуру, баварское пиво, сосиски с капустой и мозельское вино? Особенно если вы приезжаете в Германию из голодного Советского Союза с нашими талонами на мясо и даже на сахар! Я приехал в Мюнхен под крышей АПН и, как корреспондент Агентства, имел полную – ну, или почти полную – свободу действий и передвижений. Конечно, в ФРГ все, кому было нужно, знали, кто я и что я. Ну и что? Я не ездил с фотоаппаратом по аэродромам, не выискивал американские базы и секретные заводы. Немецкие журналисты – и левые, и правые – делали эту работу за нас, и все, что нам было нужно знать, можно было найти в их газетах. И потому я каждый день с утра отправлялся в Мюнхенскую городскую библиотеку, которая получала все – понимаете, абсолютно все! – фээргэшные газеты. Даже из каких-нибудь крохотных городков… Ну вот… Плесните мне еще, мы подходим к главному. Спасибо… Виски – это единственное, что умеют делать американцы. В следующий раз, когда вы будете лететь из Штатов, захватите бутылку бурбона, настоящего, из Кентукки. Обещаете? Замечательно. Тогда слушайте.

Как-то я, обложившись газетами, сидел в библиотеке, а за соседним столом сидела очень даже симпатичная немочка с какой-то тоненькой книжонкой в руках. Конечно, если бы это было в Москве, в Ленинке или в любой другой библиотеке, то вы понимаете… Но у немцев не принято кадриться вот так, внаглую, как у нас. К тому же при моей работе вы никогда не знаете – это случайная рядом с вами блондинка или подсадная утка. И потому я сдержал себя, и только когда она ушла в туалет или в буфет, а книжку оставила на столе, я посмотрел, что же она читает. Представьте себе, это были письма Отто Вильгельма Бисмарка княгине Екатерине Орловой – тоненькая книжонка, изданная Николаем Орловым, внуком этой княгини, в 1935 году буквально крошечным тиражом!

Ладно, налейте мне еще, потому что Бисмарк – это моя страсть, и как только я начинаю говорить о нем, у меня появляется жажда и волнение. Да, хотите – верьте, хотите – нет, но я человек сдержанный и закрытый, в нас это воспитывали и в школе, и в конторе. Но Бисмарк! Знаете ли вы, что такое Бисмарк для Германии? Не кто такой Бисмарк, а именно что такое Бисмарк? Это практически немецкий Владимир Ясно Солнышко, Иван Калита, Александр Невский и Петр Первый в одном лице. Короче говоря, это создатель Германии. Потому что до него никакой Германии не было вообще, а были какие-то разрозненные и даже враждующие друг с другом немецкие княжества, с которыми в Европе никто не считался. А он… За каких-нибудь 15–16 лет он из этих бюргерских княжеств создал самое мощное в Европе государство, практически первую в Европе сверхдержаву! Но стоп! Остановите меня! Потому что, если я начну говорить о Бисмарке, это превратится в лекцию, мы никогда не дойдем до главного, до того, что вам хочу рассказать. Там еще осталось виски? Очень хорошо, спасибо… Итак, забудем эту немочку в Мюнхенской библиотеке, не в ней дело. А дело в Бисмарке и Екатерине Орловой. Кто сегодня знает, что главной женщиной жизни Бисмарка была русская княжна? Что это был роман века трагичней «Анны Карениной»? Что все свои политические и дипломатические победы Бисмарк посвящал ей и складывал к ее ногам? Что великим Тройственным союзом наша страна обязана не кому-нибудь – и, уж конечно, не Горчакову, – а именно любви и даже страсти пятидесятилетнего Бисмарка к юной Кэти Орловой-Трубецкой? Никто не знает об этом! Потому что больше ста лет, то есть со времен Первой мировой войны, и немецкие, и российские историки прятали эту любовь от публики, заметали ее под ковер. Да, немцам было невыгодно афишировать и признавать, что их Железный канцлер и создатель Германии шестнадцать лет был по уши влюблен в русскую княгиню и завещал им, немцам, никогда не воевать с Россией. А советским историкам, как вы понимаете, не было никакого дела до романа юной русской княгини и создателя Германии.

Но теперь, когда наши страны восстанавливают дружбу, когда, я уверен, именно Бисмарка, а не Сталина, как думают некоторые, Путин считает образцом государственного деятеля, сегодня именно вы, писатель, должны рассказать миру об этой замечательной истории! Напишите повесть, сделайте фильм! А сюжет… Его даже придумывать не нужно! Налейте мне остаток виски, и я вам расскажу, причем расскажу только факты, только исторические факты!

Спасибо… Итак…

Весной 1862 года Отто Бисмарк, посланник Пруссии в России, был отозван прусским королем Вильгельмом из Петербурга и отправлен в Париж с миссией познакомиться с Наполеоном Третьим и его двором. На самом деле то была полуссылка – Вильгельм, воюя со своим либеральным и почти социалистическим парламентом, который урезал его власть и толкал к отречению от престола, крайне нуждался в Железном канцлере, но, с другой стороны, именно из-за «железного» характера Бисмарка панически боялся назначить его канцлером и облечь полнотой государственной власти.

В ожидании своей судьбы Бисмарк путешествовал по Европе и предавался хандре. «Мои вещи все еще в Петербурге и там замерзнут, – жаловался он в письмах, – мои лошади – в деревне под Берлином, моя семья в Померании, а сам я – на проселочной дороге…»

Под «проселочной дорогой» Бисмарк подразумевал, конечно, свое неучастие в европейской политике.

Так прошло несколько месяцев – король, даже отступая перед парламентом, все еще не решался отдать Бисмарку пост главы правительства. И чтобы вконец не заболеть и не раскиснуть от безделья, Бисмарк отправился на юг Франции, на модный курорт Биарриц.

7 августа в тот же Биарриц, в отель «Европа», где Бисмарк поселился всего на три дня, прибыл 30-летний князь Николай Орлов, русский посланник в Брюсселе. Бисмарк знал его еще по Петербургу. Сын знаменитого царедворца Алексея Орлова и племянник декабриста Михаила Орлова, принявшего в 1814 году капитуляцию Парижа, князь Николай Орлов и сам прославился в России, как герой Крымской войны, кавалер золотого георгиевского оружия и других высших наград империи. Блестящий генерал, он при штурме турецкой крепости Силистрия получил 9 ран и лишился левого глаза…

В Биарриц князь Орлов прибыл со своей 22-летней женой Екатериной, на которой женился меньше года назад. Урожденная Трубецкая, она получила образование во Франции и была ошеломляюще прелестна. Во всяком случае, 47-летний Бисмарк влюбился в нее, как мальчишка. И, позабыв о своем короле, Пруссии и европейской политике, целых пять недель не отходил от Орловой ни на шаг.

«Я покрылся морской солью и загаром… – писал он жене, – и у меня такое чувство, будто мне только крыльев не хватает, чтобы взлететь… Ко мне возвращается моя прежняя бодрость…»

Уже добрый десяток лет, замечает биограф Бисмарка Эмиль Людвиг, Бисмарк не был так счастлив. Но при этом, как истинно честный немец, он ежедневно изливал в письмах жене свое восхищение Екатериной Орловой: «Укрывшись от людских глаз за скалами, поросшими цветущим вереском, я смотрю на море, зеленое и белое от пены и солнца; со мною прелестнейшая из женщин, которую ты очень полюбишь, когда узнаешь поближе. Она оригинальна, весела, умна и любезна, красива и молода… Рядом с ней я до смешного здоров и счастлив, настолько, насколько могу быть счастлив вдали от вас, моих дорогих».

Заметим в скобках, что последние слова написаны так, словно автор вовремя спохватился. Впрочем, спохватился ненадолго – тот же Людвиг сообщает: из-за этой русской красавицы Бисмарк позабыл не только о политике, но даже о годовщине своей свадьбы! И это «железный» Бисмарк — самый предусмотрительный, обстоятельный и гениальный немец всех времен (и народов)!

«Очаровательная русская женщина вечерами играет ему возле открытого окна, над морем, его любимые вещи Бетховена и Шопена», – пишет Людвиг.

«В свои 22 года, – сообщает и Алан Палмер, еще один биограф Бисмарка, – она была исключительно красива, изящная блондинка с высокими славянскими скулами, и Бисмарк влюбился в нее, признавшись в этом в письме к сестре». Между ними возникли сентиментальные платонические отношения: Бисмарк называл ее «Кэти», а она звала его «дядюшка». Князь Орлов снисходительно взирал на эту дружбу… В течение пяти недель Кэти Орлова была для Бисмарка смыслом жизни и сутью его существования. «Я совершенно забыл о политике и не читаю больше газет, – писал он жене. – Как я надеюсь на то, что меня так и не затребуют в Берлин!..»

«Очень странное письмо пишет муж своей жене со скал над Биаррицем, – замечает на это Палмер. – Но оно покажется еще более странным, если вспомнить, что его пишет человек, стремившийся в течение пятнадцати лет к вершинам политической власти и знающий, что цель уже совсем близка…»

Действительно, именно в это время в Берлине конфликт короля и парламента обостряется до кризиса, и Бисмарк, конечно, знает об этом если не из газет, которых он якобы не читает, то от Николая Орлова, профессионального европейского дипломата и посланца русского императора. И чем жестче разгорается война короля и прусского ландтага, тем вероятнее назначение Бисмарка канцлером, поскольку, по мнению окружавших короля советников, только Бисмарк способен укротить разгулявшихся немецких либералов и социалистов.

Однако 1 сентября, когда Орловы отправились из Биаррица в путешествие по югу Франции, Бисмарк вместо того, чтобы мчаться в Берлин спасать короля или хотя бы в Париж к исполнению своих обязанностей прусского посланника, – вместо всего этого Бисмарк увязался за Кэти. И во время их путешествия по Провансу произошло примечательное событие. Согласно официальной версии, в горах, карабкаясь вместе с Кэти по римскому виадуку в Понт-дю-Гарэ, он увидел, как Кэти оступилась на «живом» камне и заколебалась на краю обрыва. «В ту же секунду, – пишет Бисмарк жене, – я быстро шагнул к княгине и, обхватив ее одной рукой, спрыгнул в канал глубиной в пять футов».

Как реагировала на эти письма Иоганна, жена Бисмарка, где был князь Орлов во время приключений Кэти с Бисмарком то среди скал, «поросших цветущим вереском», то в горах Понт-дю-Гарэ, и как легко рассыпается при аналитическом разборе официальная версия с «живым» камнем, на котором якобы оступилась Кэти, – это мы оставим для домыслов. Зато достоверно известно, что именно в этот день, 13 сентября, в Берлине военный министр снова пытался склонить Вильгельма доверить Бисмарку высокую должность главы правительства и укротителя социалистического парламента. «Нет, он настроен в пользу союза с Францией, на что я никогда не соглашусь!» – ответил министру король, которому Бисмарк пару месяцев назад сообщил о своих встречах с Наполеоном Третьим.

«Однако, – пишет Палмер, – в тот момент мысли Бисмарка меньше всего были заняты альянсом с Францией. В субботу, 14 сентября (то есть назавтра после того, как Кэти в объятиях Бисмарка свалилась в горный канал) Орловы расстались с Бисмарком. Они поехали в Женеву, а он отправился на север, в Париж. На прощание Кэти подарила Бисмарку агатовый брелок, который оставался на часовой цепочке Бисмарка до конца его дней, и сорвала для него веточку оливкового дерева, которую он положил в портсигар…»

Гм, обратите внимание, это оч-чень интересно! Даже одноглазый князь прозрел и решил наконец увезти жену от Бисмарка и его «спасительных объятий». А она перед разлукой с этим «спасителем» дарит ему веточку того дерева, которыми поросли горы Понт-дю-Гарэ. Но биографы Бисмарка и в этом не видят ничего, кроме невинного прощального подарка. Вообще попытки этих биографов либо умолчать о романе Бисмарка с русской красавицей, либо представить его мимолетным и чисто платоническим увлечением выглядят, прямо скажем, весьма неуклюже. Бисмарк, за которым еще смолоду укрепилась репутация плейбоя, завоеванная им в 28 дуэлях, Бисмарк, который укротил германских социалистов и из враждующих немецких княжеств создал единую и могучую Германскую империю, Бисмарк, который четверть века манипулировал всеми европейскими монархами, включая германского и французского императоров и британского короля, – этот самый Бисмарк, по их мнению (основанному лишь на письмах самого Бисмарка к его жене Иоганне), пять недель «безуспешно, как школяр», волочился за 22-летней женой инвалида Крымской войны!.. Господи, да неужели ради того, чтобы биографам стало ясно то, что стало очевидным даже одноглазому Орлову, Бисмарк должен был сообщить жене истинные подробности того, как и почему он и Кэти в обнимку свалились в канал?

Впрочем, стоп! Там больше не осталось виски? Я излагаю вам только достоверные факты. Так вот, именно в эти дни в Берлине война между королем и ландтагом достигла своей высшей точки. Депутаты-социалисты поставили Вильгельму ультиматум: либо он соглашается на сокращение прусской армии, либо парламент вообще не утвердит его военный бюджет.

Зная, что только Бисмарк способен укротить этих социалистов, прусский министр иностранных дел посылает Бисмарку телеграмму с приказом немедленно явиться в Берлин для встречи с королем. Но телеграмма не застает Бисмарка в Париже – Бисмарк еще намедни умчался из Парижа в Фонтенбло навестить Кэти в ее родовом поместье князей Трубецких.

Ну как тут не обратить внимание на то, что просто само бросается в глаза! Бисмарк и Кэти расстались в Авиньоне всего неделю назад, но Кэти тут же оставила мужа-дипломата в Женеве, а сама поездом и на лошадях прикатила в Фонтенбло, который рядом с Парижем, где служит Бисмарк. То есть не только Бисмарк преследовал Кэти, но и она рвалась к нему! Однако и это их свидание биографы Бисмарка подают совершенно очаровательно: «Он поехал в Фонтенбло, чтобы засвидетельствовать свое почтение княгине Трубецкой и воочию увидеть леса и парки, среди которых росла Кэти, превращаясь в красивую женщину». Вот уж воистину «святая простота»! 47-летний Бисмарк, позабыв обо всем на свете, включая свои обязанности посла и судьбу своего короля, мчится к 22-летней княгине, которая была «исключительно красива, изящная блондинка с высокими славянскими скулами», чтобы «засвидетельствовать ей свое почтение». Интересно, как именно он это почтение свидетельствовал, и осталась ли Кэти этим свидетельством довольна?..

Однако будем сдержанны в своих догадках и вернемся к фактам.

Кульминация войны Вильгельма с ландтагом настала 17 и 18 сентября, когда его министр финансов и министр иностранных дел подали в отставку, а сам Вильгельм уже готовился отречься от престола. Именно в этот день, 18 сентября, Роон, друг Бисмарка и советник Вильгельма, послал Бисмарку знаменитую телеграмму: «Промедление опасно! Спешите!»

Телеграмма поступила в прусское посольство в Париже утром 18 сентября, но даже она не сразу отрезвила Бисмарка и не в тот же день оторвала его от выражений его «почтительности» 22-летней княгине. Только 19 сентября Бисмарк сел в дневной поезд, который увез его в Берлин навстречу его миссии собирателя немецкой нации в великую Германскую империю…

Извините, мне нужна пауза… Если вам не трудно, пожалуйста, закажите еще немного виски… Спасибо…

Да, к сожалению, немецкие биографы Бисмарка старательно умалчивают подробности 15-летнего романа железного Бисмарка с его русской возлюбленной. Но совершенно очевидно и доказано опубликованными письмами Бисмарка к его жене, сестре и самой Екатерине Орловой-Трубецкой, что Кэти была последней и самой яркой любовью Отто Бисмарка, тем, что называется «женщиной жизни». Не подлежит сомнению и тот факт, что когда Кэти с мужем или без него приезжала в Биарриц, как Бисмарк, бросая любые государственные дела, мчался туда на весь срок ее пребывания там, переносил туда все свои дипломатические встречи и даже перевозил туда из Берлина свою канцелярию. А когда однажды Бисмарк вместе со всем своим правительством примчался в Биарриц и притащил туда свою жену, а Кэти от поездки в Биарриц отказалась, то Бисмарк от расстройства впал в депрессию и заболел. «Несостоявшееся свидание с Кэти Орловой, которого он ждал, сгорая от нетерпения, – пишет еще один историк, – надолго вывело Бисмарка из равновесия, вызвав цепь странных и логически необъяснимых поступков. Его неконтролируемые приступы гнева даже послужили причиной резких нот глав некоторых европейских держав, задетых грубостью канцлера»…

И наконец, крошечная деталь, которую я буквально выудил из мемуаров самого Бисмарка и его близких. Однажды, когда Кэти, направляясь из Лондона в Россию, пересекала поездом Германию, Бисмарк, бросив все государственные дела, инкогнито примчался на какую-то промежуточную станцию, инкогнито сел в поезд, провел четыре часа в купе наедине с Кэти и после этого вернулся в Берлин…

Да, все это факты, известные биографам Бисмарка. Другое дело – их интерпретация. Первая и Вторая мировые войны не способствовали, мягко говоря, объективному изложению историками обеих стран даже куда более известных событий в российско-немецких и немецко-русских отношениях. Что уж тут говорить о такой «мелочи», как любовь Бисмарка к «какой-то русской»! В этой связи легко объяснимо желание германских историков выставить эту любовь мимолетным увлечением или попросту умолчать о ней. Но когда внимательно читаешь биографии Бисмарка, написанные разными авторами, когда сводишь воедино изложенные в них факты и сопоставляешь их с письмами самого Бисмарка, возникает совершенно ясное ощущение не только всепоглощающей страсти великого канцлера к юной русской красавице, но и новое прочтение истории Германии конца девятнадцатого века. Во всяком случае, в стенах Мюнхенской библиотеки, где я зарылся в многочисленные биографии Бисмарка и его переписку с Кэти Орловой, мне стало очевидно: пока Орлова была жива, звезда Бисмарка стремительно восходила к зениту, он добился феноменальной власти и могущества. При этом «самое сокровенное, – пишут историки, – он привык доверять только письмам Кэти Орловой. Эта трогательная переписка, доверительная и откровенная даже в вопросах европейской политики, продолжалась почти четырнадцать лет. Железный Бисмарк предстает в ней с совершенно неожиданной стороны: за внешней бравадой, оказывается, скрывался крайне одинокий, чувствительный и ранимый человек, болезненно переживающий даже мелочные обиды».

Окончательно его сразило в первые дни 1876 года известие о смерти Кэти Орловой, которой в ту пору едва исполнилось 35 лет. Запертая в российском поместье графа Орлова, Кэти, родив Орлову трех детей, умерла от чахотки, которую в то время именовали «сердечной». Из-за этого события Бисмарк впадает в депрессию, замыкается в своем поместье и не принимает никого, даже Вильгельма. Но в августе 1879 года император Александр отправил к Бисмарку Николая Орлова проконсультироваться по поводу Тройственного союза и других перспектив европейской дипломатии. И Бисмарк принимает Орлова, больше того – Николай Орлов оказывается почти единственным, кому рейхсканцлер регулярно пишет потом из своего добровольного заточения, сообщая, что не может ни ездить верхом, ни ходить, ни работать, а большую часть времени проводит в постели. И это тоже примечательно – теперь, когда Кэти не стало, именно ее муж стал для Бисмарка ближе всех…

«Ему понадобилось долгих семь лет, чтобы смириться с потерей Кэти Орловой, – сообщает историк. – Лишь нечеловеческим усилием воли, мучительной спартанской диетой и изматывающими упражнениями он отвоевал у смерти еще пятнадцать лет. Затяжной кризис миновал…» В конце этого кризиса Бисмарк вернулся к жене, получил от короля титул князя, огромное поместье и замок Фридрихсруэ под Кенигсбергом и многие другие награды. Которые теперь, после смерти Кэти, Бисмарк ни в грош не ставил…

Отто Бисмарк, железный рейхсканцлер, воссоединивший немецкую нацию и создавший Германию, прожил 83 года. В последние годы с ним уже не было ни жены, ни друзей, вымерли все его любимые собаки и лошади, и его больше не тянуло ни к детям, ни к внукам. Власть и даже гнев на безвластие его политических наследников отошли в прошлое. Только леса с их темной зеленью привлекали его, и даже в свои 83 года он еще выезжает к старым елям, которые он сам посадил десятки лет тому назад. Эти деревья он любит даже больше, чем Германию, пишет Эмиль Людвиг и добавляет: «когда-то он сказал, что это его предки, и теперь он хочет, чтобы они осеняли место его упокоения. Он выбрал две гигантские ели, показал их своим близким и сказал: “Вон там, между этими деревьями, хотел бы я покоиться, высоко, под открытым небом, где ко мне будут проникать солнечный свет и свежее дыхание ветра. Мысль о тесной коробке там, внизу, мне отвратительна”».

Он создал Германию, он предвидел российскую революцию и предостерегал своих политических наследников от войны с Россией. В августе 1890 года, назавтра после смерти Бисмарка, в официальном германском бюллетене сообщалось: «Его Императорское Величество посетил замок Фридрихсруэ, чтобы почтить память человека, которого Господь Бог сделал в своих руках инструментом для реализации бессмертной идеи германского объединения и Величия». И спустя даже сто лет немцы склоняют над его гробницей свои знамена. «Ушли во тьму все немецкие князья, на которых он рассчитывал, когда строил империю, – заканчивает Людвиг биографию Бисмарка, – ни один из них не обнажил ради нее свой меч. Но те немецкие племена, которых никто не спрашивал, тот немецкий народ, который до этого целое тысячелетие был разрозненным, – этот народ остался сплоченным, пережил рухнувшие формы и не утратил вместе с королями своего единства. Германия живет. Князья покинули ее в годину бедствий; однако народ выстоял и спас творение Бисмарка…»

Но нет ли, спрашиваю я, в этом творении и заслуги Екатерины Орловой, ради которой влюбленный Бисмарк вершил свои политические подвиги? Разве не любовь к ней давала ему силы и вдохновение, причем буквально с первого дня его деятельности в роли канцлера и создателя единой Германии…

Во всяком случае, согласно завещанию Бисмарка, агатовый брелок и портсигар, в котором он хранил ветку оливкового дерева из окрестностей Понт-дю-Гарэ, положили в гроб вместе с ним.

Вам, как писателю и режиссеру, я предлагаю сделать фильм, в котором будет всё: страсть, История и вечная проблема – борьба долга с вожделением. Мы не знаем, конечно, «было или не было», была или не была в действительности физическая близость Бисмарка и Орловой, но что они оба были влюблены друг в друга и рвались друг к другу – это безусловно. Только посвящение всего себя служению Германии заставило Бисмарка пожертвовать своими чувствами, подавить их, а светские и брачные узы не позволили Орловой стать еще одной Анной Карениной. И эта борьба страсти и долга, которая развернется на глазах у зрителя, может стать стержнем вашего фильма. Фильма, который при наличии хороших актеров мировой величины, безусловно, имеет все шансы стать международным блокбастером.

…А теперь, мой дорогой, скажите: достойна эта история художественного фильма и еще одной порции виски со льдом?

Мой прекрасный и проклятый «Пятый параграф»

Часть первая

Еврейский триптих

«АиФ», 15.09.1998 г.:

ВОЗЛЮБИТЕ РОССИЮ, БОРИС АБРАМОВИЧ!

Открытое письмо Березовскому, Гусинскому, Смоленскому и остальным олигархам

Все началось с факса, который я послал Б.А. Березовскому 26 июня с.г. В нем было сказано: «Уважаемый Борис Абрамович! По мнению моих зарубежных издателей, успех моих книг вызван напряженным интересом западного читателя к реальным фигурам, творящим современную российскую историю: Брежневу, Андропову, Горбачеву, Ельцину и их окружению. Сейчас я приступаю к работе над книгой, завершающей панораму России конца двадцатого века, и совершенно очевидно, что лучшего прототипа для главного героя, вовлеченного в захватывающий поток нынешних российских катаклизмов, чем Б.А. Березовский, и лучшей драматургии, чем Ваша феноменальная биография, профессиональный писатель не найдет и даже искать не станет. Надеюсь, Вы понимаете, насколько значимы могут оказаться наши встречи для построения автором образа человека, влияющего на ход русской истории конца двадцатого века…»

Через два дня я был принят Березовским в его «Доме приемов» на Новокузнецкой, 40. В старинном особняке, реставрированном с новорусским размахом и роскошью, вышколенные секретари подавали мне чай, а Борису Абрамовичу – телефонные трубки и записки от министров и руководителей администрации президента. В ответ на мою благодарность за аудиенцию в столь напряженное время Б.А. заметил, чуть усмехнувшись:

– Вы же все равно будете писать…

Я понял, что этот прием вынужденный, и перешел к сути своего визита:

– Борис Абрамович, истинный замысел моей книги вот в чем. На телевидении, как вы знаете, есть программа «Куклы». Там действуют куклы Ельцина, Черномырдина, Куликова и прочие. Но главный кукловод – за экраном, и его фамилия Шендерович. А в жизни есть российское правительство – Ельцин, Кириенко, Федоров… Но главный кукловод имеет длинную еврейскую фамилию – Березовско-Гусинско-Смоленско-Ходорковский и так далее. То есть впервые за тысячу лет с момента поселения евреев в России мы получили реальную власть в этой стране. Я хочу спросить вас в упор: как вы собираетесь употребить ее? Что вы собираетесь сделать с этой страной? Уронить ее в хаос нищеты и войн или поднять из грязи? И понимаете ли вы, что такой шанс выпадает раз в тысячу лет? И чувствуете ли свою ответственность перед нашим народом за свои действия?

– Знаете… – затруднился с ответом Б.А. – Мы, конечно, видим, что финансовая власть оказалась в еврейских руках. Но с точки зрения исторической ответственности мы на это никогда не смотрели…

– И никогда в своем узком кругу не обсуждали эту тему?

– Нет. Мы просто видели эту непропорциональность и старались выдвинуть во власть сильного олигарха русской национальности. Но из этого ничего не вышло.

– Почему? И вообще, как так получилось, что все или почти все деньги этой страны оказались в еврейских руках? Неужели нет талантливых русских финансистов? Ведь в старой России были недюжинные коммерческие таланты – Морозов, Третьяков…

– Знаете, – сказал Б.А., – конечно, талантливые банкиры есть и среди русских. Но в этой профессии второй главный фактор – наличие воли. Евреи умеют проигрывать и подниматься снова. Это, наверное, наш исторический опыт. Но даже самые талантливые новые русские – нет, они не держат удар, они после первого проигрыша выпадают из игры навсегда. К сожалению…

– Допустим. Но раз уж так случилось, что у нас вся финансовая власть, а правительство состоит из полуевреев Кириенко и Чубайса, вы ощущаете всю меру риска, которому вы подвергаете наш народ в случае обвала России в пропасть? Антисемитские погромы могут превратиться в новый Холокост.

– Это исключено, – сказал Б.А. – Знаете, какой сейчас процент антисемитизма в России? Всего восемь процентов! Это проверено научно!

…Борис Абрамович, я не стану сейчас публиковать все содержание наших встреч. Не в них дело. А в том, что за два месяца, прошедших со дня нашего знакомства, Россия таки ухнула в финансовую пропасть и стоит сейчас в одном шаге от кошмара социального безумия. А вы – я имею в виду и лично вас, и всех остальных евреев-олигархов – так и не осознали это как ЕВРЕЙСКУЮ трагедию. Да, так случилось, что при распаде СССР и развале советского режима вы смогли оказаться ближе всех к пирогу. Талант, еврейская сметливость и сила воли помогли вам не упустить удачу и приумножить ее. Но если вы думаете, что это ваша личная заслуга, вы трагически заблуждаетесь! А если полагаете, что просто так, ни за что ни про что избраны Богом стать суперфинансистом и олигархом, то вы просто тяжко грешите. Да. Мы избранники Божьи, и мы действительно избранный Им народ, но мы были избраны не для нашего личного обогащения, а токмо для того, чтобы вывести народы мира из язычества и варварства в мир десяти заповедей цивилизации – не убий, не укради, не возжелай жену ближнего своего… И этот процесс еще не закончен, о нет! Посему нам и даны наши таланты, сметливость, быстрота ума и та самая воля, которой вы так гордитесь. Когда каждый из нас окажется там, наверху, Он, Всевышний, не станет спрашивать, что плохого или хорошего мы совершили на земле. Он задаст нам только один вопрос, Он скажет: «Я дал тебе такой-то талант, на что ты его употребил? Ты употребил его на приобщение к цивилизации того народа, к которому Я тебя послал, к его процветанию и гуманности, или ты воспользовался Моим даром для того, чтобы набить свой сейф миллиардом долларов и трахнуть миллион красивых женщин?» И отвечать мы будем соответственно размеру полученного Дара и нашим способам его употребления.

Но мы с вами, конечно, атеисты, Борис Абрамович. И ваши друзья-олигархи тоже. Поэтому загробные кары нам не страшны, мы выше этих детских сентенций. Как сказано у классиков, не учите меня жить, лучше помогите материально. Так вот, я хочу сказать вам совершенно материально: забудем на минуту о десятках тысяч евреев, которых при первой же волне погромов вырежут новые российские черносотенцы, забудем об их детях и матерях. Но даже если, забыв о них, вы успеете улететь из России на своих личных самолетах, вы все равно будете кончеными людьми – вы потеряете доступ к рычагам власти и экономики этой страны, вы станете просто беженцами на иноязычной чужбине. Для вас это, поверьте моему опыту, будет смерти подобно – даже при наличии ваших счетов в швейцарских банках.

И потому тот факт, что ни свой Божий дар, ни свои деньги вы все еще не употребили на благо этой страны и этого народа, – это самоубийству подобно.

А теперь вспомним – все-таки вспомним, Борис Абрамович, обо всех остальных евреях и полуевреях, населяющих эту страну. Новые русские чернорубашечники и фашисты восходят сегодня на тучной ниве российской беды, и если вы хотите знать, чем это может кончиться, возьмите кинохронику Освенцима и посмотрите в глаза тем детям, которые стоят там за колючей проволокой. А ведь немцы были великой и цивилизованной европейской нацией, ни один их поэт не сказал про них: «Страшен немецкий бунт, бессмысленный и беспощадный». Так неужели вы всерьез верите, что в России сегодня всего лишь восемь процентов антисемитов? Или вы думаете, что погром – это уже исторический фантом, архаизм и, как вы выразились, «это исключено»?

Хрена с два, Борис Абрамович! В 1953 году я пережил погром в Полтаве – тогда, в период «дела врачей», на полтавском Подоле уже начались настоящие погромы, и мы, несколько еврейских семей в центре города, забаррикадировавшись в квартирах, трое суток не выходили на улицу, а когда вышли, то прочли надпись на своем крыльце: «Жиды, мы вашей кровью крыши мазать будем!» И поэтому я знаю и помню, как это легко начинается: только дай нищему и злому гарантию ненаказуемости, он пойдет жечь, насиловать и грабить везде – и в Полтаве, и в Москве, и в Лос-Анджелесе.

Я родился в Баку, Борис Абрамович, и там же – после детства в Полтаве – прошла моя юность. И у меня есть друг, он был фантастически богат даже в советское время, то есть тогда, когда вы жили на 120 рэ кандидата наук, а для плотских утех пользовались однокомнатной квартирой своего приятеля. Однажды домашние разбудили моего друга среди ночи, сказали: там пришли какие-то люди, хотят с тобой поговорить. Он встал, оделся, вышел. В прихожей стояли две рыдающие азербайджанки. Они сказали: «Леонид, помогите нам! Наш отец умер, он лежит в морге, в больнице. И врачи собираются его препарировать. Но наш мусульманский закон запрещает это. Мянулюм, умоляем: остановите их, помогите нам получить тело нашего отца не изуродованным!» Мой друг поехал в больницу, нашел дежурного врача, тот оказался азербайджанцем. И мой друг сказал ему: «Как же ты, мусульманин, можешь допустить, чтобы я, еврей, приехал просить тебя уважать твой мусульманский обычай?!» Конечно, он дал тому врачу взятку и выкупил тело отца тех женщин. Иначе и быть не могло – те женщины знали, к кому они шли за помощью, у моего приятеля была всебакинская репутация благотворителя. Знаете, чем это обернулось? Когда годы спустя в Баку начались армянские погромы, его возлюбленная, армянка, бежала из дома и пряталась в квартире своей бабушки. Он приехал за ней, чтобы вывезти ее из Баку. Но по дороге в аэропорт она сказала, что хочет последний раз взглянуть на свой дом. «Он весь разбит, разорен, я уже был там», – сказал ей Леня. «Все равно. Пожалуйста! Я хочу на прощание взглянуть на свой дом…» Он привез ее к дому. Забор был сломан, сад разбит, дом сожжен и разрушен. Она ходила по руинам и собирала семейные фотографии и подстаканники. И в это время во двор ворвалась толпа разъяренных погромщиков – кто-то из соседей сообщил им, что «армянка вернулась». «Ты когда-нибудь видел лицо разъяренной толпы? – рассказывал мне Леня. – Они шли прямо на нас, моя невеста стояла у меня за спиной, и я понял, что сейчас мы погибнем. Их было двести человек, в руках – топоры, дубины, обрезки труб. У меня был пистолет, но я видел, что не успею даже руку сунуть в карман. И вдруг в тот последний момент, когда кто-то из них уже замахнулся дубиной или топором, вперед выскочил какой-то старик и закричал по-азербайджански: „Стойте! Я знаю этого человека! Этот человек всегда делал нам только добро! Клянусь предками – весь Баку это знает! Он должен уйти отсюда живым!“ И представляешь, они – погромщики! – раздвинулись, они сделали живой коридор, и мы с Адой прошли сквозь эту толпу к моей машине, сели и уехали в аэропорт».

Вы же умный человек, Борис Абрамович, вы уже поняли, почему я рассказал о своем друге. ТАКИМ ДОЛЖЕН БЫТЬ КАЖДЫЙ ЕВРЕЙ. Деньги, которые дает нам Бог при феодализме ли, социализме или капитализме, даны не нам. А – через нас – тем людям, среди которых мы живем. Только тогда наши прибыли будут приумножаться – по воле Его. И только тогда мы – евреи.

Сегодня народ, среди которого мы живем, в настоящей беде. В стране дефолт, нищета, хаос, отчаяние, голод, безработица, мародерство чиновников и бандитов. Наши возлюбленные русские женщины – на панели. Так скиньтесь же, черт возьми, по миллиарду или даже по два, не жидитесь и помогите этой нации на ее кровавом переходе от коммунизма к цивилизации. И скиньтесь не только деньгами – скиньтесь мозгами, талантами, сноровкой, природной и Божьей сметливостью, употребите всю свою силу, волю, власть и богатство на спасение России из пропасти и излечение ее от лагерно-совковой морали и этики. Люди, которых вы спасете, оградят нас и вас от погромов, а матери ваши, ваши еврейские матери, скажут вам тихое «мазул тоф!».

А иначе какой-нибудь очередной Климов напишет роман «Еврейская власть» – об истреблении евреями русского народа. Вы этого хотите, Борисы Олигарховичи?

«АиФ», № 46, 1999 г.:

ГОД СПУСТЯ, ИЛИ ПИСЬМО РОСТРОПОВИЧА[7]

– Слава, это Тополь! Мы попали в грозу и не успеваем…

– А где ты?

– Во Французских Альпах. Тут такой ливень – дороги не видно!

– И когда ты приедешь?

– Ну, нам еще двести километров, под дождем.

– А я ушел из гостей. И там не пил, чтоб с тобой… – В голосе Ростроповича было по-детски искреннее огорчение.

– Я понимаю, Слава. Извини. Зато я первый поздравлю тебя с днем рождения – мы будем утром.

– Утром я не смогу и рюмки, у меня в десять репетиция.

– Будем пить чай. В девять, о’кей?

– Нет, приходи в восемь, хоть потреплемся. Какая жалость!..

– Я сам в отчаянии. Но что делать? Разверзлись, понимаешь, хляби небесные. Спокойной ночи, с наступающим тебя днем рождения! – И я выключил мобильный телефон и покосился на Стефановича.

– Да, подвел ты друга! – сказал Стефанович. Он вел машину, подавшись всем корпусом вперед, потому что метавшиеся по лобовому стеклу «дворники» не успевали справляться с потоками воды, и мощные фары его «БМВ» не пробивали этот ливень дальше метра.

– Но кто мог это предположить?..

Действительно, даже метеорологи не ждали этот циклон, налетевший на Европу откуда-то из Гренландии. Еще три часа назад под Греноблем мы фотографировались на фоне сказочных пейзажей, украшенных змейками горнолыжных подъемников над проплешинами лесистых горных склонов. Романтические виды альпийских гор, знакомые по десяткам фильмов, выскакивали из-за каждого поворота, солнце плясало на островерхих черепичных крышах модерновых шале, сверкало в цветных витражах придорожных таверн и ресторанчиков и играло с нами в прятки, ныряя под ажурные мосты над горными пропастями. Все было уютно, обжито, цивилизовано, асфальтировано, размечено дорожными знаками и предупредительно выстелено мостами, туннелями, сетчатыми ограждениями от камнепадов и крутыми улавливающими тупиками. Но за Шамбери, как раз когда кончилась автострада, а дорога, сузившись до однорядной «козьей тропы», запетляла в разреженном от высоты воздухе, – именно тут все и началось! Будто разом сменили декорацию или кто-то капризно плеснул на сусально-киношный пейзаж фиолетовой краской грозовых туч. Выскочив из 17-километрового туннеля между французским Модане и итальянской Бардонеччией, мы оказались словно не в Италии, а под натовской бомбежкой в Югославии. Разом почерневшее небо сначала сухо треснуло угрожающими громами, а затем густой шрапнелью на нас обрушился не дождь, не ливень, а нечто совершенно дикое и архаически нецивилизованное. Какие тут, к черту, спичечно-игрушечные усилия человеческой инженерии! Мы оказались наедине с Ее Всемогуществом Природой, разгневанной до остервенения и битья всего и вся – именно вокруг нашей машины. Узкую змейку дороги стало видно только изредка, при пикирующих на нее стрелах молний, которые лупили в асфальт буквально перед радиатором и сопровождались таким оглушительным громом, что мы невольно закрывали глаза. Громовержец целил в нас – это было совершенно ясно, однозначно, неоспоримо, и в такие минуты особенно остро ощущаешь свое родство с доисторическими предками, которые сиротно жались в пещерах при таких же грозах. Как высоко мы вознеслись над ними, и как недалеко мы от них ушли! Оглушенные и ослепшие в своей скорлупке по имени «БМВ», мы плелись в этой хлесткой дождевой темени со скоростью 20 километров в час, ощупью держась за ниточку дороги и ожидая, что следующая молния угодит в нас уже без промаха. Лишь изредка, на прямых и освещенных фонарями участках шоссе, Саша осторожно повышал скорость.

– Это ужасно, – сказал я. – Слава там без Галины Павловны. И представляешь – из-за нас просидит весь вечер в одиночестве. Накануне своего дня рождения! По моей вине!

Саша не ответил. Дорога, виляя, подло выскакивала то слева, то справа столбиками боковых ограждений буквально в метре от переднего бампера. Я то и дело рефлекторно жал правой ногой на воображаемый тормоз. Дорожный щит, выскочив справа, сообщил, что до Турина пятьдесят километров, а до Милана сто девяносто. Но с потерей высоты дорога наконец расширилась, мы опять оказались на шоссе.

– К часу ночи будем в Милане…

– Дай Бог в два, – уточнил Саша. – А как ты подружился с Ростроповичем?

Я усмехнулся:

– Это не любовная история, Саша.

– Ничего. Сегодня у нас Ночь откровений.

– Ты прав. Ладно. Ты помнишь мое письмо Березовскому и другим евреям-олигархам в «Аргументах и фактах»? Оно было напечатано 15 сентября прошлого года, за день до самого главного еврейского праздника – Судного дня. По закону наших предков, принятому ими у горы Синай, в эти Дни Трепета каждый еврей обязан накормить голодного и одеть нищего. Обязан, понимаешь? И я написал своим братьям по крови, что миллиарды долларов, которые они обрели в России, не упали на них за какие-то особые их таланты – никто из них ни Билл Гейтс и даже не Тед Тернер. Они сделали эти деньги в России – не мое дело на чем, но в святой для евреев день они могут и должны помочь этой нищей стране – ведь всего месяц назад, 17 августа, вся Россия ухнула в катастрофу национального кризиса, дефолта, и, по русской традиции, винить в этом будут евреев. Ты же знаешь, в России всегда и во всех бедах винят кого-то – татар, американцев, евреев. Только не себя. Так и тут – падение в экономический кризис чревато, писал я, вспышкой антисемитизма. Помогите нищим, накормите голодных, это ваш долг перед своим народом – вот, по сути, и все, что я сказал. Разве не могли они сделать, как Ян Курень в Польше десять лет назад, – взять у армии полевые кухни и кормить на улицах голодных людей? Разве так уж трудно одеть детей в детских домах и приютах? Но, Господи, что тут началось! Ты не можешь себе представить, сколько собак – и каких! – на меня спустили! И не столько в России, сколько в русскоязычной прессе Израиля и Америки! Меня назвали провокатором погромов, наемником фашистов, наследником Гитлера, духовным отцом Макашова. В течение месяцев мое имя не сходило со страниц газет. «Позор Тополю!», «Политический дикарь», «От погромщиков не откупиться», «Боже, спаси Россию от Тополя!», «Тополя нужно повесить, а его книги сжечь!»… Сестра позвонила из Израиля и сказала, что боится за мою жизнь. Тетя из Бруклина сообщила, что плачет пятый день, потому что по местному русскому радио и телевидению меня день и ночь проклинают ведущие публицисты. От Брайтона до Тель-Авива газеты печатали развороты с коллективными письмами читателей, которые объясняли мне, какой я мерзавец и сколько добра евреи сделали России. В Москве делегаты Еврейского конгресса дружно клеймили меня позором. Знаменитый певец и мой соплеменник по «горячей линии» «Комсомольской правды» объяснил миллионам читателей, что я «дешевый провокатор»…

Конечно, я понимал, что это издержки корпоративного страха моего народа и нашего еврейского экстремизма, ведь я и сам экстремист. Именно такие экстремисты-от-страха даже распяли когда-то одного еврея. Но что из этого вышло? Чем это обернулось для евреев? И вообще винить меня в новой вспышке антисемитизма – все равно что шить провокацию плохой погоды матросу, кричавшему с мачты о приближении грозы и шторма.

Но так или иначе, это было похлеще грозы, которую мы проехали. Я перестал выписывать русские газеты, не слушал русское радио. Но когда на тебя обрушивается такой поток грязи – да еще сразу с трех континентов! – трудно сохранять рабочую форму. Даже если считаешь, что это полезно для творчества, что я на своей шкуре испытываю то, что пришлось испытать Пастернаку, когда вся советская пресса печатала коллективные письма читателей: «Мы Пастернака не читали, но считаем, что ему не место в Советском Союзе!..» Я не сравниваю себя с гением, да и поводы были разные, но ощущения от плевков и битья камнями – близкие. В будущем, думал я, это ощущение пригодится для романа о каком-нибудь изгое общества…

И вот теперь представь, что этому изгою, «подонку», «предателю» и «провокатору», заплеванному всей эмигрантской прессой от Израиля до Австралии, вдруг звонят из Москвы, из «АиФ», и говорят:

– Пожалуйста, включите факс-машину, сейчас вам из Парижа пришлет письмо Мстислав Ростропович.

И действительно, через пятнадцать минут из факс-машины поползла бумажная лента, а на ней – летящие рукописные строки великого музыканта нашего века.

Старик, я не имею права публиковать это письмо, потому что оно – личное. Но тебе я могу пересказать его близко к тексту. В нем было сказано: дорогой господин Тополь, дорогой Эдуард, дорогой друг! Сегодня я прилетел из Тель-Авива, где играл концерт, и моя жена Галина дала мне «АиФ» с вашим открытым письмом и велела прочесть. Но было много дел, я прочел его только в два часа ночи, когда лег в постель. И – расплакался, как ребенок. И, понимая, что уже не усну, уселся писать вам. Я стараюсь не говорить о том, что мы с Галей делаем в области благотворительности, потому что мы это делаем для себя, для ощущения своего присутствия и сопричастия к тому, что происходит сейчас в России…

Тебе, Саша, я могу объяснить, что значит это «сопричастие», – Галина Павловна Вишневская помогает продуктами, одеждой и мебелью детскому дому в Кронштадте, Ростропович после премьеры «Хованщины» в Большом театре оставил свой гонорар в банке, и на эти деньги уже три года живут двадцать два музыканта оркестра Большого театра. А все 250 тысяч долларов его премии «Глория» идут на выплату стипендий двадцати трем студентам Московской консерватории. И еще они регулярно отправляют тонны – тонны, старик! – продуктов в различные детские дома и больницы, и туда же – медикаменты на миллионы долларов…

Саша, пойми, он не хвалился этим, он написал, что они с Галей просто хотят «чувствовать себя людьми среди тех своих соотечественников, которые находятся в тяжелейшем положении».

Но ведь и я написал свое письмо, вступаясь за свой народ и ради того, чтобы мои баснословно богатые братья по крови стали людьми среди людей. Я не мог не крикнуть им об этом. Разве они бедней Ростроповича?

А Ростропович в конце письма написал мне, что он потрясен моей смелостью. Которую, между прочим, главный редактор одной якобы независимой газеты назвал глупостью, а бывший «главный» советский певец – оплаченной провокацией.

Но я признаюсь тебе, Саша, это не была ни смелость, ни глупость, ни тем более какая-то рассчитанная акция. Эта статья была написана просто по вдохновению – ее буквально вдохнули в меня среди ночи, вдохнули свыше, продиктовали. Я, как под диктовку, написал ее на одном дыхании и без всякой правки отнес в редакцию. Думая по наивности, что вслед за мной с таким же призывом к олигархам русской национальности обратятся мои братья-славяне Слава Говорухин или Олег Табаков. Этого не случилось – к моему полному изумлению. Зато теперь посреди вселенской хулы я стоял над своей факс-машиной и читал последние строки письма Ростроповича. Там было написано его рукой и его летящим почерком: «Об одном очень Вас прошу – если где-нибудь когда-нибудь будут у Вас неприятности в связи с этой публикацией – дайте мне знать. А если когда-нибудь при моей жизни будет вблизи Вас погром, я сочту за свой долг и за честь для себя встать впереди Вас. Обнимаю Вас с благодарностью и восхищением, всегда Ваш Ростропович, а для Вас – просто Слава…»

Саша, я получил это письмо 5 октября – за три дня до своего дня рождения. И это стоило всех поздравлений! Скажу тебе как на духу – ведь сейчас у нас Ночь откровений, – если бы мне сказали сегодня: не пиши своего письма олигархам, не подставляйся под этот огнемет проклятий, я бы все равно написал. И потому, что не мог не писать, и еще потому, что без той публикации не получил бы письма Ростроповича. Дело не в том, что это, конечно, ужасно лестное, просто замечательное письмо великого музыканта и не менее великой личности – человека, который вопреки всей мощи советской империи дал в свое время кров и пристанище великому изгою этой власти Александру Солженицыну. Нет, дело не в этом. А в том, что именно это письмо делает меня Евреем. Понимаешь, о чем я? Да, я еврей и горжусь этим, как высоким званием, и пишу об этом в своих книгах с гордостью и даже с хвастовством. И когда я восхваляю в этих книгах наш ум и половую мощь, ни одна еврейская газета не оспаривает меня, хотя среди евреев полно и дураков, и импотентов. Зато стоило мне призвать своих богатых собратьев по крови к благотворительности, как меня прокляли, предали анафеме, назвали юдофобом и антисемитом. Но я думаю, что не им судить. Даже если они все в ногу, а я – не в их ногу, я еврей не по их суду и не тогда, когда хожу в синагогу. А тогда, когда меня, как еврея, уважают и ценят лучшие люди других народов – и особенно того народа, среди которого мы родились. И если сам Мстислав Ростропович готов защитить меня от погрома, то я – настоящий еврей, истинный! Да будет это, кстати, известно тебе – наполовину русскому, на четверть украинцу и на четверть поляку.

– Я это учту, старик… – усмехнулся Саша. – А у этой истории есть продолжение? Ты ответил на это письмо?

– Продолжение этой истории случилось в Москве, в декабре, в день рождения Александра Солженицына. В честь его восьмидесятилетия Ростропович прилетел в Москву и давал концерт в Большом зале Московской консерватории. Я в те дни был в Москве по своим литературным делам. И конечно, приехал в консерваторию. Но если ты помнишь, в тот день в Москве был ужасный снегопад, и я больше часа ехал машиной от Красной Пресни до консерватории. И опоздал аж на сорок минут! Оправданием мне может служить только то, что из-за этого снегопада опоздал не я один, а даже жена юбиляра! И все первое отделение Александр Исаевич просидел один, рядом с пустым креслом жены. И с лицом, окаменевшим от обиды, – ведь он никуда и никогда не ходит без нее. А тут – на концерте в его честь! под объективами телекамер! на виду у всей московской элиты и самого Ростроповича! – он сидел в одиночестве. Можешь себе представить его лицо?!

Опоздав на сорок минут, я уже не пошел в администрацию за билетом, а, чтоб не терять время, по какой-то немыслимой цене купил с рук простой входной и побежал по лестнице в зал. Но все двери в зал были уже закрыты, их охраняли суровые билетерши. Тогда я нырнул в дверь служебного входа за кулисы, поднялся по лестнице куда-то наверх, в гримерные. И оказался вдруг прямо в том узком коридорчике, который ведет от гримерных на сцену.

– Где тут комната Ростроповича? – спросил я у какой-то администраторши.

– Вас туда не пустят, – сказала она. – Но стойте здесь, он сейчас пойдет на сцену.

И действительно, буквально через минуту в глубине коридора возник Ростропович в обнимку со своей виолончелью. Он шел быстро, стремительно – навстречу аплодисментам, которые неслись через сцену из зала. А он, насупившись, смотрел не вперед и не себе под ноги, а куда-то в себя, внутрь. Словно уже был до макушки наполнен музыкой, которую нельзя расплескать. И свою огромную виолончель тоже нес не как тяжесть или груз, а с той нежной силой, с какой я ношу своего весьма увесистого сына.

Мне бы, конечно, не встревать поперек его пути в эту святую для него минуту! Но я встрял. Я шагнул к нему от стены и сказал:

– Мстислав Леопольдович, я…

Он пролетел мимо, даже не поведя зрачком в мою сторону!

Наверное, на моем лице отразилось такое унижение, что стоящая рядом со мной администраторша сказала:

– Не обижайтесь. Он вас просто не слышал. Вы приходите в антракте.

Я ушел вниз, в буфет, взял коньяк и, медленно цедя его, думал, не уйти ли мне отсюда к чертям собачьим? Зачем я пришел? Я не мальчишка, чтобы стоять у стены. Да, у Ростроповича была сентиментальная минута, когда он читал мое письмо олигархам. Да, как человек эмоциональный, он прослезился и даже написал мне несколько возвышенных строк. Но помнит ли он об этом? И на фиг я ему нужен? Что, собственно, мне нужно от него? А что, если он уже раскаивается в том, что писал мне? Что, если он будет со мной сух и вежлив – на бегу, мельком, ведь сегодня юбилей его друга – и какого друга! Так до меня ли ему? Ведь еще один его жест невнимания, равнодушия – и все, это перечеркнет его письмо! И с чем я тогда останусь? С эпитетами эмигрантской прессы?..

Но видимо, коньяк был твоими французами придуман не зря. При его поддержке я дождался антракта и снова поднялся за кулисы, к гримерным. Там была уже просто толпа! Журналисты, фотографы, музыканты, какие-то дамы с цветами, оркестранты во фраках – толчея ужасная! Но я протиснулся в глубину коридора, к комнате маэстро. Тут, однако, стоял заслон посерьезнее – гренадеры-телохранители.

– Мстислав Леопольдович меня приглашал…

– Даже не думайте! Только после концерта!

– Просто я опоздал из-за снегопада…

– Пожалуйста, освободите коридор! – Высокий и плечистый парень смотрел на меня сверху вниз такими стальными глазами, что я понял: это либо ФСБ, либо Управление по охране президента. Не меньше.

Я повернулся и пошел прочь, но тут же увидел спешащую к Ростроповичу Вишневскую. В зеленом парчовом и шитом золотом платье и в такой же шапке, отороченной горностаем, она царственной походкой шла сквозь расступающуюся толпу.

– Галина Павловна, я Эдуард Тополь, здравствуйте.

– Ой, здравствуйте! Приходите после концерта прямо на банкет, вот в эту комнату. А сейчас он просто ничего не видит и не слышит, ведь ему играть. Понимаете?

– Понимаю, Галина Павловна. Спасибо.

И я пошел по лестнице вниз, пять этажей пролет за пролетом и прямиком – в раздевалку. Левая рука уже держала наготове номерок от куртки, а правая ощупывала, сколько в кармане денег на выпивку в каком-нибудь кабаке. Денег было немного, но в «Экипаже» на Спиридоновке меня знают и принимают мою «Визу». А уж емкостей моей «Визы» мне на сегодня хватит…

Чья-то тяжелая рука легла на мое плечо и легко развернула меня на сто восемьдесят градусов. Я изумленно поднял глаза – тот же молодой сероглазый охранник.

– Я вас еле догнал, – сказал он. – Быстрей! Ростропович приказал найти вас и немедленно поднять к нему. Бежим!

Не говоря больше ни слова, он своей клешней подхватил меня за локоть и, как подъемный кран, буквально вознес по крутой закулисной лестнице с первого этажа на пятый, а затем по коридорам – тараном сквозь толпу и прямо в распахнутые другими охранниками двери комнаты Ростроповича.

И я увидел Маэстро.

Посреди просторной и почти пустой комнаты он сидел в золоченом елизаветинском кресле и, держа в ногах виолончель, наклонялся к ее грифу и шептал ей что-то своим мягким смычком.

Так гладят детей и возлюбленных.

Но шум распахнувшейся двери отвлек его, он поднял глаза и вдруг…

Я даже не заметил, куда он, вскочив, подевал свою возлюбленную виолончель.

– Дорогой мой! – бросился он ко мне и буквально стиснул в объятиях, шепча прямо в ухо: – Никуда не уходи! Никуда, ты слышишь! После концерта я жду тебя на банкете, мы должны выпить на брудершафт! Ты понял?

– Слава, уже третий звонок! – сказала Галина Павловна.

– Иду! – ответил он ей и повторил мне в ухо: – Обязательно приходи, обязательно!

Не нужно тебе говорить, Саша, что это был банкет в честь Александра Исаевича Солженицына. И что французское красное вино и русская белая водка лились там рекой. И что юбиляру подносили адреса и бокалы с частотой как минимум двух раз в минуту. И что десятки каких-то послов, знаменитостей, звезд и друзей произносили тосты и разрывали маэстро Ростроповича, чтобы сфотографироваться с ним и с юбиляром. Но среди этого карнавала амбиций и честолюбий Ростропович вдруг подошел ко мне и сказал:

– Где твой бокал? Мы должны выпить на брудершафт и перейти на ты.

Бокал я тут же нашел, вино тоже, мы скрестили руки и под блицы фотографов выпили до дна. Но сказать ему «ты» я не смог, у меня не хватило духу.

– Ах так! – возмутился он. – А ты пошли меня на фуй и сразу сможешь!

– Идите куда хотите! – произнес я.

– Нет! Так не пойдет! Еще бокал! И пошли меня на фуй! Обязательно! – приказал он.

Я, дерзая, послал. Самого Ростроповича! После чего был представлен Солженицыну, его жена Наталья сказала Александру Исаевичу, который уже собирался идти домой:

– Саша, я хочу познакомить тебя. Это Эдуард Тополь…

– Как же! – сказал Солженицын без секунды промедления. – Я помню. Семнадцать лет назад я написал вам, что не смогу принять участие в том проекте. Я действительно не мог, извините.

Старик, это меня просто сразило! Семнадцать лет назад я был главным редактором первой русской радиостанции в Нью-Йорке, и мы сделали тогда «театр у микрофона» – у меня были лучшие актеры-эмигранты, выпускники ГИТИСа и «Щуки». Они блестяще – поверь мне, я в этом понимаю, – просто первоклассно разыграли перед микрофоном несколько глав из «Ракового корпуса», и я отправил эту запись Солженицыну в Вермонт с предложением заслать, при его согласии и поддержке, сотню таких магнитофонных кассет в СССР, чтобы люди там копировали их самиздатом, как кассеты с песнями Высоцкого и Галича.

Ты понимаешь, какая это была бы бомба в 1982 году! Книги Солженицына – «Раковый корпус», «Архипелаг ГУЛАГ», «Ленин в Цюрихе» и все остальные – на аудиокассетах, которые размножались бы под носом КГБ и – безостановочно! Миллионами копий! Да советская власть рухнула бы на пару лет раньше!

Через месяц я получил ответ Солженицына. Он написал мне буквально три строки. Мол, в связи с большой загруженностью он не может принять участия в этой акции. Я решил, что он просто не хочет вязаться с нами, эмигрантами, – другого объяснения я тогда не смог придумать, поскольку идея была чиста как слеза. И акция с заброской этих кассет в СССР не состоялась, я позабыл о ней и даже теперь, встретив Солженицына, не вспомнил. А он – вспомнил! Мгновенно! Просто, как суперкомпьютер, вытащил из-подо лба файл с моей фамилией и извинился за свое сухое письмо семнадцатилетней давности. Я стоял с разинутым ртом, пораженный сверхпамятью этого сверхчеловека…

Вот с того вечера я на ты с Ростроповичем. Сразу после банкета он увез меня в ресторан на ужин, где были только он, Галина Павловна и еще трое их друзей. И в этом ресторане я вдруг услышал совершенно иного Ростроповича – не только гениального музыканта, но и гениального рассказчика. Ох, Саша! Если бы при мне была кинокамера или хотя бы магнитофон! Слава был в ударе, он много и не хмелея пил, я против него просто молокосос в этом вопросе. И он рассказывал байки из своей жизни – но как! Я слышал – и не только со сцены, но и в узком кругу, в домашних компаниях – и Аркадия Райкина, и Леонида Утесова, и Александра Галича, и Володю Высоцкого. Но я не помню, чтобы с таким юмором и артистизмом они рассказывали о себе. Ростропович рассказывал о том, как после своего первого концерта в Париже он был зван к Пабло Пикассо, приехал к мэтру с виолончелью и с ящиком водки и к утру, находясь подшофе, подарил тому свой бесценный смычок – не просто подарил, а гвоздем выцарапал на нем «ПАБЛО от СЛАВЫ»! А жена Пикассо в ответ сорвала с себя бриллиантовое колье с золотой цепью и надела на Ростроповича. За что Пикассо тут же устроил ей скандал, потому что, оказывается, это был первый подарок, который Пикассо сделал ей еще в начале их романа. А Ростропович, проснувшись наутро в бриллиантовом колье, которое ему и на фиг не было нужно, обнаружил, что у него нет смычка и играть ему нечем. Кстати, теперь тот смычок хранится в музее Пикассо в Антибе, и Ростропович готов отдать за него любые деньги, потому что второго такого смычка нет во всем мире, но директор музея отказывается не только продать смычок, но даже обменять на другой, тоже ростроповический.

Короче, Саша, я в тот вечер просто умолял Галину Павловну записывать за Славой эти рассказы или хотя бы всегда держать наготове магнитофон… А после ресторана они повели меня к себе домой, где мы сидели на кухне, втроем пили чай, обсуждали всякие благотворительные проекты, а потом Ростропович сказал мне, что сегодня состоялся его последний концерт в России – новые российские «отвязные» критики пишут о нем какие-то гадости, и больше он играть не будет.

– Как? – сказал я. – Ты же сам только что внушал мне, что нужно быть выше газетной хулы и мрази!

– Нет, я больше тут не играю.

– Но ведь публика не виновата!

Он, однако, был непреклонен. И я подумал: а так ли верно, что публика не виновата в том, что пишут ее «отвязные» критики, что поют с экрана ее кумиры и что творят ее министры и правители?

Мы расстались в четыре утра, а в девять я снова был у него и, представь себе, застал у него уже человек десять певцов и певиц, которых он прослушивал в связи со своей постановкой оперы в Самаре. И тогда я понял, что значит слово «титан». Солженицын и Ростропович – два последних титана нашего века, это бесспорно. При этом я не знаю, какой титан Солженицын насчет выпивки и застольных баек, но что Ростропович титан в трех лицах – и в музыке, и в риторике, и в застолье, – это я видел своими глазами. И потому втройне жаль, что мы не попали сегодня в Милан и не выпили с ним. Ты бы услышал великие байки великого человека! – Городишко Наварра, – сообщил Саша. – До Милана полста километров.

«Совершенно секретно», № 10, 2009 г.:

ОДИННАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ, или КТО ПОБЬЕТ АБРАМОВИЧА?

(к национальной гордости великороссов)

ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ РФ

ИНДИВИДУАЛЬНЫЙ ПРОПУСК

Выдан гражданину: Тополь Эдуард Владимирович

Для въезда и пребывания в: г. Анадырь.

Цель въезда: Деловая поездка – презентация художественного фильма «На краю стою», знакомство с эко-культурным наследием Чукотки.

Татьяна ГАМАН, инженер-технолог, начальник Управления социальной защиты населения Чукотского АО, на Севере с 81-го года: Лучшие годы Чукотки – с 1980 по 87-й. Тогда людей сюда привлекали повышенной зарплатой, приезжали на 3 года, оставались надолго. Был высокий образовательный уровень. Билибинский район был крупнейшим по добыче золота, олова, вольфрама. У чукчей и эскимосов было большое количество скота. Развал и голод начались с 1987 года. Прекратились зарплаты, шахты закрывались, поселки рассыпались, профессионалы уехали. Чукчам разрешили приватизировать оленей, и пошло – оленей меняли на водку, стада утратили и съели, династии оленеводов и зверобоев исчезли. От населения в 150 000 человек осталось 50 000, из них 16 000 – чукчи и эскимосы, остальные – пенсионеры, дети, инвалиды, алкоголики, ну и трудоспособные.

Василий КЕКВЭЙ, заслуженный артист РФ: С 89-го начался беспредел и безвластие. Дешевой китайской водки было – залейся, а еды не было, яблоко стоило 2 бутылки водки. Браконьеры с вертолетов пулеметом расстреливали тысячи оленей, вырезали языки и увозили этот деликатес в Китай. Коммерсанты водку везли пароходами, приезжали в тундру с трехлитровыми банками спирта, отдавали оленеводам, и те разрешали рубить оленям рога на панты, и самолетами – тоже в Китай. От полумиллионного стада оленей осталась десятая часть. А почему чукча пьет? Ну, нас еще и при царе спаивали. А при соввласти у оленеводов забирали всех детей старше 7 лет (и меня в том числе), увозили в интернаты, а родители, оставшись без детей, пили с тоски и безделья, у них исчезала необходимость постоянной добычи пропитания для детей, шитья для них одежды. А дети, живя в интернатах, забывали народные ремесла, обычаи оленеводства и морского промысла – охоты на китов, моржей, тюленей. Чукотка деградировала, праздник «День молодежи» означал день, когда пенсионеры получали на почте пенсии, а молодежь эти деньги тут же отнимала и пропивала…

Анатолий РАКИТИН, бизнесмен, поселок Эгвекинот: При Ельцине все бюджетные деньги Чукотки ушли незнамо куда. Семь лет зарплаты не выдавали, даже картошки не было! Люди обнищали, и народ отсюда посыпался как горох. Квартиру отдавали за билет до Москвы. Я тоже уехал…

Ида РУЧИНА, руководитель Чукотского автономного отделения Красного Креста: В 2000 году, когда мы сюда пришли, продовольственных завозов не было вообще. Эскимосы Аляски, спасая своих чукотских братьев, слали сюда самолетами чечевицу, масло и другие продукты. Но их распределяли только по чукотским семьям, это порождало национальную рознь. Русские говорили: а мы в холоде, в голоде, без еды…

Наталья ЗЕЛЕНСКАЯ, зам. главы района по социальной политике, Эгвекинот: В магазинах были только уксус и лавровый лист, в Чукотском и Провиденском районах давали на человека 300 граммов макаронных изделий на месяц, их размачивали и делали лепешки. Детей в детсадах кормили ржавой селедкой. Глава управы жил на валидоле – ему из детсадов приносили на руках детей и клали на стол: кормите сами чем хотите!

Ирина РЯБУХИНА, начальник департамента культуры, спорта и туризма Чукотского АО: Я тогда работала в турфирме гидом. Помню, приплыл к нам канадский миллионер на своей яхте, вышел на берег, а там местные доктор и учительница стали у него хлеб просить для своих детей. Тогда мне впервые стало стыдно за свою страну…

Леонид ГОРЕНШТЕЙН, бывший зам. начальника управления культуры Чаунского района: В 1996 году в Певеке зарплату не платили 11 месяцев, мы ездили в села, добывали оленину и делили ее по библиотекам…

Влад РИНТЫТЕГИН, хореограф, инструктор Красного Креста: Мы чукчи, живущие в море. Я родился в Аккани, это древнее поселение охотников и зверобоев. Студеное место, снежные сопки, красота необыкновенная. А в 1965 году нас погрузили на вельботы и принудительно повезли в Лорино на побережье Берингова пролива. Все плакали, плыли, не поднимая голов. Ведь в Аккани остались могилы предков и наши обычаи, когда старейшины следили за всем – сколько заготовили мяса, рыбы, ягод, сколько пошили меховой одежды, кто на ком женится. А тут, в Лорино… Старые деревянные дома, оленей пропили, трезвых не стало, безысходность, жуть. К весне кончились припасы в мясных ямах, и дед, чтобы сэкономить продукты, назначил день своей смерти…

Ида РУЧИНА: Когда мы стали выяснять – семь лет люди не получают зарплату, в месяц 2 банки тушенки на человека или 2–3 кг оленины, – как они живут? Оказывается, зарплаты начислялись прямо на государственный магазин, и там люди по ценам, установленным начальством, могли в счет этой зарплаты покупать просроченные продукты. Причем цены вдвое выше, чем в коммерческих лавках рядом. Схема воровства понятна? При таких ценах мизерной, в 5000 рублей, зарплаты людям хватало на неделю. И народ разбежался, аэродромы бросили, поселки тоже. Чукотка выглядела как выброшенный на берег кит, которого до костей объели бакланы воровства и полярные волки коррупции.

Наталья ЗЕЛЕНСКАЯ: Тут прилетает Роман Аркадьевич, я его встречаю в порту. Как я к нему отношусь? Как ко всем олигархам – с ненавистью и злостью. Он выходит из самолета и говорит: «Знаю, что здесь все плохо. Я не Бог, но чем сможем – поможем». Тут у меня что-то из рук выпало, он нагнулся, поднял. Зашли в кафе. Кто-то дверь не закрыл, дует. Он вскочил, пошел и сам закрыл дверь. Думаю: ничего себе олигарх! А он говорит: «Так нельзя жить, почему такая бедность? Как вам не стыдно? Скажите, что и сколько нужно, чтобы стало лучше?»

Леонид ГОРЕНШТЕЙН: Позвонил Назаров, губернатор: «Ты слышал новость? К вам едет Абрамович избираться в депутаты Госдумы. Подбери ему избирательную команду». Прилетел – голубые джинсы, белый свитерок, «аляска», трехдневная небритость, на ногах кроссовки. Думаю: что его сюда притащило? И конечно, вопрос: почему ему такое обломилось? Почему он, а не я? Тут встреча с избирателями. Одна женщина спрашивает: «А правда, что вы очень богатый?» Он говорит: «Да. А разве это плохо?» И эта простота к нему расположила…

Ида РУЧИНА: В году 97-м Роман Аркадьевич увидел по ТВ сюжет о чукотских детях, которых привезли в Евпаторию и не вывезли – агентство обанкротилось, и они месяц не могли попасть к родителям. Он сказал своим сотрудникам: вывезите детей. Билеты были оплачены, детей вывезли. Чукчи – народ совестливый, они стали писать в газету письма благодарности. И губернатор сообразил – почему бы не пригласить на Чукотку этот денежный мешок? Позвонил, пригласил. Абрамович прилетел, увидел этот ужас, что-то еще пожертвовал…

Татьяна ГАМАН: Я подошла к нему на улице Энергетиков: «Роман Аркадьевич, у нас дети в ужасном положении, надо их на лето вывезти в Крым». – «А сколько нужно вывезти?» – «Всех». – «А сколько всех?» – «Восемь тысяч». – «А можете посчитать, сколько это будет стоить?» Я посчитала – авиабилеты, путевки в санатории, летняя спортивная одежда – минимум по две штуки на ребенка плюс сопровождающие. Вышло под двадцать миллионов долларов! Он сказал: «Хорошо, будем это делать».

Наталья ЗЕЛЕНСКАЯ: И детей стали вывозить в Крым. Но в первый год от нас вывезли только 300 детей, остальные еще оставались в глубине Чукотки, их местная администрация не доставила в Анадырь…

Ида РУЧИНА: А губернатор решил: если Абрамович сейчас улетит, то больше не вернется. И уговорил его стать депутатом Госдумы от Чукотки. И Роман Аркадьевич стал, думал – просто так, для прикола. Мол, Абрамович – чукотский депутат, звучит! А уже, как депутат, стал делать крупные пожертвования на социальные программы.

Из депутатской почты Р. Абрамовича

«Здравствуйте, Роман Аркадьевич! Пишут вам дети сел Ламутское и Чуванское, живущие в интернате. Живем мы нормально, но иногда не бывает продуктов. Отключают батареи. В эту зиму 2000 года было прохладно спать под четырьмя одеялами. В каникулы нас домой не отпускают, даже если просят родители. Постоянные конфликты с поселковыми детьми. Теперь о том, о чем хотим попросить. Мы хотели бы хоть раз в жизни побывать на Новый 2001-й год дома с родными. Мы ждем каждый год этого чуда, но оно все не приходит. Хотя бы раз на Новый год побывать с мамой. До свидания. Приезжайте в гости. Дети села Чуванское».

«Здравствуйте, Роман Аркадьевич! Меня зовут Нина. Я закончила 11 классов в 1996 году и полетела учиться в Магадан. Проучилась 1 год, и для дальнейшего обучения не дали деньги. Сначала стояла на безработице, потом мыла полы в школе. Работала секретарем в совхозе, теперь мою полы там же. Моя сестра окончила 9 классов, но учиться ее не отправили по той же причине. В школу она ходить не будет, так как не в чем, ей стыдно ходить в обносках и рванье. Ученики же не понимают и смеются, а ей обидно. Папа работает в совхозе, а мама в колхозе. В этих организациях деньги не выплачивают. Маме дают списки на хлеб 200 р. И за коммунальные услуги высчитывают с нее, а зарплата у нее около 1000 р. Папе и мне дают норму продуктов, но этого нам хватает на половину месяца, как мы ни стараемся эти продукты растягивать. Бабушка получает пенсию 800 р. Сейчас собирает нам с сестрой на ботинки и брату на посылку (он в армии). Наступила зима, а у нас даже шапок нет, не говоря о зимней одежде. У меня постоянно болят зубы, а денег нет, чтобы слетать в Анадырь в больницу. Роман Аркадьевич, не откладывайте это письмо в сторону. Я знаю, другие живут еще хуже, но я вас прошу: помогите нам. Нина Никитина, село Марково.

P.S. Только не подумайте, что мы лодыри. Конечно, мы садим огород. Картошка есть, но ее надо растянуть на весь год, а накопали всего 6 мешков».

Наталья ЗЕЛЕНСКАЯ: На второй год из нашего района вывезли в «Бригантину» и другие крымские лагери 1000 детей, а со всей Чукотки 11 500. Причем их одевали с головы до ног. Ведь там 30 градусов жары, а наши дети в резиновых сапогах и в куртках. Поэтому им покупали спортивные костюмы, обувь и вообще всё, вплоть до зубных щеток. Плюс лечение и лекарства. Потому что врачи в Евпатории в ужас пришли – все наши дети с гнилыми зубами, с увеличенной печенью. Они думали – желтуха, чуть весь город не закрыли на карантин. А дети, прилетев на юг, две недели молчали от шока. Они деревьев никогда не видели, теплого моря, фруктов, даже бутербродов с сыром не знали. Они говорили: «Смотрите, снег выпал на дерево и не тает». А это была вишня в цвету. Одна девочка обняла дерево и говорит: «Дерево, дерево, а меня Машей зовут…» Вернувшись, дети стали писать ему письма: «Роман Аркадьевич, спасибо вам за ту сказку, которую вы нам подарили и которая уже не повторится никогда…»

Татьяна ГАМАН: Я к нему обратилась: «Роман Аркадьевич, на материке всех наших студентов-бюджетников отчисляют из вузов за неуплату». А он: «Скажите Гончаровой, она проплатит». – «Вам написать докладную?» – «Нет, просто скажите Гончаровой. Мы создали гуманитарный фонд „Полюс надежды“. Марина Гончарова – президент, она оплатит все расходы на социальные программы».

Александр МАКСИМОВ, глава Иультинского района: К нам в Эгвекинот команда Абрамовича – десять человек – впервые прилетела в августе, а к ноябрю сюда пришли пароходы с продуктами, и каждому жителю Чукотки раздавали бесплатно 5 кг соли, 20 кг сахара, мешок муки, мешок картошки, растительное масло и сухофрукты по 5 кг. Мы брали, не стесняясь, – нам нечем было детей кормить.

Леонид ГОРЕНШТЕЙН: На Чукотку хлынул золотой дождь. Каждый житель села получил 250 кг продуктов и комплект теплой одежды, на семью получалась тонна. Все детсады и школы получили телевизоры, елки, пылесосы, видеомагнитофоны. Открыли горячую линию с Москвой, с офисом Абрамовича. Там круглосуточно дежурили его помощники, и любой мог бесплатно позвонить им с Чукотки со своей проблемой. А оттуда тут же звонили сюда, могли поднять среди ночи: «Это от Абрамовича. Роман Аркадьевич просит сделать то-то и то-то». И его поручения исполнялись не из страха наказания, а было страшно не соответствовать его ожиданиям. Вообще те годы прошли на Чукотке на таком драйве!

Ида РУЧИНА: В Анадырь команда «Полюса надежды» прилетела в марте 2000 года. Принимали по 500 человек в день и ночь – сутками! Роман Аркадьевич поначалу сам вел прием, но при виде его люди теряли рассудок, принимались рыдать. И мы попросили его сидеть в соседней комнате, не показываться. Но сколько он ни давал денег в местный бюджет, избиратели продолжали ему писать о том же – зарплат нет, света нет, отопления нет. Каждую неделю по тысяче писем! Стали проверять, куда уходят деньги. Быстро нашли – и бюджетные деньги, которые центр давал на округ, и пожертвования уходили на банковские счета местных чиновников в Анкоридже и на Кипре. Как с этим бороться? Он сказал, что будет баллотироваться в губернаторы. Вся команда рассмеялась – новый чукотский анекдот: Абрамович – губернатор Чукотки! Стали его отговаривать. Бесполезно. А прежний губернатор и его свита забеспокоились, перестали приглашать на Чукотку. Маслов, главврач Певекской больницы, через газету поблагодарил Романа Аркадьевича за переоборудование больницы, так губернатор хотел его за это уволить.

Александр МАСЛОВ: Это было как во сне. Осенью 1999-го, когда Роман Аркадьевич еще был депутатом, тогда, если губернатор прилетал в Певек, вся «целовальная команда» должна была быть на полосе на аэродроме. А эти, команда Абрамовича, звонят: «Вы на месте? Мы сейчас приедем». И сами пришли в больницу. А наша больница была в более-менее приличном состоянии, поскольку у нас была своя сеть аптек, и аптеки приносили доход, который мы не присваивали, а пускали на лекарства и зарплату медсестрам. И вот Роман Аркадьевич и его команда прошли по больнице, я слышал их разговор, он сказал: «База есть, строить не нужно, можно сразу оснащать. Только фуфла не покупайте». И уехал. Ну, я думал: показуха, как всегда. Но тут прилетает Шилькрот Илья Юрьевич, его помощник по вопросам здравоохранения, а с ним два специалиста по медоборудованию. Снова прошли по больнице, все записали. И 7 марта 2000 года мне звонит начальник аэропорта: «В твой адрес летят два самолета с медоборудованием, готовь разгрузку». А это канун Восьмого марта – никто уже не работает, все пьяные. И вот я, мой зам и еще двое моих сотрудников – вчетвером мы двое суток выгружали два Ил-76, полностью забитых рентген-аппаратами, «узи» и т. п. Все новенькое, импортное. Первый раз я получил удовольствие от своей профессии…

БИО. LENTA.RU: «Роман Аркадьевич Абрамович родился 24 октября 1966 года в Саратове. В раннем возрасте стал сиротой, жил и воспитывался родственниками по отцовской линии в Сыктывкаре и Ухте, с 1974 года – в Москве. В 1984 году был призван в армию, после службы, по одним сведениям, поступил в Ухтинский индустриальный институт и перевелся в Московский институт нефти и газа имени Губкина, по другим – нигде не учился. Работать начал в Москве продавцом игрушек кисловодского кооператива „Луч“, позже основал собственный кооператив „Уют“. С 1991 по 1993 год был директором московского малого предприятия „АВК“, занимавшегося коммерческой и посреднической деятельностью, в том числе перепродажей нефтепродуктов. В июне 1992 года был задержан по возбужденному прокуратурой Москвы делу о хищении государственного имущества в особо крупных размерах, активно сотрудничал со следствием, и в декабре 1992 года дело было прекращено за отсутствием состава преступления. С 1993 года занимался продажей нефти из города Ноябрьска. Вместе с Борисом Березовским создал офшорную фирму Runicom Ltd., зарегистрированную в Гибралтаре, и пять дочерних компаний в Западной Европе. В том же году возглавил московский филиал швейцарской фирмы Runicom S.A. В 1995 году совместно с Березовским и Александром Смоленским реализовал крупный проект в нефтепромышленной сфере. Партнерам удалось пролоббировать в Кремле создание компании «Сибнефть», занявшей 20-е место в мире и 6-е – в России по уровню нефтедобычи, и приобрести контрольный пакет ее акций за цену, значительно уступающую рыночной… В ноябре 1998 года появилось первое упоминание об Абрамовиче в российских СМИ, когда бывший руководитель Службы безопасности президента Александр Коржаков назвал его «кассиром семьи Ельцина». В то же время появились слухи о том, что Абрамович входит в ближний круг доверенных лиц президента, принимает участие в важных кадровых решениях, определяющих внутреннюю политику государства. Так утверждалось, что Абрамович подбирал членов будущего правительства Владимира Путина, а также финансировал создание партии «Единство»…»

Ида РУЧИНА: Роман Аркадьевич действительно родился в Саратове, но с двухмесячного возраста рос в Сыктывкаре. Дело в том, что 7 июня 1941 года всем литовским евреям, в том числе семье Абрамовичей, дали час на сборы, погрузили в вагоны для скота и отправили в Сибирь. В числе высланных были четырехлетний Аркадий, будущий отец Романа, с двумя братьями – 12-летним Лейбом и 8-летним Абрамом. По дороге семью разделили – трех пацанов с матерью отправили под Сыктывкар, а отца с другими мужчинами – в Красноярск, в ГУЛАГ. Больше они его не видели, дедушка Романа погиб в КрасЛАГе в 1942-м. А эти трое с матерью пухли от голода в Коми АССР, каморку в бараке отапливали буржуйкой и выжили только за счет того, что мать шила на «Зингере». После войны Лейб пошел в торговое училище, быстро выдвинулся и стал руководителем торговой сети Коми АССР, идеально поставил снабжение всех лесопунктов, во всех поселках построил пекарни. Конечно, на него писали – особенно когда он построил себе дом. Пошли проверки, вскрывали полы, искали деньги и золото. Он показал квитанции на каждую доску и гвоздь. Позже секретарь обкома сказал: «Мне бы пяток таких Абрамовичей, я бы в Коми построил коммунизм!»

Аркадий, отец Романа, после школы служил во флоте, закончил строительный институт в Ухте и работал инженером на стройках в Сыктывкаре. Там же женился, это была счастливая семья, Аркадий красиво пел, имел 13 медалей ВДНХ за северное строительство и изобретения, был очень веселым и щедрым человеком, мог всю зарплату раздать в долг и никогда не просил вернуть. Роману не было и года, когда его мать умерла – ей нельзя было рожать, она после родов не восстановилась. А еще через 2 года погиб на стройке Аркадий – на первомайской вахте на него обрушилась какая-то плита. Сироту забрали в семью Лейба, старшего брата Аркадия, где растили, как родного сына. Он рос баловнем у бабушки, в школу пошел в Ухте, но в первом же классе школьники сказали ему, что это не его родители. Тогда приемные родители отправили его в Москву, к дяде Абраму, и в Москве он заканчивал школу. В 16 лет ему на семейном совете сказали, кто его отец, и, чтобы сохранить память о родном отце, паспорт Роман получил как Аркадьевич…

Леонид ГОРЕНШТЕЙН: На избирательной кампании антисемитскую карту тут разыгрывали по полной программе – привозили прохановские и махровые охотнорядские листовки, внушали людям, что он приехал ограбить Чукотку…

Ида РУЧИНА: А лозунг кампании был один: «Роман Абрамович – это всерьез и надолго». И мы летали по краю с риском для жизни – на вертолетах и самолетах, у которых ресурс уже выработался.

Василий КЕКВЭЙ: Но мы уже и так увидели, что Роман Абрамович человек слова. И он стал губернатором…

Ида РУЧИНА: Он пришел сюда в 33 года и стал губернатором. Но вся администрация – люди бывшего губернатора – осталась. Он не уволил никого. Просто приглашал к себе и говорил: «Я понимаю, что при прежнем руководстве вы жили по одним правилам. А теперь будем жить по другим правилам. Я буду ставить задачу и сроки выполнения. И контролировать. За невыполнение или некачественное выполнение – снижение зарплаты до хлебных».

Игорь ИВАНОВ, директор «Чукотской торговой компании», поселок Эгвекинот: Я на Чукотке с 1983 года. Сразу после окончания Ленинградского института торговли. А до армии – два курса инженерно-строительного института. В 91-м здесь не было ничего, никакого снабжения. Народ «Смешторга» – 400 человек – собрался: что делать? Зарегистрировали «Чукотскую торговую компанию», стали из Америки возить картошку, лук, яблоки и другие продукты. Тогда картошка стоила здесь 11 рублей кг, а мы там покупали по 2. Можно было за один рейс парохода стать миллионером. Но мы своих не стали грабить, продавали картошку по 3.50. И стали на ноги. В 98-м году на пробу купили три дома в США, привезли, собрали по их технологии. И тут появился Роман Аркадьевич, новый губернатор. Да, мы не строители, но он нам поверил, дал нам одну деревню, там у местных все сгнило. Мы не торговались за стоимость, квадратный метр – $ 850, с НДС! И быстро построили. Тут он опять облетал Чукотку, залетел к нам в Нуэнгуэм, походил, посмотрел и дал нам карт-бланш – посадил в вертолет и сказал: сколько можешь строить – строй! Через год мы стали сдавать по 350 жилых домов в год. Ведь тут с жильем была катастрофа – люди жили по 10 человек на 30 кв. метров. Нормой было ходить в квартире в валенках. А теперь норма: на семью из 3 человек – квартира или дом, в доме ходят босиком, дети играют на полу. И у людей появилось маниакальное стремление к чистоте. Потом мы взялись за школы. Школы тут всюду были в ужасном состоянии, многие вообще сгнили, дети сидели в классах в одежде при 5–6 градусах. Но поначалу школы нам строили канадцы – $ 8 млн одна школа. А мы разработали в Москве свои проекты и стали строить по $ 4 млн. К 2004 году мы уже строили на Чукотке 70 % жилья – больше 1000 домов! То есть наши знания и его, Романа Аркадьевича, возможности сделали нашу кампанию одной из крупнейших. Мы освоили американский метод шоковой заморозки рыбы, разрабатываем месторождение рассыпного золота на Куполе, возим уголь по всей Чукотке, строим жилье, школы и даже мостовые из фибробетона! Да, сначала мы нанимали американских прорабов, а шахтеров из Капийска переучивали на строителей. Но с тех пор уже 10 000 человек прошли нашу школу, они теперь сами профессионалы, строят по всей Чукотке и Магаданскому краю. А посмотрите на наш Эгвекинот! Раньше тут 18 кочегарок дымили так, что снег был черный, дети этой гарью круглые сутки дышали. А дома? Все разваливалось, утопало в грязи! Мы убрали эти коптильни и рассадники пьянства, за свой счет проложили теплоцентраль от соседней, в 13 километрах, ГРЭС, дали в поселок горячую воду и построили тут чукотскую Швейцарию – новенькие разноцветные коттеджи, горнолыжные спуски, тротуары и мостовые из фибробетона и телевизионные камеры на каждом перекрестке. У нас теперь женщины ходят на каблуках, и если человек ступил на мостовую, а машина не остановится, милиция ее через десять минут догонит и отнимет права у водителя. Знаете, как государство пошло бы вперед, если бы давало возможность людям делать то, что они могут и хотят! Вот вы сегодня ходили гулять, дошли до края поселка, верно? Откуда я знаю? (Смеется.) Милиция видела вас на своих экранах и думала, как быть – там за час до этого два белых медведя к наших складам приходили.

Анатолий РАКИТИН: Был такой случай. Губернатор дал местным чиновникам деньги на ремонт объекта. Через месяц они к нему прибежали: «Роман Аркадьевич, мы все сделали и еще столько-то сэкономили!» А он: «Я вас просил экономить? Я просил сделать качественно и в срок». И пошел проверять…

Александр КОЛЕСНИКОВ, директор Центра дополнительного образования и тренер горнолыжного спорта, Эгвекинот: Я закончил физкультурный институт в Самаре, там же женился. С 91-го года работаю тренером в спортивной школе. Когда забирал жену на Чукотку, плакала вся ее родня. Мы тогда жили в балках из фанеры, они назывались «шхуны», поскольку плавали по пояс в грязи. Отапливались буржуйками. Зарплату нам не платили по 9 месяцев, я чистил колодцы, ловил рыбу, собирал грибы и подножный корм. Но как только Роман Аркадьевич стал депутатом, мы стали ездить на Зимние Арктические игры – в 2000 году сорок человек, сборная Чукотки, поехали в Канаду, в Вайтхорс. Там были все страны, которые выше 60-й параллели, – Канада, Гренландия, Аляска, Россия, Норвегия и Финляндия. То есть до 2000-го тут было существование, а с 2000-го началась жизнь. Нам стали платить зарплату, люди стали работать, появились соревнования. Наш Центр получил контейнер спортинвентаря, музыкальные инструменты, 30 комплектов горных лыж с ботинками, 10 комплектов сноубордов. Жена у меня тоже тренер по горнолыжному спорту, мы сделали тут горнолыжные трассы, подъемник, и теперь весь наш поселок – 500 человек – бесплатно обучается в горнолыжной школе. В Москве покататься на горных лыжах стоит 1000 рублей в час, а тут народ даром катается всю зиму. А Восьмого марта мы еще вдоль трассы зажигаем факелы и синькой пишем на снегу: «ДОРОГИЕ ЖЕНЩИНЫ! СЧАСТЬЯ! ЗДОРОВЬЯ!» Детей ежегодно вывозят на юг, у меня дочь побывала в «Артеке», в Подмосковье, на Кипре и в Ирландии. Теперь она чемпионка РФ по национальным видам спорта, учится в Самарском университете на мехмате. Но когда я бываю в Самаре у родственников и рассказываю о том, как мы тут живем, никто не верит. Все считают: Абрамович обокрал страну, нефть выкачал, золото вывез, Чукотку прикарманил. Я говорю: минуточку, пусть вас тоже так прикарманят! У нас теперь трехкомнатная квартира и зарплата такая, что мы можем на четыре месяца в отпуск куда угодно поехать. В Анадыре на Корюшкином фестивале «Мама, папа, я – спортивная семья» – это чья семья больше поймает корюшки – все, кто занял первые шесть мест, и мы в том числе, поехали на Кипр на 10 дней – полный пансион за счет Романа Аркадьевича, он сам награждал. А Кубок губернатора? А по 7 тысяч рублей и авиабилеты всем выпускникам школ, кто хочет поехать в Москву поступать в вуз? А те школьники, которые окончили школу с 200 баллами за 3 экзамена? Он им дал по 13 000 рублей и отправил отдыхать в Ирландию на 2 недели. Моя дочь тоже ездила… А когда «Челси» играет, со всей Чукотки собирают детей-футболистов и чартерным самолетом отправляют в Англию на матч. С 2002 года на Чукотку снова едут медики и учителя, им тут квартиры сразу дают. Но знаете что? Сколько на материке ни говори об этом, никто не верит, все меряют на свой аршин – а с чего это он такой добрый, наверняка что-то хочет украсть. Хотя у нас тут люди уже просто наглеют – в отпуск не хочу в Подмосковье, хочу на Кипр. То есть привыкли при нем жить, как сыр в масле, и уже стали перебирать харчами…

Григорий РАКЫЛЫМ, почетный пенсионер, 5-я оленеводческая бригада, 50 км севернее Полярного круга: Народ хочет, чтобы был порядок, как при Сталине, колбаса, как при Брежневе, а водка – как при Ельцине.

ВАДИМ ЗЕЛЕНСКИЙ, 16 лет, Эгвекинот: В марте 2004-го нас со всей Чукотки собрали 80 футболистов от 14 до 18 лет, одели, обули и в самолете «Анадырь – Москва – Лондон» отвезли в Англию на матч «Челси» с командой «Fulhem». Поселили в гостинице «Челси-виллидж», и мы были на тренировках «Челси», на матче, с гидами ездили на двух автобусах в Музей восковых фигур, на экскурсии в Гринвич и в Оксфорд, были на мюзикле «Мамма мия!». На стойке администратора в нашей гостинице всегда стояла большая ваза с яблоками. Наверное, для красоты. Но когда мы выходили, не могли удержаться – каждый хватал по яблоку. После нас эта ваза всегда была пустой…

Василий КЕКВЭЙ: Хотите местные легенды? То есть это реальные истории, но превратились в легенды. Как-то Роман Аркадьевич был на встрече с жителями поселка Уэльпаль, и там ему кто-то пожаловался, что, мол, у нас нет мяса, потому что нет свиноматок для развода свиней. Через месяц в Уэльпаль садится вертолет, привозит 10 свиноматок. На другой встрече кто-то сказал, что им в музыкальную школу нужен рояль. Через месяц вертолетом привезли «Беккер». В Беринговом районе, в деревне Хатырка Роману Аркадьевичу сказали, что им не хватает оленей. Через три дня им стали звонить из Якутии и пригнали самых производительных оленей – 3000 голов! Теперь это называется «Стадо Абрамовича».

Василий МАКСИМОВ, заместитель губернатора по сельскому хозяйству: Так рождаются легенды. А на самом деле мы в Якутии закупили всего 1000 оленей. И Роман Аркадьевич отнюдь не Санта-Клаус, он вообще ненавидит иждивенчество. Как-то подбегает к нему старатель: «Я 50 лет мыл золото, а у меня ничего нет!» «Значит, плохо мыл», – отрезал Абрамович и прошел дальше. Я-то с ним давно, еще с Ноябрьска. И знаю его главный талант – дальновидность, умение провести глубокий анализ, собрать команду талантливых менеджеров и дать им возможность состояться. Когда мы сюда приехали, он сказал: «Чукотка находится в глубоком кризисе, и вы не кто иные, как команда антикризисного управления. Ваша задача: накормить, обогреть, вытащить хозяйственный механизм, поднять экономику, обеспечить здравоохранение и продовольственную безопасность». Как видите, потом эти же задачи превратились в общенациональные проекты России. А тогда… Знаете, что тут было? Поселки без света и тепла, детям варили комбикорм, жилье освещали сальниками. Я сказал Андрею Городилову, первому заму Абрамовича: «Куда ты меня притащил?» Он говорит: «А я? А Роман Аркадьевич? Нам тут нужен человек с северным менталитетом и который будет тут постоянно, чтобы все финансы были под контролем и люди подбирались, в которых я уверен». И назначил меня решать продовольственные проблемы. А я же из нефтянки, я даже не представлял себе, что такое олень, и сидел по ночам, читал книги по оленеводству. Потом мы заплатили якутам 5 000 000 рублей за 1000 оленей и на пять лет по всей Чукотке ввели мораторий на забой оленей. Теперь у нас такое стадо, что товарный забой превышает наши потребности в мясе, мы уже 1500 голов продали корякам. Только что мне Роман Валентинович Копин, наш новый губернатор, звонил из Москвы: вчера Счетная палата сказала, что Чукотка – лучший регион в плане финансовой дисциплины. Для нас это огромная победа, потому что первые два года, пока мы вводили тут форму корпоративного управления и тонули в кучах проблем, никто к нам не лез. Зато потом, когда прописали тут партнеров «Сибнефти», чтобы их налоги пошли в местный бюджет, – вот тут-то Счетная палата и навалилась. Они тут своими проверками прописались на постоянно. Вывернули буквально все, а нашли только одно нарушение – что мы неправедно подняли зарплаты учителям и врачам. А как могли ехать сюда учителя и врачи на 5000 рублей зарплаты? К тому же через год эти зарплаты стали поднимать по всей стране… И вообще аналогов тому, что сделал тут Абрамович, нет. Были созданы гуманитарный фонд «Полюс надежды» и фонд «Территория» для подъема экономики. По программе «Переселение из районов Крайнего Севера» этими фондами куплено на материке около 2000 квартир для пенсионеров и их семей. Причем люди сами выбирали, куда они поедут – Московская область, Ростовская область, Серпухов, Белгород, Воронеж, Орел, Омск. Отдельная программа – «Переселение семей с детьми-инвалидами». По ней для 420 семей закупили квартиры поближе к спецбольницам и реабилитационным центрам. И даже военным помогли – когда тут закрыли военную базу, мы на материке купили квартиры сорока офицерским семьям. Только за 2004–2006 годы на социальные программы, строительство и подъем экономики оба эти фонда израсходовали больше 20 млрд рублей! То есть вы вообще представляете, что можно сделать в России, если не воровать так, как воруют в России?! На Чукотке 50 поселков, в каждом теперь люди обеспечены жильем, в каждом отремонтированные или заново построенные школы и больницы, в Анадыре Дворец культуры такой, каких и в Москве нет! Если раньше квартиру отдавали за билет до Москвы, то сейчас тут квартира снова стоит 1 200 000, это значит – деньги у людей появились. И – всюду женщины с колясками, это первый показатель уверенности в завтрашнем дне. Сегодня Чукотка – зона, свободная от коррупции, – это практически сам Степашин признал. Но проверки не прекращаются – только официальных отчетов 68 видов! Причем каждый квартал я должен отчитаться, сколько посеял яровых и озимых. Это в тундре, на Чукотке! Представляете? Я по этим посевам на последнем месте в стране, но отменить эту бюрократическую чушь не может никто…

Леонид ГОРЕНШТЕЙН, ныне первый заместитель губернатора Чукотки: Когда заканчивался его первый губернаторский срок и прошел слух, что Абрамович уходит, у нас началась настоящая паника. Люди стали скупать соль, спички и вообще всё. Мешки писем в Кремль: что вы делаете? Верните нам Абрамовича! Тут поступил звонок от Романа Аркадьевича: «Это так?» А когда прилетал к нам Медведев, его в аэропорту толпа провожала скандированием: «Не забирайте Абрамовича! Не забирайте Абрамовича!» И хотя Роман Аркадьевич продлился на второй срок, но все-таки год назад он ушел в отставку, оставив здесь команду новых местных менеджеров и в первую очередь – своего преемника, 34-летнего Романа Копина, про которого он еще несколько лет назад публично сказал: «Я предлагаю его на пост руководителя Билибинского района. Но вообще знакомьтесь – это будущий губернатор». То есть он еще тогда разглядел в Копине крупного руководителя нового типа…

ИДА РУЧИНА: Когда и как у Романа настроение стало меняться? Знаете, это как в «Сказке о рыбаке и рыбке». На какой-то встрече с избирателями один мужчина сказал ему: «У нас подъезды грязные, мусор не выносят». Он спросил: «Вы считаете, что я должен пойти и вынести ваш мусор? Вас сколько семей в подъезде?» – «Четыре». – «И вы не можете сообща свой мусор выносить? Покрасить и привести подъезд в порядок?» Второй раз на встрече с учителями встала одна учительница: «Мы интеллектуальная элита народа. Почему мы должны на двух ставках работать? Нам нужна такая зарплата, чтобы мы могли отдыхать, читать и развиваться. Вы же все это для себя сделали – дома покрасили, поселки построили. А для нас можете хоть что-то сделать?» Он помолчал, потом сказал: «Вы, пожалуй, правы. Ваши улицы, которые были сплошной грязью, я застелил фибробетонными плитами стоимостью в миллионы долларов – для себя. Поменял в поселках канализацию, теплосети и водопровод – тоже для себя. И школы построил новые, и больницы – тоже для себя. Вы правы…» Кто-то сказал тогда ему: «Извините нас, мы не оправдали ваше доверие». Он промолчал. А потом пришло письмо от какой-то девочки: «Роман Аркадьевич, вы три раза обманули мою маму. Она вам три раза писала, чтобы вы купили ей шубу 48 размера, а мне телевизор и плеер». И как в сказке о Золотой рыбке, он им уже не стал отвечать…

Александр МАСЛОВ, ныне главврач Чукотской областной больницы, Анадырь: Время правления Романа Аркадьевича – золотые годы Чукотки. Он и его команда – это совершенно иной уровень менеджмента. Их девиз при обращении к властям: не говорите как нельзя, говорите как можно. А при общении друг с другом достаточно было произнести пароль: «Рома сказал», – и всё выполнялось, буквально! Когда меня в 2003-м из Певека перевели сюда главврачом областной больницы и подчинили мне все больницы Чукотки, мне было уже 38 лет, а пришлось многому у них учиться – как разговаривать, как ставить задачу, как считать и формулировать. Например, вот шло совещание с медиками Чукотки. Главврач одной больницы делала доклад о положении с нашей медициной, долго и нудно сыпала терминологией, считая, что раз он москвич и олигарх, то нужно показать уровень. А он сказал: «Кроме слова „клизма“, ничего не понял!» Все рассмеялись, напряг ушел, стали говорить, что нужно конкретно. А нужно было всё. Я, когда увидел анадырскую больницу, вообще сказал Городилову: «Дайте мне пистолет, я застрелюсь прямо на пороге». А он: «Ничего, зато теперь у вас есть поле деятельности». И мы полетели в Турцию заказывать проект реконструкции здания больницы. За неделю там на коленке нарисовали всё с проектировщиками, потом полетели на Аляску знакомиться с их структурой здравоохранения, потом – на ярмарку медицинского оборудования в Дюссельдорф закупать для больницы самое новейшее. Такой был уровень… В те годы тут повально всех новорожденных называли Романами, это я вам как областной главврач говорю.

Ида РУЧИНА: Нет, рай мы тут еще не построили. Чукотка еще требует дотаций Центра. Но если доразведать ее богатства – золото, нефть, олово, вольфрам, да прибавить к этому экзотический туризм, да отламывать от этого пирога местному населению не в последнюю, а в первую очередь… И еще. К сожалению, наша главная проблема – алкоголизм коренного населения – быстро не решается. Их так долго и упорно спаивали… Пьет очень большое количество коренных жителей. Например, в крошечном поселке Уэлен 23 точки самогона, включая дом самого участкового милиционера. И силой тут ничего не сделаешь; по закону, если человек заявляет, что гонит самогон для личного употребления, вы не имеете права отнять аппарат. И вот стоят у них бочки самогона, всем известно, что они им торгуют, а они заявляют, что этим самогоном «окна моют». Что вы можете сделать? Однако «День молодежи» мы все-таки ликвидировали – ввели банковские кредитные карточки, на которые старикам поступают их пенсии. И знаменитый Маршак прилетал к нам из Сан-Франциско, внедрял свой метод излечения от алкоголизма. И наши волонтеры – Влад Ринтыгегин и другие – ездят по селам и поселкам, работают с чукчами по методикам Маршака…

Василий МАКСИМОВ (из книги стихов): «Всюду лунный пейзаж: здесь окраина Света, серебром отливают отроги вершин, узкой речки вираж, словно ниточка вздета сквозь застывшую музыку снежной души. Кто ни разу тут не был, тому не понять эту музыку снега, ветров и туманов, только здесь можно чудо Земли увидать – как рождается солнце из Океана».

Я смотрю за окно гостиницы «Чукотка» на широкие анадырские проспекты, выложенные чистыми фибробетонными плитами. Они похожи на взлетные полосы современных аэродромов и космодромов. И невольно думаешь: а может, не зря именно здесь, на краю России, распростер руки навстречу солнцу новенький монумент Николая Чудотворца? Может, и прав поэт – зам. губернатора, и воистину отсюда начнется чудо новой России – ее старт в то светлое, о чем она мечтает веками?

Когда-то, в августе 98-го, терзаемый впечатлениями первых дней дефолта, я написал свое пресловутое письмо «Возлюбите Россию, Борис Абрамович!». Но ведущие олигархи моему призыву не вняли и потому через год оказались «за бугром». А эмигрантская пресса топтала меня ногами и писала, что я предатель еврейского народа и куплен антисемитами. Теперь, я думаю, все будет наоборот – антисемиты будут писать, что меня купил Абрамович, а эмигрантская пресса напишет, что я «замаливаю грехи». Но мне плевать и на то и на другое, потому что, как признался мне когда-то Слава Ростропович, «я занимаюсь благотворительностью, чтобы чувствовать себя человеком среди людей». Я не знаком с Романом Абрамовичем, но все, с кем я говорил на Чукотке, считают, что всё, сделанное им для этого края, – тоже из простого желания помочь людям. Убеждать в этом антисемитов бесполезно, они все равно не поверят, а хвалиться тем, что среди олигархов-евреев нашелся-таки порядочный Абрамович, мне как-то неловко. И вообще я пишу эту статью совсем по другой причине. Я пишу ее потому, что на Чукотке меня ни днем, ни ночью не покидала простая мысль, ясная, как полярный день. Президент Д.А. Медведев объявил одной из своих главных задач борьбу с коррупцией. И действительно, если уже и международные организации считают, что по уровню коррупции мы впереди планеты всей, то куда нам дальше? Коррупция – это та удавка, которая душит на Руси любое предпринимательство и новаторство и обрекает на загнивание даже тот сук, на котором она, эта коррупция, сама и сидит. Но как можно победить коррупцию, если борьбой с ней обязаны заниматься сами же коррупционеры? Это такая же борьба, как в прошлом была знаменитая «борьба за мир».

Опыт Чукотки показывает, что есть только один эффективный метод не борьбы, а освобождения от коррупции – квадратно-гнездовым способом высадить в стране губернаторов-олигархов, чтобы они десантировались туда со своими командами и сменили, отсекли, как раковую опухоль, весь слой коррумпированного чиновничества. Да, это не будет молниеносная победа. Даже на малом экспериментальном поле Чукотки Абрамовичу и К при их безлимитных финансовых возможностях понадобилось 5 лет для такой прополки. И если бы я писал эту статью для власть предержащих, я бы сказал:

– Уважаемый Дмитрий Анатольевич, недавно вы были на Чукотке и видели своими глазами, что Чукотка действительно о стала зоной, свободной от коррупции! Тамошние прокуроры навзрыд плачут из-за отсутствия крупных экономических преступлений, им за «раскрываемость» нечем отчитываться!

Сегодня, когда олигархи всех мастей платят налоги безлично, они содержат полки ушлых экономистов, которые эти налоги минимизируют почти до нуля. А те налоги, которые они все-таки вынуждены платить, все равно улетают в черную дыру многоуровневой чиновничьей и госдумовской дележки. Абрамович получил от президента Путина право прописать свои и близкие к нему бизнесы на Чукотке – с тем чтобы все их налоги шли в чукотский бюджет, освобожденный им от распиловщиков этого пирога. И на эти деньги тут выросли новенькие города и поселки, теплоцентрали и мостовые, предприятия и дворцы культуры, а также школы и больницы, оборудованные – я видел! – не хуже элитных школ и больниц на Рублевке. И в этот золотой дождь вторым финансовым потоком пролился на Чукотку дождь личных денег Абрамовича. Хрен его знает, этого Абрамовича, с какой стати он из своих собственных средств отломил, как считают здесь, на Чукотке, не меньше 2,5–3 миллиардов долларов. Но отломил же! Губернаторские надбавки к зарплатам и пенсиям, дом или квартира каждой семье, квартиры пенсионерам на материке, летний Крым для 11 тысяч чукотских детей, новенькие школы, больницы и дома культуры – никто на материке не может поверить, что это не сказки купленного пиара, но вы-то, Дмитрий Анатольевич, своими глазами видели, что воистину Бог знает, что можно сделать в России, если не воровать так, как воруют в России!

Абрамович получил от Бога (или от Ельцина) «Сибнефть» и с помощью своей команды молодых менеджеров превратил эту компанию в современное и высокоприбыльное предприятие. Да, потом были «Челси», двухсотметровые яхты и прочие игрушки. Но первым его проектом была все-таки Чукотка. Он пришел сюда в 33 года, а ушел в 40, отдав этому проекту 7 лет жизни, несколько миллиардов долларов и оставив после себя 33-летнего преемника. (Похоже, 33 года – это воистину самый благотворительный мужской возраст…)

Сегодня весь российский бизнес замер в ожидании еще худших кризисных времен. И прогнозы экономических синоптиков самые мрачные. Так сделайте, Дмитрий Анатольевич, олигархов губернаторами, и пусть Потанин, Прохоров, Лисин, Дерипаска, Евтушенков, Бойко, Ананьев и остальные (см. список Форбса) сделают в остальных 86 регионах России то же самое, что сделал Абрамович в регионе № 87. Пусть они способом Абрамовича очистят Россию от коррупции, вытащат ее в ХXI век, а потом – да Боже мой! – пусть потом покупают себе футбольные клубы, атомные яхты и даже космические корабли! Но я пишу эту статью не для того, чтобы обратиться к президенту, я хочу напрямую сказать олигархам: а слабо вам, товарищи олигархи, самим, без директивного указания Путина и Медведева, освоить чукотский опыт и внедрить его по всей стране? В США миллиардеры соревнуются между собой в благотворительных жестах. Когда Билл Гейтс объявил о своей многомиллионной программе борьбы со СПИДом, Тэд Тернер тут же заявил, что в течение 10 лет подарит ЮНЕСКО 500 миллионов долларов на борьбу с нищетой – по 50 миллионов ежегодно! А что у российских миллиардеров – кишка тонка? Уважаемый Михаил Прохоров, круче всех справившийся с кризисом, вам слабо вызваться в губернаторы на самый отсталый регион и стать закоперщиком «стахановского» соревнования олигархов в управлении отстающими регионами страны? А господа Потанин, Евтушенков, Лисин, Ананьев и другие по списку Форбса? Я сознательно исключаю из этого списка Алекперова и Фридмана, Усманова и Вексельберга, Керимова и Мордашова. В конце концов, на десять фридманов один Абрамович все-таки нашелся. И посему теперь я хочу воззвать к национальной гордости великороссов: вельможные олигархи титульной нации, ужель не побить вам рекорд Абрамовича? Иль вы меньше Россию любите?

Москва – Анадырь – Эгвекинот – Андэма – Полярный круг. Сентябрь 2009-го.

Часть вторая

«Пятый параграф»

Имя

Мама лежала со мной в роддоме, а папа от нечего делать читал «Граф Монте-Кристо». Время было довоенное, теплое – октябрь, Баку, солнечная каспийская осень. Но в роддом мужчин тогда не пускали, и будущие отцы целыми днями слонялись под окнами больничных палат в ожидании, когда им через форточку крикнут, кто у них родился – мальчик или девочка. Когда отцу крикнули «мальчик», он побежал в ЗАГС и быстро, не обсудив с мамой, записал меня Эдмоном – в честь графа Монте-Кристо. Даже сейчас мой компьютер подчеркнул этого «Эдмона» красной чертой, поскольку в его русском словаре нет такого слова.

Можете представить, что сказала отцу моя мама, когда вышла из роддома со мной – Эдмоном, завернутым в белый кулек!

Но время было сталинское, взяток еще не брали, и переписать мою метрику было уже невозможно.

Пришлось мне детство отходить в графах.

Вначале это было еще ничего – на Кавказе каких только имен не бывает! Разъезжая в юности корреспондентом газеты «Бакинский рабочий» по Азербайджану, я писал об ударниках труда с настолько примечательными именами, что помню их до сих пор – Мхат, Трактор, Юпитер…

Но когда мы после войны оказались на Украине… Представьте себе полтавскую школу, где учатся одни Васили да Панасы, а среди них – Эдмон! Я ненавидел свое имя и постоянно винил отца за его дурацкий поступок. Потом начались проблемы со стихами. Я посылал свои стихи в «Пионерскую правду», а их не печатали, и я думал, что это из-за имени. Действительно, как может «Пионерская правда» печатать стихи пионера по имени Эдмон?!

Но когда я стал посылать стихи, подписываясь «Эдуардом», их все равно не печатали (к счастью).

И потому я приобрел псевдоним, которым – уже в юности – стал подписывать свои первые публикации.

А папу это очень огорчало. Он считал, что «Эдмон» несет в себе энергию графа Монте-Кристо и приведет меня, как и героя его любимого романа, к баснословному богатству. А я, сменив имя, обрек себя на бедность…

Похоже, он был прав. Говорят же, что, давая детям то или иное имя, мы во многом определяем их судьбу. Например, Владимирам суждено владеть миром, что подтверждается биографией, скажем, Ленина и Путина. Поэтому в США много Ричей и Ричардов – Rich по-английски «богатство».

Но с другой стороны, мой же опыт однажды дал другой результат. Утром 12 апреля 1961 года в редакции «Бакинский рабочий» был настоящий переполох – ТАСС сообщил, что только что первый человек полетел в космос и этот человек – наш советский космонавт Юрий Гагарин! В ЦК КП Азербайджана главному редактору сказали, что этому историческому событию должна быть посвящена вся газета – все шесть страниц!

Любой человек, мало-мальски посвященный в газетную кухню, знает, что это непростая задача. Ведь половину, если не больше, газетной площади всегда занимают материалы, заготовленные заранее. А в день выхода номера пишется обычно только первая полоса – всякие новости, сообщения ТАСС и пришедшие сверху постановления ЦК КПСС и правительства. А тут вдруг – всю газету нужно посвятить событию, о котором известно только несколько слов: лейтенант Юрий Гагарин… взлетел с космодрома «Байконур»…

В панике главный редактор собрал в своем кабинете всю редакцию, за исключением отдела фельетонов. Фельетонисту не было места на этом празднике жизни. Чувствуя себя отверженным, я бродил по пустым коридорам редакции, курил «Приму» и думал, чем бы мне заняться.

Через час все сотрудники гурьбой выскочили из кабинета главного редактора, разбежались по комнатам и набросились на телефоны собирать отклики нефтяников, хлопкоробов и других трудящихся нашей солнечной республики на исторический полет Гагарина.

Я загасил сигарету и несмело открыл дверь кабинета главного редактора. Николай Николаевич Гладилин, к возмущению половины редакционных зубров взявший меня, двадцатилетнего «мальчишку», на должность фельетониста республиканской партийной газеты и уже получивший от ЦК два выговора за мои фельетоны о воровстве в министерствах связи и транспорта, сидел за своим столом с двумя телефонными трубками в руках. С кем он говорил, я не знаю, но думаю, что с отделом пропаганды ЦК КП Азербайджана и с Москвой, со своими друзьями в «Правде» – а с кем еще он мог разговаривать в такую историческую минуту?

Потом он все же оторвался от одной трубки и взглянул на меня отсутствующими глазами.

– Что?

– Я пошел в роддом, – сказал я.

– Иди куда хочешь! – отмахнулся он.

Стремительно выскакивая за дверь, я услышал его запоздалое «А зачем тебе в роддом?», но сделал вид, что этот вопрос уже не застал меня в редакции.

Через три минуты я был на улице революционера Басина, в проходной того самого роддома, где родился. Красная «корочка» сотрудника «Бакинского рабочего» открыла мне дорогу в кабинет главврача.

– Поздравляю! – сказал я ей.

– С чем? – подозрительно спросила она, рассматривая мое редакционное удостоверение и пытаясь вспомнить, какие статьи были подписаны этой странной фамилией.

– Юрий Гагарин полетел в космос!

– А-а-а… – протянула она облегченно. – Но мы-то какое к этому имеем отношение?

– Самое прямое! – бодро заверил я. – Вашему родильному дому оказана высокая честь назвать всех мальчиков, родившихся сегодня, именем нашего первого космонавта! Сколько у вас мальчиков сегодня родилось?

Главврач, которой было лет пятьдесят, в упор посмотрела мне в глаза.

– А если роженицы не захотят? – спросила она тихо.

– Это зависит от подхода, – ответил я. – Если вы пустите меня к ним в палату…

– Это исключено! – отрезала она. – Мужчинам в палату рожениц вход запрещен.

– Конечно, – согласился я. – Но это в обычные дни. А сегодня не обычный день, а совершенно исключительный! Человек полетел в космос! Впервые в истории человечества! Что по сравнению с этим впервые зайти мужчине в женскую палату?

Главврач еще с секунду смотрела мне в глаза. Потом встала, взяла из шкафа свой второй белый халат, набросила его мне на плечи и сказала:

– Пошли!

А по дороге тихо спросила:

– Почему именно нашему роддому оказана эта честь?

В роддоме, где я родился, я не мог соврать, я сказал:

– Потому что я тут родился.

– Я так и подумала…

Мы зашли в палату, она состояла из двух комнат, в которых лежали на койках двадцать шесть рожениц. Кто-то спал, кто-то кормил грудью новорожденных. Я напряг память, пытаясь вспомнить, на какой из этих коек мама кормила грудью меня. Но так и не вспомнил. Тогда я набрал воздух в легкие и произнес речь. Я поздравил женщин с огромной удачей – ведь им удалось родить детей в такой исторический день! Теперь все человечество будет ежегодно праздновать эту дату – дату полета первого человека в космос и рождения их детей! И потому я предлагаю им назвать своих новорожденных мальчиков именем первого советского космонавта! Все, кто назовет своих новорожденных Юрием, завтра же будут в газете, и вся республика, все ваши родные и близкие прочтут об этом!

Так я стал «крестным отцом» восемнадцати Юриев пяти национальностей! Мне неохота искать в библиотеке «Бакинский рабочий» за апрель 1961 года, поэтому скажу по памяти, что у меня есть крестные Юрий Ага-Оглы Мирзоев, Юрий Баши-заде, Юрий Мартиросян, Юрий Наранишвили, Юрий Каплан и так далее…

Сегодня им уже под пятьдесят. Но никто из них не стал космонавтом, как и я не стал ни королем Эдуардом V, ни графом Монте-Кристо. Так что, может быть, и не стоило менять имя. Ведь дружил же я во ВГИКе с Эдиком Кеосаяном, будущим знаменитым режиссером «Неуловимых мстителей». А он всю жизнь прожил Эдмоном и – ничего.

Правда, его детство прошло в Ереване, а не в Полтаве, и это уже совсем иной коленкор…

Деруны

Давным-давно, когда была война, мама увезла нас в Сибирь, подальше от фронта. Нас – это меня и мою младшую сестренку. Мне тогда было четыре года, сестре восемь месяцев, а маме – двадцать семь лет, молоденькая у нас была мама. До войны мы жили в Баку, папа был инженер-строитель, и у нас была замечательная квартира в самом центре города.

Но война подходила все ближе, немцы уже были в Дербенте, и мама решила спасать нас – своих детей. Она взяла на руки мою маленькую сестренку, один чемодан с пеленками и меня, и мы отплыли сначала через Каспий в Красноводск, а оттуда поездом через всю Россию в Сибирь.

Папа поехал нас в Сибири устраивать. У папы было две странности. Во-первых, в раннем детстве, когда ему было три года, он играл ножницами и случайно выколол себе правый глаз. То есть не весь глаз, а только хрусталик. Издали это было совершенно незаметно, глаз остался целым, но если посмотреть вблизи, то в центре хрусталика был виден малюсенький черный треугольник. Папа этим хрусталиком ничего не видел, и поэтому его не взяли на фронт. А папиной второй и самой главной странностью была любовь к диапозитивам. Диапозитивы – это такие цветные картинки на стекле, которые можно пускать на стенку через проектор. Сейчас их делают на пленке и называют «слайды», а раньше их делали на стекле, и у папы было, наверное, тысяч пять таких диапозитивов или больше. Целых два огромных чемодана, доверху набитых стеклянными диапозитивами, которые он начал собирать еще в детстве. И папа решил спасти от немцев свои диапозитивы. Он не взял никаких вещей, а только два огромных чемодана с диапозитивами. И так мы поехали в эвакуацию – мама спасала детей, а папа диапозитивы.

И по дороге папу обокрали. Это было очень смешно. Мы ехали поездом, в общем вагоне, где все видят, у кого сколько вещей и чемоданов. И я думаю, что вор по всему поезду долго высматривал, у кого из пассажиров самые большие чемоданы. Самые большие чемоданы были, конечно, у моего папы. Кто мог подумать, что в этих огромных кожаных чемоданах, тяжелых, как сундуки, человек везет в эвакуацию не какие-нибудь ценные вещи, а цветные стеклянные диапозитивы, или, как говорила моя мама, «стеклышки»!

И вот ночью, когда все спали, папа услышал, как кто-то осторожно стаскивает у него с ноги сапог. Папа спал на второй полке, не разуваясь, потому что у него были очень хорошие сапоги, и он боялся, как бы их не украли. И вдруг он посреди ночи слышит, как кто-то дергает с него сапог – не сильно, а чуть-чуть. Сдернет немножко и уйдет, потом вернется и опять чуть-чуть сдернет. Ну, мой папа тоже не дурак – он притворился, что не слышит, что крепко спит, а сам не спал, а думал так: «Если я сейчас вскочу, вор скажет, что я все выдумал, что никакие сапоги он не дергал». Поэтому папа решил дать вору возможность сдернуть с него сапоги, а потом вскочить и схватить вора, что называется, с поличным.

Теперь представьте такую картину: мой папа лежит и притворяется, что крепко спит. А вор в это время потихоньку стаскивает с него сапоги, уже один сапог снял до половины и второй до половины. «Ну, – думает папа, – сейчас он снимет с меня оба сапога, и я ка-ак вскочу босиком и ка-а-ак схвачу вора за шиворот!»

И в это время…

В это время поезд подошел к станции, вор потихоньку взял два папиных чемодана и потащил их к выходу. Папа все ждал, когда вор с него сапоги украдет, а вор между тем уже спустился из вагона с папиными чемоданами, и только тогда какая-то соседка толкнула папу в бок и сказала, что у нас украли чемоданы. Тут папа вскочил с полки, а бежать-то не может – сапоги на нем болтаются, наполовину стянутые. Пока он прыгал и натягивал эти замечательные хромовые сапоги, вор с чемоданами уже перебежал через платформу, нырнул под другой поезд, который стоял рядом, и был таков.

А папа выскочил из вагона и стал бегать по платформам, искать этого вора в ночной темноте. Наконец он увидел вдали какого-то человека с двумя чемоданами в руках и погнался за ним, но тут наш поезд тронулся, и мама стала с подножки кричать папе, что она из-за его «стеклышек» не будет высаживаться на этой станции. Мол, если ему «стеклышки» дороже детей, то пусть остается на этой станции навсегда.

Ну, папа прыгнул на ходу в поезд, и мы поехали дальше, в Сибирь, но всю жизнь, до глубокой старости папа не мог забыть эту сибирскую станцию Заклуга, на которой у него украли два чемодана диапозитивов. А я очень живо представлял себе, как бедный вор тащил в темноте два тяжеленных чемодана, обливался потом и мечтал, как он разбогатеет, когда наконец убежит от папы с этими чемоданами и откроет их! И вот наконец он убегает за какие-то склады, прячется там, торопливо сбивает с чемоданов замки, открывает крышку первого чемодана и сует в чемодан свои жадные руки. Что это? Какие-то стекляшки! Вор еще ничего не понимает, он чиркает спичками, чтобы рассмотреть, что это за стеклышки, и видит, что на них нарисованы картинки из детских сказок: Золушка, Маленький Мук, Конек-Горбунок и Дюймовочка. Тут он высыпает эти стеклышки из чемодана на землю, думая, что, может быть, хоть что-нибудь ценное есть на дне чемодана, но там, конечно, ничего нет. Тогда он открывает второй чемодан. Ну, уж во втором-то чемодане, думает он, должно что-то быть, не станет же, думает вор, нормальный человек тащить из Ашхабада в Сибирь два чемодана стекла! И что же он видит во втором чемодане? Все те же детские стеклышки!

Я думаю, что вор еще долго пытался найти что-нибудь ценное в папиных чемоданах. Наверное, он даже разрезал дно и крышку, надеясь, что в них спрятаны какие-нибудь ценные камни или золото, а, мол, стеклышки папа вез просто так, для маскировки. И когда он понял, что все-таки, кроме стеклышек, в чемоданах действительно ничего нет, вот тут, я думаю, вор сел над этими чемоданами и заплакал, ругая моего папу последними словами.

– Лучше бы я украл его сапоги! – говорил себе вор.

А в ночном поезде, который шел по Сибири, в темном вагоне, на второй полке плакал мой папа и говорил то же самое:

– Лучше бы он снял с меня сапоги! Лучше бы он отнял у меня последние деньги! Ведь я собирал эти диапозитивы с самого детства, когда дядя Исаак приехал из Америки и купил мне волшебный фонарь в одесском магазине «Вассерман и К».

Но долго моему папе плакать не пришлось. Я не знаю, арестовали ли когда-нибудь вора, который украл чемоданы, а моего папу арестовали на следующий день после этой истории. Военный патруль искал в поездах шпионов и тех, кто прячется о от военной службы, и они арестовали моего папу, потому что самый важный документ о том, что он не видит одним глазом и освобожден от службы в армии, папа, конечно, держал в одном из украденных чемоданов. А когда украли и стеклышки, и документ, то папу арестовали и отправили в госпиталь на проверку – видит его глаз или не видит?..

А мы с мамой поехали дальше в Сибирь, теперь уже без папы.

Я не помню все это путешествие, но помню, что в городе Улан-Удэ рыжий, в военной форме, дядя Лева, двоюродный брат моей мамы и хирург тылового госпиталя, не пустил нас к себе домой, и посреди сибирской зимы мы втроем оказались просто на улице: моя молодая красивая мама с восьмимесячной дочкой и с чемоданом в руках – и со мной, четырехлетним мальчиком, который держался за полу ее легкого бакинского пальто. Помню, мы шли по каким-то замороженным, ледяным улицам назад к вокзалу, я ревел от холода и отморозил ноги, мама дышала на мою сестренку, чтобы хоть как-то ее согреть, и вместе с дыханием падали на мою сестренку горячие мамины слезы.

Но я не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление, будто я из своего детства помню только грустное, поэтому расскажу и веселую историю про нашу эвакуацию, даже две истории: про быка и про конфету.

Мы с мамой поселились в деревне под городом Иркутском. Мама там устроилась на работу счетоводом, а одна колхозница пустила нас жить на веранду своего домика. Эта веранда все равно зимой пустовала, никто там не жил, потому что это была летняя веранда, зимой ее не отапливали. Там было одно большое окно, тонкие дощатые стенки и тонкая дверь из фанеры. И вот на этой летней веранде моя мама поставила печку-буржуйку – железную бочку с маленькой дверцей и длинной трубой, которая тянулась от этой печки в окно, в форточку.

И мы втроем – я, мама и моя сестренка Белла – стали жить на этой веранде и спать на одной кровати, которую тоже сконструировала наша мама из старых досок и какого-то матраца. Конечно, проще всех было Белле, которой тогда было восемь месяцев, потом девять, потом десять и так далее. Она себе сидела на кровати, укрытая всеми одеялами, болела золотухой и бронхитом, заработанным в Улан-Удэ, раскачивалась взад-вперед и говорила только два слова: «Ко лебом!» На ее языке это значило: «Молоко с хлебом». Я и сейчас вижу, как она сидит на этой кровати, маленькая, рыжая, с золотухой на голове, раскачивается взад-вперед и просит: «Ко лебом! Ко лебом!»

Немножко труднее было моей маме – она всю ночь топила эту печку-буржуйку, утром колола на дворе замерзшие осиновые и березовые дрова, приносила их в комнату и поручала мне топить печку днем, оставляла нам с сестрой литр молока и кусок хлеба, который ей выдавали на работе, и уходила на службу. Там она сидела в конторе, считала на счетах и писала какие-то бухгалтерские отчеты, а вечером, когда темнело, приходила домой.

И совсем трудно было, конечно, мне. Мне было труднее всех. Потому что я никуда не мог выйти из нашей веранды, я должен был целый день топить печку и слушать, как моя голодная сестра просит: «Ко лебом», – то самое молоко с хлебом, которые мы с ней съели и выпили еще утром.

Сегодня, когда кто-нибудь рассказывает мне о своих трудностях или когда у меня плохое настроение, я говорю себе: а вспомни-ка это «Ко лебом», вспомни, каково было твоей маме в эвакуации – одной с двумя детьми и литром молока и куском хлеба в день на троих…

Впрочем, иногда мы ели картошку. Это был большой праздник, когда маме в конторе выдавали картошку. Тут уж у нас был целый пир – представляете, картошка и хлеб! Что еще нужно для счастья?

Но скоро в деревне и картошка кончилась. Сельские подростки ходили в поле, лопатами разбивали замерзшую землю и выискивали недобранную картошку, и однажды я упросил маму отпустить меня с ними. Мне было уже пять лет, у меня был детский совок еще старых, довоенных времен – совок для игры в песочек, и вот с этим совком я пошел с ребятами в поле – вечером, тайком, чтоб не видел сторож.

Был сильный мороз и ветер, совок стучал о мерзлую землю, я плакал и злился и все-таки наковырял штук пять мороженых картофелин. О, из них получились самые замечательные оладьи в моей жизни! Мама сказала, что они называются «деруны». Без масла – откуда тогда масло! – просто зажаренные на сковороде пополам с мамиными слезами, это были самые вкусные оладьи-деруны, потому что я сам, своим совком накопал эту картошку. Ведь всегда нам вкусно то, что добудешь своим совком…

А в другой раз, уже весной я пошел с ребятами в лес, за хворостом. А в лесу бродило деревенское стадо – коров отпустили в лес, чтоб они себе сами под снегом траву искали. И они находили: там, где солнце припекало на пригорках, там снег стаивал, и коровы находили прошлогоднюю траву и ели. А вместе с коровами пасся бык. И ребята от нечего делать этого быка раздразнили, бык рассвирепел и погнался за нами. Старшие ребята – врассыпную, а я, самый маленький, побежал по прямой к дому, и бык выбрал меня. Он бежал за мной, нагнув голову с рогами, а я бежал от него без оглядки. Как я успел добежать первым до нашей веранды, не помню. Помню только, что дверь мне некогда было открывать, я, как кошка, сиганул через окно, через форточку, и в ту же минуту бык со всего маху выбил рогами окно и всей своей башкой оказался у нас в комнате, на нашей веранде.

Представляете, такая картина: мы с сестренкой забились на кровать у стены, а прямо перед нами бычья морда, с рогами и красными от бешенства глазами, и бык еще дергает этой головой так, что вся веранда трясется, а вытащить голову из окна не может, застрял, рога мешают.

Ну, потом соседи позвали маму из конторы, мама позвала пастуха, и пастух за рога повернул бычью голову так, чтобы вытолкать его из окна…

Так мы жили-поживали в ту зиму, и вдруг перед самым Новым годом маму послали в город Иркутск. Я не хотел ее отпускать, я боялся оставаться один с сестрой на целых два дня, и мама тоже боялась оставлять нас одних на двое суток, но что было делать, если маме приказали ехать?

И вот, я помню, она уехала рано-рано утром, оставила нам с сестрой целый кувшин молока, буханку замечательного черного, мокрого, как глина, хлеба и целую поленницу нарубленных дров и уехала на маленьком грузовичке. Я не помню, как я провел тот день. Наверное, я по-взрослому разделил хлеб и молоко на два дня, но когда мне надоело слушать нытье моей голодной сестры: «Ко лебом, ко лебом», – я, наверное, отдал ей завтрашнюю порцию и сам, конечно, съел свою завтрашнюю порцию.

Сытые, мы с сестрой уснули, и к вечеру наша печка погасла, а мы спали, и, наверное, вконец замерзли бы ночью, если бы вдруг не вернулась наша мама. Она потом говорила, что просто сердцем чувствовала, что ей надо срочно вернуться, и уговорила шофера ехать ночью по тайге обратно из Иркутска в село, отдала ему все свои карточки на продукты на целый месяц, лишь бы он привез ее обратно в тот же день.

И вот она приезжает ночью и видит: наша печка давно погасла, а мы с сестрой, полузамерзшие, спим себе на кровати. Еле-еле мама нас тогда разбудила и отогрела, и так она радовалась, что еще застала нас в живых, что совершенно меня не наказала за то, что я уснул, а, наоборот, сказала, что привезла нам с сестрой подарки – две настоящие конфеты.

Сегодня конфетой никого не удивишь. Сегодня каждый может пойти в магазин и купить конфет. А тогда, во время войны, ничего сладкого в магазине не продавали – ни конфет, ни сахара, и только на базаре можно было за очень большие деньги купить самодельные конфеты. Длинные, сваренные из сахарина и какой-то пастилы и завернутые в цветную бумагу, они были похожи на макароны с распушенными цветными концами.

И вот две такие замечательные конфеты мама привезла нам с сестрой в подарок.

Для меня это был самый настоящий праздник! Потому что, честно вам скажу, в детстве я был очень большой сластена. Еще когда мы жили в Баку и не было никакой войны, мама, папа и все мои родственники просто закармливали меня всякими сладостями. А тетя Люба, мамина младшая сестра, работала на кондитерской фабрике и каждый день приносила мне с работы конфету или шоколадку. От этих сладостей я был очень толстый – такой, представляете, рыжий и конопатый пузырь, который ходил в детский сад и каждый день возвращался оттуда, гордо маршируя и громко, на всю бакинскую солнечную улицу, декламируя очередной стих:

– Климу Ворошилову письмо я написал:

Товарищ Ворошилов, красный комиссар!..

А теперь представьте себе, как такой толстенький мальчик-сластена уезжает с мамой в эвакуацию, в голодную и холодную Сибирь, целый год ест один раз в день кусок хлеба с молоком и – иногда – картофельные, жаренные без масла деруны из мерзлой картошки, но вдруг этому мальчику привозят из города самую настоящую, целую конфету (и в придачу – совсем забыл сказать – настоящие кожаные ботинки на лето)!

Представляете, какой это был праздник и как быстро я эту конфету слопал!

А моя сестренка Белла попробовала конфету и… выплюнула. Потому что конфета была сладкая, а она сроду ничего сладкого не ела.

И тут моя мама заплакала. Она смотрела, как ее дочка не ест конфету, потому что не знает, что такое сладкое, не знает, что в мире бывает какая-нибудь другая еда, кроме молока с хлебом, – мама смотрела на это и плакала.

И я, конечно, съел эту вторую конфету, которую Белка выплюнула.

А утром, когда мама ушла на работу, я надел новенькие ботинки, хотя мама сказала, что эти ботинки на лето. Но я не мог удержаться и надел новенькие ботинки – черные, со шнурочками! Я завязал эти шнурочки и пошел гулять по улице, по морозу и снегу – хвастаться перед ребятами. В снегу я промочил эти ботинки насквозь, вернулся домой и поставил их на печку сушиться, чтоб мама не заметила, что я в них гулял. И конечно, ботинки сморщились, скочерыжились.

Но мама меня не ругала. У меня была золотая мама, она меня очень любила.

Р.S. Недавно в газете «МК» я опубликовал большую статью под названием «Русское кино – в сплошном “прокате”». В этой статье я написал, что новое поколение российских кинозрителей никогда не видело «Летят журавли», «Чистое небо», «Андрей Рубле», «Баллада о солдате», «Живет такой парень» и другие истинно русские фильмы. Кинопрокат приучил их к голливудским стрелявшим, ужастикам и смешинкам, и поэтому теперь они отплевываются от настоящих русских фильмов, как моя сестра – от конфеты.

И что вы думаете?

В Интернете состоялось бурное обсуждение – но не сути этой статьи, нет. А только одного абзаца, в котором я рассказал, как моя тетя Люба каждый день приносила мне с работы конфету или шоколадку. Читатели «МК» заклеймили ее «воровкой», а меня – за то, что я даже не осудил ее за воровство конфет с кондитерской фабрики. Честное слово – десятки, если не сотни отзывов на статью даже не упоминали, о чем статья, а только обливали позором и грязью мою любимую тетю Любу.

Меня это поразило. Сгоряча я даже хотел написать им что-нибудь в ответ. Но потом вспомнил совет Александра Сергеевича насчет «хвалу и клевету приемли равнодушно».

Но какие-то сомнения все-таки терзали мою совесть, и я позвонил тете Любе. Представьте себе, она, слава Богу, еще жива, ей сейчас, в 2010-м, 93 года! И теперь, после разговора с ней, я хочу сказать читателям «Московского комсомольца»:

– Дорогие мои честные, щедрые и высокодуховные комсомольцы! Расслабьтесь! Оказывается, до войны на Бакинской кондитерской фабрике было простое правило: ежедневно 10 % сверхплановой продукции выдавали сотрудникам в качестве премиальных.

Стихи

Папу продержали в госпитале пару месяцев или даже больше – всё проверяли, видит он правым глазом или не видит. Какие только проверки ему не устраивали, думая, что он симулянт! Но если человек одним глазом ничего не видит, то, конечно, послать его на фронт было нельзя – он же не мог из винтовки прицелиться. Зато его можно было послать на какие-то тыловые работы, что-то копать или строить. И по этой причине я своего папу всю войну не видел и совершенно забыл.

В 44-м, когда война заканчивалась, мы с мамой поехали из Сибири обратно в Баку, к дедушке. А папа почему-то поехал на Украину, в Полтаву. Мама сказала, что он на стройке стал счетоводом (до войны он был инженером) и ему, мол, дали в Полтаве работу директором курсов бухгалтеров и счетоводов. Но я думаю, что это только половина правды, я думаю, что у папы с мамой был какой-то конфликт, из-за которого они разъехались тогда в разные стороны.

На обратной дороге никаких приключений не случилось, но я уже был большой мальчик, мне уже был шестой год, и я многое запомнил – вагоны-теплушки, нервотрепные пересадки с поезда на поезд, забитые мешочниками вокзалы, на перронах бачки с надписью «КИПЯТОК» и с металлической кружкой, прикованной на цепочке, американский белый хлеб – такие замороженные желтые булки, которые от тепла разбухали и превращались во вкуснючие буханки…

В Баку мы приехали в марте – там уже было очень тепло! Поезд пришел без всякого расписания, опоздав, наверное, на два или даже на три дня, потому что после Грозного мы все время пропускали встречные поезда с цистернами бакинского бензина и солярки для фронта. Поэтому дедушка нас на перроне не встретил, мы сидели на своем фибровом чемодане в зале, забитом другими пассажирами и беженцами, и я очень хорошо помню этот зал – я впервые увидел, как в солнечных снопах света, бьющих сквозь высокие и грязные вокзальные окна, кружится пыль…

И еще я помню, как я ждал своего дедушку. Конечно, я его тоже забыл, знал только, что его зовут «Майор», потому что так его называли дома. На самом деле его имя было «Меир», но в быту его всегда звали «Майор», и я ждал, что сейчас к нам придет настоящий, высокий, в армейской форме майор.

А пришел маленький, меньше меня нынешнего, дедушка.

Я был ужасно разочарован.

В Баку мы с мамой поселились у этого дедушки, у него была двухкомнатная квартира на улице Дмитрова, бывшей Бондарной – уж не знаю, как она теперь называется в новом независимом Азербайджане. И еще не знаю, как мы в этой квартире все помещались: дедушка, бабушка, моя тетя Люба с мужем Наумом, моя мама, моя сестра Белла и я. А через пару лет, в 47-м, у Любы родился сын…

Но я хорошо помню свое место для игр: в гостиной, перегороженной шкафами, чтобы у молодоженов Любы и Наума был «свой угол», стоял большой обеденный стол, накрытый скатертью с длинными кистями. Вот за этими кистями, под столом, на низкой перекладине, державшей ножки стола, у меня было замечательное место – никто меня там не доставал ни в прямом, ни в переносном смысле. Там у меня были игрушки – самодельный деревянный пистолет и самодельный деревянный корабль, который мне выстругал мой дедушка. И там же, под столом я научился читать. По-моему, сам. Кто мог со мной заниматься? Дедушка целыми днями строчил на ножной швейной машине «Зингер», он был «шапочник» и шил кепки для магазина на Торговой улице. Мама где-то работала. Люба тоже. Наум числился не то моряком, не то грузчиком в порту, иногда его неделями не было дома, Люба говорила, что он ушел в плавание, а дедушка ворчал, что знает он эти плавания.

Еще помню, как я пошел на улицу Карганова в библиотеку. Это было недалеко от нас – всего в трех кварталах. Но нужно было пересечь трамвайную линию на самой оживленной в Баку улице Басина, и это для меня, шестилетнего, было серьезным испытанием. А второе испытание мне устроили в библиотеке. Я не без труда открыл тяжелую дверь, вошел в библиотеку, храбро подошел к библиотекарше, сидевшей за высоким столом, и сказал, что хочу записаться.

– А сколько тебе лет? – спросила она, перегибаясь через стол, чтобы разглядеть меня.

– Скоро шесть! – сказал я гордо.

– И ты умеешь читать?

– Умею.

– Что ж, сейчас проверим… – И она подала мне какую-то книжку. – Читай.

Это был первый экзамен по русскому языку и литературе, который я сдавал в своей жизни. Я открыл книжку и стал по слогам, но внятно и громко, читать. О, если бы все мои экзаменаторы были так добры, как та библиотекарша!

– Молодец! – сказала она. – Какую ты хочешь книжку?

– Стихи, – ответил я.

– Какие? Про что?

– Про Клима Ворошилова. «Климу Ворошилову письмо я написал: товарищ Ворошилов, красный комиссар!»

– А-а, Квитко! – сказала библиотекарша и вручила мне мою первую книжку – толстую, в потрепанной желтой картонной обложке, но с такими прекрасными стихами!

– Анна-Ванна, наш отряд

Хочет видеть поросят!

……………………………..

– Уходите со двора,

Лучше не просите!

Поросят купать пора,

После приходите.

Господи, прошло шестьдесят пять лет с тех пор, как я, сидя под столом, по слогам упоенно читал эти стихи, но я помню их до сих пор и пишу наизусть…

А детского поэта Льва Квитко расстреляли в 52-м вместе с другими еврейскими «безродными космополитами».

Школа

В школу меня тоже приняли по экзамену. Я родился 8 октября, а занятия в школе начинаются 1-го сентября, и в то время было очень строго – в школу брали только тех, кому было полных семь лет. А мне до полных семи было больше месяца. К тому же я был и ростом мал – я в эвакуации, на хлебе да картошке, не очень-то подрос. И маме сказали в школе, что нет, таких недоростков они не берут, им гороно запрещает. Но моя золотая мама уговорила их устроить мне экзамен. Не знаю, как ей это удалось – может быть, ей это удалось потому, что она родилась и выросла в Баку и говорила на всех кавказских языках – азербайджанском, армянском и грузинском, не считая, конечно, русского и идиш. И наверное, она просила их на всех языках, Баку в то время еще был очень интернациональным городом. Короче, мне устроили экзамен куда серьезнее, чем в библиотеке. Но когда выяснилось, что я уже свободно читаю, пишу заглавными буквами и считаю до ста, то меня – так и быть! – зачислили в школу. Только сказали, что будут отучать писать левой рукой, потому что в советской школе все должны писать правой.

Мама согласилась, и я стал ходить в школу. Она была недалеко от нашего дома, всего в двух кварталах. Но тоже нужно было пересечь очень оживленную Красноармейскую улицу, по которой все время катили грузовики – вверх на Верхний базар и вниз, к порту.

Пару раз дедушка отвел меня в школу, но потом я взбунтовался – меня и так дразнят, что я самый маленький в классе, а тут еще дедушка меня в школу водит, как в детский сад!

И мне разрешили идти в школу самому.

Я надел форму – китель, мне кажется, тогда нужно было носить, нацепил за спину ранец и пошел по нашей солнечной Бондарной улице. Хотя улица носила гордое имя болгарского вождя Димитрова, она была очень узкой – и тротуары были узкие, и мостовая.

А навстречу мне шла огромная собака. Она была тоже одна, без хозяина или сопровождающего. И она была такая большая – с меня ростом! И шла она именно по моему тротуару!

Встретившись взглядом с ее желтыми глазами величиной с тарелки из сказки про «Огниво», я струсил и решил перейти на другую сторону улицы. Но едва я ступил с тротуара на мостовую, как меня сбил грузовик – причем как! Нижним углом кузова – прямо в висок!

Я упал, грузовик уехал, собака убежала, а я лежал и ревел, зажимая руками рану, из которой лилась кровь.

С тех пор я никогда не уступаю дорогу никаким собакам, даже самым свирепым и ужасным. Я могу остановиться и дать им себя обнюхать, но уступить им дорогу – никогда!

Реплика

В 47-м году в Баку было землетрясение. Как раз когда мы на переменке носились по асфальтированному школьному двору, этот асфальт вдруг стал уходить у меня из-под ног, словно земля накренилась. И я побежал под откос, прямо на кирпичную стенку, по которой мы лупили мячом. Причем несло меня с такой скоростью, что я уже не смог бы затормозить и наверняка влепился бы в эту стенку, если бы земля вдруг не поднялась у меня перед глазами, как палуба корабля, взлетающего на встречной волне.

Тут я остановился и расставил, как моряк, ноги, думая, что это такая шутка или такие качели интересные.

А потом выяснилось, что это было землетрясение, но, кажется, без особых жертв, только у бабушки ее драгоценная кошерная посуда выпала из буфета и разбилась да кастрюля с супом слетела с керосинки.

А кроме этого землетрясения, никаких бед в моем детстве не было, я охотно учился, жил в прекрасном, теплом, солнечном городе на берегу Каспийского моря, по утрам мы просыпались от громких криков торговцев рыбой, зеленью и другими товарами знойного юга. Первым появлялся разносчик рыбы. Запряженный в свою скрипучую тележку на двух колесах, он громко, на всю улицу кричал:

– Свежий рыбу пра-адаю! Свежий рыбу!

Бабушка выходила на балкон с плетеной корзинкой, клала в корзинку деньги и спускала ее на веревке вниз. А затем подтаскивала наверх эту уже тяжелую корзинку, заполненную мокрой, свежей, блестящей на солнце кефалью, сазаном или даже осетром.

Затем появлялся другой торговец, он кричал:

– Свежий зелень! Свежий зелень!

И бабушка таким же манером покупала у него тархун, петрушку и прочие травы.

Потом из-за угла выкатывала тележка, запряженная осликом, который тащил бидоны с молоком и ящики с банками мацони. И его хозяин кричал на всю Бондарную, то есть, простите, Димитрова (Бондарной она была до революции):

– Ма-ацони! Маацони-малако! Маацони!..

Далее появлялись продавцы свежих чуреков – «Гаарячий чуреки прадаю!», винограда, персиков, гранатов, – утром за полчаса можно было купить с нашего балкона весь базар.

Затем соседи напротив включали радио, и всю улицу оглашали звуки домбры, бубна и тонкие, как у евнухов, голоса исполнителей народных мугаммов. На плоские асфальтированные крыши, еще не размякшие под утренним солнцем, выходили соседки и принимались выбивать ковры или шерсть своих спальных матрацев. А днем улицу занимали мальчишки, которые, как безумные, гоняли в футбол…

Впрочем, эту улицу я уже описал многократно – и в «Любви с первого взгляда», и в «Любожиде», и, кажется, в «Журналисте для Брежнева». Но как сказал Гена Шпаликов, «я родом из детства», мое бакинское детство видится мне отсюда безоблачным и ярким, как мозаика в детском калейдоскопе и как «стеклышки»-диапозитивы в сказке про Маленького Мука в «волшебном фонаре» – проекторе моего отца.

Но я сам надломил свою судьбу – на почин, первый раз.

Тогда же, в 47-м мама сказала мне:

– Пришло письмо от твоего отца. Он зовет нас на Украину, в Полтаву. Но я не хочу туда ехать. Как ты думаешь?

Наверное, больше ей не с кем было посоветоваться – мне было почти девять лет, а ей тридцать два, я был для нее уже взрослым мальчиком.

И еще (я понял это много позже) она не хотела сходиться с отцом – они не виделись и не жили вместе уже пять лет. Но как честная женщина, она не могла скрыть от меня отцовское приглашение.

А я, эгоист, как все дети, сказал:

– Ну как же так, мама? У всех есть папы, а у меня не будет?

И эта простая реплика решила всю ее жизнь – она собрала вещи, и мы уехали в Полтаву.

Спустя пятьдесят лет я отдал эту реплику Паше Исаеву, будущему пасынку Достоевского. В сценарии «Влюбленный Достоевский» Мария Исаева, в которую был безумно влюблен 35-летний ссыльный Федор Михайлович Достоевский, смотрит через окно во двор, где ее молодой любовник Вергунов неумело колет дрова, и говорит своему семилетнему сыну:

– Ну что, Паша? За кого же мне замуж идти? Этот молодой, как теленок, а Федор Михайлович нищий. Может, ни за кого не идти?

А Паша отвечает:

– Ну как же так, мама? У всех есть папы, а у меня нет…

И Мария вышла замуж за Достоевского.

А моя мама вернулась к папе.

Из-за одной реплики.

Полтава

В Полтаве, в 1947 году я впервые увидел войну. Город лежал в руинах – так, словно немцы ушли отсюда вчера. Фрунзе, Октябрьская и все остальные центральные улицы стояли шеренгами четырехэтажных кирпичных остовов с проломленными при бомбежках кровлями и выбитыми окнами, и завалы битого кирпича да красная кирпичная пыль лежали на искореженных мостовых.

А по этим улицам, вдоль разбитых, как черепные коробки с пустыми глазницами, домов, в город, знаменитый крутыми украинскими погромами и шведской битвой, шли беженцы-евреи – они возвращались на свои пепелища, толкая перед собой тележки с обшарпанными фибровыми чемоданами, узлами и баулами. Сверху на узлах сидели дети, сзади, держась за юбки матерей и пиджаки стариков, тоже шли дети, и я никогда не забуду того старика и старуху с жалким скрипучим столиком от швейной машины, нагруженным каким-то нищенским скарбом, – они шли, плакали и пели. Я не знал тогда, что они поют, это было что-то гортанное и совершенно непонятное мне, мальчишке из подвала, где в одной комнате, освобожденной нами от битого кирпича, мы жили еще с тремя семьями. Я смотрел на них с высоты разбитой кирпичной стены и не понимал, как тут можно петь («Мама, они что, мишигине[8], что ли?). Но этот гортанный мотив и вся эта картина с плачуще-поющими еврейскими стариками, толкавшими перед собой станок швейной машинки «Зингер» с нищенским багажом, – эта картина упала мне в сердце, и я несу ее всю жизнь, из книги в книгу, из «Любожида» в «Римский период…». У старика были почти слепые глаза, куцая борода, но хороший, звучный голос. И на этот голос мы, пацаны, вылезали из подвалов и бомбоубежищ.

– Эй, мишигине коп[9]! Ты шо, здурив?

Тридцать пять лет спустя другой великий старик – Леонид Утесов напел мне песню, которую пел тот старик в Полтаве 47-го года, и оказалось, что эта песня – «Хава нагила». Мы ехали с Леонидом Осиповичем из Болшевского дома творчества кинематографистов в Москву, и всю дорогу Утесов, увлекшись, читал или, точнее, напевал мне лекцию по истории советских шлягеров: спев куплет из Исаака Дунаевского или братьев Покрасс, он тут же демонстрировал, что эта мелодия – очередной перефраз еще одного еврейского танца, который до революции играли на свадьбах маленькие еврейские свадебные оркестры.

Позже, в романе «Русская дива», я опишу подробно и эту поездку, и даже построю на биографии братьев Покрасс, рассказанной мне тогда Утесовым, целую сюжетную линию…

А тогда, в 47-м…

Я до сих пор не могу понять, как мог мой отец – ведь ему было уже 42 года, – как он мог вызвать из теплого, благополучного Баку жену и двух детей и поселить их среди полтавских руин, в бомбоубежище, разделенном простынями на четыре угла для четырех семей…

Впрочем, через какое-то время мы оттуда выселились, отец купил «дом» – четвертушку украинской хаты-мазанки, где у нас было две крохотных комнатки и такая же кухонька с низкими потолками, беленными известкой стенами и настоящей печью, которую нужно было топить углем и дровами. Топила эту печь, конечно, моя мама – она же колола дрова и ведрами таскала для печки уголь из сарая (у нас во дворе были две секции общего с соседями сарая, там в одной секции мама держала уголь и откармливала в клетке гуся, а в другой отец хранил свои «стеклышки» и «волшебные проекторы», которые он скупал на развалах гигантских послевоенных полтавских ярмарок).

Нашими соседями по хате были семейство Гринько с двумя пацанами чуть старше меня, Витей и Толей, и тетя Зина – она, по рассказам, жила во время войны тем, что первой пробиралась на места массовых расстрелов евреев, раздевала еще теплые трупы, отстирывала снятую одежду от крови и продавала ее на рынке.

Меня, как маленького, рыжего, да еще «жиденка», Витя, Толя и другие соседские мальчишки поначалу игнорировали, но потом все-таки стали принимать в свои футбольные игры, но только на роль вратаря. Поскольку обе команды играли в одни ворота – мои, у красной кирпичной стены соседского сарая, то можно представить, сколько мне доставалось скрытых ударов ногами в живот, под дых и по ребрам. Но я терпел, мне очень хотелось дружить с ребятами, быть среди них своим, лазать с ними в соседский сад за яблоками и бегать на Ворсклу купаться. Однажды, пытаясь доказать им свою вратарскую квалификацию, я героически бросился на мяч и до кости ободрал себе локти о гравий и битое стекло, которое кто-то предупредительно рассыпал перед моими воротами.

Но и это не отвратило меня от футбола. Отвратило другое.

У Вити и Толи была собака Пальма. Это была небольшая черная дворняжка – помесь, наверное, благородной таксы с каким-нибудь собачьим плебеем. У нее были карие, умнейшие, навыкате глаза, мягкая короткая шерсть и замечательный характер – она с самого начала приняла и меня, и особенно мою сестренку Беллу, которая постоянно выгуливала во дворе свою деревянную коляску с двумя тряпичными куклами. Если у меня Витя и Толя еще были в приятелях, то у Белки была только одна подружка – Пальма. С Пальмой Белла нянчила своих кукол, разговаривала и вообще дружила. Наверное, поэтому летом, когда мы обедали в общей, во дворе, беседке, Пальма всегда усаживалась с нами, как полноправный член семьи. И вообще Пальма была душой нашего двора – она могла и за мячом побегать, и каких-то захожих алкашей отогнать, и встретить меня из школы…

Но однажды с Пальмой что-то случилось – она стала как бы не в себе, глаза замутились, характер испортился, озлобился, а из пасти стала капать пена…

Дядя Вася Гринько, отец Вити и Толи, сказал, что ее покусали бешеные собаки, но не повел ее ни к какому ветеринару, а привязал у кирпичной стены – как раз там, где были мои футбольные ворота. Потом он принес ружье и…

Глядя через окно, я видел, как Пальма, взвизгнув, подскочила от его выстрела, упала, вытянулась и издохла. А утрамбованная моими коленями земля впитала ее темную кровь.

Больше я на том месте не мог стоять на воротах и потому перестал играть в футбол, даже не выходил, когда Витя и Толя звали меня.

Сидя дома, я стал читать книги.

Книги в нашей семье играли особую роль.

Маме они заменяли подруг, а отцу горилку. Откуда у моей еврейской мамы могли появиться подруги в Полтаве, знаменитой своими погромами? Когда я теперь, обратным отсчетом, пытаюсь представить себе ее жизнь – с этим углем, с дровами, с сортиром на улице, с гусем или поросенком в сарае, с хождением на рынок и с рынка с тяжелыми кошелками, с постоянной готовкой еды летом на керосинке, а зимой – на печи, с боязнью за двух детей, которых в любой момент могли избить (и били) на улице только за то, что они «жидинята», с еженедельной стиркой вручную и купанием нас всех в цинковом корыте, а потом, в 49-м, еще и с хлебными карточками и ночными очередями за хлебом, – когда я думаю, что вся эта бесконечная, надрывная, круглосуточная круговерть и составляла ее жизнь в ее 32 года, 35 лет и в 37, и так это длилось до самой ее преждевременной, в 56 лет, смерти, – когда, повторяю, я думаю об этом, мне становится не по себе так, словно я, именно я загубил свою золотую, свою дорогую маму…

Тут следует сказать, что папа у меня тоже был замечательный. Он обожал двух людей: Аркадия Райкина и Льва Троцкого. Утром он «под Райкина» говорил маме: «И шо я в тебя такой влюбленный?» – и исчезал на весь день. Если для мамы найти минутку на своего любимого Бальзака или на песни Александровича было редкой удачей отдохновения от каторжных житейских будней, то отец посвящал себя своему хобби – «стеклышкам» – целиком, а директорство на бухгалтерских курсах и лекции по начертальной геометрии, которые он читал в Полтавском строительном институте – это было для него так, побочное занятие для заработка. Впрочем, со временем «стеклышки» тоже стали приносить какой-то доход – отец сконструировал портативный переносной проектор и стал выступать сначала в детских садах с демонстрацией «волшебных сказок», а затем и в школах с лекциями по астрономии и завоеванию космоса – в сопровождении «живых» иллюстраций, которые он тоже сам создавал на основе публикаций журналов «Знание – сила» и «Наука и техника».

Все-таки это следует представить чуть ярче. Вообразите себе Полтаву году эдак в 50-м или в 52-м. Разруха, карточная система, очереди за хлебом и вообще за всем. Раз в год, перед Днем Сталинской конституции или на Новый год, – снижение цен на спички, соль, керосин и ячневую крупу как проявление новой заботы мудрейшего вождя народов о благосостоянии советского народа. На рынке – шаром покати в связи с очередной кампанией борьбы за укрепление колхозного строя, повышение дисциплины и производительности труда. В ларьке возле церкви торгуют денатуратом, там постоянно, даже на морозе, стоит огромная очередь мужчин и женщин, люди покупают «бутылку в одни руки», отходят от ларька, тут же выпивают из горлышка и замертво валятся в снег.

И в этом коммунистическом раю – на подводах, на лошадях, на каких-то попутных машинах разъезжает по колхозам мой 45-летний отец, лектор общества «Знание», и в школах и клубах рассказывает, под жужжание своего «волшебного проектора» и в сопровождении цветных движущихся диапозитивов, о том, как мы в ближайшее время полетим в космос и на Луну, как люди будут жить на космических станциях и покорять Марс и другие планеты.

Полную программу завоевания космоса от первого полета спутника до сборки космических станций в открытом космосе я знал, наверное, еще до Гагарина. Потому что был единственным доверенным лицом своего «малахольного» отца – мне он, для пробы, читал свои лекции, мне показывал чертежи своих новых проекторов и эскизы макетов космических кораблей, которые потом делал ему из дюраля и алюминия какой-то «левша» в мастерских Полтавской обсерватории. Почему в пору своей киношной юности я не написал о нем сценарий, ума не приложу! Но может быть, еще не поздно? Сначала на велосипеде, а потом на мотоцикле «Иж» мой отец гонял по Полтаве и области со своими лекциями о космосе, не обращая никакого внимания на растущий вокруг антисемитизм, борьбу с «безродными космополитами» и новую гонку вооружений, навязанную нам проклятыми капиталистами. И при этом еженощно, до двух утра слушал по хрипящему радио «Голос Америки» и «Свободу», называл Сталина «бандитом» и «папашкой» («Не смей при детях! – тихо пугалась мама. – Если ты хочешь сесть в тюрьму, иди и садись! Но молчи при детях!»), а в редкие от работы и лекций вечера учил меня декламировать «Стихи о советском паспорте». С этими стихами я выступал на всех школьных вечерах и концертах во Дворце пионеров. Маленький, рыжий и конопатый, я уверенно выходил на сцену, становился в позу и, набрав воздух, в полный голос вопил:

– Я волком бы

выгрыз

бюрократизм!

К мандатам

почтения нету!

К любым

(отмашка рукой)

чертям

с матерями

катись

Любая бумажка!

(рука в карман)

Но эту…

Я

достаю

из широких штанин

Дубликатом

бесценного груза:

(рука выбрасывается вперед, показывая мнимый паспорт)

Читайте!

Завидуйте! Я – гражданин Советского Союза!

Двадцать пять лет спустя, оформляясь в эмиграцию, я заплачу 500 рублей за отказ от советского паспорта. Но тогда…

Папа, наслушавшийся в двадцатые годы Льва Троцкого, обожал пафос и ставил все мои стихотворные выступления.

Однажды, как раз после такого выступления, я, распираемый гордостью за свою великую страну, шел из школы домой по нашей тихой и зеленой улице Чапаева, как вдруг на меня набросились мальчишки, повалили в пыль, стали совать мне в рот землю и требовать:

– Жри землю, жиденок! Жри землю!

– За что? – спросил я, вырываясь и отплевываясь.

– За то, что вы нашего Христа распяли!

А золотым дипломом моего посвящения в еврейство стала в 1953-м, во время знаменитого «дела врачей, пытавшихся отравить вождя народов», надпись несмываемой кровельной краской на нашем крыльце: «ЖИДЫ! МЫ ВАШЕЙ КРОВЬЮ КРЫШИ МАЗАТЬ БУДЕМ!» О, именно для того я и имел, как и положено рыжему жиденку, круглые пятерки по русскому и украинскому языкам, чтобы, выскочив утром из дома, легко, одним взглядом прочесть эти простые бурые слова и, еще не осмыслив всей глубины написанного, ринуться дальше, вперед, в школу. Но тут, слава Богу, мама схватила меня за рукав, втащила назад в комнату и сказала, что ни в какую школу мы сегодня не пойдем – ни я, ни Белла.

Мы сидели дома несколько дней, и не только мы! Забаррикадировав двери и окна шкафами и буфетами, вся еврейская Полтава сидела по домам, ожидая погрома.

Мы просидели так несколько дней, уже – доносили соседи – погром начался на Подоле у Ворсклы и в Белой Беседке, откуда, по легенде, Петр Первый наблюдал за сражением со шведами и где теперь украинские черносотенцы лихо громили и жгли еврейские дома и убили еврейскую девочку, – когда по радио вдруг объявили о смерти вождя всех народов.

Мы отодвинули комод от двери, открыли ставни.

Стоял солнечный морозный день.

В багровом морозном мареве по всему городу траурно ревели заводские и фабричные трубы.

Мы подождали еще пару дней. Потом папа завел свой мотоцикл и уехал на работу. Мама взяла две кошелки и пошла на рынок. Я увязался ее «охранять». На рынке – открытом, с прилавками, за которыми украинские продавцы в овчинных тулупах и валенках прихлопывали варежками над смальцем, салом, желтыми тарелками мороженного молока и другим товаром, – черные раструбы репродукторов вещали о разоблачении провокаторши Лидии Тимощук и заговора империалистических разведок, которые хотели разрушить крепкий союз и дружбу всех советских народов.

Моя золотая мама весело шла вдоль этих мясных и молочных рядов и напрямки спрашивала у продавцов:

– Ну, так як тэпэр будэ з жидами?

Но они отводили глаза:

– Та мы шо?.. Мы ничого нэ знаем…

Понятно, что после этих примечательных событий мама перестала выпроваживать меня «погулять на улицу». И я, придя из школы и наспех сделав уроки, тут же заваливался на диван с «Графом Монте-Кристо», «Бравым солдатом Швейком» или с «Золотым теленком». Этот диван был моим ковром-самолетом, на нем я тут же улетал из Полтавы во Францию Дюма и Гюго, в Зурбаган Александра Грина и к молодогвардейцам Фадеева. Я читал запоем – всего Дюма, всего Гюго, всего Грина, всего Катаева, всего Каверина, всего Фадеева и еще бог знает кого, имевшихся в соседней библиотеке на улице Розы Люксембург, а также всего маминого пятнадцатитомного Бальзака. Когда я прочел всю соседскую библиотеку, я записался в городскую, на улице Фрунзе. Там, я помню, давали только по пять книг в неделю, это было нестерпимо, я их проглатывал за два дня и, вынужденный «простаивать», возвращался к своим любимым Иосифу Швейку и Остапу Бендеру. Похождения Швейка и Бендера я знал наизусть, но все равно мог перечитывать и перечитывать и почти на каждой странице буквально падал с дивана от хохота – так, что мама испуганно прибегала с кухни:

– Эдик, что случилось?

Закончив восьмой класс, я дочитал городскую библиотеку, написал свое сотое, наверное, стихотворение и заявил родителям, что в Полтаве мне больше делать нечего, я хочу к дедушке в Баку – там есть литературная среда, там есть литературные журналы, и там я стану поэтом.

Как ни странно, мама меня не стала ни удерживать, ни отговаривать. Она списалась с дедушкой, и летом 1953 года я, в возрасте неполных четырнадцати лет, доехал с отцом до Харькова, а там он посадил меня на поезд «Москва – Баку», и я укатил в столицу солнечного Азербайджана.

На таран!

Баку был моим Зурбаганом…

Конечно, я не собираюсь ползти по своей биографии, останавливаясь на каждом полустанке. Но Баку…

Впрочем, того Баку, в котором прошли мое детство и юность, уже давно нет.

Он утонул в истории, как Атлантида, как мираж, как гриновский Зурбаган.

Только я, братья Юлик и Миша Гусманы да Рустам Ибрагимбеков можем достать его из прошлого тысячелетия и рассматривать, как призрачный волшебный кристалл, в котором вспыхивают и оживают многоголосые бакинские улицы, где мы играли в футбол и в «лямгу», Приморский бульвар с крутыми фонтанами и скамейками в тени тутовых деревьев, где мы целовали наших первых девочек, пыльный Сабунчинский вокзал, откуда мы уезжали на пляжи, и трамваи, с которых мы спрыгивали на ходу при любой скорости…

Баку тех лет – это больше, чем город, это – понятие, масонская ложа и братство.

Из чего оно складывалось?

Давайте посмотрим. Вот я навожу бинокль своей памяти и вижу свою 171-ю мужскую школу на улице имени Кецховели. В то время еще было раздельное образование мальчиков и девочек, и в нашем девятом и десятом «А» классе было 19 учеников одиннадцати национальностей! Эта взрывчатая смесь азербайджанцев, грузин, армян, евреев, татов, русских и татар терроризировала бездарных учителей и боготворила талантливых. Нашим кумиром был физик Гринберг, который просто играл с нами в физику – так, как, например, играют на сцене Лев Дуров, Леонид Броневой или Михаил Ульянов. Его можно было слушать часами… А самой ненавистной была математичка – уж не помню, как ее звали, на ее уроках можно было заснуть, и я поймал ее на том, что, оказывается, она просто наизусть читала нам учебник, сама не вникая в смысл того, что говорила…

Но самой колоритной была наша директриса – армянка Мария Исаевна.

Когда по понедельникам мы всем классом сбегали после первого урока из школы, чтобы успеть в кинотеатр, где первым сеансом выходил на экраны «Знак Зорро», «Тарзан», «Битва на рельсах» или «Убийство на улице Данте», Мария Исаевна, распахнув руки, уже стояла в позе «Не пущу!» на школьной лестнице перед парадной дверью и на трех языках – русском, азербайджанском и армянском – поливала нас отборным матом:

– Негодяи! Гётверены! Оболтусы! Кишдылахи! Никто не выйдет из школы! А ну-ка назад, в класс! У вас же физика сейчас, Гринберг!

Мы возвращались в класс, отгибали на окне наружную решетку, на поясных ремнях спускались по стене вниз со второго этажа и, показав Марии Исаевне язык, уходили в кино – весь класс, даже отличники Яник Рыбаков и Расим Гасанов!

Подходя к кинотеатру «Низами» на проспекте имени Кирова, мы уже издали видели перед его кассой огромную толпу такой же, как мы, шпаны, удравшей изо всех бакинских школ к этому первому сеансу. О том, чтобы стать в очередь за билетами, не могло быть и речи – во-первых, никакой очереди не существовало, кавказская толпа в тысячу подростков просто штурмом брала кассу со всех сторон, а во-вторых, ну как можно стоять в очереди?

Нет, мы, подойдя к кинотеатру, выстраивались клином и эдаким живым заостренным тараном с разбегу врезались в толпу всей массой своих девятнадцати тел. Задача состояла в том, чтобы как можно дальше углубиться в толпу – не до самой кассы, на это нашей массы, конечно, не хватало. Но этого и не требовалось. Потому что на излете нашего напора, когда передние и самые высокие Славка Наумов, Толя Брескин и Вовка Грязнов уже теряли скорость и увязали в человеческом месиве, задние поднимали на руки самых маленьких – меня или Эдика Акопова – и, держа нас над головами, торпедами, с рук на руки посылали вперед – все сильней и сильней. И мы, набрав скорость, пролетали по уже чужим головам и сверху ныряли к решеткам кассы, совали в окошко кулак с зажатыми в нем деньгами:

– Девятнадцать билетов!

Однажды, когда наш класс таким же макаром уже выстроился в клин для очередного прорыва к кассе «на таран», к нам подошел наш любимый физик Гринберг и сказал, протягивая деньги:

– Ребята, мне тоже билет.

Гринберг был человек!

Медалист

Кино в моей жизни сыграло много ролей – как хороших, так и плохих.

Начну с хороших.

Зимой 1955 года на экраны вышло два совершенно разных, но для меня этапных фильма – мосфильмовский «Убийство на улице Данте» и бельгийский «Чайки умирают в гавани». Я дружил со Славкой Наумовым, мы вместе – у него дома – делали все уроки и вместе ходили в кино. Кроме нашей школы, Слава учился в музыкальной десятилетке при Бакинской консерватории, у него был абсолютный слух и длинные тонкие пальцы прирожденного пианиста – в двадцатые годы его дедушка по фамилии Яблонко был дирижером в Бакинской филармонии. Поэтому «Убийство на улице Данте» и «Чайки умирают в гавани», которые мы посмотрели одиннадцать раз, мы знали наизусть – Слава знал всю музыку, а я – за неимением музыкального слуха – все диалоги.

И соответственно в школе мы разговаривали только цитатами из фильма – я словесными, а Слава музыкальными. Про словесные все понятно – на любой вопрос соседей по партам я легко откликался репликой из фильма, а Славка… Он в ответ на любой вопрос изображал руками саксофон и трубил – имитировал кусок соответствующей мелодии.

Причем делать это полагалось не только на переменах, но и на уроках.

Не помню, чем это обернулось для Славы, но мой конфликт с математичкой перерос в затяжную, на весь десятый класс, войну. После того как я обнаружил, что она читает нам математику наизусть по учебнику, я заявил ей, что вызубрить учебник мы можем и сами, без ее помощи, а посему слушать ее я не намерен и впредь прошу ее не задавать мне никаких вопросов и не вызывать к доске.

После этого я демонстративно достал из парты Цвейга и углубился в чтение.

Цвейг, Мопассан, Стендаль и Фейхтвангер были в то время моими любимыми писателями, и я улетал с ними так, что совершенно не слышал ни класса, ни математички, которая, оказывается, все-таки вызывала меня к доске, а когда я не вставал, ставила мне в журнал двойку.

Так это и продолжалось ровно три четверти – на уроках математики я читал своих любимых классиков, получал колы и двойки, но дома, чтобы не отстать от Славки, исправно читал учебник, выполнял все домашние задания и потому на контрольных получал четверки. Пятерки математичка не ставила мне из чистой мстительности, да и было за что – регулярно перед ее уроком я на школьной доске писал на нее эпиграммы. Поскольку в школе был только один записной поэт школьной стенгазеты, ей нетрудно было угадать автора этих эпиграмм. Таким образом, по трем предметам – алгебре, геометрии и тригонометрии – у меня за четверть набиралось штук двадцать двоек и пять-шесть четверок, что в среднем давало тройку в конце четверти.

Только в конце года я опомнился, пришел к директору школы и сказал:

– Мария Исаевна, если я все выпускные экзамены сдам на «отлично», мне дадут медаль?

– Ты не сдашь на «отлично», – сказала Мария Исаевна.

– Сдам, – сказал я. – Я знаю математику не хуже Наумова, а Славка идет на медаль.

– Знать ты, может, и знаешь, но она тебе «отлично» никогда не поставит.

– А если я всё отвечу?

– Это уже не поможет, ты ее три четверти доводил…

– Но я же еврей, Мария Исаевна! Без медали меня не примут в университет!

– Раньше нужно было думать и меньше эпиграмм писать! Иди отсюда, медалист сраный! – сказала Мария Исаевна.

Я ушел и стал, как зверь, готовиться к выпускным экзаменам – ну как, я думал, можно влепить человеку четверку, если он на устных экзаменах всё ответит, а на контрольных решит все задачи?

Наступил июнь, кончилась четвертая четверть. По всем предметам, кроме английского и математики, у меня были пятерки. Английский я на «отлично» выучить не мог ни тогда, ни даже за тридцать лет эмиграции, но четверку я у англичанки легко зарабатывал переводами английских поэтов, и особенно ее любимого Томаса Мура…

Если бы я сдал математику на «отлично», я – с одной четверкой в аттестате – получил бы серебряную медаль.

Но Мария Исаевна оказалась права – на выпускных экзаменах математичка сквиталась со мной за все мои эпиграммы и лишила меня медали.

Убитый, я после последнего экзамена плелся по городу. В 1955 году поступить еврею без медали в университет, даже в Бакинский, было нереально, это знал в городе каждый.

Я плелся по городу и думал, что будет с моими родителями, если я покончу с собой – брошусь вниз головой с Девичьей башни в Старом городе или утоплюсь в Каспийском море.

Проходя по Торговой улице, я увидел, что в кинотеатре «Вэтэн» (Родина) идет новый фильм «Белоснежка и семь гномов». Чтобы не идти домой, я зашел в кино.

Через два часа я вышел на улицу другим человеком.

Мне было наплевать на математичку, на четверки в аттестате и вообще на все на свете! Мир опять обрел свои волшебные, свои переливчатые краски и звуки. Вокруг меня из растворов бакинских дворов снова доносились запахи шашлыков, стук нард и громкоголосые мугаммы. Гудели, проезжая, машины – просто так, чтобы все слышали владельца этой «Победы» или «Москвича». На перекрестках стояли компании парней в кепках-«аэродромах», они курили папиросы «Беломор» и прицокивали языками вслед каждой проходящей девушке:

– Вах-вах-вах! Какая жопа!..

А я шел мимо них домой и весело, громко пел куплеты гномов.

Его высочество кинематограф и лично товарищ Уолтер Дисней звали меня в свои ряды.

Аликперли

Из нашего класса сорвиголов, шпаны и хулиганов, срывавших уроки, выломавших однажды батарею парового отопления, чтобы залить класс кипятком и под этим предлогом оторваться в кино, и спешивших на занятия по военной подготовке только для того, чтобы схватить ружья и бежать с ними в соседнюю женскую школу пугать девчонок, – из этого класса поступили в вузы практически все – Наумов в нефтяной на геологоразведочный факультет, Рыбаков, Гасанов и Липович – в индустриальный, Таирбеков и Риза-заде – в университет, Шикаушвили – в медицинский, и даже Толя Брескин – в физкультурный.

Правда, за Брескина мы сдавали экзамены всем классом: я пошел за него писать сочинение, Наумов – математику, Липович – физику, и только бег и гимнастику Брескин сдавал сам. И – получив пятерки по всем предметам – Брескин был принят в Физкультурный институт на факультет футбола.

И только одного человека из нашего десятого «А» класса не приняли в вуз – меня.

Я поступал на филологический факультет Азербайджанского государственного университета и отличился на первом же письменном экзамене по литературе – написал сочинение в стихах. Это было сенсацией филфака, на устном экзамене по литературе со мной говорили о поэзии Низами и Руставели, на экзамене по английскому языку – о поэзии Уитмена и Байрона, и всюду мне ставили «отлично», и я сказал дедушке, что университет у меня уже в кармане. Но кафедра истории КПСС была начеку, и, посчитав мои баллы, мне на экзамене по истории СССР поставили просто «двойку» – иначе я мог действительно пройти по конкурсу без всякого блата или взятки. А это был бы нонсенс, вызов всем университетским порядкам и правилам.

Убитый, я не знал, куда мне деваться от стыда перед дедушкой и бабушкой и что мне вообще дальше делать.

Первого сентября все мои школьные друзья исчезли, они стали студентами и ушли учиться в свои институты – все, даже наш заядлый уличный футболист Толя Брескин.

А я сидел на балконе, грыз ногти и снова думал, что проще: прыгнуть с Девичьей башни или утопиться в Каспийском море?

Какая-то красивая и стройная девушка-азербайджанка остановилась под нашим балконом, подняла голову и спросила:

– Это Димитрова, 57?

– Да, – сказал ей мой дедушка.

– А шестая квартира где?

– Здесь, у нас, – сказал дедушка.

Девушка вошла в наш раствор, поднялась на второй этаж, прошла по общей галерее-веранде и постучалась в нашу дверь. Дедушка ей открыл, она сказала:

– Здравствуйте, мне нужен Эдуард.

– Это я… – сказал я, краснея.

Тут я должен пояснить весь сюр ситуации. Чтобы молодая азербайджанка открыто, на глазах всего дома и дюжины соседей пришла в чужую квартиру к незнакомому юноше, да еще и не азербайджанцу, – это было нечто не просто из ряда вон, а совершенно исключительное, даже немыслимое!

– Здравствуйте, – еще раз сказала мне смелая черноглазая красавица. – Меня зовут Фируза, я дочка профессора Аликперли. Мой отец приглашает вас к нам на обед, сегодня, в семь часов вечера. Вы сможете прийти?

Оторопев от изумления, я проглотил язык и стоял с разинутым ртом. Профессор Аликперли был деканом филологического факультета Азербайджанского университета – того самого, куда меня не приняли! И он же приглашал меня на обед? К себе домой?!

– Он придет, – ответил за меня дедушка.

Девушка оставила свой адрес и ушла, цокая по лестнице деревянными каблучками. В воздухе от нее остался запах жасмина и ощущение полного сюрреализма.

– Что ты стоишь, как шлимазл[10]? – сказала бабушка. – У тебя есть чистая рубашка?

…Этот день видал, чего не взвидят сто!

Только сегодня, отсюда, из следующего тысячелетия своей жизни я могу оценить поступок профессора.

Он пригласил меня не просто на обед, он устроил мне типично восточный прием поэта поэтом!

В просторной и чуть затененной комнате мы сидели с ним вдвоем на ковре перед низким, очень низким столиком, сидели друг против друга, а Фируза прислуживала нам совершенно молча – она приносила на подносе чай, виноград, закуски, шашлыки и снова чай – и тут же бесшумно исчезала, не мешая нашей высокоинтеллектуальной беседе.

Сначала мы говорили о поэзии классиков. Я, считая себя знатоком раннего и позднего Маяковского, Блока, Надсона, Багрицкого, Есенина и Уткина, излагал свои взгляды на имажинистов и футуристов, а профессор сообщил мне, что, учась в Сорбонне, он увлекался Фирдоуси и Хайямом. Затем, покончив с теорией, мы перешли к собственным стихам, я читал профессору свои вирши, а он мне – свои.

Наш поэтический турнир затянулся допоздна, и только в самом конце вечера, провожая меня к двери, профессор сказал:

– Когда я узнал, что вас срезали на последнем экзамене, я пошел к ректору и у нас состоялся длинный разговор. Прошу вас на следующий год поступать к нам повторно, я уверен, что вы будете учиться на моем факультете.

Думаю, что яснее выразиться уже было нельзя.

Воспрявши духом, я вернулся домой. Мне показалось, что дедушка смотрит на меня какими-то другими глазами. И действительно, он сказал:

– Смотри, в чем ты ходишь! Нужно тебе новую кепку сшить…

Одесские рассказики

Давным-давно, в пору моей журналистской юности, я оказался в Мирном, в Якутии, на алмазной фабрике, которая охранялась почище секретной ядерной базы – специально тренированной охраной, бетонным забором с колючей проволокой и КПП, на котором после каждой смены всех работников фабрики раздевали догола и так, голяком, из одной раздевалки переводили в другую, где была их цивильная одежда. То есть и муха не могла пролететь на эту фабрику или вылететь из нее без специального допуска и пристального досмотра. Но я приехал, вооруженный командировочным удостоверением «Комсомольской правды», а в то время такая «ксива» открывала любые двери – в ней от имени ЦК КПСС было обозначено, что все государственные и партийные органы обязаны оказывать помощь собкору газеты.

Так я получил доступ в алмазные закрома страны, но водил меня по этой фабрике сам начальник охраны или, как теперь говорят, службы безопасности. Вокруг был грохот «грохотов» – гигантских барабанов, в которых дробилась тундровая порода, окаменевшая в вечной мерзлоте и привезенная на фабрику 40-тонными «уралами» из алмазоносного карьера – трубки «Удачная». Дробленая порода пересыпалась из одного «грохота» в другой, все мельчая и мельчая, а затем – уже в виде порошка и пыли – текла по резиновой ленте конвейера к огромным дрожащим ситам, через которые уходила пыль, оставляя на поверхности сита невзрачные серые «рисинки» – алмазы.

– Вот наш конечный продукт, – гордо сказал мне начальник охраны, показывая на эти «рисинки». – Здесь наши работницы собирают их в банки, опечатывают и сдают в лабораторию на промывку и калибровку. А из лаборатории цельные алмазы уходят на огранку и в ювелирку, а остальное, технические алмазы, – в сверла…

– Так вот они какие, алмазы! – сказал я и небрежно зачерпнул из сита горсть этих «рисинок».

И в тот же миг лица всех мастериц вокруг меня вытянулись и побелели, а начальник охраны, разом побагровев, хрипло выдохнул:

– Замри! Руку не поднимать!

Я замер, удивленно посмотрел на него.

Его глаза и глаза всех остальных вокруг меня цепко, как в прицеле, держали мою руку с зажатыми в ней грязными алмазами.

– Не поднимать! – хрипло повторил начальник охраны. – Медленно открыть ладонь! Медленно!

Я осторожно открыл ладонь, и алмазики высыпались на сито.

Вздох облегчения раздался вокруг.

– Вытряхнуть рукав! – приказал начальник.

Я стряхнул рукой, не поднимая ее, чтобы и мысли у них не возникло, будто я мог пару алмазов сбросить себе в рукав.

Краска вернулась на лица окружающих, а начальник охраны снял шапку-ушанку и утер ею свой вспотевший лоб.

– Ё-моё! – сказал он. – Вот и пускай этих журналистов! Я б вас не только на фабрику – и в карьер бы не пускал!

* * *

В карьере моей памяти, уже давно окаменев, серыми «рисинками» лежат воспоминания об Одессе. Но спустя 35 лет после своего последнего пребывания в Одессе я снова оказался там, на несостоявшемся празднике кино под названием «Эхо “Золотого Дюка”», и эти «рисинки» сами всплыли и потекли по конвейеру памяти. Вот они – неполированные, без огранки, просто горсть воспоминаний в лучах сентябрьского одесского солнца…

Еще в детстве, зачитываясь Бабелем, Багрицким и Грином, я мечтал об Одессе. Но я родился в Баку, войну – младенцем – провел в Сибири, детство – в Полтаве, армейскую юность в Эстонии, а газетную – снова в Баку. В 21 год меня наконец приняли во ВГИК, я гордо сообщил об этом своему патрону Н.Н. Гладилину, бывшему главному редактору газеты «Бакинский рабочий», которого выставили из Азербайджана (частично из-за моих фельетонов) и которого Л.И. Брежнев перевел в Кишинев главным редактором «Советской Молдавии».

– Приезжай в гости! – сказал мне по телефону Николай Николаевич.

Я взял в «Комсомолке» командировку в Молдавию и приехал в Кишинев.

Гладилин решил показать своей редакции «пацана», которого он сделал «человеком», и потому устроил мне царский прием – меня ждал «люкс» в лучшей гостинице, редакторская машина, юная журналистка в сопровождение и знаменитые Крюковские подвалы Молдавского института виноделия. После трех дней в Кишиневе Гладилин спросил:

– Куда ты теперь?

– В Одессу, – сказал я. – Всю жизнь мечтал…

Он усмехнулся:

– Ладно, так и быть – возьми мою машину с шофером и дуй в Одессу! На три дня машина твоя!

В Одессе я с помощью местных журналистов первым делом разыскал старика по фамилии Борисов, который лично знал Бабеля, Багрицкого и Катаева. Я усадил его в машину, и в современной – на ту пору – Одессе этот Борисов показывал мне Одессу 20-х годов. Он отвез меня на квартиру Багрицкого, но ее я уже не помню, зато хорошо помню квартиру Бабеля.

На одной из центральных улиц – кажется, на Большой Арнаутской – Борисов сказал:

– В этом доме жил Бабель, на третьем этаже.

– Пошли посмотрим…

– Но там нет музея, там просто коммунальная квартира.

– Не важно, идемте!

Я был молод и напорист до нахальности, мы поднялись на третий этаж, я уверенно нажал на кнопку звонка в какой-то двери.

Дверь открыла женщина лет 35-ти, в несвежем домашнем халате и с лицом, зачумленным домашними хлопотами. Из-за ее спины пахло кипяченым бельем и детскими горшками. Но меня и это не остановило, я соврал, что пишу для «КП» очерк о Бабеле и мне позарез нужно описать в этом очерке его квартиру. Женщина нехотя отступила, и я оказался в большой, залитой солнцем трехкомнатной квартире Бабеля, где теперь жили две семьи, и комнаты на каждой половине были забиты дешевой совковой мебелью и увешаны бельевыми веревками с сохнущими пеленками, чулками и простынями.

– А какая-нибудь старая, от Бабеля, мебель осталась? Какие-нибудь вещи, книги?

– Нет ничего, – сухо сказала женщина.

Я разочарованно направился к выходу и вдруг увидел камин.

Это был замечательный камин! С высокими и изящными чугунными створками перед очагом, он был оправлен голубым старинным кафелем с какими-то завитками и ангелочками и резко диссонировал с кондово-совковой мебелью нынешних обитателей этого жилища – как британский денди в тюменской пивной.

Конечно, это был камин Исаака Бабеля. Он сидел перед ним сырыми зимними вечерами, помешивал в нем дрова и, грея руки над огнем, писал здесь мои любимые «Одесские рассказы». Мне показалось, что я разом увидел эту картину – горящий камин, Бабеля, закутанного в плед, и его машинку «Ундервуд»…

Я стоял, смотрел на этот камин и второй раз в жизни жалел о том, что живу, как перекати-поле, без своей квартиры. Первый раз это было на ирано-азербайджанской границе, когда секретарь местного райкома партии предлагал мне взятку – замечательного, ростом с теленка, двухлетнего Майкла, немецкую овчарку чистейших кровей – только за то, чтобы я не писал фельетон о коррупции и беспардонном воровстве в этом районе. Майкл был настолько хорош, и мы с ним так подружились, что ради него я мог бы и дрогнуть – в конце концов, даже когда после моих фельетонов снимали с работы каких-то воров и жуликов, то на их место сажали новых, ничем не лучше… Но я жил тогда у дедушки в Баку, в его многосемейной квартире, и привезти в эту квартиру пограничного пса было совершенно невозможно…

А теперь я запросто, за гроши мог выкупить у этих людей камин моего любимого, моего обожаемого Исаака Бабеля, которого я знал наизусть. Но куда перевезти его?

Я глубоко вздохнул и пошел к выходу. По паркету, который тоже скорее всего принадлежал когда-то Бабелю и который я тоже мог бы выкупить у этих людей.

Представляете – у меня могли быть пол и камин самого Бабеля!!!

Мы вышли из дома Бабеля, зашли в соседнюю кофейню, и молодая грудастая и бедрастая буфетчица сделала нам такой кофе, что… Да, с этой минуты мы стали ездить по Одессе странным маршрутом – куда бы ни вез нас Борисов, мой водитель-молдаванин почему-то каждый раз останавливался возле этой кофейни, и мы снова пили кофе, а водитель, не спуская глаз с ядреной груди буфетчицы, выпивал три чашки. Через три часа и после восьмого захода в эту кофейню я вдруг заметил, что он засыпает за рулем – кофе в больших дозах действует, оказывается, точно так же, как большая теплая грудь – усыпляюще…

* * *

С Володей Двинским, замечательным режиссером-документалистом, который привез на «Эхо “Золотого Дюка”» свой новый фильм «Жила-была Одесса», и его милой женой Татьяной мы сидели над морем в чудном ресторане «Кавказская пленница» на Восьмой станции Фонтана, ели жареную черноморскую кефаль и другие волшебные изыски грузинско-одесской кухни, пили хорошую водку, и я рассказал им об этом камине Бабеля и бедрасто-грудастой буфетчице, а Володя в ответ рассказал мне историю про бабелевский «Ундервуд».

Никакого «Ундервуда» у Бабеля не было, и печатать на машинке он скорее всего не умел. В тридцатые годы, сказал Двинский, в канун какого-то праздника газета «Правда» решила взять у Бабеля интервью. С писателем созвонились, договорились, что пришлют к нему корреспондента. И молодой правдист тут же выехал из Москвы в Одессу, прикатил на Большую Арнаутскую, поднялся на третий этаж, позвонил в квартиру классика. Но классика дома не оказалось, правдисту сказали, что Бабель будет позже. Молодой журналист погулял по городу, выпил сельтерской с сиропом, вернулся на Большую Арнаутскую. Но Бабеля опять не было. Журналист снова погулял, выпил кофе с рогаликом, еще раз позвонил в бабелевскую квартиру. Тот же ответ. «Извините, – сказал правдист. – У меня командировка на один день, мне скоро на поезд, вы не знаете, где сейчас может быть товарищ Бабель?» «Конечно, знаем, – ответили ему. – Он на Молдаванке у своей машинистки».

Правдист отправился на Молдаванку. Точного адреса ему не дали, сказали, что там любой покажет. И действительно, первый же прохожий на Молдаванке сказал правдисту:

– Машинистка Исаака Бабеля? Вот так пройдете двором, повернете налево и еще через один двор услышите эту машинистку!

Правдист пошел в указанном направлении.

И что вы думаете? Не прошел он и половины пути, как услышал стук пишмашинки и такие слова:

– Исаак, ша! Я за вами не успеваю!.. Слушайте, Исаак, не надо меня учить, я сама знаю, как это пишется по-русски!.. Иссак, не морочьте мне голову! Идите погуляйте пять минут, я вам сама все напечатаю!

Правдист зашел во двор, откуда слышался этот капризный голос, и увидел поразительную картину.

Двадцатилетняя девка в коротком летнем сарафане, из которого яростно выпирали все ее спелые прелести, королевой сидела на веранде за «Ундервудом», а у ног ее, на краешке лестничной ступеньки, скромно примостился знаменитый Исаак Бабель, бывший буденновец и классик советской литературы.

Конечно, правдист представился, классик вспомнил о своем обещании дать газете интервью, поднялся и вышел с журналистом на улицу, чтобы ответить на его вопросы. Но прежде чем начать интервью, журналист сказал:

– Исаак Эммануилович, я дико извиняюсь, можно сначала вопрос не для газеты?

– Валяйте, – разрешил классик.

– Скажите, пожалуйста, вот вы бывший буденновец, знаменитый писатель и, можно сказать, классик при жизни. Как вы можете какой-то девице позволять так с вами разговаривать?

– Ах, молодой человек! – ответил классик. – Одно движение бедра этой девицы стоит всей мировой литературы!

– Вам нужно поехать на Привоз! – сказал мне старик Борисов. – У нас на Привозе можно купить все – от рукописей Эйзенштейна до секрета атомной бомбы!

Я послушно поехал на Привоз. Секретов атомной бомбы я не искал (возможно, они там действительно были), а вместо рукописей Эйзенштейна я, бродя по бесконечным торговым рядам, купил какие-то крошечные и тоненькие, издания двадцатых, на ломкой бумаге, годов сборнички стихов Хлебникова, Ахматовой и еще кого-то. А затем поднял с расстеленного на земле коврика томик Ольги Форш и спросил у продавца:

– Почем?

– Два рубля, – ответил тот.

Я сунул руку в карман, но тут Борисов, мой гид, взял у меня эту Ольгу Форш, повернул ее, заглянул на цену на задней обложке и сказал продавцу:

– Та шо ты дуришь парня? Она в девках рупь двадцать стоила!

Второй раз я побывал в Одессе спустя много лет, уже после окончания ВГИКа. Мой вгиковский приятель Жора О. получил постановку на Одесской студии, прилетел в Москву, разыскал меня в очередной съемной квартире и сказал, что я должен написать для него сценарий на морскую тему.

Я изумился:

– Я – на морскую тему? Да я даже плавать не умею!

– Не важно, – сказал Жора. – Зачем тебе плавать? Тебе нужно писать, а не плавать. Собирайся, мы летим в Одессу. Познакомишься там с моряками Одесского пароходства, и мы напишем сценарий вместе, за пару месяцев!

Это было замечательным свойством большинства советских режиссеров – с ходу становиться соавторами вашего сценария даже в том случае, если они, как мой друг Жора, писали слово «корова» через три «а».

Через неделю мы прилетели в Одессу, и в первый же день Геннадий Збандут, директор Одесской студии, которому эта студия обязана своим расцветом (здесь в ту пору начали свою режиссерскую карьеру и Марлен Хуциев, и Петр Тодоровский, и Слава Говорухин, и многие другие), – так вот, в первый же день этот Збандут под мою коротенькую заявку на морской сценарий не только выдал нам аванс размером аж в тысячу рублей, но и доверительно запер меня в своем директорском кинозале и показал мне очередной запрещенный фильм Киры Муратовой «Долгие проводы» с Зинаидой Шарко в главной роли.

Я смотрел этот фильм один, поздно вечером, в закрытом просмотровом зале. Когда фильм закончился, было уже десять вечера. Я вышел из зала на студийный двор, черная южная ночь накрывала студию и каштаны у ее проходной. Но в каком-то кабинете еще горел свет, я заглянул туда, там сидела синеглазая красотка Нина, секретарша сценарной коллегии и одна из шести бывших жен известного в те годы режиссера детских фильмов. Я спросил у нее, где живет Кира Муратова.

– А в моем доме! – сказала Нина. – Ну, то есть в студийном, через дорогу от студии, где я живу, Петя Тодоровский и Збандут. А Кира – на втором этаже, первая дверь слева.

Я вышел со студии. Морской ветер гнал по улице серые катышки тополиного пуха, и полная майская луна блестела в трамвайных рельсах, проходящих вдоль студийного забора. Я сел в подошедший трамвай и, нянча в душе каждый кадр «Долгих проводов» так, как нянчит – по словам Иосифа Уткина – «девочка больную куклу, как руку раненый солдат», отправился в центр города. Я хорошо понимал, что я только что увидел настоящий шедевр киноискусства. Шедевр, который никто не увидит никогда, потому что советская власть никогда не выпустит на экраны такой фильм. Это было непреложно, я был уже взрослый мальчик и знал правила игры в советское искусство.

В центре Одессы, где-то на Приморском бульваре, я нашел цветочный киоск, купил букет цветов и снова трамваем вернулся к студии. Четырехэтажный кирпичный дом, в котором жили Тодоровские, Збандут и все остальные студийные сотрудники, стоял напротив студийной проходной, в тени пышных каштанов. Я вошел в полутемное пыльное парадное и по стоптанным ступеням, вдоль ядовито-зеленой стены с выцарапанными на ней словами из трех букв поднялся на второй этаж. Слева от лестничной площадки была стандартная бурая дверь с номером 15 и черной кнопкой звонка. Приглушая колотившееся сердце, я нажал эту кнопку. С таким душевным трепетом звонят, наверное, поклонницы к Феллини, Мастроянни и Вячеславу Тихонову.

Дверь открылась удивительно быстро, почти тотчас. За ней, подоткнув за пояс подол холщовой юбки, стояла невысокая, круглолицая молодая женщина с мокрой половой тряпкой в руках. У ее босых ног на мокром полу зияло ведро с темной водой, и капли такой же темной воды капали в это ведро с грубой мешковины ее половой тряпки.

– Простите, – сказал я. – Кира Муратова тут живет?

– Да, – ответила босая женщина. – Это я. – И тыльной стороной ладони убрала волосы с потного лба.

– Здравствуйте, это вам. – Я протянул ей цветы. – Я только что посмотрел ваш фильм и набрался наглости побеспокоить вас только для того, чтобы сказать: вы гениальный режиссер! Феллини, Антониони и вы! Пожалуйста, возьмите эти цветы. Это от всей души. И – счастья вам!

По-моему, она была ошарашена моим букетом не меньше, чем я ее половой тряпкой. Молча и каким-то замороженным жестом она взяла у меня цветы, и, прежде чем она успела сказать «спасибо», я поцеловал ее мокрую руку и тут же, как мальчишка, сбежал по гулкой лестнице вниз.

С тех пор прошло больше тридцати лет. Из них последние двадцать с гаком я прожил в Америке. Но и до этого, да и в последние годы, во время моих наездов в Россию, я не раз видел Киру Муратову то в Доме кино, то в Союзе кинематографистов. Но я так никогда и не подошел к ней, не представился и не напомнил о том букете цветов. Зато всегда, когда я вспоминаю Одесскую студию, я вспоминаю ее гениальный фильм и свой скромный романтический поступок в тот первый одесский вечер.

Но, начавшись так высоко, мой роман с Одесской киностудией вошел потом в смертельное пике.

Впрочем – не сразу. Сначала был медовый месяц, подкрепленный, как я уже сказал, мощным студийным авансом. Тысяча рублей были в то время гигантские деньги, даже больше, чем сейчас тысяча долларов. И мы с Жорой сорили ими, как майские тополя сорят тополиным пухом. Юный бармен Гена из ресторана Одесского морвокзала стал нашим лучшим другом и завсегдатаем «Куряжа» – студийного общежития для приезжих режиссеров, операторов и актеров.

Я буду последним литературным ничтожеством, если немедленно не остановлюсь и не скажу о «Куряже» хотя бы несколько возвышенных слов. Потому что двухэтажный барак «Куряжа» тех лет был этаким южным гнездищем, в который слетались после ВГИКа кинематографические птенцы, чтобы, оперившись на Одесской студии одним-двумя удачными фильмами, уже матерыми кинематографическими орлами отправиться на «Мосфильм», «Ленфильм» и студию имени Горького. Именно тут в крохотных, как пенал, комнатках «Куряжа» жили до нас Хуциев, Миронер и Тодоровский, когда делали свою «Весну на Заречной улице», а при мне, в 1970–1971 годах, тут обитали и гениальный оператор Киры Муратовой Гена Карюк, и герой Отечественной войны и всех диссидентских баталий в Союзе советских писателей поэт и кинорежиссер Григорий Поженян, и легендарный вгиковский бомж и кинорежиссер Валентин Казачков, и постановщик «инородных» для советского кино мюзиклов Юрий (Георгий) Юнгвальд-Хилькевич, и внештатный денди Черноморского флота Станислав Говорухин, и залетавшие к нему на съемку «Робинзона Крузо» Леонид Куравлев и Владимир Высоцкий. Кто-нибудь из нас постоянно получал авансы, гонорары, постановочные или просто зарплату, и потому в «Куряже» всегда было много пришлого народа, каких-то прилетевших на кинопробы актрисуль, а также – вина, водки, жаренных на электроплитке бычков и мидий. И почти никогда тут не было никакой иной еды, и за хлебом нужно было бегать в студийную столовую. Зато по утрам и по ночам здесь истово стучали пишмашинки, здесь бесконечно репетировались сцены для завтрашних съемок, здесь вдохновенно сочиняли музыку и столь же вдохновенно занимались любовью, и Володя Высоцкий, лежа как-то на раскладушке в моей комнате, даже в хмельной отключке бормотал и выкрикивал во сне: «Идет охота!.. Идет охота на волков!.. Идет охота…».

Да, «Куряж» тех лет был как бы продолжением вгиковского общежития, о котором мне еще предстоит где-нибудь рассказать…

Но сейчас речь не о нем.

* * *

Котлеты, которые я попробовал в студийной столовой в день своего приезда, оказались такие сладко-отвратительные, что меня чуть не стошнило. «Это китовое мясо, – объяснили мне, – настоящего мяса в Одессе нет ни за какие деньги».

Но когда у вас в кармане тысяча рублей (не нынешних деревянных, а советских по курсу 90 копеек за доллар), вам кажется, что вы можете купить весь мир. Во всяком случае, вкусно пообедать сам Бог велел, не так ли?

Назавтра я шел по центру города, и карманы моих самопальных джинсов оттопыривались пачками денег. Я чувствовал себя богачом и ужасно хотел есть. И тут мне на глаза попалась вывеска ресторана «Кавказский». Я зашел туда. Большой зал ресторана был абсолютно пуст, маленькие столики были застелены белоснежными скатертями, под потолком кружил вентилятор. Я сел за столик в самой глубине зала, открыл меню и удивился – все было. Был шашлык, была бастурма, люля-кебаб и даже мои любимые сациви. «Ну вот же люди – так клевещут на советскую власть!» – подумал я и поднял глаза на бедрастую молодку-официантку, которая гарцующей походкой юной кобылицы и Клавы-машинистки Бабеля подошла к моему столику.

– Сациви, шашлык, зелень и бутылочку саперави, – по-барски распорядился я.

– Сациви и шашлык из китового мяса, – сообщила она, записывая мой заказ.

– Как это из китового? – изумился я.

– А шо, ты китовое мясо нэ можешь кушать?

– Не могу, – признался я. – Мутит даже от одного этого слова!

И вдруг она нагнулась ко мне, враз утопив мою голову в пряном разломе своей пышной украинской груди, обняла за пояс, бедром подняла меня со стула и, подталкивая своей мягкой рукой, заботливо повела к выходу из ресторана, говоря тихо на ухо:

– Тогда иди отсюда, милок! Мой тэж не можэ китовое мясо кушать. Вчера чуть не вбил меня за борщ с китовым мясом! Иди, дорогой, лучше хлеба простого покушай…

В результате нашей с Жорой недельной гульбы в ресторане Одесского морвокзала его бармен Гена стал на ты со всеми кинозвездами «Куряжа», а я – с половиной спившихся моряков Одесского пароходства. И когда я терзал очередного из них своими вопросами о морском быте и работе, он вдруг сказал:

– Я знаю, кто вам нужен! Капитан Кичин! Пусть он расскажет вам свою историю! Как его наш КГБ употребил! Только черта с два вы про это кино сделаете!

– Да уж, конечно! Черта с два! – в унисон поддержали его остальные морские волки, сидевшие за нашим столом. – Но Кичин – это да! Это человек! Лучшим капитаном пароходства был!..

И рассказали мне уникальный сюжет о том, как моряки советского сухогруза «Мытищи», совершая рейс с грузом оружия из СССР в Северный Вьетнам, спасли горящее югославское грузовое судно «Требинье». И как потом Одесский КГБ больше года терзал Евгения Кичина, капитана «Мытищ», якобы за контрабанду, а на самом деле за то, что он отказался платить им «налог» – оброк импортными шмотками, которые каждый моряк должен был в те годы платить им за право выхода в загранку.

Подробнее я рассказал историю капитана Кичина в книге «Игра в кино», а сейчас в Одессе, разгуливая по Дерибасовской с Володей Двинским и его женой, я вспомнил совсем другое. Написав на основе рассказов Кичина и других моряков первый вариант своего морского сценария, я отправил его из Москвы на Одесскую студию и уже через неделю получил телеграфный вызов на заседание редколлегии. Еще через неделю я был в Одессе, в кабинете главного редактора. Здесь сидели члены редколлегии – редакторы студии и одесские писатели. Никто из них не смотрел в мою сторону, но когда началось обсуждение сценария, я внутренне даже ахнул…

Честное слово, я и Жора пропили тогда в Одессе аж тысячу рублей. Мы кутили с моряками, с рыбаками, с работниками киностудии и еще бог знает с кем! Я полюбил за это время Одессу, я был на ее Привозе, на ее пляжах и на ее кораблях. Я был в ее ресторанах, на знаменитом Приморском бульваре и на знаменитой Потемкинской лестнице. И за все время моего пребывания в Одессе я ни разу и нигде не слышал украинской речи. Одесский жаргон – эдакую гремучую смесь русско-украинско-еврейского воляпюка – пожалуйста, сколько угодно! Но чистую украинску мову – никогда.

И вдруг… все обсуждение моего сценария пошло на украинском языке! Оторопев, я затаил дыхание – мои украинские рецензенты на чистой украинской мове несли мой сценарий буквально по кочкам, разносили в пух и прах каждый эпизод и каждую сцену! Слушая их, даже человек, не знающий по-украински ни слова, легко бы понял, что судьба моего сценария предрешена – это бездарное, безграмотное и совершенно непрофессиональное произведение абсолютно не нужно Одесской студии. Хотя его автор, возможно, и окончил ВГИК, но в морской теме он понимает столько же, сколько в украинской мове. И вообще позиция дирекции студии кажется членам редколлегии по меньшей мере странной! Как можно заказывать сценарий на морскую тему какому-то москалю, когда такой сценарий должен писать только местный, одесский письменник, хорошо знающий быт моряков и живущий их жизнью…

Когда они выговорились и обратили ко мне свои усталые лица, озаренные тайным торжеством их великого гостеприимства, наступила очередь моего ответного слова. В этом последнем праве автора, приговоренного к четвертованию, они не могли мне отказать. Я встал, почесал в затылке свою еще рыжую в то время голову и заговорил… на чистом, прозрачном и высоком языке великого Шевченко, Коцюбинского и Олеся Гончара. Потому что с третьего по восьмой классы я учился в полтавской средней школе № 4 и имел круглые «отлично» по украинскому языку и литературе. Конечно, с тех пор прошло много времени и я уже порядком подзабыл украинский. Но пока они громили, кромсали и топтали мой сценарий на своей замечательной украинской мовi, все вирши великого Кобзаря и проза Гончара всплывали во мне грозно и торжественно, как подводная лодка всплывает для торпедной атаки.

Мой залп был негромким, вежливым и оглушительным.

«Щирэ дякую за вэльможну крiтику», – обращался я к каждому из них и на высоком украинском объяснял им суть и смысл каждого раскритикованного ими эпизода, обещая при работе над вторым вариантом сценария учесть все их творческие замечания.

Мертвая пауза была мне ответом.

Красотка Нина, которая вела протокол этой экзекуции, застыла с авторучкой, поднятой над листом бумаги.

– Гмм… – прокашлялся наконец главный редактор. Затем поскреб свой лысеющий затылок и сказал по-русски: – Я думаю, раз автор это… ну, готов, так сказать, учесть наши замечания, то мы можем-таки принять этот сценарий.

С тех пор я никогда – ни от главного редактора, ни от остальных членов редколлегии Одесской киностудии – не слышал ни одного украинского слова. И даже сейчас, в 2003 году, когда мы гуляли с Володей Двинским по Одессе, я, напрягая память, поднимал с ее дна свою украинску мову, чтобы щегольнуть ею в разговорах с бедрастыми продавщицами на Молдаванке, Дерибасовской и Восьмой станции Фонтана. Но в ответ всегда звучала только русская речь – даже сейчас, когда Одесса стала совершенно украинской, а Леонид Кучма на последней книжной ярмарке в Москве презентовал свою книгу «Украина – не Россия». Что он этим хотел сказать, я не знаю, поскольку книгу еще не читал. Но когда одесские журналисты попросили меня во время пресс-конференции написать свое главное пожелание Одессе, я написал им очень коротко: «Вернуться в Россию».

Признание

Позвольте признаться: название «Мой проклятый “пятый параграф”» – вынужденное, поскольку то, что вы сейчас прочли, – только часть книги «Личная жизнь», которую я начал писать давно, но, написав о своем детстве, тут же и бросил, обнаружив, что всю свою остальную жизнь давно раздал персонажам своих романов и киносценариев.

Но раз уж «Личная жизнь» дописана не будет, а превратилась в коротенькую повесть «Пятый параграф», то и закончить ее нужно в соответствии с этим названием.

Проходя в Эстонии службу в доблестной Советской Армии в качестве рядового, а потом и ефрейтора гаубичного полка, я по ночам писал стихи и рассказы и однажды послал их на творческий конкурс в Литературный институт и во ВГИК. Я знал, что из-за моего «пятого параграфа» меня не примут ни туда ни сюда – моему знаменитому в Полтаве отцу его друг военком доверительно сообщил, что есть список элитных вузов, куда евреев запрещено принимать вообще, а для всех остальных вузов установлена однопроцентная норма, и всем вузовским кафедрам истории КПСС дано на этот счет специальное указание. Мол, поэтому меня и не приняли ни в Азербайджанский, ни в Ленинградский университеты.

Литинститут и ВГИК были, конечно, суперэлитными вузами, и почему я послал туда свои стихи и рассказы, я до сих пор не знаю. Наверное, просто с отчаяния.

Каково же было мое изумление, когда я и из Литинститута, и из ВГИКа получил письма о том, что прошел творческий конкурс и допущен к экзаменам!

Вернувшись из армии, я, конечно, первым делом ринулся в Литинститут, тем паче что Союз писателей Азербайджана выдал мне рекомендацию как молодому поэту, который активно печатается в республиканских журналах и газетах. На время вступительных экзаменов меня, как и всех приезжих абитуриентов, поселили в общаге Литинститута, но мне повезло больше всех – моя комната оказалась рядом с комнатой Новеллы Матвеевой, которая за неимением московской прописки и жилья проживала там на правах аспирантки. Поэтому замечательные песни Матвеевой я слушал от автора под ее же гитару и нашу общую выпивку. А потом, когда я сравнил песни и стихи Новеллы с творчеством поэта, у которого мне предстояло учиться в Литинституте, я забрал свой аттестат из Литинститута и отнес его во ВГИК.

Правда, в том, 1959-м, во ВГИК меня не приняли. В точном соответствии с предсказанием полтавского военкома меня срезали на экзамене по истории СССР. Подробности моего второго, в 1960-м, поступления во ВГИК, на сценарный факультет, я описал в книге «Игра в кино», повторяться не стану. Поясню только, что конкурс был сумасшедший – больше 50, наверное, человек на место, и что я был принят в мастерскую легендарного «Жози» – Иосифа Михайловича Маневича, бывшего когда-то главным редактором «Мосфильма», профессором, у которого учились Володин, Валуцкий, Соловьев, Добродеев, Розен и другие знаменитые драматурги.

Позже я понял, как и почему я был принят во ВГИК вопреки моему «пятому параграфу». Дело в том, что в те годы во ВГИКе преподавали Ромм, Габрилович, Юткевич, Вайсфельд и другие корифеи кино с тем же пресловутым «параграфом». Напрочь запретить им принимать евреев было не комильфо. Поэтому одного еврея на курс все-таки для отвода глаз пропускали. Я оказался таким счастливчиком, но решил, что всё – я уже в кино, можно не учиться. На втором курсе я стал пропускать занятия, занимался бог знает чем, получал «неуды».

И однажды после занятий Иосиф Михайлович отпустил всю нашу мастерскую, а меня оставил. Причем оставил не просто так, а еще запер дверь аудитории и только после этого подошел ко мне вплотную и сказал:

– Как ты смеешь плохо учиться? Ты знаешь, сколько евреев могли бы учиться на твоем месте? А я взял тебя, хотя мог взять Шехмана, Вигдорову, Гинзбурга или еще сотню! Но у меня было только одно место для «пятого параграфа», и я взял тебя. Ты обязан учиться за них за всех, ты это понимаешь?

* * *

…Иосиф Михайлович умер в 1976-м. Недавно его дочери издали книгу его мемуаров «За экраном» и подарили мне один экземпляр. Я стал читать и с изумлением в дрогнувшем сердце обнаружил, что, перечисляя своих учеников, он называет меня сразу после Василия Соловьева и Геннадия Шпаликова.

Лаборатория автора

Часть первая

Технология нашего ремесла

Однажды Сергей Юриньен, бывший руководитель литературной службы радио «Свобода», попросил меня рассказать по «Свободе» о технологии творчества. Но говорить о творчестве я не стал, потому что творчество – дело мистическое, творчеством занимался Господь Бог, творя жизнь, землю и все сущее, и познать технологию этого творчества – дело немыслимое. Творил ли Всевышний по вдохновению или все свои творения создавал по заранее составленному рабочему плану, мы не узнаем никогда. Зато у нас есть свидетельство другого Бога – Бога музыки Петра Ильича Чайковского, который сказал: «Вдохновения нет, работать надо!»

Вот о работе, о своем ремесле я и рассказал тогда на радио «Свобода».

И вначале, конечно, о замысле. Как он рождается? В одной из своих книг, в «Московском полете», я написал об этом так:

«В Баку, в пору моей юности… группы молодежи праздно стояли на уличных углах и жадными глазами провожали каждую молодую блондинку или брюнетку: „Вах, вот эта хороша!.. Вах, вот эту бы!.. Вах! Вах! Вах! За этой я пошел бы на край света!..“

Мне кажется, что придумывать книги или фильмы – такое же приятное занятие. Идея новой книги вспыхивает перед тобой, как соблазнительная блондинка на высоких ногах, и ты провожаешь ее загоревшимся взглядом: «Ах, вот эту бы… книгу я написал!» Порой ты даже бежишь за ней, как воспаленный кавказский мальчишка, и лепечешь-записываешь какие-то глупые или дерзкие слова. Но блондинка уходит, не удостоив тебя ответом, а ты еще и ночью помнишь ее вызывающую походку, абрис крутого бедра и думаешь жарко, как онанирующий подросток: «Ах, я бы начал эту книгу вот так! А потом – вот так!..»

Но утром, вместо того чтобы сесть и писать, ты опять идешь на угол своей будничной жизни и стоишь праздным зевакой или суетно шляешься по бульварам и переулкам своих рутинных дел, и вдруг… вдруг новая блондинка выходит на тебя из-за угла, как сноп яркого света в темноте южной ночи.

Да, придумывать книги приятно.

И совсем другое дело – выбрать ту, которую будешь писать. Это даже страшнее, чем жениться на красивой блондинке, – это, скорее, как выбрать себе тяжелую болезнь сроком эдак на год, а то и на два.

Впрочем, в молодости этот срок короче, молодые писатели болеют своими первыми книгами горячечно, как дети гриппом – с высокой температурой. Но и выздоравливают так же быстро. А вот после сорока болеть труднее – и гриппом, и книгой.

Но если я прав, что написание книги – это тяжелая болезнь, некая форма шизофрении со старательной фиксацией на бумаге ежедневных галлюцинаций, то можно ли требовать от писателя примерного исполнения общественных правил или супружеских обязанностей? И не рискованно ли разрешать писателю воспитывать детей или водить машину? А если он становится угрюмым, скандальным, капризным и депрессивным, можно ли обижаться на него, как на здорового человека?

Написать книгу о том, как писатель пишет книгу и как по мере создания этой книги разрушаются его личная жизнь, семья, социальная сфера вокруг него, – вот еще одна блондинка, которая выскочила сейчас передо мной словно из-за угла, но уже уходит, уходит в тенистую аллею подсознания…

Хорошо, если книга, из-за которой развалилась личная жизнь, – настоящая, хорошая книга и интересна читателям. (Хотя, с другой стороны, что ж тут хорошего?)

А если это еще и неудачная книга?

Или если никто – ни один издатель – не хочет ее издать? Как себя чувствует автор?..»

Так я писал когда-то, а теперь могу прибавить: для написания романа – настоящего, интересного романа или сценария – нужно сочетание как минимум трех компонентов.

Во-первых, где-то на уровне подбрюшья или желудка нужно иметь капсулу с тем, что по-английски называется massage, послание. То есть должно родиться Нечто, что ты хочешь сообщить людям, и это Нечто должно быть таким важным, выжигающим душу и объемным, чтобы его хватило на год работы. Потому что это внутреннее послание – двигатель и паровоз, который протащит тебя через всю остальную мучительную и трудоемкую работу над фабулой, характерами, стилем и прочими составными твоей книги. Поясню на своей практике.

«…Показательно награждать президентским призом фильм „Ванечка“ Елены Николаевой – женскую истерику в вульгарных сериальных формах – на таком (имени Андрея Тарковского) фестивале категорически не стоило».

Это не я написал, это цитата из газеты «Время новостей» (16.07.2007), но я целиком присоединяюсь к такой оценке фильма. Больше того, как автор сценария, считаю нужным с прискорбием добавить: в марте 2006 года продюсеры фильма «Ванечка» пригласили меня посмотреть это, почти готовое к тому времени, кино. Я пришел на их студию, просмотр начался, но уже после первых сцен меня потянуло на рвоту от бездарности и пошлости каждой сцены и графоманской отсебятины в диалогах и стихах, приписанных мне титрами этого фильма. Вульгарность, пережимы, наигрыш и пошлость всего, что я видел на экране, настолько резали глаза и душу, что на двадцатой минуте я остановил просмотр, сказал продюсерам, что это не фильм, а полное дерьмо, и ушел, услышав в ответ, что, оказывается, и сценарий мой был дерьмо.

Что ж, сценарий я опубликовал – судите сами!

Не знаю, испытывают ли женщины рвоту после аборта, но после того просмотра у меня было полное ощущение, что г-жа Николаева сделала мне самый что ни на есть аборт. И это было больно вдвойне, потому что замысел «Ванечки» родился из факта моей собственной биографии, затем, еще в 1977 году, он в виде рассказа «Сумасбродка» был опубликован в «Советском экране» и с тех пор аж до встречи с Николаевой весной 2005 года хранился в моей душе как один из самых заветных.

Какой потенцией и силой должен был обладать этот замысел, если, пролежав даже тридцать лет, он сумел тронуть души инвесторов настолько, что они выложили на проект почти два миллиона долларов!

И черт меня дернул доверить его Николаевой!

Главную героиню, которая, как тысячи ее сверстниц, была влюблена в Сергея Бодрова и в стихах открывала эту влюбленность приемной комиссии ВГИКа, в фильме принимают на АКТЕРСКИЙ факультет ВГИКа совсем за другие, графоманские стихи, которые Николаева без всякого разрешения приписала автору сценария…

Впрочем, я не буду анализировать то, что сделала г-жа Николаева из моей истории. В книге «Монтана, Ванечка и другие» вы можете прочесть, что было в ней ДО того, как Николаева сделала из нее свое так называемое кино. Как говорили когда-то замечательные сценаристы Валерий Фрид и Юлий Дунский, каждый фильм – это кладбище сценария, и г-жа Николаева подтвердила это, изуродовав и похоронив моего «Ванечку» в кладбище своих литературных амбиций.

Мир твоему праху, «Ванечка»!

* * *

А я возвращаюсь к тому, с чего начинается замысел.

До эмиграции из СССР я никогда не писал романов и не учился этому ремеслу. Я не задумывался над композицией «Войны и мира», не изучал стиль Достоевского или Набокова. Я был запойным читателем, профессиональным журналистом и начинающим киносценаристом с несколькими удачными и неудачными фильмами за плечами. Но моя ненависть к системе, которая заставила меня покинуть страну, где я вырос, добился успеха и женской любви, была так велика и так, я бы сказал, яростна, что ее, как двигателя, хватило на романы «Красная площадь», «Журналист для Брежнева», «Чужое лицо», «Красный газ», «Русская семерка» и еще несколько. Из-за нее я взял на себя миссию рассказать инопланетянам, то есть западному обывателю, что такое будничная, изо дня в день жизнь советского человека под прессом тоталитарного социализма на всех его социальных уровнях – от тюрьмы до Кремля.

И рассказать не так, как писали об этом советологи и самиздатские публицисты, чьи статьи изучались в европейских парламентах и университетах, а так, чтобы это прочли и пассажиры в нью-йоркском метро, которые – я видел – читают только триллеры и детективы в бумажных обложках.

Я хотел написать тем же стилем и в том же жанре и таким образом передать всем западным читателям свою любовь к русским женщинам и свою ненависть к коммунистическому режиму, который меня от этих женщин оторвал. И эта задача заряжала меня энергией работать месяцами без выходных и перерывов – «Журналист для Брежнева» был написан за восемь недель, «Красная площадь» – за пять месяцев, «Чужое лицо» – за девять месяцев беспрерывной работы по 12–14 часов в сутки. К вечеру я буквально отпадал от пишущей машинки, валился в кровать и засыпал, бредя дальнейшими сценами и фразами, – совершенно как больной с повышенной температурой. Подходить ко мне с какими-то бытовыми вопросами или нуждами, спрашивать о чем-то было совершенно бесполезно, я просто не видел и не слышал никого вокруг.

А за окнами была Америка, Нью-Йорк, там ревел, орал джазом и гудел клаксонами пуэрто-риканский Бродвей Верхнего Манхеттена в районе 238-й стрит, но когда жена все-таки пробивалась ко мне сквозь мою скорлупу отстраненности, я взрывался и кричал:

– Меня нет! Понимаешь? Меня нет! Я в России!

Заряда моей энергии хватало на то, чтобы ежедневно переносить меня из Нью-Йорка, Торонто и Бостона, где я писал свои книги, в Москву, в Сибирь, на Кавказ и даже под воду, на советскую подводную лодку, где развивались эпизоды моих романов…

Хорошо, скажете вы, допустим, на этой энергии были написаны первые книги. А дальше? Где и как берутся «мэссэджи» других книг?

И я начинаю вспоминать: роман «Завтра в России» родился из предчувствия тектонического взрыва советской империи. Горбачев сдвинул каменную кладку основ тоталитарного режима, произнес, как заклинание, волшебные слова «перестройка» и «новое мышление», и Сезам открылся, а я, живя в то время в Торонто, нутром почувствовал, чем это может кончиться. И именно с этим нутряным ощущением я сел за тот роман…

«Московский полет». Я считаю этот роман своей самой серьезной книгой и хорошо помню, что она родилась от скрещения трагедии моей семейной жизни с эйфорией от развала коммунистического режима в России в том волшебном 1989 году. Сочетания той эйфории и личной драмы хватало на то, чтобы писать роман даже лежа – я в то время был так болен, что не мог ни ходить, ни сидеть, и буквально надвигал компьютер на кровать…

Наверное, таким же образом можно вспомнить о возникновении замысла каждой последующей книги, но стоит ли? Я не пишу свою биографию, я просто иллюстрирую свой первый тезис: я могу сесть за книгу только тогда, когда где-то внутри меня буквально печет, достает и заводит некий жаркий котел мыслей и чувств по отношению к тому, о чем я собираюсь рассказать в книге.

А вторым компонентом книги является знание, то есть тот объем информации о предмете своего рассказа, которым обладает автор, садясь за рабочий стол. Федор Михайлович Достоевский отсидел четыре года на каторге и, выйдя, сказал своей будущей жене Марии Исаевой: «Ох, Маша, я ведь такие характеры видел в каторге, таких историй наслышался – на сто романов хватит! И каких!» Но даже при этих знаниях Федор Михайлович не брезговал искать дополнительный материал для своих книг и, как известно, завязку «Преступления и наказания» вычитал в газете…

Моего знания советской жизни, сложенного из личного опыта и десятилетней практики разъездного корреспондента «Литературной газеты» и «Комсомольской правды» – я объездил тогда все Заполярье, нефтяную Сибирь, Якутию, Памир и Кавказ, – этого знания хватило на дерзость попробовать создать панораму советской жизни – как географической, так и социальной. И в первых книгах я намеренно бросал главного героя из одного социального слоя в другой и из одной географической точки в другую. Сам жанр детектива – поиск преступника, расследование преступления – я использовал как уникальную возможность перемещать читателя по любым советским городам и весям. И скажем, «Журналист для Брежнева» был написан практически без поиска дополнительного материала, этот роман целиком основан на истории моего журналистского репортажа о бакинских наркоманах, зарезанного цензурой в «Комсомольской правде». Но уже следующий роман «Красная площадь» потребовал довольно объемной работы с газетами, и несколько эпизодов этой работы весьма показательны – во всяком случае, для моей технологии.

Одним из героев романа является Михаил Суслов, главный идеолог и Серый кардинал Кремля в 60—70-е годы. Я, конечно, не был знаком с Сусловым, я знал о нем только то, что знали тогда все. То есть – почти ничего. Но мне помогли сухой некролог и медицинское заключение о смерти Суслова, опубликованные в «Правде» после его смерти. В медицинском заключении было сказано, что Михаил Андреевич Суслов страдал сахарным диабетом. Я взял это заключение и поехал на другой конец Нью-Йорка, в Квинс, к своему другу доктору Леониду Дондишу. И Леня по этому заключению составил мне полную историю болезни Суслова, то есть ретроспективно рассказал о том, как начинается и протекает сахарный диабет. А я эту истории болезни привязал к биографии Суслова, опубликованной в Большой советской энциклопедии, и экстраполировал на историю страны. И вот какой из этого вышел эпизод:

«– …Врачи – тоже следователи. Вот смотри… – Главврач вернулся к своему столу, вытащил из ящика пухлую папку со множеством закладок. – Это история болезни товарища Суслова Михаила Андреевича. Открываем. Детские болезни – корь и свинку – опустим. Возьмем 1937 год. Михаил Суслов, старший инспектор Центральной контрольной комиссии ВКП(б), то есть сподвижник Ежова, поступил в больницу с диагнозом „сахарный диабет, раннее поражение сосудистой системы и сосудов головного мозга“. Вспомни, чем занималась ЦКК в тридцатые годы, и причина болезни станет ясна. По приказу Сталина они тысячами уничтожали самых талантливых большевиков, расстреляли всю ленинскую гвардию. А в 37-м году Сталин расстрелял Ежова и половину сотрудников ЦКК. От этого у товарища Суслова началась первая атака сахарной болезни, резко повысилось количество сахара в крови и произошло поражение сосудов головного мозга. Но это же и спасло ему жизнь – Сталин не расстрелял его и не отправил в Сибирь. – Главврач перелистнул дело до следующей закладки. – Когда Суслов поступил в больницу в следующий раз, как ты считаешь? Оказывается, в 53-м году, март месяц. У соратника Сталина, члена Президиума ЦК КПСС Суслова – снова резкое повышение сахара в крови, удар по сосудистой системе, поражение сосудов головного мозга. Почему? Потому что, как ты помнишь, в марте умер Сталин, а потом его соратники кокнули Берию. И у Суслова – атака диабета, а попросту говоря – страх за жизнь. Ну а такие вещи не проходят бесследно: увеличение содержания сахара в крови и поражение сосудов головного мозга меняет психику человека. Диабетическая личность не может пить, не может есть то, что хочет, половые удовольствия крайне ограниченны. В результате его психика ущемляется, он инвалид. Во всем мире таких людей не назначают на ответственные посты – диабетическая личность становится агрессивной, она мстит окружающим за свои недуги. Суслов же, скрывая свою импотенцию и болезнь, создал легенду, что он эдакий партийный аскет, марксистский святоша. Но болезнь и неудовлетворенность требовали компенсации. Поэтому дома он избивает жену и сына и доводит обоих до алкоголизма, а на работе изводит подчиненных марксизмом…»

Дальше я себя цитировать не буду, я просто показал, как из десяти сухих строк некролога возникла целая глава, в которой главный герой нащупывает первый исток очередного кремлевского заговора. И хотя после выхода книги все западные журналисты, которые брали у меня интервью, непременно спрашивали о моих тайных кремлевских осведомителях, никаких тайных каналов связи с Кремлем у меня, конечно, не было. Роман получил широкую известность, потому что в нем преемником Брежнева был предсказан Андропов – в то время, когда все западные советологи предсказывали Романова или Устинова. Но это уже относилось к их неумению читать те же советские газеты, которые читал я, когда писал «Красную площадь»…

После «Красной площади» я писал «Чужое лицо», и тут возникли трудности совсем иного рода, тут нужна была информация, которую ни в каких газетах не найдешь. Действие нескольких глав этого романа происходит на советской подводной лодке, а я ни на советской, ни на какой другой подлодке никогда не был. Как же я мог позволить себе писать то, чего я не знаю и не видел? Я не мог. Поэтому я потратил три недели на поиски советских военных моряков в Нью-Йорке и – представьте себе! – через «Дом Свободы» нашел двух советских подводников, сбежавших на Запад. Конечно, я пригласил их к себе в гости. Когда они приехали, в моей квартире стоял ящик водки, а на столе была обильная закуска. Дальнейшее, я думаю, ясно: через три дня, когда ящик с водкой опустел, я знал о быте советских подводников столько же, сколько мои гости. Включая даже такую «мелочь», как главное развлечение подводников во время многомесячного похода, – тараканьи бега. Позже, когда книга была написана, мой немецкий издатель отправил ее на отзыв натовскому эксперту по советскому военно-морскому флоту и с изумлением сообщил мне, что даже этот эксперт не нашел в книге никаких технических ошибок…

Не менее интересны, я думаю, были поиски информации при работе над романами «Завтра в России» и «Кремлевская жена». Я сел писать «Завтра в России» в конце 1986 года, когда М.С. Горбачев только-только начал свою перестройку. Я выписал с радиостанции «Свобода» дайджест советской прессы, обложился советскими газетами и стал раскладывать пасьянс из тех социальных и политических сил, которые были за и против перестройки в СССР. Но никакая перестройка у меня не шла без реабилитации Бухарина и Троцкого. И где-то в десятой, кажется, главе я на эту реабилитацию решился, сам изумляясь фантастичности этого шага и отнеся эту реабилитацию куда-то на третий или даже четвертый год перестройки. Но каково же было мое изумление, когда я получил газеты с сообщением, что Горбачев уже сейчас, в 1987-м, реабилитирует и Бухарина, и Троцкого!

Действительность двигалась согласно сюжетному ходу моего романа, но опережала его во времени, и мне пришлось ускорить действие своего романа – в точном соответствии с лозунгом Горбачева об ускорении.

Впрочем, одних – как бы это сказать? – социально-политических выкладок и расчетов мало для романа, нужно было понять характер самого Михаила Сергеевича, понять, что же им движет. А сделать это, живя в Торонто, было невозможно – гигантские речи Горбачева, с которыми он выступал на заре перестройки и которые публиковались в «Правде», были, как и его книга о «новом мышлении», полны и даже переполнены шелухой партийной риторики, как речи Хрущева, Брежнева и Фиделя Кастро. Не знаю, возможно, таким образом М.С. пудрил мозги и вешал марксистско-ленинскую лапшу на уши своим коллегам по Политбюро, скрывая от них свой план реформировать совковую систему, но, так или иначе, найти живое слово в его речах было просто невозможно – сколько я их ни изучал. И тогда я выписал со «Свободы» стенограммы его речей, которые радиостанция «Свобода» записывала чуть ли не из космоса, во всяком случае – прямо с микрофонов, перед которыми Горбачев выступал в Красноярске, Иркутске и в других городах во время своих вояжей по стране. Это были речи без правки правдинских и тассовских редакторов, в них были зафиксированы и простые оговорки, и даже кашель Горбачева. И вот по этим стенограммам я смог из гигантского количества банальной коммунистической риторики вылущить то, что искал, – вкрапления живой речи, приоткрывающие подлинный характер Михаила Сергеевича. Там это было очень явственно и наглядно: десять минут абсолютно пустого коммунистического пустомельства и вдруг – минута живой, от себя речи. Или – в ответ на какой-то вопрос простых слушателей – Михаил Сергеевич говорит без начетничества, здраво и живо.

Так, с помощью этого лингвистического анализа, я смог наконец представить себе своего главного героя…

В романе «Завтра в России», который был опубликован в Нью-Йорке в «Новом русском слове» в 1988 году, мне удалось предсказать ГКЧП за три года до путча и с точностью почти до одного дня – у меня он начинается 20 августа, а в жизни начался 19-го. Но и эта неточность имеет объяснение: я просто поленился в 1986-м году вычислить, что будет 20 августа 1991 года – суббота или воскресенье, и провел 20 августа мощную демократическую демонстрацию, а затем… Цитирую по книге:

«20 августа… Партия продемонстрировала народу, что ее связь с армией, КГБ и милицией осталась неразрывной. Объединенные силы КГБ, армии и милиции разогнали прогорячевских демонстрантов с помощью танков, водометов и слезоточивых газов и в ночь на 21 августа произвели массовые аресты…

Местонахождение и физическое состояние самого Михаила Горячева неизвестны. Сегодня в «Правде» опубликовано «Правительственное сообщение», обвиняющее Запад в инспирировании беспорядков. Заявление подписано не Горячевым, а анонимным Политбюро. Многие эксперты считают, что эра горячевского правления закончилась, и за кремлевской стеной идет ожесточенная борьба за власть.

По всеобщему мнению, в ближайшее время будут официально закрыты все частные и кооперативные предприятия… и партия восстановит свой полный контроль над обществом…»

Я думаю, Виктор Коротич до сих пор жалеет, что, целый год продержав у себя рукопись этого романа, так и не рискнул опубликовать его в «Огоньке». Позже оказалось, что в романе были указаны не только все составные силы, на которые опирались руководители ГКЧП, но и то, что Горбачев будет изолирован и упрятан на дачу. Правда, в романе эта дача была в Сибири, а не в Форосе…

Что еще вспомнить? Почти анекдотическую ситуацию с романом «Кремлевская жена». Я не претендую на лавры Ларисы Васильевой, автора книги «Кремлевские жены», я просто восстанавливаю хронологию публикации романов о «женах». Обязан сразу сказать, что первенство принадлежит американскому роману «Голливудские жены», который вышел году эдак в 1984-м. Потом, наверное, в 1986-м, был роман «Вашингтонские жены», тоже американский. И вот тогда мне пришла в голову идея книги «Кремлевские жены» – чисто по аналогии. Но я в то время жил в Бостоне, никаких архивных документов по Крупской, Аллилуевой и другим кремлевским женам добыть, конечно, не мог и, поносившись с этой идеей, переплавил ее из замысла документального романа в роман художественный. И тут мне снова помогли газеты. В Америке в это время был довольно шумный скандал по поводу того, что Нэнси Рейган, оказывается, составляет рабочее расписание своего мужа – президента страны строго в соответствии с указаниями его личного астролога. Я вспомнил, что на Новый год все западные газеты публикуют предсказания астрологов относительно будущего каждого известного лица – Горбачеву, помню, сразу несколько астрологов предрекали роман со шведской стюардессой.

Так, из мелкого эпигонства, я имею в виду название книги «Голливудские жены», а также из скандала относительно влияния астролога на работу президента США и новогодних газетных пророчеств – родился замысел романа «Кремлевская жена», который был написан и издан в 1989 году. Я знаю, что Раису Максимовну, царство ей небесное, первые главы этого романа возмутили настолько, что она приказала закрыть журнал «Журналист», который начал печатать этот роман в июле 1991 года. Однако тут случился ГКЧП, Горбачевы оказались сначала в Форосе, а затем без власти, и журнал «Журналист», таким образом, уцелел. Но я хочу рассказать о другом. В романе суть фабулы заключается в том, что Лариса Максимовна Горячева получает предупреждение американской ясновидящей о предстоящем покушении на президента Горячева. И пытается это покушение предотвратить.

Так вот, пару лет спустя после публикации этого романа меня разыскал мой вгиковский приятель режиссер Леонид Головня, известный по фильмам «По тонкому льду», «Матерь человеческая» и другим. Леня решил экранизировать «Кремлевскую жену» и пригласил меня в Москву. Я прилетел, и в тот же день Леня повез меня в отель «Рэдиссон-Славянская» знакомить с консультантами нашего будущего фильма, сказав по дороге со значением: «Это ребята из “девятки”».

Будучи по происхождению «совком», я понял, что речь идет о Девятом управлении КГБ, которое в то время занималось охраной первых лиц государства.

Консультанты оказались молодыми плечистыми мужчинами, но и к этому я был готов, меня изумило другое, меня изумил их вопрос. Они сказали:

– Эдуард, как вы узнали об этой истории? Ведь о ней знают всего несколько человек, и все мы дали подписку о неразглашении.

Я удивился:

– О какой истории? О чем вы говорите?

– Ну как же! – сказали они. – Три года назад мы работали в «девятке», в команде, которая готовила визиты Горбачева за рубеж. Знаете, когда президент страны летит за границу, то дней за десять до него туда вылетает целая команда, которая этот визит готовит. Мы проверяем все, вплоть до канализационных люков на аэродроме, куда должен сесть самолет нашего президента. И в тот раз по его маршруту часть нашей команды полетела в Стокгольм, а часть – в Осло. Там мы все подготовили, проверили, отработали его расписание до минуты – когда он встречается с правительством, когда с прессой, когда с бизнесменами и общественностью. И вдруг – буквально накануне прилета Горбачева – ночью нас вызывает наш генерал и говорит: «Все завтрашнее расписание Горбачева отменяется, все встречи, кроме встречи с правительством». Как? Почему? Он говорит: «Наше руководство в Комитете получило шифровку из Вашингтона, из ЦРУ о том, что, согласно предсказанию их астролога, завтра на Горбачева будет совершено покушение». И мы, конечно, отменили все встречи Горбачева, мы ходили с ним рядом просто живым щитом, а потом все дали подписку о неразглашении этого инцидента. А вы? Как вы узнали об этом случае?

Убеждать их в том, что я выдумал весь сюжет романа, было просто бесполезно, они тоже решили, что у меня есть рука в КГБ…

Конечно, при желании за всеми этими эпизодами совпадения художественного вымысла и реальной жизни можно углядеть какую-то мистику. Но я никакой мистики тут не вижу, я думаю, что все очень просто: и жизнь, и писатель кроят свою продукцию из одного и того же исторического и социального материала, только у жизни этого материала больше, и потому в жизни многое более драматично. Но с другой стороны, менее занимательно.

Ну и чтобы закончить про «Завтра в России» и «Кремлевскую жену», расскажу еще один эпизод. Несколько лет назад в Москву прилетал Генри Киссинджер. М.С. Горбачев возил его по городу и завез на какую-то тусовку, где был и я. Так мы познакомились, я подарил Михаилу Сергеевичу свой только что вышедший «Роман о любви и терроре», а он, положив мне руку на плечо, сказал:

– Книжку я, конечно, возьму. Но все равно лучше, чем обо мне, ты ничего не написал…

Почему я так подробно говорю о рождении замысла и сборе информации ПЕРЕД написанием романа или сценария?

Потому что, на мой взгляд, автор должен знать о предмете своего рассказа в десять раз больше, чем читатель. А еще лучше, если автор знает о предмете своего рассказа абсолютно всё! Вот тогда он может и имеет право писать книгу. И если у него есть литературные способности, это может быть очень интересная книга.

Хорошо, скажете вы, вот у меня есть некое послание человечеству, и я полностью изучил некий материал. Но как организовать его в роман или сценарий, как придумать интригу, сюжет, фабулу, характеры главных героев?

Если честно, то я и сам не знаю – точнее, не могу тут дать никаких технических рекомендаций. Если обратиться к моему опыту, то я лично целиком полагаюсь на товарища Гегеля, который сказал, что содержание оформлено, а форма содержательна. То есть содержание каким-то образом само находит свою форму – во всяком случае, так это происходит в моей работе. И чтобы это не выглядело кокетством, расскажу о своей работе над романом «Красный газ».

Это был мой четвертый роман, и я трусил ужасно. Потому что когда пишешь первый или второй роман и тебя еще никто не знает, то писать легко – никакой ответственности, пиши как хочешь. Но после международного успеха первых трех романов наступает мандраж уронить марку. К тому же в трех первых романах я выложил почти весь запас своих знаний по кремленологии и прочих атрибутах советской жизни и, самое главное, выпустил пар своей ненависти к коммунистическому режиму. Правда, в моем журналистском багаже оставался материал, который я еще не трогал, – Заполярье, сибирская нефть. А я считал себя докой в этой области – ведь я раз двадцать бывал в Заполярье, написал серию очерков и статей об открытии сибирской нефти, вытащил из забвения и изгойства истинного первооткрывателя тюменской нефти Фармана Курбановича Салманова, торчал на вахтах с бурильщиками в сорокаградусный мороз, кормил комаров с геологами, пил спирт с полярными летчиками и оленью кровь с ненцами…

Короче, я знал, что по части фактуры этот роман у меня в кармане.

Но завязки, фабулы, интриги и персонажей не было.

И я отправился в библиотеку – сначала Нью-Йоркскую публичную, а затем в библиотеку Колумбийского университета. Должен попутно заметить, что эта библиотека меня потрясла. Девять этажей двух гигантских книгохранилищ совершенно открыты для студентов – вы можете просто поселиться в этих хранилищах, брать с полок книги, работать с ними прямо там же, в хранилище, ставить обратно на полку и брать новую книгу. А можете на тележке вывезти в читальный зал хоть сотню книг и читать их с утра до ночи или ксерокопировать…

И вот ровно три месяца я ежедневно, как на службе, отсиживал в этой библиотеке по десять – двенадцать часов. Я прочел не просто все, а абсолютно все, что было опубликовано за последние двести лет по-русски и по-английски о жизни эскимосов. Все книги, отчеты географических экспедиций Мильтона, Миллера и Георги, журнальные и газетные публикации. Я не пропускал ничего, буквально утюжа полки с литературой по эскимосам – как советским, так и американским. И все интересное, что мне попадалось, все этнографические и прочие подробности жизни и быта эскимосов я старательно переписывал в свои блокноты. Можно сказать, что я просто заливал свои баки этим материалом, ожидая, когда – то ли от переполнения, то ли от какой-нибудь искры – весь этот материал вспыхнет во мне единым замыслом.

И что вы думаете? В конце третьего месяца, когда жена решила, что я завел роман с какой-то студенткой Колумбийского университета (а там и правда было в кого влюбиться!..), так вот, в конце третьего месяца моего заточения в библиотеке Колумбийского университета я наткнулся на маленькую ветхую книжонку «Ненецкие сказки и былины» издания 1933 года. И в этой книжке прочел былину о семи ненецких братьях-богатырях и их семи сестрах. Однажды, вернувшись с охоты, братья обнаружили, что враги разрушили их чумы, угнали их оленей, а над сестрами надругались. Братья вскочили на ездовых оленей, догнали врагов и… Цитирую: «Сколько врагов было, всех перебили. У живых уши и хотэ отрезали и заставили их эти хотэ съесть. Так наши отцы за свою кровь и позор мстили, так сыновья и делают!»

Когда я прочел эти строки, я пришел домой и сказал:

– Всё, у меня есть фабула романа, завтра я сажусь его писать.

И действительно, эти три строки о жестокой и оригинальной ненецкой мести стали пружиной всего романа, они как бы «навернули» на себя весь остальной экзотический материал. Книга вышла сразу не то на четырнадцати, не то на шестнадцати языках, иные американские критики в своих восторгах по поводу этой экзотики заходили так далеко, что приписывали книге «смак прозы Хемингуэя»…

Теперь несколько слов о бытовых вопросах нашего ремесла.

Конечно, в истории полно примеров самых экстравагантных манер писательской работы. Кто-то может писать только стоя, кто-то – лежа, еще кто-то – лишь под кайфом, четвертый – ночью.

Я рассказываю здесь о себе.

Я позволяю себе работать только днем, с утра, после восьмичасового сна, зарядки, душа и фруктового салата. То есть я должен быть чист, выбрит, бодр и заряжен энергией и глюкозой, как боксер перед выходом на ринг. При этом я всегда вспоминаю своего друга бостонского экстрасенса Александра Тетельбойма, который в 1989 году вытащил меня с того света. Как-то мы с ним разговорились о его диете и образе жизни, он сказал:

– Знаете, я лечу людей своей энергией. Поэтому я должен быть абсолютно здоровым человеком, и моя энергия, которую я передаю людям, должна быть абсолютно чистая. Я обязан соблюдать здоровую диету, не пить, не курить, заниматься спортом…

Так вот, я считаю, что текст любого автора заряжен его энергетикой. Ведь даже самим порядком слов и музыкой каждого слова я могу регулировать дыхание читателя. Ну а если признать, что наши тексты несут читателю нашу энергетику, то мы, авторы, действительно обязаны быть здоровы, мы не имеем права садиться за работу подшофе или в раздраженном состоянии…

При этом крайне желательно еще и обогатить эту энергетику озоном, солнцем, то есть работать не в городе, насыщенном нервной и чаще всего негативной энергетикой постоянного людского стресса, а за городом, на море или в лесу. Я, например, родился в городе и вообще считаю себя горожанином. Но работа в лесу – самая плодотворная, это я проверял многократно. Порой, когда эпизод не шел, я даже становился под лесной дуб и на манер древних витязей просил у него энергию, подзарядку. И – можете представить – получал!..

Сегодня в русскую литературу проникает западная манера употреблять в тексте матерные выражения. Я и сам этим пользуюсь иногда в диалогах, когда вынужден передать характер речи российских чиновников. Воспитанный в духе реализма, я и стремлюсь к оптимальному реализму, и я не знаю в России чиновников, которые не употребляют мат в своих разговорах. Хотя в моей авторской ремарке я всегда пытаюсь компенсировать эту грязь чистотой и образностью слога. Потому что, на мой взгляд (и по мнению многих экстрасенсов), – мат, матерные ругательства заряжены негативной, грязной энергетикой. Именно потому многие читатели порой говорят: «Это отталкивающая книга!» Их отталкивает грязная энергетика самого текста…

Еще одна рекомендация – работать без спешки. Я понимаю, что начинающим писателям нужно зарабатывать на жизнь, что они спешат сдать рукопись… Нет! Работать нужно так, словно ты уже миллионер и можешь себе позволить над каждой главой и над каждой страницей сидеть столько, сколько нужно, чтобы затем, перечтя свой текст, ты мог сказать себе: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!» То есть вещь должна писать себя сама, и нельзя ее подхлестывать, торопить – даже если ты живешь, как я в 1974-м, на рубль в день. И вещью этой нужно заниматься полностью, роман, мне кажется, нельзя написать урывками, между делом. Даже гениальный Ф.М., решив писать «Бедные люди», в 26 лет уволился с работы, снял комнату и полтора года занимался только этой работой…

На этом я пока закончу свои назидания или откровения – это уж как кому покажется. В заключение напомню только об одном. Как сказано в Святом Писании, в начале было Слово. Следовательно, и Он, Всевышний, в каком-то смысле был литератором. И то, что земля, небо и все остальное были созданы по слову Его, свидетельствует о силе слова, его – практически – божественном и мистическом могуществе. Словом можно творить жизнь, землю, небо, звезды.

Но словом можно и убивать.

Я призываю вас не делать этого – ни словом, ни кинокадром, ни помыслом…

Часть вторая

Т-34

Рабочая тетрадь, или Как происходит подготовка к написанию романа и киносценария

– Вторую мировую войну выиграли танки, – сказал мне мой друг Артур Пинхасов. – Эта истина общеизвестна, но если говорить точнее, то эту войну выиграл танк Т-34. История создания этого танка – это история фантастического соревнования – буквально не на жизнь, а на смерть! – советских конструкторских команд Михаила Кошкина и Жореса Котина и немецких Фердинанда Порше и Эрвина Андерса. Причем соревнование это началось задолго до войны, в тридцатые годы, а своей кульминации достигло в 1942—1943-м, когда в этой гонке приняли участие Сталин, Молотов, Берия и нарком оборонной промышленности Малышев в Москве и Гитлер, Геббельс, Геринг и Роммель в Берлине…

Я слушал его с изумлением. Молодой талантливый врач, хозяин собственной клиники – и история танкостроения??

Оказалось, что Артур просто одержим идеей создания фильма на этом историческом материале, знает о Т-34 буквально все и решил заразить меня этой темой.

Дело было в 2004 году, я в то время был занят другими своими проектами и всячески от истории Т-34 отказывался, уговаривал Артура самому сесть и писать. И это было моей ошибкой. Потому что он действительно сел, написал довольно большой труд, который, конечно, принес мне. Деваться было некуда, я стал читать и… провалился в бездну!

Нет, действительно, кладезь потрясающего по драматизму документального материала открылась передо мной – захватывающего, мощного, с танковыми сражениями, лирическими страстями, кремлевскими и гитлеровскими интригами, дуэлью конструкторской мысли, шпионажем, сталинскими и бериевскими репрессиями и т. д., и т. п.

Представьте себе: две Верховные Ставки, две бригады конструкторов танков, а между ними не испытательные полигоны, а тысячи километров реального фронта с миллионами солдат, где каждая жизнь – как российская, так и немецкая – зависит от исхода схватки конструкторских идей и их воплощения в броне и огневой мощи!

Больше того – от исхода этой борьбы зависят не только судьбы России и Германии, но и судьба всего мира на сотни лет вперед!

– Да это же потрясающий материал! – сказал я Артуру. – Не надуманный голливудскими умельцами сюжет о спасении мира от инопланетян или похитителей «матрицы», а достоверные события и реальные персонажи, чья воля и талант спасли мир от нацизма. И наш фильм должен соответствовать масштабам этого исторического события, этой судьбоносной для мира победы. А посему он не может быть камерным, он должен стать многоплановой эпической панорамой того переломного для ХХ века десятилетия, в котором родился, а затем дошел до Берлина наш знаменитый Т-34…

Короче, я «подписался» на этот проект.

И мы с Артуром сели за работу. Он в каком-то не просто изобилии, а скорее в наводнении поставлял мне документы – целые тома «Военной литературы», книги Ибрагимова, Мухина, Рябышева, Поппеля, Ротмистрова, Ветрова, «Что надо знать воину», «Что надо знать танкисту», «Памятка танкисту», «Истребительные отряды», ну и так далее до бесконечности. Я читал запоем, я утонул в этом материале, а когда выплыл, то увидел огромное историко-драматическое полотно. Создатели Т-34 Михаил Кошкин и его команда молодых конструкторов плюс героические танкисты на фронтах войны плюс танковые заводы в Челябинске и Нижнем Тагиле плюс Сталин, Молотов, Берия и Малышев в Москве – это действующие лица с одной стороны. А с другой – создатели «Тигров» и «Пантер» Фердинанды (старший и младший) Порше и Эрвин Андерс на заводах Хеншеля плюс «первый инженер рейха» Эрик Мюллер и рейхсминистр Фриц Тодт, которому подчинялось все производство вооружений и боеприпасов для вермахта, плюс заводы Круппа и «Рейнметалла» плюс Гитлер, Геринг, Гудериан, Роммель и Геббельс в Берлине. Вот герои тех событий и персонажи будущего фильма.

И наконец, главный герой фильма – сам Т-34, его рождение, рост, экипировка, борьба с конкурентами и победоносное шествие через пол-Европы.

– Мы, – сказал я Артуру, – сделаем этот танк не менее живым, чем знаменитый Рокки Балбоа в фильмах Сильвестра Сталлоне. И когда он, Т-34, ворвется в Берлин – мощный, всесокрушающий и непобедимый, – зал будет вставать от радости и восторга! Но, – добавил я, – сразу предупреждаю: наш фильм не документальный, а художественный, и, следовательно, мы оставляем за собой право на домысел и типизацию характеров, объединение нескольких реальных фигур в один персонаж. Мы введем лирическую линию, потому что без любовной истории «кина» не бывает. И безусловно, в создании сценария примут участие несколько военных историков-консультантов, с их помощью мы избежим грубых исторических и технических ошибок и выстроим сюжет максимально близко к реальному ряду событий. Ты согласен?

– Согласен, – сказал Артур.

– В таком случае я попробую написать то, что по-английски называется синопсис или draft, а по-русски либретто или заявка. Чтобы в сжатой, но интересной форме развернуть перед нашими крупными продюсерами – скажем, Эрнстом, Добродеевым, Верещагиным – и фабулу, и историческую канву этой истории и увлечь их перспективой создания киноэпопеи к юбилею Победы.

И я сел за работу. Она оказалась непростой, но через два года, в 2007-м, я – с помощью Артура Пинхасова – все-таки родил этот гибрид заявки и либретто. Вот он – то, что не предназначалось для печати, а было только, как говорят американцы, for your eyes only – для внутреннего узкокинематографического чтения.

Почему же я все-таки это публикую?

Потому что это самый наглядный пример моего метода соединения вымысла и домысла с реальным материалом, который я буду цитировать тут с кавычками и без (за что приношу глубокие извинения авторам; право, я – ей-богу – не собираюсь присваивать себе те описания исторических баталий и других событий, которые я почерпнул из их книг, просто сегодня я уже не в состоянии найти, откуда я их выписывал, полагая, что это будет только историческим и документальным пособием и background-ом нашего фильма…).

* * *

«В войну всегда было так: мы укрепляли броню, конструкторы вермахта усиливали огневую мощь своих орудий. Ф. Порше, Э. Андерс увеличивали бронестойкость танка, а наши конструкторы усиливали бронебойность снарядов, повышали их начальную скорость, калибр орудий. Шла битва умов, охватившая все заводы, научные центры, КБ».

Д. Ибрагимов. «Противоборство»

…Впрочем, вместо сухого синопсиса я попробую рассказать вам наш фильм так, как если бы я только что вышел из кинотеатра и хочу, чтобы вы немедленно тоже посмотрели это кино.

Итак, все начинается задолго до войны, в США, в Бостоне, в день вручения дипломов выпускникам Массачусетского технологического института. В тридцатые годы десятки молодых российских талантов были направлены Кремлем на учебу в лучшие вузы США, чтобы, вернувшись, возглавить индустриализацию СССР, и четверо наших героев были среди них, вместе с другими выпускниками MIT получали дипломы, бросали вверх свои черные колпаки с кисточками и кричали «Hurray!!!». А вечером в числе трех сотен выпускников праздновали и «зажигали» в ночном клубе под черный джаз и буги-вуги полуголых стриптизерш.

И когда они сидели за своим столом, пили пиво и на радостях горланили русские песни, к ним подошел еще один выпускник, их приятель по курсу Фердинанд Порше-младший, поднял свой бокал с виски.

– За Германию и Россию – две самые великие нации! Мы построим лучшие в мире танки и покорим весь мир!

Один из наших парней, Андрей Макаров, усмехнулся:

– И как будем делить этот мир?

Порше улыбнулся:

– О, потом договоримся!

– Федя, – сказал Фердинанду очкарик Жора Дворкин, – а ты не боишься, что нам больше достанется? Ведь наш танк будет лучше вашего.

– Я тебе не Федя, а Фердинанд Порше! – с апломбом ответил Фердинанд. – И могу забить на ящик коньяка, что лучшим будет мой, немецкий танк!

– Done! – тут же сказал пылкий Ризо Гуридзе. И с вызовом протянул руку Фердинанду.

Тот, усмехнувшись, пожал ее, а казак Микола Полтава «разбил» это пари и заметил:

– «Реми Мартин»! Я пью в обоих случаях!

– Гут! Адьё! – клацнул каблуками Фердинанд и отошел, а спустя какое-то время к русскому столу подсел профессор Гарриман, выдававший утром дипломы, а теперь обходивший все столики своих выпускников.

– Hi! – сказал он. – I’m a little bit drunk, я немного пьян. Но поэтому хочу сказать то, что давно уже думаю…

– Что у трезвого на уме… – начал Жора, но Макаров прервал его – пнул ногой под столом.

А Гарриман утвердительно кивнул:

– Right! My brother, мой брат – наш посол в Москве, он учил меня панимат по-русски. And I have news for you. У меня для вас две новости. Одна плохая, а вторая хорошая. С какой начать?

– С плохой, – сказал Макаров.

– Good! Вон там, за баром – видите? – сидит мужчина в галстуке. Он тоже русский, но не как вы. Он не ученый, он шпион, и он следит за вами. Имейте это в виду.

– А как вы это узнали? – поинтересовался Макаров.

– У него американский галстук, но русские носки. И мне кажется, он вас фотографирует своей зажигалкой.

– А хорошая новость? – спросил Жора Дворкин, лепя из хлеба незамысловатого чертика.

– А хорошая – это комплимент. У нас, американских ученых, есть поговорка: «Он не настолько умен, чтобы делать простые вещи». – И Гарриман снова посмотрел на Макарова. – Так вот, про вас, мистер Макарофф, этого не скажешь, вы умеете делать простые вещи. А сплав, который сделали вы, мистер Полтава, позволяет мне от имени ректората предложить вам остаться в МIТ, в аспирантуре. Совершенно бесплатно.

– Thank you, sir, – с оксфордским акцентом ответил ему Микола. – But I have to refuse. Мы только что поспорили с Ферди, кто из нас сделает лучший танк. И теперь я должен ехать домой, потому что без меня…

– Son of a gun! – засмеялся Гарриман и собрался что-то сказать Дворкину и Гуридзе, но увидел, что те не слушают его, а разинув рот смотрят совсем в другую сторону – на возникшую в накуренном ресторане юную красотку с огромным букетом белых роз в руках.

Близоруко щурясь, эта красотка медленно шла через весь зал, явно разыскивая кого-то и не обращая никакого внимания на восторженные возгласы и зазывные приглашения, летевшие к ней ото всех столиков.

– Вах-вах-вах! – восхищенно закачался ей вслед Ризо Гуридзе.

Но тут из глубины зала эту красотку окликнул Фердинанд Порше:

– Ann!

И она обрадованно подошла к нему, вручила букет и расцеловала в обе щеки.

– Congratulation!

– Ни хрена себе Ферди! – огорченно заметил Жора Дворкин.

Между тем Фердинанд обнял эту Анн и увел в танцевальный круг на буги-вуги.

– Всё! – решительно заявил Гуридзе. – Я его зарежу!

Пароходный гудок.

На океанском лайнере «Крылья Советов» наши ребята плыли домой и, сидя на верхней палубе, пылко спорили о том, будет ли война и если будет, то как скоро и куда пойдет Гитлер сначала – на запад или на восток.

– Эта война будет в корне отличаться от всех предыдущих войн, она будет высокотехнологичной и механизированной…

– И от нас, конструкторов, будет зависеть не меньше, чем от генералов, чем она закончится…

– Если Микола доведет свой сплав до заводской плавки, мы оденем в его броню все наши корабли, танки и даже самолеты! Броня – это мускулы войны!..

Тут разговор прервался, поскольку на нижней палубе вдруг возникла та самая Анн, которая давеча была в ресторане с Фердинандом Порше.

Ребята наперегонки рванули по палубе к лестнице на нижнюю палубу, а Полтава отстал, из вазы на стойке бара вынул букет цветов и, рискуя сорваться, перелез через леер, по палубной стойке соскользнул вниз и оказался прямо за спиной у этой девушки.

– Squze me, miss, it’s flowers delivery. (Извините, мисс. Доставка цветов.)

Красотка изумленно оглянулась:

– Flowers delivery? Where is it from? (Доставка цветов? Откуда?)

– From the sky… (С неба…)

Красотка взяла цветы и сказала по-русски:

– Вы, конечно, русский.

– С чего вы взяли? У меня акцент?

– Нет, но только русские способны на такие безумства. Меня зовут Аня. А вас?

Видя, как подбегают изумленные приятели, Микола взял ее под руку и прогулочным шагом повел по палубе.

– Я Микола Полтава, я видел вас три дня назад в «Эмпориуме» с Фердинандом Порше. Он ваш бойфренд?

Аня усмехнулась:

– А мне нравится ваша прямолинейность. Нет, Фердинанд мой приятель с детства. Мой отец дипломат, мы много лет жили в Германии, там я училась с Фердинандом в школе…

Ризо, Андрей и Жора огорченно отстали, а Микола спросил у Ани:

– А в Бостоне вы?..

– А в Бостоне я по работе. Я переводчица «Интуриста»…

В одну из ночей их лайнер остановился на рейде в каком-то европейском порту, и в темноте им были видны лишь некие силуэты, которые поднимались на судно с крошечного и темного катера. А утром, когда лайнер снялся с якоря, вышел в нейтральные воды и взял курс на Одессу, капитан объявил за общим завтраком в кают-компании, что они взяли на борт интернационалистов, воевавших в Испании. «Пожалуйста, – сказал капитан, – ведите себя сдержано. Потому что…» Договорить он не успел, поскольку в этот момент матросы ввели и внесли в кают-компанию раненых бойцов интернациональной испанской бригады. Это было ужасное зрелище – подавляющее большинство этих молодых ребят были искалечены, обожжены и обмотаны бинтами.

Аня не выдержала, со слезами на глазах выскочила из кают-компании. А трое раненых оказались рядом с нашими героями, попросили закурить. Микола достал «Лаки страйк», завязалось общение. Ребята сказали бойцам, что они военные конструкторы, специализируются на танках, на что один из бойцов отреагировал бурно и неадекватно. Он стал ругать всех конструкторов, которые построили такие плохие танки, что они вспыхивают, как зажигалки, при попадании даже мелкокалиберных снарядов. А броня у них трескается от удара любого снаряда и осколками убивает и ранит экипаж своего же танка!

– Взять бы этого сраного конструктора, посадить в танк, привязать и послать в бой!

Ризо вступился за конструкторов:

– А может, воевать надо лучше?

Танкист вне себя от бешенства:

– Говнюки! Вы порох нюхали? Вы в танке, бля, горели? Мне в голову чем садануло?! Осколком нашей брони!

Раненые стали успокаивать этого танкиста, а майор-танкист сказал нашим героям:

– А вы постройте такой танк, в котором можно и воевать, и чай пить!

– И танк мы построим, и броню сделаем такую, что ни один снаряд не возьмет… – заверил танкистов Жора Дворкин.

– Обещаешь? – усмехнулся танкист.

Жора в стандартном жесте дернул ногтем свой верхний передний зуб:

– Сука буду!

А Микола вздохнул и сказал доверительно:

– У нас, хлопцы, одна проблема – двигатели. У немцев движок – «мерседес»! У американцев – «форд» и «студебеккер»! Даже у японцев – «мицубиси»! А у нас говно Ижевского завода…

Макаров со всей силы пнул его ногой под столом и кивнул на сидевшего поодаль мужика в «американском галстуке и русских носках». Но было поздно – в Одессе, прямо в порту, трое дюжих энкавэдистов в кожаных куртках взяли Миколу под локотки, посадили в черную «эмку» и увезли…

* * *

Свежеиспеченных конструкторов прямо из Одессы направили в Харьков на паровозостроительный (а по сути танковый) завод, в КБ Михаила Кошкина.

Это был январь 1937 года, Кошкину было 43 года, и он только что сам переехал из Питера на Харьковский завод главным конструктором, набирал команду для своего КБ. Но коллектив завода встретил его неприветливо – под руководством своего директора они были заняты усовершенствованием трехбашенного танка Т-28.

Кошкин не стал менять планы директора завода. Однако, продолжая модернизацию Т-28, выдвинул новую задачу, сказал новоприбывшим:

– Мы должны сконструировать машину, которая будет такой же быстроходной и маневренной, как лучшие в мире танки, но при этом иметь броню, способную защитить экипаж от противотанковых средств противника. Но и это не все: наш танк должен своим огнем поражать любые танки, противотанковые средства и живую силу противника.

Макаров просит Кошкина узнать судьбу Миколы Полтавы. Кошкин обещает во время следующей московской командировки сделать это.

Ребята, поселившись в заводской общаге, с воодушевлением приступают к работе. Жора Дворкин выдвигает идею сделать танк Т-28 однобашенным (и даже вылепил его из глины), Ризо носится со своей давней мечтой вместо бензиновых двигателей ставить на танки дизельные, а Макаров уговаривает Кошкина продвигать в производство броневой сплав, который сочинил в Бостоне Микола Полтава. Дело в том, что на Т-28 (и на всех других танках того времени) стояла клепаная броня, которая трескалась при ударе снаряда и своими осколками поражала экипаж танка (как того танкиста в Испании). А Микола Полтава изобрел так называемую «вязкую» легированную сталь, которая могла гасить удары попадающих в нее снарядов.

Естественно, возникает конфликт между заводским (директорским) КБ и нашими героями. А поскольку предложения наших героев влекли за собой перестройку всего завода, директор отвергал все их идеи и на очередном совещании сказал:

– У советского танка не может быть брони, предложенной арестованным врагом народа.

На что пылкий Ризо ответил:

– Ах так! А давайте сделаем испытание! Мы станем за свою броню, а вы станьте за свою! И шарахнем одним и тем же снарядом! Идет?

Но Кошкин неожиданно поддерживает разработку директорского КБ. Ребята в шоке. Их КБ на грани закрытия. Кошкин уезжает в Москву, в командировку. А Ризо узнает, что его отец, секретарь Кутаисского горкома партии, арестован как враг народа. Кошкин приезжает из Москвы и говорит, что про Миколу ничего узнать не смог.

Ночью, в заснеженном дворе общаги ребята напиваются, орут лишнее. Дворкин вылепил из снега карикатурного Кошкина. Приходит Кошкин. Они говорят с ним дерзко, грубят, обвиняют в том, что он их предал. Андрей:

– И вообще, как вы – конструктор! – могли поддержать разработку их танка? Ведь их танк – ошибка!

Кошкин:

– Этот танк нравится Ворошилову, он его опекает и называет «летающий танк». И если кто-то очень хочет ошибиться, зачем ему мешать?

– То есть?

– Поймите: мы тут новички, и идти в лобовую против заводского танка просто бессмысленно. Пусть люди работают. А мы будем параллельно разрабатывать наш танк, и через три месяца, когда приедет комиссия ЦК, на ней и решится, чей танк лучше.

– Ну, знаете! Это уже другая крайность! – сказал Ризо.

– Да подлость это, вот и всё! – отрезал Жора Дворкин.

– Хоть мы и конкуренты, но не до такой же степени… – заметил Макаров.

– Нет! До такой! – вдруг ожесточенно заявил Кошкин. – Вас не было в стране четыре года! И вы просто не понимаете всю серьезность вашего положения. Сегодня из секретных КБ есть только две дороги – либо к успеху, либо в лагеря. То есть – или они, или мы, другого не дано! Ясно?

Ребята опешили, а он продолжил:

– Впрочем, дело, конечно, не в вас. И даже не во мне. А как это ни банально звучит, в нашей стране, которая без хорошего танка никакой войны выиграть не сможет. И похоже, Бог вам дал талант сделать этот танк, а мне – спасти вас для этой работы.

Но Ризо не отступал:

– Знаете что? Для такой страны я работать не буду. Сначала друга посадили, потом отца! А я ей буду танки делать? Да пошло оно! Лучше я буду зеленью торговать на базаре…

– Нет, не будешь… – усмехнулся Кошкин. – И не потому, что ты обязан отработать свою учебу в Америке. А потому, что есть разница между страной и народом. Конечно, если говорить по-газетному, воевать будет страна. Но по жизни воевать будут люди, простые люди, как мы с вами. И это их мы должны защитить от снарядов и пуль, их мы обязаны прикрыть своей броней и своим талантом. Или ты думаешь, Бог тебе дал талант просто так, без цели? Зеленью торговать на базаре?

«Шли дни напряженной работы и споров, которые сменялись бессонными ночами. Из Москвы пришло сообщение, что в боевой комплект противотанковых пушек, принятых на вооружение в Германии, вошли бронебойные снаряды, которые пробивают броню толщиной до 60 миллиметров. Зачем же тогда создавать танк по традиции трехбашенным, со слабой броневой защитой? Нет, нужна машина принципиально новая, конструктивно отличающаяся от Т-28, и в проект такого танка уже сейчас следует закладывать толщину брони не менее 75 миллиметров. Но это приведет к увеличению массы машины. Как уменьшить ее?

Однажды под утро, когда прогремел весенний гром, Кошкин проснулся от новой идеи, вскочил с постели, быстро оделся и побежал на работу. Он окончательно решил, что тяжелый танк должен быть однобашенным. Собственно, идея однобашенного танка не была новой в танкостроении. Однобашенными были все легкие танки, как советские, так и зарубежные, да и все зарубежные средние танки также были однобашенными. И брала эта идея свое начало еще со времен Первой мировой войны от французского танка «рено»…

Но сделать однобашенным тяжелый танк – это была революция.

Первые торсионы испытывали в цехе, спешно. Стержень заделывали в стене намертво (один конец его и в танке так же заделан), а на другой вешали чугунную чушку, испытывали его методом нагрузки. Сначала стержень «потек». Затем новые испытания, новые чушки и постепенное приближение к «рубцу жизни». Однажды вся подвеска взлетела кверху, едва не убила конструктора[11].

Приезд комиссии во главе с Марышевым, наркомом промышленности.

Во время испытаний Ризо, Андрей и Жора становятся за броню, изобретенную Миколой Полтавой. Выстрел. Крик артиллериста: «Снаряд разбился, броня цела!» Кошкин зовет ребят, но те не отзываются. Испуганные Кошкин, Марышев и другие члены комиссии бегут туда и видят, что наши герои сидят спокойно, но никого не слышат – их оглушило разрывом снаряда.

Затем спор перед комиссией – какой двигатель лучше, бензиновый или дизель?

Во время этого спора Макаров вдруг убегает и возвращается на полигон с двумя тяжелыми ведрами в руках. Ставит их на землю, достает что-то вроде факела, поджигает и со словами «вот что происходит с экипажем, когда снаряд попадает в танк с бензиновым двигателем» опускает горящий факел в ведро с бензином.

Бензин вспыхивает, и пламя попадает на рукав его куртки.

К нему бросаются члены комиссии, чтобы спасти от ожогов, но он останавливает их и продолжает:

– А вот что, когда снаряд попадает в танк с дизелем!

И с этими словами опускает горящую руку в ведро с дизельным топливом.

Пламя на руке гаснет.

Комиссия уезжает.

Ребята узнают, что их проект принят. Они отмечают победу, с бутылкой приходят мириться к коллегам из конкурирующего КБ и видят, что их противника и главного конструктора этого КБ в наручниках выводят с завода…

Германия, историческая хроника

В 1938 году Фердинанд Порше вместе со своим сыном, тоже Фердинандом, организовал конструкторское бюро «Порше-КГ». В 1939-м, в начале Второй мировой войны, Порше-старший передал управление заводом своему сыну, а сам занялся конструированием тяжелого танка, проектирование которого Гитлер поручил ему одновременно с фирмой «Хеншель».

Порше должен был разработать тяжелый танк массой 20–30 тонн, с пушкой калибром не менее 75 миллиметров, а при возможности – 105 миллиметров.

Между тем 19 августа 1939 года было подписано соглашение о товарообороте между СССР и Германией. В Германию выехала торговая делегация, в которую вошли инженеры разных специальностей. В задачу группы военных входило знакомство с немецкой авиационной и бронетанковой техникой, выбор наиболее интересных образцов для закупки.

Гитлер дал разрешение нашим военным специалистам посетить части вермахта. Естественно, танкисты захотели увидеть новейший танк. У них были сведения, что на вооружении вермахта уже появились танки Т-IV. Наша разведка установила, что эти танки принимали участие в боях на польской земле. Немцы же представили нашим танк Т-III как новейший в танковых войсках вермахта, объяснив, что Т-IV существует «лишь в набросках на чертежной доске».

Советской делегации ничего не оставалось другого, кроме как договориться о поставке в СССР образца танка Т-III, который, по утверждению хозяев, «был в вермахте новейшим типом танка».

Между тем Хеншель и Порше продолжали работу по созданию тяжелых танков. Их подстегнул к этому доклад Генерального штаба вермахта о действиях бронетанковых войск во Франции, который лег на стол Гитлера. В этом докладе подчеркивался случай, происшедший 21 мая 1940 года, когда лорд Горт, командующий британскими экспедиционными силами во Франции, отдал приказ атаковать немцев в районе Арраса. Утром 21 мая части английской 50-й дивизии и 1-й армейской танковой бригады начали наступательные действия. И хотя эти силы были слишком малы, чтобы достичь решающего успеха, они нанесли тяжелые потери 7-й танковой дивизии фашистского генерала Роммеля. Немецкие 37-миллиметровые противотанковые пушки не могли остановить тяжелые британские танки типа «Матильда» с противоснарядным бронированием, лобовая броня которых имела толщину 80–90 мм. 23 английских пехотных танка «Матильда» шли на противотанковые пушки дивизии Роммеля как ни в чем не бывало. И только введя в бой всю свою артиллерию, и особенно 88-мм зенитные орудия, Роммелю удалось задержать танки англичан. Руководивший войсками во Франции Роммель был повышен в должности и направлен в Африку командиром корпуса. Свой опыт боев с английскими танками он применил и здесь.

Не менее впечатляющим был и эпизод, когда моторизованное подразделение немецких войск, воевавших в Греции, одной 88-мм зенитной пушкой с расстояния 6000 метров в течение нескольких минут подбило 3 тяжелых английских «матильды».

Эти примеры успешной борьбы с тяжелыми танками с помощью 88-мм зенитных орудий натолкнули Гитлера на мысль установить такую пушку на серийно выпускавшиеся средние танки Т-IV. Здесь, однако, возникли технические трудности. Зенитная пушка требовала для ее установки шаровой погон диаметром 1850 мм. Серийные же машины Т-III и Т-IV имели поворотные шаровые погоны меньшего диаметра (1650 мм). Проблема оказалась неразрешимой, от нее пришлось отказаться.

Теперь свои надежды Гитлер возложил на тяжелый танк, впоследствии получивший наименование «Тигр». И 6 ноября 1940 года последовало указание, что «военная экономика должна ориентироваться на затяжную войну». Это объяснялось тем, что Гитлер изменил свои планы. Если раньше он хотел сначала покорить Англию, а затем направить свои войска на Ближний Восток и в Индию, то теперь эти цели поменялись местами.

К тому же на пути далеко идущих планов Гитлера стояла Советская страна с ее нефтеносными источниками на Кавказе, богатой хлебом Украиной и индустриальным Донецким бассейном. Предполагая молниеносным ударом, в одной летней кампании 1941 года, сокрушить Красную Армию с ее устаревшими легкими танками БТ и Т-26, Гитлер мечтал летом 1942 года двинуть свои бронированные дивизии на Ближний Восток и в Индию. Вот к этому времени ему и нужны были новые тяжелые танки с мощной боевой защитой и всесокрушающей огневой мощью.

И он приказал фирмам «Хеншель» и «Порше-КГ» максимально ускорить разработки тяжелых танков…

1940 год. СССР, Харьков, КБ Кошкина

Талант и увлеченность Михаила Ильича Кошкина не заслоняли партнеров, а стали своего рода творческим магнитом. Макарову и его друзьям нравилось, с какой страстью Кошкин стал отстаивать свои технические идеи. Теперь, после того эпизода с «летающим танком», Михаил Ильич никогда не отступал от намеченного плана, не соглашался ни на какие замены, подмены одного другим, если такие замены были хуже для дела.

Это порой стоило ему нервов и нервов.

Макаров как-то спросил его:

– Для чего вам нужна эта нервотрепка?

– Птице для того, чтобы летать, необходима опора на воздухе, нужна встречная струя.

Макаров рассмеялся:

– Однако вы любите острые ощущения!

– Когда меня критикуют, зло критикуют, я радуюсь: значит, моя идея уж очень перспективна, – весело сказал Кошкин. – Важно, чтобы рядом были единомышленники. Знаете поговорку: горе на двоих – полгоря, а радость на двоих – две радости.

Когда проектирование нового танка Т-34 почти заканчивалось, пришло известие, что у немцев вышла пушка, пробивающая 75 мм брони. В КБ возник спор. Ведь лобовая броня их танка 55 мм, а ее утолщение приведет к значительному увеличению массы и потере маневренности танка. К тому же и его производство обойдется значительно дороже.

И тут Макаров предлагает революционное решение. Глядя в окно, он замечает, что крупный град сильно бьет по стеклам распахнутой оконной рамы, но не разбивает их. Значит, и броневые листы нужно расположить под углом.

Немедленно приступают к новым испытаниям, устанавливают 55-мм броневые листы с оптимальным откосом в 70 градусов, стреляют по ним тяжелыми снарядами и получают окончательные очертания танка Т-34.

«Между тем в Москву, на подмосковный полигон, был доставлен немецкий Т-III. Его испытали, а затем отправили на танковый завод в Харьков для изучения. Здесь он появился, когда заканчивалась сборка последних машин Т-34 установочной партии. Т-III оказался на семь тонн легче, чем Т-34. Но 37-миллиметровая пушка немецкого танка не шла ни в какое сравнение с 76-миллиметровой пушкой Т-34.

Несколько дней на заводском танкодроме и полигоне проводились сравнительные испытания. С корпуса и башни Т-III сняли пробы и отправили их в заводскую лабораторию. Артиллеристы обстреляли наш и немецкий танки с одинаковых дистанций. В броне Т-34 находили лишь вмятины да росчерки от рикошетов. Броня Т-III пробивалась насквозь… Заместитель главного конструктора Макаров впервые на этих испытаниях применил стрельбу танка по танку. Снаряды, выпущенные нашей 76-мм пушкой, пробивали башню и корпус Т-III с расстояния 1500–2000 метров. Снаряды немецкой пушки поразили только некоторые участки бортовой брони Т-34, да и то с расстояния 500 метров».

Затем появились и результаты химических анализов заводской лаборатории – германская броня оказалась хуже советской.

Но радость этой победы была омрачена известием о том, что отец Ризо Гуридзе умер в тюрьме.

И теперь Ризо, не сдерживаясь, материл Сталина, с которым, оказывается, его отец в юности «экспроприировал награбленное», – то есть под руководством Красина Сталин, Камо и Гуридзе грабили банки для ленинской партийной кассы…

Морозный март 1940 года

КБ Кошкина не успевает обкатать новый образец танка, как его вызывают в Москву для показа правительственной комиссии. В связи с этим решено отправить не один, а четыре танка своим ходом из Харькова в Москву, чтобы по пути пройти обкатку. Кошкин сам сел за штурвал и по дороге заболел пневмонией.

Показ двух добравшихся Т-34 высокой кремлевской комиссии.

В комиссию входят Сталин, Берия, Калинин, нарком промышленности Марышев и др. Рядом стоят Кошкин и Макаров, Кошкин от высокой температуры еле держится на ногах и просит Макарова давать объяснения членам комиссии.

А в танках на месте механиков-водителей сидят Ризо Гуридзе и Жора Дворкин, рядом с ними – энкавэдэшники с пистолетами. Но у Ризо, одержимого местью, есть свой план: даже если энкавэдэшники его убьют, он успеет застопорить рычаги и направить танк на комиссию.

Макаров, видя надвигающийся танк, угадывает намерения Ризо и становится между ним и Сталиным, продолжая как ни в чем не бывало рассказывать о высокой маневренности танка.

Ризо видит Андрея и делает резкий поворот в сторону, получается очень красивый маневр. Затем на огромной скорости Т-34 яростно взбирается в гору… без остановки, вброд пересекает реку… и снова, валя на ходу березы, катит с горы на комиссию…

Сталину понравился танк.

– Ваша машина, Михаил Ильич, – сказал он Кошкину, – с исконно русским характером: проста, сильна и неприхотлива. Она пойдет в производство. А вы ложитесь в нашу кремлевскую больницу, лечитесь и выздоравливайте.

В тот же день Кошкина укладывают в больницу, а ребята используют вечер в Москве, чтобы пойти в театр на «Дни Турбиных».

Театр Станиславского и Немировича-Данченко. Спектакль «Дни Турбиных»

В самом начале спектакля – неожиданный шум в зале: в ложе появились Сталин, Берия, Каганович, Микоян и Марышев. А с Марышевым его племянница – та самая Аня, с которой наши герои познакомились на пароходе «Крылья Советов».

Сталин, Берия, Каганович и Микоян уходят со второго акта, и ребята получают возможность подойти к Марышеву и Ане. Марышев здоровается с ними, как с давними знакомыми, а Аня спрашивает:

– А где Микола? Ведь вас было четверо…

Глядя на Марышева, ребята молчат.

А позже, на даче Марышева, Аня (чьи родители – дипломаты в Индии) говорит Марышеву:

– Дядя, сделай что-нибудь! Он же гениальный металлург, такую сталь выдумал!

– Извини, – отвечает нарком. – Я ничего не могу сделать.

Аня настаивает, и Марышев срывается в истерику:

– Дура! Ты что, не видишь, что творится вокруг? У Молотова жену посадили, Жемчужную! А он молчит в тряпочку! У Кагановича жену посадили, он тоже молчит, лижет задницу и Сталину, и Берии! А ты хочешь, чтобы я высунулся из-за какого-то пацана?

Аня плачет, Марышев успокаивается, говорит с горечью:

– Да, мы сами виноваты, сами. Потому что мы трусы, каждый дрожит за свою шкуру. Единственный, кто осмелился им перечить, – это Буденный. Видишь его дачу за тем забором? У него в каждом окне по пулемету. Даже на чердаке. И когда эти сволочи Берии пришли к нему, он закричал им: «Только подойдите к калитке, суки! Расстреляю к чертям собачьим!» И они ушли, представляешь?.. Но я не Буденный, у меня нет пулеметов…

В больнице Кошкину стало хуже, его болезнь перешла в двустороннюю пневмонию.

Когда ребята – с боем – пробиваются к нему, он уже при смерти. Они приходят в ужас от его состояния, а Кошкин говорит им, что они должны во что бы то ни стало довести танк до производства. Он уже сообщил в Кремль, что рекомендует назначить Макарова своим преемником и главным конструктором.

Сентябрь 1940-го. Кошкин умирает. На его похороны в Харьков приезжают Марышев и Аня.

На следующий день Макаров, Ризо и Жора гуляют с Аней по харьковскому парку. Вокруг – влюбленные пары, родители с детьми. Люди пьют газировку, едят мороженое, по радио поют Шульженко, Бюль-Бюль и Бунчиков с Нечаевым. На эстраде острят Тарапунька и Штепсель.

Макаров и Дворкин пытаются развлечь Аню, а Ризо злится, говорит ожесточенно:

– Смотрите на них! Они развлекаются! Немцы только что напали на Польшу, мы следующие! А мы к войне не готовы! Нам показывают фильмы про силу советского оружия, про летающие танки, но это же блеф, старье! Кого мы дурим? Вместо нашего мощного танка Ворошилов приказал запустить свой новый легкий танк Т-50…

Макаров и Жора перебивают его, мол, сейчас не место этим разговорам. Но Ризо продолжает еще более дерзко:

– Вот ты, племянница наркома! Неужели вы там, в Кремле, не понимаете, в какой мы заднице? Нет, вы-то, конечно, спасетесь! Уже небось и бункеры себе приготовили, и бомбоубежища! А вот эти дети – они же погибнут при первых бомбежках! Чем вы их защитите? Кавалерией Буденного? Летающими танками Ворошилова?

Аня пытается его успокоить, но он не успокаивается. Разговор протекает на грани фола. Макаров и Жора вступаются за Аню, говорят Ризо, что он никогда не может расслабиться и вечно портит всем настроение. Ризо уходит, но его дерзость производит впечатление на Аню, они начинают встречаться…

После смерти Кошкина главным конструктором назначают Андрея Макарова.

В апреле 1941 года еще одна советская военно-промышленная делегация отправляется в Германию. Стараниями Марышева в состав делегации включены Макаров и Гуридзе (еврея Дворкина, естественно, не взяли, чтобы не дразнить нацистов). На Белорусском вокзале они встречаются с Аней, которая тоже едет туда как переводчица.

Члены советской военной делегации должны посетить немецкие танковые заводы. По дороге они видят скопления нашей техники, идущей эшелонами на запад. Ризо опять заводит разговор о том, что вся эта техника – старье и дерьмо, немцы расколошматят ее в первые два дня войны.

– Неужели Сталин не понимает, что мы этим только провоцируем Гитлера, не оставляем ему выбора? – говорит он Ане.

– А ты пойди и сам скажи ему, – отвечает Аня.

– Все, что мы можем, – говорит Макаров, – это поскорей дать стране хороший танк.

В Германии, в Берлине их встречает Фердинанд Порше-младший. С ведома Гитлера он везет их на свой завод, устраивает демонстрацию германской мощи и дарит им свой новый танк Т-IV. (Поскольку до начала войны остаются считанные месяцы, Гитлер и Порше считали, что Советам уже не догнать Т-IV, а конвейер, с которого один за другим сходят эти танки, запугает их…)

Наши не верят, что это самый тяжелый и лучший танк немцев, говорят Фердинанду, что он их разыгрывает, но затем делают скорбный вид – мол, да, они проиграли пари. Жаль только, что Микола, который проспорил Фердинанду ящик коньяка, остался в Харькове. Но Ризо заявляет, что готов отвечать за друга. Он собирает деньги со всей делегации и выставляет Фердинанду ящик «Реми Мартин»!

Фердинанд провожает их до вокзала, но общение старых приятелей уже не такое, как в Бостоне. И Порше, и ребята понимают, что скоро война. Фердинанд тепло прощается только с Аней, целует ее на прощание и прямо с вокзала уезжает на совещание в ставку Гитлера.

На совещании присутствовали бронетанковые генералы Манштейн, Гудериан, Роммель, а также Хеншель, «первый инженер рейха» Эрик Мюллер, рейхсминистр Фриц Тодт и, конечно, Фердинанд Порше-старший.

На вопрос Гитлера, как отреагировала советская делегация на наш Т-IV, Фердинанд сказал, что он выиграл у русских пари, заключенное еще в Бостоне. Хотя, с другой стороны, признался он, эти же русские долго отказывались верить, будто Т-IV наш самый лучший танк. На основании этого Фердинанд сделал предположение, что у русских уже есть что-то более мощное. Но его высмеивают и говорят о неспособности отсталых славянских народов опередить арийскую нацию в научно-техническом прогрессе. Тем более что это подтверждают и данные разведки, и ящик коньяка, выигранный Фердинандом.

– Если бы у русских было что-то посильней нашего Т-IV, разве эти нищие стали бы тратить свои деньги на целый ящик коньяка?

Однако осторожный Гудериан замечает, что на всякий случай необходимо срочно наладить производство тяжелых танков. Однако Гитлер резко ответил, что тяжелые танки ему понадобятся не раньше 1942–1943 годов, когда, завоевав Кавказ и освоив его нефтяные запасы, мы пойдем дальше к Индийскому океану. «И наши тяжелые танки, – сказал Гитлер, – подобно боевым слонам древних персов, будут идти в авангарде и сминать все на своем пути».

Тем не менее после совещания Гудериан обратился к отцу и сыну Порше.

– Значит, русские не поверили, что Т-IV наш лучший танк?

– Даже позволили себе шутить над ним, – сказал Порше-младший.

– Я знаю, что у вас есть проект тяжелого танка. Так вот, продолжайте усиленно работать над ним. Боюсь, что он нам понадобится гораздо раньше, чем мы пойдем на Индийский океан.

Конечно, те, кто был при этом разговоре, тут же донесли о нем Гитлеру, и недовольный Гитлер отправил Гудериана подальше от себя – на фронт.

Немецкий Т-IV привозят в Харьков на полигон и сравнивают с нашим Т-34. Наш танк не уступает ни в скорости, ни в маневренности. Только немецкая оптика (знаменитые цейсовские стекла) лучше нашей. Зато Т-34 поражает немецкий танк с 1500 метров, а сам уязвим только с 500 метров. Преимущество – 1000 метров!

Всеобщее ликование, поздравления.

Начало войны застает ребят в Харькове.

Прямо при заводе создана школа для танкистов. В эту школу приезжает майор Лавриненко для формирования своего экипажа. Это тот самый офицер-«испанец», знакомый по кораблю «Крылья Советов». Ризо просится к нему в экипаж. Ребята его отговаривают, ведь у него бронь, но Ризо неумолим. Заявляет, что ничем он КБ уже не поможет, так как все в своей жизни придумал, а на фронте не хватает квалифицированных механиков-водителей.

Лавриненко учит свой экипаж основам танкового боя:

– Танковый бой – это математика. Рассчитал все правильно – выжил, ошибся – погиб.

Они разучивают маневр, когда водитель поворачивает танк в одну сторону, а наводчик разворачивает башню танка в другую. В результате танк поворачивает, а башня с наведенной на противника пушкой остается на месте. Следует выстрел, и танк сразу уходит в сторону, мгновенно меняя позицию вместо того, чтобы начинать разворачиваться только после выстрела.

Первый бой под городом Луцк.

Взвод Т-34 Лавриненко приходит на помощь группе наших легких танков. Первый контакт с немцами. Немец наводит орудие, стреляет. Снаряд выходит из орудия, летит в танк Лаврененко, попадает в броневой лист над Ризо и взмывает вверх, оставив лишь росчерк рикошета на броне. Немцы переводят весь огонь только на три «тридцатьчетверки», мечутся вокруг них, постоянно меняя позиции, чтобы зайти с флангов, стрелять в менее защищенные бока. Но ничего не могут с ними поделать.

Между тем первый же снаряд нашего танка попадает в боекомплект немецкого танка, и его разрывает изнутри. Танк словно поднялся в воздух на крыльях и плавно опустился на землю. Чуть рассеялось облако дыма, и на месте этого танка уже был лишь дымящийся корпус…

После этого боя Лавриненко получает приказ окопаться и остановить колонну танков противника.

Начинается второй бой. Окопавшийся Т-34 Лавриненко и Гуридзе расстреливает по очереди 9 танков T-III и T-IV немцев. Немецкие снаряды оставляют на броне Т-34 лишь росчерки рикошетов и вмятины от прямых попаданий. Но немцы сориентировались и начали стрелять в соединение башни и корпуса. От этого башню заклинило. Экипажу пришлось вывести танк из боя – танк требовал срочного ремонта. Василий, член экипажа, предложил заехать в его родной поселок в десяти километрах отсюда. Там, сказал он, есть мастерская по ремонту колхозных тракторов, можно починить танк, а заодно и заправить его соляркой, слив ее с тех же тракторов.

Они добираются до поселка Василия, заезжают в мастерскую, повреждая орудием стену. Выходит старый, но могучий кузнец и мастер Михалыч и за ухо вытаскивает Ризо с места водителя. Но в этот момент из башни вылезают Василий и остальные члены экипажа и вместе успокаивают мастера. Мастер остается чинить танк, а экипаж идет домой к Василию. Там его мать накрывает им поесть.

Однако едва они сели за стол, как за окном послышался рев двигателей. Это немцы вошли в поселок на танках и мотоциклах.

Теперь нашим приходится по задворкам добираться до своего танка. По дороге они видят, что немцы ведут себя так, будто уже выиграли войну, – ничего не боясь, спокойно выбираются из своих танков, разбредаются по поселку, лапая колхозных девчат и требуя от баб «яйка и млека».

– Сейчас мы им покажем, где яйца зимуют! – говорит Ризо.

Добравшись до танка, который уже починил старик мастер, они, проломив еще одну стену, стремительно выводят Т-34 из мастерской и оказываются прямо в гуще немцев. Т-34 начинает в упор расстреливать немецкие танки и давить мотоциклы, повергая немцев в ужас. Пока немцы опомнились и открыли ответный огонь, Т-34 уже скрылся в лесу, поскольку наводчик Василий был местным и знал все тропы…

Москва, Левитан по радио сообщает о боях на Луцком направлении.

Заседание у Марышева. На нем присутствуют Андрей Макаров, Георгий Дворкин, другие конструкторы и директора танковых заводов.

– Вчера на Луцком направлении в течение дня началось танковое сражение, в котором участвует до четырех тысяч танков с обеих сторон. Сегодня бой продолжается.

Зачитав эти сообщения, Марышев добавил:

– Вот это бой! 4000 танков! А мы над чем бьемся? Двести – триста Т-34 в месяц на головном Харьковском заводе! Надо довести выпуск до 100 танков в день!

Он обращается к Макарову и Дворкину:

– Немедленно возвращайтесь на завод! Никаких модернизаций и никаких модернизированных Т-34, задерживающих выпуск машин. Фронт будет поглощать танки тысячами. Чтобы не тормозить их поток, конструкция должна быть незыблемой. Следите за этим со всей строгостью, охраняйте от изменений каждую гайку, каждый болт. Улучшения, модернизация – потом, после налаживания потока, без снижения выпуска машин. План, – и тут Марышев сделал, как всегда, отметку в знакомой всем в наркомате записной «Красной книжечке», – 250 машин в месяц уже в июле. Считайте это не приказом наркома, а постановлением Совнаркома.

Наши герои вынуждены согласиться, хотя понимают, что надо совершенствовать конструкцию, а не упрощать, ведь немцы не будут стоять на месте.

Германия, осень 1941-го

Сюда поступают первые сообщения о встречах с новым русским танком. Совещания конструкторов и военных у Гудериана в части при осмотре подбитого Т-34. Гудериан и другие танковые генералы говорят, что если русским удастся поставить этот Т-34 на конвейер, то мы войну проиграем.

Гитлер взбешен. Он приказывает расстрелять немецкого военного атташе, который был в Москве до войны и ничего не сообщил о новых русских танках. И велит немедленно ускорить выпуск тяжелого танка «Тигр». А затем поворачивается к Фердинанду Порше-младшему.

– А вы, герр Порше, обязаны вернуть русским не один ящик коньяка, а десять!

Россия, Белорусский фронт

К этому времени на броне танка Лавриненко и Гуридзе уже 56 звездочек. Лавриненко представляют к звезде Героя Советского Союза. Во время вручения награды начинается авианалет. Все бегут в укрытие, а Ризо к танку, чтобы загнать его в лес. Под первыми же бомбами погибает Лавриненко. Ризо этого не видит, он садится на свое место механика-водителя, заводит танк, но тут одна бомба падает перед танком, а вторая повреждает танк сзади. Танк загорелся, Ризо ранен. Через свой люк он не может выбраться из-за пламени от первой бомбы, разорвавшейся перед танком. Раненый Ризо лезет к резервному люку в днище танка, цепляется ремнем за какой-то крюк и понимает, что застрял в горящем танке. Начинает реветь от ярости, дергается, пытается отцепиться, но у него ничего не получается. И вдруг в люке под собой видит ангельское личико молодой девушки. Это медсестра, которая услышала его крик. Она подползла снизу к открытому люку и стала помогать Ризо отцепиться, говоря:

– Успокойся солдатик, а я тебе жареную луну с неба достану.

Ризо в изумлении замер на мгновение, медсестра попыталась приподнять его, чтобы отцепить ремень, но и это не имело успеха. В горящем танке Ризо стал вновь брыкаться от боли и ярости. И тут она заорала на него чуть ли не матом:

– Что ты разорался, как баба? Ты грузин или нет? Можешь взять себя в руки хоть на секунду?

Ризо снова замер, оторопев, а она, собрав все свои силы, приподняла его, отцепила от крюка, и дымящийся Ризо – уже без сознания – выпал из люка прямо на нее. Она потащила его от горящего танка…

После госпиталя Ризо, став командиром танка, обойдет все медсанчасти дивизии, найдет эту медсестру по фразе про жареную луну, и у них начнется роман…

Осенью 1941-го немцы приближаются к Харькову, и танковый завод спешно переезжает в Нижний Тагил, где производилась сталь для танковой брони, и в Челябинск, на так называемый Танкоград – Челябинский Кировский завод. Но вскоре из-за растущего производства танков стали начало не хватать, и выпуск танков застопорился.

На очередном совещании Ставки в подземном бункере Сталина Марышев в присутствии генерала армии Георгия Жукова доложил об этом Сталину.

Сталин посмотрел на наркома колючим взглядом и сердито произнес:

– Почему вы мне об этом сообщаете? Вы задание от ГКО получили? Ищите сталь! Выполняйте!

Жора Дворкин спас наркома – нашел сталь. И спустя несколько дней Марышев написал Сталину докладную записку: «Имеется 300 тысяч тонн стали, складированной для закладки фундамента Дворца Советов, который намечено построить на месте взорванного нами храма Христа Спасителя. Прошу разрешить использовать».

Сталин прочитал записку наркома, походил по кабинету, что-то обдумывая, а затем взял синий карандаш и написал резолюцию: «Разрешаю. Войну выиграем, построим заново».

1942 год. Германия, танковый полигон

«Гитлеру показывают „Тигр“, причем без крыши, эдакий „Тигр“-кабриолет. Испытания лобовой брони стрельбой из трофейного Т-34 показали, что танку Т-34 надо подойти к „Тигру“ минимум на 500 метров. А сам „Тигр“ поражает Т-34 уже с полутора километров. То есть теперь преимущество в 1000 метров есть у немцев.

Гитлер приказывает немедленно запустить танк в производство – вопреки мнению Гудериана и Фердинанда Порше-старшего, которые говорят, что у «Тигра» есть еще много недостатков.

– Недостатки устраните по ходу запуска, – нервно бросает им Гитлер, взбешенный тем, что война затянулась и русский Т-34 вот-вот сорвет ему и летнюю кампанию 1942 года».

Россия

Макаров навещает Ризо во фронтовой части, советуется с ним, как модернизировать Т-34, исходя из того, как он проявил себя в боях. Ризо говорит, что нужно срочно усилить пушку, заменить ее более мощной. Рядом с Ризо Макаров видит Машу, медсестру, которая спасла его. И спрашивает у Ризо: а как же Аня? Ризо отвечает резко: «Аня кремлевская девушка, я ей не пара».

Макаров, все эти годы тайно влюбленный в Аню, возвращается с фронта в Москву на доклад Марышеву и начинает ухаживать за Аней. Аня ловит себя на мысли, что в принципе готова к близким отношениям с Макаровым. И тут же одергивает себя, в истерике кричит Макарову:

– Я вам что – переходящий приз? И вообще, куда ты лезешь? Разве ты не видишь, что все, кто начинает со мной встречаться… Микола арестован, Ризо едва не погиб…

И рыдает, понимая, что просто боится за Макарова.

Он обнимает ее, целует и утешает неистовым сексом.

Макаров и Дворкин понимают, что Порше готовит что-то новое и Т-34 тоже нуждается в модернизации. Но в КБ от прежней команды они остались только вдвоем. В отчаянии они рассылают во все КБ страны просьбу изучить чертежи Т-34 и прислать рационализаторские предложения. А помимо этих КБ, они с помощью Марышева отправляют такую же просьбу в секретные «шарашки» ГУЛАГа, где трудились репрессированные конструкторы.

И спустя две недели из какой-то «шарашки» приходят чертежи с уникальными предложениями. А по почерку автора и украинизмам текста Дворкин, который стал заместителем главного конструктора, понимает, что это послание от Миколы Полтавы. И стремглав бежит через весь завод к Макарову, вопя на ходу:

– Он жив! Жив!

Марышев и Макаров приходят на совещание к Сталину, чтобы тот разрешил оснастить танки более мощной 85-мм пушкой и тем самым уравнять шансы Т-34 против модернизированного немецкого Т-IV. На совещании присутствуют Берия, Ворошилов, начальник ГАБТУ Федоренко, а также другие конструкторы и директора заводов, выпускающих танки. Разгорается спор. Директора танковых заводов находятся в эйфории от превосходства Т-34 над немецкими танками и считают, что 76-мм пушек нам хватит до конца войны. А любая модернизация может задержать выпуск танков.

Макаров отвечает: немцы уже сделали выводы и значительно усилили броню своего Т-IV, а также поменяли пушку на нем – вместо 50-миллиметровой ставят 75-мм. И наше преимущество уже не так ощутимо. К тому же, зная таланты Порше, Макаров уверен, что у немцев не сегодня-завтра могут появиться и более мощные танки.

Тут Берия выкладывает на стол какую-то папку и говорит:

– А что, товарищ Макаров, 76-мм пушка Ф-34, которую товарищ Сталин еще не принял на вооружение, но которую вы уже давно устанавливаете на свой Т-34 по тайному соглашению с директором своего завода, – эта пушка тоже уже устарела?

И Берия начинает давить на Макарова, но Сталин его останавливает. Берия по-грузински говорит Сталину, что размажет сейчас этого наглеца по стенке, на что Сталин отвечает:

– А танки мне ты строить будешь? Сейчас война, а война – это время наглецов. – И Сталин, обращаясь к Макарову, по-русски продолжил: – Значит, вы, товарищ Макаров, запустили в производство пушку, которая нами еще не принята на вооружение?

Повисла тяжелая пауза, Сталин был мастером таких пауз.

И только выпустив несколько клубов дыма из своей трубки, Сталин сказал:

– Это очень смело…

Макаров перевел дух:

– Да, товарищ Сталин. Но на тот момент пушка Ф-34 уже была лучше кировской пушки, принятой на вооружение.

– Следовательно, вы, товарищ Макаров, знали кировскую пушку не хуже своей? – И, услышав утвердительный ответ Макарова, Сталин обратился к начальнику ГАБТУ: – Скажите, товарищ Федоренко, как войска и лично вы оцениваете пушку Ф-34?

– Пушка очень хорошая, танкистам нравится, – ответил Федоренко. – Это вообще самая мощная пушка в мире: наш Т-34 с этой пушкой господствует на полях сражений. Немецкие танки Т-III и Т-IV она поражает с расстояния 1500–2000 метров, тогда как немецкие танки могут поразить наш танк только с расстояния 500 метров, и то лишь при попадании в борт.

– Значит, вы считаете возможным принять Ф-34 на вооружение танка Т-34?

– Так точно, товарищ Сталин!

Тут Макаров попытался возразить. Зачем принимать на вооружение эту пушку, когда ее уже надо менять на более мощную 85-миллиметровую? Но Федоренко его остановил, придавив ему ногу под столом.

После совещания Макаров начинает ругать Федоренко за то, что тот не дал ему довести до конца разговор о главном, из-за чего они пришли, и теперь, без новой 85-мм пушки, сколько погибнет танкистов!

Федоренко усмехнулся:

– Андрей, скажи спасибо, что и так все закончилось для нас с тобой. Если бы нас расстреляли из-за нашего самовольства, погибло бы еще больше!

Германия. 23 ноября 1942 года

«В ставке Гитлера под Винницей при очередном обсуждении положения на советско-германском фронте стало ясно, что победа ускользает из рук вермахта. А тут еще на стол фюреру положили разведсводку о количестве выпускаемых танков в Советском Союзе во второй половине 1942 года. Гитлер возмутился:

– Я – глава величайшей промышленной державы, и я произвожу в поте лица 600 танков в месяц. А вы говорите мне, что Сталин выпускает 1000!

Фюрер в бешенстве отбросил в сторону разведывательные данные шефа разведки Канариса.

Однако разведка адмирала Канариса ввела Гитлера в заблуждение: с конвейеров советских танковых заводов в 1942–1944 годах сходило уже не 1000, а более 2000 танков ежемесячно. Во второй половине 1942 года выпуск средних танков Т-34 вырос почти в 2 раза, а легких Т-60 и Т-70 – почти в 5 раз».

Россия. Конец 1942 года

Легкий танк Т-60 из танковой роты старшего лейтенанта Ризо Гуридзе нарывается на три «Тигра». Вот цитата из фронтовых мемуаров участника этого боя:

«Только „малютка“ Т-60 немного продвинулась вперед, как из леса вышли три вражеских тяжелых танка. Они шли друг за другом, болотистая местность не позволяла им развернуться в боевой порядок, и наш Т-60 оказался в 100–150 метрах от них. Но они его не заметили. Лейтенант Осатюк, командир „малютки“, сразу оценил броню и пушку фашистских танков. Таких ему еще не приходилось встречать. Длинный, мощный ствол имел на конце набалдашник – дульный тормоз. Широкие гусеницы. Было ясно: принять бой с этими многотонными чудовищами равнозначно самоубийству. О помощи своей танковой роты тоже не могло быть и речи – в ожидании подвоза горючего Т-34 намертво окопались в соседнем лесу. Но и нельзя было допустить, чтобы тяжелые танки фашистов вышли во фланги и тыл нашей наступающей пехоте и танкам. Иначе они наделают немало бед.

И первое решение лейтенанта – спасти пехоту и свои танки. Но как? Идти на таран? Завязать огневую дуэль? Снаряды скорострельной 20-миллиметровой пушки «малютки» для этих гигантов – что дробины для слона. Оставалось одно – отвлечь внимание на себя.

Лейтенант скомандовал водителю:

– Отходи!

– Нельзя им «хвост» показывать, – усомнился водитель, – всыпят по первое число!

– А ты, Ваня, отходи с реверансом. Танцуй перед ними, чтобы им не прицелиться в нас. Танцуй и пяться к той рощице, где наши стоят.

– Есть! – ответил механик-водитель.

И Т-60 действительно «затанцевал», выделывая такие неожиданные коленца, что экипаж переднего фашистского танка, очевидно, опешил. «Тигр» остановился, оценивая добычу. Разбить маленький танк 88-миллиметровой пушкой, казалось, не составляло никакого труда.

И гитлеровцы ринулись в атаку. Но «малютка» ловко уклонилась. Началась погоня. По топкой местности вражеские танки шли друг за другом. Передний мешал стрелять задним. А Ваня, повинуясь команде Осатюка, кидал машину из стороны в сторону, но не уходил от фашистов за пределы видимости. Стрелял из пушки с единственной целью: ослепить вражеский экипаж, не дать ему вести прицельный ответный огонь.

– Держи вдоль леса, к круглой опушке! – приказал лейтенант.

Никогда еще Ваня не орудовал рычагами управления так быстро. Казалось, «малютка», совершая неожиданные повороты, вот-вот перевернется.

Чем ближе к роще, тем больше росло напряжение. Когда до рощи оставалось метров девяносто, Осатюк коснулся плеча механика и скомандовал:

– Уходи влево!

Иван сразу понял команду и мгновенно включил левый фрикцион. Машина взревела и, поднимая снежное облако, развернулась. Казалось, не было более удобной мишени для противника, чем танк, повернувшийся к нему бортом. Однако фашисты решили не тратить на него снаряд, а раздавить гусеницами. Уверенные в своей неуязвимости, они упорно шли за машиной Осатюка.

Мощным рывком Иван увел «малютку» вперед. Фашистский танк со скрежетом повернул вслед за нашей машиной. 80-мм борт тяжелого танка теперь был обращен к роще.

Осатюк не ошибся в своем замысле. Гуридзе уже давно наблюдал за этой игрой «кошки» и «мышки». И едва немецкий танк повернул вслед за юркнувшей в сторону советской машиной, как по нему из-за деревьев грянул орудийный выстрел. Потом второй… Два снаряда 75-мм пушек Т-34 разворотили ему борт. Через мгновение сильный взрыв внутри вражеской машины сотряс морозный воздух.

– Заманили дуру! Готово! – со вздохом вырвалось у Осатюка.

Вытирая рукавом холодный пот, сбегавший крупными каплями со лба, Иван ответил:

– Да, не подвела наша «малютка»…

Не прошло и двух минут, как перед рощей появился второй тяжелый «Тигр». Тут же Гуридзе перенес огонь на него и расправился с ним, как с первым. А третий «Тигр» не стал искушать судьбу и скрылся».

Германия

«Наступал новый, 1943 год. Гитлер встречал этот год в „Вольфшансе“ в Восточной Пруссии. Приближался двенадцатый час ночи, и свита фюрера уже наполнила бокалы шампанским. Для Гитлера был налит вишневый сок… С напряженным видом, волоча ногу, фюрер обходил рождественскую елку.

По радио шли два потока информации: один из Сталинграда, где уже была решена судьба 300-тысячной армии Паулюса; второй от скал Нордкапа, где два немецких эсминца в этот момент уже уходили на дно. Кроме того, английские снаряды угодили в котельные отсеки «Хипнера» – тяжелого крейсера.

Имперский министр вооружений Шпеер и начальник генштаба Гальдер положили на стол Гитлера отчет полковника Крамера о действиях первых шести танков «Тигр» под Мгой. Там пушки советских танков своими тяжелыми снарядами разорвали крупповскую броню «Тигров».

И плюс ко всему рост производства танков не соответствовал ожиданиям Гитлера. Хотя рейхс-министру вооружений была поставлена задача довести ежемесячный выпуск «Тигров» до 1450 единиц, но, как пишет Б. Мюллер-Гиллебранд в своем трехтомном труде «Сухопутная армия Германии 1933–1945», эта программа начала осуществляться только летом 1943 года, а поставленную цель – 1450 машин ежемесячно – Германия достигла лишь в мае 1944 года.

Все это, вместе взятое, переплелось в один узел, и фюрер отметил празднование Нового года очередной истерикой».

Россия

По ходатайству Гуридзе «Тигр», поврежденный и захваченный его танкистами, был отправлен в Челябинск для изучения на полигоне КБ Макарова. И теперь, пользуясь молвой о личном покровительстве Сталина, Макаров добивается, чтобы на полигон привезли Миколу Полтаву как лучшего специалиста по броне для изучения броневых свойств «Тигра».

При виде Миколы Андрей Макаров и Жора Дворкин приходят в ужас – из могучего красавца казака Микола превратился в старика.

Миколе сразу удается найти недостаток у «Тигра». Дело в том, что передняя нижняя часть корпуса «Тигра» сделана под отрицательным углом, и снаряд, попавший в это место, должен срикошетить под танк и разорваться под слабо защищенным днищем танка.

Но это – единственный недостаток. А в остальном Т-34 проигрывает немцу, теперь он может бить «Тигры» только с 500 метров, и то в борт, а «Тигр» пробивает наших с 1500! Опять те же 1000 метров, но уже в пользу Фердинанда Порше! Сколько же теперь наших танкистов погибнет! Думая, что броня Т-34 непробиваема, они будут идти до конца. Нужно немедленно сообщить во все танковые бригады…

Однако НКВД объявляет эту информацию секретной и подрывающую дееспособность армии. А за разглашение – расстрел.

Жора Дворкин говорит Макарову, что они опять проиграли Фердинанду коньяк.

– Если бы только коньяк… – грустно ответил тот.

И в это время к ним на полигон прибывает еще один из подбитых на фронте новых фашистских танков Т-V («Пантера»). Осматривая его, Жора с удивлением обнаружил хорошо знакомый механизм, спроектированный им еще в 1938 году для танка Т-28. Все объяснялось просто. В начале войны эта советская машина пошла в бой и перестала быть секретом для немецких конструкторов. Когда они получили заказ выпустить танк, превосходящий наш Т-34, у них не хватило времени на проектирование, вот они и решили «позаимствовать» удачное решение.

Но этот агрегат решил судьбу Жоры Дворкина – его арестовывают за то, что у «Пантеры» есть механизм, который он придумал несколько лет назад. Значит, говорят ему в контрразведке, ты еще с 1938 года работал на немцев…

Макаров бросается к местному руководству НКВД, чтобы выручить Жору, но – безрезультатно…

Германия

Не прошло и трех недель после Рождества, как Гитлеру вновь испортили настроение. Командующий группой армий «Дон» Манштейн сообщил, что применение «Тигров» на реке Куберле 6 января 1943 года, а затем 11 января на реке Маныч ожидаемого эффекта не дало.

В еще худшем положении оказалась рота «Тигров», направленная в группу армий «Север». Мало того, что «Тигры» вязли в болотах, два из них были захвачены советскими войсками при прорыве блокады Ленинграда у Синявинских высот 3 и 17 января 1943 года.

Гитлер вызвал к себе рейхсминистра вооружений и потребовал довести ежемесячный выпуск различных танков до 1500 машин, а в марте приказал увеличить расходы на танкостроение вдвое. Этой отрасли были предоставлены особые преимущества в обеспечении сырьем, рабочей силой. Тогда же фюрер приказал к 12 мая 1943 года увеличить выпуск «Тигров» и «Пантер» до 500 единиц, изготовить 90 истребителей танков «Элефант» («Фердинандов»), 150 штурмовых орудий «Носхорн», «Артштурм» и «Хуммель». При этом он заявил, что исполнен решимости любыми методами восстановить боевую мощь войск на фронте, и любое сопротивление проведению в жизнь положений этого приказа будет пресекаться драконовскими мерами.

Борьба за качественное превосходство в области создания танковой техники вступила в новую фазу. Гитлер дал задание создать более мощный танк, чем «Тигр». В январе 1943 года заказы на создание такого танка получили две фирмы, выпускавшие T-VI «Тигр»: фирма «Хеншель» и фирма «Порше КГ». Проект получил шифр VK 4503 – танк «Тигр II».

Россия

В тюрьме, в общей камере с уголовниками Жора спасся от их произвола и насилия с помощью своего второго таланта – скульптора. Утром, когда зэкам давали их пайку черного хлеба, Жора этот хлеб не ел, а весь день лепил из него танки различных типов и конструкций. И только вечером, перед сном съедал этот хлеб. Зэки заинтересовались этим, Жора стал объяснять им разницу в конструкциях танков, потом – с наглядными хлебными пособиями – прочел лекцию по истории танкостроения, начиная от доисторических китайских танков и танков Леонардо да Винчи до современных английских «Матильд», немецких «Тигров» и нашего Т-34…

Тем временем Макаров с помощью Ани упросил Марышева устроить ему встречу с Берией. Марышев долго отговаривал Макарова от этой встречи, но Макаров настоял на своем.

Встреча с Берией. Макаров говорит ему:

– Товарищ Берия, вы прекрасно знаете, что у немцев появились новые виды танков – более мощные, чем те, что имеем на вооружении мы. И в данной ситуации у меня на руках проект танка, который сможет не только противостоять немецким танкам, но и превзойдет их по всем показателям. Но для создания этого супертанка мне нужны конструкторы вот из этого списка. Двое из них находятся у вас…

– Ишак! – усмехается Берия. – Ты вообще понимаешь, куда ты пришел и что я могу с тобой сделать за просьбу освободить врагов народа?

– Понимаю, товарищ Берия. Но мой будущий танк будет называться ИС – Иосиф Сталин. А танк, который будет носить имя вождя мирового пролетариата, должен быть лучшим в мире! И чтобы построить этот танк, мне нужны лучшие в мире специалисты, а они в этом списке.

Берия смотрит на него в упор, понимая, что этот наглец второй раз утер ему нос.

Жору Дворкина и Миколу Полтаву выпускают, и только Ризо не хочет бросать свою роту, свой экипаж и свою фронтовую жену санитарку Машу. В нарушение приказа командования он вместо поездки в тыл, в Челябинск, принимает участие в переброске своей танковой роты на Курскую дугу…

Германия, 17 февраля 1943 года

Из мемуаров Гудериана:

«Наконец в обсуждение все ухудшающегося положения на танковом фронте вмешался Генеральный штаб, который потребовал отказаться от производства всех типов танков, за исключением танка „Тигр“ и танка „Пантера“, еще не готового к серийному производству. Гитлера склонили согласиться с этим предложением; министерство вооружения и боеприпасов также приветствовало вызванное этим упрощение производства. Эта группа новаторов не обдумала лишь одного, что с прекращением производства танков T-IV германские сухопутные войска должны ограничиваться 25 танками „Тигр“, выпускаемыми ежемесячно. Следствием этого могло стать полное уничтожение германских сухопутных войск за очень короткий срок. Русские выиграли бы войну без помощи своих западных союзников и захватили бы всю Европу. Никакая сила на земле не смогла бы сдержать их.

Опасность, надвигавшаяся на нас, была настолько чудовищна, что стали искать человека среди генералов бронетанковых войск и отдельных благоразумных личностей из военного окружения Гитлера, который был бы в состоянии немедленно устранить угрозу наступления хаоса. Мои довоенные труды положили Гитлеру на стол и упросили его прочесть их. Затем ему предложили вызвать меня. Наконец, преодолев чувство недоверия, которое Гитлер питал ко мне, он согласился выслушать меня. И вот, к моему величайшему удивлению, 17 февраля 1943 г. я был вызван управлением личного состава сухопутных войск и направлен на беседу к Гитлеру в главную ставку в Винницу.

После мрачного 20 декабря 1941 г. я не видел Гитлера. Он очень постарел за прошедшие 14 месяцев. Его манера держать себя не была уже такой уверенной, какой была раньше; речь казалась медлительной, левая рука дрожала. На его письменном столе лежали мои книги. Свою беседу он начал словами: «В 1941 г. наши пути разошлись. В то время между нами имели место недоразумения, о чем я очень сожалею. Вы мне нужны». Я ответил, что готов работать, если он сможет создать мне условия для плодотворной деятельности. Гитлер сообщил мне, что намеревается назначить меня генерал-инспектором бронетанковых войск. Он заметил, что еще раз прочел все мои довоенные труды о бронетанковых войсках и убедился, что я уже в то время правильно предвидел ход развития. Гитлер сказал, что я должен отныне претворять свои идеи на практике…»

Москва, 1 марта 1943 года

Свадьба Макарова и Ани в ресторане «Националь». Ввиду военного времени – закуска скромная, зато среди гостей много знаменитостей: Симонов, Орлова, Олеша, Левитан… А на сцене поет сам Леонид Утесов.

Официанты ставят на стол торт в виде немецкого «Тигра».

Макаров под аплодисменты гостей разрезает этот торт. Танцует с Аней. Аня сообщает ему, что она беременна. Макаров целует ее.

– Это твой лучший подарок на нашу свадьбу…

Германия, 6 марта 1943 года (по мемуарам Гудериана)

«6 марта я нанес визит доктору Геббельсу, представился ему как вновь назначенный генерал-инспектор бронетанковых войск. Доктор Геббельс был, вне всякого сомнения, одним из умнейших людей из личного окружения Гитлера. От него, я полагал, и следовало ожидать содействия, которое могло бы улучшить наше положение. Поэтому я особенно стремился внушить ему правильное понимание нужд фронта и изменений, которые следовало внести в руководство военными действиями. Я обратил его внимание на плохую организацию наших верховных военных органов и еще более плохой подбор людей на руководящие посты. Я попросил его подумать над тем, что существование различных инстанций – верховного командования вооруженных сил, штаба оперативного руководства вооруженными силами, главного командования сухопутных войск, главного командования военно-воздушных сил, главного командования военно-морских сил, командования войск СС, министерства вооружения и боеприпасов – создает путаницу в руководстве вооруженными силами. Гитлер все увеличивает количество инстанций, подчиненных непосредственно ему, но он не сможет длительное время осуществлять руководство таким множеством учреждений…

Я попросил доктора Геббельса в соответствующей форме сообщить обо всем этом Гитлеру.

Доктор Геббельс сказал, что ковать придется чересчур горячее железо, но он попытается при удобном случае завести об этом речь и побудить Гитлера создать более эффективную организацию верховного командования вооруженных сил…»

Россия, эти же дни

Поезд с новобрачными Андреем и Аней Макаровыми катит через пол-России на Урал, в Челябинск. По дороге они видят всю страну – такой, какой она была в то время, когда круглосуточно надрывалась для нужд фронта, когда дети копались в промерзших огородах в поисках мороженой картошки и когда бабы, впрягшись в плуги, распахивали землю…

Жора Дворкин лепит из хлебного мякиша «танк будущего», который он сочинил в лагере, и показывает его Макарову. Втроем с Миколой Полтавой они увлеченно модернизируют эту футуристическую машину, спорят…

Аня смотрит на них с улыбкой – им по тридцать лет, а они все те же пацаны…

Германия, 9 марта 1943 года (по мемуарам Гудериана)

«9 марта я представил фюреру свой доклад о перестройке командования вооруженных сил. Каждый пункт этого доклада вызвал горячие споры участников совещания, но все-таки все пункты были одобрены, за исключением одного – подчинения самоходных орудий генерал-инспектору бронетанковых войск. При обсуждении этого вопроса поднялась буря негодования. Все присутствующие были против меня, особенно возмущались артиллеристы. Шеф-адъютант фюрера даже заявил, что самоходная артиллерия является единственным оружием, в котором артиллеристы могут заслужить рыцарский крест. Наконец Гитлер сказал, сочувственно посмотрев на меня: „Вы видите, все против вас. В таком случае я тоже не могу согласиться“. Это решение имело большие последствия, ибо самоходная артиллерия осталась сама по себе; противотанковые дивизионы сохранили на вооружении несовершенные орудия на тракторной тяге, пехотные дивизии были лишены эффективной противотанковой обороны.

Прошло 9 месяцев, пока Гитлера убедили в этой ошибке, но уже не удалось до конца войны обеспечить все дивизии этим столь необходимым противотанковым средством. К сожалению, во вред общему делу, даже одобренные предложения не всегда осуществлялись на практике; это касается в первую очередь моих настойчивых просьб о своевременном отводе с фронта на пополнение танковых дивизий, чтобы создать подвижный резерв в распоряжении верховного командования. Но именно верховному командованию и недоставало понимания решающего значения подвижных боеспособных оперативных резервов. Это непонимание господствовало до самого последнего дня войны, оно в значительной степени виновно в нашем поражении. Виновен в катастрофе и Гитлер со своими военными советниками, которые не только не поддержали меня по вопросу о создании таких резервов, а, наоборот, даже препятствовали мне.

Подобный спор был и в советском командовании, но Сталин принял правильное решение объединить танки и самоходки…»

Россия, 9 мая 1943 года

Поезд прибывает в Челябинск.

Выгрузив с грузовой платформы очередную подбитую «Пантеру», Макаров, Дворкин и Микола Полтава прямо с вокзала уезжают с ней на завод, а служебная «эмка» Макарова увозит Аню на квартиру Макарова.

Но Аня даже не успела войти в эту квартиру, как ее арестовывают. То есть, не имея смелости сквитаться с Андреем Макаровым напрямую, поскольку Макаров был под личной опекой Сталина, Берия сквитался с ним, арестовав Аню «за связь с немецким танковым конструктором Фердинандом Порше».

И по той же дороге, только в обратном направлении, в Москву, Аня поехала в арестантском вагоне, в сопровождении вооруженной охраны…

Фронт

«Геббельсовская пропаганда принялась активно изощряться в описании небывалой мощи новых видов вооружения. Помимо стремления оказать психологическое воздействие на Красную Армию, ее командиров и бойцов, угасить их наступательный дух, цель этой пропагандистской кампании состояла главным образом в желании поднять подавленное настроение фашистских войск, подбодрить их веру в свою непобедимость, поднять сильно упавший престиж гитлеровской Германии в глазах ее союзников. Вот почему немецко-фашистская пропаганда продолжала усиленно бить в барабаны и победные литавры…»

Германия, 10 мая (по мемуарам Гудериана)

«10 мая Гитлер был в Берлине, и меня вызвали на совещание в имперскую канцелярию по вопросам производства танка „Пантера“, так как промышленность не смогла выпустить их в первоначально установленные сроки. Чтобы ликвидировать это отставание, была установлена повышенная цифра выпуска – вместо 250 танков к 31 мая должно было быть выпущено 324 танка. После окончания совещания я взял Гитлера под руку и попросил разрешения сказать ему откровенно несколько слов. Он согласился, и я начал убедительно просить его отказаться от наступления на Восточном фронте, так как ему должно быть видно, с какими трудностями мы должны бороться уже сейчас. В настоящее время не стоит предпринимать крупные операции, от этого сильно пострадает наша оборона на западе. Я закончил вопросом: „Почему вы хотите начать наступление на востоке именно в этом году?“ Здесь в разговор вмешался Кейтель: „Мы должны начать наступление из политических соображений“. Я возразил: „Вы думаете, что люди знают, где находится Курск? Миру совершенно безразлично, находится ли Курск в наших руках или нет“. И я повторяю свой вопрос: „Почему вообще вы хотите начать наступление на востоке именно в этом году?“ Гитлер ответил на это буквально следующее: „Вы совершенно правы. При мысли об этом наступлении у меня начинает болеть живот“. Я ответил: „У вас правильная реакция на обстановку. Откажитесь от этой затеи“. Гитлер заверил, что в решении этого вопроса он никоим образом не чувствует себя связанным. На этом разговор был закончен…»

Москва, начало июня 1943 года

Больше месяца продержав Аню в одиночной камере, следователь вызвал ее на допрос. Он пытался добиться признания, что она немецкая шпионка и завербовала Макарова работать на немцев. А когда Аня отказалась подписать такие показания, усмехнулся:

– Подпишешь ты или нет, значения не имеет. Порше завербовал вас обоих еще в Бостоне, а когда вы ездили в Германию, вы передали ему чертежи наших танков. И вы оба сгниете в шахтах Норильска или Колымы. Хотя, впрочем, у тебя еще есть шанс выжить. Но для этого ты должна лечь со мной. А для начала… – И следователь расстегивает ширинку. – Знаешь, что такое минет?

Аня дает ему пощечину, и взбешенный следователь принимается избивать ее.

Тут в камеру врывается Берия с пистолетом, стреляет в следователя. Следователь, делая вид, будто смертельно ранен, уползает из камеры. Берия извиняется перед Анной, обещает, что такого больше не повторится, что он лично будет заниматься ее делом и сделает все возможное, чтобы снять с нее обвинения.

Но Аня понимает, что это все инсценировка, и не идет ни на какое сближение с Берией. За что ее действительно отправляют в Норильск…

Германия, 10 июня 1943 года

Гитлер все-таки не послушал Гудериана и приказал начать операцию «Цитадель».

В третьем томе «Сухопутная армия Германии 1933–1945» Б. Мюллер-Гиллебранд пишет, что некоторые генералы предупреждали Гитлера: операция «Цитадель» – опасная затея и может случиться новый Верден, так как потери наступающего больше, чем потери обороняющегося, если последний ожидает наступления, располагая при этом превосходящими силами. Гитлер, однако, полагал, что опыт Вердена в данном случае не показателен, поскольку можно будет прорвать фронт с помощью новых тяжелых танков типа T-V («Пантера») и T-VI («Тигр»), а также тяжелых истребителей танков «Элефант» («Фердинанд»).

И действительно: на южном фасе Курской дуги против войск Воронежского фронта у немцев было сосредоточено 133 «Тигра» и 204 «Пантеры». На северном фасе Курской дуги было сосредоточено 45 танков «Тигр» и 90 «Фердинандов». Кроме того, против войск Центрального фронта немцами было выставлено 40 батарей штурмовых орудий РГК, а против войск Воронежского фронта 15 дивизионов РГК и 21 батарея штурмовых орудий эсэсовских танковых и моторизованных дивизий, которые были вооружены штурмовыми орудиями и истребителями танков различных марок.

Это были огромные силы. И все-таки Гитлер просчитался. Хотя в ходе всей войны «Цитадель» стала переломной операцией, но переломной не в пользу немцев, а наоборот.

Потому что это была знаменитая танковая битва под Прохоровкой…

Россия

«6 июля 1943 года к командующему 5-й гвардейской танковой армией П. А. Ротмистрову прилетел командующий Степным фронтом генерал-полковник И. С. Конев. Он проинформировал Ротмистрова о боевой обстановке.

– Наиболее мощный удар противник наносит на курском направлении. В связи с этим, – сказал Конев, – Ставка приняла решение о передаче Воронежскому фронту вашей армии. Вам надлежит в очень сжатые сроки сосредоточиться вот здесь… – Командующий на карте очертил красным карандашом район юго-западнее Старого Оскола.

Примерно через час Ротмистрову позвонил И. В. Сталин.

– Вы получили директиву о переброске армии на Воронежский фронт?

– Нет, товарищ Сталин, но об этом я информирован товарищем Коневым.

– Как думаете осуществлять передислокацию?

– Своим ходом.

– А вот товарищ Федоренко говорит, что при движении на такое большое расстояние танки выйдут из строя, и предлагает перебросить их по железной дороге.

– Этого делать нельзя. Авиация противника может разбомбить эшелоны или железнодорожные мосты, тогда мы не скоро соберем армию. Кроме того, одна пехота, переброшенная автотранспортом в район сосредоточения, в случае встречи с танками противника окажется в тяжелом положении.

– Вы намерены совершать марш только ночами?

– Нет. Продолжительность ночи всего 7 часов, и если двигаться только в темное время суток, мне придется на день заводить танковые колонны в леса, а к вечеру выводить их из лесов, которых, кстати сказать, на пути мало.

– Что вы предлагаете?

– Прошу разрешения двигать армию днем и ночью…

– Но ведь вас в светлое время будут бомбить, – перебил Ротмистрова Сталин.

– Да, возможно. Поэтому прошу дать указание авиации надежно прикрыть армию с воздуха.

– Хорошо, – согласился Верховный. – Ваша просьба о прикрытии марша армии авиацией будет выполнена. Сообщите о начале марша командующим Степным и Воронежским фронтами.

Ротмистров со своим штабом тут же наметил маршруты движения армии. Для марша была определена полоса шириной 30–35 километров с движением корпусов по трем маршрутам.

…И вот танкисты Ротмистрова подняты по тревоге. Загудела земля под гусеницами семиста шести тяжелых машин. В 1.30 7 июля 1943 года армия форсированным маршем двинулась к Обояни. В первом эшелоне шли 29-й и 18-й танковые корпуса. 5-й механизированный корпус находился во втором эшелоне.

Быстро таяла короткая июльская ночь. Казалось, и вовсе не было ее. С рассветом командарм по радио связался с комкорами. Все в порядке! Колонны двигались размеренно и четко. Над ними в безоблачном небе барражировали наши истребители. На По-2 за движением следил командующий фронтом И. С. Конев.

Впечатляющей с воздуха была картина движения танковой армии. Чтобы ее представить, достаточно сказать, что только один 29-й танковый корпус двигался колонной около полутора десятков километров. Рассвет растворился в сплошной завесе пыли. Она поднималась на несколько метров, покрывая толстым серым слоем придорожные кусты, танки и автомашины.

Было нестерпимо душно, людей мучила жажда. Мокрые от пота комбинезоны и гимнастерки липли к телу.

От пыли и выхлопных газов почернели лица бойцов. На зубах тоже хрустела пыль. Тяжелее всех пришлось механикам-водителям, в том числе водителям танкового батальона Ризо Горидзе. Члены экипажей периодически подменяли их у рычагов, давали возможность отдохнуть на коротких остановках. Терпели люди, потому что дорог был каждый час.

Нелегко пришлось и технике. Моторы танков и самоходов натужно выли от изнеможения, но работали. Вот когда сказались все усовершенствования, внесенные в танки зимой сорок третьего!

В деревнях, через которые шли войска, женщины и дети с тревогой и надеждой смотрели вслед колоннам танков, мотопехоты, артиллерии. И каждый танкист, глядя на людей, мысленно говорил: «Не дадим вас в обиду. Видите, какая идет силища! Это идет стальная Красная гвардия!»

Утром 8 июля головной 29-й танковый корпус армии вышел в район юго-западнее Старого Оскола. Если считать, что наступивший день был потрачен на подтягивание тылов и окончательный выход бригад и частей в указанные им районы, то за двое суток армия фактически преодолела 230–280 километров.

Следующий день прошел в подготовке к боям. Экипажи и расчеты проверяли и приводили в порядок материальную часть, заправляли машины, чистили оружие. В первом часу ночи 9 июля прозвучала новая команда: «Танки повернуть на юг, к исходу дня выйти в район Прохоровки в готовности вступить в сражение…» Предстоял еще один, на этот раз 100-километровый марш.

Колонны 5-й гвардейской развернулись на юг. Леса кончились, и взору танкистов открылась холмистая степь. Вокруг лежали поля Белгородчины. Армия Ротмистрова, несмотря на запыленность воздуха, жару и усталость, преодолела и эту сотню километров, в установленный срок заняла район на рубеже Веселый, Прохоровка.

Генерал Л. В. Сергеев, участвовавший в этом беспримерном марше, сохранил данные по составу и виду вооружения армии Ротмистрова. В районе Острогожска армия имела 446 Т-34, 218 – Т-70, 24 самоходки СУ-122 и 18 – СУ-76. Всего 706 боевых машин, на 470 из них стояли дизели В-2».

Челябинск

Именно в эти дни Макаров, узнав об аресте Ани, напрочь выключился из жизни. Тупо сидел дома, не выходя из квартиры и не отвечая на телефонные звонки. Ни с кем не разговаривал, не открывал ни Дворкину, ни Полтаве. А на третий день, на рассвете, встал и, даже не заперши квартиры, вышел из дома и пошел куда глаза глядят. В полумраке таежного рассвета никто не видел этого, и он не видел никого вокруг. Размеренно, как слепой или как робот, он шел в сторону тайги. И единственный, кто ему попался на пути, – однорукий алкаш-водовоз, который поздоровался, но, не получив ответа, покатил себе дальше на своей водовозке…

Битва под Прохоровкой. Начало (по мемуарам участников)

«Прохоровское сражение началось 10 июля на участке, занятом войсками командующего фронтом генерала Ватутина. К исходу дня немцы захватили важный оборонительный пункт – совхоз „Комсомолец“ – и закрепились в районе деревни Красный Октябрь. Всего этого немцам не удалось бы достичь, несмотря на ударную мощь своих соединений, если бы не исключительно эффективные действия „люфтваффе“ по поддержке своих войск. Как только позволяла погода, немецкие самолеты буквально „жили“ в небе над полем боя: 7–8, а то и 10 боевых вылетов в день были для пилотов не редкостью. Ju-87G с 37-миллиметровыми пушками в подвесных контейнерах буквально терроризировали советских танкистов, нанося им очень большие потери. Не меньше страдали и артиллеристы, тем более что в первую неделю битвы советской авиации никак не удавалось организовать должный отпор „люфтваффе“.

К исходу 11 июля немцы потеснили советские части в районе хутора Сторожевое и взяли в плотное кольцо части, оборонявшие Андреевку, Васильевку и Михайловку. В этот день совершил свой подвиг взвод противотанковых ружей 284-го снайперского полка 95-й гвардейской снайперской дивизии под командованием лейтенанта Петра Шпятного. 9 бронебойщиков вступили в схватку с 7 немецкими танками и все их подбили. Погибли все советские бойцы, а последний вражеский танк взорвал сам тяжело раненный командир взвода, бросившись под него с гранатами.

До самой Прохоровки оставалось всего 2 км без каких-либо серьезных укреплений. Ватутин понимал, что на следующий день, 12 июля, Прохоровка будет взята, и немцы повернут на Обоянь, выйдя заодно в тыл 1-й танковой армии. Надеяться можно было только на контрудар армии Ротмистрова, который должен был переломить ситуацию…»

Москва, Кремль

Совещание у Сталина по результатам первого дня этого сражения. На совещание вызван Макаров. Но он не прилетел. Сталин изумлен:

– Что значит: не прилетел? Нелетная погода?

Берия докладывает:

– Макаров сбежал.

– Как сбежал? Куда?

– Вот смотрите! – И Берия выкладывает перед Сталиным фотографии: Аня в Бостоне, в ресторане дарит Фердинанду Порше цветы и целует его… Порше встречает Аню и Макарова на берлинском вокзале, они обнимаются… Аня и Макаров на заводе Порше… Порше, провожая советскую делегацию, целует Аню на вокзале…

Показывая эти фото, Берия говорит:

– Мы арестовали эту немецкую подстилку, и она раскололась, призналась, что по заданию немцев окрутила Макарова и завербовала его. В Берлине он передал Порше чертежи нашего нового танка «ИС» – «Иосиф Сталин». Но пока я получал эти показания, Макаров успел сбежать. Скорее всего он пробирается к немцам, поэтому я перекрыл все дороги – как шоссейные, так и жэ-дэ…

Сталин долго в упор смотрит на Берию. Затем говорит по-грузински:

– Лаврентий, ты меня двадцать лет знаешь с хорошей стороны, но ты меня не знаешь с плохой стороны. Таких, как ты, у нас в Грузии в каждой бочке затычка. Я завтра привезу в Москву тысячу. А таких, как этот Макаров, ни у кого нет, даже у Гитлера. Поэтому я даю тебе 24 часа. Если через 24 часа этот Макаров, живой и невредимый, не будет стоять вот здесь, на твоем месте, я тебя расстреляю.

– Сорок восемь часов, Сосо, – попросил Лаврентий.

Часы на Кремлевской башне начали перезвон, чтобы отбить время.

– Тридцать шесть, – сказал Сталин. – Иди, не теряй время.

Битва под Прохоровкой. Продолжение (с участием Ризо Гуридзе)

«Около полуночи Ватутин изменил время наступления с 10.00 на 8.30, чтобы, по его мнению, упредить немцев. Это решение стало роковым. Пойдя в бой на узком 10-километровом участке, танкисты обнаружили, что атакуют в лоб изготовившийся танковый дивизион СС „Лейбштандарт Адольф Гитлер“. Немецкие наводчики прекрасно видели советские танки, и уже в первые минуты боя на поле заполыхали десятки „тридцать четверок“ и легких Т-70, которые вообще нельзя было посылать в атаку. На эсэсовцев наступали 18-й и 29-й танковые корпуса 5-й гвардейской танковой армии во взаимодействии с 42-й гвардейской стрелковой и 9-й гвардейской воздушно-десантной дивизиями. Именно бой этих двух корпусов с танковой дивизией СС „Лейбштандарт Адольф Гитлер“ и получил впоследствии название встречного танкового сражения, а место, где он проходил, – „танкового поля“.

В атаку на немецкие позиции пошли 190 Т-34, 120 Т-70, 18 английских тяжелых Мк-4 «Черчиль» и 2 °CАУ. «Лейбштандарт» насчитывал 56 танков (4 «Тигра», 47 Pz.IV, 5 Pz. III и 1 °CАУ Stug.III).

Начав атаку в 8.30, советские танки только к 12.00 дошли до немецких артиллерийских позиций и за это время подверглись мощному авианалету Ju-87G и «Мессершмиттов-110». В итоге оба корпуса потеряли около 200 танков и САУ, немцы же – в 10 раз меньше. Да и могло ли быть иначе? Командующий Воронежским фронтом бросил 2 танковых корпуса в самоубийственную лобовую атаку не на немецкую пехоту, а на развернутую для атаки танковую дивизию СС, усиленную артиллерией. Немцы были в очень выгодном положении – они стреляли с места, в полной мере используя прекрасные баллистические качества своих длинноствольных пушек и великолепную оптику прицелов. Находясь под гибельно точным огнем немецкой бронетехники, подвергаясь сильным атакам с воздуха и не имея, в свою очередь, должной поддержки со стороны собственной авиации и артиллерии, советским танкистам приходилось, сцепив зубы, «рвать» дистанцию, чтобы как можно быстрее сблизиться с противником».

СССР и Челябинск

А в тылу весь СМЕРШ, все НКВД, вся милиция страны и все политуправления армии и тыла были мобилизованы на поиски Макарова. Менты врывались в поезда, речные пароходы и баржи, проверяли всех пассажиров. Особисты перекрыли даже проселочные дороги. Проверке подвергались все до единой машины от грузовиков до правительственных «чаек».

Целая бригада следователей во главе с Деканозовым прилетела в Челябинск и допрашивала Дворкина, Полтаву и других инженеров и рабочих завода. Безрезультатно. Никто не видел, как исчез Макаров, куда делся. Наконец инвалид-водовоз, протрезвев, вспомнил, что видел, как Макаров, словно лунатик, ни с кем не здороваясь, шел в сторону тайги.

Все местные «кукурузники» были подняты в воздух и закружили над тайгой.

И все местные собаки-ищейки были брошены по его следу.

И все егеря и лесники со своими собаками.

Тщетно.

Тут кто-то из лесников вспомнил, что несколько месяцев назад возил Макарова к старику схимнику на Белую Гору. А Белая Гора – это место, куда в двадцатые годы раскольники и священники русской катакомбной церкви ушли от советской власти. Не многие выжили там в пещерах, но Макаров побывал у одного из них. Может, и сейчас ушел туда…

Когда добрались до Белой Горы, старик схимник вышел к энкавэдистам и сообщил, что Макаров дал обет молчания: пока он не увидит свою жену живой и невредимой, он не произнесет ни одного слова.

– У нас произнесет! – усмехнулись энкавэдисты. Они вынесли Макарова из пещеры, усадили на лошадь, ремнями привязали к седлу. И спецрейсом, в наручниках доставили в Москву. Во Внуково, на аэродроме стоял Берия с часами в руках. Его «майбах», в которой он сидел напротив Макарова и двух его стражей-телохранителей, летел по совершенно пустому Ленинскому проспекту на бешеной скорости. И всю дорогу Берия в упор смотрел на Макарова. Но тот, безучастный ко всему, недвижимо смотрел в пол. Так, на все той же бешеной скорости и под бой кремлевских курантов, «майбах» через ворота Кутафьей башни влетел в Кремль.

Битва под Прохоровкой. Продолжение

«Наступавший вдоль левого берега реки Псел танковый батальон капитана Гуридзе столкнулся с группой „Тигров“. Увидев наши танки, они стали угрожающе водить длинными пушками, стремясь перехватить советские машины на максимальной дистанции. Если бы врагу удался его замысел, нашим пришлось бы туго, потому что они могли эффективно поразить „Тигры“ только с близкой дистанции.

Решение у капитана созрело мгновенно: сойтись с врагом в ближнем бою, чтобы лишить его преимущества. Подав команду «За мной!», командир батальона на полной скорости, в яростном порыве бросил свой танк в центр боевого порядка врага и захватил его врасплох. И до того как гитлеровцы смогли открыть огонь, командирский танк первый же снаряд с близкой дистанции влепил в борт одного из «Тигров». От прямого попадания внутри танка произошел взрыв боекомплекта, который разорвал на куски не только экипаж, но и машину.

Гуридзе резко развернул свой танк, бросился на другой «Тигр» и тремя выстрелами поджег его. К этому времени гитлеровцы опомнились и сосредоточили огонь нескольких «Тигров» по танку Гуридзе. Один 88-миллиметровый снаряд проломил его борт, другой разорвался рядом и тяжело ранил Гуридзе в ноги.

Механик-водитель и радист вытащили капитана из горящей машины и укрыли в глубокой воронке. Но были замечены экипажем «Тигра», который тут же направился в их сторону. Тогда механик, оставив капитана, бросился к своему горящему танку, завел двигатель и на полном газу ринулся навстречу врагу.

И вот танк, из которого вверх вырывались языки пламени, помчался на гитлеровцев на предельной скорости. Передний «Тигр» остановился, выпустил по нашему танку снаряд, но промахнулся. «Тигр» попятился назад, стал разворачиваться, чтобы увильнуть от грозящего стального тарана. Но было поздно. На полной скорости пылающий танк врезался в «Тигр». Таранный удар советского танкиста так ошеломил гитлеровцев, что остальные их машины начали поспешно отходить».

Главный маршал бронетанковых войск П. Ротмистров в книге «Стальная гвардия» описывает свой разговор с командующим фронтом генералом армии Н. Ватутиным и представителем Ставки Маршалом Советского Союза А. Василевским во время подготовки контрудара под Прохоровкой.

«Ватутин сказал:

– Мы решили… нанести контрудар противнику пятой гвардейской танковой армией, усиленной еще двумя танковыми корпусами.

– Кстати, танковые дивизии немцев имеют новые тяжелые танки «Тигр» и самоходные орудия «Фердинанд». От них очень пострадала первая танковая армия Катукова. Знаете ли вы что-либо об этой технике и как думаете вести борьбу с ней? – спросил Василевский.

– Знаем, товарищ маршал, их тактико-технические данные мы получили из штаба Степного фронта. Думали и над способами борьбы.

– Интересно! – заметил Ватутин и кивнул мне: мол, продолжайте.

– Дело в том, что «Тигры» и «Фердинанды» имеют не только сильную лобовую броню, но и мощную 88-мм пушку с большой дальностью прямого выстрела. В этом их преимущество перед нашими танками, вооруженными 76-мм пушкой. Успешная борьба с ними возможна лишь в условиях ближнего боя, с использованием более высокой маневренности танков Т-34 и ведения огня по бортовой броне тяжелых машин немцев.

– Образно говоря, идти в рукопашную схватку, брать их на абордаж, – сказал командующий фронтом».

«…Трудно было поверить, что у села с хорошим русским названием Прелестное, на тихом поле в несколько квадратных километров, утром 12 июля сойдутся в страшном бою сотни советских и вражеских танков. И что золотисто-зеленое поле почернеет, выгорит, будет изрыто бомбами и снарядами, усеяно осколками и пулями, вспорото танковыми гусеницами, вытоптано сотнями бронированных машин, чадящих гарью, охваченных огнем.

…Утром 12 июля танки первого эшелона 29-го и 18-го корпусов, стреляя на ходу, лобовым ударом врезались в боевые порядки немецко-фашистских войск, стремительной сквозной атакой буквально пронзив боевой порядок наступающего противника. Гитлеровцы, очевидно, не ожидали встретить такую массу советских боевых машин и такую решительную их атаку. Управление в передовых частях и подразделениях врага было нарушено.

Ротмистров так описывает ход боя под Прохоровкой:

«“Тигры” и “Пантеры”, лишенные в ближнем бою своего огневого преимущества, которым они в начале наступления пользовались в столкновении с другими нашими танковыми соединениями, теперь успешно поражались советскими танками Т-34 и даже Т-40 с коротких дистанций. Поле сражения клубилось дымом и пылью, земля содрогалась от мощных взрывов. Танки наскакивали друг на друга и, сцепившись, уже не могли разойтись, бились насмерть, пока один из них не вспыхивал факелом или не останавливался с перебитыми гусеницами. Но и подбитые танки, если у них не выходило из строя вооружение, продолжали вести огонь.

Это было первое за время войны крупное встречное танковое сражение: танки дрались с танками. В связи с тем, что боевые порядки перемешались, артиллерия обеих сторон огонь прекратила. По той же причине не бомбила поле боя ни наша, ни вражеская авиация, хотя в воздухе продолжались яростные схватки и вой сбитых, объятых пламенем самолетов смешался с грохотом танковой битвы на земле. Отдельных выстрелов не было слышно: все слилось в единый грозный гул…

Танки кружили, словно подхваченные гигантским водоворотом. «Тридцатьчетверки», маневрируя, изворачиваясь, расстреливали “Тигров” и “Пантер”, но и сами, попадая под прямые выстрелы тяжелых вражеских танков и самоходных орудий, замирали, горели, гибли. Ударяясь о броню, рикошетировали снаряды, на куски рвались гусеницы, вылетали катки, взрывы боеприпасов внутри машин срывали и отбрасывали в сторону танковые башни».

…Танковый бой откатывался на юг. Огромное поле, где прежде колосилась пшеница, было изрыто черными воронками. И всюду стояли разбитые, изуродованные танки. Вражеские и наши. У одних сорваны башни, у других то там, то тут – разбита броня. У некоторых согнуты стволы орудий, оборваны крылья и разорваны гусеницы. Несколько танков лежали вверх днищем. Вот рядом с обгоревшим «Тигром» с разбитой броней стоит красноватый, будто покрытый ржавчиной Т-34 без башни. Здесь столкнулась броня с броней.

Сквозь тучи дыма и пыли едва проглядывало красноватое солнце. Пыль под солнцем казалась золотистой.

У танков, как и у людей, своя судьба на поле боя. Но советские воины оказались сильнее танков, потому что они продолжали бой, когда плавилась броня; стреляли, когда танк пылал, как стог сена; стреляли, задыхаясь от огня и дыма, шли на таран, продолжали сражаться с врагом до последнего вздоха.

12 июля враг оставил поле боя. Под Прохоровкой догорали разбитые, искореженные, обгоревшие «Тигры», «Пантеры», «Носхорны», и «Артштурмы» и модернизированные T-IV. Генерал Ф. Меллентин, оценивая результаты сражения под Курском, после войны напишет: «Стало совершенно очевидно, что немецкое наступление провалилось… Потери в танках были потрясающими. Танки типа „Пантера“ не оправдали возлагаемых на них надежд: их легко можно было поджечь, системы смазки и питания не были должным образом защищены… Из всех „Пантер“, принимавших участие в боях, к 14 июля осталось только несколько машин».

Оставившие поле боя вражеские танки ушли туда, откуда начали свой неудавшийся бросок на Курск, попрятались в оврагах, рощах и за буграми, озираясь в сторону советских позиций, где навечно остались их собратья по походу, чадящие и испускающие смрад горелого железа, резины, краски, масла…

В мировой печати появились сообщения с советско-германского фронта с сенсационными заголовками: “Тигры” горят!»

…Да, наконец это историческое сражение закончилось. Но чуда не произошло. Советские войска тоже откатились на исходные позиции, сумев, правда, затормозить немецкое наступление и заплатив за это невероятную цену: 5-я гвардейская танковая армия потеряла в этот день 299 танков и САУ, 2-й танковый корпус СС – 30…

Москва, Кремль

– Ты передал Порше чертежи нового танка? – спросил Сталин. – Или не передал?

Макаров стоял перед ним, по-прежнему совершенно безучастный ко всему, молча смотрел в пол.

– Ты что? И со Сталиным не будешь разговаривать?

Макаров не шелохнулся.

– А если мы покажем тебе твою жену? – усмехнулся Сталин.

Впервые за все время встречи Макаров будто ожил, поднял глаза на Сталина.

– Будешь отвечать? – спросил Сталин.

Макаров молчал, только смотрел выжидающе.

Сталин подал знак Берии, стоявшему у двери, и в кабинет ввели Аню. Она похудела и была в арестантской робе, но едва увидела Макарова, как ее глаза воссияли! И его тоже.

Они хотели броситься друг к другу, но Сталин сказал:

– Одну минуту, товарищ Макаров! У меня есть вопрос. – И он подал Макарову стопку тех самых фотографий, которые давеча дал ему Берия: Аня в Бостоне целует Порше… Аня в Берлине с Порше…

Макаров посмотрел фото, потом – на Сталина.

– Ну? – сказал Сталин. – И что это значит, товарищ Макаров?

Макаров пожал плечами:

– Аня красивая женщина, товарищ Сталин. Фердинанд Порше был в нее влюблен. Но я побил его и на этом фронте, и на всех других.

Сталин помолчал, потом произнес:

– Я так и думал. Лаврентий, дай им мой самолет, пусть летят работать в Челябинск. И больше не трогай их, я за них отвечаю.

Битва под Прохоровкой. Завершение (по мемуарам участников)

На следующий день сражение возобновилось, но главные события происходили уже не в районе Прохоровки, а на северном фасе, у Моделя. Командующий 9-й немецкой армией собирался еще 12 июля пойти на решительный прорыв в районе села Теплое, но вместо этого был вынужден не только отказаться от наступления, но и снять с фронта мобильные формирования для отражения крупного наступления на Орел, предпринятого войсками Брянского фронта.

Однако самое главное заключалось в том, что 13 июля Гитлер вызвал фон Манштейна и фон Клюге в свою Ставку в Восточной Пруссии. Как только фельдмаршалы предстали перед ним, фюрер ошарашил их известием о том, что в связи с удачной высадкой англичан и американцев на Сицилии он останавливает «Цитадель» и перебрасывает танковый корпус СС в Италию.

Впрочем, Гитлер разрешил Манштейну, действуя только на южном фасе Курской дуги, постараться максимально обескровить советские войска, но 17 июля приказал ему прекратить бесполезное наступление, вывести из боя танковый корпус СС и к тому же передать фон Клюге еще 2 танковые дивизии, чтобы тот попытался удержать Орел. Именно в этот день и закончилось Прохоровское сражение.

Самолет

По дороге в Челябинск Макаров, обнимая Аню, расслабился, шумно выдохнул воздух:

– Слава Богу, все обошлось…

Но Аня словно одеревенела, слезы покатились по щекам.

– Что с тобой? – встревожился Макаров.

– Не все обошлось, Андрей… Они меня били… И у меня был выкидыш…

Макаров сжал скулы так, что они побелели.

Москва

«Прохоровское танковое побоище остро поставило вопрос о перевооружении танков Красной Армии, и в первую очередь основного из них – Т-34. Это стало предметом обсуждения на заседании ГКО, где присутствовали нарком танковой промышленности В.А. Малышев, маршал бронетанковых войск Я.Н. Федоренко, нарком вооружения Д.Ф. Устинов, другие руководители наркоматов танковой промышленности и вооружения, главные конструкторы танковых и артиллерийских заводов.

Вячеслав Александрович Малышев, обращаясь к присутствующим, сказал:

– Да, мы выиграли сражение на Курской дуге. Не устояли против нас «Тигры» и «Пантеры». Но какой ценой? Судите сами. Чтобы поразить броню немецких танков, мы со своей 76-миллиметровой пушкой должны подойти на 300–500 метров. А вражеский танк может открыть поражающий огонь с 1500–2000 метров… Вы понимаете, что это значит? Сближение с «Тиграми» на дистанцию 300–500 метров и попадание в Т-34 75– или 88-миллиметрового снаряда смертельно для нашего танка. Нужно срочно установить на Т-34 более мощную пушку, чтобы уравнять по огневой мощи наши танки с вражескими тяжелыми танками и штурмовыми орудиями.

Задача была ясна. Но трудность заключалась в том, что предстояло сделать это, не нарушая принципиальную конструкцию танка в целом, его гармоничное триединство: мощность оружия, надежность броневой защиты и высокую маневренность и проходимость. Усиление хотя бы одной из этих трех составляющих можно осуществить лишь за счет двух других. Общим же пределом, ограничивающим развитие трех главных показателей танка, является его масса. Каждый лишний килограмм ведет к потере скорости, маневренности, а следовательно, к большей его уязвимости. А еще условие – сохранение той же мощности двигателя.

И самое главное: поставленная перед конструкторами задача осложнилась тем, что модернизацию танка требовалось провести без остановки производства, в условиях, когда действовал неумолимый график сдачи машин, установленный ГКО. Ни на полтанка меньше. Больше!.. Сколько можете…

На этом заседании ГКО Малышев рекомендовал установить на Т-34 85-миллиметровую пушку…»

Санитарный поезд

Из фронтового лазарета, где хирурги ампутировали Гуридзе обе ноги, Маша повезла Ризо в тыл. По дороге он уговаривал ее бросить его, а когда она отказалась, дождался ночи, на локтях дополз до тамбура и попытался на ходу броситься под поезд…

Челябинск

Макаров и его группа разрывались между двумя проблемами: чтобы противостоять новым разработкам Порше, который с бешеной скоростью модернизировал свои «Тигры» и «Пантеры», фронт требовал все новых и новых модернизаций Т-34. А Сталину не терпелось увидеть свой танк ИС.

Поэтому Макаров и Полтава сконцентрировались на модернизации Т-34, а Дворкин лепил ИС. При этом Макаров и Полтава значительную часть времени проводили на танковых заводах, где с группой военных инженеров и фронтовых танкистов проверяли техническое состояние новых «тридцать-четверок», уходящих на фронт. К приятному удивлению фронтовиков, танки Т-34 последнего выпуска, модернизированные командой Макарова, оказались значительно улучшены как в конструктивном, так и в технологическом отношении. В частности, на них была значительно повышена прочность сварных соединений бронелистов, износоустойчивость гусеничных траков и других деталей ходовой части. Повысилась также надежность дизельного двигателя, коробки перемены передач и ряда деталей трансмиссии, усовершенствована система воздухоочистки. А с появлением на танке командирской башенки улучшилось наблюдение за полем боя. И почти все это было результатом давешней встречи Макарова с Ризо Гуридзе…

Радуясь своим успехам, Макаров и Полтава, раздобыв где-то шампанское и американскую тушенку, возвращаются в Челябинск, чтобы отметить свои достижения. Но здесь их ждет Марышев. Он прилетел из Москвы с приказом через неделю показать правительственной комиссии первый образец ИС.

Выход нашли в самый последний момент: сняли с проходящего через Челябинск эшелона несколько авиадвигателей, поставили их на модернизированный и утяжеленный новой броней и широкими гусеницами Т-34 и покатили с ними в Москву.

На испытаниях Сталин пришел в восторг от скоростных способностей нового тяжелого танка. Но всегда подозрительный Берия заглянул под люк моторного отсека и оторопел:

– Это же мой двигатель! Товарищ Сталин! Я курирую авиацию, а эти мерзавцы украли двигатели с наших бомбардировщиков!

Однако Сталин только рассмеялся, сказал по-грузински:

– Ишак! А какой двигатель ты хотел дать «Иосифу Сталину»? Паровозный? – И закончил по-русски: – Скажи спасибо, что они у тебя жену не украли.

Берия замолк, а после завершения испытаний негромко, но внятно сказал Макарову:

– Имей в виду, сволочь, я тебя все равно уничтожу.

Германия

«В октябре 1943 года на базе танка T-V („Пантера“) был построен и принят на вооружение истребитель танков „Ягд-Пантера“. В сильно скошенном лобовом листе рубки толщиной 95 миллиметров была установлена вначале 75-миллиметровая противотанковая пушка с длиной ствола 71 калибр, а затем 88-миллиметровая. Ее подкалиберный снаряд на дистанции 1000 метров пробивал броню толщиной до 200 миллиметров. Бортовые плиты рубки толщиной 50 миллиметров устанавливались с наклоном. Просторное боевое отделение облегчало работу экипажа в 5 человек. Масса „Ягд-Пантеры“ составляла 46 тонн. Это была лучшая самоходка вермахта и одна из сильнейших периода Второй мировой войны.

Вместе с тем на базе «королевского тигра» был создан истребитель танков VI, он же «Ягд-Тигр». Корпус его (максимальная толщина брони 150 миллиметров) выполнен в такой же конфигурации, как и у истребителя танков «Ягд-Пантера», но масса составляла уже 70 тонн. На его вооружении находилась 128-миллиметровая противотанковая пушка с длиной ствола 55 калибров, что позволяло иметь начальную скорость бронебойного снаряда 920 метров в секунду. Однако маневренность этой машины была крайне низкой.

В создании истребителя танков «Ягд-Тигр» приняла участие и фирма «Порше-КГ». На вооружение он поступил в феврале 1944 года».

* * *

Об остальных событиях нашей истории вы прочтете уже не в этой заявке, а в сценарии нашего фильма, – написал я в конце этого синопсиса. – Потому что, на мой взгляд, я уже достаточно глубоко втянул вас в этот замечательный и драматический материал и наглядно показал, какой на этом материале можно сделать захватывающий и политически важный многосерийный телефильм.

Фильм о Т-34, который выиграл Вторую мировую войну.

Фильм, который будут смотреть во всем мире.

* * *

Еще раз приношу свою благодарность всем авторам, чьи исторические и мемуарные труды я тут цитировал с кавычками и без, и приношу им свои извинения за неоднократное раскавычивание этих цитат – ей-богу, мне теперь не установить, откуда я это выписывал в свою рабочую тетрадь.

Но как бы то ни было, закончив к 2008 году этот – для меня титанический – труд, я раздал его всем, кому мог и на «Мосфильме», и на Первом телеканале, и на Втором, и в «Три-тэ»… И первым тут же откликнулся замечательный режиссер Александр Прошкин («Холодное лето 53 года», «Живи и помни» и др.). Он позвонил мне и сказал, что если я найду финансирование этого проекта, он хоть завтра готов начать работать. Воодушевленный, я позвонил Артуру: «Ура, у нас есть прекрасный режиссер!»

Тут, однако, разразился экономический кризис, правительство вообще прекратило финансирование производства художественных фильмов и…

Замечательный, на наш с Артуром Пинхасовым взгляд, материал и сюжет лежит без движения уже больше двух лет. Но мы надеемся, что к следующему юбилею Победы фильм мы все-таки сделаем…

Вожделение, искушение, Obsession и другие несусветные глупости

Досужие заметки

Вожделение

Давайте возьмем быка за рога. Что такое вожделение? Как оно рождается? Из чего состоит? От чего зависит?

Вот я смотрю за окно. По улице идет молодая женщина, стройная, хорошо одетая, с сигаретой в красивой руке. И я заглядываю в себя: родилось у меня вожделение? Нет. Почему? Ну, понятно – сигарета. Я не люблю курящих женщин. Женщина, от которой пахнет пепельницей, гасит мое вожделение.

Хорошо, идем дальше.

Вот другая, без сигареты. Тоже юная, тоже неплохо выглядит. Где мое вожделение? Нет его. Почему? Казалось бы, в моем-то возрасте любое юное создание должно вызывать ну если не острое и бурное вожделение, то хотя бы шевеление оного. Однако и его не вызвала эта девушка. Почему? Что вызывает вожделение, а что нет? Где механизм? В чем секрет? Ученые говорят: количество тестостерона в крови. Я не спорю, но обращаю ваше внимание: вот идет мужчина, емкость с тестостероном. На одну женщину он не обращает внимания, на другую оглядывается, а за третьей развернулся и пошел следом, чтобы заговорить с ней. Количество тестостерона во всех случаях было одно и то же, не так ли? Но в первом случае никакого зажигания тестостерона не произошло, во втором пролетела некая искра, но такая слабая, что мотор не завелся, а в третьем зажигание сработало так, что мотор завелся буквально с пол-оборота.

Вот еще пример. В пору моей юности, в Баку, где я родился, на углу Красноармейской и Димитрова, целыми днями торчала группа местных парней. Конечно, на других перекрестках они тоже ошивались, но я жил на Димитрова и по дороге в школу каждый день видел этих. У них было одно занятие: как только мимо проходила молодая девушка, они принимались стонать, цокать языками и причитать:

– Вах-вах-вах! Ох, я бы ее! Ох, как бы я ее!..

И пока девушка не скрывалась из виду – особенно если это была блондинка, – вслед ей неслись эти стенания:

– Вах, как бы я ее, вах!..

Потом появлялась другая девушка, стенания переключались на нее, и так они могли стоять часами, но крайне редко – ну, я не знаю, может быть, раз в неделю – один из них срывался с места и шел за блондинкой, преследовал ее, пытался заговорить, умолял о свидании.

О чем говорит этот пример? Тестостерона у этих парней было столько, что хватило бы на всех блондинок Кавказа и прилегающих Астраханского, Краснодарского и Ростовского края. Но только одна из сотни блондинок действительно вызывала его, этого тестостерона, возгорание.

Значит, дело не в тестостероне. Тестостерон – это горючее, которое еще надо умело поджечь. И – постоянно пополнять. И правильно расходовать. Но это уже другая тема. А сегодня мы говорим только о той спичке, искре и огне, которые воспламеняют тестостерон. О вожделении. Именно вожделение заставляет работать тестостерон. Но как оно рождается? И что собой представляет? Химическую реакцию?

Как-то в Болшево, в Доме творчества кинематографистов, я после завтрака вышел из столовой, в которой сидели тогда все, ну, или почти все звезды советского кинематографа от Райкина и Утесова до Дроздовской и Носовой. Впрочем, не помню, какие именно кинодивы были в тот день в Болшево, но точно знаю, что ни одна из них меня не привлекала и не вызывала никакого вожделения. Но не потому, что у меня в ту пору не было тестостерона. Тестостерон был такой, что однажды Юлий Яковлевич Райзман, замечательный режиссер и классик советского кино, подошел ко мне и сказал приватно: «Эдуард, я понимаю, что вы холостой и молодой человек. Но надо же меру знать!» – «А в чем дело, Юлий Яковлевич?» – «А в том! От вас по утрам девочка уходит, шатаясь! Сколько ей лет? 13? 14?» – «Юлий Яковлевич, клянусь, ей 16!»

То есть тестостерон, повторяю, был, или, как говорил Исаак Бабель, «Беня Крик мог переспать с русской женщиной, и русская женщина оставалась им довольна». И тем не менее ни одна из киношных див меня в ту пору не зажигала – куда им было до той Ниночки, которую заприметил зоркий на юных девиц Юлий Яковлевич! И в тот день, о котором я рассказываю, я, позавтракав с корифеями кино, вышел из столовой и по длинному, залитому солнцем коридору направился к выходу.

И вдруг увидел, как открылась входная дверь, и в проеме, в столбе света возникла очень красивая женская фигура на стройных ногах в легком каштановом платьице до колен. Она шла прямо на меня, и ее зеленые глаза вдруг шарахнули в мои глаза таким пламенем, что мой тестостерон не просто воспламенился, он взорвался! И это при том, что женщине этой было явно не меньше 60, а от меня всего пару часов назад ушла 16-летняя Ниночка! И все-таки у меня перехватило дыхание – какая у этой королевы походка! Какая фигура! И – самое главное – какие глаза! Вожделение накрыло меня, как цунами, я соляным столбом застыл на месте. А она прошла мимо, как весенняя гроза, и исчезла за стеклянной дверью столовой.

Помню, в тот день я не смог работать, с трудом дождался обеда и чуть ли не первым был в столовой, чтобы не упустить эту королеву. Но оказалось, что мое видение уже уехало, Александр Борисович Столпер, еще один классик советского кино, сказал, что это была племянница Куприна, она навещала тут жену Юткевича, бывшую балерину Большого театра.

И вот, друзья мои, с тех пор прошло больше сорока лет. За эти годы у меня было несколько серьезных романов и еще какое-то количество быстротечных увлечений красивыми женщинами. Но отчего же я, как сейчас, помню бешеное пламя зеленых глаз той 60-летней Куприной, ее кегельные ноги и ее балетную походку в летящем каштановом платье? И что же случилось в тот миг, когда встретились наши глаза? Что вызвало такой ядерный взрыв вожделения, что это воспоминание даже сейчас будит мой видавший виды тестостерон?

Вот мой вывод. Вожделение – это психическая энергия, возникающая у мужчины или женщины в виде мощного сексуального импульса. Кстати, и у Даля читаем: «Вожделенiе – сильное желание, страстное стремление к чему, влечение, похоть».

Примеров сотни и в литературе, и в жизни.

Троянский царь возжелал Елену и тем погубил свое государство.

Анна Каренина возжелала Вронского и, потеряв его, бросилась под поезд.

А у другого классика есть пример еще нагляднее: «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!»

Михаил Булгаков слукавил – то была еще не любовь, то было самое что ни на есть чистое вожделение. Именно оно, еще неясное и мутное, требовательно вытащило в тот день Маргариту на Тверскую, вооружило светофорно-желтыми цветами и заставило шарить глазами по встречным мужчинам. И достаточно было Мастеру наткнуться на эти ищущие глаза, как психическая энергия потянула его свернуть за Маргаритой в ближайший переулок…

Со мной, между прочим, был почти такой же случай. Лет двадцать назад, летним утром, часов эдак в 10, я шел по какому-то делу по Поварской улице в сторону Садового кольца. Было тепло, солнечно, безлюдно. И вдруг я увидел стройную девушку, элегантно, как на выход, одетую в распахнутый летний плащ до колен, темную красивую блузку и юбку в тон ее роскошным каштановым волосам. Какой-то невыразимо томной, прогулочно-гарцующей походкой шла она по улице на своих стройных ногах и в нарядных темных туфельках на высоких каблуках.

Конечно, отвести глаз от этой фигурки – да еще на совершенно пустынной улице – было абсолютно невозможно.

Мы сближались.

Мы были одни на этом тротуаре и на всей Поварской.

И возле Театра киноактера мы сблизились до расстояния двух шагов.

И тут она посмотрела мне в глаза.

То есть не то чтобы она заглянула мне в глаза, нет. Она просто прошла своими глазами по моему лицу, нигде как бы и не задержавшись. Но в глазах ее было все то, что было в глазах Маргариты при ее встрече с Мастером. Она искала. Да, именно так – она искала встречу, приключение, удачу. Однако в отличие от Мастера я не свернул за ней, не пошел следом, не завязал разговор. Не знаю почему. До сих пор не знаю. Смекалки не хватило? Решимости опоздать по какому-то дурацкому делу?

Говорят, что за миг до смерти перед человеком проносится вся его жизнь. Не знаю, еще не проверял. Но знаю наверняка, что порой одним взглядом можно испытать все прелести самого бурного соития (о чем я подробно написал в книге «Игра в кино», в главе про съемки фильма «Открытие»).

Не потому ли и эту девушку – внучку той самой Маргариты – я помню до сих пор? Память о психической энергии, возникшей между нами в тот момент на утренней Поварской, никуда не делась.

Впрочем, если говорить о вожделении научно, то начинать нужно не с Толстого и не с Булгакова, не со Стендаля и не с Миллера, а с «Песни Песен» царя Соломона.

Вот где впервые прозвучал гимн вожделению!

Искушение

Откроем словарь Даля. «Искушать – подвергать кого испытанию; соблазнять, прельщать, смущать соблазном, завлекать лукавством; стараться совратить кого с пути блага и истины. Не искусив, человека не узнаешь».

А в словаре Ушакова: «Искушение – соблазн, желание чего-н. запретного».

Конечно, первым искусителем был Змей, толкнувший Еву сорвать запретный плод, которым Ева потом соблазнила Адама.

Впрочем, я в эту сказку не верю, потому что яблоко, упавшее на голову Ньютона, еще могло подвинуть Исаака к открытию закона земного притяжения, но чтобы яблоком вызвать у мужчины вспышку тестостерона?

За всю историю человечества второго такого примера я не знаю.

А теперь поговорим серьезно.

Прошу обратить внимание: не Адам соблазнил Еву, а Ева Адама.

Вникните в это, ведь это неопровержимый библейски-исторический факт: именно Ева соблазнила Адама.

Но почему не наоборот?

И почему вся мировая драматургия игнорирует этот факт и приписывает мужчине инициативу искушения, то есть, по Далю, соблазнения, прельщения и совращения?

В подавляющем большинстве литературных произведений мужчина, увидев прелестный объект, вспыхивает вожделением (тестостероном), а затем всеми доступными ему способами – силой, властью, золотом, обаянием, юмором и так далее – овладевает этой прелестью.

Однако в жизни все наоборот. Большинство мальчиков свой первый сексуальный опыт получают в результате женской инициативы и от более старших особ женского пола. Даже если это секс с одноклассницей, то поскольку девочки, как известно, созревают раньше мальчиков года на два, а то и на три, то и в этом случае инициатива де-факто принадлежит женской половине.

(Собственно, не потому ли именно Ева соблазнила Адама, что они были ровесники?)

Чтобы далеко не ходить за примерами, сошлюсь на свою документальную повесть «Невинная Настя, или Сто первых мужчин», написанную по письмам читательниц «Новой России в постели». Настя (то есть одна из моих корреспонденток) подробно рассказывает, как ее подруга-девятиклассница планомерно, на протяжении года готовила соблазнение семиклассника. А сама Настя еще до окончания школы соблазнила сотню пацанов, юношей и взрослых мужчин.

А зайдите в любой стриптиз-бар. Кто там делает стриптиз, кто исполняет соблазнительные эротические танцы? Кто даже на мусульманско-пуританском востоке танцует танец живота?

О лидирующей роли женщин в области эротического искушения и соблазнения я пишу без всякого обвинения или осуждения. Не дай Бог! Сочинители Библии были мудрыми и, главное, опытными мужчинами, они знали по собственному опыту, что лишить юношу (Адама) девственности и научить его грамотному сексу могла только старшая, опытная женщина. Ева в своем сексуальном развитии была, конечно, старше Адама, вот и стала его учительницей в этом непростом деле, спасибо ей! Ее опыт укоренился в женских генах настолько, что и спустя тысячи лет ее наследницам уже не нужно никакого яблока, а достаточно слегка повести бедром, как машинистке Бабеля, или выйти, как Маргарите, на Тверскую и глянуть в глаза проходящему мимо мужчине, чтобы искушение состоялось.

А нам, писателям, они доверили честь создавать мифы о целомудренной чистоте девичьих грез и невинности Джульетт и Лолит. Что мы исправно и делаем последние несколько тысяч лет.

Страсть

Жить нужно страстями, иначе просто неинтересно.

«Плавать по морям необходимо, жить не так уж необходимо», – говорили древние греки.

И хотя, казалось бы, это про совершенно разные вещи, но лично для меня это примерно одно и то же, и я бы объединил это все в одном слогане: «Жить страстями необходимо, а иначе жить не так уж необходимо».

Но что такое страсть? Мощное желание? Непреодолимое желание?

Однако наркоманом тоже движет непреодолимое желание к наркоте, а алкоголиком – к спиртному. Так можно ли назвать кого-то страстным наркоманом?

А алчного банкира мы назовем страстным скупердяем, или страстным барышником, или страстным финансистом? А фанатически преданного науке физика или химика назовем страстным ученым? Гагарин знал, что у него не так уж много шансов вернуться из полета, так был ли он страстным космонавтом?

Слова «страсть» и «страдание» созвучны, и я думаю, что страсть – это такое мощное желание, ради исполнения которого человек согласен на любые страдания и даже на саму смерть. За одну ночь с Эсмеральдой Квазимодо был готов отдать жизнь. За одну ночь с Джульеттой Ромео заплатил жизнью. Много ли таких подвигов в реальной жизни, я не знаю, но люди обожают читать именно те истории, где героями движут страсти и только страсти. Причем чем больше эти герои страдают ради исполнения своего желания (или вожделения), тем шире и долговечнее успех этих произведений.

Страсти (страдания) Христа являются бестселлером всех времен и народов.

Но спустимся с небес на землю.

Девочке страстно захотелось стать женщиной, а мальчику страсть как припекло стать мужчиной. Можно ли сказать, что их судорожные поиски соития – это выражение их страстей? Тем паче что мы придумали некие категории: низменная страсть, высокая страсть, «одна, но пламенная страсть» и т. д. Но согласитесь, что «пламенной» может быть и низменная страсть. Ведь что-то жгло Чикатило, когда он выходил на поиски очередной жертвы. Чикатило и ему подобные насиловали свои жертвы, но можно ли сказать, что Чикатило был страстным насильником или страстным людоедом?

Ни Чикатило, ни пылающие возрастным нетерпением девственник и девственница не готовы страдать за исполнение своего – даже самого мощного – желания, и потому я отказываюсь называть страстями то, что называют низменными страстями. Низменная страсть – это никакая не страсть, а просто похоть. И покажите мне хоть одного похотливого мужика или похотливую бабу, которые ради удовлетворения своей похоти добровольно, сознательно пойдут на подвиг, на страдания или на смерть?

Я с детства страстно мечтал стать писателем, и когда госпожа История и лично товарищ Брежнев открыли в «железном занавесе» крохотную калитку еврейской эмиграции, мне показалось, что именно я должен и могу написать об этом историческом процессе. И я, бросив карьеру успешного советского драматурга и журналиста и оставив страстно любимых мной русских женщин, нырнул в этот эмиграционный поток. Что из этого получилось, судить читателю по трилогии «Любимые и ненавистные», но про себя я могу сказать, что после публикации этих романов страсть моя была утолена.

Но разве я страстный писатель?

К тому же утоленная страсть – это уже не страсть, и потому в момент утоления страсти кончаются все романтические истории (и так называемые «женские романы»).

* * *

Хорошо, а как быть с понятием «страстный мужчина»? И почему никто не скажет «страстная девушка», а вот «страстная женщина» – это, как ни крути, мечта всех мужчин?

Похоже, в самом этом вопросе кроется и ответ: под понятиями «страстный мужчина» и «страстная женщина» мы понимаем сексуальную страсть, а еще точнее – сексуальную пылкость.

Но были ли Анна Каренина, Наташа Ростова и другие толстовские женщины страстными, то есть пылкими в постели? И был ли Вронский страстным любовником? И вообще, кого из героев русской литературы можно возвести в ранг страстного мужчины? Онегина? Печорина? Базарова?

«Не каждый мужчина, у которого есть пенис, может называть себя мужчиной». Всякий раз, когда в кинотеатре на просмотре фильма «На краю стою» звучит эта реплика, зал взрывается аплодисментами. Аплодируют, как вы понимаете, отнюдь не мужчины. Аплодируют женщины, причем – я наблюдал многократно – аплодируют, что называется, от души, словно с экрана прозвучало давно наболевшее.

И вот я думаю: наверное, им, женщинам, эта сторона нашей российской жизни известна куда лучше наших писателей. Потому что – в отличие от западной литературы и западного кинематографа – ни в российском кино, ни у русских писателей никогда не звучала тема импотенции, открыто обсуждаемая в американских фильмах «Бонни и Клайд», «Кабаре» и многих других.

Одной репликой фильм «На краю стою» попал в больную точку нашей российской жизни и беду огромного числа российских женщин. Которым страсть как хочется страстных мужчин или хотя бы просто мужчин.

Obsession

Я долго пытался найти перевод этого слова. Затем махнул на себя, как на переводчика, рукой и полез в словари. Но англо-русский словарь переводит obsession как осада, одержимость, навязчивая идея, немецко-русский – как занятие, взятие и захват, а франко-русский как наваждение. Что говорит о трех вещах. Во-первых, реабилитирует меня как переводчика. Во-вторых, показывает, что точного перевода этого слова на русский не существует. И в-третьих, свидетельствует, что «великий и могучий» по количеству слов все-таки меньше, чем не великий английский, – в русском словаре Ожегова 250 000 слов, а в Webster – 600 000. Не потому ли так мучился Набоков, когда переводил свою «Лолиту» с английского на русский?

Но все-таки что же такое obsession?

Я думаю, что это одержимость соблазном или мощным желанием. Я, например, уже много лет obsessed желанием написать пьесу и/или сделать фильм про obsession великого Бисмарка юной русской княгиней Кэти Орловой-Трубецкой.

Но не только Бисмаркам испытывать obsession.

Вот письмо одного моего белорусского читателя, которое я получил, что называется, «в руку», когда писал эти строки.

«Уважаемый Эдуард Тополь! Наберитесь терпения и, несмотря на сверхзанятость, ПРОЧТИТЕ!

Недавно волею судьбы я лежал на излечении в военном госпитале для инвалидов Советской Армии. Лежать пришлось около месяца, в палате нас было трое, и наш маленький коллектив очень скоро стал един и неделим: Сергею Ивановичу, старшему из нас, было 90 лет, могучего сложения и гвардейского роста мужик с ясной памятью и приятным тембром голоса; второму товарищу 84 года; а мне 80 лет.

Сергей Иванович был офицером-подводником, прошел войну, а после войны служил в Кронштадте. Как-то он рассказал нам историю, которую видел по каналу «РТР-Планета» и которая поразила его до слез. А суть ее в следующем. Какой-то свердловский восьмиклассник увидел по телевизору шведскую группу «АББА» и по уши влюбился в их солистку-блондинку. И не только стал собирать все записи этой группы на пластинках и «на костях», но и выносил тайный план, который осуществил. А именно: после окончания школы поступил в Высшее военно-морское училище в Ленинграде, окончил его с отличием, получил назначение на военный корабль. Потом – загранпоход и швартовка «на бочке», то есть на рейде далеко от шведского берега. Однако ночью он прыгает с корабля, вплавь добирается до берега, отыскивает в телефонной книге ее телефон, звонит ей и на ломаном английском договаривается о встрече. Она назначает эту встречу на улице, но ее телохранители решают, что это какой-то псих, хочет, наверное, плеснуть ей в лицо соляной кислотой. Короче, они его хватают, волокут в полицейский участок, а там устанавливают, что он ни много ни мало, как офицер Советской Армии. Затем – выдача его нашим властям и отправка на Родину, где его, конечно, сажают сначала лет на десять в тюрьму, а потом в психушку…

Я все это выслушал и рассказал им свою почти аналогичную историю, которую и вам, уважаемый писатель, хочу поведать.

Я из семьи военного, вместе с отцом прошел Туркестанский военный округ – Ташкент, Наманган, Алма-Ата. После школы решил стать военным моряком, поступил в военно-морское училище в Ленинграде. Затем Высшее военно-морское училище в Баку. Потом – Северный флот, нормальная морская служба. Патриот, интернационалист, любящий свою Родину и профессию. Полон желания строить коммунизм по заветам Ильича.

В сентябре 1958-го, получив отпуск, проездом в Сочи остановился в Москве, встретил своего товарища Всеволода Б-на, который служил в стратегических ракетных войсках, и вечером мы с ним пошли в ресторан «Берлин». Официант попросил разрешения подсадить за наш столик иностранцев. Подошли две молодые немки и семейная пара лет пятидесяти. Чтобы лучше с ними общаться, тот же официант принес русско-немецкий разговорник. Угощались, смешно и трогательно общались, танцевали. Следующие пять дней мы с Б-ном стали гидами этих немцев по Москве. Большой театр, музеи, филармония, ресторан «Золотой якорь» на улице Горького. Погода была изумительной, Эдит и Хильда еще лучше. Моя Эдит – элегантная и стройная фигурка манекенщицы или, как сейчас говорят, модели, блондинка с голубыми глазами обволакивающей и увлекающей вас в бездну нежности, красиво очерченный рот с постоянной улыбкой «кип смайлинг», удивительно притягивающий тембр голоса. Она была украшением того, кто шел рядом с ней, на нас оглядывались все прохожие – я морской офицер в парадной форме, она – само совершенство. Я звал ее «солнечным зайчиком», и нам не мешало незнание языка, мы понимали друг друга на уровне интуиции, жестов и немецко-русского разговорника.

И вдруг девушки объявляют, что завтра уезжают в Берлин. А потому приглашают нас в ресторан «Метрополь» на банкет их туристической группы.

Вечером я в военной форме и Всеволод в гражданском пришли в фойе «Метрополя». Всей компанией были готовы двинуться в зал к столику, но товарищ мой внезапно исчезает. Сорок минут ждем, семейная пара, потеряв терпение, уходит. Тут мой друг возвращается и приватно сообщает мне, что мы обязаны откланяться под любым предлогом, это приказ органов. По дороге объясняет: его из-за ширмы утянули два дюжих молодца и отвели в кабинет, где состоялась короткая беседа. Мол, связались вы не с теми, с кем имеете право. Хорошо, если немки окажутся из ГДР, – останетесь на службе. А если из ФРГ – вылетите из офицеров. И до двенадцати часов следующего дня заперли нас в гостиничном номере, приказали ждать.

Немки оказались учительницами из ГДР. Нас отпустили. Зная, что их поезд отходит в 16.00 с Белорусского вокзала, мы купили сувениры и помчались на вокзал. Прощались, конечно, навсегда. И разумеется, не могли объяснить настоящую причину своего поспешного бегства из «Метрополя». Представьте себе, что это такое для морского офицера с понятием чести в духе «Честь имею» В. Пикуля! Я каждой клеточкой чувствовал, как глубоко обижены девушки. Ведь я хорошо знал немцев по Казахстану – удивительно точные и вежливые люди.

Мы понимали, что видим их в последний раз, а они этого не понимали, щебетали, дарили нам свои фото с адресами, просили звонить, писать и приглашали в гости. Тронулся поезд «Москва – Берлин», слезы, спазм в горле, красные сигнальные огни последнего вагона, навсегда уходящего в черную дыру Вселенной!

Прошли годы, рухнул «железный занавес», стало возможно общение с цивилизованным миром. Я попробовал разыскать Эдит по адресу, написанному на обороте ее фото. Но отправленное в Берлин письмо вернулось обратно за отсутствием адресата. Моего товарища уже пятнадцать лет как нет в живых, я иногда езжу в Москву к нему на могилу. И хотя с момента той далекой встречи прошло 50 лет, я до сих пор не потерял надежду от своего и покойного друга имени попросить прощения у Эдит и Хильды за допущенную – не по нашей вине – бестактность. Вот уже больше десяти лет я пишу на программу «Жди меня», на радиостанцию «Немецкая волна», в «АиФ» и в другие русские и немецкие газеты. Прошу найти мою Эдит Ольшевски, мой «солнечный зайчик» из Леты. И нигде не могу ее найти!

Помогите! А вдруг случится чудо, и я еще смогу увидеть ее?!

Анатолий Красногорский, Калиновичи, Белоруссия»

Ну вот… Такое письмо…

Надеюсь, теперь вы знаете, что такое obsession…

Так почему бы нам не ввести это слово в русский язык? Если музыканты ввели слово «сэшн», то я ввожу «обсэшн». Хотя, честно говоря, в написании кириллицей оно мне нравится куда меньше, чем obsession.

Хотел на этом закончить, но будет нечестно не рассказать тут и о своих собственных obsessions.

Ну, первая – лирическая – обсэшн стала сюжетом моего романа «Московский полет», пересказывать его здесь будет слишком долго.

А про вторую я лишь упомянул в предыдущей главе. Цитирую: «Когда госпожа История и лично товарищ Брежнев открыли в „железном занавесе“ крохотную калитку еврейской эмиграции, мне показалось, что именно я должен и могу написать об этом историческом процессе. И я, бросив карьеру успешного советского драматурга и журналиста и оставив страстно любимых мной русских женщин, нырнул в этот эмиграционный поток…»

На самом деле все было гораздо сложнее и глубже.

Еврейская эмиграция из СССР началась в 1971 году почти сразу после знаменитого «дела Кузнецова», который вместе с группой соратников попытался в аэропорту «Пулково» захватить самолет и улететь на Запад. Всю группу арестовали, Кузнецову дали 25 лет, остальным тоже выдали «на полную катушку». Но буквально через несколько месяцев 30 евреев, в том числе зять Леонида Утесова, писатель и сценарист Эфраим Севела, а также журналист Давид Маркиш, сын расстрелянного Сталиным писателя Переца Маркиша, устроили сидячую забастовку в приемной Президиума Верховного Совета – требовали выпустить их из СССР.

И их выпустили!

Я встретил Маркиша на Главтелеграфе за несколько дней до его отъезда, он-то и сообщил мне об этой акции и полученном ими разрешении на выезд. Дэзик – так мы звали его в «Литгазете» – был известен своими поисками «снежного человека», за которым он гонялся по Тянь-Шаню и Памиру, фотографировал его следы на снегу и какие-то его силуэты в тумане. Теперь на этого чуть ли не первого легального еврейского эмигранта я тоже смотрел как на «снежного человека» и не мог себе представить, как это можно уехать из СССР в неведомый Израиль, тем паче – журналисту, привязанному – нет, прикованному пожизненно! – к русскому языку.

Но время шло, капли точили «железный занавес», крошечный ручеек эмигрантов все расширялся и расширялся, и уже года через три вся еврейская Москва обсуждала один вопрос: ехать или не ехать?

И тогда мне пришла в голову идея написать книгу об этом историческом событии – исходе евреев из СССР. И чем больше уезжало знакомых и незнакомых людей, и чем больше приходило от них писем из Израиля, США, Канады и Австралии с описанием драматических подробностей их дороги через Австрию и Италию, тем обсэшн становился мой замысел. А к 1978 году я уже не мог ему сопротивляться – я видел эту книгу во сне и наяву, как затем видел ее журналист Рубин (Рубинчик) в моем романе «Любожид, или Русская дива».

Обсэшн этой книгой увело меня в эмиграцию, заставило пройти с эмигрантским потоком весь путь от Шереметьево до австрийских притон-отелей мадам Беттины и нищенского пребывания в Риме и Ладисполи, интервьюировать по дороге всех встречных-поперечных от близких друзей до главарей первой русской мафии в Риме, а затем, в США, – написать сначала «Красную площадь», «Журналист для Брежнева», «Чужое лицо» и «Красный газ», чтобы только после этого замахнуться на свою еврейскую трилогию – «Любожид, или Русская дива», «Римский период» и «Московский полет». Я писал эти книги больше десяти лет…

Вот теперь, мне кажется, я объяснил вам, что такое obsession. Оно способно изменить всю вашу судьбу.

Наслаждение

Давайте сразу разделим эту тему на две части:

1) наслаждение эротическое, сексуальное и

2) наслаждение интеллектуальное, творческое.

Часть первая

Конечно, я мог бы полезть в набоковскую «Лолиту» и выписать метафоры и эпитеты Гумбольта при описании им сокровенных прелестей предмета его роковой страсти. Или заглянуть в книги Мопассана и Миллера. Но зачем, когда в романе «Русская дива, или Любожид» я сам посвятил этому процессу не одну страницу.

«…Он расстегнул ей блузку, снял с нее лифчик и начал целовать ее узкие плечи, шею, грудь… а потом уложил ее, покорную и бесчувственную, на пол, на ковер, расстегнул ее юбку и снял с нее все – шелковую комбинацию, колготки, трусики.

Она не реагировала никак. Она лежала перед ним на ковре – худенькая алебастровая Венера с закрытыми глазами, темными сосками, курчавым светлым пушком на лобке и с двумя тонкими серебряными браслетами на левой руке.

Он встал, поднял Варю на руки и отнес в тесную ванную. Здесь он поставил ее под душ и стал мыть, как ребенка, мягкой розовой губкой.

Голый, он стоял рядом с ней под теми же струями душа, вода текла по его волосатому торсу и ногам, и в тесноте узкой ванной он почти вынужденно касался ее плеч, ягодиц и бедер своим готовым к бою ключом жизни. И тем не менее он не чувствовал сексуального нетерпения. Скорей он ощущал себя восточным евнухом, который гордится тем, что только что на огромном и грязном базаре рабынь отыскал эту белую жемчужину, эту юную и робкую языческую княжну с длинными ногами, золотым пухом лобка, нежным животом, мягкими бедрами, детской грудью, высокой шеей, синими глазами и льняными, как свежий мед, волосами. Таких женщин нет ни в Персии, ни в Иране, ни в Израиле. Такие дивы живут далеко-далеко, за двумя морями и тремя каганатами. Они живут северней хитроумных армян, северней диких алан, склавинов, антов, словен, кривичей и даже северней булгар и ляхов. Греки зовут их племя Russos и говорят, что язык их похож на язык германцев и что даже название их главной реки звучит на германский манер – Днепр. Эти Russos не знают Единого Бога, они поклоняются огню, ветру, камням и деревьям…

Но, в конце концов, совершенно не важно, на каком языке они говорят и кому они поклоняются. А важно, что эта рабыня трепетна, как лань, чиста, как лунный свет, и пуглива, как все язычницы.

Купая свою находку, Рубинчик чувствовал себя евнухом, который готовит царю новую любовницу.

С той только разницей, что этот евнух не оскоплен, а царь – он сам, и поэтому…

Он стал целовать ее мокрые теплые губы. Струи воды текли по их лицам, его волосатый торс прижимался к ее мокрой груди, а его напряженный ключ жизни, уже разрывающий сам себя от возбуждения, впечатывался в лиру ее живота. Его язык вошел в ее влажный рот и стал облизывать ей нёбо, зубы, десны. А его руки медленно опускались по ее спине, скользя пальцами вдоль ее позвоночника, как по грифу виолончели. А дойдя до ягодиц, обхватили их, подняли ее мокрое и легкое тело и посадили верхом на его разгоряченный фаллос. Он еще не вошел в нее, нет, да он и не собирался делать это сейчас, он только хотел разогреть ее на своей жаркой палице, приучить ее к ней. Но она тут же зажала ногами эту палицу, как гигантский термометр, и даже сквозь свой собственный жар Рубинчик ощутил горячечную жарынь ее щели, которая, как улитка, вдруг стала втягивать его в себя, втягивать с очевидной, бесспорной силой…»

Извините за эту самоцитату, в романе «Русская дива» описанию всего последующего действа моих героев посвящено страниц десять, если не больше. То есть читатели «Русской дивы» могут удостоверить, что кое-какое представление об эротическом наслаждении автор этих строк имел. Однако какие бы изысканные метафоры и эпитеты ни подбирали мы, писатели, для описания сексуального наслаждения, я могу сказать еще короче и проще: самое большое эротическое наслаждение мужчина получает не от этого сакрально-физического процесса, а от созерцания тех наслаждений, которые получает в этот момент любимая им женщина. Как сказал Михаил Жванецкий, «интересно, что они при этом чувствуют?».

Один американский психолог, выступая по телевизору о разнице чувствительности мужчин и женщин, привел очень простой пример. Он поднял с пола пушинку, бросил ее и сказал: «Вот примерно так чувствует мужчина любую обиду или удовольствие». А затем поднял с пола гирю весом эдак 5 кг и тоже уронил ее на пол. Гулкий удар сотряс подиум, а психолог сказал: «А вот так чувствует женщина».

Мне кажется, что при соитии с любимой женщиной самое большое наслаждение настоящий мужчина получает от стонов, вскриков и других проявлений именно ее, а не своих наслаждений.

Правда, и тут женщина должна знать меру. В пору моей полуголодной студенческой молодости у меня был сокурсник, которого соблазнила дочь какого-то министра, и он ходил к ней на ужин и на завтрак в министерский дом на Тверской напротив ресторана «Арагви». Там его вечером потчевали черной и красной икрой, финским сервелатом и кубинским ромом. А на завтрак был настоящий бразильский кофе, свежевыжатый апельсиновый сок и марципаны из соседнего Елисеевского магазина. Но после двух или трех таких визитов ему от этой малины пришлось отказаться. Я спросил его, в чем дело, неужели эта девушка так уж плоха в постели? «Нет, наоборот, – сказал он. – Но она так кричит, что памятник Долгорукому шатается. И когда я ухожу от нее, все менты и охранники этого дома у меня документы проверяют».

На эту же тему у знаменитого израильского каббалиста Михаэля Лайтмана есть такое рассуждение:

«Не важно, в каких видах мы стремимся к удовольствию – в итоге мы все равно хотим наслаждения. Если вставить мне электрод в мозг и давать мне наслаждение, вместо того чтобы я ел, пил, занимался всеми приятными вещами в мире, – мне будет не нужно ничего, кроме такого электрода… Как наркоман: получил свою дозу – и ему хорошо…

А сейчас представьте себе: вот все наслаждения, которые получает человек на протяжении семидесяти лет своей жизни, с одной стороны, и вся горечь и все страдания, которые он переносит, с другой стороны (несчастный!), чтобы достичь этих маленьких кратковременных наслаждений. Если бы мы могли показать человеку это соотношение, то он бы предпочел не рождаться вовсе.

Сколько приходится прилагать усилий, чтобы в итоге насладиться чем-то малым, или наслаждаться тем, что в настоящий момент не испытываешь страданий или хотя бы как-то уравновешиваешь их, – в этом наша жизнь, если мы сделаем правильный расчет.

А раз так, то что выигрывает человек в нашем мире, если в течение всей жизни достигает, предположим, 20 % наслаждения по сравнению с 80 % страданий, усилий, которые ему надо приложить, чтобы достичь этих 20 %? И несмотря на это, через какие страдания он проходит! Сравнив одно с другим, мы увидим, что 60 % страданий остается без какой либо компенсации».

Слуховые страдания моего приятеля превышали не только его эротические наслаждения, но даже наслаждения от сервелата, кубинского рома и черной астраханской икры, и он прекратил свою связь с дочкой советского министра.

Часть вторая

Хорошо, перейдем к наслаждению интеллектуальному. Точнее – к творческому.

Бальзак, как известно, работал все ночи напролет.

Драйзер, Толстой, Стендаль, Пушкин, Сервантес, Дефо, Дюма, Гюго и т. д., и т. п. – все великие писатели всю жизнь работали, как теперь говорят, «не по-детски», а вкалывали, что называется, «по-черному» – каждый божий день!

Почему? От бедности? Но Толстой был графом и крупным помещиком, Байрон – лордом, да и остальные не помирали от голода.

Я уж не говорю о графоманах, которые после своей основной работы часами строчат свои «шедевры».

В чем дело?

Откуда эта страсть к писательству, шелкоперству и графомании?

А дело в том, что каждый сочинитель, не важно какого калибра – от Толстого и Достоевского до Марининой и Веллера, – становятся творцами своих миров и своих вселенных. И не важно, что во вселенной Толстого дают балы, сражаются на Бородинском поле и размышляют о смысле жизни, а у Марининой Каменская в тысячный раз ловит не знаю кого, я ее эпопею дальше первой страницы не читал.

Важно, что, сочиняя свои романы, и Веллер, и Маринина, и Радзинский, и даже я, грешный, чувствуем себя Творцами, творящими чью-то Жизнь.

А это, я вам доложу, совершенно наркотическое наслаждение, замечательно описанное в «Театральном романе» Михаила Булгакова.

Причем если эротическое, сексуальное наслаждение длится – по статистике – никак не дольше сорока минут (рекорды Бени Крика и Рубинчика не в счет, к тому же ни они, ни даже сам Казанова не были способны ставить такие рекорды еженощно), то наслаждение творчеством может длиться куда дольше! Ведь даже у самого Господа Бога сотворение мира заняло целых шесть дней! Причем, ни науке, ни религии неизвестно, сколько на самом деле длился тогда этот божий день. Ведь ночи-то еще не было…

Божественное – я подчеркиваю – божественное наслаждение сотворения любого мира, даже ментовского мира Каменской на Петровке, 38, – можно растянуть на всю жизнь!

И потому ни один писатель, художник и композитор – какую бы нетленку или фигню он ни писал – не расстается со своей профессией до гроба.

Лично я, если за неделю не напишу хотя бы пару страниц, просто места себе не нахожу, на людей бросаюсь. Как наркоман без наркотика…

* * *

И кстати, я ни на йоту не верю тем ученым, которые говорят об уникальности нашей вселенной и никак не могут найти жизнь на других планетах и в других мирах.

Творец, создав нашу земную жизнь, мог, конечно, отдохнуть пару дней, но вообще забросить творчество? Да ни за что! Я уверен, что и до нашего мира, и после него Творец создал целую галерею миров с самыми немыслимыми и невообразимыми формами жизни. Просто он очень мудро разделил их глухим и слепым «железным занавесом» – чтобы, не дай Бог, не возникла настоящая, а не выдуманная Война Миров.

А что, если в загробной жизни Он покажет эти миры нашим душам? Представляете этот вернисаж? Творец водит вас по своим мирам, как художник по своей персональной выставке…

Это вам не какой-нибудь Диснейленд!

Ради такого эстетического наслаждения и умереть не страшно.

Жестокость

В Нью-Йорке, во время записи телепередачи, известный бизнесмен Леонид Макарон сказал мне и Михаэлю Лайтману:

– Я только что, буквально два часа назад, прилетел из Стамбула. Там вся Турция бурлит в связи со зверским убийством, которое случилось в прошлый понедельник. Во время свадьбы восемь молодых людей с «калашниковыми» в руках ворвались на пир, расстреляли невесту, ее мать и еще с десяток женщин, а затем забежали в мечеть, где молились мужчины, и расстреляли еще тридцать человек. Вся Турция шокирована этим злодейством и не может понять, как такое могло случиться. А как вы можете это объяснить?

Лайтман сказал, что этот случай показывает, каких пределов достиг людской эгоизм. Жених, которого отвергли родители невесты, нанял убийц и отомстил и невесте, и ее удачливому жениху, и их родителям, расстреляв при этом еще чуть не полсотни человек.

А я сказал, что волна нынешнего международного терроризма, родившись в мусульманских странах, теперь к ним же и возвращается, как цунами, опустошив побережье, возвращается в океан, поднимая там смертоносный шторм.

И буквально в тот же вечер американское телевидение – вне зависимости от нашей телезаписи – проиллюстрировало и углубило мою мысль, показав документальный фильм «Dogs Police» о собачьих полицейских в Филадельфии. Да, оказывается, пока в Москве мэрия обсуждает, что делать с 20 000 бродячих московских собак, в США создали специальную полицейскую службу, которая не только отлавливает и размещает в питомниках бездомных животных, но и преследует любое бесчеловечное отношение к домашним, «благоустроенным» псам, кошкам, змеям, лошадям и крокодилам.

Главными героями фильма о филадельфийских дог-полисменах были собаки, которых эти полицейские отняли у их жестоких хозяев. Там был огромный мастифф – дистрофик, который от голода уже не мог стоять на ногах. И восемь бойцовских питбулей, которых натаскивали на собачьи бои и для выносливости держали на таких тяжеленных, толщиной с валуевский кулак, цепях, что даже полицейский, накачанный, как Шварценеггер, с трудом эти цепи поднимал. Всех этих собак полицейские отвезли в собачий отель-больницу, где врачи за пару недель подняли на ноги мастиффа и кое-как утихомирили бойцовских битбулей – всех, кроме одного. Одного из питбулей не брали никакие успокоительные уколы. Стоило ему сквозь решетчатую стену своего вольера увидеть соседскую собаку, как он бросался на эту решетку, грыз и рвал ее зубами, исходя кровью до полного изнеможения, но даже при этом не прекращая рваться в бой.

Жить в мире с соседями этот питбуль уже не мог ни при каких обстоятельствах, и врачам ничего не оставалось делать, как усыпить его навсегда.

Я думаю, что то же самое происходит в странах, готовящих террористов для уничтожения евреев и американцев. Звериные инстинкты не различают национальностей и вероисповеданий, как бойцовские питбули не разделяют встречных собак на врагов и друзей.

Лев Самойлов, известный российский археолог, выйдя из сталинского ГУЛАГа, написал, что сделал в лагере новое открытие. Оказывается, человечеству потребовалось 40 000 лет, чтобы из дикарей превратиться в Homo Sapiens, но человеку, попавшему в лагерь, нужно всего несколько минут, чтобы из Homo Sapiens снова вернуться к дикости и зверству.

Готовя и героизируя террористов-«шахидов», вожди исламского экстремизма воспитали уже не избранных мусульманских питбулей, а поколение молодежи, для которого зарезать любого человека, даже мусульманина, все равно что зарезать барана или курицу.

Я думаю, что родители убитой невесты разглядели такого питбуля в одном из женихов своей дочери и именно поэтому отказали ему.

И еще я думаю, что даже если бы им, убитым родителям, заранее показали кровавое побоище, которое этот зверь устроил во время свадьбы их дочери, они бы все равно не отдали ему свою дочь.

Жалко ли мне усыпленного навеки питбуля? Жалко, поскольку он не виноват в том, что из него воспитали убийцу.

Жалко ли мне обитателей Гуантамо-бей? Нет, поскольку они сами, добровольно выбрали свой путь убийц и террористов.

Жалко ли мне Чикатило и ему подобных людоедов, стенограммы допросов которых с подробным описанием их зверств и жестокости я опубликовал в романе «Римский период»?

Тоже нет. Это были не люди, а нелюди, звери в людском обличье.

Мужественность и женственность

В книге одного американского проповедника я прочел, что мужчина становится Мужчиной, только когда осознает, как его зовут, чем он занимается и сколько он зарабатывает.

«Меня зовут Джон Смит, я бизнесмен, и я делаю три миллиона в год». Что еще нужно мужчине для представительства?

Это три столпа, на которых держится любой мужчина, говорит в своей книге американский проповедник. А всё остальное решающего значения не имеет.

То есть только тогда, когда мужчина находит дело, которое приносит ему доход, он осознает себя мужчиной полноценным настолько, что может подойти к женщине. Причем чем больше он зарабатывает, тем увереннее он подходит к женщине, а чем больше в нем этой уверенности, тем больше у него шансов на успех. И не только у женщины, а вообще в жизни.

Вот такая простая премудрость, исчерпывающая понятие «мужественность». Из чего я заключаю, что если у мужчины нет работы, он перестает быть мужчиной.

Теперь поговорим о женственности.

Сегодня на московских улицах чуть ли не на каждом шагу я натыкаюсь на молодые пары, которые, идя в обнимку, спокойно пересыпают свою речь мат-перематом так, что даже меня, знающего некоторые сильные выражения, пошатывает от оторопи.

И я начинаю догадываться, почему растет статистика преступлений и насилий.

Женственность – настоящая, истинная – всегда вызывала у мужчин такое восхищение, какое у любого человека может вызвать какая-нибудь жар-птица, какая-нибудь канарейка невиданной раскраски и красоты. Не зря же все поэты всех времен и народов говорили об ангельской красоте своих возлюбленных.

Мы боготворим или, точнее, ангелотворим в женщине именно ее отличие от нас, грубых мужчин.

Одна знаменитая японская журналистка рассказала мне такой случай. Когда она юной девушкой начинала свою журналистскую карьеру, ее отправили взять интервью у престарелого богача самурайского происхождения. Она созвонилась с его секретарем, ей было назначено время, и она приехала. Старик принял ее в своем саду, был подан чай, но хозяин, поглядывая на юную журналистку, все не начинал разговор. И она молчала, соблюдая японский обычай. Тут нужно заметить, что когда я познакомился с этой журналисткой, ей было за сорок, но и в этом возрасте она была прелестна – маленькая хрупкая брюнетка с точеной фигуркой, круглым личиком и угольно-черными японскими глазами. А в то время, когда ей было 17 или 18, она вообще была, наверное, прелестной крохотной пичужкой. Попивая чай и рассматривая эту пташку, старик наконец сказал:

– Ты, конечно, не какаешь?

– Нет, конечно… – нашлась журналистка.

Старик засмеялся и дал ей огромное интервью.

Да, мы, мужчины, отказываемся видеть в своих любимых земных существ. Мы хотим (или, точнее, веками хотели), чтобы нами повелевали одним движением прелестного бедра, одним взглядом ангельских глаз, одним прикосновением тонких пальцев и одним томным вздохом.

Борьба женщин за свои, равные с мужскими, права уже давно вывалилась за рамки достижения равных прав при голосовании и поступлении на работу и превратилась в право на мужеподобие.

Но мужеподобная, курящая, пьющая и матерящаяся женщина уже не женщина, а неизвестно что, и мне, как мужчине, абсолютно не интересна и даже отвратительна.

Ведь главное в мужчине мужественность, а в женщине женственность. Или я отстал от века, и все уже совершенно наоборот?

Впрочем, двадцать лет назад, когда я впервые попал в Сан-Франциско, меня в пять часов вечера отвезли в гейский район, и я впервые в жизни увидел совершенно уникальную и даже дикую для нас, россиян, картину.

По многолюдной улице шли два потока мужчин с тюльпанами и розами в руках. Не с букетами, нет – в руке у КАЖДОГО мужчины было всего по одному тюльпану или одной розе. Но, встречаясь друг с другом, эти мужчины вручали друг другу цветы. Был, обратите внимание, самый простой будничный день, геи возвращались с работы. И они дарили цветы своим возлюбленным.

Может быть, наши женщины стали материться, курить и пить, как мужики, потому что мы дарим им цветы только два раза в год – в день рождения и Восьмого марта?

Примечания

1

Кат – листья кустарника, употребляемые как слабый наркотик.

2

Телеграф – прибор связи с машинным отделением.

3

Капитан, вы забыли про инсулин (англ.).

4

Центральный пост управления (англ.).

5

Это масло, оно не смывается. Могу я пойти в сауну? (англ.)

6

Это что? Русский рис?

7

В «АиФ» публикации указано: «Совместно с А. Стефановичем».

8

психи (евр.).

9

больной на голову (евр.).

10

Тупой, недоделанный (идиш).

11

Здесь и далее цитаты из кн. Д. Ибрагимова «Противоборство» и других источников.

Content

Эдуард Тополь
Любовь, пираты и…

Дочь капитана

Часть первая Захват

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть вторая Противостояние

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Часть третья Цейтнот

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

Часть четвертая Расплата

42

43

44

45

46

47

48

49

50

Послесловие

Недотепа Кэрол Рассказ, написанный в 1981 году в Хантсвилле, штат Алабама

Влюбленный Бисмарк

Мой прекрасный и проклятый «Пятый параграф»

Часть первая Еврейский триптих

Часть вторая «Пятый параграф»

Имя

Деруны

Стихи

Школа

Реплика

Полтава

На таран!

Медалист

Аликперли

Одесские рассказики

Признание

Лаборатория автора

Часть первая Технология нашего ремесла

Часть вторая Т-34

Вожделение, искушение, Obsession и другие несусветные глупости Досужие заметки

Вожделение

Искушение

Страсть

Obsession

Наслаждение

Часть первая

Часть вторая

Жестокость

Мужественность и женственность

Примечания