Андрей Шляхов

Записки школьного врача

Вы вступили, по собственной прихоти, в сферу фатального – смиритесь и будьте терпеливы.

Венедикт Ерофеев. «Москва – Петушки»

Оставь надежду всяк сюда вошедший»

С лаптями, чемоданом и одеждой,

Поскольку знает каждый сумасшедший —

В бордель не пустят со своей Надеждой.

Александр Вишнёв

От автора

Все имена и названия вымышлены, совпадения могут носить исключительно случайный характер.

Охота к перемене мест

– Не надо меня шантажировать, Сергей Юрьевич! Идите работать!

Я встал, машинально одернул халат и уточнил:

– Так вы меня отпускаете?

– Я отпускаю вас работать! – рявкнула «мама». – А в отпуск пойдете, когда позволит ситуация!

Ситуация была ко мне неблагосклонна. Коллеги болеют, увольняются, уходят в декретный отпуск, идут учиться, а моим восьмидесятипятикилограммовым телом постоянно затыкаются образовавшиеся бреши. Сначала я должен был идти в отпуск в июне, затем – в июле, потом июль превратился в «с первого августа», первое число стало двадцатым («Ну это, Сергей Юрьевич, в любом случае! Что бы ни случилось!»), а сегодня я понял, что мой летний отпуск накрылся окончательно и бесповоротно.

Ничего страшного, но когда ты входишь в положение и идешь навстречу несколько раз подряд, да еще и практически безропотно, администрация привыкает на тебе ездить. И стоит тебе взбрыкнуть и заявить о своих правах, как начинается…

– По-моему, ситуация вполне позволяет, Зинаида Федоровна, в отделении остаются два врача и заведующая…

– Значит, вы, молодой и полный сил мужчина, поедете загорать в Анталию, а Полина Осиповна вместо вас будет бегать по участку? В ее-то годы? И вам не стыдно, Сергей Юрьевич?

– Ну, если она до сих пор работает, значит силы у нее есть. Потом мой отпуск и так уже сдвинулся с начала июня на конец августа…

– Но ведь не просто так!

– Позвольте, Зинаида Федоровна, я докончу. Если вы так беспокоитесь о Полине Осиповне, то переведите к нам временно кого-нибудь из первого отделения. Или же пошлите на участок кардиолога, ей все равно летом делать нечего…

– Сергей Юрьевич! – Главный врач хлопнула ладонью по столу. – Не учите меня, как надо руководить. Идите работать! Я больше не хочу говорить на эту тему!

Мне тоже не хотелось продолжать дискуссию. Бесполезно, все равно что против ветра писать. Я вышел в приемную, попросил у секретаря чистый лист бумаги и написал заявление об увольнении. Уйти я собирался давно, да все откладывал и откладывал. Разговор с главным врачом стал той последней соломинкой, которая ломает верблюжьи спины.

Снова, увидев меня на пороге, «мама» чуть не задохнулась от возмущения. Пока она пучила глаза и наливалась свекольным цветом, я успел положить ей на стол заявление.

– С завтрашнего дня я вас не отпущу! Что это вы выдумали?! Отработаете две недели, как положено!

– В последнее время я сильно устал, Зинаида Федоровна. – Наглея все больше, я сел на стул и даже позволил себе облокотиться на стол, прижав локтем бумаги. – А сегодня еще сильно понервничал. Боюсь, что две ближайшие недели я буду вынужден бороться с гипертонией…

«Не отпустишь добром – завтра сяду на больничный, на все две недели». Именно так стоило понимать мои слова.

Главный врач попыхтела-попыхтела да и подписала мое заявление.

– Назад я вас не возьму! – предупредила она, сверкнув глазами.

– Что вы, – улыбнулся я, забирая заявление, – у меня и в мыслях ничего подобного не было. Можете не волноваться…

Душа моя ликовала – я настоял на своем, я отстоял свой отпуск и наконец-то сжег за собой все мосты. Теперь моя жизнь непременно изменится к лучшему. О том, где буду работать, я не беспокоился – по нынешнему времени педиатру-москвичу, не имеющему вредных привычек, безработица не грозит. Да и к тому же повсюду были свои люди – бывшие однокурсники. Действительно, повсюду – от Института педиатрии до больницы Святого Владимира. Впрочем, к Святому Владимиру меня не очень-то и тянуло, я еще во время учебы усвоил, что скоропомощная больница – это ад. Как в смысле работы, так и во всех прочих смыслах. Поликлиника, конечно, тоже не рай, но хотя бы без ночных дежурств.

Перемены в жизни всегда располагают к чревоугодию – хочется побаловать себя чем-нибудь вкусным, утешить. Оттого и вешу я килограммов на десять больше, чем положено при моем росте. Я вспомнил, что давно не ел аутентичной китайской еды, и решил немедленно исправить это упущение. Пошел по направлению к метро, не догадываясь, что в уютных закутках моего любимого азиатского ресторана меня поджидает змей-искуситель.

Фамилия «змея» была Костырко, но чуть ли не в первый день занятий он получил прозвище «Касторкин» да так и проходил с ним все шесть студенческих лет плюс год интернатуры. Даже некоторые преподаватели, оговариваясь, называли его по прозвищу. Касторкин не обижался – хоть горшком назови, только зачет поставь.

– О, какие люди!

Увидев меня, Касторкин привстал и отсалютовал палочками, в которых был зажат кусок мяса. Мясо улетело куда-то назад, но, кажется, ни в кого не попало. Во всяком случае, никто не возмутился.

– Присаживайся!

– Пьянствуешь в одиночку, Дима? – поинтересовался я, переводя взгляд с раскрасневшейся физиономии Касторкина на полупустой графин с водкой, стоящий на столе.

– Есть причина! – Касторкин горделиво приосанился. – В очередной раз раздумал жениться. Если свадьбы празднуют так помпезно, то антисвадьба тоже заслуживает внимания. Хотя бы небольшого. Разве не так?

– Так, – согласился я, садясь за стол. После тоста за мужскую свободу я рассказал

Касторкину о переменах в своей жизни.

– Давно пора! – одобрил он. – Я вообще удивлялся, чего ради ты прозябаешь в своей поликлинике?

– «Прозябаешь» – не тот глагол. Суетно, народу много – это да. Но зато на участке опыт нарабатывается, зарплата повыше, график более-менее свободный, и нет ночных дежурств. К тому же поликлиника рядом с домом. Ты представляешь, какой это кайф для москвича – пешком ходить на работу?

– Не представляю. – Касторкин жил в Сокольниках, а работал микропедиатром в перинатальном центре на юго-западе.

– И еще двенадцать дней к отпуску…

– Так чего же ты ушел?

– Заездили! – Желания вдаваться в подробности и переживать все заново у меня не было.

Касторкин понял мое настроение и предложил:

– Давай выпьем за тебя! Чтобы у тебя все было хорошо!

Выпили за меня. Закусили острой свининой.

– А хочешь, я спротежирую тебя на работу? – прищурился Касторкин.

– К себе? – Я прикинул, чем бы я мог заняться в перинатальном центре. – В каком качестве?

– Не ко мне, а к моей матушке. В школу.

Мать Касторкина преподавала историю и любила свой предмет настолько, что непременно иллюстрировала примерами из прошлого любое событие – от убежавшего на плите молока до очередного «кризиса» в личной жизни сына.

– Охранником? – Мне показалось, что Касторкин издевается. Водилась за ним такая привычка. – Или преподавателем биологии?

Что еще мог я преподавать в школе? Да и биологию не мог бы, если честно. Но все же не совсем чуждый предмет, не то что математика.

– Врачом. Школьным врачом.

– Спасибо, не надо, – решительно отказался я. – Хрен на хрен менять – только время терять.

– Поликлиника здесь ни при чем. Это частная школа со своей маленькой медслужбой – врач и две медсестры. Подчиняешься директору, к поликлинике не имеешь никакого отношения. Но кабинет лицензированный, стаж будет идти врачебный, зарплата на уровне…

– На уровне – это сколько? – Знаю я эти уровни, чуть выше плинтуса.

Касторкин палочками нарисовал в воздухе цифру. Впечатляющую, надо сказать, цифру. Дай бог каждому.

– Что ж ты сам туда не пойдешь? – поддел я.

– Я уже так вложился в неонатологию, что не могу все бросить. К тому же у меня почти готов диссер, еще год – и я «остепенюсь». Но самое главное – мне хватает матушки и дома. Во как! – Палочки прочертили на воротнике рубашки Касторкина две параллельные линии. Коричневые на голубом. – Если мы будем еще и работать вместе – я повешусь.

– Школьный врач… – Цифра, нарисованная Касторкиным, не позволяла так вот сразу взять и отказаться. Но с другой стороны, в подобной роли я себя никогда не представлял. – А школа большая?

«Пантеон наук»

«Поставь себе цель и иди к ней, не сворачивая с пути».

«Настойчивость – залог успеха».

«Хороший план надо суметь хорошо реализовать».

«Каждый шаг приближает меня к цели».

«Вперед, победа близка как никогда».

Каждое утро я придумываю себе лозунг дня. Лозунг, который должен вдохновлять меня весь день, до того самого момента, когда я переберу в памяти сегодняшние события, отделю главное от второстепенного, составлю план действий на завтра и только тогда позволю себе закрыть глаза и заснуть. Правда, довольно часто я засыпаю без «разбора полетов» и начинаю новый день без лозунга.

Сегодня мой лозунг был таков: «Я могу все, что только захочу!» Коротко и со вкусом…

То, что это школа частная, заметно было сразу по непривычной приветливости охранников, по ухоженной территории: серо-голубая тротуарная плитка, идеально подстриженная трава, красиво оформленные цветники. Опять же название – «Пантеон наук». У обычных школ имен не бывает, только номер.

«Пантеон наук»! Можно подумать, здесь целый университет!

Школьное здание имело форму правильного пятиугольника, только в отличие от американского Пентагона этажей было четыре, да и размеры не те. Красный кирпич, вытянутые окна, плющ на стенах. Добрая старая Англия, только вот башенок по углам не хватало.

Я машинально поправил галстук и толкнул тяжелую входную дверь. Еще один охранник, не просто приветливый, а очень приветливый, проводил меня до директорской приемной и «передал» высокой худой блондинке в огромных очках, которые делали ее похожей на стрекозу. Стрекоза заглянула в настольный ежедневник, посмотрела на высоченные напольные часы и, найдя, что все в порядке, распахнула передо мной – дверь, ведущую в святая святых – директорский кабинет.

– Внешний вид, речь и манеры – вот на что она в первую очередь обращает внимание, – проинструктировала меня Тамара Ивановна, мать Касторкина и моя, так сказать, поручительница. – Никаких жаргонных слов, никакого «нуканья» и «эканья». И чтобы галстук с сорочкой подходили к костюму…

К серому костюму и белой сорочке я надел светлосерый галстук, кончик которого доходил ровно до середины ременной пряжки. Манжеты рубашки выступали из рукавов пиджака ровно на два сантиметра. Черный ремень, черный портфель и черные полуботинки – не «мужчинка, а картинка», как говоривала моя бывшая заведующая Полина Осиповна.

Около часа директор добросовестно изучала мою личность. Начала с биографии.

– Вам двадцать восемь лет и вы живете один? Могу ли я узнать – почему?

– Еще не встретил человека, с которым мне хотелось бы связать свою жизнь.

– Имейте в виду, что у нас не поощряются служебные романы, – нахмурилась директор и тут же поправилась: – Не столько романы, сколько какие-либо проявления личных отношений на работе. За пределами школы вы вольны делать все что вам угодно, но здесь отношения могут быть только рабочими!

Меня начали знакомить с правилами поведения в школе – значит, я понравился.

В жизни директор производила более приятное впечатление, нежели на «протокольной» фотографии, размещенной на сайте школы. Невысокая, худая, на вид – лет пятидесяти, коротко стриженные рыжие волосы, умные глаза, только вот нос великоват, и хищный он какой-то, словно орлиный клюв. И складка на переносице явственно свидетельствовала о том, что Эмилия Леонардовна часто хмурится.

От биографии директор перешла к документам. Внимательно изучила трудовую книжку, паспорт и диплом, а на прочие документы взглянула мельком.

– Вы живете по месту прописки, Сергей Юрьевич?

– Да.

– Довольно далеко от нашей школы. Другой конец Москвы…

– Зато прямая ветка, без пересадок. И без пробок.

– Да, пробки – это наш бич, – кивнула директриса. – А вы осознаете, Сергей Юрьевич, что раньше у вас были пациенты, а теперь будут клиенты? Разницу вы улавливаете?

– Улавливаю, – ответил я. – Клиент всегда прав.

– Можно сказать и так. Добавлю еще… Смысл длинного директорского монолога можно было выразить одной фразой: «сор из избы не выносить, обо всех отступлений от правил докладывать мне». Я слушал, не забывая время от времени кивать и вставлять «да, конечно». Видимо, я произвел настолько хорошее впечатление, что директор сочла возможным поделиться со мной личным:

– Я сама хоть и педагог, но происхожу из старого врачебного рода. О моем прапра…, об одном из моих предков, Христиане Андреевиче Нордштреме, статском советнике, старший брат доктора Боткина отзывался как о самом дельном из всех докторов, каких он знал. Это было написано в письме к Ивану Сергеевичу Тургеневу!

Я уважительно покивал.

– В Юрмале у нас был собственный санаторий. «Мариенбад», первый санаторий на побережье… – Эмилия Леонардовна вздохнула и строго посмотрела на меня. – Вы были в Юрмале?

– Нет, – подпустив в голос сожаления, ответил я, и, чтобы не выглядеть пенек-пеньком, добавил: – В Литве и Эстонии побывал, а вот в Латвии не довелось.

– Юрмала – это сказка! – Эмилия Леонардовна на мгновение закатила глаза, но тут же спохватилась и вернулась к работе: – Что ж, Сергей Юрьевич, на первый взгляд вы производите хорошее впечатление, да и Тамара Ивановна рекомендует вас. Давайте попробуем… Пишите заявление.

Подписанное заявление я отдал Стрекозе, которую звали Мариной. Отчества Стрекоза не назвала.

– Для вас – просто Марина, – улыбнулась она. – Дайте ваши документы, а пока я буду вас оформлять, ознакомьтесь с трудовым договором, должностной инструкцией и правилами внутреннего распорядка.

Договор как договор – ничего особенного, а вот правила внутреннего распорядка, напечатанные мелким шрифтом на семи листах, местами умиляли, а местами вызывали улыбку.

«Каждому ребенку в гимназии „Пантеон наук“ гарантируется защита его достоинства, защита от любых форм физического и психического насилия, оскорбления личности…» – это понятно, но добавление «все сотрудники лично предупреждены о недопустимости применения физических методов воздействия» – уже лишнее. Любой человек, тем более – педагог знает, что бить детей недопустимо, зачем предупреждать об этом отдельно? Так можно все статьи Уголовного кодекса по очереди перебрать.

Или вот: «каждый сотрудник гимназии „Пантеон наук“ обязан принимать активное участие в организации условий для осуществления воспитательно-образовательного процесса». Как это понять? Если глубоко вникать – по этому пункту меня можно заставить красить стены…

А то, что каждый сотрудник гимназии «Пантеон наук» не только «обязан владеть собой в любой критической ситуации», смешило не меньше, чем «обязан позитивно реагировать на критику», вообще противоречило логике. Я как врач знаю, что «владеть собой в любой критической ситуации» может только памятник, а те, кто позитивно реагирует на критику («Ура! Меня покритиковали! Спасибо! Критикуйте меня еще!») или пропускают критику мимо ушей, или являются мазохистами. Все прочие люди на критику реагируют отрицательно.

Меня умилило, что я «обязан быть примером для окружающих не только в гимназии, но и за ее пределами, тщательно соблюдать этические нормы поведения и общения, неукоснительно помня о том, что по его (то есть – моему) поведению у посторонних может складываться впечатление о гимназии». Это правила внутреннего распорядка или как? Кому какое дело до того, что я делаю вне работы? И разве «участвовать в общественной жизни гимназии» – это обязанность? Я склонен думать, что это, скорее, право.

Ну как я должен «изучать жизненные условия ученика», да еще в частной школе? Напрашиваться в гости? Да меня просто пошлют! Просить поподробнее рассказать о своем доме? Так родители, чего доброго, заподозрят, что я наводчиком подрабатываю… И каким образом могу я «оказывать родителям содействие в организации воспитания и обучения ребенка в семье»? Кто это все писал?

Видимо, последний вопрос я произнес вслух, потому что Марина оторвалась на несколько секунд от экрана монитора и сказала:

– Эмилия Леонардовна вместе с нашим юристом.

– Очень подробные правила, – не без иронии сказал я. – Прочтешь и никаких вопросов не остается.

– Эмилия Леонардовна любит, чтобы все было разложено по полочкам…

Все это раскладывать – никаких полочек не хватит. Закончив оформление документов, Марина достала из ящика стола маленький фотоаппарат, сфотографировала меня и через пару минут протянула мне бело– голубую пластиковую карту с логотипом гимназии.

– Поздравляю со вступлением в наш дружный коллектив! – прочувственно сказал она.

– Спасибо!

– Карта используется не только как пропуск. Ею можно отмечать обеды в столовой. Ой, совсем забыла, вам же надо банковскую карту открыть, чтобы вы могли получать зарплату!

– У меня есть карта Сбербанка.

– Не пойдет, мы перечисляем зарплату в «Хайд-банк». Я сейчас распечатаю договор, уже с вашими данными, и заявление с просьбой на перечисление зарплаты…

Первый день

Медицинский кабинет, расположенный на первом этаже, окнами во внутренний двор, я заценил сразу. Не кабинет, а мини-отделение. Приемная, то есть непосредственно сам кабинет, в котором мне полагалось вести прием, процедурная, палата временного пребывания на две койки, предназначенная для тех, кто ожидает госпитализации, и крошечная, метр на полтора, аптека, она же склад и архив медицинской документации. И санузел с душевой кабиной. Все белое, сияющее, только плитка на полу серая. Плитка подобрана с умом – даже если прольешь воду, не поскользнешься.

К кабинету прилагались две медсестры – Таня и Оля. Пока что я познакомился с Таней, бойкой тридцатилетней девушкой. Немного полноватой, немного курносой, немного суетливой, но в целом – вполне нормальной медсестрой. Уж что-что, а после нескольких лет работы в медсестрах начинаешь разбираться с первого взгляда. Толковая или дура, сноровистая или «тормоз», бегает стучать начальству или нет. Впрочем, стучат все, только кто-то время от времени, а кто-то по три раза в день.

В гимназии «Пантеон наук» «стучали» все, об этом меня уже предупредила мать Касторкина. А еще она рассказала, что между учредителями – директрисой и «первым» завучем Ниной Петровной существует определенная конфронтация, раскалывающая школу на два враждующих лагеря.

– Ты, Сережа, в эти дрязги не лезь и ничью сторону не поддерживай, – посоветовала она. – Ты врач, твое дело – медицину обеспечивать.

Сама Тамара Ивановна, как я понял, была из «директорских».

– Не буду, – пообещал я. – Спасибо, что предупредили.

Ввести меня в курс дела директор поручила Тане. Таня показала мне, где что лежит, а потом спросила:

– Вы знаете, за что уволили доктора Борзовскую, которая работала до вас?

– Оборзела она, наверное, – пошутил я.

– Нет, – улыбнулась Таня. – Она была такая тихоня, но однажды ошиблась и вызвала второкласснику с подозрением на перелом обычную «скорую». А он был застрахован на платную. Классный руководитель тоже чего-то «затупила», и в результате обычная «скорая» повезла мальчика в обычную больницу. В сопровождении педагога, как полагается, но в обычную больницу, а не туда, куда ему было положено по страховке. Мама так бесновалась в директорском кабинете, что чуть всю мебель не перебила. Борзовскую сразу и выперли. Поэтому не забывайте заглядывать в карточки учеников, там помимо всего прочего есть данные о ДМС (добровольное медицинское страхование). Карточки мы с Ольгой ведем аккуратно, заносим все, что полагается. Ваше дело только не забыть посмотреть.

– А что, здесь учатся и такие, к кому вызывают обычную «скорую»? – удивился я.

– Таких у нас процентов тридцать, доктор. Это те, чьи родители на образование кое-как наскребли, а на остальное им не хватает. Некоторые дети даже на метро ездят.

– Я тоже на метро езжу.

– Нам с вами можно, потому что мы – обычные люди, – рассмеялась Таня.

– Про «скорую» я понял, а на что еще в первую очередь нужно обратить внимание?

– Ну, про то, что нельзя есть нигде, кроме столовой, вы уже знаете?

– Знаю, читал в «Правилах».

– К чаю и кофе это тоже относится. Как видите, у нас даже чайника нет. И в учительской тоже нет. Хочешь чаю – иди в столовую… Боже вас упаси принести тайком кипятильник или чайник и пить чай в кабинете…

«Мне тогда придется рассказать об этом директору», – читалось в карих глазах Тани.

– Бутылку с обычной водой хоть можно? – поинтересовался я.

– Холодные напитки можно, только на столе не держите, а в ящик убирайте. А еще у нас всем ученикам надо говорить «вы»…

– Это я помню.

– Помните – не помните, а все поначалу на «ты» сбиваются. Потом привыкают, конечно. А вы курите?

– Нет.

– Это хорошо, потому что за курение на территории у нас сразу увольняют. «Пантеон наук» – территория здорового образа жизни.

– А дни рождения сотрудников и прочие праздники вы отмечаете? – В поликлинике редкая неделя обходилась без застолья, а то и без двух. – Или за это тоже увольняют?

– Чаепитие с тортом можно, шампанское – уже нет.

– Мрачновато, – оценил я.

– Всегда можно найти выход. Наши обычно после работы идут в ресторан «Старина Фридрих», около метро. Там цены демократичные, и постоянным клиентам разрешают со своим спиртным приходить…

Инструктаж с перерывами на пустопорожнюю болтовню длился около двух часов. Потом позвонила Марина и пригласила меня в актовый зал – знакомиться с коллективом.

Я немного удивился, что ради моего представления всех сотрудников гимназии собирают в актовом зале, но оказалось, что собрание проводилось по поводу нового учебного года, до которого оставалось два дня. Ну, заодно и меня «приплели».

Представляла меня директор. Пригласила выйти на сцену, где заседал «президиум» из семи человек – двух мужчин и пяти женщин, и объявила:

– Прошу любить и жаловать – наш новый врач Сергей Юрьевич Коновалов.

Зал дружно заулыбался.

Я уже привык к подобной реакции. Действительно смешно – доктор по фамилии Коновалов. Это как повар Похлебкин или подполковник Солдатов – сразу же возникают веселые ассоциации. А вот знакомый архитектор по фамилии Шприц никакого веселья при знакомстве не вызывает. Ну – архитектор, ну – Шприц, что тут такого? А был бы он врачом, смеялись бы над ним куда больше, чем надо мной… Ладно, доктор Коновалов еще ничего, это вам не доктор Вагина, в фамилии которой все коллеги машинально делают ударение на второй слог.

– Расскажите вкратце о себе, Сергей Юрьевич, – попросила Эмилия Леонардовна.

– Родился, учился и живу в Москве. – Вкратце, так вкратце. – После ординатуры работал в детской поликлинике, теперь пришел к вам.

– Из поликлиники почему ушли? – поинтересовался наголо стриженный мордатый мужик из «президиума».

– Захотелось сменить работу, да и по участку бегать быстро надоедает.

Примерно теми же словами я объяснил причину своего увольнения директору.

– А детей вы любите? – выкрикнул кто-то из зала. – Дурацкий вопрос! – возмутилась Эмилия Леонардовна. – Спрашивать у педиатра, любит ли он детей, это все равно, что спрашивать у садовника, любит ли он цветы?

– Это все равно, что спрашивать у учителя – любит ли он детей! – сказал мордатый.

– Да, Вячеслав Андреевич, вы правы, – согласилась директор. – Я почему-то сразу подумала о садовнике, а можно было привести пример с педагогом. Это ближе к делу. Ну что, умные вопросы есть или Сергей Юрьевич может вернуться на свое место?

– А вы женаты? – спросили из зала.

– Можете не отвечать на этот вопрос, – снова встряла Эмилия Леонардовна и погрозила кому-то в зале пальцем.

– Почему же, я отвечу. Я холост, живу один, в ближайшее время жениться не планирую.

– Спасибо, Сергей Юрьевич! Можете садиться.

Я сел на свободное место в первом ряду и принялся рассматривать сидящих на сцене. Их имена и должности были известны мне по списку телефонных номеров, висевшему у меня в кабинете. Мордатого звали Вячеславом Андреевичем, значит он – Наливайко, заместитель по безопасности. Тогда второй мужчина – седой и в очках – завхоз Калина. Теперь женщины… С женщинами было сложнее – только «первого» завуча Чучалину я опознал сразу по высокомерному выражению красивого лица с небольшими чертами. Оставшиеся три дамы были: заместителем директора по воспитательной работе Богомоловой, заместителем директора по иностранным языкам Сабировой и завучем начальной школы Паниной. И пойди разбери, кто из них кто, впрочем, нет – Сабировой, скорее всего, должна быть маленькая скуластая брюнетка, явно с восточными корнями. А вот кто из двух оставшихся Богомолова, а кто Панина – не угадаешь. Одна – полная грудастая блондинка, с приветливой улыбкой на лице, а другая тоже полная, но не столь роскошная бюстом, шатенка с волосами, собранными в пучок. Подумав еще немного, я определил грудастую блондинку в завучи по начальной школе, основываясь в своих заключениях на приветливом выражении ее лица. Шатенка с пучком методом исключения стала Богомоловой.

Увы, подобно доктору Ватсону, я ошибся три раза.

Грудастая блондинка оказалась Сабировой, шатенка – Паниной, а маленькая брюнетка – Богомоловой. Ладно, хоть «первого» завуча правильно угадал, и то хлеб.

Я ожидал, что будет много речей (какое же собрание без речей?), но ошибся и тут. Все проходило по-деловому. Сотрудники выходили, говорили, что, в общем, у них все готово, но есть кое-какие проблемы, и директор сразу решала, кому эту проблему следует устранить. Спокойствие нарушилось, только когда речь зашла о поставщике питьевой воды.

– Анатолий Николаевич, я же просила вас подыскать нового поставщика! – напомнила директор. – Почему вы этого до сих пор не сделали?

Завхоз встрепенулся и заканючил:

– Ну разве это дело, Эмилия Леонардовна, из-за одной мелкой оплошности рвать отношения с фирмой, которая работает с нами уже пять лет! Ну подумаешь, привезли один раз воду в грязной бутыли, так мы же ее вернули…

– Анатолий Николаевич! – Директор повысила голос. – Я решаю, с кем мы будем работать, а с кем – нет! Почему вы не выполнили мое распоряжение?

Зам по безопасности поднял правую руку и словно невзначай потер большим пальцем об указательный. Завхоз, увидев это, покраснел и громко сказал:

– А вас, Вячеслав Андреевич, я попросил бы не намекать…

– Я же молчу, – разыграл удивление Наливайко.

– Молчите, а руками показываете непотребное! Привыкли по жизни во всем злой умысел искать!

– Привык, – многозначительно произнес Наливайко.

– Да не слушайте вы его, Эмилия Леонардовна! – взмолился завхоз. – Он вам нашепчет! Я искал других поставщиков, но ни с кем не смог выйти на ту же цену! И грязные бутыли у всех могут попасться! Один-то раз в пять лет! А если вы мне не верите, то передайте воду Наливайке, пусть хоть что-то полезное делает. Тогда я буду сидеть и пальцы вот так потирать…

Собрание определенно начинало мне нравиться. Еще немного – и подерутся.

Однако до драки не дошло, директор умела мгновенно гасить скандалы.

– Значит так, Анатолий Николаевич, или через неделю мы будем получать воду от другого поставщика по той же цене, или у меня будет новый зам по АХЧ. Если люди отгружают клиентам воду в грязных бутылях, то у меня нет к ним доверия как к поставщикам. Может, они вообще эти бутыли не моют. А вы, Вячеслав Андреевич, кажется, забыли ваш главный принцип: «предъявляешь – обоснуй».

– Так я ж ничего не предъявляю, – насупился Наливайко. – Просто палец почесал.

– Сделайте одолжение, чешите ваши пальцы под столом! Пойдем дальше – что у нас по кухне?

Обеды в гимназии были не привозными, а собственного приготовления. Желающие из числа сотрудников могли обедать в школьной столовой за дополнительную плату. Обед из трех блюд плюс чай или кофе стоил восемьдесят рублей. Очень даже ничего, правда, надо оценить размеры порций.

Главным по кухне неожиданно оказался худощавый паренек примерно моего возраста. Привычка держать голову слегка набок придавала ему вальяжный вид.

Доклад его, точнее, перечисление кухонных проблем оказалось самым длинным. Прошло уже десять минут (я засек по часам), а он все говорил, говорил и говорил. Про мойки, про протечку, про то, что один из холодильников никуда не годится… Эмилия Леонардовна дала ему выговориться, а потом обернулась к завхозу и распорядилась:

– Займитесь.

– В первый раз, что ли? – довольно громко пробурчал завхоз. – Приду, а там все в порядке… Юра вечно сгущает краски.

С Юрой мне предстояло сегодня-завтра познакомиться поближе, ведь в мои обязанности входило снимать пробу пищи.

После собрания я попросил Таню устроить мне обзорную экскурсию по гимназии. Таня добросовестно провела меня по всем четырем этажам, показала кабинеты, кухню и примыкающую к ней столовую, большой и малый спортивные залы, танцевальный зал, скульптурную мастерскую…

– Нам вообще-то по статусу положен бассейн, – сказала она, – но его не предусмотрели. Так и живем без бассейна.

Я представил, чем грозит школьному доктору наличие бассейна – контроль за водой, контроль за санитарным состоянием помещений, оказание помощи утопающим… Бр-р-р! Как хорошо, что бассейна нет.

На обратном пути я хотел зайти на кухню, но, услышав из-за закрытой двери характерный хрипловатый бас завхоза, решил перенести знакомство на завтра. Все равно до первого сентября мне практически нечего делать.

Низкий порог возбудимости

На следующий день я принес на работу толстенное «Руководство по анестезиологии и реаниматологии» и несколько последних номеров журнала «Педиатрия». С руководством в руках я два часа просидел над «реанимационным» чемоданом, предназначенным для оказания экстренной медицинской помощи. Журналы, уже изученные от корки до корки, выложил стопкой на столе – оформил, так сказать, интерьер. Надо же производить впечатление просвещенного доктора, тем более что я таковым и являюсь.

Закончив дела в кабинете, я отправился на кухню, предварительно выяснив у Тани, что должность Юры официально называется все же не «шеф-повар», а «заведующий пищеблоком» и что к нему лучше обращаться по имени-отчеству – Юрий Николаевич.

– С поварами нужно дружить, – напутствовала меня Таня. – Тогда вам от курицы всегда будут доставаться окорочка, а не крылышки.

Веская мотивация, ничего не скажешь. Юрия Николаевича я нашел в столовой, он стоял у окна с блокнотом в правой руке и ручкой в левой. Левша, значит.

– Как вам это нравится? – не здороваясь, спросил он. – Первого сентября будет банкет, а сколько будет персон, я только узнал часа за четыре до банкета. Народ не может определиться, а я должен ломать голову!

– Готовьте по максимуму, – предложил я. – А то, что останется, съедите сами.

– И заплачу за все тоже сам! Надо мне! Вы не представляете, как Эмилия Леонардовна проверяет наши расходы! У нее просто в голове не укладывается, что повар может не воровать…

Признаться честно – я тоже так думал. Благодаря бабушке по материнской линии.

– Моя бабушка была поваром, – сказал я. – Она то и дело повторяла, что у реки не умрешь от жажды, а у плиты – с голода.

– Бабушка, значит. – Взгляд Юрия Николаевича по– теплел. – Значит, вы в некотором роде сопричастны…

– Я еще и готовить умею. – Я действительно умею готовить, как большинство одиноких людей, которым готовить просто некому. – Хоть оладьи, хоть плов по-самаркандски…

– По-самаркандски? – оживился Юрий Николаевич. – Интересно! Это с айвой?

– Нет, это когда не перемешиваешь…

– Вот как! Не перемешивать! А разве не пригорит? Да, пойдемте ко мне, что мы тут стоим?

– Может, сначала познакомимся? – предложил я, протягивая руку. – Сергей Юрьевич.

– Давай без церемоний. Юра!

Мы пожали друг другу руки. Рукопожатие Юры, несмотря на внешнюю субтильность, было крепким.

Через кухню, примыкающую к столовой, Юра провел меня в свой «кабинет» – небольшое помещение, почти полностью занятое письменным столом и двумя стульями. Вру – была здесь еще мебель – над столом висели две полки, уставленные папками-скоросшивателями.

Юра вошел первым, и только после того, как он уселся за стол, я смог войти внутрь и занять на свободный стул.

– Извини, ничем не могу сейчас угостить. – Юра развел руками в той мере, в какой это позволяло свободное пространство. – Приходи первого сентября… Надеюсь, тебе понравится. Если, конечно, ты не фанат каких-либо мудреных диет.

– Не фанат, – улыбнулся я.

– Ну да, ты же любишь плов, – вспомнил Юра. – Так как там делают в Самарканде?

С четверть часа мы говорили о пловах и почувствовали друг в друге родственную душу.

– Я ведь такой же кулинар-любитель, как и ты, – сказал Юра.

– Не сравнивай, – поскромничал я, – ты все же профессионал.

– Угадай, какой институт я окончил?

– Ну, если работаешь в гимназии, то педагогический, – пошутил я и… угадал.

– Верно, исторический факультет. Тебе уже кто-то рассказал?

– Нет, просто ляпнул наугад и попал. А как тебя в повара занесло?

– Жизнь привела. Готовить мне всегда нравилось, а когда окончил институт, возникли некоторые проблемы с трудоустройством. Куда хотел – не брали, куда брали – я не хотел. Подруга матери рассказала, что в компании, где она работает, открывается детский ресторан и туда требуется администратор без опыта работы в системе. Неиспорченный, так сказать. Я подумал – почему бы и нет? – и пошел на собеседование. В итоге – отправился на двухмесячные курсы поваров. Правда, с первого места работы через год пришлось уйти.

– Почему?

– Пошли крупные трения с хозяйкой и теткой, которая руководила рестораном. Они раскручивали банкеты, а я считал, что надо делать упор на повседневных посетителей, тем более что ресторан находился в торговом центре. Согласись, если моя зарплата зависит от выручки, то я могу высказывать собственное мнение?

– Можешь, – подтвердил я.

– А они считали, что мое дело – обеспечивать меню. Но ушел я вовремя, потому что вскоре ресторан погорел. Специально нашел себе место, где можно не заморачиваться выручкой.

– Доволен?

– Доволен.

– Надоест – перейдешь в педагоги, – пошутил я.

– Здесь?! – вытаращился Юра. – В этом серпентарии? Да ни за какие коврижки! Это ты еще местной жизни не видел во всей ее красе. У меня вообще порог возбудимости низкий, мне так, как местным педагогам, волноваться нельзя. Поубиваю всех нахрен!

– Ну, производственные конфликты есть везде…

– Конфликт конфликту рознь! Еще имеет значение частота этих конфликтов и их последствия. Я не морковка, чтобы меня грызли с двух сторон! Погоди, сам увидишь. Тебя как врача эти дрязги вплотную касаться не будут, но последствиями заняться придется – давление мерить да корвалолом угощать. Так что очень скоро начнешь входить в курс.

Мне было не совсем понятно – что могут делить педагоги в частной школе, да еще у директора, которая все раскладывает по полочкам. Если все обязанности вместе с правами строго регламентированы, зарплаты высоки, иначе говоря – есть что терять, то какие могут быть поводы? Неужели противостояние двух учредителей так сильно сказывается на коллективе?

Когда я озвучил свои мысли, Юра рассмеялся и покровительственно похлопал меня по плечу.

– У тебя идеалистические представления о гимназиях, – отсмеявшись, сказал он. – Помню, и я, впервые посетив лицей, в котором проходила практику моя однокурсница, ожидал увидеть там нечто особенное, но первая же тройка семиклассников сбила меня с лестницы. Хорошо, хоть без переломов обошлось. А если серьезно, то Эмилия обожает стравливать подчиненных. Она считает, что это приносит в учительскую среду здоровый дух конкуренции и не дает им объединиться против администрации. Вдобавок Эмилия и Нина находятся в контрах, что не может сказаться на атмосфере. Вот ты знаешь, почему в России такой бардак?

– Много причин, – замялся я, озадаченный неожиданным вопросом.

– Да потому что на гербе нашем – двуглавый орел и головы смотрят в стороны! Герб – это сакральный знак, недаром в геральдике существует так много всяческих правил. И этот сакральный знак определяет все. У нас – та же самая ситуация. Эмилия смотрит вправо, Нина – влево. Или наоборот, это дела не меняет. Я вообще удивляюсь, как они не перегрызлись на стадии создания гимназии! И про учеников не забывай!

– А что с учениками?

– Это отдельная песня. Мне довелось побывать на практике в разных школах, среди которых встречались и откровенно маргинальные, но в любой из школ я находил общий язык с учениками. Здесь же я бы не смог «держать» класс. Да это двум третям педагогов не удается. Вот как начнутся занятия, пройдись по коридору во время урока, и все тебе станет ясно. В некоторых классах только на головах не ходят… А десятиклассники могут спокойно предложить учительнице заняться сексом…

– Да ну?!

– Не веришь – спроси хотя бы у Дитятковой. Ей в апреле подобное предложение было сделано прилюдно, на уроке. Один из главных дебилов встал и сказал: «I want to fuck you like an animal» (известная фраза из песни «Closer» американской рок-группы «Nine Inch – Nails», в переводе означающая: «Я хочу трахнуть тебя, как животное»). Ты уже познакомился с Дитятковой?

– Нет.

– Ну, она такая… Ее сразу хочется. Но это же не значит, что можно так поступать. Мне в школе тоже нравилась наша учительница географии, но я пытался оказывать ей знаки внимания тайно…

– А что было дальше? – перебил я. – После того, как…

– Что могло быть дальше? Дитяткова получила предупреждение от администрации.

– За что?

– За то, что одевается слишком вызывающе и не пользуется авторитетом у учеников.

– А тому, кто сказал, что-то было?

– Нет, сообщили родителям, так сказать – в порядке информации, но мер никаких не приняли. А какие вообще могут быть меры? Исключить? Так это, извините меня, означает денег лишиться. В старших классах месяц обучения стоит тридцать шесть тысяч, и это не считая дополнительных трат, которых меньше чем на десятку не набегает. Как Эмилия может позволить себе исключать учеников? Гимназия хоть и популярная, раскрученная, но свободные места есть всегда. Поэтому учеников вообще никак не наказывают – могут только попросить делать то и не делать этого. Могут родителям сообщить, только очень мягко и осторожно, чтобы не дай бог не обиделись. Например, если ученик начинает во время перемены по голубям из пневматики стрелять, да заодно охраннику в мягкое место пульку всадит, то это называется – «шалил на перемене». Ты это учти в своей работе!

– Учту, – пообещал я и решил прямо сегодня же навести справки у матери Касторкина.

Честно говоря, мне казалось, что Юра, желая произвести на меня впечатление, немного преувеличивает. Или даже – привирает. К тому же у меня был повод для встречи с Тамарой Ивановной – я до сих пор не поблагодарил ее за содействие в трудоустройстве как положено – с цветами, вином и конфетами.

– Ты будешь приходить снимать пробу, или тебе просто журнал на подпись отправлять? – спросил Юра, когда я собрался идти к себе.

– Буду приходить, конечно. – Начинать работу с откровенного пренебрежения должностными обязанностями мне не хотелось.

– Только учти, что проба у нас делается по правилам, – предупредил Юра. – Пробуешь по ложке от каждого блюда, а не ешь тарелками. Хотя с учетом того, что у нас готовится по три вида первого и второго, а салатов обычно не менее пяти, то, пробуя по ложке, можно наесться. Тебе, кстати, карточку выдали?

– Сразу по оформлении.

– Без карточки обедать нельзя – нечем отмечать. Если забыл – ходи голодный, отметить завтра два раза не получится. И от руки в систему ничего внести нельзя – только карточкой. Приложил – обед засчитался. У нас был один фрукт, математику преподавал, так тот знаешь что придумал? Вырезал кусок по размеру карточки из какого-то прозрачного материала, который импульс не проводит, и прикладывал карточку через него. Внешне все пристойно – отметился человек, а терминал карту не считал. И так месяца два, пока Эмилия не сообразила, что в столовой она его видит ежедневно, а по компу обеды не проходят. На следующий день он уже у нас не работал. Смешно было при его зарплате экономить полторы тысячи в месяц на обедах.

– Да и глупо, – добавил я, – коллектив небольшой, рано или поздно заметили бы.

– Людская наивность порой поражает…

Я вернулся к себе вовремя – не прошло и минуты, как ко мне пришел гость – невысокий, крепкого телосложения блондин с глазами пронзительный синевы.

– Денисевич! – отрекомендовался он. – Преподаватель айкидо.

– Коновалов! – представился я. – В миру – Сергей Юрьевич.

– Так мы тезки – я тоже Сергей, только Александрович!

Как и полагается, ладонь у преподавателя айкидо была твердой, словно камень.

– Я сегодня первый день как вышел. Узнал, что у нас новый врач, – пришел знакомиться.

Несколько минут ушло на традиционные расспросы – не надоело ли работать врачом, нравится ли в гимназии и как вообще жизнь. Затем Данисевич перешел к цели своего визита:

– Я работаю, можно сказать, сдельно – получаю пятнадцать процентов от того, что платят ученики. Поэтому, сами понимаете, чем больше учеников, тем мне лучше…

Это я понимал, а вот куда клонит Денисевич, не понимал совершенно.

– …У меня, кстати, тоже медицинское образование – семнадцатое медучилище знаете, на Милашенкова?

– Слышал о таком, – вежливо ответил я, не знакомый ни с одним из медицинских училищ.

– Я – фельдшер. Три года на «скорой» отпахал, а потом решил серьезно заняться айкидо. Поэтому к ученикам я подхожу не только со спортивных, но и с медицинских позиций. Нагружаю посильно, слежу, чтобы не надорвались, в общем – стараюсь, чтобы все было хорошо. Когда клиентам хорошо, то и мне хорошо, верно?

– Верно, – согласился я, все еще не догадываясь, чего от меня надо преподавателю айкидо.

– А у нас в гимназии система такая – в айкидо как в «боевую» секцию, прием идет только через врача…

Тайное мгновенно стало явным.

– … а ваша предшественница очень вредничала. То пролапс митрального клапана у кого-то выслушает, то опорно-двигательный аппарат ее не устроит, а одному так вообще – из-за зрения заниматься не разрешила. Ну зрение-то тут при чем? Вот я и прошу – отправляйте ко мне всех желающих. Я все равно их карточки читаю и прекрасно представляю, кого можно физически совершенствовать, а кого – духовно.

– А как вы совершенствуете духовно? – полюбопытствовал я.

– Знакомлю с философией айкидо. Концепция Пустоты, верность жизненному пути, учу отличать малое от великого, важное от неважного… Вы буддизмом или даосизмом увлекаетесь?

– Нет, как-то не пришлось.

– Плохо, – искренне огорчился Денисевич. – Тогда вы меня не поймете… Ну так что – мы договорились?

– Условно, – улыбнулся я. – С явным пороком сердца или, скажем, с выраженным сколиозом я на айкидо не направлю. Но сильно придираться к физическому состоянию не стану. Все по уму.

– Про пороки и речи нет, – просиял Денисевич. – Правильно вы сказали – все должно быть по уму. Кстати, если захотите – я еще со взрослыми занятия провожу. Индивидуально или в маленьких группах.

В восьмом классе я хотел заниматься карате. Посетил два занятия, впечатлений хватило на всю оставшуюся жизнь. Так же, как и понимания того, что боевые искусства – это не мое. Вот шахматы – другое дело. Хвастать не буду, но не всякий кандидат в мастера против меня выстоит – разделаю как бог черепаху…

Вечер я, как и намеревался, провел в гостях у Тамары Ивановны. Пил чай, закусывал домашним печеньем и задавал вопросы.

Оказалось, что Юра ничего не приукрасил.

– Я не придаю этому большого значения, – призналась Тамара Ивановна. – Просто наблюдаю со стороны и посмеиваюсь втихаря. Меня никто не трогает, знают, что чуть что – я уйду. Пенсии мне на жизнь вполне хватит, да и Димочка поможет, если понадобится…

Первое сентября

– Здравствуй, школа! – сказал я, проснувшись задолго до того, как зазвенел будильник.

Я слегка волновался, как-никак – новая работа. Введение в специальность закончилось – впереди суровые будни.

В голове почему-то завертелась несуществующая пластинка со «Школьным вальсом». Причем с середины:

…Для нас всегда открыта в школе дверь,

Прощаться с ней не надо торопиться,

Но как забыть звончей звонка капель

И девочку, которой нёс портфель.

Пускай потом ничто не повторится,

Для нас всегда открыта в школе дверь…[1]

Девочку, чей портфель я самоотверженно протаскал два года, забыть невозможно при всем желании – она чуть ли не каждый день ведет новости на одном из центральных каналов. Этим летом я встретил ее на ВВЦ, она там каталась на велосипеде. На меня даже не взглянула, и правильно – когда управляешь транспортным средством, пусть даже и без мотора, лучше смотреть на дорогу, а не по сторонам.

Иногда, коротая ненастный вечер за бокалом вина, я люблю помечтать о том, как бы у нас с ней могло сложиться, если бы я… Впрочем, пора бежать в школу, то есть – в гимназию. Не хватало еще опоздать на работу в такой торжественный день.

Не опоздал – пришел вовремя, переоделся и сел за свой стол. Картина маслом – «Добрый доктор ждет своих пациентов». На торжественное мероприятие во дворе школы я не пошел, так как по инструкции покидать свой кабинет должен был только по делу. Так что пришлось ограничиться наблюдением из окна.

Собственно, чего там наблюдать – дети и родители выстроились буквой «П», шеренга учителей замыкала «П» в каре, на трибуну, чередуясь, выходили дети и учителя. Дети говорили о том, как они хотят учиться (по мордашкам было видно, что все врали), а учителя признавались, как они счастливы, что начинается новый учебный год (некоторые врали очень даже искренне и убедительно). Ничего интересного, все как всегда.

– Наша сладкая парочка уже успела поцапаться, – сказала Таня.

– Что за сладкая парочка?

– Никишова и Мартыненко, две наши звезды. Они и так друг друга терпеть не могли, несмотря на то, что на деле делить им нечего – одна русский преподает, другая – математику с физикой, а в мае чуть ли не передрались за классное руководство в пятом «А».

Таня замолчала и снова уставилась в окно.

– Нельзя ли поподробней? – попросил я. С детства не терплю рассказов, оборванных на середине. Да и кто их любит?

– Ой, простите, Сергей Юрьевич, – смутилась Таня. – Когда дети переходят из начальной школы в старшую, у них меняется классный руководитель. Традиционно, кому какая буква досталась, тот ту и ведет. Выпустил одиннадцатый «А» – принимай пятый «А». Типа традиция такая, чтобы учителя себе классы не выбирали, а то начнется – «этот я не возьму, там одни придурки, дайте мне лучше другой». Всем же все равно не угодишь, а когда есть какая-то система, то никому не обидно. А в этом году Никишова, которой полагалось брать пятый «В», захотела взять пятый «А», потому что там учится сын большого чина из Генштаба. Сыну Светланы Семеновны шестнадцать лет – армия на носу, вот она и загорелась таким каналом обзавестись. Классный руководитель ребенка – это же не совсем чужой человек…

– Не чужой, – согласился я.

– Эмилия Леонардовна сначала не согласилась, но потом немного уступила. Сказала: «Договаривайтесь сами между собой». А Мартыненко уперлась и меняться не согласилась. Сказала, что нечего создавать прецедент и вообще обращаться к клиентам с личными просьбами неэтично.

– Тут она права.

– Эмилия Леонардовна, наверное, тоже так считала, но Никишова так ее умоляла, и потом она у нас одна из самых лучших и самых сознательных педагогов. Зимой, когда грипп народ валит, Светлана Семеновна замещает всех кого только может, пока сама не свалится. И еще она экскурсии берется водить, а многие наотрез отказываются.

– Почему?

– Ответственность большая. Одно дело, когда дети в школе, и совсем другое, когда они на воле. Мало ли чего… В общем, так и не удалось договориться. А сегодня утром в учительской Светлана Семеновна начала выступать, она это умеет, вроде бы ни к кому не обращается, но всем все ясно, Мартыненко ей ответила, и понеслось… Я мимо шла, слышала, как они друг на друга орали. Сейчас как сойдутся на первой перемене, так продолжат. Еще и к нам прибегут – давление мерить…

Тот, кто знает жизнь, ошибается редко. После второго урока явилась Никишова.

– Светлана Семеновна, – представилась она с порога. – Я, доктор, гипертоник, и чувствую, что мое давление не просто подскочило, а зашкаливает. Можно по-быстрому померить и таблетку дать, а то сейчас звонок будет?

Я померил давление, оказавшееся не таким уж и высоким (всего сто восемьдесят на сто, при норме сто пятьдесят – сто шестьдесят на девяносто). Таблетку капотена все же дал, но предупредил, что надо выпить половинку, чтобы давление резко не снизилось.

– Не упадет оно у меня, не беспокойтесь, – заверила Светлана Семеновна, отправляя таблетку под язык. – Пока по нашей школе ходят такие сволочи, как… некоторые, мое давление упасть не может…

Работа закипела – следом пришел первоклассник, у которого закружилась голова, за ним – семиклассник, упавший на перемене и ударившийся головой о стену (никаких признаков сотрясения головного мозга я у не нашел), потом – третьеклассница, которую тошнило… В начале первого я сходил на кухню и добросовестно снял пробу со всех блюд, в том числе и с морковных котлет, приготовленных на пару, которых до этого никогда не пробовал. Признаюсь честно – есть подобную дрянь можно только по долгу службы.

– Что поделать, – сказал Юра, заметив гримасу отвращения на моем лице. – Один из наших обедов – первое, второе, третье – должен быть полностью вегетарианским.

– Разве бывают дети-вегетарианцы? – удивился я.

– Еще сколько! – ответил удивлением на удивление Юра. – Неужели в практике не попадалось?

– Поверишь – ни одного. Вот объевшихся гамбургерами до колик в животе было сколько угодно.

– Когда я слышу слово «гамбургер», я хватаюсь за свой поварской нож! – пошутил Юра. – Если не наелся, то после половины второго приходи обедать. Раньше половины второго сотрудников кормить нельзя.

– Приду, – пообещал я.

– Я прослежу, чтобы остались морковные котлеты! – пообещал заботливый повар.

В коридоре меня перехватила Марина, по случаю праздника надевшая блузку с каким-то немыслимым количеством кружев.

– Вас срочно хочет видеть Эмилия Леонардовна, – выдохнула она, словно невзначай касаясь меня рукой. – Пойдемте же! Я звонила вам в кабинет…

– Я ходил снимать пробу.

– Хорошо, хорошо, пойдемте же! Эмилия Леонардовна не любит ждать!

За время работы в поликлинике у меня выработался стойкий рефлекс: срочный вызов к начальству – это не к добру. Или получишь по ушам за какие-нибудь грехи (бывает, что и за чужие), или получишь «в довесок» соседний (а то и не соседний) участок. Приятного ждать нечего.

Увеличить мою нагрузку в гимназии невозможно. Заменить заболевшего преподавателя биологии или химии я не могу. Значит – меня ждет «клизма». Только вот за что? Я же еще не успел ничего натворить. Не опаздывал, добросовестно осматривал всех, кто ко мне обращался, пробу на кухне снял вовремя и без напоминаний. Дети, которые у меня побывали, получили все необходимые рекомендации, в госпитализации никто не нуждался. Я машинально провел рукой по подбородку, проверяя, уж не забыл ли я побриться? Нет, все нормально, брился я утром. Что же могло случиться?

Директор встретила меня нелюбезно, чем подкрепила мои опасения.

– Одну минуту! – строго сказала она, не предложив мне ни проходить, ни садиться.

Что ж – пришлось топтаться на пороге. Идиотская ситуация, ненавижу.

– Сергей Юрьевич! – Металл и лед – больше ничего не было в голосе директора. – Вы сегодня осматривали Гарькина из седьмого «а»?

– Осматривал.

Гарькин – это семиклассник, упавший на перемене.

– Почему Гарькин не был госпитализирован?

У меня отлегло от сердца. Все ясно – кто-то из педагогов переврал информацию и «утяжелил» состояние мальчика.

– Видите ли, Эмилия Леонардовна, – набрав в грудь побольше воздуха, начал я, – ученик Гарькин был досконально осмотрен мною и с учетом обстоятельств падения…

– Сергей Юрьевич! – Металла в директорском голосе стало меньше, а льда прибавилось. – Я задала вам вопрос: «Почему Гарькин не был госпитализирован?» Потрудитесь отвечать по существу!

– Гарькин не был госпитализирован, потому что для госпитализации не было показаний.

– Кто так решил?

– Я.

– А вы можете дать гарантию, что у Гарькина не разовьются никакие осложнения?

– Могу, потому что нет первопричины, которая может вызвать осложнения. Если вы, Эмилия Леонардовна, имеете в виду сотрясение головного мозга.

– Именно это я и имею в виду. Скажите, а почему вы так уверены, что сотрясения не было?

– По данным осмотра…

– Да перестаньте вы тыкать мне в нос этим вашим осмотром! – взъярилась Эмилия Леонардовна. – Можно подумать, что вы можете видеть, что творится в голове после падения! Вы же не делали никаких специальных исследований! Ни рентгена, ни УЗИ, ни… что там еще делают? Как называется этот прибор, в которой помощники доктора Хауса постоянно загружают пациентов?

– Томограф.

– Да-да, томограф. Томографию вы тоже не делали! Так как же вы можете судить о том, было у Гарькина сотрясение головного мозга или нет?

– Ну, существуют определенные симптомы, такие как…

– Существуют определенные правила! И одно из них гласит, что дети с сотрясением головного мозга должны передаваться под наблюдение специалистов и обследоваться в полном объеме! А вдруг у него разовьется субарахническое кровотечение?!

– Субарахноидальное кровоизлияние…

– Хорошо, что вы хотя бы знаете, как это называется! Вы можете дать гарантию, что ничего такого не произойдет?!

– В данном случае могу! – Я начал выходить из себя, но пока еще сдерживался. – Удар головой о стену был настолько незначительным по силе, что ни о каких последствиях речи быть не может!

– Напрасно вы так самонадеянны, Сергей Юрьевич! Или, может быть, это просто недостаток опыта? Или знаний?

– Эмилия Леонардовна…

– Дайте мне договорить! Я хочу понять, почему вы допустили такую вопиющую небрежность? Что это – халатность или самонадеянность?

– Эмилия Леонардовна, я на самом деле не видел никаких показаний к госпитализации Гарькина. Совершенно, абсолютно, совсем никаких! Я даже не мог бы сказать, с каким диагнозом его надо госпитализировать!

– Вот как! Интересно! – Эмилия Леонардовна поджала губы и осуждающе покачала головой. – Я знаю, хоть я и не имею высшего медицинского образования, а вы – нет! Надо же!

– Тогда скажите мне, пожалуйста, диагноз.

– Извольте – сотрясение головного мозга. Можете поставить в конце знак вопроса, если для вас это принципиально!

– Но там не было сотрясения!

– Сергей Юрьевич! У меня нет времени и желания начинать обсуждение заново. Впредь непременно госпитализируйте всех учеников, которые будут предъявлять жалобы на голову или на живот! С головой или животом шутки плохи!

– Но у Гарькина не было жалоб на голову…

– В школе, которая находится в соседнем квартале, прошлой зимой ребенок получил мячом по голове во время урока физкультуры! У него тоже не было жалоб, но это не помешало ему умереть на следующие сутки от этого вашего субарахноидального кровоизлияния! Представьте себе – сначала все было хорошо, а потом вдруг стало плохо! А сколько случаев, когда из-за несвоевременной диагностики аппендицита возникает перитонит! Согласитесь, странно, что мне приходится объяснять вам такие вещи!

Я подумал о том, что зря, наверное, поторопился уйти из поликлиники. Да, там хватало своих проблем, но вот так меня там никто не отчитывал. И было бы за что? У этого засранца Гарькина, из-за которого я терплю такие муки, даже маленькой шишки на голове не было.

– Поверьте, Эмилия Леонардовна, я очень настороженно отношусь к пациентам и всегда исхожу из худших предпосылок, но у Гарькина не было ровным счетом ничего такого… Если бы я вызвал «скорую» для госпитализации, то они посмеялись бы надо мной…

– И госпитализировали бы его, потому что гимназия – общественное место, а из общественных мест всегда госпитализирует даже обычная «скорая помощь», не говоря уже об «Оптимамедикусе», где обслуживаются Гарькины. Что, разве не так?

– Так, – согласился я. – Но все должно делаться по показаниям, иначе какой смысл…

– Смысл один – заглядывать далеко вперед, думать о последствиях и беречь репутацию гимназии! Давайте раз и навсегда договоримся, что здесь, на территории «Пантеона наук», я как директор и учредитель определяю не только учебную, но и медицинскую политику. Вы находитесь у меня в подчинении и должны исполнять мои указания. Или же я буду вынуждена расстаться с вами. Пока, – на этом слове директор сделала ударение, – мне не хотелось бы этого делать. У меня все, надеюсь, что больше мне не придется возвращаться к этой теме.

– Мне госпитализировать Гарькина?

– Не надо. Его уже забрала домой мать.

Сказать, что настроение мое было испорчено, – значит не сказать ничего. Редко когда мне плевали в душу так профессионально и смачно. Кажется, я начал понимать разницу между государственными и частными конторами.

Театр абсурда или фестиваль маразма

– Доктор!!! В десятом «Б» труп!..

Нет, лучше рассказать по порядку развития событий. Это все же не детективный роман, а нечто вроде дневника.

Кристина Канданова с детства считалась дурнушкой. Таково было общее мнение одноклассников. Толстая, очки дурацкие, прическа еще хуже. Богатый папа никак не влиял на ситуацию – дети бедных людей в «Пенатах наук» не учились.

Закончив девятый класс, Кристина взялась за себя. Сбросила килограммов десять, не меньше, сменила очки на контактные линзы, красиво подстриглась, выправила осанку и даже изменила походку. Поразительно, как ей удалось сделать столько всего за три месяца.

Разительные перемены не могли остаться незамеченными. Мужская часть класса восприняла их позитивно («Вау! Кристинка-то как из гадкого утенка лебедем обернулась!»), а женская, включая и бывших подруг, дружно ополчилась на Канданову.

Оно и понятно – роли и звания в классе были распределены давно и за долгие годы совместной учебы не менялись. Дети, на мой взгляд, просто помешаны на иерархии – первая красавица, самый сильный, самый умный. У нас в классе за каждым был закреплен какой-то талант. Например, я быстрее всех мог считать в уме (это единственное, что удавалось мне в математике), а Саша Грачев громче всех пукал. На весь этаж было слышно.

Травля Кандановой началась первого сентября и очень скоро достигла апогея. Это случилось в тот день, когда Лена Зольникова, первая красавица класса, сказала:

– Некоторым, чтобы не отставать от жизни, придется лишать себя девственности ложкой. Хорошо бы серебряной, но сойдет и обычная.

– И при этом обернулась и пристально посмотрела на Канданову. Класс рассмеялся. Урок истории только что закончился, никто, в том числе и Тамара Ивановна, не успел выйти из кабинета.

Выпад попал точно в цель – Канданова закрыла лицо руками и выбежала в коридор.

– Для педагога нет ничего ужаснее чувства собственной беспомощности, – сказала мне позже Тамара Ивановна. – На моих глазах произошло чепэ, а я сделала вид, что ничего не видела и не слышала. А что я могла сделать? Одернуть Зольникову? Так она бы просто послала меня, поставила бы в неловкое положение! И я бы еще оказалась виноватой! Я, конечно, сказала классному руководителю, Галине Борисовне, что у нее в классе очередная конфронтация…

Подростковый максимализм, любовь к романтическим мелодрамам и уязвленное самолюбие – это настоящая гремучая смесь, которая может рвануть так, что мало никому не покажется.

Кристина решила умереть. Совсем как Вероника у Коэльо, только мотив был другой – месть! Странный, конечно, способ и не совсем логичный, но девушке, наверное, казалось, что после ее смерти все раскаются и вечно будут корить себя… Иногда люди бывают потрясающе наивными.

Но тем не менее… Кристина стащила у матери початую упаковку но-шпы, в которой осталось двенадцать таблеток. Она посчитала, что этого вполне хватит для того, чтобы отравиться. Отсутствие некоторых знаний иногда может спасти жизнь. Если бы Кристина порылась бы в Интернете, то она бы узнала, что для надлежащего эффекта нужно не менее шестидесяти таблеток, лучше даже сто.

На следующий день Кристина дождалась второй перемены, вышла вместе со всеми из кабинета английского языка (в гимназии не принято во время перемены находиться в кабинетах), но сразу же вернулась, поворотом ручки заблокировала дверной замок, выложила на учительский стол заранее написанное письмо и приняла свои двенадцать таблеток, запив их апельсиновым соком…

Учительница английского Нелли Львовна собиралась что-то написать на доске до начала урока и потому пришла раньше. Подергала запертую дверь и побежала за охранником.

Запертая дверь учебного кабинета – это всегда тревожно. Кто заперся? Зачем заперся? Ничего хорошего за запертой дверью происходить не может. По определению.

Охранник прибежал, попробовал открыть дверь ключом, а затем, не долго думая, открыл ее ударом ноги. Внутри они увидели сидевшую на своем месте Кристину, которая при их появлении упала в обморок.

Нелли Львовна, надо отдать ей должное, среагировала мгновенно. Увидела письмо и отправила охранника за врачом, а сама осталась возле Кристины. Потормошила ее как следует, Кристина пришла в себя и дрожащей рукой предъявила пустой пузырек из-под лекарства. Нелли Львовна, припомнив основы медицинских знаний (так назывался предмет), полученные во время учебы в институте, подвела Кристину к умывальнику и заставила ее засунуть как можно глубже в рот два пальца. Ввиду экстренности мер пальцы пришлось засовывать немытыми. Ничего, иногда гигиеной можно пренебречь. Во имя высших целей.

Представляю, с каким выражением лица я ворвался в этот злополучный кабинет английского языка! Рожа красная, глаза навыкате, в руке черный чемодан с большим красным крестом… Неудавшаяся самоубийца затряслась и пролепетала:

– Я б-больше н-н-никогда…

– Где труп? – спросил я, ставя чемодан на стол.

– Это я, – прошептала Кристина, прячась за учительницу.

Появилась медсестра Ольга с носилками и простыней в руках. Носилки у нас заграничные, легкие, но прочные. Нести их в одной руке не составляет труда, тем более такой здоровенной девице, как Ольга.

Мы расстелили на носилках простыню, уложили на нее обмякшую в предчувствии расплаты за содеянное Кристину и бегом потащили ее в медпункт – лечить. Нелли Львовна с моим чемоданом в руке (увесистым, надо сказать, чемоданом) еле за нами поспевала. Уже начался следующий урок, и в коридоре никого не было, даже любопытствующих (или, может, сочувствующих?) одноклассников Кристины увели на следующий урок.

– Куда ее? – спросила Ольга, открывая ударом ноги нашу дверь.

– В ванную! – ответил я.

Увидев резиновый шланг и воронку (стандартный набор для промывания желудка), Кристина побледнела, вцепилась в руку Нелли Романовны и пронзительно заверещала, давая понять, что глотать шланг она не будет.

– Тогда пьем воду и выдаем ее обратно! – скомандовал я. – Много-много раз. И пить добросовестно, не то через шланг волью.

До начала промывания померил давление. Давление оказалось очень даже ничего – сто десять на семьдесят.

На третьей части Марлезонского балета к нам присоединилась Эмилия Леонардовна. Наметанным взглядом оценила состояние Кристины и вывела меня в кабинет для доклада.

– Судя по всему – ей ничего не угрожает, – сказал я. – Но я ее, конечно, госпитализирую…

– Насколько мне известно, несостоявшихся самоубийц кладут в психиатрические отделения, – сказала директор.

Вообще-то эти отделения принято называть психосоматическими, но суть едина, поэтому я не стал ее поправлять, а просто кивнул.

– И вы хотите упрятать Канданову в психушку? – Глаза Эмилии Леонардовны стали по-совиному круглыми. – Вы хоть в курсе, чья она дочь? Вы вообще осознаете разницу между прежней и нынешней вашими клиентурой?

– Так положено, чтобы предотвратить повторные попытки… – Взгляд директора стал таким, что я поспешил добавить: —…но я сделаю все так, как вы скажете. Что мне следует сделать?

– Закончить эту вашу процедуру, успокоить ученицу и привести ко мне в кабинет. Не отправить, а привести!

– Разумеется. Это все, Эмилия Леонардовна?

– Нет, не все. После того, как вы приведете Кристину ко мне, вы сразу же забудете всю эту историю. Раз и навсегда!

– Забуду, – пообещал я.

– Иначе вам придется иметь дело с ее отцом, а он церемониться не любит…

– Я-то тут при чем, Эмилия Леонардовна?

– Пока ни при чем. Но у вас может возникнуть соблазн быстро заработать пятьсот – шестьсот, а то и тысячу долларов, продав эту историю в какую-нибудь помойную газетенку. Лучше так не поступать…

«…Потому что покойникам деньги ни к чему. И инвалидам первой группы они много радости не доставят», – прочел я в ее глазах.

– Все будет в порядке, Эмилия Леонардовна…

– Доктор, четыре раза промыли! – Из-за двери выглянула Ольга. – Выходит одна вода.

– Еще один раз, пожалуйста. Последний…

Я в качестве врача никогда не сталкивался с отравлениями но-шпой, но когда учился на первом курсе и еще были живы мои родители, отравилась наша соседка Катя, симпатичная, веселая, общительная девушка, студентка третьего курса МГУ, факультет не помню. У Кати было много поклонников, но с любовью вышла какая-то трагедия – то ли не любил, то ли обманул, то ли как-то подставил. Бабки во дворе болтали разное – у каждой была своя версия. Катю, еще живую, нашла дома мать. Дочь лежала на диване без сознания, а рядом на полу валялся пустой пузырек из-под но-шпы…

Мать позвонила по «ноль-три», но впопыхах переврала номер дома. Телефонный номер назвала правильно, но пока бригада перезванивала и уточняла адрес, Катя умерла. Отметив сорок дней со дня ее смерти, мать повесилась. Такая вот грустная история. Тоже с но-шпой.

К директору мы повели Кристину вдвоем с Ольгой – дождались начала очередного урока, чтобы не проходить сквозь толпу любопытных, и вышли в коридор.

– Голова не кружится? – спросил я, заботливо поддерживая ее под руку.

– Нет, только есть сильно хочется.

Еще бы не хотелось – после промывания в желудке не было ровным счетом ничего. Возбуждение, вызванное пережитым, потихоньку улеглось и на первый план стали выходить самые простые потребности – поесть, поспать…

В директорской приемной Кристину приняла Марина. Поохала, усадила в кресло и спросила у меня:

– Можно ей чаю?

– Не можно, а даже нужно, – ответил я. – И сахара побольше.

– У меня есть печенье и шоколад.

– Это тоже можно.

– А ложечку ликера в чай?

Я последовательно разрешил и ложечку ликера, и мед вместо сахара, и круассаны… Наконец Марина смилостивилась и отпустила меня.

Я поспешил на кухню – снимать пробу. Сегодня вместо морковных котлет были биточки из цветной капусты. Биточки мне понравились, впрочем, после всего, что произошло, мне бы понравились и морковные котлеты.

– Как там дела? – спросил Юра, имея в виду историю с самоубийством.

– Все хорошо, – ответил я, не считая возможным вдаваться в подробности. Дело было не столько в светлой личности папаши Канданова, сколько в элементарной врачебной этике.

– Третий случай на моей памяти, – вздохнул Юра.

– Неужели? – не поверил я.

– Да. Была восьмиклассница, которая забралась в кабинете физики на подоконник и орала, что сейчас спрыгнет вниз. Третий этаж – вполне можно шею свернуть. И в этом году незадолго до последнего звонка одиннадцатиклассник вены в туалете резал. Канцелярским ножом.

– Грамотно, – одобрил я, – и лезвие острое, и глубоко порезать можно.

– Какое там глубоко, – презрительно скривился Юра. – Так, поцарапал немножко, и все.

– А по каким причинам?

– Восьмикласснице учительница замечание сделала, как можно пережить такое…

– В грубой форме, наверное?

Я не мог представить, после какого замечания может захотеться выпрыгнуть в окно. Впрочем, переходный возраст…

– Я тебя умоляю – какие могут быть грубые замечания в нашей богадельне?! Это же «Пантеона наук»! – Юра откровенно издевался. – Здесь самое строгое замечание звучит так: «Пожалуйста, позвольте мне продолжить урок». Это дурь избалованных деток, банальная дурь и ничего кроме дури. А парню отец не ту машину в честь окончания школы собрался покупать. Он, наверное, хотел «Порше»-кабриолет, а ему «бэху» или «мерс» пообещали. Как же можно жить после такого? Только вены резать! Тебя вот родители много баловали?

– Ну, баловали, конечно.

– Покупали все, что попросишь?

– Нет.

– Вены резать желание было?

– Не было.

– Лошара ты беспонтовый, а еще доктор!

Мы посмеялись, правда, мой смех был немного натянутым. При воспоминании о родителях на меня накатывает грусть. Затем я вернулся к себе и застал в кабинете Тамару Ивановну. Считая себя моей покровительницей и наставницей, она зашла подбодрить меня, а заодно и рассказать, из-за чего разгорелся весь сыр-бор.

– Я так переживаю, – вздохнула она, когда Ольгу вызвала к себе завуч Чучалина и мы остались вдвоем. – Все думаю: «Сережа будет меня ругать за то, что я сманила его сюда».

– Не переживайте, Тамара Ивановна! Во-первых, вы меня не сманили, а во-вторых, решение принимал я сам. За что мне вас ругать? Только благодарить.

– Если что – сразу ко мне. Всегда помогу советом… Оставшись в одиночестве, я провел небольшой сеанс аутотренинга. Напомнил себе, сколько я теперь буду получать, вспомнил – как паршиво в любую погоду – в снег, дождь и зной бегать по участкам и для полноты впечатлений освежил в памяти самую яркую из истерик Полины Осиповны, моей заведующей из поликлиники. Настроение сразу улучшилось. В конце концов, я и не собирался работать здесь всю жизнь. Год-другой поработаю, а там видно будет.

Другой бы на моем месте здесь бы и жену себе подыскал – подходящих по возрасту учительниц хватало, но я еще не созрел окончательно для женитьбы. Вот исполнится тридцать, тогда посмотрим… Да и вроде как особой популярности у местных дев я пока что не снискал. Только секретарь директора явно, не таясь, выказывает мне свое расположение. Ну и слава богу, так спокойнее.

– Все волнуются, – доложила по возвращении Ольга. – Боятся цепной реакции…

– Это как? – не въехал я.

– Это когда родители начинают выяснять между собой отношения, а в результате весь класс сваливает на сторону. В другие заведения. У нас такое один раз было, когда в десятом «А» народ кокаином увлекся…

– Кокаином?

– Кокаином, – подтвердила Ольга. – А что – им это по карману, богатеньким Буратинам. Тут такие «съезды» происходили – родители орали на Эмилию Леонардовну: «Мой ребенок не такой, его кто-то втянул! Может, это ваши педагоги наркотиками торгуют, а вы их покрываете!» – и так далее. У всех дети не такие, а порошок кто-то ведь таскал. В итоге все как один забрали детей. Класс остался пустым. Так и выпускали через год три одиннадцатых класса вместо четырех. И сейчас вот начнут родители выяснять, кто их дочь довел до того, что она руки на себя собралась наложить, так сразу такая волна поднимется… Ну не придурки, а? Чего им не хватает?..

Как я уже понял, выражение «Чего им не хватает?» было традиционным вопросом сотрудников гимназии.

– …Нам-то с вами все равно, а для педагогов потеря каждого ученика – удар по карману. И нехилый такой удар, они же все на сдельщине да на процентах сидят. Что заработал – то и получил. У Эмилии Леонардовны не забалуешь!

– Это я уже понял, – вырвалось у меня, что называется, «на автомате».

«Идиот! – тут же отругал я себя. – Держи язык на привязи!»

Ольга, в отличие от Тани, как-то не располагала к откровенности и задушевным беседам. Проступала в ней какая-то потаенная гнильца. Излишне вкрадчивый голос, нарочито невинный взгляд, привычка не смотреть в глаза собеседнику.

– Что, уже представился случай? Быстро вы успели, Сергей Юрьевич…

И не поймешь – то ли посочувствовала, то ли съехидничала. Мутная баба, мутная и противная. В поликлинике я бы от такой медсестры сразу бы постарался избавиться. Там это было просто – стоило только начать назначать помногу уколов на участке, как медсестры сваливали к другому врачу.

– Как успел, так и успел! – сухо ответил я, давая понять, что продолжать разговор не намерен. – Давайте лучше займемся составлением графика прививок.

– График можно взять и прошлогодний… – ухмыльнулась Ольга. – Все равно у нас идут поголовные отказы. Кто вообще прививки делать не собирается, кто делает их в своих крутых медицинских центрах. Я просто перепишу график, чтобы он соответствовал календарю – пусть лежит для проверки.

– А проверки часто бывают? – Про проверки мне никто ничего не говорил. – И какие?

– В основном – пожарные и СЭС, но они дальше директорского кабинета редко заходят. А если и заглянут куда, то так, мельком, для вида. Один раз какая-то комиссия из Департамента образования была, а один раз ОМОН приезжал – настоящее маски-шоу устроил. Мы все конкретно так пересрались, а оказалось, что они на территории какие-то учения проводили, и нас это тоже коснулось – не то захватывали нас, не то освобождали. Ну, это проверкой назвать нельзя, так просто…

На доске объявлений (метра полтора на три – ничего себе досочка), висевшей в вестибюле, повесили большой плакат. На фоне из желто-оранжевых осенних листьев ярко-синими буквами было написано: «Восьмой театральный фестиваль нашей гимназии будет проходить с 5 по 15 октября! Актеры приглашают зрителей. Стоимость билета – море улыбок и шквал аплодисментов!»

Я подумал о том, какое определение больше подошло бы к самой гимназии – «театр абсурда» или «фестиваль маразма»? Думал всю дорогу до метро, но так и не решил. Прикольное рабочее место мне подвернулось, будет что в старости вспомнить, если, конечно, доживу.

Гламур, амур и прочие удовольствия

– Хотите логическую задачу? – спросила меня Марина.

– Хочу. – Я ждал, пока освободится Эмилия Леонардовна. Она вызвала меня к себе, но пока я шел, ей позвонили по какому-то важному делу, и вот уже десять минут я сидел в приемной. – Я просто обожаю логические задачи.

– Тогда слушайте. – Марина улыбнулась и повела бровями. – В одном бутике произошла интересная история. Приходит молодая женщина. Стильная такая, холеная, уверенная в себе, но это я так, для образности, к задаче это отношения не имеет. Приходит не одна, а с дядечкой лет пятидесяти…

– Дядечка лысый, жирный с дорогими часами на руке, – добавил я.

– Да, такой папик в законе. – Слово «папик» Марина произнесла с придыханием. – Обручальные кольца у них одинаковые, из чего можно сделать вывод, что это – муж и жена. Женщина выбирает самое дорогое платье, долго, с удовольствием, примеряет его и просто-напросто вопит от восторга…

– Вам бы книги писать, – польстил я.

– Времени нет, а то бы я могла, – «скромно» призналась Марина. – Ну, муж, как и положено, морщится от воплей жены и покупает это платье, тихо сетуя на цену. Как-никак – целых четыре тысячи долларов. Они уходят. На следующее утро та же женщина приходит с совершенно другим мужчиной. Молодым, стройным, загорелым, модно одетым, и тоже с обручальным кольцом на руке, но не с таким, как у нее. Любовник, значит. Женщина берет точно такое же платье, что она купила вчера, и начинает опять его мерить. Это дорогой бутик, продавцы вышколены на совесть и, разумеется, ничему не удивляются. Мужчина покупает женщине это самое платье, и они уходят. Теперь внимание, вопрос: «Что случилось на следующий день?»

Чтобы доставить Марине максимум удовольствия, я, прежде чем ответить, около минуты имитировал мыслительный процесс.

– На следующий день эта женщина пришла в бутик третий раз. Причем пришла одна, без сопровождающих, и вернула одно из двух платьев. Получила за него четыре тысячи долларов и осталась при подарке, который можно носить как при муже, так и при любовнике. И обоим будет приятно.

– Браво! Браво, Сергей! – восхитилась Марина. – Никто не угадывал. Все обычно тупо ведутся на поводу и отвечают: «Пришла с третьим мужиком и купила третье платье!» Зачем? Шоб було! Люди совсем разучились думать!

Зазвонил телефон – Эмилия Леонардовна наконец-то освободилась и жаждала меня видеть. Перед тем как взяться за дверную ручку, я внутренне подобрался – это уже вошло у меня в привычку при общении с директором гимназии. Расслабляться – себе дороже.

– Помимо родительских собраний, на которые, если честно, мало кто приходит, мы проводим нечто вроде конференций. Приходят желающие из числа родителей, а также – журналисты. Пресса и телевидение. Мы отвечаем на вопросы, которые нам задают, то есть рекламируем нашу гимназию. Как, по-вашему, Сергей Юрьевич, наша гимназия заслуживает того, чтобы ее хвалили? На ваш свежий взгляд?

Вариант ответа мог быть только один.

– Конечно, заслуживает!

– Первая конференция в этом учебном году состоится в первое воскресенье октября…

– В воскресенье? – переспросил я, думая, что моя начальница оговорилась.

– Да, в воскресенье. – На меня посмотрели как на идиота. – Когда же еще мы можем рассчитывать на присутствие родителей? Родители наших учеников очень занятые люди. И учебный процесс не должен страдать, так что воскресенье – самый лучший день!

Я кивнул – понял, мол, больше вопросов не имею.

– Мне бы хотелось, Сергей Юрьевич, чтобы вы выступили на конференции с небольшой речью, минуты на полторы-две. Небольшой, но насыщенной, содержательной. Тема – преимущества обучения в нашей гимназии с точки зрения медицины. Вникаете?

– Если можно – то хотелось бы поподробнее…

– Подробности – ваше дело! – нахмурилась Эмилия Леонардовна. – Вы, надеюсь, не считаете, что я должна написать за вас вашу речь? Преимущества обучения в нашей гимназии с точки зрения медицины – разве я не ясно выразилась? По-моему, яснее некуда. Или вы просто не хотите приезжать на работу в выходной день?

Конечно, не хочу. Кому охота убивать свой законный выходной на какую-то дурацкую конференцию? Пресса и телевидение, говорите? Знаем мы эту прессу и телевидение – макулатурный листок районного значения и кабельное телевидение. И то – если снизойдут. А выходной, любимый, заслуженный выходной, накроется медным тазом.

Но, разумеется, сказал я совсем не то, что думал:

– Нет, почему же не хочу? Конечно, приеду, раз такое дело. И речь подготовлю…

– Возможно, вам придется отвечать на вопросы.

– Отвечу, нет проблем.

– Тогда у меня все. Постарайтесь выступить содержательно.

– Все будет в порядке! – заверил я, совершенно не представляя, какие преимущества с точки зрения здоровья дает обучение в «Пантеоне наук».

Находились бы мы за городом, можно было бы об уникальной экологии порассуждать, а тут, в треугольнике, образованном тремя оживленными магистралями, какая может быть экология? Одни выхлопные газы. Да, задала мне директор задачу.

Хотя… можно начать с питания. Мол, если где-то кормят как попало, то у нас тщательно проработанный рацион и уникальные, экологически чистые продукты. Вот это пойдет первым номером. А вторым будут наши кабинеты – правильно подобранная мебель (с учетом роста и прочих особенностей малолетних организмов), освещенность, материалы, используемые при ремонте, и так далее. Такая вот блиц-лекция по гигиене школьников. То что надо.

Так, интересно, а что написано в моих должностных обязанностях? Что-то я не припоминаю, чтобы там было указано нечто подобное…

Папка с правилами и обязанностями лежала в верхнем ящике моего стола. Правильная привычка, сформировавшаяся еще во время работы в поликлинике, где часто приходилось напоминать администрации, что я обязан делать, а что – нет.

Эмилии Леонардовне, конечно, лучше не перечить, но хотя бы для себя стоит знать, напрягают меня по закону или нет.

Я достал папку, раскрыл ее и начал читать.

«Проводит детальный медицинский осмотр учащихся с занесением необходимых данных в личную карту ученика. Ведет наблюдение за физическим развитием и состоянием здоровья детей путем регулярных осмотров, взвешивания детей, измерения их роста…»

– Таня, а когда проводятся эти регулярные осмотры учеников?

– Они вообще не проводятся. Пока ученики в нас не нуждаются, мы их не беспокоим.

– Логично.

«Совместно с педагогами обеспечивает сохранение и укрепление здоровья учащихся, проводит мероприятия, способствующие их психофизическому развитию…»

Это чушь. Типичная «программная» белиберда. Пустопорожняя красивость.

«Оказывает лечебную помощь внезапно заболевшим в учреждении детям…»

Это я всегда готов. Священный долг врача.

«Ведет в установленном порядке документацию и отчетность…»

Ну, это святое. Хорошо хоть, что бумажек с гулькин нос, не то что в поликлинике. Я напряг память – что там ведется в обычной школе?

Папки с отчетностью по каждому классу…

Медицинская карта на каждого ребенка…

Журнал учета профилактических прививок…

Журнал учета инфекционных заболеваний…

Журнал регистрации амбулаторных больных…

Журнал учета санитарно-просветительной работы…

Книга для записей оценок санитарного состояния учреждений…

Журнал регистрации медицинской помощи, оказываемой на занятиях физкультуры и при спортивных мероприятиях («травматический»)…

Журнал медико-педагогического контроля за уроками физкультуры…

Ну, и длиннющие годовые отчеты, куда же без них?

«Осуществляет надзор за санитарным состоянием всех помещений гимназии, прежде всего пищеблока и за гигиеническим режимом…»

Слишком глобально написано – на деле я всего лишь снимаю пробу с обеда. Завтраками не интересуюсь, потому что ученикам начальных классов на завтрак дают «привозную» выпечку. Некому в гимназии по ночам булочки печь.

А, вот! «Проводит санитарно-просветительскую работу среди учеников, их родителей и сотрудников гимназии…» Можете быть спокойны, дорогой Сергей Юрьевич, напрягают-запрягают вас в рамках ваших должностных обязанностей. «При экстренной необходимости по приказу директора гимназии врач может привлекаться к работе в выходные и праздничные дни…» Как там говорят братья-украинцы? Бачили очи, що купували – тепер иште, хочь повилазьте. Как-то так.

Мои размышления прервала учительница биологии Усыченко, женщина предпенсионного возраста с вечной печатью скорби на простоватом лице. Такое выражение, в моем представлении, могут иметь королевы в изгнании, но никак не школьные учителя. Посмотришь на Усыченко, и жить не хочется, не то чтобы уроки учить.

– Здравствуйте, доктор, можно к вам?

Терпеть не могу дурацких вопросов. Видишь же, что я свободен, так чего спрашивать?

– Здравствуйте, Лариса Анатольевна, можно, конечно.

Подчеркнутое «Лариса Анатольевна» намекало на то, что и у меня есть имя с отчеством. Я ведь тоже могу сказать: «Проходите, учительница, садитесь». Что за странная манера обращаться к человеку по его профессии?

Апофеоз такого обращения – это слово «военный». Не «офицер», что еще как-то логично, а «военный». Несколько дней назад кассир в супермаркете кричала вслед майору: «Военный, вернитесь, вы сок забыли!» Умора!

Усыченко уселась на стул, поерзала, вздохнула, словно говоря: «Ну и неудобная у вас мебель», – и попросила измерить ей давление. Стул действительно был неудобным – объемистый зад Усыченко свисал с обеих сторон.

– Сто сорок на восемьдесят пять, Лариса Анатольевна.

– Прекрасно, просто прекрасно, доктор! У меня уже лет восемь не было таких цифр! Все за двести зашкаливало.

– Рад за вас.

– А знаете, почему?

Вопрос был не риторическим – он требовал ответа.

– Потому что вы правильно лечитесь, – ответил я. Какие тут еще возможны варианты?

– Да, доктор, лечение должно быть правильным! – оживилась Лариса Анатольевна. – Если бы вы знали, сколько я перепила таблеток…

От подобных любительниц пустопорожних разговоров в поликлинике я отделывался мгновенно. «Извините, я очень занят» – и проникновенный взгляд. Срабатывало всегда – то ли говорил я убедительно, то ли взглядом гипнотизировал. Но здесь не поликлиника, а «лучшая частная гимназия Москвы», и потом, надо же налаживать отношения с коллегами по работе.

– Моя печень просто не выдерживала такой нагрузки! Капотен, верапамил, энап, атенолол, арифон, фуросемид…

– Вы принимали все это одновременно? – ужаснулся я.

– Нет… не совсем одновременно, но принимала, и не только это – большую часть таблеток я и не вспомню. И ничего мне не помогало…

Сейчас поделится заветным прабабкиным рецептом – пустырник заваривать или череду. А может, куски селедки к вискам прикладывать, есть ведь и такой рецепт.

Чего только нет! На пятом курсе мы развлекались тем, что придумывали самые невероятные «рецепты» и искали их в Интернете – есть ли такое на самом деле? Находилось все – вплоть до лечения экземы и псориаза повязками с калом. Все придумано для нас.

– А потом мне посоветовали профессора Неунывайко… Вы его, конечно, знаете – это светило международного уровня.

– Галактического, – хмыкнул я.

К профессору Неунывайко я когда-то чуть не устроился на работу. «Работа в крупной медицинской фирме студентам и пенсионерам. Индивидуальный график, высокий заработок» – привлекательное, надо сказать, объявление.

Офис «крупной медицинской фирмы» располагался у черта на куличках, на первом этаже жилого дома. Через дорогу шумел-бурлил рынок. Не самое пафосное место.

Внутри все было знакомым – типичный поликлинический интерьер. Светло-зеленый коридор, банкетки, двери в ряд… Самого профессора я, разумеется, не видел – набор вела какая-то женщина. Она рассказала, что работа заключается в «пропаганде достижений профессора Неунывайко». Проще говоря, мне предстояло сидеть в коридоре, вроде как в очереди в какой-нибудь кабинет, и рассказывать страждущим о том, как я благодаря профессору исцелился от множества заболеваний, включая сахарный диабет. Такса – четыре доллара в час.

Я отказался, решив, что лучше бегать по Москве курьером, чем заниматься подобной пропагандой.

– Можно сказать и так. – Лариса Анатольевна не заметила моей иронии или же сделала вид. – Он меня спас! На первом же приеме велел выбросить все таблетки…

Таня, к которой Лариса Анатольевна сидела спиной, посмотрела на меня и закатила глаза кверху – ну все, теперь не отвяжетесь!

– … и стал чистить мой организм…

Чистка – это модно, потому что всем понятно. Было плохо и грязно, почистили – стало хорошо. Это вам не действие бета-блокаторов и не бином Ньютона. Чистят нынче все – кишечник, сосуды, чакры и весь организм целиком. Мозги только прочистить некому.

– …клизмы с травами, очищение желчного пузыря, точечный массаж…

– Лариса Анатольевна, простите, но мне надо подготовить документацию для Эмилии Леонардовны. Давайте продолжим наш разговор в другой раз…

– Да-да, конечно, – согласилась Лариса Анатольевна, но с места не двинулась. – Я только покажу вам одну вещь. Вот это – мой спаситель…

Она подняла вверх правую руку и продемонстрировала нам с Таней браслет, туго обхватывающий ее запястье. Небольшие черные квадратики, гладкие, без дополнительного декора. Ничего особенного.

– Это шунгит! – пояснила Усыченко. – Целебный камень! Во времена Петра Первого шунгит имел при себе каждый, но потом постепенно о нем забыли. Сейчас, на наше счастье, вспомнили, но вы же понимаете, что все хорошее подделывается…

Я демонстративно посмотрел на наручные часы. Это куда выразительнее, чем смотреть на часы, висящие на стене.

– Не смею больше вас отвлекать, – Усыченко наконец-то соизволила встать, – но знайте, что если вам понадобится настоящий шунгит, то я могу его достать…

Вот оно что! А я-то думал, что ей просто пообщаться не с кем – все коллеги на уроках, а у нее окно. Правильно говорят: «Во всем непонятном ищи коммерческую подоплеку». Тетя Лариса захотела заработать…

– Скажу сразу – он мне не понадобится! – Тон мой был немного резковат, но я считаю, что лучше сразу расставить точки над «и». – Я не верю в подобные чудодейственные средства.

– Ах, когда я была так молода, как вы, я тоже в них не верила… – Лариса Анатольевна снисходительно посмотрела на меня и, не простившись, вышла.

– Обиделась, – констатировала Таня.

– Ну и черт с ней! – невежливо ответил я. – Лучше сразу обидеть, чем ежедневно слушать лекции о чудодейственных камнях.

– А моя мама как поверила двадцать лет назад в медный браслет, так его и не снимает. Говорит, что стоит снять, как сразу…

– Таня, и вы туда же?

– Молчу-молчу, Сергей Юрьевич! Но с Усыченко вы лучше не конфликтуйте, это такая змея…

– Видели мы и пострашнее.

Змеями меня не испугать – насмотрелся в поликлинике. Ну – змеи, ну – пошипят, ну – расскажут обо мне за глаза что-то гадкое. Меня это не волнует. Тем более что с директором гимназии отношения, если честно, складываются не самым лучшим образом и не исключено, что я здесь надолго не задержусь.

– Да, Эмилия Леонардовна и Надежда Борисовна будут пострашнее, – согласилась со мной Таня. – Но они – начальство, а эта – просто змея.

С минуту я осмысливал услышанное, а потом осторожно поинтересовался:

– Скажите, Таня, а нормальные люди, не змеи, в нашей гимназии работают?

– Конечно! – обрадовала меня Таня. – Мы с вами, Славик Ананичев…

– Это кто?

– Учитель физкультуры в младших классах. У него еще отчество редкое – Мефодиевич. Потом Филиппова, Казарян, Лиза Проскурникова… Да много у нас нормальных людей. Даже Марина Максимовна, хоть и секретарь директора…

– А что, директорскому секретарю положено быть стервой?

– Конечно, положено, – убежденно сказала Таня. – По должности. Вон у моей дочери в школе такая вредная секретутка, что дети боятся ее больше, чем директора.

– Ну, здешние дети, положим, никого не боятся, – улыбнулся я.

– Да, это их все боятся, – согласилась Таня. – Смотрю на некоторых и думаю – ну как так можно, а? Вчера Лиза Проскурникова жаловалась втихаря, что один третьеклассник постоянно плюется в нее на уроке.

– Прямо так и плюется?

– Да, причем постоянно. И ничего с ним не сделаешь – на замечания он не реагирует. Смеется, знает ведь, гаденыш, что ничего ему не будет. Если Лиза пожалуется начальству – ей же и достанется. У Эмилии на все один ответ: «Не можете найти общий язык с детьми, не можете обеспечить дисциплину – валите к чертям собачьим, у меня очередь из желающих работать!»

– А что преподает Лиза?

– Английский. Да вы ее видели…

– Видеть я всех видел, только еще не знаю, кто есть кто.

– На Лизу вы точно обратили внимание. На нее все мужчины сразу обращают внимание – у нее такие большие глаза и бюст тоже…

– Прекрасная рекомендация! – рассмеялся я. – «Большие глаза и бюст тоже»! Да не смущайтесь вы, я шучу.

– Нет, ну кому что нравится… – Таня все же смутилась. – Может, вам такие, как Марина Максимовна, больше по душе. Вкусы же разные…

– А Марина Максимовна тоже педагог? – спросил я, желая сменить тему.

– Нет, она какой-то там дизайнер. Но на это сейчас не проживешь – дизайнеров развелось много, конкуренция там, говорят, бешеная, вот она и работает у Эмилии Леонардовны. Здесь зарплаты у всех хорошие, даже у уборщиц. А Марина Максимовна пришла к Эмилии Леонардовне свои дизайнерские услуги предлагать и так ей понравилась, что попала в секретари. До нее там такой гламурный мальчик работал. Пытался соблазнять всех, кто моложе сорока. Гламур, амур и прочие удовольствия. Ну, пока он комплименты отпускал налево и направо, все было ничего, но как-то раз Эмилия Леонардовна вернулась вечером с полпути – папку какую-то забыла в кабинете – и застукала его вместе с одной из учительниц. В самый интересный момент, представляете? Дома им, видите ли, негде было – мальчик с мамой жил, а учительница с мужем. Ясное дело – обоих тут же и уволили. Чтобы не пятнали репутацию гимназии…

Между двух огней

Детям свойственно шалить, бегать, прыгать, пихаться, толкаться и все такое прочее. Когда шалость имеет последствия, детей приводят ко мне. Иногда даже, приносят.

Ученик шестого «Б» Кованев толкнул своего одноклассника Термышева так, что тот упал и ушиб локоть об пол.

Локоть немного болел, но движения в суставе ограничены не были. Я не нашел у Термышева ничего страшного (хорошо, что он не ударился головой, а то ведь пришлось бы его госпитализировать), но тем не менее порекомендовал ему сделать рентген, выдал направление с диагнозом «ушиб локтя» и на неделю освободил от письменных занятий. Проглотив таблетку анальгетика, Термышев пошел учиться дальше.

Утром следующего дня я имел счастье познакомиться с матерью Термышева. «Счастье» – это слишком мягко сказано.

Она ждала меня у дверей кабинета. Вся такая тоненькая, высокая, красивая, холеная и на взводе. Каблуки-шпильки отбивают что-то вроде «Полета валькирий». Брови грозно сдвинуты, в глазах ярость. Одета в черное – черная кожаная куртка, черный свитер, черные джинсы, черные сапоги. И сумка черная. Ниндзя.

– Вы – доктор Коновалов?

– Я.

– Поговорим в кабинете! – приказным тоном распорядилась странная гостья.

– Подождите, пожалуйста, минуту, – попросил я, проглатывая хамство. – Я переоденусь и приглашу вас.

Медсестры еще не было. Я быстро переоделся и впустил посетительницу.

– Я – мама Вовы Термышева, – представилась она, переступив через порог.

– Садитесь, пожалуйста. – Я указал рукой на стул. – И скажите, как можно к вам обращаться?

– Лидия Георгиевна.

Села она на самый край стула, словно опасаясь, что он может взорваться или сломаться.

– Сергей Юрьевич, – в свою очередь представился я.

– Мне больше нравится обращаться к вам по фамилии, – снова нахамила незваная гостья. – Доктор Коновалов – это так символично. Вы не находите?

– Я привык к своей фамилии и не нахожу в ней ни смешного, ни символичного. Слушаю вас.

– Вчера мой сын был избит на перемене… – начала она.

– Простите, Лидия Георгиевна, но насколько мне известно, ваш сын просто упал, когда его толкнул одноклассник.

– Я так и знала, что вы будете прятать концы в воду! Собственно, я пришла к директору гимназии, но прежде хотелось бы поговорить с вами. Скажите, доктор Коновалов, это вы писали?

Мать Термышева достала из сумки мое направление на рентген.

– Да, я, – ответил я, не беря листок в руки.

– Ушиб локтя – верно? Вы поставили такой диагноз.

– Поставил.

– И спокойно отправили ребенка на рентген, не дав ему никаких рекомендаций?

– Я рекомендовал ему ограничить нагрузки на руку и на неделю освободил от письменных занятий.

– А известно ли вам, доктор Коновалов, что при ушибе в полости сустава может накапливаться кровь? А также может развиться гнойный артрит и много чего еще?

– Известно.

– Тогда почему же вы просто отправили Вову на уроки? Почему не дали никаких рекомендаций?

– Я же вам уже ответил…

– Вы пытались замять это дело, чтобы никто не подумал плохо о вашем шалмане!

– Простите, Лидия Георгиевна, но я не понимаю, почему вы разговариваете со мной в подобном тоне? Я сделал все, что считал необходимым.

– Ах, какой подвиг! Дать ребенку таблетку и пусть убирается! Вы не подумали, что раз уж такое случилось, то следует позвонить мне и дать подробные рекомендации? Это же не шутка! Это серьезная травма!

– Уверяю вас, что я сделал все, что положено.

– «Уверяю вас», – передразнила Лидия Георгиевна. – Уверяйте, что вам еще остается делать?

Пришла Ольга. Поздоровалась и ушла переодеваться. Я почувствовал острое, практически неодолимое желание послать посетительницу открытым текстом, но сдержался.

– Чего вы от меня хотите?

– Я хочу, чтобы вы пересмотрели свой диагноз и дали соответствующее заключение!

– Какое?

– То, что мой сын серьезно пострадал от противоправных действий этого хулигана Кованева! Ну и извиниться конечно же не мешает.

– Боюсь, что не смогу этого сделать. Травма у вашего мальчика легкая, свидетелем происшествия я не был и извиняться мне не за что.

– Нет, вы посмотрите! – Посетительница всплеснула руками. – Отлично! Отлично! Что ж – тогда я пойду к директору и выскажу ей все свои претензии! Я плачу вам деньги за то, чтобы с моим ребенком все было нормально, а не за то, чтобы его покалечили!

С каких это пор слабенький ушиб локтя вписывается в понятие «покалечили»? Не понимаю!

– Если бы вы признали свою ошибку, – палец с длинным перламутровым ногтем уперся в меня, – то я, в свою очередь, не стала бы выдвигать обвинения против вас. Но теперь – держитесь! Я вас засужу!

– За что, позвольте узнать?

– За халатность, если это не что-то большее! Грозная мстительница вскочила и не вышла, а выбежала в коридор, потому что в ее сумке зазвонил мобильный, а разговаривать в моем присутствии ей явно не хотелось.

– Что это было? – тихо спросила вернувшаяся Ольга.

– Сам не понял, но чувствую, что меня ожидают неприятности.

– Неприятности – это жизнь. – Ольга села на свое место. – А что там случилось?

Я вкратце обрисовал ситуацию.

– Ей бы радоваться, что все обошлось, а она волну гонит! – высказалась Ольга. – Бывают же дуры! Дома, наверное, заняться ей нечем, вот и придумывает себе дела. А с мальчиком действительно все в порядке?

– Да, – я вздохнул, предчувствуя неприятности, – с мальчиком все в порядке. Думаю, что сегодня у него уже рука не болит. Только с мамой ему не повезло, бедняге.

– Это точно, – поддержала Ольга. – Не женщина, а молния.

Вызов к директору меня не удивил – я ждал его, знал, что меня вызовут. Хотя бы для того, чтобы объяснить мне, где я прокололся на этот раз.

– Тут было такое! – прошептала Марина, разводя руками. – Третья мировая война.

– А кто она вообще такая? – так же шепотом спросил я.

– Жена богатого человека.

Хороший ответ, а то можно подумать, я этого не знал. Молодец, Марина Максимовна, так держать! Никакой лишней информации! Впрочем, может, я неверно задал вопрос? Наверное, надо было поинтересоваться, чем занимается отец Термышева, ведь именно это я и хотел узнать.

Но времени на дальнейшие вопросы уже не оставалось – врата чистилища распахнулись и я вошел.

Слава богу, Эмилия Леонардовна была одна. Не хватало мне выволочки в присутствии женщины-молнии.

– Здравствуйте, Сергей Юрьевич. Проходите, не стойте в дверях!

Хороший знак. Неужели я все сделал правильно?

– Садитесь. Я знаю, что у вас сейчас была Термышева. Расскажите подробно, о чем вы разговаривали?

Я рассказал не подробно, а дословно. Эмилия Леонардовна выслушала меня, ни разу не перебив. Когда я закончил, возникла пауза. Долгая – минуты на две. Директор гимназии смотрела куда-то поверх моей головы и едва заметно шевелила губами – явно о чем-то думала.

– Неприятная ситуация, – наконец сказала она. – Термышева устроила скандал по телефону родителям Кованева. Обозвала их ребенка бандитом, угрожала засудить всех – и нас, и Кованевых. Я не понимаю, почему она так въелась. Мальчик сегодня пришел на уроки, с рукой у него все в порядке, она даже не забинтована…

– При ушибе незачем бинтовать, – вставил я.

– Не понимаю. Логики не вижу. Но она настроена решительно. Все время упоминала суд. Хочу вас предупредить, чтобы вы не давали Термышевой никакой информации, не писали никаких заключений и вообще свели бы все общение с ней к минимуму. Вы меня поняли?

«Свели бы все общение с ней к минимуму» – хорошо сказано! Можно подумать, что она интересуется – хочу я с ней общаться или нет?

– Я боюсь, что не смогу ей этого объяснить…

– Сможете. Если она еще раз явится к вам, то просто уходите в глубокую оборону. Твердите, что вы не вправе разговаривать на эти темы, и отправляйте ее ко мне. И сегодня не надо было вступать с ней в дискуссию. Вы могли ненароком сказать что-то лишнее… Что вы так на меня смотрите? Хотите что-то спросить? Спрашивайте!

– Термышева осмотреть повторно? В динамике? Я могу пригласить на консультацию знакомого детского травматолога…

– Не надо. Он к вам не обращается, значит – нечего его дергать. И вряд ли их устроит консультация вашего знакомого детского травматолога, если он не академик. Привыкайте к специфике нашей работы. Как вы думаете, почему у нас такие высокие расценки? Отвечайте, не бойтесь?

– М-м-м… Потому что высокое качество обучения, маленькие классы, питание на уровне…

– В первую очередь потому, что за небольшую зарплату наших милых деток и их чудесных родителей никто терпеть не станет. И когда я нанимаю сотрудников, педагогов или не педагогов, я прежде всего пытаюсь определить их стрессоустойчивость. У меня все.

Я вышел в коридор и в ответ на вопрошающий взгляд Марины сказал:

– Пронесло.

– Прекрасно!

Только теперь, успокоившись, я заметил изменения в облике Марины. Раньше ее нарочито неровные светлые пряди доходили до плеч, а сейчас они стали короткими, ровными и гладкими, открывая взору красивую шею. Длинная шея – это далеко не всегда красиво, как бы там ни воспевали ее поэты, но у Марины шея была хороша, как и ее тонкая стройная фигура.

– Новая прическа вам к лицу, Марина, – сказал я.

– Спасибо. – Марина даже слегка разрумянилась от удовольствия. – А я все думала – правильно ли сделала, что подстриглась?

О как! Она подчеркнула важность моего мнения. Намек понял.

– Правильно, – ответил я, но дальше развивать тему не стал.

Выглянул в коридор – не притаилась ли в засаде кровожадная мамаша Вовы Термышева? – и пошел к себе. Надо же – к фамилии моей докопалась, да еще с ехидным намеком! Стерва! Фамилия Коновалов, между прочим, пошла от двух слов: «конь» и «валять». В древности глагол «валять» употреблялся в значении «лечить», поэтому Коновалом называли человека, который лечил лошадей. Очень уважаемая профессия – куда ж раньше без лошадей? Никуда. По другой версии, деревенских ветеринаров называли коновалами, потому что они часто занимались кастрацией жеребцов (да и быков тоже), улучшали, так сказать, характер, а для этой операции коня следовало уложить, повалить на землю. Это уже потом слово «коновал» стало употребляться как оскорбительное по отношению к врачу. Ну и что с того? У самой-то можно подумать фамилия Аполлонова-Бельведерская!

Странно, но если в институте меня иногда подразнивали, правда большей частью беззлобно, то в поликлинике никто – ни пациенты, ни их родственники, ни сотрудники не обращали на мою фамилию никакого внимания. Коновалов и Коновалов, не Какашин и не Дерьмоедов, в конце концов. Вы скажете, что таких фамилий не существует? Как знать? Когда-то я был уверен, что не существует фамилии Пропердяев, теперь же знаю, что есть…

Прикольно, конечно. Мамаша Термышева против гимназии и семейства Кованевых. Кстати, надо бы узнать силовое соотношение…

Вернувшись в кабинет, я нашел карты Термышева и Кованева, узнал, как зовут их отцов, и пошарил в Интернете. Расклад оказался примерно одинаковым – отец Термышева владел фирмой, шьющей форменную одежду (мне понравился их слоган: «Пора оформляться!»), а Кованев-старший был генеральным директором (и скорее всего владельцем) компании, торгующей металлическими изделиями – болтами, гайками и прочим крепежом. Примерное равенство сил давало надежду на то, что конфликт не получит развития. Хотя кто ее знает, эту Лидию Георгиевну…

Я мысленно посочувствовал ее мужу (попробуй поживи-ка с такой бок о бок) и порадовался тому, что сам до сих пор не женат. Женитьба – такое дело, с которым вообще не надо торопиться.

Совсем не к месту вспомнилось есенинское: «Я знаю – в жизни счастья нет, Она есть бред, мечта души больной» («Я ль виноват, что я поэт»). Я подумал о том, что сегодня после работы надо устроить себе маленький холостяцкий праздник – купить пива и всяких разных соленостей-копченостей.

Вопросы и ответы

В пятницу вечером позвонила моя бывшая заведующая Полина Осиповна.

– Добрый вечер, Сергей Юрьевич! – пропела она в трубку. – Не побеспокоила? Найдется минутка для бывшей начальницы?

При желании Полина Осиповна может быть весьма милой и приятной, только для того чтобы понять это, надо прекратить работать под ее чутким руководством. Фамилия у Полины Осиповны Гусева, и, подобно гусыне, она все время шипит и клюет подчиненных. Как по поводу, так и без.

– Добрый вечер, Полина Осиповна, – столь же елейно ответил я. – Конечно, найдется. И не только минутка, но и все десять.

– Ах, спасибо. Как вам работается, Сергей Юрьевич? Не обижают вас на новом месте?

– Нет, не обижают. – Я не удержался, чтобы не добавить: – Я человек закаленный, прошел огонь, воду и медные трубы, и меня теперь просто так не обидишь.

– Рада за вас. – Полина Осиповна предпочла пропустить намек мимо ушей. – Если я не ошибаюсь, вы сейчас работаете в сфере частного образования?

Вот так номер! Я чуть было трубку не выронил от изумления. Откуда она могла знать о том, где я работаю, если я не рассказывал об этом ни соседям, ни кому-то из поликлиники? Да я вообще в поликлинике после увольнения не был. И на улице никого из бывших коллег не встречал. Откуда же информация?

А, ясно откуда! Если не я, то, значит, Эмилия Леонардовна. Небось звонила наводить обо мне справки и конечно же представилась, чтобы главный врач знала, с кем она разговаривает. Да конечно же Эмилия – больше некому.

– Можно сказать и так.

– Сергей Юрьевич, а могу ли я обратиться к вам с просьбой? Личной просьбой?

– Смотря с какой, – уклончиво ответил я.

– Ах, сущий пустяк! У меня есть дочь, Катя, может слыхали?

– Конечно, слышал. – Полина Осиповна обожает жаловаться на своего зятя, а где про зятя рассказываешь, там нет-нет и дочь помянешь.

– Катя – педагог. Прекрасный специалист. Преподает с душой, очень любит детей. Да, я не сказала – она преподает английский язык…

Здесь Полина Осиповна сделала паузу, явно ожидая моей реакции, но я молчал и ей пришлось продолжить:

– Но что такое обычная школа? Сплошные слезы. Нет, сейчас педагогам, конечно, прибавили, как и нам, но эти деньги не решают Катиных проблем…

Нет, какова нахалка! Позвонила в надежде на то, что я посодействую в трудоустройстве ее дочери. Как будто мы расстались закадычными друзьями! Недаром же говорят, что нахальство – второе счастье. Ай да Полина Осиповна, ай да молодец!

Еще одна пауза, и снова я ничего не сказал.

– Так вот, я подумала, что вас, Сергей Юрьевич, наверное, не затруднит замолвить словечко за Катю? В вашей частной школе.

– Какого рода словечко? – Я прикинулся идиотом.

– Ну, попросить, чтобы ее приняли к вам на работу.

– Я очень сожалею, Полина Осиповна, но у нас учителями английского языка работают этнические британцы, – я еле удерживался от смеха, – носители языка, так сказать.

– Это сколько же им платят? – ахнула бывшая начальница.

– Три тысячи в месяц, – не моргнув глазом соврал я.

– Евро или долларов?

Вот ведь дотошная старая ведьма, все ей надо знать.

– В фунтах стерлингов, Полина Осиповна! И еще – оплачивают квартиру в Москве и прокат автомобиля.

– Значит, не судьба, – вздохнула Полина Осиповна. – А я так надеялась. Но если вдруг ситуация изменится…

– Я непременно вам сообщу! – пообещал я. – Всего доброго. Привет родной поликлинике!

И повесил трубку, пока Полина Осиповна не стала сватать мне какого-нибудь внучатого племянника в преподаватели физкультуры. С нее станется. Представляю, какой фурор произведет мой треп в школе, где работает ее Катя. Три тысячи фунтов – это более четырех с половиной тысяч долларов! Неплохая зарплата.

Упоминание об Англии вызвало желание послушать что-то из старого английского рока. Я покопался на полке с дисками и нашел альбом «Rare Bird» сорокалетней давности. Да, у меня устаревшие, чуть ли не патриархальные вкусы, и я горжусь этим.

Поворотом ручки я переключился на шестую песню от начала и упал в кресло – наслаждаться.

Now when you climb

Into your bed tonight

And when you lock

And bold the door

Just think of those

Out in the cold and dark

Cause there's not enough love to go 'round

And sympathy

Is what we need my friend

And sympathy

Is what we need

And sympathy

Is what we need my friend

Cause there's not enough love to go 'round

No there's not enough love to go 'round…[2]

Перевод:

«Забираясь в свою постель

И запирая

Надежные двери,

Подумайте о тех,

Кто находится на улице,

В холоде и мраке,

Им не достаточно любви…

И симпатии,

Это то, что нам нужно, друг мой.

И симпатии,

Это то, что нам нужно.

И симпатии,

Это то, что нам нужно, друг мой.

Им недостаточно любви,

Нет, им недостаточно любви…

Раздался стук в стену – сосед Дмитрий Павлович напоминал мне о том, что приличные люди в десятом часу вечера слушают музыку через наушники. В наушниках – так в наушниках, я ничего не имею против.

Радионаушники я покупал на Савеловском рынке. Перемерил все, что было в наличии, методично доведя продавца до белого каления, и в итоге купил то, что надо: наденешь их, и не чувствуешь. Как-то раз я даже в этих наушниках и заснул…

В субботу я отдыхал столь интенсивно (встреча с бывшими однокурсниками – это всегда тяжелое испытание для головы и печени), что чуть было не проспал конференцию. Страшно представить, что бы могло случиться, не явись я вовремя и не расскажи о преимуществах нашей гимназии, да еще с медицинской точки зрения. Наверное, гимназия потеряла бы всех своих учеников, не иначе. Это я так, утрирую.

Время начала конференции по каким-то неведомым мне причинам переносилось четыре раза – то ли не могли выкроить «окно» телевизионщики, то ли не могли собраться корреспонденты. В конце концов остановились на десяти часах – раньше сядем, раньше закончим. Разумеется, Эмилия Леонардовна строго-настрого предупредила меня, чтобы я ни в коем случае не опаздывал. Электричка, мол, ждать не будет.

Я пришел без четверти десять и был очень удивлен, увидев у главного входа курящего Юру.

– Что ты вытаращился? – вместо «здравствуй» спросил он. – Не видел, как люди курят?

– Видел… Но…

– Я еще и пью иногда, – подмигнул Юра. – А правила сегодня не действуют – воскресенье, день без правил.

– Ты тоже будешь выступать?

– Нет, какое там. Я и моя команда обеспечиваем застолье. Так, по мелочам – вроде фуршета. Надо же угостить дорогих гостей…

– А они уже собрались?

– Пока никого. – Юра аккуратно затушил окурок о край урны. – Но Эмилия Леонардовна уже час как здесь.

– Где же все остальные? – я посмотрел на часы. – Время без десяти.

– К двенадцати подтянутся, – успокоил меня Юра. – Иди, покажись на глаза начальству и топай ко мне.

– Зачем?

– Ну, я думаю, что чашечка кофе и парочка бутербродов заметно скрасят твое ожидание…

Ожидание растянулось на три чашки кофе и семь бутербродов с ветчиной, сыром и зеленью. Заодно я узнал все последние гимназические сплетни.

– Ты какой-то странный, – сказал Юра. – Торчишь целыми днями в своем кабинете, кроме столовой никуда не выходишь. Тебя считают букой.

– Куда же мне выходить?

– Да хотя бы в учительскую заглянуть – пообщаться с народом. Неужели тебе не бывает скучно?

– Согласно должностным обязанностям я должен быть в кабинете…

– Согласно должностным обязанностям мы все много чего должны делать. – Юра посмотрел на меня как на идиота. – Видел бы ты мою должностную инструкцию! Скажи медсестре, что ты пошел в учительскую, и все. Кстати, вот тебе хороший повод для того, чтобы окончательно влиться в коллектив – в четверг день рождения у Аси Агеевой… Знаешь такую?

– Кажется, преподаватель испанского?

– Верно. Загляни в учительскую, поздравь человека, подари что-нибудь – Ася, кстати говоря, обожает всякие блокноты-молескины – и тебя непременно пригласят отмечать в кафе. Ну а там, в неформальной обстановке, ты со всеми подружишься. Станешь наконец-то своим человеком, а не просто сотрудником. Разве плохо?

Что ж тут плохого? Наоборот – хорошо. Юра прав, что-то засиделся я в своих владениях – надо чаще показываться на людях. Если, конечно, работа позволяет.

– Спасибо за угощение и особенно за совет. – Я вытер губы салфеткой и встал. – Пойду прогуляюсь.

В актовом зале молодой длинноволосый парень в малиновом жилете с логотипом кабельного телевидения (несомненно, оператор) расставлял аппаратуру – штатив с камерой и два светильника. Работал он сосредоточенно: расставит – посмотрит, переставит – снова посмотрит, снова переставит. На меня он не обратил внимания. Чтобы не мешать процессу, я вышел в коридор и тут же наткнулся на директора, рядом с ней стояла незнакомая девушка с птичьим личиком, обрамленным россыпью афрокосичек. В руке девушка держала большой блокнот в желтом кожаном переплете. Вместо закладки она использовала ручку.

– Это Виолетта, корреспондент. – В нарушение правил этикета Эмилия Леонардовна первой представила девушку. – А это наш гимназический эскулап, врач высшей категории Коновалов Сергей Юрьевич.

«Врач в\к Коновал Сер Юр», – записала Виолетта.

«Почему только врач высшей категории? – подумал я. – Можно было бы и кандидатом наук обозвать». На самом деле никакой категории у меня не было. Не удосужился получить. Вернее – мог бы, но не захотел. Для второй категории нужно иметь три года стажа работы по аттестуемой специальности, написать отчет, пройти тестирование и чисто формальное собеседование. Ничего особенного, но мне как-то не хотелось называться «врачом второй категории». Кому как, а мне этот «титул» не по душе. Особенно смешно он смотрится в сочетании с фамилией. «Врач второй категории Коновалов». Смешно. Да и вообще, «вторая категория» в представлении нашего народа это что-то такое, низкосортное. Лучше никакой категории не иметь. Лучше сразу первую.

В поликлинике работали два врача – невропатолог и ортопед, которые принципиально не получали категории. Невропатолог, имевший в анамнезе две черепно-мозговые травмы и менингит (так вот бывает, и не надо сразу же вспоминать сапожника без сапог) был вообще очень странным человеком.

– Не дали сразу высшую – так пошли они на хрен! – говорил он, объясняя причину своего нежелания аттестоваться.

«Они» не настаивали. Аттестация – дело сугубо добровольное. Хочешь – получай категорию, не хочешь – не получай.

У ортопеда были более веские причины.

– Человека губит не маленькая пайка, а большая, – вспоминала она старый лагерный принцип. – Чего ради я должна напрягаться, отчет писать? Унижаться за мизерную прибавку?

У каждого свои резоны. Некоторые считают, что лучше за рубль лежать, чем за два бежать.

– Я пока вас оставлю, – продолжила Эмилия Леонардовна. – Обсудите детали вашего сотрудничества.

– Пойдемте в зал, – предложил я, когда директор ушла.

Мы хотели сесть в первом ряду, но оператор попросил нас сесть за стол на сцене, чтобы он смог «окончательно настроить камеру».

Камера меня удивила – она была маленькой, с небольшим объективом, ну совсем как фотоаппарат-«зеркалка».

– Нанотехнологии, чё, – снисходительно улыбнулся оператор. – Все последние фильмы снимаются именно такими камерами. Наконец-то операторы могут чувствовать себя творческими людьми, а не грузчиками. Когда я только начинал…

Если судить по внешнему виду, оператору было лет двадцать пять, никак не больше. Но слова «когда я только начинал» он произнес с апломбом умудренного жизнью ветерана. Увы, продолжения не последовало, потому что вмешалась Виолетта.

– Паша, у нас дела, – строго сказала она и обратилась ко мне: – Какие вопросы вы хотели бы услышать?

Паша сник и продолжил свое рутинное занятие. Я призадумался – вопросы, как назло, не приходили на ум.

– Давайте я спрошу вас о том, почему вы работаете именно здесь, – предложила Виолетта, видя мое замешательство.

– Нет, не надо, – отказался я. – Лучше спросите… участвую ли я в… нет, спросите, что я думаю о нагрузках и нравится ли мне работать в гимназии.

– Нагрузки? – Виолетта скептически наморщила узкий лоб. – Это скучно. Я спрошу – нравится ли вам работать в гимназии и хотели бы вы, чтобы ваши дети здесь учились?

– Разве это, по сути, не одно и то же? – удивился я.

– Да, пожалуй. Тогда вторым вопросом будет – есть ли разница между гимназией и той школой, в которой учились вы? Это будет то что надо. Только отвечайте емко, не вдаваясь в подробности. Пожалуйста, избегайте очень длинных предложений. Хорошо?

– Хорошо.

– И не смущайтесь – что выйдет не так, переснимем. Паша, а зал ты снимать не собираешься? Разверни сначала на зал!

– Там в лучшем случае будет сидеть десять человек, – отмахнулся Паша. – Зал я дам майский, с последнего звонка…

– И с плакатами «До свидания, школа», да?

– Когда я так лажался?! – возмутился Паша. – Это ты у нас любишь имена с отчествами путать, Светлан Алексеевен Алексеями Светлановичами называть…

– Когда это было? Ты лучше детский сад вспомни!

– А что детский сад? Подумаешь, мать при детях вспомнил! – Паша снова склонился над камерой.

– Представляете – Новый год в крутом детском садике, – начала рассказывать Виолетта. – Все очень круто и респектабельно – прямо бал в Кремлевском дворце. Дети вежливые, спокойные, видно, хорошо их там дрессируют, родители расселись в зале, переговариваются шепотом. Кто-то на рояле играет… И тут посреди этого гламура раздается Пашечкин вопль: «Ну скажет ли мне кто-нибудь, откуда появится Дед Мороз, мать его так-разэтак?!»

– Зато сразу показали, откуда, – не отвлекаясь от своего занятия, откликнулся Паша. – А то устал уже спрашивать.

– А вот и мы! – Во главе процессии из пяти человек в зал вошла Эмилия Леонардовна.

За ней гуськом шли Марина, двое мужчин в кожаных курках и женщина в длинном, до пола, зеленом плаще, похожем на мантию волшебницы.

Я встал, чтобы перейти в зал, но директор взмахом руки велела мне остаться:

– Я сяду в центре, Мариша – справа от меня, а вы – слева.

Журналисты расселись в первом ряду. Не рядышком, – а через кресло друг от друга.

– Паша! Микрофоны! – спохватилась Виолетта. Паша поднялся на сцену и нацепил на нашу троицу «потайные» микрофоны. Сама же Виолетта вооружилась здоровенной балдой с логотипом своего канала и по кивку Паши, вернувшегося к камере, затараторила:

– Дорогие телезрители! Сегодня мы ведем наш репортаж из гимназии «Пантеон наук» – одной из лучших школ Москвы, которая уже много лет…

Затем выступила Эмилия Леонардовна. Речь ее состояла из слов «знания», «радость», «гимназия», «замечательный», «превосходный», «педагоги» и «ученики», повторенных множество раз в различных сочетаниях.

После директора выступила Марина, которая, как оказалось, была не только секретарем, но и «координатором образовательных программ». Странно как-то, ведь она не педагог, а координировать образовательные программы должен тот, кто в них разбирается. Но отсутствие профильного образования не помешало Марине бойко рассказать в камеру о том, как повезло тем детям, которым выпало счастье учиться в «Пантеоне наук». Затем слово взял я и без запинки выдал заготовленный спич.

Виолетта задала вопросы, мы ответили, Эмилия Леонардовна посмотрела на журналистов, но те дружно покачали головами, и на этом конференция закончилась.

– А теперь прошу в нашу столовую! – объявила Эмилия Леонардовна. – Продолжим общение в неформальной обстановке.

Я хотел тихонечко слинять, но был остановлен директором:

– Сергей Юрьевич! Вы куда собрались? Я вас еще не отпустила!

Что ж, хоть я благодаря Юриной доброте и был сыт, пришлось идти в столовую, где был накрыт роскошный стол со множеством закусок и, что очень поразило меня, бутылками со спиртным. Причем в широком ассортименте – коньяк, текила, виски, водка, вермут, шампанское, красное и белое вино.

Юру, тоже приглашенного к столу, директор представила как «доброго волшебника и настоящего корифея».

Эмилия Леонардовна посетовала на то, что сегодня кухня работает не в полную меру и дорогие гости не могут насладиться блюдами Юриного приготовления. Гости не расстроились, а если и расстроились, то вида не подали. Их, как я понял, больше интересовали напитки.

В присутствии директора пить спиртное мне не хотелось. С одной стороны, все равно никакого удовольствия, ведь возле Эмилии Леонардовны я чувствую себя скованно, а с другой – вдруг она решила проверить меня в отношении вредных привычек? Я сидел за столом, вяло жевал помидорно-огуречный салат и слушал, о чем беседуют гости.

Гости беседовали о своем, но – применительно к образованию.

– Вот у нас была школа – не дай бог никому! – рассказывал один из журналистов. – Директор был – чистый зверь и по совместительству – племянник зав-гороно. Ничего не боялся – мордовал нас по-черному. И учителей подбирал соответствующих – трудовик, когда выходил из себя, табуретом в учеников кидался, а историк такие оплеухи отвешивал, что мы в коридор вылетали…

– Я училась в престижной школе. – Сняв свой плащ, журналистка превратилась из волшебницы в Пеппи Длинныйчулок – полосатый бесформенный свитер и изрядно потертые джинсы создавали ощущение беспорядка. – Там в свое время учился Андрей Миронов, и кто там только не учился…

– И что – тоже табуретами кидались?! – ахнула Виолетта.

– Нет, но лучше бы кидались. Нас давила атмосфера наушничества, педагоги всячески пытались подмять нас под себя, превратить в бездушных истуканов, оловянных солдатиков. Нам не давали ни грамма свободы…

– А у нас в школе учитель истории травкой торговал, – вставил оператор Паша. – Про него еще в газетах писали. Громкое дело было…

– Как фамилия? – спросил один из журналистов.

– Митрофанов.

– Помню, историк-ботаник. Парочку материалов я о нем тиснул.

– Как так можно? – Эмилия Леонардовна сокрушенно покачала головой. – Учитель продает ученикам наркотики!

– Ну, Митрофан наш торговал по совести, – вступился за учителя Паша. – Цену стабильно держал процентов на двадцать ниже, чем на Черемушкинском рынке, и не особо бодяжил…

– За то и погорел, – сказал журналист, наливая себе водки. – Давайте же выпьем за то, чтобы никого из нас не коснулась костлявая рука служителей Фемиды!

Гости дружно поддержали почин. Эмилия Леонардовна поморщилась, но вежливо чокнулась с ними и отпила из своего бокала.

Она пила апельсиновый сок, Марина – красное вино, Юра цедил белое, а я – только воду. Художник Коновалов, он же – модель. Картина «Доктор агитирует своим примером за здоровый образ жизни».

– Что там ваша травка, эка невидаль! – Второй журналист наелся и решил поддержать светскую беседу. – Вот в нашей школе…

«Учителя торговали героином?» – предположил я, но не угадал.

– …директор и его двоюродный брат, физрук, устроили в школе бордель!

– Натуральный? – поинтересовался Паша. – Или в переносном смысле?

– В самом натуральном! Старшеклассниц привлекли и молодых учительниц. Физрук рулил, директор крышевал. Это в середине девяностых было.

– Неужели прямо в школе?! – не поверила Эмилия Леонардовна.

– В здании котельной, которое за ненадобностью не использовалось. Привели в порядок, матрасов купили – и готово.

– Долго проработали? – поинтересовалась Виолетта.

– Полтора года. Все всё знали, но никто не выступал. Всех устраивало, тем более, что насильно никого работать не заставляли – только по желанию. А потом все же стуканул кто-то. В оба министерства – просвещения и внутренних дел. Тут лавочке и конец пришел. Физрука посадили, а директор отделался условным сроком. Правда, в директорах не удержался, ушел на какую-то фирму кадровиком.

– Чего только не бывает, – вздохнула Эмилия Леонардовна. – Надеюсь, вы меня понимаете, почему так хочется создать в этом жестоком безжалостном мире рукотворный оазис добра и любви…

Юра незаметно подмигнул мне – ну все, теперь, мол, она долго не уймется. Так и вышло – Эмилия Леонардовна разглагольствовала с четверть часа. Гости, которым неудобно было есть и пить, пока говорит хозяйка, затосковали. Положение спас один из журналистов, который догадался изобразить душевный порыв в тот момент, когда Эмилия Леонардовна на секунду умолкла, желая перевести дух.

– Давайте выпьем за гимназию и ее руководство! – провозгласил он, поднявшись с полным бокалом в руке.

В дрожавшем бокале плескалась прозрачная жидкость. Сомневаюсь, чтобы это была вода. Скорее всего бедняга решил одним махом вознаградить себя за пережитые пятнадцатиминутные лишения совершенно недетской порцией водки.

«Не ужрались бы гости в хлам, – с тоской подумал я. – А то ведь придется мне с ними возиться».

– А вот мне повезло, у меня была очень хорошая школа, – поделилась Эмилия Леонардовна. – И учителя, и дети – все были приличными, достойными людьми. За все время учебы я могу припомнить только один случай, когда восьмиклассник несколько раз приносил из дома книги и продавал их товарищам. Тогда была эпоха книжного дефицита. Но это быстро пресекли. И то этот мальчик был сыном военного и не учился в нашей школе с первого класса, перевелся в восьмом.

– У меня точно такая же ситуация, – посочувствовала основательно захмелевшая Виолетта. – Одиннадцать лет проучилась, а вспомнить нечего. Школа была – полный отстой и сплошное уныние…

– Пойду я, пожалуй, – шепнул я Юре.

– Счастливчик, – позавидовал он. – А мне еще здесь порядок наводить.

– Тебе помочь?

– Спасибо, справимся. Мои помощницы на кухне отдыхают. Втроем за десять минут управимся.

Я встал, подхватил куртку, висевшую на спинке стула, галантно раскланялся и двинулся к выходу, ожидая грозного оклика, призывающего меня остаться, но ничего такого не случилось – я беспрепятственно вышел в коридор. Вот она – свобода! Часы показывали без четверти три – не так уж и плохо, лучшая половина воскресенья в полном моем распоряжении.

Осеннее солнце пригревало по-летнему, поэтому куртку я нес в руках. Шел и неторопливо соображал, чем бы мне заняться. Это, наверное, одно из самых приятных дел в жизни – думать, чем бы развлечься.

– Сергей!

Я обернулся и увидел догоняющую меня Марину. Хорошее настроение мигом улетучилось – ну все, наша дорогая Эмилия Леонардовна отрядила за мной гонца. Что ей еще надо? Мать-мать-мать!

Шерлок Холмс сразу бы заметил, что Марина была не только в развевающемся белом плаще, но и при сумке, и сделал бы вывод, что она тоже ушла с праздника, а не отправлена за мной. Если бы ей нужно было вернуть меня, то она не стала бы брать с собой сумку. Но до Шерлока Холмса мне далеко – в умении наблюдать и мыслить я застрял на уровне доктора Ватсона.

– Я тоже решила уйти! – Марина остановилась напротив меня и заулыбалась. – В такую хорошую погоду совсем не хочется сидеть в столовой и слушать всякую белиберду.

– Я-то решил, что вас послала за мной директор.

– То-то у вас было такое настороженное лицо! – рассмеялась Марина. – А я чуть было не приняла это на свой счет!

– Ну что вы, – покраснел я.

– У меня есть два предложения. Первое – перейти на «ты» за пределами гимназии. Ведь мы сверстники. А второе – пойти прогуляться в парке. Здесь недалеко есть чудесный маленький парк…

– Предложения приняты, – улыбнулся я. Марина относилась к категории людей, общение с которыми меня не напрягало.

Некоторое время мы молчали, потом Марина сказала:

– Тебе, как я замечаю, не очень-то у нас нравится? Вопрос был неожиданным, даже очень.

– Не так чтобы… Работа есть? Есть. Зарплата есть? Есть. Чего еще можно желать?

– Ну, желать можно многого… Просто заметно, что не нравится. Знаешь, я сама, если честно, ожидала чего-то другого, более интересного, что ли. Но привыкла и работаю. Работа – это всего лишь способ добывания денег на жизнь, не более того.

– Попадаются трудоголики…

– Да, вроде Леонардовны. Но здесь есть один нюанс, притом весьма существенный – она хозяйка, а не наемный работник. У нее уровень мотивации другой и порядок стимуляции не чета нашим.

«Прощупывает?» – насторожился я, но один взгляд на лицо моей спутницы развеял все сомнения. Слишком уж безмятежным и радостным оно было. И красивым, только бы очки снять…

– Я слышал, что ты дизайнер, – сказал я.

– Хреновый дизайнер, – призналась Марина. – У меня креативность низкая. Идеи в жизнь воплощаю неплохо, а вот придумать что-то стоящее не могу. А так неинтересно, лучше уж совсем не заниматься дизайном. Потом я давно уже привыкла к Леонардовне и всем ее тараканам. Это тоже плюс, причем большой. Мы с тобой вообще находимся в привилегированном положении – нам уроков вести не надо, а это самый большой плюс. Я иногда наблюдаю за некоторыми учениками в приемной и думаю: «Ну откуда же берутся такие уроды?» Ой, нелегко нашим педагогам.

– Кому сейчас легко? – откликнулся я. В парке на очень уютной и романтической скамейке под старым кленом мы выяснили, что у нас много общего. Мы оба не любим супов и современную отечественную эстраду, но обожаем жареное мясо и добрый старый рок. Мы оба предпочитаем безмятежный морской или дачный отдых изнурительным туристическим марафонам. Оба оказались любителями европейского кинематографа. Отечественный мы ценим весьма избирательно, а американский игнорируем. Не любим смотреть фильмы под хруст попкорна и прочие шумы, потому практически не ходим в кинотеатры. А еще мы оба – единственные дети в семьях, оба довольно рано остались без родителей и сейчас живем одни.

– Одиночество – это такая ценность, которую нельзя возводить в абсолют, – сказала Марина. – Иначе она превращается в наказание.

– Я не возвожу, даже порой думаю о том, что с одиночеством пора завязывать.

– А я не люблю строить планов, несмотря на то, что на работе мне только и приходится этим заниматься. Леонардовна не любит составлять планы – она дает перечень дел, а я должна их распределить.

– Вы с ней ладите?

– Да мы с Леонардовной, можно сказать, живем душа в душу! – рассмеялась Марина. – Настолько, насколько с ней это вообще возможно. Она называет меня Маришей, а идиоткой за все время обозвала всего два раза. Оба, надо признаться, по делу. Один раз я забыла записать ее в парикмахерскую перед Новым годом, а другой – в спешке накосячила с графиком встреч.

– Наша начальница еще и обзывается? Ай-яй-яй! – тоном истинного ханжи произнес я.

– Под горячую руку может и кобылой толстожопой обозвать! Но за дело, что правда, то правда. Короче говоря, жить с ней можно. В отличие от Чучундры…

Чучундрой за глаза звали завуча Нину Петровну Чучалину – делового партнера и заклятую подругу Эмилии Леонардовны.

– …Вот ее я терпеть не могу! И она мне платит той же монетой.

– Вы что-то не поделили?

– Нет, просто она гадина. Ранимое самолюбие, страсть к мелким пакостям и озлобленность на весь белый свет – гремучая смесь! Мы с ней сцепились сразу же, чуть ли не на второй день моей работы. Леонардовна велела никого к ней не пускать, а Чучундра, не реагируя на мои слова, ломанулась в кабинет – типа ей все можно. Элеонора сразу же при ней на меня накричала, а я ответила, что невоспитанных людей даже шлагбаум не остановит. Так и пошла наша война Алой и Белой розы. Ладно, ну их всех к черту. Зачем в выходной говорить о работе?..

– А что ты собиралась делать вечером? – спросил я, не будучи прочь объединить наш досуг.

– Смотреть очередной фильм, – заговорщицки прошептала Марина. – Если вдруг решишь составить мне компанию, то с тебя как с гостя – пицца. Вино у меня есть.

– С удовольствием! – Предложение пришлось мне по душе. – Поехали!

– Пошли! – поправила Марина. – Я живу недалеко. Пиццу сможешь купить по дороге.

Фильм оказался неплохим, режиссеру удалось снять историю о любви двух случайно встретившихся женщин, не опускаясь до пошлятины и, что еще хуже, не «возвышаясь» до занудливого морализаторства. Еще одна версия на тему, как вечером встретились два одиночества, провели ночь вместе, а поутру навсегда расстались. Или все же не расстались – режиссер оставил маленькую лазейку для тех, кто любит хеппи-энды. Снято было красиво. Не шедевр, но твердую четверку поставить можно. И послевкусие (а это, на мой взгляд, самое главное в любой картине) оставалось хорошим – светлым, с небольшой примесью грусти.

Мы так увлеклись фильмом, что забыли о пицце – съели в самом начале по куску, а остальное доедали уже холодным, под обмен мнениями.

– Чашечку кофе? – предложила хозяйка.

– Не откажусь, – ответил я.

Кофе… С младых ногтей я вернейший адепт его, только адепт не гнусного растворимого кофе, а натурального, правильно поджаренного и перемолотого в мельчайшую «пушистую» пыль. Я люблю кофе настолько, готова, невзирая на чад, поджаривать зерна до нужной кондиции и молоть их, остывшие и маслянистые, вручную на специальной мельнице. Лишь кофе может окончательно пробудить меня ото сна или подбодрить во время работы. Вы никогда не задумывались над тем, почему, в отличие от чая, кофе не требует никаких дополнительных церемоний, в большинстве своем вычурных и надуманных? Ответ прост – кофе хорош сам по себе. Густой, терпкий, с красивой светло-коричневой пенкой, и самое главное – без сахара! Никакого сахара быть не должно, сахар все портит. «Горький, как моя жизнь» или «горький, как мое сердце» – так говорят о кофе на Востоке.

Разговор под кофе как-то не клеился, но и уходить домой мне не хотелось. Впрочем, никто мне и не намекал, что, мол, пора тебе парень, завтра – начало рабочей недели. Мы сидели на удобном маленьком диванчике и пили кофе. Когда кофе был выпит, Марина сняла очки, повертела их в руках и сказала:

– За страсть к огромным оправам меня дразнили в школе Стрекозой…

– Ты будешь смеяться или негодовать, но я, как только тебя увидел, назвал Стрекоза.

Сказав это, я заволновался – не обидится ли, но напрасно. Марина шутливо погрозила мне пальцем и спросила:

– А у тебя было школьное прозвище?

– Было.

– И какое?

– Угадай с трех раз, – предложил я, – а если не получится, то зайди завтра в любой из кабинетов нашей любимой гимназии и поинтересуйся, какое прозвище можно дать человеку с фамилией Коновалов?

– При полете фантазии можно и Бэтманом назвать.

– Значит, у моих одноклассников с фантазией было плохо.

– А в гимназии тебя прозвали Айболитом.

– Ну, это логично, – одобрил я. – Раз доктор и не вредный, то, значит, Айболит. Впрочем, Айболит был ветеринаром. Уж не очередной ли злокозненный намек на коновала?

– В сегодняшнем фильме героини проболтали друг с другом всю ночь, – Марина лукаво посмотрела на меня, – но иногда они все-таки делали перерывы и занимались чем-то еще…

– Господи! – в притворном ужасе я схватился за голову. – Как же я мог забыть о таких приятных вещах?!

Анорексичная нимфоманка Берсяева

Попробуй явиться на работу в приподнятом настроении, и тебе его сразу испортят. Это не теорема, это – аксиома, утверждение, не нуждающееся в доказательстве.

Четверг обещал быть хорошим днем. Никаких (тьфу-тьфу) рабочих проблем – раз. Во-первых, Эмилия Леонардовна в последние дни стала относиться ко мне чуточку приветливее – два. Не гладила меня по голове и не звала пить чай у нее в кабинете, но, здороваясь, слегка растягивала в улыбке кончики губ. Видимо, ей понравилось мое участие в воскресной пресс-конференции. А может, и это во-вторых, просто закончилось время, которое отводилось на мой личный «курс молодого бойца», то есть на тот период, когда меня положено было гонять, шпынять, вздрючивать по поводу и без, держать в ежовых рукавицах и все такое прочее. Ну и в-третьих, следуя совету Юры, я собирался сегодня влиться в коллектив. Целый час накануне вечером выбирал подарок для именинницы Агеевой в магазине канцелярских товаров, пока не остановился на стилизованном под старину блокноте, который можно было бы без натяжки представить в руках Пушкина или Гоголя. Молескин – так молескин. И бумага для упаковки нашлась подходящая – под старину, грубоватая, однотонная, насыщенного синего цвета.

Но когда у человека все хорошо, кто-то там, в посторонне-потустороннем мире очень недоволен. И этот кто-то непременно подбавит дегтя в ваш мед. Не сомневайтесь.

«Кто-то там» снова прислал ко мне мать Вовы Термышева. Скоро это станет у нее доброй традицией – привезти сына в школу и гулять возле запертой двери моего «медицинского департамента».

Мамаша Термышева никак не могла сойти с тропы войны.

– Здравствуйте, доктор! Так – сегодня уже без ерничанья по поводу фамилии и тон голоса не такой раздраженный. Уже хорошо. Может, она мириться пришла? Хотя чего ей со мной мириться? Она – клиент, а я – персонал. Не тот расклад, чтобы мириться.

– Здравствуйте, – вежливо, но без радушия ответил я.

Термышева попыталась войти в кабинет следом за мной, но я попросил ее подождать, пока я подготовлюсь к приему, то есть сменю куртку на халат, переобуюсь в «рабочие» мокасины и вымою руки. Нечего поваживать – у меня еще целых десять минут до начала рабочего дня!

Пока я готовился к приему, пришла Таня. Тем лучше – свидетель мне не помешает. Мы обменялись взглядами («Знаете, кто там в коридоре?» – «Видел уже!»). Таня еще закатила глаза к потолку – достала, мол.

Достала – не достала, а выслушать все равно придется. Дожидаться официального начала работы я не стал, пригласил Термышеву сразу. Раньше войдет – раньше выйдет.

– Поймите меня правильно, – без предисловий начала Термышева, – я не имею каких-то конкретных претензий, потому что на этот раз у ребенка все закончилось благополучно, без последствий, а моральную травму я ему уже компенсировала…

Я рос обычным ребенком – не хулиганом, но и не ангелом. Родители меня любили и часто баловали. Разумеется – утешали, когда мне требовалось утешение. Но к легким ушибам, что я, что мои родители относились одинаково – не придавали им никакого значения. Не перелом же, в конце концов!

– …И как я уже сказала вашему руководству, в целом гимназия мне нравится. Поэтому я не склонна переводить сына в другую школу…

«А если честно, то тебе просто жаль терять деньги», – подумал я.

Эмилия Леонардовна предоставляла пятипроцентную скидку тем, кто оплачивал обучение не за полугодие, а сразу за год. В скидках, я уверен, заключена какая-то особая магия. Скидки, пусть даже и копеечные, привлекательны и заманчивы. Большинство родителей оплачивало обучение сразу за год. По условиям договора, если ребенок во время оплаченного периода прекращал учебу в гимназии по собственному желанию или по желанию родителей, деньги не возвращались.

– …но я хотела бы иметь определенные гарантии…

– Простите меня, но гарантии следует обсуждать с администрацией. – Вежливая улыбка пришлась как нельзя к месту. – Этот вопрос не в моей компетенции.

– Я понимаю, не дура, слава богу! – огрызнулась Термышева. – Я просто объясняю ситуацию. От вас же я хочу услышать ответ на один вопрос – что именно вы, Сергей Юрьевич, как врач гимназии делаете для предупреждения травматизма и тому подобных явлений, наносящих вред ученикам?

Не знаю почему, но у меня возникло стойкое ощущение того, что наш разговор записывается. И что он будет иметь какие-то отдаленные последствия. Интуиция сработала. У врачей она вообще хорошо развита, а у нас, педиатров, в особенности. Самые маленькие пациенты просто плачут и не могут рассказать, что именно их беспокоит. Вот и приходится угадывать.

– Этот вопрос, как все другие, вам следует задать нашему директору. – Я встал, и Термышева тоже встала, рефлекс сработал. – Вас проводить к Эмилии Леонардовне?

Этому приему не учат в институтах. Ему учат в поликлиниках и больницах, если, конечно, повезет с учителями. Встать – и в девяноста процентах случаев собеседник тоже встанет. «Вас проводить?» Ответов может быть два. «Да» – значит, провожаем, «нет» – идет сам. Но так или иначе – собеседник уходит, а именно это и нужно.

Если же порой (попадаются и такие твердолобые люди) собеседник остается сидеть, да еще заявляет: «Подождите, мы еще не закончили», то надо посмотреть ему в область переносицы и веско сказать: «Извините, но мне надо уйти (выйти, бежать, лететь…)».

«Если он и после этого не уходит, – говорил мой поликлинический наставник доктор Сазонов, – то следует немедленно убедиться в том, жив ли он вообще. Ты смеешься, а у меня так бабушка однажды концы отдала на приеме. Привела внучку, справку по бронхиту закрывать, села на стульчик, икнула да обмякла. Хорошо, что медсестра сообразительная со мной работала – сразу девочку к старшей сестре увела».

На этот раз все сработало без осечки.

– Изззвините зззза бессспокойссство… – прошипела сквозь сжатые губы Термышева и ушла.

Я позвонил по внутренней линии в приемную директора и сказал:

– Марина Максимовна, к вам идет Термышева.

– Спасибо, – ответила Марина.

На работе мы вели себя безукоризненно, демонстрируя чистые, незамутненные ничем личным, деловые отношения. Личное отложили до пятницы, запланировав совместный поход в ночной клуб. Ну, еще при встречах в гимназии, когда рядом никого не было, мы улыбались друг другу не дежурными улыбками, а приветливо, как принято говорить – «со значением». Ночь, проведенная в одной постели, произвела на нас обоих хорошее впечатление. По крайней мере нам хотелось продолжить знакомство. А еще Марина не спросила утром, хорошо ли мне с ней было, и не начала «препарировать» случившееся, обсуждая «как сделать лучше» и «как больше нравится». Терпеть не могу ни подобных вопросов, ни разговоров на эту тему. Секс в моем представлении – нечто такое, что не нуждается в детальном последующем разборе. В конце концов, все что хочется можно сказать (намекнуть и т. п.) во время, а не после.

День, начавшийся не самым лучшим образом, обернулся нешуточным переполохом во время второй перемены.

– В туалете убивают!!! – прокатилось по третьему этажу.

Вопила одна из восьмиклассниц, выскочившая из женского туалета.

Когда в туалете убивают – терять время на расспросы нельзя. Да и любопытно же посмотреть, хотя бы одним глазком, как именно убивают в туалетах. А то вся жизнь пройдет, можно сказать, даром.

Четверо учительниц, находившихся в это время в коридоре, переглянулись и дружно вломились в туалет – спасать убиенных и карать виновных, но не обнаружили ни тех, ни этих. Но зато обнаружили двух учеников одиннадцатого «Г» – Дарью Берсяеву и Игоря Брюкова. Раскрасневшихся и взъерошенных.

– Брюков, что вы делаете в женском туалете?! – хором спросили учительницы, пылая праведным (и надо заметить, весьма оправданным) гневом.

– Это он! – обличила из-за их спин осмелевшая свидетельница. – Он ее душил!

– Душил?! – ахнули учительницы. – Как?!

– Руками!

– Мы просто целовались… – промямлил Брюков.

– Секс в гимназии?!

– Какой секс?! – Брюков взял себя в руки и попытался оправдаться. – Я же говорю – мы просто целовались!

– Что тут происходит?!

Грозный Один пришел на помощь своим дочерям– валькириям. Проще говоря – явилась Эмилия Леонардовна.

Берсяева всхлипнула и осела на пол. Обморок. Дальше все пошло по стандартной схеме. Брюкова отправили на урок, попросив впредь воздерживаться от посещения женских туалетов, а Берсяеву доставили в медпункт. Обошлись без беготни за носилками – Берсяеву принес на руках сам Вячеслав Андреевич, заместитель директора по безопасности. Сильно напрягаться ему не пришлось – при росте метр восемьдесят пять весила она около сорока – сорока пяти килограммов.

– Дашенька мечтает о подиуме, – сообщила мне Ксения Владимировна, классный руководитель одиннадцатого «Г».

Присутствие Дашеньки не позволяло ей дать развернутый комментарий по этому поводу, но все было ясно и так, без комментариев. Кожа и кости, скелет, обтянутый кожей, через живот можно спокойно прощупать позвоночник. Ну, положим, насчет позвоночника я немного преувеличил…

– У вас плохой аппетит? – спросил я Берсяеву, лежавшую на кушетке.

– Нет, просто я не позволяю себе разжираться. Не хочу быть похожа на жирную корову со складками во всех местах!

– А что вы едите? И сколько?

– Один-два листочка салата, спаржу, вчера съела помидор. Целый. Я просто чувствую, как он перерабатывается в жир…

– Ожирение вам не грозит, – утешил я ее и приступил к осмотру.

Эмоциональное потрясение, да еще на фоне постоянного недоедания – как же тут не быть обмороку.

– Будем госпитализировать, – сказал я, закончив осмотр. – До приезда «скорой» вам, Дарья, придется остаться у меня.

– Если меня там станут кормить насильно – я выброшусь в окно! – сразу же сказала Берсяева.

– Не волнуйтесь, никто вас насильно кормить не станет, – заверил я. – Но как врач могу сказать, что вам стоит существенно увеличить свой рацион.

– Я не хочу быть жирной коровой! – упрямо повторила Берсяева.

Врачей учат не спорить с психически нездоровыми людьми. Во-первых, это негуманно, а во-вторых, бесполезно.

– Я позвоню родителям. – Ксения Владимировна указала мне глазами на дверь.

Мы вышли в коридор.

– Ни в коем случае не оставайтесь с ней наедине, Сергей Юрьевич! – зашептала Ксения Владимировна. – Она – законченная нимфоманка. Думаете, это Брюков ее в туалет затащил? Она его! И не только его! Она пристает ко всем мужчинам. Недавно мы ездили на экскурсию в Политехнический музей, так я просто не могла оторвать ее от водителя. На беду попался молодой симпатичный водитель. Так что Татьяну свою никуда не отпускайте, пусть присутствует на всякий случай.

– Спасибо, что предупредили, Ксения Владимировна, – поблагодарил я и вернулся к себе.

Вызвал «скорую помощь», разумеется не городскую, а частную, сделал коротенькую запись в карту Берсяевой и спросил, не хочет ли она чая или кофе.

– Чай, который я пью, вы здесь не найдете. – Берсяева томно вздохнула и повела глазами. – А вот белого сухого вина я бы выпила любого. От него так приятно кружится голова. Как после секса…

– Давайте договоримся не обсуждать темы алкоголя и секса! – Я немного повысил голос.

Одергивать нужно сразу, пока не занесло.

– А у вас сильные руки. – Берсяева прикрыла глаза. – Теплые и пальцы не шершавые. Ненавижу шершавые пальцы… Неприятно.

– Татьяна, я поручаю Дарью вам. Позаботьтесь о ней до приезда «скорой».

– Хорошо, Сергей Юрьевич.

– Хорошо будет, если приедут два или три мальчика, – мечтательно протянула Берсяева. – В автомобиле так здорово…

«Они ее еще не возьмут, чего доброго. Потребуют вызвать психиатров», – испугался я, но сразу же вспомнил, что к Берсяевой должна приехать частная «скорая», а эти ребята беспрекословно возьмут любого больного. Ну – почти любого.

Гадкой Берсяевой все же удалось вогнать меня в краску. За те полчаса, которые мы провели в ожидании «скорой», она рассказала нам, что половую жизнь начала с одиннадцати лет и сильно об этом жалеет – надо было бы начинать еще раньше. Затем она стала нахваливать себя, причем делала это откровенно, нисколько не стесняясь нас с Таней. Пикантные подробности сыпались одна за другой. Когда Берсяева начала рассуждать о преимуществах и недостатках анального секса, я не выдержал и попросил ее хоть немного полежать молча. Странно, но она послушно умолкла. Наверное, самой уже надоело.

Состав приехавшей бригады Берсяеву заметно обломал. Две женщины – врач и фельдшер – и еще один фельдшер, молодой парень. Специализированная неврологическая бригада прибыла по поводу – «кратковременная потеря сознания неясной этиологии». В поликлинике меня бы за подобный диагноз убили бы – непременно потребовали бы выставить более конкретный диагноз, пусть даже и под вопросом. Но зачем городить огород вокруг да около? Лучше писать то, что есть. Нервную анорексию я указал сопутствующим диагнозом.

Когда Берсяеву увезли, я пошел на доклад к директору.

– Долго ее продержат в стационаре? – спросила Эмилия Леонардовна.

– От силы пару дней, если только она сама не захочет остаться. Но для этого она должна осознать…

– Что она может осознать?! Что?! – Эмилия Леонардовна осторожно, чтобы не испортить прическу, прижала кончики пальцев к вискам и еле заметно покачала головой. – Я живу как на пороховой бочке! Все время жду какого-то скандала с участием Берсяевой! Вы же знаете, как у нас любят подхватывать и разносить все сексуально-пикантное, и можете представить, как это скажется на репутации нашей гимназии! Это будет конец! Аут! Я уже предупреждала всех педагогов-мужчин в отношении Берсяевой, постоянно напоминаю охранникам… Чему вы улыбаетесь? Не так давно она изобразила, что подвернула ногу возле ворот, и все порывалась забраться в будку к охранникам. Хорошо, что они ее не пустили. А если бы пустили?! А? Боже мой! За что мне такое наказание?! Ну, допустим, сотрудников я могу предупредить, а что мне делать с учениками? Вот сегодня Брюков мог бы ее… ну, вы понимаете. И что дальше?! А если бы он еще подцепил бы от нее какую-нибудь инфекцию? От Берсяевой всего можно ожидать!

– Не мое дело, конечно, Эмилия Леонардовна, но почему вы держите ее в гимназии? – спросил я.

– Потому что родной брат ее матери – заместитель префекта нашего округа! У меня был разговор с Дашиной матерью, еще год назад, когда мы стали замечать неладное, но мать устроила мне такой скандал! Обвинила меня в том, что я придираюсь к ее дочери, что у девочки просто трудности переходного возраста и так далее, а мы, тупые и ограниченные педагоги, этого не понимаем… В таком вот духе. А на прощание она прямо сказала, что если мы будем, как она выразилась, «продолжать третировать Дашеньку», то нашей сраной – да, так она и сказала – «сраной гимназии» не поздоровится. На следующий день, правда, позвонила, извинилась за свою несдержанность, но больше я на эту тему с ней не заговаривала. Просто молча несу свой крест и считаю дни, оставшиеся до выпускного. Вы, кстати, с ней наедине не оставались?

– Нет, – снова улыбнулся я. – Спасибо Ксении Владимировне – она меня предупредила. Но Берсяева и в присутствии медсестры не стеснялась – делала мне намеки, разглагольствовала про секс. Должен сказать, что эта тема знакома ей не по книгам и фильмам. Чувствуется богатый опыт.

– Ладно, – сникла Эмилия Леонардовна. – Идите, Сергей Юрьевич.

Я хотел поинтересоваться чем закончилась ее встреча с Термышевой, но вовремя одумался и решил не выводить директора из себя. А то еще возиться с ней придется, уколы успокаивающие делать. Опять же – пора идти обед пробовать.

Как только прозвенел звонок на большую перемену, я взял подарок, попросил Таню не отлучаться никуда до моего возвращения и пошел в учительскую. Очень вовремя – как раз поздравляли Агееву. По традициям гимназии к подарку (сегодня дарили навороченный пылесос) прилагался плакат, что-то вроде давно забытых стенгазет, посвященный имениннику.

Агеева держала плакат в руках и восторгалась. Остальные оживленно комментировали. При моем появлении все на мгновение замолчали (человек в белом халате способен испортить любой праздник), но, увидев в моей руке подарок, снова оживились.

Я вручил подарок, который тотчас же был осмотрен и расхвален, поучаствовал в обсуждении плаката и, как и предсказывал Юра, получил приглашение на сегодняшнюю вечеринку. Заодно авторитетно высказался по поводу спонтанно возникшего между женщинами спора: какой пылесос полезнее для здоровья – моющий или «сухой»? Смысл моего высказывания сводился к тому, что разницы никакой, главное, чтобы пыль и грязь дома не скапливались, поэтому я никого не обидел. Тоже плюс.

Когда прозвенел звонок, Агеева напомнила:

– Сережа, не забудь – в пять часов собираемся у входа и дружно топаем!

Обращение по имени, да еще уменьшительное, немного меня удивило, но не сильно – свидетельство дружеского расположения, так сказать. Тем более, что мы почти ровесники, отчего бы и не быть на дружеской ноге?

– Не забуду, – пообещал я.

Тамара Ивановна, проходя мимо меня, одобрительно улыбнулась. Я догнал ее в коридоре и шепотом поинтересовался, не должен ли я в качестве приглашенного поучаствовать в какой-либо складчине. Оказалось, что не должен – ведь подарил от себя подарок.

– В следующий раз я предупрежу, когда будем скидываться, – пообещала Тамара Ивановна.

Я думал, что на празднование дня рождения отправится много народа, но в результате нас оказалось пятнадцать человек.

– Так всегда происходит, – объяснил по дороге Юра. – Во-первых, начальная и старшая школа – они как бы сами по себе, хоть и в одной учительской, даром, что ли, она размером чуть меньше спортзала? Во-вторых, народ кучкуется по возрасту: кто помоложе – отдельно от тех, кто постарше. Разные интересы, разные разговоры, тут – про хламидиоз и дайвинг, там – про холецистит и Карловы Вары. В-третьих, учитываются исторические аспекты, без них нельзя.

– Как это?

– Ну, кто кому и когда что-то сказал или на любимую мозоль наступил. Злопамятство, короче. Возьми, к примеру, физкультурника Славу – он никогда ничего не забывает. Страшный человек, хоть в душе и добрый.

– Что вы склоняете физкультурников? – С нами поравнялся учитель физкультуры Литвиненко.

– Кирилл считает себя руководителем нашего спорта, – ухмыльнулся Юра. – Он первым из всех физкультурников устроился на работу в гимназию и единственный, кто отрастил пузо. А пузо – главный атрибут большого человека.

– Я мастер спорта по вольной борьбе, – пояснил коренастый Литвиненко, машинально поглаживая себя по животу. – Как перестал нагрузку давать, так сразу разнесло.

– Как начал желудку нагрузку давать, – поправил Юра.

Так, шутливо препираясь, дошли до кафе. Само празднование длилось не очень долго – до половины девятого (как-никак завтра всем на работу), но зато получилось веселым. Народ радовался возможности пообщаться вне стен гимназии и использовал ее на всю катушку. Примечательно, что никто не говорил о работе. Буквально – ни слова. Не то что в поликлинике, где я раньше работал. Там и во время отмечания праздников говорили преимущественно на производственные темы. Участки, диспансеризация, надбавки, прививки… Жуть!

Мы умеренно напились, до отвала наелись (кухня в кафе была «советской интернациональной» – от салата оливье до котлет по-киевски), обсудили множество тем (от новинок книжного рынка до подводной охоты на Красном море) и вообще славно провели время. Не могу сказать, что у меня появилось полтора десятка новых друзей (я вообще завожу друзей не сразу), но все присутствующие стали для меня не безликими педагогами, а людьми с теми или иными интересами.

Как новичок в компании я старался больше слушать, чем говорить, привыкая к новому обществу, а когда освоился, прочел Асе шуточный стишок, сочиненный экспромтом. Я иногда под настроение люблю срифмовать какую-нибудь чепуху. Похвастать своим талантом не могу, потому что стишок наутро вспомнить так и не получилось. Но то, что он был, помню точно.

– У тебя есть все задатки для того, чтобы быть приглашенным на следующий день рождения, – похвалил меня Юра.

– А когда у тебя день рождения? – поинтересовался я.

– Не поверишь – двадцать девятого февраля! Поэтому я чаще отмечаю его первого марта, вместе с весной. Подарки предпочитаю солидные – бриллиантовые перстни, подлинники известных художников…

Литвиненко громко заржал, привлекая всеобщее внимание.

– Что, Кирилл, смешинка в рот попала? – спросила именинница.

– Хуже! – Литвиненко потряс рукой с зажатым в ней мобильным телефоном. – Час назад хохмы ради отправил жене сообщение: «Мне все известно! Не понимаю – как ты могла так поступить?!» Просто так, наугад. И теперь сижу, читаю ее ответы.

– Читай вслух! – потребовал Юра.

– Не могу, это личное.

– Тогда и смейся тихо! А то раздразнишь и сразу задний ход врубаешь! Нехорошо!

– Ты своей девушке пошли такое сообщение и тоже повеселишься, – посоветовал скрытный Литвиненко.

– Щас, только номер вспомню!

– Девчонки, а это идея! – воскликнула Агеева. – Очень прикольная идея! Респект тебе, Кирилл!

Следом за ней несколько женщин достали из сумочек мобильные телефоны и принялись нажимать на кнопки.

Дурной пример заразителен.

Газовая атака

– Есть хороший анекдот про аккуратность, – сказал я.

Марина изобразила на лице заинтересованность.

– Лорд подал на развод, – неторопливо, как и следует рассказывать анекдоты, начал я. – Судья спрашивает его: «Что заставляет вас требовать развода?». «Её аккуратность, ваша честь», – отвечает тот. «Разве этот повод для развода?!» – вскричал потрясенный судья. «Смотря с какой стороны посмотреть, ваша честь», – отвечает лорд. «Стоит мне ночью встать в туалет, так кровать к моему возвращению непременно окажется застеленной!»

Сегодня Марина прихватила на прогулку фотоаппарат.

– Хочется спокойно пофотографировать осень, – сказала она. – Вот объясни мне, почему при виде девушки с фотоаппаратом многие мужчины так и норовят набиться в советчики? «Девушка, не забудьте снять крышечку с объектива!» «На какую разведку работаете?» «А вы знаете, куда нажимать, чтобы вылетела птичка?» Испортят все настроение. А я люблю иногда пощелкать. Есть у меня такая слабость, еще со школы.

– Что предпочитаешь снимать?

– Фотографирую все что захочется. Это может быть и фонарный столб, и поддатые мужики, играющие в домино, и какое-нибудь строение. Главное – во всех них должна быть какая-то изюминка. Штрих. Нюанс, выделяющий из толпы. Например в прошлую свою вылазку я наткнулась на чудную, преисполненную флегматичного достоинства ворону, а после нее сфотографировала старую покосившуюся дверь, выглядевшую очень таинственно…

– Ну очень таинственно, – улыбнулся я. – А под рукой у тебя как раз был золотой ключик…

– Вот видишь – ты тоже издеваешься! – Марина мило надула губы. – Гадкий мальчишка!

– Противная девчонка! – не остался в долгу я. – Специально взяла с собой фотоаппарат, чтобы на моих глазах заигрывать с посторонними мужчинами.

– О! Я так люблю, когда меня ревнуют!..

Мы чувствовали себя как школьники, сбежавшие с уроков. Собственно, так оно и было – неожиданная свобода, подаренная нам, вдобавок ко всему в погожий осенний день…

Свободу, а именно – почти три часа рабочего времени, подарил неизвестный злоумышленник, распыливший во время первого урока по гимназии слезоточивый газ. В учительской и в коридоре последнего этажа.

Результат оказался легко прогнозируемым. При первых признаках поражения, иначе говоря – как только защипало глаза, ученики во главе с учителями дружно высыпали на улицу. Хорошо, что дождя не было.

Вячеслав Андреевич, заместитель директора по безопасности, вызвал милицию и пожарных. Эмилия Леонардовна объявила, что сегодня занятий не будет, и ученики начали разъезжаться по домам. Старшеклассники – самостоятельно (такси по вызову только и успевали подъезжать к гимназии), а все остальные стояли во дворе и ждали, пока за ними кто-то приедет. Как только дым рассеялся, охранники начали выносить во двор одежду учеников и учителей. Затем они прошлись по школе и вынесли оставленные в кабинетах сумки и портфели. Бедняги, рейсов десять сделали, не меньше. И все груженные, как корабли пустыни.

Я все это время кружил по двору с «реанимационным» чемоданом в руках, который прихватил из кабинета на автопилоте, сам не зная зачем.

От нечего делать прислушивался к разговорам.

– У меня мама учительница, поэтому я с детства усвоила, что педагоги работают без выходных, но не до такой же степени!

– А где вы до нас работали?

– В двести сорок второй, правда недолго…

– Это где-то на севере?

– Да.

– Мы все-таки отдыхаем как педагоги, а вот как родители – работаем без выходных.

– Да, Лариса Анатольевна, со своими детьми мы круглосуточно, и в будни, и в праздники…

– Как полагается!

– Елена Владимировна, а немецкий у нас вводить не планируют?

– Надеюсь, что нет. В свое время я отговорила Эмилию Леонардовну от четвертого языка.

– Почему?

– Потому что это уже перебор! Английский, испанский и французский – вполне достаточно. Еще бы их толком учили…

– Знаете, что сказал мне Перебалин?

– Что он может сказать умного?

– Я сказала, что образование – это инвестиции в будущее, а он заявил: «Давайте не будем передергивать! Знания нужны в меньшей мере, нежели деньги!»

– Они этого не понимают!

– Куда им!..

– Что бы ни случилось, но выходные мы проводим вместе!

– Везет тебе! А вот у меня такое впечатление, что я просто получаю алименты. Мужа практически не вижу, он приезжает, когда я уже сплю, уезжает в половине седьмого. Деньги, правда, дает не считая…

– А откуда же у вас тогда дети?!

– Ну, знаешь ли! Иногда у него бывает отпуск…

– Интересно, кто это сделал?

– Какая разница?

– Я удивляюсь вашему спокойствию, Светлана Семеновна…

– А вы не удивляйтесь. Все равно, даже если найдут виновного, то его не накажут. Пожурят, и все.

– А как реально можно наказать несовершеннолетнего?

– Выпороть и поставить на учет!

– Да, рано мы отказались от розог…

– Ох, мне не до шуток! У меня сегодня было запланировано два сочинения…

– Ищите, кому выгодно.

– Я вас умоляю – простое, незамутненное никакими мотивами хулиганство…

Пожарные даже не стали вылезать из машин, точнее, из одной вылез человек с майорскими погонами, коротко переговорил с Вячеславом Андреевичем, сел обратно, и обе машины уехали. Милиция задержалась надолго – проводили следственные действия или как там это у них называется. Один из оперативников, одетый в черную кожаную куртку и джинсы, ходил вместе с Вячеславом Андреевичем по двору и составлял список учеников, отлучавшихся из учебных кабинетов в начале первого урока – искали виновника срыва занятий.

Педагоги в один голос утверждали, что все сидели на местах, никто не отлучался. Оно и верно – кто будет проситься в туалет на первом уроке? А выгонять в коридор во время урока за плохое поведение в гимназии не принято.

Потом Вячеслава Андреевича вместе с его спутником позвали в школу. К тому времени во дворе остались одни учителя, изрядно уставшие от волнения и долгого стояния на ногах.

– Долго мы будем здесь стоять?

– Хотя бы в туалет пустите!

– Да, сколько можно по соседям бегать?

Все время «великого стояния» желающим посетить туалет приходилось бежать в расположенную поблизости поликлинику. Повезло, что учеников «разобрали» быстро, а то педагоги сбились бы с ног, водя их в туалет группами.

Но любому страданию, как и всему остальному (все пройдет, не так ли?), приходит конец. Неожиданно на крыльце появилась Эмилия Леонардовна.

– Можете зайти за вещами на десять минут! – объявила она с крыльца. – Но в школе не задерживайтесь – на сегодня я всех отпускаю.

– Почему только на десять минут? – спросили ее.

– Было задействовано два автоматических распыляющих устройства, третье нашли в мужском туалете на втором этаже. Не исключено, что где-то есть еще. Сотрудники органов вместе с нашей службой безопасности должны обыскать здание, это растянется чуть ли не до ночи. Поэтому я вас отпускаю. Спасибо всем за организованные действия в чрезвычайной ситуации!

В вестибюле я столкнулся с Вячеславом Андреевичем. Он, обычно не вылезавший из своего кабинета, сегодня был повсюду и везде.

– Вот суки, а?! – поделился горем зам по безопасности. – Устроили такой переполох! И как только у кого-то из наших оболтусов хватило ума приспособить автоматические распылители к баллончикам с газом?!

– На такое ума всегда хватает, – улыбнулся я.

– Не скажите, – покачал стриженой головой Вячеслав Андреевич. – Довольно сложное в техническом – смысле решение… Ох, поубивал бы! Теперь придется всю школу вверх дном переворачивать!

– А может, просто подождать пару часов? – предложил я. – Если что еще есть – сработает. Все равно в школе кроме охраны никого нет…

– А если оно завтра утром сработает? – прищурился Вячеслав Андреевич. – И еще послезавтра? Таймеры позволяют.

– Да, не гожусь я в советчики – глупость сказал.

– Ничего страшного, – утешил меня Вячеслав Андреевич. – Я в вашем деле начну советовать – тоже ничего умного не скажу…

Вернув на место проклятый чемодан, я сразу же почувствовал себя свободным человеком, вольной птицей.

– Ничего себе денек выдался, – сказала медсестра Ольга, – суматошный, но короткий.

– Должна же быть в жизни высшая справедливость. – Халат никак не желал сниматься, потому что я забыл расстегнуть пуговицу на левом рукаве. – Черт!

Не выдержав моего богатырского рывка, пуговица оторвалась и покатилась по полу. Я скомкал халат и швырнул его в корзину для грязного белья. Халаты у меня казенные. Снял грязный – надел новый. Хоть два раза в день меняй – никто слова не скажет. А вот если я позволю себе расхаживать по гимназии с пятном на халате – строгая Эмилия Леонардовна устроит мне выволочку.

– Такого у нас еще не было, Сергей Юрьевич. Так, чего доброго, и поджечь додумаются!

– Не исключено, – согласился я. – Странно – мне почему-то казалось, что элитные школы они какие-то… ну, не идеальные, конечно, идеального в природе не существует, но все же…

– Всем так раньше казалось, только это совсем не так. Дети везде одинаковы, и на одного умного приходится несколько оболтусов. Вон, в десятом «Б» три весельчака на прошлый Новый год решили салют устроить. Украли у охранника ключ от чердака, выбрались на крышу…

Я представил себе, какая скользкая металлическая крыша в декабре.

– …расставили там свои петарды и подожгли все разом! Как только стемнело, в начале пятого. Вся продленка натурально обкакалась с перепугу! Теперь у нас на чердаках сигнализация стоит. Если открыть дверь, не набрав кода, такой вой на всю школу поднимается…

«Лучше бы было к ручке средненький такой ток подвести», – подумал я и устыдился собственной жестокости. Хотя жестокость тут ни при чем – все логично. Врубившаяся сирена не помешает пробраться на крышу. Ну, прибежит следом охранник или сам Вячеслав Андреевич, ну погонится за нарушителем порядка… Но нарушитель уже на крыше, и ничто не может помешать ему оттуда свалиться. Погоня этому даже способствует. А вот за ручку, находящуюся под напряжением, попросту взяться нельзя, чтобы дверь открыть. Постоишь-постоишь да и уйдешь какое-нибудь другое хулиганство придумывать. Интересно, как им удалось у охранника ключ от чердака увести? Охрана в гимназии приличная, даже очень – на посту не спят и ворон не ловят. У Вячеслава Андреевича не забалуешь – он хоть и целыми днями в кабинете сидит, а все видит и все знает. Профессионал.

– Одного не могу понять – какой смысл срывать уроки в нашей гимназии? – вздохнула Ольга. – Одно дело – обычная школа с ее заморочками, и совсем другое – мы!

Сказано это было с пафосом, достойным Эмили Леонардовны.

– Дети есть дети, – ответил я, прикидывая, в какой школе было больше заморочек – в той, где учился я, или же в «Пантеоне наук».

Пока что лидировала моя школа, но справедливости ради надо было учитывать и временной фактор. В своей школе я провел одиннадцать лет, а в гимназии – всего пару месяцев. И не в качестве ученика, а в качестве школьного врача…

У Марины была своя версия событий, довольно оригинальная.

– Это не ученики, – сказала она неожиданно. Мы сидели в кафе и беседовали о тонкостях фотоискусства, в частности о заваленных горизонтах. Поэтому я не сразу понял, что она имеет в виду.

– Есть у меня такое чувство, сугубо подсознательное ощущение, что это сделала Нинель…

«Нинелью» Марина называла завуча Нину Петровну, которую все остальные сотрудники за глаза звали Чучундрой. Прозвище «Нинель», вызывающее смутные французские ассоциации, подходило красивой и в какой-то мере утонченной Нине Петровне гораздо больше.

– Ей-то зачем? – Я не мог представить себе, как завуч срывает уроки в гимназии. – Или это шутка?

– Какие тут могут быть шутки? Нинель и шутки – две несовместимые вещи. Я ни разу не видела ее смеющейся – так, покривит губы, и все! – Марина допила кофе и посмотрела на часы. – Просто есть у меня такое предчувствие, а интуиция редко меня обманывает…

– Еще кофе? – предложил я.

– Давай еще по чашечке и пойдем, на шесть я записана к парикмахеру…

– А я-то надеялся… – Я действительно надеялся на то, что наша прогулка будет иметь продолжение.

– Обломы приятно разнообразят жизнь, а то уж больно просто все у нас получается. А где просто – там и пресно.

– Ладно, тогда хоть расскажи о своих подозрениях, вернее о мотивах Петровны. – Я показал официанту два пальца, а затем изобразил, что пишу в воздухе ручкой – «еще два кофе и счет». – А то я изведусь от любопытства.

– Только без передачи, хорошо? – посерьезнела Марина. – А то знаю я мужчин… Нас критикуете за то, что мы сплетничаем, а сами…

– Никому никогда ни слова, клянусь! – Я поклялся на меню в затертой дерматиновой папке.

Вежливые официанты, получив небольшой заказ, не делают кислой физиономии и не спрашивают противным тоном: «Еще что-нибудь?» Они просто забывают на столе меню. Такой тонкий намек…

– Впрочем, эту ужасную тайну знают все, только ее не принято обсуждать ни в гимназии, ни за ее пределами. Дело в том, что наша Леонардовна – алкоголичка…

– Да ну!

– Правда – «завязавшая», давно, еще в догимназическую пору, когда она торговала тряпками…

– Торговала тряпками?

Чем дальше, тем все чудесатее и чудесатее, как говорила кэрролловская Алиса.

Официант принес кофе и счет. Я сразу рассчитался, он ушел, но меню по-прежнему осталось лежать на столе.

– Так уж и быть – расскажу тебе всю подноготную Леонардовны. По порядку. Еще при социализме она окончила педагогический институт и пришла работать в школу. В самую обычную московскую школу, где-то в Новогиреево. Там же преподавала математику и Нина Петровна.

– А что преподавала Леонардовна?

– Русский язык. Разве по ней не заметно? Попробуй не там ударение поставь – сразу же сделает замечание. – Марина отпила кофе. – А время уже было шебутное – перестройка, то да се, короче говоря, наша Леонардовна так проявила себя, что через четыре года стала завучем. Это, можно сказать, небывалый пример карьерного взлета. Нинель, кстати говоря, пришла в школу на три года раньше, но Леонардовна ее обскакала… Чувствуешь, как глубоко уходят в прошлое своими корнями нынешние противоречия?

– Как в романе Диккенса.

– Вот-вот. Когда на смену социализму пришел капитализм, дела в школе пошли хреново, на зарплату жить стало нельзя, репетиторство никого не интересовало – другие приоритеты появились, в общем – народ ломанулся в бизнес. Леонардовна с Нинелью и еще какими-то тетками начали «челночить» – ездить в Турцию за шмотками. Тот еще был бизнес, насколько я понимаю, хлопотный до невозможности. И опасный, потому что грабили и кидали челноков на каждом шагу. Леонардовна с Нинелью быстро просекли расклады и решили, что гораздо выгоднее и спокойнее продавать в Москве то, что другие привозят из Турции. В середине девяностых у них была довольно крупная оптовая фирма по торговле трикотажем. Тогда-то Леонардовна и начала попивать. Втянулась нешуточно, до запоев дело доходило, но в итоге взяла себя в руки и завязала. Теперь даже кефир и квас не пьет…

– А как же их из торговли в педагогику обратно занесло?

– Чего тут удивительного? Решили, что этот бизнес выгоднее и стабильнее, вот и вернулись в педагогику. Хотя, если судить по тому, как все у них пошло – и здание подходящее выкупили, и на ремонт деньги нашли, и раскрутились с полпинка, да еще в таких кругах, – то можно сделать вывод о том, что без каких-то покровителей или тайных компаньонов здесь не обошлось. Но это не столь важно, важно то, что Нинель дико недовольна своим положением. Ей самой хочется быть директором. Это не раз звучало во время их… прений за закрытой дверью. Я не знаю, как они делят доходы, но Нинель постоянно подозревает Леонардовну в злоупотреблении служебным положением. Ну, понимаешь – откаты с ремонтов, проценты с закупок и тому подобное… Последний скандал разразился прямо на моих глазах, хотя обычно они грызутся наедине. Правда, так громко, что я прекрасно все слышу…

Марина еще отпила кофе.

– Я только принесла Леонардовне документы на подпись, – продолжила Марина, – как в кабинет ворвалась Нинель и с порога начала орать про интерактивные доски…

– А что это такое? Типа планшета?

– Нет, это сенсорный экран, к которому подключены компьютер, проектор и панель управления. Очень крутой девайс, две штуки тянут на полмиллиона.

– Долларов?

– Рублей, доктор! Полмиллиона долларов – это чересчур жирно даже для нашего научного пантеона. Так вот, кладу я перед Леонардовной папку, и тут влетает Нинель. Узнала, понимаешь ли, у Анатолия Николаевича, сколько стоят доски, сравнила цены в Интернете и пришла выяснять отношения. Почему берем дороже, когда есть дешевле? Себе в карман хотим урвать? Ну и понеслось! Ты – аферистка, а ты – скандалистка. Ты крысятничаешь в наглую, а ты народ баламутишь. И так далее. Про меня они забыли, я тихо вышла и продолжение слушала уже в приемной. Когда накал страстей малость спал, Леонардовна попыталась объяснить, что в цену входит доставка, монтаж и сервисное обслуживание, на что Нинель попросила не вешать ей лапшу на уши, и все началось по новой…

– И в итоге Петровна решила довести Эмилию до срыва, чтобы взять бразды правления в свои руки.

– Ты потрясающе догадлив! – похвалила меня Марина и встала. – В качестве приза можешь проводить меня до парикмахерской.

– Сам посуди, как все точно рассчитано, – продолжила она, когда мы вышли на улицу. – ЧП в гимназии, да еще такое громкое, – это огромный «минус» директору. Представляешь, сколько родителей в ближайшие дни выразят Леонардовне свое неодобрение – «не умеете за порядком следить, мы деньги платим не для того, чтобы наших детей газом травили…» Прекрасная возможность для того, чтобы сорваться и напиться. И маскировка хорошая – под стандартную детскую шалость… Только скажи мне – не очень ли дотошный шалун попался – сразу несколько «зарядов» распихал?

– Да, какой-то взрослый почерк у этой детской шалости, – подумав, согласился я. – Но с другой стороны, все, что бьет по репутации гимназии, бьет и по доходам Петровны. Нелогично как-то.

– Я думаю, что она надеется компенсировать эту потерю, заняв директорское место. И вообще – чего только не сделаешь ради несчастья заклятой подруги!

Интерактивная тоска

Покупка двух интерактивных досок стала поистине грандиозным событием в жизни гимназии. Не столько из-за самих досок, сколько из-за связанных с ними скандалов. Благими намерениями, как известно, вымощена дорога не куда-нибудь, а в ад.

Кабинетов в гимназии было много, а досок всего две.

– Я хочу понять, насколько они оправдывают себя в учебном процессе! – вещала Эмилия Леонардовна. – Хочется убедиться в их необходимости опытным путем! Надо на практике оценить преимущества и недостатки и только тогда принимать решение об оснащении интерактивными досками всей гимназии.

Ну, всей гимназии, насколько я понимаю, эти доски нужны не были, но в половине кабинетов пригодились бы наверняка.

– Да просто денег не хватает, вот и купили только две доски, – говорили педагоги, и нельзя сказать, чтобы они были не правы.

Сразу же возник вопрос – в какие кабинеты установят эти чудесные доски? Среди педагогов прочно укоренилось мнение, что интерактивные доски очень сильно облегчают жизнь. Можно сказать, что к уроку готовиться не надо – запустил с компа фильм и комментируй его.

– Мне лично – все равно, – повторяла Светлана Семеновна, – работала всю жизнь с обычной доской и дальше буду с ней работать.

– А что бы вам и не работать с обычной доской, Светлана Семеновна? – кривилась преподаватель географии Соковикова. – Ваш предмет не требует ни показа большого количества слайдов, ни демонстрации опытов… «Жи-ши» пиши через «и», можно и без интерактивной доски разъяснить.

В глубине души каждый педагог уверен в том, что его предмет – самый главный. Наверное, это правильно. Примерно так же каждый врач убежден в приоритете собственной специальности над прочими.

– Зря вы так считаете, Маргарита Михайловна! – кипятилась Светлана Семеновна. – Вы не представляете, сколько я мучаюсь с обычным проектором хотя бы во время урока «Петербург Гоголя и Петербург Достоевского»!

– Эту тему можно и на пальцах объяснить!

Родная сестра Соковиковой работала в окружном управлении образования, и оттого Маргарита Михайловна чувствовала себя экспертом в любой из педагогических областей.

– Вы забываете, Маргарита Михайловна, в каком месте мы с вами работаем! На пальцах здесь не объясняют!

– И очень зря! Некоторые темы можно прекрасно объяснить на пальцах!

– Мне бы ваши проблемы, – примиряющее вздыхал Вячеслав Мефодиевич. – В спортзалах электронных табло нет, а кому-то интерактивные доски покупают.

– Табло?! – хором возмущались педагоги «умственных» предметов. – Зачем оно вам?! Или соревнования между классами без него нельзя проводить?!

Вячеслав Мефодиевич обижался, «уходил в себя» и невнятно бормотал что-то насчет людей, которые много о себе возомнили.

То ли просочились слухи, то ли все решилось само собой, но одну доску ждали «физики», а другую – «химики», преподаватели самых, так сказать, «интерактивных» предметов.

Ожидания оправдались ровно наполовину – обе доски достались преподавателям физики.

– Анатолий Николаевич, вы ничего не перепутали, когда устанавливали доски? – спросила завхоза Калину преподаватель химии Феофанова. – В смысле – кабинеты. Точно ли обе доски должны были уйти «физикам»?

– Это нечистая сила путает, Галина Борисовна, – ответил Анатолий Николаевич, – а я выполняю распоряжения директора. Куда Эмилия Леонардовна велела – туда и поставили.

– А куда она велела?

– Куда велела – туда и поставили! – рассердился Анатолий Николаевич. – Что вы ко мне пристали? Вам по статусу не положено с меня отчеты требовать! Я, между прочим, заместитель директора! Так что прошу соблюдать субординацию и корпоративную этику.

Галина Борисовна оказалась настолько глупа (или же попросту привыкла доводить до конца любое дело?), что явилась к директору с претензией. Она ощущала себя борцом за высшую справедливость и твердо рассчитывала на понимание. Небось шла и видела, как демонтируют одну из досок и переносят к ней в кабинет химии.

Справедливости в мире нет и никогда не было. Эмилия Леонардовна не проявила ровным счетом никакого понимания. Напротив – в довольно красочных выражениях (Галина Борисовна цитировала ее ответ дословно всем любопытствующим) посоветовала ей не лезть не в свое дело. Галина Борисовна обиделась, утерла набежавшие слезы и ушла бухтеть в учительскую.

– Когда меня сманивали сюда из прекрасной школы, в которой я проработала более десяти лет, мне было дано столько обещаний…

– Насколько я помню, Галина Борисовна, вы просто мечтали расстаться с этой вашей «прекрасной» школой, – поддел ее преподаватель физики Мигульский. – Во всяком случае, вы сами так рассказывали.

– Если у вас галлюцинации, Яков Соломонович, то обратитесь к докторам! – В минуты гнева Феофанова становилась по-базарному грубой. – Не надо тут мне наводить тень на плетень! Я не позволю выставлять меня лгуньей!

– Да вы сами себя выставляете! – вмешалась Мартыненко, преподававшая математику и физику. – Устраиваете склоку из-за инвентаря! Постеснялись бы!

– А чего мне стесняться?! – взвилась Феофанова. – И кого стесняться? Вас? Захапали себе обе доски, так молчите! Интриганы!

Прозвеневший звонок не погасил скандала, а только отложил его ненадолго – до следующей перемены. К этому времени обиженными себя чувствовали обе стороны – «химики», которым не досталось интерактивной доски, и «физики», которых незаслуженно обвинили в интриганстве. Страсти достигли такого накала, что потребовалось двустороннее вмешательство администрации и медицины. Эмилия Леонардовна, которой кто-то сообщил о скандале, явилась в учительскую и напомнила всем, что это она решает, что где должно находиться, а я измерял давление, успокаивал и кормил таблетками.

Ничего – вроде как справились. Эмилия Леонардовна обошлась без увольнений, а я – без госпитализаций. Увы – затишье длилось недолго. До понедельника. В понедельник Яков Соломонович поделился в учительской первыми впечатлениями о работе с интерактивной доской. Сделал он это не то по простоте душевной, не то из желания досадить «химикам». Сам я склонен больше подозревать второе, ибо простофилей Якова Соломоновича назвать нельзя. Скорее всего, масла в тлеющий костер он подлил сознательно.

– Как все стало легко и непринужденно! – восхищался он. – И быстро! Не могу сказать точно, но восприятие материала совсем другое. Показать можно не только больше, но и более адресно. Возьмем, к примеру, восьмой «А» и восьмой «В»…

– Вам, Яков Соломонович, можно идти торговать этими интерактивными досками, – перебила «химик» Сергеева. – Небось зарабатывали бы побольше, чем у нас, вон как проникновенно вещаете.

– Я, к вашему сведению, Ирина Эдуардовна, не вещаю, а делюсь с коллегами опытом, – строго поправил Яков Соломонович. – И почему вас так волнуют мои заработки? Я к вам, кажется, не сватался…

Шпилька была тонкой, но болезненной – тридцатидвухлетняя Сергеева, довольно приятная внешне, отчаянно страдала от своей женской невостребованности.

– Да если бы и посватались – вам бы ничего не обломилось! – фыркнула Сергеева. – Тоже мне, женишок выискался!

Коллеги-педагоги дружно рассмеялись, выражая недоверие. Ирина Эдуардовна развила свою мысль, высказавшись в том смысле, что лучше уж быть одной, чем с кем попало. Совсем как когда-то Омар Хайям.

– Это вы верно сказали, – неожиданно согласился Яков Соломонович. – Лучше уж одному, чем с такой, как вы.

В итоге разгорелся новый скандал. Побезобразнее и поинтенсивнее предыдущего. Сергеева обозвала Якова Соломоновича шизоидом и засранцем, а он ее – самкой человека. Когда прозвенел звонок – разошлись, чтобы продолжить на следующей перемене.

На следующей перемене в учительской появилась Эмилия Леонардовна. Гневная донельзя, с горящими от ярости глазами.

– Кто еще хоть слово скажет о досках – будет уволен! – предупредила она. – Прямо в ту же минуту! К… матери!

Название матери Эмилия Леонардовна произнесла целиком. Педагоги поняли, что директор на взводе, и больше темы интерактивных досок не касались. Ну – доски и доски, ну – современно, ну – удобно. Но в любом случае не стоят эти проклятые доски того, чтобы из-за них лишаться работы. Да еще столь высоко оплачиваемой.

Нет предела людскому коварству – кто-то из сотрудников гимназии слил информацию журналисту бульварной газеты «Московский кормилец». «Слив» обернулся статьей. Не очень большой, не на весь разворот, но весьма содержательной.

«В московской гимназии „Пантеон наук“ разгорелся конфликт между преподавателями, вызванный нехваткой интерактивных досок, которыми администрация не смогла оснастить все классы…» – писал журналист Егор Указкин. Далее приводился математический расчет – сколько стоит обучение, сколько (с оговорками «условно», «допустим» и «предположим») всего учится учеников и сколько денег они ежемесячно приносят гимназии. Затем полученная сумма делилась на стоимость одной интерактивной доски (журналист оперировал тридцатью восемью тысячами рублей – стоимостью самой дешевой доски), и получалась у него весьма внушительная цифра.

«Прибыль прибылью, но ведь и в дело вкладываться надо! – восклицал Указкин. – Мы видим, что администрация без труда смогла бы приобрести интерактивные доски на все классы, но она предпочла сэкономить и тем самым спровоцировать конфликт в коллективе…»

– Да я засужу этого мерзавца и разорю этот грязный листок! – свирепствовала Эмилия Леонардовна. – Я им покажу! Какое им дело?! Какое они имеют право?! И с чего они взяли, что доска стоит тридцать восемь тысяч? И кто же, интересно, стучит журналистам? Узнаю – уволю!

Разумеется, все подозревали в стукачестве «химиков». «Химики» гневно оправдывались – не такие, мол, они люди, но им мало кто верил. Впрочем, скандал вокруг досок был громким, длительным и о нем знали все, включая охранников и двух рабочих – «дворников с широкими полномочиями», как называла их Марина.

Среди родителей прошла волна недоумения – как же так, мы платим такие огромные деньжищи, а наши дети учатся по старинке. Эмилия Леонардовна испугалась массового оттока клиентуры и приобрела еще восемь досок. На этот раз – в кредит.

– Подавитесь! – сказала она, распределив доски между химиками, географами, биологами и математиками.

Распределяла Эмилия Леонардовна по справедливости. Три доски – математикам, две – химикам, две – географам и одну биологам. Биологи не обижались – боялись спровоцировать фатальное извержение вулкана, которое могло бы обратить их карьеры в пепел.

– Но если кто-нибудь будет замечен в ненадлежащем использовании досок, то ему даже заявление написать не дам – уволю по статье, – пообещала подчиненным Эмилия Леонардовна. – А то знаю я вас – начнете в свободные часы фильмы смотреть на большом экране!

Ей было от чего свирепеть – такой огромный расход, да еще столь неожиданно. Одно дело, когда ты сам – делаешь что-то, и совсем другое, когда тебя к этому вынуждают. Да еще при помощи газеты «Московский кормилец»!

Эмилия Леонардовна поначалу была настроена весьма решительно и собиралась потребовать от газеты опровержения («что это значит – администрация предпочла сэкономить, и вообще?»), но быстро угомонилась.

– Нинель отсоветовала ей связываться с газетой, да еще с такой сволочной, как «Московский кормилец», – рассказала мне Марина. – Объяснила, что в результате появится еще парочка статей, а потом в самом лучшем случае – три строчки опровержения мелким шрифтом на последней странице. Овчинка выделки не стоит…

Хорошо иметь своего человека в высоких сферах – будешь всегда в курсе событий.

Ребенок может мечтать об игрушке месяцами, видеть ее во сне, думать только о ней, но, получив ее, поиграет с полчаса и бросит – надоела. То же произошло и с интерактивными досками. Перестав быть «яблоком раздора», они утратили свою привлекательность в глазах педагогов.

– Скажу я вам крамольную вещь, – звук «щ» Яков Соломонович произносил как «шш», – эта интерактивная доска ничем не лучше обычной. Стоит только пройти ощущению новизны, как все становится на свои места. А уж если во время урока зависает компьютер, то это… сплошная интерактивная тоска, вот что это такое! Три раза перезагружать пришлось, как оно вам? Прогресс, конечно, хорошая штука, но и проблем от него тоже хватает!

– Ой, и не говорите, Яков Соломонович, – неожиданно поддержала его Феофанова. – Лучше бы нам всем зарплату повысили.

– «Тогда волк будет жить вместе с ягнёнком, и барс будет лежать вместе с козлёнком; и телёнок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их. И корова будет пастись с медведицею, и детёныши их будут лежать вместе, и лев, как вол, будет есть солому». (Ис. 11; 6–7), – процитировал учитель биологии Власов, намекая на трогательное единство между недавними врагами.

Кто слил информацию в газету, так и осталось тайной. Не исключено, что и завуч Нина Петровна. Недаром она так подчеркнуто отстранялась от всей этой милой суеты с интерактивными досками.

Хорошо быть кисою, хорошо собакою…

Подростковые протесты – дело обычное. Кто из нас не протестовал против диктатуры взрослых в нежном возрасте? Некоторые мои приятели только этим и занимались, двое даже сбегали из дома. А одноклассник Саша Истомин выпрыгнул в окно на уроке истории. Второй этаж стандартной школы – это довольно высоко, но Саша не пострадал, приземлился довольно удачно. Пострадал он уже после того, как классная вызвала в школу его отца, а отец применил дома традиционные, но совершенно недопустимые меры воспитания, после которых Саша три дня сидел на самом краю стула и старался не делать резких движений. Из окон он больше не прыгал, наверное, понял, что если выживет после второго прыжка, то дома его точно убьют. Повод? Попросился выйти в конце урока, а историчка Диана Карповна (при таком сочетании имени и отчества прозвище придумывать влом, мы ее так и звали Дианой Карповной) сказала:

– Потерпи две минуты, не маленький!

– Раз нельзя в дверь – я в окно выйду! – сказал Саша и немедленно вышел.

Бедная Диана Карповна со страха хлопнулась в обморок. Упала со стула на пол, ударилась головой, разбила очки. На Истомина потом до последнего звонка смотреть избегала, боялась рецидива, наверное.

Другой одноклассник Славик Кутейкин в знак протеста начиная с восьмого класса не носил в школу дневник. Просто не носил – и все тут. На вопросы «Где дневник, Кутейкин?» стандартно отвечал: «Забыл». Раз – забыл, два – забыл, три – забыл. Учителя, несмотря на их демонизацию учениками, в сущности, такие же люди, как и все остальные. Попристают-попристают да и отстанут, главное в личный конфликт с ними не вступать. Личный конфликт – это серьезно. Это – кто кого, война учителя и ученика до победного конца, в которой никогда не бывает победителей. Кутейкин же ни с кем из учителей не конфликтовал, учился на твердые четверки, и поэтому очень скоро у него перестали спрашивать дневник. До окончания школы.

– Главное – стойкость, – объяснял нам Кутейкин, – решил не таскать дневник, значит – не таскай.

Причину такого решения он не объяснял, только улыбался загадочно. Возможно, он и сам ее не знал.

Отъявленный хулиган, гроза школы и вечная головная боль директора Антон Бобров (кличка «Тоха»), на мое счастье, учившийся в параллельном классе, однажды закурил во время перемены прямо в школьном вестибюле, возле раздевалки. Докурить ему, естественно не дали – только две затяжки сделать успел.

– Но это же Бобров! – обреченно вздыхали учителя. – Там такая семья…

Семья у Боброва была большой и всегда неполной. В смысле – один-два человека из клана потомственных алкашей Бобровых традиционно находились за решеткой. Выходили одни – садились другие, баланс, установленный неведомыми силами, строго соблюдался. В десятом классе к радости всего педагогического коллектива (осведомленные люди утверждали, что по этому поводу в учительской был устроен небольшой сабантуйчик) Боброва посадили за поножовщину. Поцапался с незнакомым мужиком, начали махаться, достал нож и пустил в дело… Странным было только то, что Тоха дотерпел до десятого класса, а не прирезал никого двумя-тремя годами раньше, ведь нож он таскал с собой класса с четвертого.

Так вот, даже этот асоциальный тип, социопат в невесть каком поколении, мог отважиться только на то, чтобы демонстративно закурить в школе. Самый, самый, самый скандальный поступок всех времен и народов. Жесткая жесть.

Можете представить (или хотя бы попытаться представить) себе мое удивление, когда я узнал, что семиклассник Юра Сармаков, пай-мальчик из приличной семьи (отец – заведующий кафедрой в МГУ, а мать – главный редактор популярного глянцевого журнала), демонстративно помочился на пол в кабинете математики. Во время урока, на глазах у учительницы и одноклассников.

Учеников пришлось вывести в другой кабинет, а Сармакова отправить к школьному психологу Светлане Александровне, даме бесцветной внешности и неопределенного возраста. Светлана Александровна работала в гимназии шестой год, но все ее отношения с коллективом сводились к «здравствуйте – до свидания», не более того.

– Это… это… это просто слов нет… – захлебывалась эмоциями преподаватель математики Пиманова, на уроке которой произошел инцидент. – Юра бросил на пол бумажку, я попросила его не сорить в классе, а он ответил, что может вообще… Господи!

– Что – так вот и сказал, Татьяна Сергеевна? – спросила англичанка Миндлина.

– Да, прямо так и сказал… то есть предложил: «А хотите я вам еще и нассу здесь?»

– А вы что?

Это учительница биологии Усыченко. Выражение лица делано сочувствующее, а глаза так и горят в предвкушении пикантных подробностей.

– Я потеряла дар речи! А он встал, расстегнул ширинку и…

– Хам!

– За такие дела надо кое-что отрезать! – заявил физкультурник Литвиненко.

– Так идите и отрежьте, Кирилл Алексеевич! – под– начила его Тамара Ивановна. – Отомстите за Татьяну Сергеевну. А мы вам будем регулярно передачи слать, поддерживать…

– На фене это называется «подогревать», – вставил биолог Власов.

– Я вами просто восхищаюсь, Леонид Олегович! – Тамара Ивановна всплеснула руками. – И феню вы знаете, и Библию наизусть цитируете, и из Конфуция к месту что-нибудь всегда подберете, да еще кандидат биологических наук! Что же вы похоронили себя в нашем пантеоне?

Было непонятно – удивляется она на самом деле или иронизирует. Власов на всякий случай решил не обижаться, а свести все к шутке.

– Все дело в том, что я безответно влюблен в Асю Вадимовну, – «признался» он, – и это чувство удерживает меня подле нее…

– Так у меня есть личный рыцарь! – обрадовалась Агеева. – Ох, не поздоровится тому, кто решит напрудить лужу у меня на уроке!

– Шутки шутками, а теперь начнется!

– Мания подражательства…

– Уделают гимназию, как вокзальный туалет!

– Вы, Наталья Константиновна, давно на вокзале не были – там сейчас все вполне цивильно.

– А что по этому поводу говорит медицина? – Тамара Ивановна обернулась ко мне.

– Это негигиенично, – коротко ответил я.

– А с точки зрения психики?

– С точки зрения психики, лучше, наверное, спросить психолога.

– Она ничего не расскажет, во-первых – профессиональная тайна, а во-вторых, она такая партизанка – клещами слова не вытянешь. Лучше вы скажите как врач, демонстративно справлять нужду – это нормально или все же это патология?

– Тамара Ивановна, в нашей гимназии никакой патологии быть не может!

– Я это прекрасно знаю, Ирина Эдуардовна, я интересуюсь вообще. Сергей Юрьевич, скажите – есть такая психическая болезнь?

– Ну, если расценивать как проявление эксгибиционизма…

– Эксгибиционизм – это другое. Он же не тряс напоказ своим…

– Не знаю, что и сказать, если честно. Я же не психиатр.

– А вот нам не помешал бы школьный психиатр…

– И стоматолог, и гинеколог, и травматолог! Давайте не будем мелочиться, а отдадим первый этаж под гимназическую клинику. Главный врач у нас уже есть…

Звонок прервал обмен мнениями. В половине третьего меня вызвали к директору.

– Леонардовна не в духе, – шепнула мне Марина. Лицо у нее было красным, а глаза – чуть припухшими. Явно – только что получила пендюлей. Я ободряюще подмигнул – «не расстраивайся, все пройдет!» – и прошел к директору.

– Садитесь, Сергей Юрьевич, разговор у нас будет долгим!

«И неприятным…» – добавил я про себя. Придал лицу самое внимательное выражение, сел на стул и приготовился внимать.

– При знакомстве вы произвели на меня приятное впечатление…

– А потом оно превратилось в неприятное…

– …мне показалось, что я нашла в вас не просто наемного сотрудника, а единомышленника…

Вот как?

– …человека, которому небезразлична наша гимназия, человека, у которого болит душа…

Все мы в какой-то степени душевнобольные…

– …за наше общее дело, человека инициативного, способного возглавить медицинское направление…

Мама дорогая, неужели у нас и впрямь будет создаваться гимназическая клиника?

– …и не только исполнять мои поручения, но и предлагать мне какие-то новые направления в работе…

Лучше уж сразу уволиться! Просто прийти и подать заявление. Так будет безболезненнее.

– Вы понимаете, что ваша работа – это не бездумное выполнение должностных обязанностей от сих до сих, а полное решение проблем на данном направлении? Чтобы все было как надо.

– Понимаю, Эмилия Леонардовна.

– Понимаете? Тогда почему за все это время вы ни разу не пришли ко мне с каким-нибудь деловым предложением? Хотя бы с одним? У вас отсутствует инициативность? Вы не можете просчитывать возникновение проблем на своем участке работы? Вы не способны анализировать?

Вот почему, когда разговариваешь с начальством, то сразу же начинаешь чувствовать себя полным кретином? Это только я такой или все? И что это вообще – комплекс, который вырабатывают у подчиненных начальники, или же пробуждение глубинной сущности в стрессовой ситуации? По выходе на пенсию, если, конечно, доживу, можно будет засесть за философский труд по этой теме. Как раз и материал накопится…

– Что вы молчите? Язык проглотили?

– Я слушаю вас, Эмилия Леонардовна.

– Сергей Юрьевич, вы что – издеваетесь?! – Эмилия Леонардовна подпрыгнула в кресле и звучно стукнула кулачком по столу. – Я битый час талдычу вам, что хочу услышать ваши предложения, а вы собрались слушать меня! Я хочу знать ваше мнение! Я хочу слышать ваши предложения! Я хочу убедиться в том, что у меня работает опытный квалифицированный врач, а не великовозрастный ребенок, у которого я должна стоять над душой!

Все мы – великовозрастные дети, если разобраться. Предложения? У меня было предложение для директора – попить успокаивающие препараты, провести хотя бы две недели вдали от гимназии в каком-нибудь тихом лесном санатории… нет, какие тут две недели в санатории, ей два месяца в клинике неврозов надо провести.

Разумеется – я не стал озвучивать это предложение.

– Вы молчите… – Эмилия Леонардовна немного успокоилась, во всяком случае уже не кричала. – Хорошо, тогда я задам вопрос – что вы скажете по поводу ученика, помочившегося во время урока?

– Это очень плохо.

Ну что я еще мог сказать?

– Что вы как гимназический врач можете предложить для предотвращения подобных ситуаций?

– Установить биотуалеты в каждом классе? – вырвалось у меня.

Честное слово – я не хотел, не собирался, не думал издеваться над начальством. Просто у меня уже голова шла кругом. Я растерялся, вот и ляпнул не подумав… – Какие биотуалеты?! – лицо Эмилии Леонардовны побагровело. – Вы в своем уме?! Какие могут быть биотуалеты?! При чем здесь биотуалеты?! Нет, вы невыносимы!..

Бесновалась она минут десять. Я узнал о себе много интересного. Бездельник, ограниченный тип, никудышный специалист, ноль без палочки… разве что коновалом меня не назвали, и на том спасибо. В один момент я чуть было не встал и не высказался по поводу светлой личности Эмили Леонардовны, но сумел взять себя в руки. Пусть успокоится, тогда и поговорим. Если еще будет о чем говорить.

Когда силы иссякли, Эмилия Леонардовна откинулась на спинку кресла, обмякла и нажатием кнопки вызвала секретаря. Опытная Марина появилась с подносом, на котором стоял немного запотевший стакан с водой. На меня она даже не взглянула. Эмилия Леонардовна залпом осушила стакан, заливая холодной водой внутренний жар, и взмахом руки отпустила Марину.

Тишина способствует работе мышления. Пока Эмилия Леонардовна приходила в себя, я напряженно думал над тем, что я как гимназический врач могу ей предложить. Что предпринять для того, чтобы ученики справляли нужду в отведенных для этого местах? Развесить таблички? Смешно! А больше ничего в мою голову не приходило. Но я чувствовал, нет, не чувствовал, а знал, что у Эмилии Леонардовны есть ответ на этот вопрос, только она хочет услышать его от меня. Нет, она хочет озвучить его сама, но озвучить не просто так, а опустив меня ниже плинтуса. Играем в древнюю игру «Я – начальник, ты – дурак», тешим самолюбие.

Пауза затянулась настолько, что я уже подумал – а не уйти ли мне? Но Эмилия Леонардовна словно прочитала мои мысли.

– Приходится обо всем думать самой, и это чудовищно изматывает, – сказала она, словно извиняясь за свое буйство и сказанные во время него слова.

– Если так реагировать – то да, – холодно ответил я.

– А как можно реагировать, когда речь идет о деле всей твоей жизни? Эх, Сергей Юрьевич, вам меня не понять… Вот повзрослеете, поднакопите денег и опыта, откроете свою клинику и тогда вспомните Эмилию Леонардовну…

Главный врач поликлиники говорила немного иначе: «Вот станете сами главным врачом, если, конечно, получится, и вспомните меня, и поймете, как я была права…»

– Я не планирую открывать собственную клинику.

– Это не характеризует вас с хорошей стороны, скорее – наоборот… Ладно, я пригласила вас для того, чтобы поговорить о деле…

Вот как? А я-то думал…

– … и указать вам на вашу крупную недоработку – отсутствие санитарно-просветительской работы среди учащихся.

Просветительской работой среди учащихся я, негодяй этакий, не занимался. Что да, то да.

– Вот возьмем последний случай. Сегодня ко мне приезжала мать Сармакова. Я попросила ее приехать, поскольку хотела обсудить с ней поведение ее сына и нашего ученика. Мне хотелось понять, что толкнуло ребенка на такой нестандартный поступок?..

Елки-палки, лес густой! Прилюдно помочиться во время урока – это, оказывается, нестандартный поступок! Как же я далек от педагогики! Мне казалось, что это хулиганская выходка, а не нестандартный поступок.

– … И что же мне ответила мать? – Явно что-то наподобие: «Я вам деньги плачу, а остальное – ваши проблемы!»

Эмилия Леонардовна ждала моего ответа.

– Ну, наверное, сказала, что не знает, почему он совершил такой нестандартный поступок, – предположил я.

– Более того – она спросила меня об этом! – Эмилия Леонардовна торжествующе посмотрела на меня.

Закономерно, «перевод стрелок» – это в духе нашего времени. Школа должна воспитывать? Должна! А частная школа – тем более! Только чему радуется директор? А-а, вот где собака зарыта, сейчас мне поручат провести с учениками цикл бесед, посвященный тому, как и где надо справлять нужду! Браво! Вот уж анекдот так анекдот! Может, ей еще слоган придумать? Лозунг. Что-то вроде: «Милые дети, запомните сразу – писаем-какаем мы в унитазы!», или «Каждый раз – только в унитаз!». Ничего так, может, плюнуть не только на гимназию, но и на медицину вообще и податься в рекламное агентство слоганы сочинять? Надо бы подумать об этом на досуге…

– А что я могла ей ответить? – Легкий вздох свидетельствовал о том, что директор все понимает, но не собирается отдуваться за весь коллектив гимназии. – Ведь мы же не проводим никакой работы в этом направлении. Даже формально…

– Простите, Эмилия Леонардовна, но мне как-то казалось, что справлять нужду в горшок или в унитаз учат в детском саду. Если я не ошибаюсь, то к школе все дети должны…

– Ошибаетесь хотя бы потому, что дети вам ничего не должны! – перебила меня Эмилия Леонардовна. – И мне они ничего не должны! Это мы с вами им должны! Я вообще все собираюсь заказать большой плакат для учительской, на котором будет написано: «Дорогие педагоги, всегда помните, что вы – это расходы и только расходы, а ученики – это доходы!»

Неплохая идея, только лучше так: «Ничтожества, всегда помните… и т. д.». Так точнее и быстрее доходит.

Лекцию по азам экономики Эмилия Леонардовна читала недолго – от силы три минуты. То ли устала, то ли решила, что на человека, не мечтающего завести собственное дело, не стоит тратить много времени.

Весь смысл нашего долгого, местами бурного разговора, больше похожего на монолог Эмилии Леонардовны, сводился к одной фразе:

– Сергей Юрьевич, напишите лекцию, посвященную вопросам гигиены, в частности тому, где должны совершаться физиологические отправления.

Дальше уже пошли детали:

– Лекция должна быть рассчитана на двадцать минут, потому что выступать вы будете вместе со Светланой Александровной. Она скажет о своем, а вы о своем. Это будет называться «урок здоровья».

– В младших классах? – уточнил я и снова не угадал.

– Ну, почему же только в младших? – Вздох и обреченность во взоре. – Случай произошел не в младших классах! Уроки здоровья мы проведем во всех классах, с первого по одиннадцатый! Разумеется, для начальной школы вы напишете адаптированный вариант выступления, попроще. Двух дней вам хватит на подготовку?

Уволиться, что ли? Прямо сейчас. А что дальше? Новое место работы с новыми заморочками и приколами? И сколько так бегать с место на место? Ладно, если дорогая Эмилия Леонардовна хочет, я прочту эту лекцию во всех классах и посмеюсь вместе с учениками. И назову лекцию: «Хорошо быть кисою, хорошо собакою…» Нет, за такое название меня точно убьют…

– Вполне, Эмилия Леонардовна. – Высказаться на эту тему я могу и без подготовки, как-никак высшее медицинское образование имеется.

– Тогда я вас больше не задерживаю, Сергей Юрьевич.

Эмилия Леонардовна откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. Весь ее облик говорил о том, как трудно быть руководителем, да еще своего собственного дела.

Сочувствия у меня не было. Наверное, подобно большинству одиноких людей, я эгоист. Что ж, меняться уже поздно – скоро тридцать стукнет.

У каждого повара свои тараканы…

«Уроки здоровья», которые я про себя окрестил «уроками маразма», пришлось вести в режиме нон-стоп целую неделю. И это с учетом предложения психолога Светланы Александровны, согласно которому мы начинали урок в разных классах, а посредине урока сменяли друг друга. Это гораздо лучше, чем бесцельно просиживать всякий раз по пол-урока.

Должен сказать, что я ошибся в своих предположениях. Мне представлялось, что ученики станут донимать меня шутками, всякими подколами, задавать дурацкие вопросы, но напрасно я был столь самонадеян – во всех классах, с первого по одиннадцатый, меня попросту никто не слушал. Ученики сидели в классе и занимались своими делами. Читали, слушали музыку, беседовали друг с другом… Спасибо хоть за то, что беседовали вполголоса, не наглея. Я заученно отбарабанивал свою «лекцию» и спешил в другой класс, на смену психологу. Вопросов мне нигде не задавали. Да и какие могли быть вопросы?

В конце дня я писал отчет – перечислял классы, в которых был сегодня, и по электронной почте отправлял Нине Петровне. Что-что, а бумажный документооборот в гимназии был сведен к минимуму – экономили как бумагу, так и время. Хорошо хоть графики чертить не заставляли. Главный врач поликлиники, в которой я работал, была просто помешана на графиках и диаграммах.

«Это наглядно! – говорила она в ответ на наш ропот. – Вот начертили график – и сразу видите, как обстоит у вас дело с прививками. Нарисовали диаграмму – и лучше представляете себе свой участок».

История с «произвольным мочеиспусканием» (именно под таким названием поступок семиклассника Сармакова вошел в гимназические анналы) имела продолжение. На второй день нашей лекционной страды кто-то справил малую нужду на лестнице между третьим и четвертым этажом. Хочется верить, что это сделал ученик, еще не побывавший на «уроке здоровья» и не узнавший, что совершать подобное можно только в туалете. Мне уже виделись крайние и весьма решительные меры, такие, например, как патрулирование здания педагогами и охранниками, но Эмилия Леонардовна мудро предпочла сделать вид, что ничего не случилась. Подумаешь – лужа! Подтерли, и нет ее.

На этом тема «произвольных мочеиспусканий» себя исчерпала. Еще бы, после такой-то просветительской работы!

Но свято место пусто не бывает, в гимназии появилась очередная крупная проблема – тараканы.

Сначала о тараканах вспомнили в учительской. Старшая сестра Елены Владимировны, заместителя Эмилии по иностранным языкам, живущая в Индии, в городе Бангалоре родила второго сына. Согласитесь – серьезная причина для того, чтобы рассказать о жизни сестры в учительской.

– Я сама ей сказала – почему бы и нет? – разоткровенничалась Сабирова. – В России ловить нечего, отсюда надо валить, и чем раньше, тем лучше. Когда Катерине подвернулся Дипак, она вцепилась в него мертвой хваткой и правильно сделала.

– А где они познакомились? – спросила Ася Агеева.

– В Петербурге. Сестра училась в университете, а Дипак торговал там лекарствами от какой-то индийской фирмы. Катерина время от времени подрабатывала у него переводчицей, так и приглянулись друг другу.

– Она знает индийский? – удивился Вячеслав Мефодиевич.

– Хинди, – строго поправила Елена Владимировна. – Нет, тогда она его еще не знала, но зато хорошо владела английским. Как-никак мы с ней вместе окончили единственную в Москве настоящую английскую спецшколу.

Номером настоящей спецшколы никто не поинтересовался – знали уже, наверное. Меня самого больше интересовали впечатления о жизни в Индии, стране, хорошо известной по фильмам, но с другой стороны, такой таинственной.

– Сестра ваша довольна Индией, Елена Владимировна?

Молодец Славик, масштабно мыслит! Другой бы спросил, довольна ли сестра Сабировой жизнью в Индии, а он глобально замахнулся – на всю Индию в целом.

– Безумно! – с выражением произнесла Сабирова. – Индия, конечно, бедноватая страна, но человеку с деньгами там очень хорошо. Можно жить по-царски, ни в чем себе не отказывая. Например, по дому целый день шуршат служанки, их целых две – старшая, она же повар, и младшая, для черной работы. Сестра так избаловалась, что даже постель за собой не убирает.

– А чем она занимается?

– Так, занимается ребенком и время от времени работает гидом, не ради денег, а чтобы не подохнуть от скуки. Там большой спрос на гидов с европейской внешностью, туристы им больше доверяют. Индусы – они те еще пройдохи, и это все знают. Бангалор большой город, туристов там хватает, было бы желание… Кстати, это самый чистый и приятный для жизни из всех индийских мегаполисов, с такой помойкой, как Бомбей, его не сравнить. Но, – Сабирова нахмурилась, – определенные проблемы там все же есть. В родственниках Дипака проблема. В Индии, вообще-то, принято жить всем кагалом в одном доме, но у Дипака семья европеизированная, все мужчины учились в Англии, поэтому в их общем доме есть три входа – центральный, для родителей и семьи старшего брата, и два по бокам – для семей среднего и младшего. Вроде бы каждый живет отдельно, но на самом деле вся родня целыми днями тусуется из дома в дом. Катерина просто бесится. Представьте себе – прямо с утра, на рассвете жена старшего брата принесет какое-то угощение, которое непременно надо попробовать, потом свекровь попросит помочь ей проверить счет, потом заявится жена среднего брата, почесать со скуки языком, потом прибегут младшие дети старшего брата и перевернут в спальне все вверх дном. Когда же ты наконец начнешь собираться на прогулку, то не сможешь найти свой брючный костюм, и только час спустя выяснится, что его взяла поносить одна из племянниц-акселераток.

– Так вот – без спросу? – не поверила Тамара Ивановна.

– Да, – кивнула Сабирова. – Зашла как к себе домой, порылась в твоем шкафу, примерила костюмчик и ушла в нем. Свои люди, чего там церемонии разводить. Не насовсем же берет. Ну и все другое… Например, ужинать обязательно надо всем вместе, ужин растягивается надолго, часа на два, все орут, галдят, а ты сиди, улыбайся и не моги уйти, пока свекор не разрешит. А когда Катерина возвращается к себе и забирается с мужем в постель, к ним может без предупреждения заглянуть один из его братьев. Так, поболтать, не наговорился за ужином, бедняжка. И сестре надо вскакивать, одеваться и изображать гостеприимную хозяйку. И так все время. Индусы – народ компанейский, они вообще не понимают, что такое одиночество. Для них это вроде наказания, и поэтому каждый, кто без предупреждения припирается к сестре в гости, считает, что он оказал ей благодеяние. Катерина говорит, что в первые месяцы никакого терпения не хватало – срывалась через раз, но потом привыкла.

– Жуть! – ужаснулась англичанка Раиса Павловна.

– И еще – все родственники мужа учат сестру жизни. Как приезжую, не знакомую с их укладом. И очень обижаются, что она отмахивается от их советов. А вот к чему невозможно привыкнуть, так это к их местным насекомым. Тараканы размером с ладонь, пауки – с блюдце! Я сама, когда на свадьбу летала, видела.

– Они их там едят, наверное?

– Нет, Вячеслав Мефодиевич, это китайцы едят все, что шевелится. Индусы в большинстве своем вегетарианцы.

– Это они зря, – покачал головой Вячеслав Мефодиевич. – Такая дичь пропадает!

– Меня сейчас стошнит! – напустилась на него Агеева. – Ненавижу тараканов! Как хорошо, что у нас их нет!

– Постучите по дереву, – обиженно посоветовал Вячеслав Мефодиевич. – А то знаете как оно бывает? Сегодня – нет, а завтра есть.

И ведь накаркал, пророк гимназический, – назавтра в столовой появились тараканы!

…Ученики уже отобедали, шел шестой урок, и в столовой собралась небольшая группа свободных сотрудников – завуч Панина, две англичанки из начальной школы – мисс Джейн и мисс Элизабет, в обычной жизни – Евгения Александровна и Елизавета Георгиевна, физкультурник Литвиненко и я.

– Голодный повар – это парадокс, – сказал Юра, ставя поднос с тарелками на стол, за котором сидел я.

В гимназической столовой – самообслуживание. Сам взял, сам съел, сам убрал за собой. Исключение делается только для директора – ей носят обеды в кабинет. Не «по-ресторанному» – на подносе, а по-походному – в металлических судках. Как я узнал от Марины, Эмилия Леонардовна не ест в столовой исключительно из человеколюбия – не желает стеснять учеников и сотрудников своим присутствием. Во всяком случае, так говорит она сама.

– Действительно, – согласился я. – Пока готовишь – тут попробовал, там попробовал и сыт.

– Был у меня одноклассник, так тот обожал пробовать фрукты на Черемушкинском рынке. Ходил меж рядов с пакетами и приценивался. По-твоему и выходило – пока весь рынок пройдешь, можно было недурственно наесться.

– Общеизвестный способ – у меня соседка так развлекается. – Я отправил в рот кусок котлеты.

– Как сегодня котлеты? – поинтересовался Юра.

– Как всегда – вкусно, – проглотив, ответил я.

За соседним столом Панина делилась с Литвиненко своими впечатлениями от поездки в Египет.

– Нет, все-таки арабы – прирожденные торговцы. Помню, устав от пляжа и моря с кораллами, заглянула я в лавочку, где продавались ароматические масла. Ну, знаете, наверное, все такие экзотические и целебные масла – из кипариса, алоэ…

– Видел, – кивнул Литвиненко, – всякая разноцветная хрень в причудливых флакончиках.

– Но не в товаре дело, дело в продавце, – не обратив внимания на его реплику, продолжала Панина. – Этот старый араб, стоило мне войти внутрь, принялся скакать вокруг меня так, словно я была его первой тещей. «О, несыравиненая ханум!» – на ломаном русском завел он песнь, наметанным взглядом распознав во мне русо туристо. «Бери масоло, хорош масоло, зидес будет хорош, и зидес будет хорош, и зидес будет хорош!»

Руками он показал сначала на мою голову, а потом и на все остальное. Усадил в покрытое ковром кресло и стал поочередно подносить к моему носу флакончики, закатывая глаза, гримасничая и цокая при этом языком. При этом он не забывал то и дело почтительно кланяться мне и, мешая немногочисленные русские слова с арабскими, нахваливать свой товар. Как ни странно, мне почти все было понятно. Это было такое потрясающее шоу, что я почувствовала себя не то Клеопатрой, не то Нефертити, не то царицей Савской и в знак признательности купила у него пару-тройку флаконов, совершенно мне не нужных.

– Развел все-таки, – удовлетворенно констатировал Литвиненко. – Это они умеют.

– Что поделаешь, – улыбнулась завуч, – профессионал. Впрочем, масло пригодилось. Пошло на сувениры.

– Всегда удивлялся тому, как преображаются люди на отдыхе, – тихо, так чтобы не было слышно остальным, сказал Юра. – Представить невозможно, чтобы в Москве кто-то смог бы развести Борисовну на ненужную покупку.

– Где ж еще расслабляться, как не на отдыхе? – так же тихо ответил я.

В Египте я был дважды – в Хургаде и Шармэль Шейхе. Остался доволен. Море, солнце, необременительные курортные романы с соотечественницами. Чтобы эти курортные романы не имели шансов превратиться в обременительные, я никогда не завожу их с москвичками. А то ненароком возникнет соблазн продолжить по возвращении, и пошло-поехало… Нет, я не имею ничего против длительных отношений, как раз такие отношения, как мне кажется, складываются у меня с Мариной, но курортный роман должен быть мимолетным. В этом-то и скрыта прелесть курортных романов – люди встречаются, проводят почти все время друг с другом и дней через десять расстаются навсегда. Скорое расставание и заведомое отсутствие продолжения упрощают многое, начиная с выбора партнера. В Шармэль Шейхе я неплохо провел время с администратором супермаркета из Челябинска, сексапильной, веселой девушкой, не обремененной, мягко выражаясь, излишним интеллектом. В Москве мне с ней было бы скучно, а там мы прекрасно провели время. Восторгались морем, кораллами, диковинными рыбками, объедались аутентичными местными вкусностями, катались на верблюдах…

Сначала я решил, что у Юры развился инсульт. А что еще можно подумать, когда твой сосед по столу вдруг замирает, челюсть его отвисает, а взгляд стекленеет, скособочившись куда-то вправо? Ничего хорошего тут не подумаешь. Молодой возраст? Ну, инсульты у молодых в наше время перестают быть редкостью, потом – может, у Юры плохая наследственность?

Как и полагается профессионалу, я не стал тормошить Юру и задавать ему идиотские вопросы вроде: «Юр, ты чего?» или «Что с тобой, Юра?». И так ясно, что ничего хорошего, а от толчка, пусть даже и несильного, Юра мог бы свалиться на пол и в придачу к инсульту заработать травму. Вот уж радости – инсульт с переломом одной из конечностей. Умрешь в приемном отделении, пока заведующий неврологией и заведующий травматологией станут решать, кто из них не будет лечить тебя в своем отделении.

Я встал, взял Юру под левую руку и негромко позвал:

– Кирилл Алексеевич, помогите мне, пожалуйста! – Бы-а! Ака! – промычал Юра, не делая ни малейшей попытки высвободить руку.

Литвиненко не стал задавать вопросов. Раз зовут – значит надо. Подошел и деловито поинтересовался:

– Что случилось?

– Юре плохо, его надо отнести в медпункт. Могу ли я попросить вас сходить за носилками?

– Да я его на руках отнесу…

– Нет, Кирилл Алексеевич, – твердо сказал я. – Не тот случай. Надо на носилках.

– Ну, раз надо… – Литвиненко направился к двери.

– Тараканы! – громко и внятно сказал Юра. Литвиненко остановился и обернулся. Все ясно, инсульт может вызывать различные ощущения – от болей до щекотки. Вот бедному Юре и кажется, что у него в голове ползают тараканы. Не такой уж и редкий симптом.

– Сиди спокойно, Юра, все хорошо. Сейчас…

– Какое нахрен «хорошо»? – рявкнул Юра, вскакивая со стула и разбивая тем самым вдребезги мой диагноз. – Что может быть хорошего, если у меня в пищеблоке тараканы?!

– Где?

– Вот!

Действительно – рыжие тараканы гуськом пересекали столовую. Бодро, нахально, как ни в чем не бывало.

На то, чтобы растоптать процессию, Юре понадобилось несколько секунд. Все обедающие дружно решили, что они уже сыты, и так же дружно покинули столовую. Я остался. Санитарный режим – моя забота.

Уничтожив тараканов, которые были на виду, Юра немедленно организовал поиски их скрывающихся товарищей, мобилизовав на это троих своих подчиненных – помощника повара, раздатчицу и посудомойку.

– Мы перетрясем кухню, а ты посмотри в столовой, – распорядился Юра.

Столовая гораздо больше по площади, но в ней нет шкафов и стены не заставлены ничем, кроме кофейного аппарата и большого, но легкого контейнера для мусора, так что расстановка сил была справедливой.

Я прошелся вдоль стен, время от времени пиная плинтусы, постучал кулаком по кофейному аппарату, отодвинул полупустой контейнер, осмотрел подоконники и даже выглянул в коридор, где столкнулся с заместителем директора по безопасности.

– Ищем куда попрятались? – спросил он.

– Скорее – откуда пришли, – ответил я.

– Ну и как?

– Пока никак.

– Не уходите, доктор, сейчас посовещаемся… Я присел за ближайший стол. Вячеслав Андреевич прошел в кухню и минуты через две вернулся оттуда с Юрой.

Совещание было коротким.

– Обработать надо, – сказал Вячеслав Андреевич.

– Надо, – согласился Юра.

– Вызывать будем или…

– Или.

– Что купить?

– Я сам куплю, – сказал Юра. – И сам обработаю.

– Сам? – удивился Вячеслав Андреевич.

– Там дел на пять минут – мелком по полу и стенам почиркать.

– Каким мелком? Тут хлорпирифосом надо!

– Вонять будет, и сами потравимся, – возразил Юра. – Потом, если вызывать, то будет ненужная огласка. Знаю я эти фирмы – там почти поголовно бывшие сотрудники санэпидстанций работают… Лучше я сам куплю три мелка и сделаю обработку.

– А поможет? – спросил я.

– Стопудово! – заверил Юра. – Сам удивляюсь – абсолютно левые мелки, их даже в супермаркетах не продают, а только с лотков, но действуют бесподобно. Почиркал поперек тараканьих маршрутов, и через два дня ни одного таракана. Главное – мелок бесцветный купить, чтобы внимания не привлекать.

– Эти два дня еще прожить надо. – Вячеслав Андреевич повертел шеей и ослабил узел на галстуке. – Чтобы это… Хорошо что не при учениках они появились.

– Большинство передохнет за ночь, – успокоил его Юра. – Ну и внимание обратим, конечно. Меня другое интересует – откуда они вообще взялись?

– Откуда? – хмыкнул замдиректора по безопасности. – Оттуда!

– Так не бывает, Андреич, чтобы ни одного таракана не было, а потом вдруг целый табун появился. Это или кто-то из учеников подкинул шутки ради, или с выпечкой завезли.

– С выпечкой не может быть! – Вячеслав Андреевич покачал головой, поморщился и потер затылок.

– Давление? – спросил я.

– Оно, проклятое, – кивнул Вячеслав Андреевич и поспешно добавил: – Меня лечить не надо, таблетки у меня есть, сейчас вернусь и выпью. А насчет выпечки не думай – у них там все стерильно.

– Может, в машине не совсем стерильно, – ответил Юра. – Но я обращу внимание. Насчет того, что до понедельника влажной уборки делать не будем, кого предупреждать?

– Меня, – встал, – пойду предупрежу народ, чтобы не сильно распространялись…

– Уже не поможет, – рассмеялся Юра. – Полчаса прошло, всем уже рассказали.

– Главное, чтобы за ограду не выносили.

Вячеслав Андреевич ушел.

– Вот уж не думал, что санитарный режим входит в сферу его обязанностей, – сказал я.

– Все, что связано с заносом и решением вопросов, относится к обязанностям Андреича. Безопасность – понятие широко растяжимое. Он должен решать все проблемы, в том числе и с СЭС. Неплохая, надо сказать, работенка – Эмилия выдает ему столько, сколько он называет, а сколько он реально заносит проверить, конечно же, не может. Улавливаешь?

– Улавливаю, но мне всегда казалось, что существуют определенные таксы. Как, например, в поликлинике – день больничного стоит двести рублей…

– Так что же ты ушел с такого хлебного места? – удивился Юра.

– Это я только для примера сказал. Я действительно никогда не торговал больничными листами. Себе дороже. Навар в общем-то копеечный, а три года, пусть и условно, получить не проблема. И не надо обольщаться тем, что имеешь дело только со знакомыми тебе пациентами. В нашей поликлинике участковую Семенихину, ветерана поликлиники, подставила тетка, ходившая к ней со своими детьми около десяти лет. Пришла, поныла насчет того, что собралась менять работу, а времени на поиски новой нет, и за тысячу открыла больничный по уходу за ребенком на пять дней. Стоило ей выйти, как в кабинет к Семенихиной вошли – оперативники в сопровождении понятых. Итог – длительная нервотрепка и три года условно. Семенихина больше в поликлинике не работает – ушла на пенсию, а тетка-«подставщица» наблюдается у другого врача. Разумеется, с нее теперь в поликлинике и печенья не возьмут, не то чтобы деньги. Самое примечательное, что у нее хватает наглости сокрушаться по поводу ухода Семенихиной: «А вот Раиса Викторовна мне всегда шла навстречу…» Шла, шла и дошла. Дождалась великой благодарности, до сих пор от радости очухаться не может.

– Суммы всегда индивидуальны, – тоном знатока сказал Юра. – Так же, как нет одинаковых людей.

Кастет

Каюсь, грешен – занимался в школьные годы изготовлением холодного оружия. Причем прямо на уроках труда, благо трудовик Владимир Кириллович (кличка – Мухомор) любил выпить и, выдав нам задание, во-первых, никогда не проверял, что мы в итоге сделали, а во-вторых, не очень-то наблюдал за тем, чем мы вообще занимаемся. Уроки проходили по стандартной схеме.

– Так, эта значит, сегодня продолжаем делать полочку для книг… – говорил Мухомор.

Полочку для книг мы делали почти полгода.

– Инструмент, – в этом слове Мухомор неизменно делал ударение на «у», – у всех есть? Ну ладно, приступайте, только тихо. Я сейчас приду…

И приходил за пять минут до звонка.

Мы с другом Эдиком Каревым решили сделать себе по кастету. К делу подошли очень серьезно – я по картинке-образцу вычертил две разные картонные выкройки (пальцы Эдика были чуть ли не в два раза толще моих), провел примерку и начертил чертеж. Эдик притащил две латунные пластины размером десять на пятнадцать сантиметров. Я сделал на них разметку и запустил в производство.

На первом уроке мы при помощи тисок и ножовок по металлу обработали внешнюю сторону будущего кастета, убрав с нее по принципу французского скульптора Огюста Родена все лишнее. На втором уроке прорезали отверстия для пальцев – Мухомор, спасибо ему, все же удосужился обучить нас работе на вертикально-фрезерном станке, а на третьем напильниками по металлу и наждачной шкуркой довели наши изделия до состояния, близкого к совершенству. Латунь – металл мягкий и обрабатывать ее напильником легко и приятно.

Я удовлетворился отполированным до блеска кастетом, а Эдик выкрасил свой темно-зеленой текстурной краской для металла. Разумеется, с собой мы эти изделия, классифицируемые как холодное оружие, не таскали – мой до сих пор где-то на антресоли валяется.

Драка в гимназии – событие чрезвычайное. В «Пантеоне наук» как-то не принято драться. При возникновении конфронтации отношения, насколько я понимаю, выясняются за пределами гимназии.

Драка с использованием кастета – это уже ни в какие, как говорится, ворота. Это чепэ в квадрате. Нет – в кубе. Суперчепэ.

Два ученика одиннадцатого «А» – великовозрастные избалованные дети – поспорили о том, кто из них круче. Спор разгорелся в туалете, куда оба зашли по зову природы. Недолгие словесные прения переросли в драку с использованием холодного оружия – одиннадцатиклассник Гайдамака достал кастет и повредил своему однокласснику Подвигину мягкие ткани головы. Заодно и сотрясение мозга устроил. Сам же испугался содеянного и побежал за мной. Про кастет рассказал сам, рассказал не только мне, но и Эмили Леонардовне с Ниной Петровной. Правда, кастет у него не забрали, забыли в суете.

Зашить пятисантиметровую рану на виске Подвиги– на я не мог, к тому же он нуждался в рентгенограмме черепа и консультации невропатолога, если не нейрохирурга. Пришлось госпитализировать. Как и положено – известили родителей. Вскоре в школу примчалась разъяренная мать Подвигина (ее гнев можно было понять) и устроила всем – от Эмили Леонардовны до сидящего у входа охранника – капитальный вынос мозга.

Гимназию, не могущую обеспечить элементарного порядка в своих стенах, она пригрозила закрыть, раскаявшегося Гайдамаку посадить лет на десять, а меня упечь за решетку на такой же срок за халатность. За какую такую халатность? За очень простую – за отсутствие у меня в медпункте операционной и рентгеновского аппарата. Кто рискнет утверждать, что это не халатность?

Перепуганный Гайдамака слинял из гимназии, не дожидаясь конца урока. Где-то через полтора часа после этого в гимназию прибыла его мать, да не одна, а в сопровождении семейного адвоката. Они прошли прямиком в кабинет директора и просидели там не менее получаса. Как рассказала Марина, говорил в основном адвокат, точнее не говорил, а задавал вопросы. На каком основании ученика Гайдамаку обвинили в нанесении телесных повреждений с использованием холодного оружия, есть ли свидетели, а если нет, то почему? Можно ли увидеть кастет? И так далее…

– А пока они сидели у Леонардовны, позвонила мать Подвигина, – рассказала мне вечером Марина. – Сообщила, что сидит у кого-то там в прокуратуре, и спросила, вызывали ли мы милицию… Мне пришлось под надуманным предлогом вызвать Леонардовну в приемную, чтобы дать ей возможность спокойно поговорить. Бедная Леонардовна, ее чуть кондратий не хватил… Она, конечно, молодец, быстро взяла себя в руки и приняла единственно верное решение – свела напрямую двух мамаш, Погодина и Гайдамаки. Пусть разбираются сами, без посредников.

– Разобрались?

– Завтра будет видно. – Марина потянулась на стуле (мы заканчивали ужин) и спросила: – А не кажется ли тебе, что слишком часто ночуешь у меня?

– Наоборот – слишком редко, – ответил я. – А если ты намекаешь на то, что у меня мы ночуем гораздо реже, то кто виноват в том, что ты живешь ближе к гимназии? Если бы я жил поблизости, то мы могли бы чередовать ночевки, чтобы никому не было обидно, а так – приходится отдуваться тебе. Постой-постой… уж не намекаешь ли ты…

– Намекаю! На то, что нам не стоит слишком привыкать друг к другу. Одно дело – секс в ночь с пятницы на субботу и редкие совместные вылазки по всяким развлекательным местам, и совсем другое дело…

– …секс по понедельникам и средам! – докончил я.

– Да, это я и хотела сказать. Иногда мне становится страшно от того, что я так далеко впускаю тебя в свою жизнь.

– Это плохо? – удивился я.

– Нет, но и не хорошо. Я привыкла жить одна, и мне трудно… Наверное, я не хочу…

– …расставаться со своим одиночеством?

– Нет, не совсем так…

– Это отставка? – Я положил вилку с ножом на тарелку и посмотрел в глаза Марине.

– Нет, – немного, как мне показалось испуганно, ответила она. – Просто мысли вслух.

– Давай договоримся поступать так, как нам хочется, – предложил я. – И ничего больше. Вот сегодня ты хочешь, чтобы я остался?

– Конечно, хочу, – рассмеялась она. – Не думай, что тебе удастся увильнуть после того, как тебя накормили ужином.

– Я тоже хочу, так что и говорить не о чем. А дальше будет видно.

– Насчет ужина я пошутила. Я вообще не хочу связывать тебя и себя какими-то обязательствами.

– Пусть лучше нас связывают чувства, чем обязательства.

Я встал, поднял Марину на руки и понес в спальню.

– Пусти! – вяло отбивалась она. – Пусти, дикарь! Дай хотя бы зубы почистить!

– Дикари не чистят зубов, – ответил я. – Они их выбивают.

– Кастетом!

– Непременно кастетом!

Мы прикалывались, но гимназию в течение двух дней просто лихорадило. Сильно нервничала администрация, а когда нервничает администрация, да еще сильно, на орехи достается всем.

Насчет выговора классному руководителю и учительнице английского языка, после урока которой произошла драка, можно и не упоминать. Недосмотрели? Вовремя не заметили конфликт? Получайте!

– Что мне теперь – по охраннику в туалеты сажать?! – орала на двух без вины виноватых сотрудниц Эмилия Леонардовна.

– Может, лучше видеокамеры поставить? – сдуру сунулась с предложением классный руководитель одиннадцатого «А» Аветисова.

– Вы чем думаете, Жанна Викторовна? – вопросом на вопрос ответила директор. – Нас же по стенкам размажут за такое! Дети будут стесняться, а какой-нибудь борзописец напишет, что наши ученики колются в туалетах и потому дирекция вынуждена пойти на крайние меры! Вы бы лучше вникали в отношения между учениками в своем классе.

– Ну это же подростки, Эмилия Леонардовна, им одно слово не так скажи, и все!

– А то, что у вас ученики с кастетами в школу ходят, это что – нормально?!

– Я их обыскивать не уполномочена! – парировала Аветисова. – Может, кто-то и с пистолетом ходит, я не знаю. У нас есть руководитель службы безопасности – пусть он и решает эту проблему!

Если бы третья участница дискуссии, преподаватель английского языка Бургомистрова, не упала бы от переизбытка чувств в обморок, дискуссия длилась бы еще долго.

Обморок был недолгим и прошел сразу же, как я поднес к носу Бургомистровой ватный диск, смоченный раствором нашатырного спирта. Проверив давление, пульс и основные рефлексы, я разрешил ей вернуться к своим обязанностям.

Оба участника драки не появлялись в школе, но зато появлялись их матери. Возбужденные, готовые в любую секунду броситься в бой, и обе приезжали не одни, а с адвокатами. Напрасно Эмилия Леонардовна надеялась на то, что инцидент завершится без ее участия. В конце концов ей пришлось собрать у себя в кабинете всю четверку и твердой педагогической рукой привести ее к согласию. Ей удалось невозможное – добиться перемирия и сохранить обоих учеников. Гайдамака раскаялся, попросил прощения, Подвигины, хоть и без особого воодушевления, его простили, и все вернулось на круги своя до следующего чрезвычайного происшествия. Совсем забыл – драчунам пришлось несколько раз посетить школьного психолога, такое вот своеобразное покаяние, чтобы впредь неповадно было драться.

– Нам еще повезло, – спустя несколько дней сказала мне директор, – что обе семьи занимают примерно одинаковое положение. Иначе бы тот, кто сильнее, начал бы гнобить слабого, раздувая эту историю до небес! А так пободались немного и решили пойти на мировую.

Простецки-жаргонное «гнобить» в устах Эмилия Леонардовны меня удивило, но следующие ее слова удивили еще больше:

– Совсем как в песне: «В сумке сигареты, цепь, учебник и дневник, ты идёшь с кастетом в школу, ты скрываться не привык…» («Ангел дня», автор Виктор Бондарюк). Помните такую, Сергей Юрьевич?

– Помню, Эмилия Леонардовна. Когда-то «Русский размер» был одной из моих любимых групп.

– Хорошо, что помните. А теперь вернемся к нашим баранам, то есть к вашему отчету…

Нет, когда у директора гимназии более-менее сносное настроение, с ней очень даже приятно работать.

Даже в отчете копаться не стала – проглядела, убрала в папку и отпустила меня на все четыре стороны, поскольку рабочий день уже закончился. Люблю, когда начальство мое пребывает в добром расположении духа. Жаль только, что это случается не часто. Впрочем, если бы этого не случалось никогда – было бы еще хуже.

Магия крови или кровавая мелодрама

– Работал у нас такой менеджер, Витя Ореховский, так он от покупателя мороженой курицей по физиономии получил. За замечание, что не стоит, мол, сморкаться на пол в торговом зале.

Услышав подобную фразу, невольно прислушаешься к чужому разговору.

– Ничего себе, ты не шутишь?

– Какие шутки, очки Витьку разбил, хорошо, что нос не сломал. Мороженая курица – это ж полутора-килограммовый камень!

– И что сделали покупателю?

– Ничего, тем более что он заявил, что курица случайно выскочила у него из рук. А вот Ореховский получил по полной…

– «Станция „Новокузнецкая“. Переход на станцию „Третьяковская“ Калужско-Рижской и Калининской линий», – объявил женский голос.

Два паренька, сидевшие слева от меня, встали и вышли из вагона. Так я и не узнал, что именно получил незнакомый мне господин Ореховский.

Среди родительниц моего участка была менеджер из крупной сети гипермаркетов, женщина, словоохотливая до невозможности. Она руководила секцией кулинарии и при каждой встрече щедро делилась со мной своими впечатлениями и профессиональными тайнами. Совершенно не стеснялась – рассказывала все как есть.

Благодаря ей я узнал много полезного, например – состав раствора для вымачивания протухших кур. По утверждению доброй женщины, вымачивание кур в течение трех-четырех часов позволяло им впоследствии пройти через гриль в обновленном качестве и быть без жалоб и недовольства съеденными покупателями.

– Такие курочки нравятся даже больше, потому что у них мясо нежнее.

Горячий плов, который полагалось продавать за два часа сорок пять минут или выбрасывать, продавался от рассвета до заката, то есть с открытия гипермаркета и до его закрытия. Периодически его заливали водой и подвергали операции под названием «перекипячивание», то есть кипятили до тех пор, пока вода не выпаривалась. Добавляли пряностей, и плов часа на два-три обретал новую жизнь.

– Хуже всего с беляшами, – сетовала менеджер. – Беляши и хранятся недолго и реанимации поддаются плохо. В печи при разогреве подсыхают. Но вечером, в час пик идут неплохо, можно весь дневной запас продать.

Я слушал, слушал, со мной еще и не такими тайнами делились, а однажды не выдержал и все же спросил:

– Неужели вам доставляет удовольствие продавать людям еду, которой они запросто могут отравиться? Представьте себе, что среди покупателей могут оказаться ваши родные или друзья…

– А что мы можем сделать, Сергей Юрьевич? Взять тот же плов – если не продашь его за три часа, то положено списывать, так ведь? Это убыток, который ложится на мою секцию. Раз списала, два списала, а потом и на улице оказаться можно, ведь те, у кого плохие коммерческие показатели, в нашей фирме не задерживаются. А у меня детей двое. И так сложилось, что к нам в кулинарию, так же как и в столовую для сотрудников, часто отправляют… не вполне свежие продукты. Надо же как-то выручать другие секции, где все это не смогли продать. Там же работают наши коллеги, наш гипермаркет – это одна большая семья. Вот и приходится постоянно выходить из положения.

– Но есть же другие методы достижения показателей… – возразила моя медсестра.

– Есть, конечно, – согласилась родительница, – но и особенности работы тоже надо учитывать. А своим родным и близким мы уже объяснили, что у нас ничего покупать не стоит! Лучше уж консервами питаться. Только наглухо закупоренными, а не теми, у которых крышка свинчивается.

– Почему? – одновременно спросили мы.

– Потому что наши покупатели любят втихаря свинтить крышку, сунуть в банку палец и с его помощью попробовать вкус содержимого.

– Да ну! – не поверил я.

– Почти каждый день видим такие сцены! Моя секция расположена как раз напротив «Консервов». Если не верите, то спросите у других родителей, что работают в магазинах, они подтвердят.

– А что же вы делаете в подобных случаях? – спросил я. – Службу безопасности приглашаете, наверное?

– Да, приглашаем, иногда они действительно заставляют оплатить вскрытую банку, если покупатель попадается сговорчивый и видеокамеры записали, как он лез в банку. Но за всеми ведь не уследишь.

– Разве видеокамеры не записывают все, что происходит в зале?

– Нет, конечно, для этого надо очень много камер, а администрация помешана на экономии. Поэтому камер несколько, и они перемещаются по потолку, но сделано все так, что их не видно, и неизвестно, наблюдают за тобой сейчас или нет…

Короче говоря, с тех пор я не покупаю курицу гриль, беляшей и прочей снеди в кулинариях и уличных кафе. Консервы со свинчивающейся крышкой тоже стараюсь не брать. Я вообще-то очень впечатлительный. Исключение делаю только для «Макдоналдса». Возможно, потому, что там не работал никто из моих знакомых.

Впрочем, кажется, и травиться там никто не травился.

Размышляя о тонкостях общепита, я появился на рабочем месте и не успел переодеться, как услышал в коридоре рев охранника:

– Доктор! Во двор! Немедленно!

Командирский голос и четкие командные фразы не оставляют места на размышление. Несколько секунд – и я уже оказался во дворе. В халате, надетом на одну руку, и своим «реанимационным» чемоданом.

Картина была впечатляющей – в большой луже крови лежала девушка. Еще живая. Девушка стонала, возле нее сидел на корточках с ремнем в руках один из охранников. Вокруг толпились любопытные – педагоги и ученики. Любопытные волновались:

– Что случилось?

– Доктора! Доктора!

Я подбежал к пострадавшей, открыл чемодан и достал из него резиновый жгут. Естественно-заученным движением натянул на руки перчатки. Возиться в крови голыми руками себе дороже.

Девушка потеряла не менее полутора литров крови – огромная, надо сказать, кровопотеря. Истечение крови следовало немедленно остановить. Пока она не ушла от нас.

И эта бледность! Настоящая мертвенная бледность! Мертвее, как говорится, не бывает.

Шансы у меня были, вернее не у меня, а у девушки – она пока еще находилась в сознании, опиралась на локоть и, как могло показаться на первый взгляд, пыталась встать.

Но какое там «пыталась»! Это конечно же были судороги.

– Не могу понять, где рана! – сказал мне охранник. Молодец охранник, не растерялся, а сообразил, что надо делать, и попытался ремнем пережать поврежденную артерию. То, что кровоточила одна из крупных артерий на руке или на ноге, сомнений не было – откуда ж еще за минуту-другую натечет столько крови? Проникающее ранение брюшной полости исключалось сразу – при нем кровь вначале изливается внутрь и только потом наружу. Разве что повреждена брюшная аорта? Но при ранении брюшной аорты мы бы имели труп, а пока что мы имеем раненую. Только вот чем?

– Шла, вскрикнула, упала – и вот! – доложил охранник.

Нога? Я бегло осмотрел обе ноги там, где они не были закрыты обувью – высокими, облегающими сапогами, и не нашел раны. При прикосновении к правой голени девушка застонала.

– Надо сначала обезболить! – сказал кто-то из зрителей подростковым басом.

– Она умирает! – ахнул женский голос.

– «Скорую» вызвали?

– Ой, мне плохо!

– Сергей Юрьевич, чего же вы ждете?!

Чего я жду? Ничего. Просто пытаюсь найти место, откуда течет кровь. Ноги вроде как целы, руки тоже… Шея? Ни малейшей царапинки.

– Что случилось? – спросил я. Странно – но несмотря на такую большую кровопотерю, девушка была в сознании.

– Что тут спрашивать – повязку накладывайте! Это кто-то из учениц.

– Что случилось?! Кто ранен?!

Это Вячеслав Андреевич.

– Упала, ногу подвернула, больно…

Это наша пострадавшая.

– Кровь откуда?

Еще раз осмотрел обе ноги. Ран нет.

– Откуда кровь?

«Криминальный аборт?!» – пронзила мой мозг догадка. Нет, это невозможно. Во-первых, никто после аборта не отправится в школу, а во-вторых, не тот в гимназии контингент, чтобы получать подобную «медицинскую помощь»…

– Откуда кровь?

– Из сумки.

– Откуда?

– Из сумки! – уже громче повторила девушка. – Вы что – слепой?!

Я присмотрелся и, как в том анекдоте, сразу все понял. Действительно – кровь текла из холщовой сумки, валявшейся рядом с девушкой. Сейчас, впрочем, уже и не текла – лужа не увеличивалась.

– Осторожно – там стекло! – предупредила девушка, когда я осторожно взялся за сумку.

– Что вы сумку трогаете?! – возмутилась кто-то из учениц. – Лена умрет сейчас!

– Принесите из медпункта носилки, – попросил я охранника, все еще сидевшего на корточках рядом со мной, и обернулся к заместителю директора по безопасности: – Вячеслав Андреевич, попросите зрителей разойтись, больше ничего интересного не будет.

Самое интересное было впереди – меня так и разбирало любопытство, чего ради таскать на уроки свежую кровь, да еще в таком количестве?

Зрителей просить не пришлось – после моих слов они разошлись сами.

Вскоре девушка, оказавшаяся ученицей десятого «А» Еленой Каблицкой, лежала в медпункте и ждала приезда матери. Не перепачканную, а буквально вымоченную в крови сумку медсестра Таня упаковала в несколько пакетов для мусора и положила в угол.

У Каблицкой не было ничего страшного – растяжение связок правого голеностопного сустава. Спешка, высокий тонкий каблук, незаметная щель между двумя тротуарными плитками – вот вам и все обстоятельства.

Отделалась девушка благополучно – умеренная болезненность при движениях в суставе, умеренная отечность. Ничего страшного.

Медицинская помощь была простой – обезболивающая таблетка (от предложенной инъекции Елена наотрез отказалась), фиксирующая повязка и лед на слегка распухший сустав. Ну и рекомендация сделать рентгеновский снимок правого голеностопного сустава в двух проекциях.

От госпитализации Елена тоже отказалась. Позвонила матери, объяснила ей ситуацию и передала трубку мне. Мать закидала меня вопросами и, не дослушав до конца ответы, сообщила, что немедленно выезжает. Про кровь ни Елена, ни я не упоминали.

Гимназия «Пантеон наук», в отличие от обычных школ, не требует от своих учеников предоставления врачебных справок в оправдание отсутствия на занятиях. Главное оплати, а там можешь и не ходить, ничего страшного. Но с другой стороны, и у меня есть право освобождать от занятий. Каблицкой я порекомендовал провести дома неделю.

– Блин! В самое неподходящее время! – вырвалось у нее.

На перемене в медпункт явилась классный руководитель десятого «А» Инга Аркадьевна Луковская. Ингу Аркадьевну, строгую, напрочь лишенную эмоций и острую на язык, побаивались не только коллеги, но и ученики. Во всяком случае, на ее уроках всегда стояла классическая тишина, а ученики, даже самые безалаберные, демонстрировали явные успехи в изучении французского языка, который преподавала Инга Аркадьевна.

Вдобавок у Инги Аркадьевны были безукоризненные манеры и то, что принято называть «чувством стиля». Такие люди, оставляющие после себя впечатление гармоничной индивидуальности, встречаются не часто. Если бы Инга Аркадьевна еще и умела улыбаться… Но ведь нет людей без недостатков.

– Луковская умеет держать не только класс, но и марку, – говорила о ней Эмилия Леонардовна, и в устах директора эта фраза звучала высшей из похвал.

Сегодня мне удалось увидеть взволнованную Ингу Аркадьевну. С небольшим румянцем на щеках и явственно звучавшей в голосе тревогой.

– С Леной можно разговаривать, доктор? – с порога спросила она.

– Можно, – разрешил я и добавил: – Сколько угодно.

Не желая мешать беседе, я сел за свой стол, растормошил компьютер, то есть – вывел его из ждущего режима и зашел в свой рабочий почтовый ящик. Писем с ценными указаниями от Эмилии Леонардовны не было, так же как и писем с вопросами от родителей наших учеников (иной раз попадаются такие вопросы!). Семь предложений медицинского оборудования от хирургического инструмента до мобильного магниторезонансного томографа (они вообще думают, куда отправляют свои предложения, или просто шлют не глядя – лишь бы получателем был врач?), десяток посторонних пустопорожних предложений (тренинги, металлопрокат, базы данных, услуги риелтора, обаятельные девушки на любой вкус, пищевая сода оптом и так далее) и одно «письмо счастья».

«Письмо счастья» я открыл из чистого любопытства – а ну-ка, что там на этот раз?

Ничего нового – несчастный сын, потерявший своего отца, богатого промышленника из Кот-д'Ивуара, владельца медных и алмазных рудников, пытается перевести на свой счет капиталы папаши, на общую сумму тридцать два миллиона долларов. Если я смогу предоставить ему свой банковский счет для перевода этих денег, то пятнадцать процентов от этой суммы останутся мне… Старая, старая, старая сказка, а ведь покупаются люди.

Попутно я слушал разговор между Ингой Аркадьевной и Леной.

– Леночка, могу я узнать, почему ты решила принести в гимназию кровь? И чья это кровь? Что вообще происходит?

– Это моя кровь.

– Твоя! – Нотки ужаса в голосе. – Но зачем?! И как ты ее?..

– Инга Аркадьевна, не думайте ничего такого, пожалуйста. Я купила эту кровь…

– Зачем?!

– Это мое личное дело.

– Зачем ты принесла ее в гимназию?

– Я не несла ее в гимназию. Просто банка была в сумке, потому что кровь могла понадобиться мне после уроков. Я подвернула ногу и упала, сумка ударилась о тротуар, банка разбилась… Я же не знала, что так получится.

– Могла понадобиться после уроков?

– Инга Аркадьевна, разве наши правила запрещают носить в сумке кровь? Это же не алкоголь и не наркотик! Что вы ко мне пристаете с вопросами? Я не хочу на них отвечать!

Суровые у нас ученики. У таких не побалуешь, они знают свои права и умеют их отстаивать. Чуть забудешься – сразу щелчком по носу вернут на место.

– Лена, ты неправильно меня поняла, – заюлила Инга Аркадьевна. – Я просто хотела узнать, не нужна ли тебе помощь. Согласись, что иметь при себе кровь это несколько… нестандартно.

– Помощь мне не нужна, спасибо.

В коридоре мелодично прозвенел звонок.

– Мне надо идти.

Инга Аркадьевна явно обрадовалась предлогу для прекращения неприятного разговора. Жалкая попытка сохранить лицо – не ученица меня отбрила, а просто на урок пора.

Проходя мимо меня, она указала пальцем на дверь. Педагоги обожают секретничать.

– Как вы думаете, для чего может понадобиться кровь? – спросила Инга Аркадьевна в коридоре.

– Без понятия, – признался я. – Медицина использует кровь только для переливания.

– Ну не кровяную же колбасу она собралась делать! – воскликнула Инга Аркадьевна и ушла, сердито стуча каблуками.

Мне хотелось узнать правду, и я решил действовать обходным путем. Вдруг сработает?

– Как самочувствие? – спросил я у Елены.

– Спасибо, все нормально. Нога уже не болит. Мама звонила, сказала, что попала в пробку.

– Профессиональный вопрос можно?

– Можно, – разрешила Елена.

Оно и верно – кто же не разрешит доктору задать профессиональный вопрос?

– Мне любопытно – что вы добавили в кровь, чтобы она не свертывалась? Гепарин или что-то другое?

– Пятипроцентный раствор лимоннокислого натрия из расчета один к двадцати, – ответила Елена.

Ясно. Значит, как я и думал, кровь не человеческая. В донорскую кровь заранее добавляются антикоагулянты (антикоагулянты – вещества, препятствующие свертыванию крови), тот же лимоннокислый натрий.

– Свиная, наверное… – подумал вслух я, отходя от Елены.

– Свиная, – подтвердила она.

– Тогда все ясно… – многозначительно обронил я, хотя на самом деле ничего мне ясно не было. Я просто на ощупь искал черную кошку в черной комнате.

– Что вам ясно?

– Свиная кровь лучше той же телячьей… – Правила игры требовали с умным видом нести какую-нибудь чушь.

– Какая была – такую и принесли! – выпалила Елена.

Отлично! Рыбка заглотнула наживку. Мне оставалось только потянуть за удочку.

– Молодцы! – похвалили я. – Быстро принесли – свернуться не успела.

– Так я Таньке пузырек с цитратом заранее дала! – фыркнула Елена.

– Женщина на бойне – это круто! – восхитился я. – Не часто встретишь!

– Танька – это наша домработница, – снисходительно пояснила Елена. – А на мясокомбинате работает ее муж. Он кровь и принес.

– Я как врач обязан вас предупредить, Елена, – только бы не рассмеяться, а то все испорчу, – что пить кровь следует только натощак и непременно в подогретом виде. Имейте это в виду.

– Да как вы могли подумать, что я стану пить кровь! – взвилась Елена. – Еще чего! Да меня, если хотите знать, от ее вида просто тошнит! Кровь нужна для магического ритуала!

– Вот тут-то вы ошибаетесь, – ликуя в душе и оставаясь невозмутимым снаружи, я стремительно развивал успех, – для приворотов подходит только собственная кровь!

– Ну вы вообще меня за идиотку держите! – возмутилась Елена. – Зачем мне нужны привороты, если у меня и так нет недостатка в мужчинах?!

Возможно, она не преувеличивала. Худая длинноногая блондинка с большими глазами и по-детски припухшими губами – эталон красоты нашего времени.

– Меня интересовал ритуал приобщения к силе!

А я-то думал! Все с вами ясно, девушка, – очередная мистическая хрень. Ритуал приобщения к силе. Звучит, черт побери, еще как звучит! Что ж – правду узнал, теперь пора сматывать удочки.

– А-а! Это другое дело! – Я уважительно-понимающе покивал головой. – Для этой цели свиная кровь подходит, ведь Свинья – это зодиакальный знак…

– А вы и в этом разбираетесь? – удивилась Елена.

– Немного, – поскромничал я. – Врачи должны разбираться не только в явном, но и в тайном.

Медсестра Таня, до сих пор молча слушавшая нашу беседу, закрыла лицо ладонями и затряслась мелкой дрожью. Да, со стороны, должно быть, все это выглядело очень смешно, не спорю. Разговор двух придурков о вечном и непостижимом.

– Только пообещайте мне, что все это останется между нами! – потребовала Елена.

– Разумеется, – ответил я. – Только вот зачем вам делать из этого тайну? Ну понадобилась кровь для ритуала – это же так загадочно, так интригует… А то ведь одноклассники и педагоги напридумывают невесть что… Я бы на вашем месте выдал обществу немного информации хотя бы для того, чтобы пресечь слухи и домыслы. Ведь так, чего доброго, вас и в вампиризме могут заподозрить. Надо вам это?

– Наверное – нет, – подумав, согласилась со мной Елена. – Вампиры это мерзость… Живые мертвецы, фу!

Где-то через полчаса приехала мать Елены. Получила от меня подробнейшие инструкции вместе с рекомендациями, рассыпалась в благодарностях и забрала дочь домой.

– Ловко вы ее раскололи, Сергей Юрьевич! – похвалила меня Таня, когда мы остались одни. – Прямо как настоящий следователь.

Поработай педиатром в поликлинике – еще и не тому научишься. Дети то симулируют различные заболевания, чтобы не ходить в школу (причем зачастую симулируют так вдохновенно, что сразу и не поймешь), то, наоборот, из них чуть ли не клещами приходится вытягивать жалобы. Поневоле станешь следователем.

– Только не разносите по гимназии то, что она нам рассказала, ладно?

– Что я, не понимаю? – Таня, кажется слегка обиделась. – К нам же потом претензии предъявят…

Эмилии Леонардовне я все же сказал, что кровь была нечеловеческой и понадобилась для каких-то колдовских занятий.

– Вы меня успокоили, Сергей Юрьевич! – вздохнула она. – А то я навоображала невесть чего. Больше всего я боялась, что это была заразная кровь, с помощью которой Каблицкая хотела свести с кем-то счеты.

– Инфицированную кровь обычно носят в шприце и из шприца же выпрыскивают. Куда ж ее литрами?

– Кто их знает, наших учеников. – Эмилия Леонардовна поджала губы и насупилась, словно хотела сказать, что хорошего от учеников ждать нельзя. – Чему вы улыбаетесь?

– Да так, вспомнил эту картину. Умирающий лебедь в озере крови. И зрители вокруг.

– Надо будет мне вечером провести мониторинг – не выложил ли кто в Интернет видео с места событий. – Эмилия Леонардовна черкнула ручкой в раскрытом ежедневнике. – А то знаете как сейчас – каждый сам себе корреспондент и оператор. Упадешь на улице – руку никто не протянет, но зато со всех сторон снимут, как ты барахтаешься. Ну и жизнь – как под колпаком у Мюллера!

Избранные места из переписки школьного врача

«Уважаемый Сергей Юрьевич! Моя дочь Анастасия, ученица десятого „В“ мечтает стать врачом. Мы с мужем пытались отговорить ее, но не смогли. В связи с этим у меня к вам есть такая вот просьба – не могли бы вы под каким-либо уместным предлогом пригласить Настю к себе (на профилактический осмотр или еще за чем-то) и мимоходом, так, чтобы она не догадалась о том, что все это подстроено, пожаловаться на вашу тяжелую жизнь врача? На маленькие зарплаты, непонимание со стороны общества, необходимость работать ночами и так далее. И обязательно сказать, что вы просто мечтаете серьезно заниматься финансами, но, к сожалению, не имеете соответствующего образования. Мы готовы оплатить вашу услугу. Сообщите, пожалуйста, ваши условия.

С уважением, Ольга Горлинская»

«Здравствуйте, Ольга! К сожалению, не знаю вашего отчества. Меня очень тронуло ваше доверие, но увы, я вынужден отказаться.

Дело в том, что я люблю свою профессию и потому не смогу убедительно пожаловаться на тяжелую жизнь врача.

Всегда к вашим услугам.

С уважением,

Врач гимназии «Пантеон наук»

Коновалов Сергей Юрьевич.

Телефоны: +7 49* *** ** **

+7 9** *** ** **

Скайп: d***** k**

ICQ: ** ** ** *»

«Добрый день, Сергей Юрьевич! Я хотела бы знать, во-первых, чем ваша гимназия отличается от обычной школы и почему вы не называетесь лицеем?

С уважением,

Инна Владимировна Рогова»

«Здравствуйте, Инна Владимировна! Еще с восемнадцатого века принято называть школы с углубленным изучением гуманитарных наук „гимназиями“, а с углубленным изучением естественных наук – „лицеями“.

Наша гимназия является элитным учебным заведением, вдобавок к базовым знаниям предоставляющим ученикам уникальную возможность разностороннего развития. Наши высококвалифицированные педагоги помогут вашему ребенку всесторонне раскрыть свой потенциал и сделать правильный выбор будущей профессии.

С прочими вопросами подобного рода прошу обращаться к администрации гимназии.

С уважением,

Врач гимназии «Пантеон наук»

Коновалов Сергей Юрьевич.

Телефоны: +7 49* *** ** **

+7 9** *** ** **

Скайп: d***** k**

ICQ: ** ** ** *»

«Доброе время суток!

Почему на вашем сайте не перечислены поставщики продуктов питания для гимназической столовой? Нам небезразлично, что едят наши дети! С уважением, Карпинская С.М.»

«Уважаемая госпожа Карпинская!

Сведения о поставщиках являются коммерческой тайной и не могут быть обнародованы. Но могу вас заверить, что продукты для нашей столовой приобретаются натуральные и самого лучшего качества.

Надеюсь на понимание.

С уважением,

Врач гимназии «Пантеон наук»

Коновалов Сергей Юрьевич.

Телефоны: +7 49* *** ** **

+7 9** *** ** **

Скайп: d***** k**

ICQ: ** ** ** *»

«Добрый день, Сергей Юрьевич! Я всячески приветствую появление в гимназии интерактивных классных досок, они очень нравятся моему сыну, но в то же время я слышала, что интерактивные доски излучают радиацию. Скажите, пожалуйста, каков уровень излучения у досок, установленных в гимназии, и какими защитными средствами оборудованы кабинеты, в которых установлены доски?

С уважением,

Мария Павловна Холод»

«Здравствуйте, Мария Павловна!

Сообщаю вам, что интерактивные доски, установленные в нашей гимназии, не имеют такого показателя, как уровень радиоактивного излучения.

Также хочу сообщить, что интерактивные доски совершенно безопасны.

В приложении вы можете найти документацию (в том числе и сертификаты), подтверждающую мои слова.

С уважением,

Врач гимназии «Пантеон наук»

Коновалов Сергей Юрьевич.

Телефоны: +7 49* *** ** **

+7 9** *** ** **

Скайп: d***** k**

ICQ: ** ** ** *»

«Доброе время суток!

Планируете ли вы проводить занятия по йоге среди учащихся? Можно ли узнать, какой вид йоги близок вам лично? Нам небезразлично здоровье наших детей!

С уважением,

Карпинская С.М.»

«Уважаемая госпожа Карпинская!

Ваши пожелания по поводу занятий по йоге среди учащихся переданы директору гимназии.

Сам я йогой не увлекаюсь. Никакой.

С уважением,

Врач гимназии «Пантеон наук»

Коновалов Сергей Юрьевич.

Телефоны: +7 49* *** ** **

+7 9** *** ** **

Скайп: d***** k**

ICQ: ** ** ** *»

«Добрый день, Сергей Юрьевич!

Хотелось бы узнать ваше мнение по поводу этой притчи:

«Когда-то жил человек, у которого была старинная деревянная статуя Будды, прекрасная до невозможности, истинный шедевр, фамильная реликвия. Как-то зимой, в лютые холода, он сильно замерз. Медная жаровня с углями не в силах была обогреть помещение. Человек трясся от холода. Угли постепенно догорели, а больше дерева у несчастного не было. И тут ему явился Будда и спросил: „Почему ты не сожжёшь мою статую?“ „Разве могу я сжечь статую Будды? Ни за что и никогда!“ – ответил он. „Я не в куске дерева, а в тебе, – рассмеялся Будда, – и я так же, как и ты, страдаю от холода! Скорее жги статую!“

С уважением,

Кустикова М. Н.»

«Уважаемая госпожа Кустикова!

Переохлаждение пагубно действует на организм. Это все, что я могу сказать.

С уважением,

Врач гимназии «Пантеон наук»

Коновалов Сергей Юрьевич.

Телефоны: +7 49* *** ** **

+7 9** *** ** **

Скайп: d***** k**

ICQ: ** ** ** *»

«Здравствуйте!

Могу ли я узнать, на каком основании преподаватель айкидо Сергей Александрович Денисевич отстранил моего сына Югасова Максима, ученика девятого «Б» класса от участия в школьных соревнованиях, сославшись на его состояние здоровья? И вправе ли преподаватель решать подобные вопросы без осмотра врача?

Югасов М.М., адвокат»

«Уважаемый господин Югасов!

Ваш сын Максим был отстранен от соревнований на основании наличия у него выраженных признаков острого респираторного заболевания насморка, кашля и т. п. Преподаватель Денисевич С.А. направил Максима ко мне, и решение о его неучастии в соревнованиях было принято после моего осмотра. Скорее всего вы получили от сына не совсем полную информацию.

При моем осмотре присутствовала медсестра Галкина Т. Н., которая может подтвердить мои слова.

С уважением,

Врач гимназии «Пантеон наук»

Коновалов Сергей Юрьевич.

Телефоны: +7 49* *** ** **

+7 9** *** ** **

Скайп: d***** k**

ICQ: ** ** ** *»

«Здравствуйте, Сергей Юрьевич!

Как и все родители подростков, мы пребываем в постоянной тревоге за наших детей. Совсем недавно к нашим волнениям добавилось еще одно – я случайно нашла в карманах своего сына (если можно, я не буду называть его имени и фамилии) три презерватива. Ему всего тринадцать лет – неужели акселерация зашла так далеко? До сих пор мой ребенок не проявлял слишком уж выраженного интереса к девочкам, а теперь я просто боюсь отпускать его от себя. Вокруг столько инфекций, передающихся этим самым путем, и вообще, столь раннее начало половой жизни не может не сказаться на псхике! Что вы как врач можете нам порекомендовать?

Извините, что не подписываюсь»

«Здравствуйте, Незнакомка. Мне кажется, что у вас не должно быть особых причин для беспокойства.

В этом возрасте мальчик может носить в кармане презервативы не столько для использования по прямому назначению, сколько для самоутверждения.

С уважением,

Врач гимназии «Пантеон наук»

Коновалов Сергей Юрьевич.

Телефоны: +7 49* *** ** **

+7 9** *** ** **

Скайп: d***** k**

ICQ: ** ** ** *»

«Здравствуйте, Сергей Юрьевич!

Прежде чем принимать решение об отправке нашего сына в вашу гимназию, мне хотелось бы узнать, насколько правильно организован у вас учебный процесс. В приложении вы найдете перечень наших вопросов. Прошу вас ответить на них как можно скорее, чтобы мы могли определиться с выбором учебного заведения.

Заранее благодарим.

Семья Павловских»

«Уважаемая семья Павловских!

Если вы выберете из ста двадцати пяти вопросов десять наиболее важных для вас, то я с удовольствием и сразу на них отвечу. К моему огромному сожалению, ответить на все вопросы мне не позволяет занятость.

Спасибо за понимание.

С уважением,

Врач гимназии «Пантеон наук»

Коновалов Сергей Юрьевич.

Телефоны: +7 49* *** ** **

+7 9** *** ** **

Скайп: d***** k**

ICQ: ** ** ** *»

«Доброе время суток!

Как часто проводится санитарная противогрибковая обработка гимназических кондиционеров? Можно ли получить копию графика? Нам небезразлично, чем дышат наши дети!

С уважением,

Карпинская С.М.»

«Уважаемая госпожа Карпинская!

Интересующие вас сведения находятся в приложении к этому письму.

С уважением,

Врач гимназии «Пантеон наук»

Коновалов Сергей Юрьевич.

Телефоны: +7 49* *** ** **

+7 9** *** ** **

Скайп: d***** k**

ICQ: ** ** ** *»

«Добрый день, доктор!

Наш ребенок Галактионов Никита, ученик первого «А» класса, постоянно жалуется на боли в животе по утрам, а вечером у него все в порядке. Мне сказали, что эти жалобы могут быть проявлением так называемого «школьного невроза». Ответьте мне на один вопрос – мой сын действительно болен или он просто хитрый маленький обманщик?

С уважением,

Галактионова Тамара Константиновна»

«Уважаемая Тамара Константиновна!

Сегодня я осмотрел Никиту. В приложении вы найдете список исследований, которые вам необходимо провести для постановки диагноза.

С уважением,

Врач гимназии «Пантеон наук»

Коновалов Сергей Юрьевич.

Телефоны: +7 49* *** ** **

+7 9** *** ** **

Скайп: d***** k**

ICQ: ** ** ** *»

«Доброе время суток!

Практикуете ли вы гомеопатию? Можно ли получить консультацию? Нам небезразлично, чем лечатся наши дети!

С уважением,

Карпинская С.М.»

«Уважаемая госпожа Карпинская!

Гомеопатией я не занимаюсь.

С уважением,

Врач гимназии «Пантеон наук»

Коновалов Сергей Юрьевич.

Телефоны: +7 49* *** ** **

+7 9** *** ** **

Скайп: d***** k**

ICQ: ** ** ** *»

«Здравствуйте, Сергей Юрьевич!

У меня с мужем возник спор по вопросу «почему в гимназии не медсестра, как обычно, а врач?».

Я считаю, что это показатель заботы об учащихся, а муж убеждает меня, что никто не станет держать на работе врача, если в нем нет крайней необходимости. Наличие в гимназии врача, по мнению моего мужа, говорит о том, что учиться у вас тяжело и без доктора ученикам не обойтись. Не могли бы вы сказать, кто из нас прав, и заодно сообщить, сколько вам платят в месяц, чтобы мы могли представить «цену вопроса».

Спасибо.

С уважением,

Марина Медянская,

Ваша потенциальная клиентка»

«Здравствуйте, Марина!

К сожалению, не знаю вашего отчества. Разумеется – правы вы. Врач в гимназии – это прежде всего показатель заботы об учениках.

Учебный процесс в нашей гимназии организован самым лучшим образом. Заверяю вас, что учиться у нас не трудно, а приятно. Наши преподаватели подходят индивидуально к каждому ученику, обращая особое внимание на то, чтобы ученики не испытывали перегрузок.

Мы будем рады видеть ваших детей в числе наших клиентов!

Всегда готов ответить на ваши вопросы.

С уважением,

Врач гимназии «Пантеон наук»

Коновалов Сергей Юрьевич.

Телефоны: +7 49* *** ** **

+7 9** *** ** **

Скайп: d***** k**

ICQ: ** ** ** *»

«Доброе время суток!

Ну, вы и тугодум, однако, доктор!

Пора бы уже догадаться, кто скрывается за псевдонимом «Карпинская С.М.». Могу раскрыть свои настоящие инициалы – Ю.Н.

С уважением, Карпинская С.М.»

«Неуважаемая госпожа Карпинская! Если у заведующего пищеблоком есть время на дурацкую переписку, то у меня нет. Так что впредь попрошу слать ваши остроумнейшие письма прямо на адрес Director@panteonnauk.ru Там их оценят по достоинству и вознаградят по заслугам.

С неуважением,

Врач гимназии «Пантеон наук»

Коновалов Сергей Юрьевич.

Телефоны: +7 49* *** ** **

+7 9** *** ** **

Скайп: d***** k**

ICQ: ** ** ** *»

Рукоприкладство

Когда-то слово «рукоприкладство» имело совсем другой смысл. «Рукоприкладствовать что, прикладывать к бумаге руку свою, подписывать… Рукоприкладство, то же подпись, скрепа чего, своеручное свидетельство. Судебное рукоприкладство состоит в подписи записки и с изъявленьем удовольствия или неудовольствия» – сказано в толковом словаре Даля.

Случаи рукоприкладства в нашей гимназии? Я и вообразить не мог ничего подобного! Чтобы наши педагоги да прикладывали бы руки к ученикам?

Впрочем, так оно и есть – наши педагоги к ученикам рук не прикладывают. А вот обратное случается, хоть, слава богу, и не часто.

Бывает так, что со всеми у тебя складываются хорошие отношения, а с кем-то одним – нет. Бывает и так, что со всеми классами ты находишь общий язык, а вот с одним – ну ни в какую. И непонятно, чем это объяснить.

Преподаватель мировой художественной культуры Шнуренко никак не могла найти общего языка с восьмым «Г». То ли потому, что там по несчастливой случайности собрались самые безбашенные из восьмиклассников, то ли просто не заладилось с первого дня.

Дети все видят, все подмечают. Возможно, Ксения Станиславовна сразу же, что называется, «дала слабину» или же взяла неверный тон. Такое случается и у опытных педагогов, ведь недаром говорится, что и на старуху бывает проруха, а Ксения Станиславовна имела всего три года педагогического стажа, из которых два отработала в обычной свибловской школе. А в обычных, как их еще называют – городских, школах многое проще, хотя, конечно, кое-что сложнее.

Ксения Станиславовна – эффектная, броская женщина. Спортсменка, сторонница активного образа жизни и просто красавица, разве что не комсомолка. В восьмом «Г» ее внешность оценили сразу.

– Скажите, пожалуйста, Ксения Станиславовна, а – ваша сестра не в бутике «Огуретти» работает? – невинно хлопая глазами-озерами, спросила Аня Германова, дочь банковского деятеля средней руки, оторва и заводила.

– У меня вообще нет сестер, – чуя подвох, ответила Шнуренко.

– Странно, – словно про себя удивилась Аня, – а похожи как две капли воды. Может, тогда это вы там подрабатываете?

Команда «фас» прозвучала, травля началась.

– Нет, я нигде не подрабатываю, – сухо ответила Ксения Станиславовна, с трудом подавляя желание добавить к сказанному еще кое-какие слова.

По выражению лица учительницы классу стало понятно, что Аня нашла у нее болевую точку.

На следующем уроке Ксению Станиславовну встретили объявлением:

«Бутик модной европейской женской одежды класса люкс объявляет конкурс на замещение вакансии „продавец-консультант“.

Требования: гражданство РФ, постоянная или временная регистрация в г. Москве или Московской области, опыт работы по продажам женской одежды от 1 года обязателен, презентабельная внешность, приятные манеры, коммуникабельность, грамотная речь, чувство моды и стиля, инициативность, творческий подход к работе, внимательность, ответственность, желательно высшее образование.

Обязанности: работа с клиентами в бутике модной женской одежды: консультирование покупателей, помощь в выборе одежды, выкладка товаров.

Условия: график работы сменный 2/2, оформление по ТК РФ, оплачиваемый отпуск и б/л, медицинское страхование, обеспечение форменной одеждой, возможность – приобретения со скидкой одежды из ассортимента бутика, перспектива карьерного роста, бесплатное обучение.

Оплата: фиксированный оклад (по договоренности) плюс процент от продаж».

Объявление, распечатанное на стандартном листе формата «А4», было на совесть приклеено к доске каким-то моментально сохнущим клеем. Сдирая его, Ксения Станиславовна сломала два ногтя, после чего расплакалась. Как от боли, так и от обиды, смешанной с чувством собственного бессилия.

Педагог, пустивший слезу на уроке, подобен дрессировщику, показывающему хищникам, что он их боится. Сожрут – и не подавятся, ведь проигрываешь уже тогда, когда показываешь свою слабость. Проигрываешь сразу и окончательно.

Слово «бутик» стало персональным кошмаром Ксении Станиславовны. На ее столе регулярно появлялись красочные проспекты московских, и не только, бутиков, так же регулярно слово «бутик» писалось на доске во время перемены, бутики вспоминали на уроке, про бутики пели песню. Точнее – не всю песню, а один куплет из какой-то подростковой песни протеста:

Выхожу я и вижу, что мой город притих.

Я подожгу бесполезный и душный бутик.

Я разгромлю супермаркет с едой дорогой.

Успеть бы все сделать, пока молодой…

Ксения Станиславовна пыталась игнорировать издевки, но ее выдавало лицо. Щеки краснели, брови сходились на переносице, глаза увлажнялись, нижняя губа начинала подергиваться. Дети сразу понимали, что в очередной раз попали точно в цель.

На уроке, посвященном искусству Центральной и Восточной Азии, рассуждения Ксении Станиславовны о символическом характере искусства Древнего Востока могли прервать вопросом:

– А в бутиках можно купить что-то из этих древностей?

Ученики восьмого «Г» были воспитанными детьми. Они не ржали во весь голос, подобно застоявшимся в конюшне жеребцам. Они только улыбались. От души, во весь рот, как солнышко на детских рисунках. Представьте себе двенадцать таких улыбающихся солнышек… Мороз по коже, хотя где, казалось бы, солнышко и где мороз?

Разумеется, ни к директору, ни к завучу Ксения Станиславовна за помощью не обращалась. Прекрасно понимала, что ничего хорошего из этого не выйдет. Иногда отводила душу в учительской, тихо, в «своем» кругу. «Свой круг», состоявший из четырех молодых учительниц, выражал сочувствие и советовал запасаться терпением.

– Одно из двух – или им надоест, или ты закончишь их вести, – утешала испанка Ася Вадимовна, – в любом случае время работает на тебя. Думаешь, мне с этим восьмым «Г» легко? «Гэ» он и есть гэ. А эту мерзавку Германову, попадись она мне в глухом лесу, я бы голыми руками задушила бы и так же руками закопала бы. И по поводу испорченного маникюра не расстраивалась бы. Знаешь, что она мне ляпнула на прошлом уроке? «Ася Вадимовна, а почему вы носите такие обтягивающие юбки? Вы считаете, что это прилично?»

– А что ты?

– Я подобные вопросы пропускаю мимо ушей. Еще не хватало бы с ними в перепалку вступать! Маленькая гнусь, одним словом…

На очередной урок в восьмом «Г» Ксения Станиславовна пришла раньше обычного и застала одного из учеников, Игоря Алтунина, на месте преступления. Высунув от усердия язык, он выводил на доске слово «Бутик», да не простым, а готическим шрифтом. При появлении учительницы Алтунин положил мел на полочку и как ни в чем не бывало сел на свое место. Слово «бутик» было написано полностью – не хватало всего пары декоративных готических штрихов в последней букве

– Игорь, сотри, пожалуйста, с доски свое художество. – Ксения Станиславовна добросовестно старалась хранить спокойствие.

– Вам надо – вы и стирайте! – не моргнув глазом ответил Алтунин.

Прозвенел звонок, и в класс подтянулись остальные ученики. Чинно расселись и начали следить за поединком.

– Игорь, я считаю, что стирать должен тот, кто напачкал…

– Я не напачкал, а написал! Это разные вещи!

– Хорошо, пусть будет «написал», но это не относится к теме урока…

– Это вам так кажется!

– Тема нашего урока «Музыка Средневековья», а на доске написано «бутик». В Средние века не было бутиков.

– Откуда вы знаете, вас же тогда тоже не было? Где же средневековые люди покупали приличную одежду?

– Приличную одежду в те времена заказывали у портных…

– А где подрабатывали бедные училки?

– Игорь! – вспылила Ксения Станиславовна. – Что ты себе позволяешь?!

– Ничего лишнего! – Алтунин встал и пошел к двери. – И вообще вы меня достали своими придирками!

– Разве я разрешила тебе встать и уйти? – Ксения Станиславовна преградила ему дорогу.

Ни говоря ни слова, Алтунин оттолкнул ее обеими руками, да так сильно, что Ксения Станиславовна чуть не упала. Проход, однако, освободила. Вдобавок ко всему Алтунин так хлопнул дверью, что на шум прибежал охранник.

Прибежал он вовремя, потому что у бедной Ксении Станиславовны началась настоящая истерика, с рыданиями взахлеб. Охранник тут же привел ее ко мне, а на обратном пути известил о случившемся Эмилию Леонардовну.

Директор отправила в восьмой «Г» Тамару Ивановну, у которой было «окно» и которая как историк вполне могла провести урок по средневековой музыке, а сама явилась в медпункт. Пришла она в тот момент, когда Ольга делала Ксении Станиславовне внутримышечный укол.

– Что – так все запущено? – тоном, не обещающим ничего хорошего, поинтересовалась Эмилия Леонардовна.

– Сильный стресс, назначил успокаивающий укол, – не вдаваясь в подробности, доложил я.

Ксения Станиславовна уже не рыдала, а всхлипывала. Дрожь, правда, еще сохранялась.

– Что у вас произошло?

– Я бы не рекомендовал сейчас обсуждать эту тему. – Врачебный долг может заставить меня перечить директору гимназии. – Через час Ксения Станиславовна будет готова…

– …написать заявление об увольнении! – перебила меня Эмилия Леонардовна и ушла.

Однако та еще сволочь наша Эмилия Леонардовна. Могла бы для начала выслушать Ксению Станиславовну или дать ей время прийти в себя. Сейчас второй укол понадобится…

Не понадобился – Ксения Станиславовна вскочила, застегнула юбку, заверила меня, что чувствует себя превосходно, и поспешила давать объяснения. Я попытался задержать ее, объясняя, что после укола надо полежать хотя бы полчасика, но не смог.

– Какие «полчасика», Сергей Юрьевич?! – патетически вздевая руки вверх, воскликнула она. – Тут судьба моя решается, я же месяц назад машину в кредит взяла!

«Кредитный» автомобиль – довод серьезный. Не поспоришь.

Около полудня в гимназию приехала мать Алтунина, квадратная женщина восточной внешности с редким именем Ровена. Ровена Альбертовна.

Обычно родители скандалят, диспутируют, выражают недовольство и, вообще, всячески «качают права» в директорском кабинете, но Ровена Альбертовна начала с учительской. Дождалась перемены, появилась на пороге и, грозно вращая глазами, вопросила:

– Кто здесь будет Ксения Станиславовна?!

Именно – вопросила. Громко и с выражением. Так, наверное, орали когда-то свое фирменное «иду на вы!» киевские князья.

– Ну я!

Ксения Станиславовна уже узнала от Эмилии Леонардовны о своей полной педагогической несостоятельности, написала заявление об уходе и дорабатывала свой последний день в гимназии. Если

Эмилия Леонардовна увольняет со скандалом, то всегда сразу, без отработки двух положенных недель. Она права – обиженный сотрудник не должен задерживаться в гимназии и создавать дополнительные проблемы.

Ксении Станиславовне было нечего терять, только вот гневная посетительница этого еще не знала.

– Что значит «ну»?! – попробовала возмутиться она, но в ответ услышала классическое:

– Баранки гну!

Все находившиеся в учительской, в том числе и я, прекрасно понимали, что тетке не поздоровится. Ксения Станиславовна сейчас выдаст ей, как говорила моя мама, «за девочку Галю, за мальчика Валю и всех пионеров-героев».

Так оно и вышло.

– Как вы разговариваете? – опешила толстуха и даже вроде как сдулась, немного уменьшившись в объеме, и решила представиться: – Я – Ровена Альбертовна, мать Игоря Алтунина.

– Точно так же, как со мной разговаривал ваш сын! – ответила Ксения Станиславовна.

Эмилии Леонардовны и Нины Петровны в учительской не было, а всем остальным очень хотелось посмотреть шоу. Поэтому никто не вмешался.

– Вы довели моего мальчика до стресса…

– Вашего мальчика можно довести до стресса? Ой, не смешите меня!

– Я что – клоун, чтобы вас смешить?!

– Не знаю, вам виднее.

– Что значит «вам виднее»? Довела мальчика…

– Да ваш мальчик сам меня довел! И еще толкнул!

– Не может быть! Не пытайтесь оправдаться!

– Я не собираюсь перед вами оправдываться! Хотите оправданий – валите к директору! Пусть она перед вами стелется!

– Да ты просто хамка!

– От хамки слышу! У вас вся семья такая! Яблочко от яблони недалеко падает!

– Ай, посмотрите на эту учительницу! – Ровена Альбертовна попыталась найти понимание у зрителей. – Это разве педагог?

В ответ она услышала очень эмоциональную характеристику своих умственных способностей, а заодно и способностей своего сына. Далеко не все слова, произнесенные Ксенией Станиславовной, были цензурными, но все они, надо признать, были уместными. Весьма и весьма.

Никто из зрителей и не подумал возмущаться.

– Да это… это… как… – запыхтела Ровена Альбертовна и ушла.

Бедная женщина настолько расстроилась, что забыла хлопнуть дверью. Прозвенел звонок.

– Иду на последний урок, – улыбнулась Ксения Станиславовна. – И если она встретится мне в коридоре, то…

– Мамаша Алтунина – феерическая женщина, – сказала Марина. – Я думала, что она порвет Леонардовну на кусочки, хотела даже Вячеславандреича на подмогу вызвать…

– …но потом решила, что представился очень удобный случай избавиться от Эмилии, и решила подождать. – Я с сожалением поставил на стол опустевшую чашку.

Марина встала, подошла к раковине и стала мыть джезву, чтобы сварить еще кофе.

– Да я сам сварю, – сказал я.

– Не на моей кухне. Кухня – это сакральное место для женщины, средоточие ее женской сущности.

– А в университете нам говорили, что женская сущность сосредоточена совсем в другом месте.

– Ты о чем-нибудь другом думать способен?! – Марина обернулась ко мне, чтобы изобразить мимикой возмущение. – Взрослый человек, а ведешь себя как мальчишка!

– Мы так редко встречаемся… – вздохнул я.

– По сто раз на дню!

– Я не в том смысле…

– Смысл у тебя всегда один!

– Ладно, хватит свирепствовать, – миролюбиво сказал я. – Лучше расскажи, как Эмилии удалось остаться в живых?

– Ты знаешь – она ее просто уболтала, как сирена. Леонардовна – мастер словесного айкидо. Сначала со всем согласится, усыпит бдительность, а потом вывернет все наизнанку, да так, что будешь чувствовать себя полным дураком.

– Она умеет, – подтвердил я.

– Вот и тут так же рассыпалась в извинениях, потом завелась насчет трудностей переходного возраста, отдельно остановилась на подростковой агрессии и в конце концов навязала размякшей мамаше платные занятия у нашего психолога. Под соусом – сегодня он толкнул учительницу, а завтра изобьет вас. Учитесь, юноша, как из всего извлекать выгоду.

– Жалко Ксению.

– Ты знаешь – у нее к этому шло. Если педагог неспособен переломить ситуацию в классе, то он рано или поздно пострадает. Таким, как Шнуренко, лучше преподавать в вузах. Студенты, в отличие от подростков, не самоутверждаются на каждом шагу. Ой, забыла тебе рассказать – видела в воскресенье в «Маркс энд Спенсер» такую сценку. Стоят возле юбок две девицы, и одна другой говорит: «Давай я еще эту юбку примерю – и пойдем есть суси». А та спрашивает: «Только примеришь? Ничего покупать разве не будешь?» Подруга отвечает: «Нет, сегодня у меня не такое поганое настроение, чтобы покупать! Обойдусь примеркой».

– Волшебная история, – оценил я. – И тема для диссертации. Подкинь нашему психологу.

– Она не оценит, – поморщилась Марина. – И потом, она уже кандидат наук, а доктором вне кафедры становиться бессмысленно. Мучений много, а отдача нулевая.

Happy New Year

Happy new year

Happy new year

May we all have our hopes, our will to try

If we don't we might as well lay down and die…

«Счастливого Нового года!

Счастливого Нового года!

Пусть все мы будем полны надежд и желаний,

Иначе лучше просто лечь и умереть…»

Почему-то под Новый год людей так и разбирает вспоминать прошлое. Процесс подведения итогов года по мере выпитого превращается в подведение итога всей жизни.

Кто кем стал – общеизвестно, ведь все мы трудимся в одном коллективе. Остается рассказывать, кто с чего начинал.

Первым местом моей работы была сеть итальянских гипермаркетов «Лоретти-Моретти», куда я сдуру устроился в качестве работника торгового зала, сдав экзамены за первый курс. Впереди было два свободных месяца, и не было денег на отдых. А еще мне хотелось поработать на крупном иностранном предприятии (когда еще доведется), почувствовать трудовую копейку на вкус, проверить себя и набраться полезного опыта. Короче говоря – полный набор мыслей девятнадцатилетнего идиота.

Как раз накануне первого собеседования (а в эту контору даже на временную работу в торговом зале принимали после нескольких собеседований) прошел мой девятнадцатый день рождения, впереди замаячила старость, которую люди трусливо называют зрелостью, и поэтому утром по дороге в гипермаркет я был грустен, если не уныл.

Огромное здание гипермаркета в тот день показалось мне величественным и строгим. Внутри него кипела, бурлила и просто царила жизнь. Жизнь, в которой напрочь отсутствовали такие понятия, как грусть и – скорбь. Я воспрянул духом, вслух обозвал себя дураком – и отправился на поиски заветной комнаты.

На трех собеседованиях в «Лоретти-Моретти» передо мной открылись роскошные перспективы карьерного роста. Для толкового, преданного своей работе и родной компании человека не составляло никакого труда лет за семь выбиться из работников торгового зала в директоры гипермаркета. Представляете себя директором магазина площадью в двенадцать тысяч квадратных метров, в котором трудится около семисот человек? Я представил и, не сходя с места, проникся. Да, вдобавок мне намекнули, что свободное владение английским языком и отсутствие вредных привычек могли сократить семь лет до пяти. Я даже малость пожалел, что устраиваюсь всего на два месяца.

– Вы нацелены на карьеру? – спросила меня на последнем собеседовании девушка из отдела персонала, лицом сильно напоминавшая барсука. Несмотря на отталкивающую внешность, девушка была приветлива и дружелюбна.

– Да, разумеется, – ответил я, уже привыкший к этому вопросу, – нацелен. Только я хочу работать всего два месяца.

– Это неважно, – отмахнулась она. – Я дам вам совет – идите в подходящую секцию, где можно набраться побольше полезного опыта и где хорошие премии. Например – в «Краски».

– Спасибо, – поблагодарил я добрую девушку и устроился в «Краски».

Впоследствии я узнал, что эта секция считалась у сотрудников гипермаркета очень тяжелой и по своей воле туда никто не попадал. Я был единственным наивным дурачком, которого в отделе персонала обвели вокруг пальца. Неприятные запахи плюс интенсивная оборачиваемость товара, требующая его постоянного восполнения, отпугивали от секции «Краски» всех мало-мальски здоровых на голову.

Мне сразу не понравился непосредственный начальник – менеджер Дмитрий, имевший в неполные тридцать внешность хронического алкоголика, но все остальное поначалу просто очаровало меня. Интересная творческая работа, перспективы карьерного роста, нет – карьерного взлета, дружный коллектив единомышленников, множество социальных льгот и прочее, и прочее, и прочее меня не касалось, но красивая форма, стабильно выплачиваемая зарплата и премии, размер которых мог удвоить мой месячный заработок, – это да! Это вам не в больнице санитарить!

Два первых дня, во время которых мы проходили предварительное обучение, прошли в состоянии радостного предвкушения – нас водили по гипермаркету, учили правилам выкладки товара, рассказывали о темпах роста «Лоретти-Моретти» в России и во всем мире и постоянно внушали:

– Вам повезло – вы попали на работу в лучшую из фирм современности! Только в «Лоретти-Моретти» вы сможете стать настоящими профессионалами и сделать достойную карьеру!

Я заметил, что, мягко говоря, далеко не все мои товарищи по работе блещут интеллектом, но вместо того чтобы насторожиться, наоборот, порадовался – тем проще мне будет выделиться на их фоне и заработать премию.

Утро третьего дня я провел в медицинском центре, где оформил медицинскую книжку (увы – временным сотрудникам, в отличие от постоянных компания этого удовольствия не оплачивала), а затем приехал в «Лоретти-Моретти» и завершил свое недолгое обучение, знакомясь с правилами продажи непродовольственных товаров.

На четвертый день в половине седьмого утра я явился в секцию «Краски», представился бригадиру и приступил к работе.

«В поте лица твоего будешь есть хлеб…» Пота из меня вышло столько, что есть уже не хотелось. Только пить.

По окончании смены я еле добрался до дома, небывалым усилием воли заставил себя принять душ и рухнул в кровать, отказавшись к негодованию мамы от ужина. У меня было одно, всего одно желание – упасть и не двигаться. Перед тем как заснуть, я поставил будильник на половину пятого, а затем собрал волю в кулак и сказал себе: «Ничего, все привыкают, и ты тоже привыкнешь! Зато на этой работе можно не только заработать, но и спокойно сэкономить на абонементе в фитнес– центр! И потом – это всего на два месяца». Такая уж у меня привычка – во всем стараюсь найти хорошее. Если хорошего найти не удается, я его придумываю.

Через неделю я уже сильно сомневался в правильности выбора первого в своей жизни места работы и завидовал однокурсникам, санитарившим в приемном отделении. Причин тому было несколько.

Во-первых, я понял, что премия в «Лоретти-Моретти» мне не светит. Я никогда не смогу найти общий язык с бригадиром, потому что мое воспитание не позволяет мне покорно сносить манеру бригадирского общения с людьми. «Эй, ты, дебил», «че филонишь, мудило?», «пошел, пошел!», «тащи и не воняй», «шевелись, а то замерзнешь», вот далеко не самые выдающиеся образцы бригадирской лексики. Спасибо и на том, что бригадиры не отвешивали своим подчиненным пинков под зад, с них бы сталось.

Во-вторых, после недели питания в столовой для сотрудников у меня появились рези в желудке – обеды были, скажем так, далеки от совершенства. Впрочем, качество обеда не сильно интересовало сотрудников, главное – во время обеда можно было присесть и отдохнуть. В торговом зале сидеть или просто стоять без дела категорически воспрещалось.

И в-третьих, «интересная творческая работа» на деле оказалась монотонным изнурительным трудом. Привези товар со склада, выставь его в секции и отправляйся за новым. И так много-много раз. Работники торгового зала ежедневно надрывались, как рабы на галерах. Да и «ароматы» в нашей секции были не самыми приятными.

Через две недели я поймал себя на мысли о том, что прекрасно понимаю тех несчастных, которые поддерживали большевиков в одна тысяча девятьсот семнадцатом году, помогая им в проведении мероприятия, каковое половина историков называет переворотом, а другая половина – революцией. Осмыслив полученный опыт, я принял единственно верное решение – отправился в отдел персонала, где объявил о своем желании расторгнуть контракт до окончания двухмесячного срока. Все последующие студенческие подработки были так или иначе связаны с медициной. «На сторону» я больше не уходил.

Администрация в лице Эмилии Леонардовны и Нины Петровны неслыханно расщедрилась и оплатила аренду банкетного зала для корпоративной новогодней вечеринки. Правда, за то, что стояло на столах, платили уже мы. Все имеет пределы, и щедрость людская не может быть исключением из этого правила.

Настроение у всех было приподнятым – наступающий Новый год, новогодняя премия, каникулы, во время которых можно будет отдохнуть от учеников. Красота! Я уже успел понять, что педагоги, оказывается, радуются каникулам куда больше, чем ученики. Вообще-то логичнее было бы наоборот – ведь учителей, в отличие от учеников, никто не заставляет ходить в школу. Выбор профессии – дело сугубо добровольное.

По мере роста содержания алкоголя в крови рос и общий градус вечеринки, которая из дружелюбно-умиротворенной местами превратилась в не очень дружелюбную.

Учитель английского языка Гусь и учитель математики Пиманова вспомнили, как их «обидели» при составлении расписания, наставив много «окон» в середине дня…

Учитель физики Мигульский никак не мог забыть событий, связанных с интерактивными досками.

Биологов Усыченко и Власова под видом срочного ремонта перевели в другой кабинет, а их прежний («солнечный донельзя», – как выражалась Лариса Анатольевна) отдали географам. Разве не обидно? Обидно, да еще как!

– Ну вы, ботаники, – не очень деликатно высказался учитель физкультуры Литвиненко, – зачем вам солнце, если микроскопы с подсветкой?

– Если так однобоко мыслить, то да, – согласился Власов. – А если посмотреть на проблему шире… Но это, простите, Кирилл Алексеевич, не ваша епархия.

– В смысле? – напрягся Литвиненко.

– В смысле – думать! – пояснил расхрабрившийся от выпитого Власов. – Этому же, кажется, в физкультурных институтах не учат?

– Леня, не хами! – одернула его Усыченко. Было поздно – цепкая рука физкультурника уже тянулась к галстуку биолога.

Новогодние вечеринки опасны традиционным присутствием на них шампанского, а точнее, тем, что одним лишь шампанским почти никто не ограничивается – все мешают, или, как выражается Марина, «делают микс». Ну а шампанское в сочетании с водкой или коньяком – это очень задорный, боевой микс. Ничем не хуже настойки из мухоморов, которую пили перед битвой викинги.

Дуэли не получилось – налетели, разняли, рассадили подальше друг от друга.

– Руками махать нетрудно! – кипятился Власов.

– Языком еще легче! – крикнул ему Литвиненко и добавил такую похабщину насчет языка, что некоторые из женщин даже покраснели, а вогнать педагога в краску словом – это уметь надо.

– Вот всегда так, – громко сказал Вячеслав Мефодиевич. – Мы такие же педагоги, как и все остальные, у меня, например, академическое образование, а нас все время уколоть пытаются. Как-то неколлегиально все это.

– Какое у вас образование, Вячеслав Мефодиевич? – переспросила «англичанка» младших классов Евгения Александровна.

– Академическое, – с достоинством повторил Вячеслав Мефодиевич, – я закончил академию физической культуры.

– ГИФК по-старому, – прокомментировал Мигульский. – Государственный институт физической культуры. Его сначала из института переименовали в академию, а потом решили, что на академию он не тянет, и сделали университетом.

– А почему не тянет, Яков Соломонович? – спросила учитель химии Сергеева.

– А где вы, Ирина Эдуардовна, академиков от физкультуры видели?

Шутка Мигульского пришлась педагогам по вкусу, над ней смеялись долго, чем привели троих присутствующих на вечеринке гимназических физкультурников и примкнувшего к ним преподавателя айкидо Денисевича в состояние, близкое к неистовству.

– И чем, интересно, наши дипломы хуже ваших? – поинтересовалась физкультурница Прыткова.

Ей никто не ответил – только продолжали смеяться.

– Чего ржете-то?

– Это они над собой, Галина Григорьевна, – сказал Литвиненко.

– Ну и пусть смеются! – Вячеслав Мефодиевич встал. – А мы пойдем. Не будем портить себе праздник, глядя на этих клоунов!

Директор и оба завуча покинули вечеринку сразу после второго тоста, поэтому можно было и выпить от души, и подраться, и пообзываться.

– Почему это мы клоуны? – оскорбились педагоги нефизкультурного профиля. – Сами вы клоуны!

Почин Вячеслава Мефодиевича был поддержан – преподаватели физкультуры и Денисевич ушли.

– Неудобно получилось, – расстроилась Ася Вадимовна, добрая душа.

– Сейчас добавят и придут обниматься, – заверил ее Мигульский. – Что, я их не знаю? Подумаешь – обиделись! Сами виноваты, что шуток не понимают и чуть что – сразу в бутылку лезут.

Однако ушедшие так и не вернулись до самого конца вечеринки – настолько велика была их обида. А может, они не столько обиделись, сколько не хотели продолжения насмешек.

Вечеринка дала трещину, и этого нельзя было не почувствовать. Общая атмосфера не только определяется поведением присутствующих, но и сама определяет это поведение. Если в воздухе, образно говоря, пахнет прениями, трениями и всяким раздором, то какой-нибудь конфликт непременно возникнет. Просто не сможет не возникнуть, права такого не имеет.

– Педагог педагогу рознь! – сказала учитель географии Соковикова, обращаясь не только к сидящей рядом математичке Удальцовой, но и ко всем присутствующим. – И не надо закрывать на это глаза!

– Давайте выпьем за то, что мы такие разные! – провозгласил Мигульский, но его поддержало лишь несколько человек, общего тоста не вышло.

– Все люди разные, и педагоги не исключение, Маргарита Михайловна. Америку вы не открыли.

– Я и не собиралась, Ксения Владимировна. Просто мне тоже иногда бывает обидно…

– Да? – удивилась Удальцова. – Почему же, если не секрет?

– Потому что мы делимся на черную и белую кость, вот почему! – выпалила Соковикова и, несмотря на то, что уже и без того выглядела довольно пьяной, залпом осушила бокал с шампанским.

– Это интересно!

– А по каким критериям?

– Я, чтобы вы знали, – из дворян! Моя прабабушка была княгиней!

– Может, у вас еще и имение есть, Наталья Константиновна?

– Когда-то было. В Смоленской губернии…

– Давайте послушаем Маргариту Михайловну. Пусть она объяснит…

– А что тут объяснять? – Соковикова обвела коллег осоловелым взглядом. – И так же все ясно. Я вот преподаю георг…геро… географию, а кому, спрашивается, нахрен сдалась моя география?

– Как кому? Гимназии. Ученикам.

– Я в более глобальном смысле, Нелечка. Вот ты со своим английским никогда и нигде без заработка не останешься. В любой ситуации, как бы ни переверн… повернулась жизнь, будешь с учениками и при деньгах. Математики и «язычники» – это белая кость, они всегда при деньгах! А мы – географы, биологи, историки…

– Преподаватели информатики…

– И они тоже, все мы – просто лохи, потому что не подумали в свое время головой, а подумали другим местом! Это хорошо, что нам конкретно повезло – работаем в частной школе, а что делать тем, кому не повезло?.. Обидно…

– Обидно мне, досадно мне, ну, ладно… – пропел Мигульский.

Поняв, что все хорошее безвозвратно прошло, я переглянулся со Мариной и стал пробираться к выходу из зала. Прощаться не стал – ушел по-английски.

Получил у гардеробщика дубленку и шапку, оделся и вышел на свежий воздух. На ум сразу же пришли строки из старинного романса «Ах, зачем эта ночь так была хороша…». Ночь и впрямь была хороша – тишина, умиротворение, легкий морозец и снежный покров – искрится в лунном свете, создавая впечатление какого-то ускользающего волшебства.

Я задрал голову – звезды не просто висели в небе, а ритмично пульсировали, то приближаясь, то удаляясь. Все с вами ясно, Сергей Юрьевич, перебрали вы немного.

– А вот и я! Галантный кавалер, между прочим, подождал бы даму в гардеробе, чтобы помочь ей одеться!

– Я боялся тебя скомпрометировать.

– Нашел отмазку! А может, я хочу, чтобы меня скомпрометировали!

– Тогда давай целоваться!

Я сгреб Марину в охапку, но она ловко вывернулась и погрозила мне пальцем.

– На морозе целоваться нельзя, губы потрескаются! Потерпи до дома!

– Вы меня приглашаете? – церемонно спросил я.

– Посмотрим.

Марина взяла меня под руку, и мы не торопясь пошли к ее дому.

– Как приятно скрипит под ногами снег! – восхитилась она, сделав несколько шагов.

– Как хорошо, что мы смылись!

– Вовремя смыться – это большое искусство!

– Можно было и на полчаса раньше.

– Да уж… Я что-то увлеклась светскими беседами и пропустила «момент истины».

– Что пропустила?

– «Момент истины» – то чудное мгновение, когда изо всех щелей начинает переть правда-матка! На общегимназических тусовках всегда так – напьются и давай счеты сводить. Хорошо хоть, что таких тусовок всего две в году.

– А вторая когда?

– Сережа, ты что, того? – Марина покрутила указательным пальцем у виска. – Перед Восьмым марта, естественно.

– Да, как-то я не сообразил.

– Ничего, бывает. Вечер какой чудесный! В такие вечера меня тянет на воспоминания… Тебе интересны мои воспоминания?

– Конечно.

– Когда-то я сильно страдала по поводу свой внешности…Красота требует не жертв, она требует жертвенного служения, это я поняла еще где-то на пороге ранней юности, классе так в третьем. В ту пору мне ужасно не нравилась собственная внешность. Причем не какие-то отдельные детали, а все целиком, кроме разве что глаз. К глазам у меня претензий не было…

У меня тоже. Глаза у Марины голубые, довольно-таки большие, но из-за огромных оправ такими не кажутся, правильной формы. Ничего так глаза – зеркало прекрасной трепетной души.

– Но все остальное, как мне казалось, требовало немедленного вмешательства, в смысле – коррекции. С помощью телевизора и всякой литературной дребедени, позаимствованной в мамином книжном шкафу, я создала себе Образ и начала борьбу с собой во имя Высшей цели. По совету кого-то из одноклассниц я решила выпрямить волосы утюгом и при первой же попытке сожгла больше половины. Мама, вернувшись с работы, пообещала убить меня утюгом, но ограничилась тем, что собственноручно наскоро подровняла мне остатки волос. Лучше бы убила, честное слово. С того самого дня я ненавижу глажку.

– Я тоже ненавижу глажку, хоть и не выпрямлял волосы утюгом.

– Надо думать! Больше с утюгом я не экспериментировала, но зато, каждый раз вымыв голову, бралась за кончики волос и долго-долго тянула их вниз…

– Это же больно!

– Если волос захватывать побольше, то совсем не больно. Этому невинному и бесполезному занятию я предавалась долго, лет до пятнадцати, пока по наущению подруг не сделала себе короткую стрижку. А стратегический запас всевозможных шампуней, принадлежащий моей матери, я изучила еще в одиннадцать лет, когда помощи одного из них попыталась перекраситься в рыжину. С тех пор не могу ни читать о «перекраске» Воробьянинова в «Двенадцати стульях», ни смотреть эту сцену по телевизору. Мама сгоряча отвесила мне подзатыльник и перекрасила в прежний цвет, повторяя при этом: «Рано, рано начинаете, девушка!» Я всхлипывала, но не возражала. Боялась последствий… Был у меня и другой бзик – с двенадцати до четырнадцати лет я испробовала множество упражнений для увеличения груди. Ты хоть ценишь то, что я делюсь с тобой сокровенным?

– Конечно, ценю.

– И не будешь надо мной смеяться?

– Сегодня – нет, а завтра будет видно.

– Вредный! – Марина несильно ударила кулаком по моему плечу. – Ладно, смейся, черт с тобой! Так вот, жажда совершенства не давала мне спать по ночам. В четырнадцать лет, отчаявшись и едва не утопившись с горя в Москве-реке, я прекратила бесплодные попытки увеличения бюста. Страдала около года, завистливо оценивая богатство, которым природа наградила некоторых моих сверстниц, и втайне ото всех копила деньги на имплантаты, деньги предусмотрительно откладывала в долларах…

– Я так и не понял – операция состоялась? – шутки ради спросил я и получил новый тычок.

– Не состоялась, в твоем возрасте, да еще имея высшее медицинское образование, надо бы разбираться в подобных вещах! Когда мне стукнуло пятнадцать, мачеха-природа спохватилась и поспешила исправить свою ошибку буквально за три месяца. Не веря своему счастью, я часами стояла перед зеркалом и с каждым днем все больше и больше оставалась довольна результатом. Мои накопления в размере пятидесяти двух долларов не пропали – пошли на покупку туалетной воды, новогоднего подарка для мамы.

Некоторое время мы шли молча. Я уже подумал, что воспоминания закончились, но Марина продолжила:

– Это еще не все. Поскольку я всегда была худенькой, ноги мои не сходились от худобы, и решила, что они у меня кривые. Как же тяжело было жить с этой болью! Мне казалось, что все вокруг сочувственно качают головой или издевательски ухмыляются, глядя на мои ноги. А сколько времени отняла война с веснушками, на фронтах которой полегли легионы огурцов и лимонов, чьим соком я старательно натирала свою мордочку! Веснушки стояли насмерть, как французские гвардейцы под Ватерлоо, пока в семнадцатилетнем возрасте не пропали сами собой. Иногда они и сейчас появляются летом, но в таком мизерном количестве, что я могу позволить себе попросту не обращать на них внимания.

– Это даже красиво.

– Спасибо, с тобой приятно делиться сокровенным. Ну, как и положено, я искренне верила в то, что в нашем классе (да что там в классе – в нашей школе, в нашем районе!) нет девочки уродливее меня. Мальчишек, оказывавших мне знаки внимания, я жалела, в глубине души считая их дурачками-несмышленышами. Правда, я не объясняла своим поклонникам, что они заблуждаются на мой счет, потому что, сам понимаешь, их ухаживания были мне приятны. Но я постоянно боялась того, что когда-нибудь мои воздыхатели прозреют и с ужасом отвернутся от меня.

– Было бы чего бояться… Или эти страхи сохранились до сих пор?

– Нет, по окончании школы, набравшись кое-какого ума и жизненного опыта, я решила более не переживать по поводу собственной внешности. В конце концов, что имеем – с тем и живем.

– И неплохо, надо сказать, имеем! – я остановился и обнял Марину.

– Веди себя прилично! – рассмеялась она. – А то я не приглашу тебя на чашку чая!

– Как раз не приглашают тех, кто собирается вести себя прилично! – возразил я. – Поверь моему опыту…

Сдвиг по фазе, или как трудно дисциплинировать сознание

К новому преподавателю завуч и более опытные коллеги ходят на несколько уроков подряд – «ставят учебный процесс», как выражается Марина. Иногда урок может почтить своим присутствием сама Эмилия Леонардовна, но это случаи можно буквально пересчитать по пальцам. Когда процесс «поставлен», педагога оставляют в покое – работай, сей разумное, светлое, вечное, неси детям знания, а родной гимназии – доход. Пока не будет каких-либо жалоб от родителей или же от самих учеников, никто из начальства твоими уроками интересоваться не станет. Других дел хватает.

Насчет жалоб от учеников. Согласно заведенному в гимназии порядку, любой ученик, да хоть первоклассник, может явиться к директору и пожаловаться на педагога. Правильно ли это – не знаю, хорошо ли – не уверен, знаю лишь то, что ученики поступают подобным образом очень редко – учителя не дают им поводов для недовольства. Даже мельчайших.

– У нас все так сладкосиропно, что иногда просто тошнит, – призналась мне как-то раз Ася Вадимовна. – Утипусисюсюмуси!

Виктория Николаевна работала в гимназии около года. Пришла весной – редкость для школ, где переходы с места на место совершаются обычно летом, в промежутке между учебными годами – два с половиной месяца «посидела на заменах», ведя в начальной школе уроки вместо заболевших преподавателей, а в сентябре получила первый «А».

В гимназии Викторию Николаевну, что называется, видели, но не замечали. Да и что замечать? Молодая, тихая, невзрачная, в разговоры не лезет, дружить не набивается, о себе рассказывает скупо. Да практически ничего не рассказывает – только то, что раньше работала в крутейшей частной школе «Виа сциентиарум» (Via scientiarum – лат. путь к знаниям, дорога знаний), внезапно (и неожиданно для всех) обанкротившейся посреди учебного года, и то, что фамилия Гоцалюк происходит от глагола «гоцкать», означающего «танцевать вприсядку».

Я общался с Викторией Николаевной однажды. Она привела ко мне своего ученика, у которого посреди урока разболелась голова.

– Я так волнуюсь, когда дети жалуются на головную боль, Сергей Юрьевич. Моя сестра так вот жаловалась-жаловалась и дожаловалась – нашли опухоль. Пришлось делать операцию, а это такие деньги. И не только деньги, но и осложнения…

Бедняга первоклассник послушал свою учительницу и поспешил признаться, что голова у него не болит.

– Просто показалось, а сейчас вот ни капельки не болит.

Тем не менее он был осмотрен, а Виктория Николаевна получила на руки длинный список рекомендаций по обследованию для передачи родителям. Одна из важнейших врачебных заповедей гласит: «не оставляй никакой жалобы без обследования и будешь жить счастливо, а работать спокойно».

Виктория Николаевна столь проникновенно благодарила меня, что я даже смутился.

– Они мне все как родные! – вещала она. – И я отвечаю за них перед высшими силами!

Вот это «отвечаю за них перед высшими силами» я как-то пропустил мимо ушей. А ведь мог бы насторожиться и тогда бы… Ладно, если бы да кабы…

Гром прогремел, как и положено, среди ясного неба, совершенно неожиданно как для администрации, так и для сотрудников. В начале дня к Эмилии Леонардовне явилась мать одной из учениц первого «А» и сказала, что хочет поговорить об учебном процессе. Благодаря Марине и неплотно прикрытой двери кабинета я могу воспроизвести их беседу практически дословно.

Отчего же не пообщаться с клиенткой? Об учебном процессе Эмилия Леонардовна могла говорить бесконечно, но, стоило ей только начать, как посетительница довольно невежливо перебила ее, сказав, что приша по делу, причем – не терпящему отлагательства и хочет получить ответы на конкретные вопросы.

– Пожалуйста! – разрешила Эмилия Леонардовна, совершенно не догадываясь о том, какие вопросы ей предстоит услышать.

Вопросов оказалось много, и все они оказались на удивление неприятными для директора гимназии.

– Почему Виктория Николаевна заставляет детей выполнять какие-то странные упражнения для развития памяти?

– Упражнения для развития памяти приносят пользу, Елена Евгеньевна, – осторожно возразила Эмилия Леонардовна. – Если не развивать память, то…

– Встать на цыпочки, протянуть руки вверх и попросить у высших сил себе памяти? – прищурилась Елена Евгеньевна. – Что-то сомневаюсь я в пользе подобных упражнений! А с какой стати Виктория Николаевна рассказывает детям о том, что нельзя есть колбасу? Это входит в программу вашей гимназии? Интересное новшество!

– Колбасу?

Представляю себе лицо директора в этот момент!

– Да, колбасу! А есть ее нельзя, потому что, как утверждает Виктория Николаевна, колбасу делают из крыс! Что это за пропаганда? Моя Алиночка теперь боится открывать холодильник – а то как бы там колбаса не превратилась бы обратно в крысу! И это еще не все! Почему Виктория Николаевна так усиленно пропагандирует употребление в пищу сырой капусты? По ее словам у девочек от капусты лучше растет грудь!

– Я не в курсе…

– Я уже заметила, Эмилия Леонардовна, и должна сказать, что вам как директору в первую очередь полагается знать, что происходит на уроках в вашей гимназии! Вы получаете деньги – так извольте же их отрабатывать!

– Конечно…

– А для чего Виктория Николаевна учит детей прочищать чакры мировым эфиром?

Марина, услышав эту фразу, подумала, что ослышалась. Ах уж эта Виктория Николаевна! Прочистки чакр да еще мировым эфиром ей было мало. Вдобавок она учила детей труднопроизносимым мантрам, утверждая, что если каждый день, проснувшись, повторять эту белиберду по сорок девять раз, то через сорок девять дней начнут сбываться все желания. Обнадежила, называется…

– И как можно морочить детям голову правильной водой?

– Правильной? А что, разве есть неправильная?

– Я не в курсе, спросите лучше у Виктории Николаевны. И зачем внушать детям, что нельзя летать на самолетах?

– А самолеты-то при чем? – ахнула Эмилия Леонардовна.

– При том, что полеты портят карму. Наносят ей непоправимый ущерб!

– Виктория Николаевна разговаривает на уроках о карме?

– Да, она объясняет, что тот, кто не слушается, портит свою карму, а карма – это судьба, что испортить карму можно в этой жизни, а вот поправить – только в следующей…

И так далее.

– Я не знала, смеяться мне или плакать, – призналась Марина. – Если вдуматься, то все это так ужасно! А с другой стороны посмотришь – смешно.

Насколько я понимаю, во время новогодних каникул у Виктории Николаевны случилось обострение шизофрении. Принято считать, что обострения психических заболеваний бывают весной и осенью, но это не совсем так. «Обостряться» можно в любое время – были бы предпосылки да провоцирующий фактор.

Эмилия Леонардовна заверила возмущенную мать, что незамедлительно примет меры, поблагодарила ее за сведения, попросила сохранить все по возможности в тайне и спровадила восвояси.

– Ты не представляешь, как свирепствовала Леонардовна! – Марина закатила глаза. – Попрыгала по кабинету, выложила весь свой запас нецензурных слов на двух языках…

– На двух?

– Ну да, она же немка и немецкий ее второй язык. Так что между поминанием матери Виктории Николаевны и аспектов ее зачатия, вставлялись нудели, шиксы и шлампы. Я уже за тобой хотела бежать, но тут Леонардовна опомнилась и дала команду свистать всех наверх.

Викторию Николаевну вызвали для дачи объяснений. Ей пришлось предстать перед комиссией из директора, обеих завучей и заместителя директора по безопасности. Склонен подозревать, что Вячеслава Андреевича пригласили в качестве телохранителя – кто его знает, что у сумасшедших на уме? Вдруг набросится? Без грубой мужской силы как-то неуютно.

Разговор (на этот раз за плотно закрытой дверью и потому без дошедших до меня подробностей) длился около получаса.

– Вдруг дверь как распахнется – чуть с петель не сорвало, – рассказывала Марина, – и оттуда с воплями «Никогда! Ни за что!» вылетает Виктория Николаевна… останавливается возле меня и орет им: «Вы пытаетесь отомстить мне за то, что я дисциплинировала свое сознание! Если бы вы знали, сколько трудов мне пришлось приложить для того, чтоб достичь нужного результата! Да откуда вам знать?! Вы же бездари! Тупицы! Ха-ха-ха! Вот вам заявление, выкусите!»

Что-что, а свой интерес Виктория Николаевна блюла строго. Верная привычке не выносить сора из избы, Эмилия Леонардовна попыталась вынудить Викторию Николаевну уволиться тихо-мирно-благолепно по собственному желанию, но потерпела неудачу. Виктория Николаевна совершенно здраво рассудила (ведь далеко не всех психически больных можно считать дураками по жизни), что куда лучше лечить очередное обострение за деньги, нежели даром. В том смысле, что лучше получать деньги по больничному листу во время лечения, чем не получать ничего.

– Я не стану писать заявление! – кричала она уже в коридоре, нарушая чинный гимназический порядок. – И уволить меня по статье не дам повода! Я хочу работать и я буду работать! Я должна работать! Меня некому содержать и собственной гимназии у меня нет!

Увы, злые люди ей не дали работать – Вячеслав Андреевич призвал на помощь двух охранников и выставил Викторию Николаевну с территории. Если честно – то просто сгребли и вынесли за ворота.

Первый «А» временно приняла завуч Надежда Борисовна. Представляю, каково ей пришлось! На сколько вопросов пришлось ответить! И каких! Вот уж не позавидуешь.

В наивности своей Виктория Николаевна и не подозревала, как хорошо отработан в гимназии механизм избавления от неугодных сотрудников. Она, должно быть, считала, что если продолжит ходить на работу и не даст повода для увольнения, то все обойдется. Наивная девочка… Задним числом ей были «нарисованы» два строгих выговора, а сегодняшним она получила третий, «за неисполнение распоряжений администрации». Все три взыскания были оформлены как положено – актами, в которых говорилось, что объяснительные записки Гоцалюк В.Н. писать отказалась, и докладными от кого следовало. Комар носа не подточит. Мало ли чего вы там себе навыдумывали и людям наговорили-наплели! У нас вот – документы. Пронумерованы, подшиты, все, как положено по Трудовому кодексу.

Охрана получила строгий приказ не допускать больше возмутительницу спокойствия в гимназию. Марина сходила на почту и отправила ей ценным письмом трудовую книжку. Взаимоотношения гражданки Гоцалюк В.Н. и гимназии «Пантеон наук» были закончены.

Правда, сама Виктория Николаевна поняла это не сразу. Три дня подряд у ворот гимназии поутру разыгрывалась довольно безобразная сцена. Виктория Николаевна исправно являлась на работу и скандалила, требуя допустить ее на территорию. Охрана отмалчивалась, не вступая в прения. Виктория Николаевна бесновалась за оградой, примерно за четверть часа она выплескивала все свое негодование и уходила, грозя гимназической администрации великими карами, как земными, так и небесными. Так продолжалось три дня. Потом наступили выходные, а в понедельник Виктория Николаевна уже не явилась. Может, ее госпитализировали, а может, устроилась на работу в другое место. Учителя начальных классов – ценные кадры, на рынке труда идут практически нарасхват.

Странно, конечно, получается. По идее, с каждого школьного педагога при устройстве на работу стоит требовать справку из психоневрологического диспансера об отсутствии психических заболеваний. Зазорного или оскорбительного в этом ничего нет, всего лишь разумная предосторожность. Надо же администрации знать, кого она пускает к детям. Сразу же, особенно если вне обострения, человека не разглядишь, в душу к нему во время собеседования не заглянешь. На что уж Эмилия Леонардовна стреляный воробей, а вот проглядела в Виктории Николаевне шизофреничку.

Среди моих учителей тоже были больные на голову люди. Физкультурник Степан Васильевич, бывший боксер, временами впадал в задумчивость, после чего обычно изрекал какую-нибудь мысль. Например, мог застыть во время урока возле гимнастического коня, а минуты через три сказать:

– Не все, что о четырех ногах, модно назвать конем.

Или же зимой вывести нас на лыжную пробежку и весь урок повторять:

– Лыжи не ласты, палки не крылья. Как пингвина ни дрессируй, дельфином ему не быть.

Мы относились к Степану Васильевичу с пониманием. Ясно же – бывший боксер, сотрясения мозга по нескольку раз на дню, хорошо что не все мозги отшибло. К тому же Степан Васильевич ставил всем пятерки, редко когда четверки и не особо придирался к прогулам.

Учительница физики Светлана Ильинична обожала задавать нам логические задачи. Примерно такого рода: «На три дома в деревне приходится по одному колодцу. Почему?» Разумеется, мы начинали возмущаться и утверждать, что задача неразрешима.

– А если подумать? – укоризненно качала головой Светлана Ильинична. – Вы совсем не хотите думать. Ведь ясно, что в трех домах живут родственники! Зачем им каждому собственный колодец? Хватит и одного!

Вы что-то понимаете? Вот и мы ничего не понимали. За подобные задачи учительница не ставила оценок, и мы думали, что она просто глупо шутит. Ну, случается же так, что чувства юмора нет, а шутить хочется.

Много позже, на занятиях по психиатрии я понял, что Светлана Ильинична скорее всего не шутила.

«Так, пожалуй, с представителей всех профессий придется требовать справки, – возразил мне внутренний голос. И с врачей, кстати говоря, тоже. Психдиспансеры только и будут что справки штамповать».

Видимо, Эмилия Леонардовна думала точно так же, как и я, потому что пригласила меня к себе и попросила распечатать ей какие-нибудь тесты на выявление шизофрении.

– Чтобы были под рукой на всякий случай, мало ли.

– Вряд ли что-то дадут вам эти тесты, Эмилия Леонардовна, – честно предупредил я. – Во-первых, человеческую личность в рамки теста не впихнуть, а во-вторых, диагноз должен ставить психиатр.

– Я прочитала руководство по психиатрии и учебник по судебной психиатрии. – Эмилия Леонардовна нахмурилась, давая мне понять, что в советчиках она не нуждается. – По-моему, этого вполне достаточно, чтобы отбраковывать во время собеседования всех шизофреников.

Так и сказала «отбраковывать», а не «отсеивать». Великое дело – оговорки. Порой они скажут о человеке больше, чем сам он способен рассказать о себе.

Кстати, в одном из «шизофренических» (может, стоило убрать кавычки?) тестов мне попался чудесный вопрос: «Напеваете ли вы песни про себя и поете ли вслух, пребывая в одиночестве?» По такому диагностическому «критерию» можно отбраковывать сто процентов кандидатов. Кто из нас не поет, хоть иногда, про себя или вслух?

Конфликт поколений

Как же здорово жить в том самом доме, в котором ты родился и вырос!.. Ну конечно же родился я не дома (тогда еще не было этой моды на домашние роды) и не во дворе, а где положено – в родильном доме, но из него меня привезли сюда, на улицу с поэтичным названием Зеленорощинская, где я живу до сих пор.

Спускаясь во двор или выходя на улицу, я то и дело встречаю давно знакомых людей, которые улыбаются мне и говорят:

– Здравствуй, Сережа!

Или:

– Добрый день!

Или:

– Привет, Сергей Юрьич!

С кем-то я живу по соседству, с другим я ходил в одну школу, а с Алексеем из дома напротив даже вместе сдавали вступительные экзамены. Здесь, в своем районе, я чувствую себя частичкой большого, родного мне мира. Непередаваемое чувство, особенно когда возвращаешься домой после длительной, более чем недельной, отлучки. Я внимательно смотрю по сторонам, замечая все с незапамятных времен знакомые мне мелочи, из которых выстраивается мой мир, и всегда радуюсь, убеждаясь, что все находится на своих местах, это придает мне некое ощущение уверенности, прочности бытия. Правда, когда остаешься без родителей, прочность бытия уже не та, словно появляется в ней какая-то трещина, но тем не менее…

Детские поликлиники тесно связаны со школами, одно ведь в сущности дело делаем – заботимся о подрастающем поколении. Благодаря этой связи сотрудники поликлиник неплохо осведомлены (пусть даже и в общих чертах) о том, что творится в школах.

Я знал, что во всех (или может – в большинстве?) школах имеет место конфликт между учителями начальной школы и их коллегами, преподающими в средних и старших классах. Конфликт этот столь распространен, что его можно назвать типичным. Суть его в том, что учителя «старшей школы» традиционно недовольны уровнем подготовки детей в школе «младшей», начальной. Кроме того, они часто высказываются насчет того, что дети, пришедшие к ним из начальной школы, недостаточно самостоятельны и не приучены думать.

Учителя начальных классов, в свою очередь, козыряют тем, как много усилий потратили они на своих учеников и обвиняют коллег-предметников в неумении найти подход к ребенку, критикуют их за недостаток внимания и доброты, а также за чересчур завышенные требования к детям.

Обе стороны пытаются привлечь на свою сторону администрацию, то есть – директора школы, ибо завучи и так разделяются на «начальных» и «старших». Директоры традиционно хранят нейтралитет, точнее – умные директоры хранят нейтралитет, не склоняясь в пользу какой-либо из сторон, а вот их не очень умные коллеги порой склонны раздувать тлеющее пламя конфликта (а тлеет оно, насколько я понимаю, всегда, особо разгораясь в сентябре), для достижения неких своих целей.

Нет, конечно, еще древнеримские сенаторы советовали: «Divide et impera» – «Разделяй и властвуй», но разделять тоже надо с умом, не по самому больному месту. В бытность мою участковым врачом директор одной из школ нашего района лишилась своей должности благодаря бурным распрям между «начальниками» и «предметниками». Конфликт вышел за пределы школы, посыпались жалобы в вышестоящие инстанции, за жалобами последовали проверки, после которых сменилось руководство. Не рой другому яму – самого в ней похоронят. Директор хотела избавиться от строптивой завуча начальной школы, но в итоге избавила школу от себя.

В «Пантеоне наук» для подобных конфликтов, казалось бы, не было места, ведь и ученики и учителя здесь идеальны или хотя бы близки к идеалу. Старшая школа принимает от начальной юных гениев и заботливо пестует их дальше – откуда тут взяться яблоку раздора, когда все так хорошо?

Откуда, откуда… Из ниоткуда! Причин вроде бы нет, а противоречия есть. Может, они засели в умах педагогов еще на прежних местах работы, да засели так, что не вытравить, навсегда? Мне трудно судить – я же не педагог.

Больше всего меня удивил не конфликт и не скорость его прогрессирования, а повод, то, из-за чего вспыхнули тлеющие угли.

Большая перемена. В учительской многолюдно.

– Что-то на вас лица сегодня нет, Анна Вячеславовна. Все ли у вас в порядке?

«Русичка», то есть учитель русского языка и литературы, Благинина и впрямь выглядит не лучшим образом. Бледная, вся какая-то подавленная, вокруг глаз – темные круги.

– У меня-то все в порядке, – прорывает Благинину, – а вот у брата очередные проблемы…

С младшим братом Анны Вячеславовны заочно знакомы все сотрудники гимназии. Любимый ребенок в семье, избалованный донельзя, он «ищет себя», сидя на шее у родителей, и все никак не находит. Сменил два вуза (из обоих выперли за неуспеваемость), пытался освоить профессию фотографа – быстро разонравилось, окончил курсы рекламных менеджеров, но «нормальной», в своем понимании, работы до сих пор не на– шел… Редкая неделя обходилась без очередной истории о Вадике, так звали брата.

– Пора бы уже и привыкнуть! – полушутя-полусерьезно сказала англичанка Бургомистрова.

– На этот раз все просто ужасно, – вздохнула Благинина. – Вадик под следствием – его задержали в чужой квартире…

В учительской стало тихо.

– Родители даже мне поначалу ничего не сказали, но… Сейчас Вадик дома, его отпустили под подписку о невыезде, но дела его плохи – идет следствие, потом будет суд. И никто не хочет вникнуть и понять, что это была типичная милицейская подстава. На улице к Вадику подошла женщина и попросила помочь. Вадик добрый – он сразу согласился. Женщина сказала, что она вышла из своей квартиры на первом этаже, чтобы выбросить мусор, а дверь захлопнулась и ключей у нее нет. Вот она и ищет кого-нибудь, кто залезет в окно и откроет дверь изнутри…

– Оригинальная просьба! – высказался биолог Власов. – Я бы не согласился.

– А Вадик согласился. Женщина была в халате и тапочках и так убивалась… Вадик залез в окно, женщина сказала, что сейчас она обойдет вокруг дома и постучится в дверь. Когда раздался стук, Вадик открыл, но это оказались два милиционера.

– А женщина? – спросил физик Мигульский.

– Женщина исчезла, испарилась. В квартире на самом деле живут совсем другие люди, муж и жена, которые в это время были на работе…

– И оставили открытым окно на первом этаже? – удивилась Бургомистрова.

– Там вообще столько неясного… Мы думаем, что – это милиция ловит доверчивых людей «на живца», чтобы выполнить свой план по раскрытию преступлений…

– Не может быть! – заахали дамы. – Какой ужас!

– Может-может! – авторитетно заявил Мигульский. – У нас все может быть.

– Вряд ли милиционеры станут заниматься такими сложными провокациями! – заявила учительница первого «Б» Мурадова. – Они скорее прямо на улице в карман что-нибудь подложат…

– Вы хотите сказать, что мой брат вор, Анжела Георгиевна? – возмутилась Благинина.

– Нет, я просто хочу сказать, что выглядит эта история как сказка! И прошу, наконец, запомнить, Анна Вячеславовна, что меня зовут не Анжела, а Анджела Георгиевна!

Нервное напряжение, к которому добавилась обида за брата, привело Благинину к утрате контроля над собой.

– Вы бы лучше в детских тетрадках так искали ошибки, как в своем имени Анджела Георгиевна! – выкрикнула она в лицо Муратовой. – А то мне приходится с ними все заново проходить, начиная со второго класса!

– Хорошо хоть не с первого! – съязвила Муратова.

– Я не вижу ничего хорошего в том, чтобы исправлять ваши недоделки! Любите халтурить, так идите в государственную школу!

– А вы меня не учите!

– А вы меня не поправляйте!

– Почему это вас нельзя поправлять?!

– Потому что это не вашего ума дело! У нас есть директор…

– Да, вот именно, Анна Вячеславовна, у нас есть директор. И только она может оценивать…

Звонок положил конец ссоре. А то хоть водой разливай. Но зерна раздора уже были посеяны.

Продолжение последовало в столовой, когда во время шестого урока там обедали несколько свободных преподавателей и я. Благининой и Мурадовой в столовой не было, но это не помешало учительнице математики Пимановой сказать:

– А все-таки Анна Вячеславовна права – «началка» у нас работает из рук вон плохо. Четырем действиям приходится учить в пятом классе…

Слова Пимановой вроде бы предназначались ее соседке по столу, биологичке Усыченко, но на самом деле это был выпад в завуча начальной школы Панину. Панина сидела в одиночестве за соседним столом и неторопливо вкушала куриную котлету с гарниром из цветной капусты.

– Начальная школа в гимназии работает так как надо! И кого это вам пришлось учить четырем действиям, Татьяна Сергеевна? Можно узнать имена и фамилии? А то абстрактно мазать коллег дерьмом все мы мастера, а как до конкретики дойдет, так и предъявить нечего.

– Пожалуйста, – пожала плечами Пиманова. – Весь пятый «Г»!

– Так уж и весь?

– Весь, Надежда Борисовна! Можете интереса ради поприсутствовать у меня на уроке…

– Можно подумать, что я их не знаю! Я их знаю лучше, чем вы, Татьяна Сергеевна! Не один год вместе провели. И прекрасно знаю, что все они знают четыре действия арифметики!

– Только почему-то не могут ими пользоваться! – съязвила Усыченко.

Завуч покраснела, встала и вышла из столовой, оставив недоеденными полкотлеты и большую часть гарнира.

Пиманова и Усыченко переглянулись и рассмеялись.

– Зря вы так, – укорила их Тамара Ивановна. – Есть претензии – надо говорить об этом в учительской или в кабинете директора, а не в столовой. А то как-то некрасиво получается.

– Что теперь – мы между собой ничего обсудить не можем?! – возмутилась Пиманова. – В частном порядке?

– Танюш, ты который год у нас работаешь? – поинтересовалась Тамара Ивановна. – Не привыкла еще, что в гимназии нет ничего частного? В частном порядке можете вечером по телефону обсуждать…

Через полчаса Пиманову и Усыченко пригласила к себе Эмилия Леонардовна и отчитала, как нашкодивших детей, за «публичную травлю представителя администрации». Потребовала написать объяснительные, а в заключение сказала, что обе они теперь у нее «на карандаше» как нелояльные и что о премиях теперь можно забыть навсегда…

– Нет, ну надо же так! – рыдала в моем кабинете Пиманова. – Я же правду сказала-а-а!

– За правду люди всегда страдают больше. Минуточку, пожалуйста… – Закончив измерять давление, я снял с ее руки манжетку и сказал: – Все нормально. Сейчас я вам дам две таблетки…

– Ой, не надо таблетки, Сергей Юрьевич! Я же за рулем! – отказалась Пиманова и ушла.

Если честно – то я так и не понял, зачем она приходила. В медицинской помощи как таковой она точно не нуждалась. Разве что выговориться потянуло… Так это можно сделать и в учительской, там аудитория больше.

Я достал из ящика стола «Памятку по анализу конфликтной ситуации» (да, полагался мне и такой, с позволения сказать, документ) и впервые прочитал его до конца.

«Любой конфликт можно подвергнуть анализу по приведенной ниже схеме, которая поможет вам правильнее разобраться в причинах конфликтной ситуации и найти пути ее преодоления.

Схема анализа конфликтной ситуации:

1. Опишите ситуацию, перечислив всех ее участников.

2. Оцените содержание ситуации.

3. Оцените поведение каждой из сторон.

4. Оцените наличие возможностей, позволявших предупредить трансформацию проблемы в конфликт.

5. Оцените, что помешало предотвращению конфликта.

6. Оцените, насколько удачным был выход из конфликта.

7. Оцените, какие приемы взаимодействия с конфликтующими вы могли бы использовать.

8. Оцените, как вы использовали эти приемы.

9. Проанализируйте ваше поведение в разрешении конфликта. Оцените, насколько правильным оно было.

10. Оцените варианты поведения после конфликта.

11. Оцените варианты предотвращения подобных конфликтов».

Боже мой, какая белиберда, иначе и не скажешь! Наверное, психолог Светлана Александровна составила, больше некому. «Оцените, какие приемы взаимодействия с конфликтующими вы могли бы использовать». Померить им давление и посоветовать не волноваться – вот и все мои приемы. Ну, укол еще могу назначить или таблетку дать. Тем, кто не за рулем, конечно.

На следующий день в учительской была высказана мысль о том, что проблемы поведения старшеклассников уходят корнями в начальную школу, где им не прививают любви и интереса к учебе. Дискуссия быстро переросла в склоку, во время которой я узнал о педагогах гимназии много нового и ничего хорошего.

После выходных тема поведения учеников имела продолжение. Только теперь утверждалось, что проблемы поведения старшеклассников возникают от непонимания между ними и педагогами, чего в начальной школе и представить невозможно. Тему развивала завуч Панина.

– Вот вы, Надежда Борисовна, все пытаетесь опустить нас ниже плинтуса, – сказала ей математичка Удальцова, – а если мы вам аргументированно возразим, то сразу же будем иметь дело с Эмилией Леонардовной.

– У вас не может быть настоящих аргументов! – Панина потрясла в воздухе указательным пальцем. – Все ваши аргументы – сплошная демагогия.

– А ваши – истина в высшей инстанции! – съязвила Удальцова.

– Можно сказать и так, – скромно ответила Панина. – С учетом моего опыта.

Завуч Чучалина в учительской практически не бывала и поэтому в дискуссиях не участвовала. Преподаватели-предметники, таким образом, остались без административной поддержки.

Пора было бы и поостыть, но каждый день приносил новые выводы и новые суждения. Дело заканчивалось перебранкой, порой – слезами. В медпункте закончились седативные препараты, а я чувствовал себя уже не педиатром, а взрослым врачом, потому что последние дни имел дело только со взрослыми.

Тучи сгущались, и как и следовало ожидать, не обошлось без грозы.

Эмилия Леонардовна в половине четвертого собрала весь коллектив в актовом зале и без предисловий обрисовала перспективу:

– Или вы забудете про свои трения и продолжите работать, или я сделаю небольшую рокировку! Переставлю самых активных обличителей местами, из старшей школы в младшую и из младшей в старшую. Поработаете по другую сторону баррикад – поумнеете. А не поумнеете – сами знаете что будет. Как говорит наш врач: «Дурака учить – что мертвого лечить».

Эту поговорку я произнес всего однажды, но Эмилии Леонардовне она понравилась и запала в память.

– Действительно! – поддержала Панина. – Мы же интеллигентные люди…

– Путать интеллигентность с образованностью – это все равно что невинность с девственностью! – оборвала ее Эмилия Леонардовна. – Интеллигентные люди не грызутся друг с другом по надуманным поводам. Вы что, думаете, что ученики не чувствуют, какая обстановка царит в гимназии? Напрасно. Напряженность среди педагогов передается ученикам… Впрочем, чего это я вам объясняю, сами должны знать! У меня все! Ирина Олеговна, сядьте! Сейчас Светлана Александровна прочтет вам краткую лекцию по конфликтологии.

Я не ошибся, когда заподозрил Светлану Александровну в составлении пресловутой памятки. «Лекция по конфликтологии» оказалась ни чем иным, как изложением той самой памятки с подробными, весьма занудливыми комментариями.

– Не уверена, что мне подходит этот костюм, – разговаривали за моей спиной педагоги.

– Ошибаетесь, мне кажется, что он вам к лицу.

– Дело в том, что я хочу изменить цвет волос. Хочется ближе к весне поэкспериментировать с цветом. Как по-вашему, пойдут мне темные волосы?

– Думаю, что да, но и этот цвет вам к лицу.

– Спасибо, а что лучше – просто черный, насыщенный черный или же, может быть, «темный шоколад»?

– А что вы думаете, нас серьезно могли бы перевести преподавать в начальной школе?

– Да нет, конечно, это же чистейшей воды самодурство. Как мы можем преподавать в началке? Кому там нужна моя биология? Это так, пугает нас директор. А вот до увольнения, как я погляжу, дойдет быстро…

– Пусть лучше пугает, чем увольнять.

– Не стоит так беспокоиться – посреди учебного года увольнениями не увлекаются. «Коней на переправе не меняют», не так ли?

– Ну у вас и сравнения…

– При чем тут сравнения? Это поговорка такая…

По окончании нудной лекции Эмилия Леонардовна сказала:

– Дорогие мои педагоги. У меня есть для вас две новости – хорошая и плохая. Начну, как водится, с хорошей. Некоторые события последнего времени вынуждают меня поторопиться с новшеством, которое вообще-то было запланировано на начало следующего года. Наши кабинеты будут оборудованы видеокамерами. Теперь администрации не понадобится присутствовать на занятиях для их оценки, кроме того, у нас появится возможность проводить сравнительный анализ занятий…

– Девочки – мы под колпаком! – прошептали за моей спиной.

– Мрак!

– Большой брат все видит!

– Зато будет можно объективно оценить любой конфликт между педагогом и учеником…

– Вы о чем? Кому нужна эта объективная оценка? Клиент всегда прав!

– Знаете, о чем я мечтаю? Выйти замуж за обеспеченного мужчину, родить ребенка, отдать его в нашу гимназию и одиннадцать лет изгаляться над Леопардовной!

«Леопардовна». Здорово сказано. Замени всего одну букву в отчестве, и оно зазвучит по-новому. И как я раньше сам не догадался?

– Если это хорошая новость, то какая же плохая?

– …Как вы понимаете, стоит все это удовольствие недешево, но оно того стоит. Поэтому нам придется в некотором смысле… сократиться. Это плохая новость…

– Премий не будет…

– Ладно бы премий, а то заставят как два года назад договор перезаключать. На меньшую зарплату.

– А вы не перезаключайте.

– Когда тебе говорят: «надеемся на понимание, иначе…» – хочешь не хочешь, а перезаключишь.

– А я бы не стала. Пусть бы попробовали…

– Это стандартная схема – приходит на урок Чучундра и дает первый выговор…

– За что?

– Она найдет. Затем в классе проводит тестирование Светлана Александровна и выявляет море негатива, направленного в адрес того, кого надо уволить. Это – второй выговор. А третий получите с подачи зама по безопасности.

– Что так?

– Перечитайте инструкции и попробуйте сосчитать, сколько раз в день вы их нарушаете.

– Это черт знает что!

– Это «Пантеон наук», детка. Я работала в «Солнечном даре» и «Лучике-семицветике», так там было еще хуже.

– Ну, за те деньги, которые платят в «Лучике-семицветике», можно многое стерпеть…

– Слухи сильно преувеличены – процентов на двадцать больше, чем у нас, но нагрузку тоже не сравнить.

– Интересно – а кто будет просматривать все эти записи?

– Как «кто»? Наша Троица – директор и два завуча. Может, еще и особо сознательных педагогов привлекут…

– Вот как вы можете требовать правильного поведения от учеников, если сами не можете себя вести?! – рявкнула Эмилия Леонардовна, выведенная из себя нарастающим шумом. – Дайте мне договорить! Тишина в зале!

Тишины можно было уже не требовать – все, кроме директора, молчали.

– Имейте в виду, что с начала будущего года родители наших учеников получат пароли для входа в систему видеонаблюдения через Интернет. Каждый родитель сможет он-лайн наблюдать за уроками в классе своего ребенка. Это еще больше упрочит нашу репутацию…

– … и даст родителям возможность еще больше нас доставать!

Интересно, а мне в медпункт установят видеокамеры? Наверное, установят, но как тогда быть с врачебной тайной?

Бюстгальтер

Глаза человека – не только зеркало его души, но еще и индикатор его психического здоровья. Стоит взглянуть человеку в глаза, как сразу понимаешь, имеешь ли ты дело с нормальным членом общества или с тем, чья крыша давно и безвозвратно укатила в сторону Камчатки. А таких, к сожалению, хватает. Я даже попытался классифицировать психов, заводящих (точнее – пытающихся завести) со мной разговор на улице, в автобусе или в метро. Вот моя классификация, если интересно.

«Местечковые идиоты». Местечковые, потому что живут в нашем районе. Безобидные, неопрятные и совершенно неадекватные. Таких у нас двое. Первая из них – это крупная нагловатая женщина неопределенного возраста, которая разгуливает со свистком в зубах и маленькой лохматой собачкой на поводке. Подойдет к магазину, встанет у дверей, свистнет в свой свисток раз-другой и идет дальше. Жители района зовут ее Музыкантшей. Второй – это Полковник, седой, опрятный и подтянутый мужчина, который зимой и летом ходит в военной форме с полковничьими погонами. Полковник никогда не надевает ничего поверх кителя, даже в мороз. На голове у него всегда красуется фуражка. По форме можно сделать вывод, что Полковник раньше служил в авиации. Полковник всегда появляется внезапно, откуда-то сбоку. Преграждает дорогу, останавливается, оглядывает меня суровым взглядом из-под насупленных лохматых бровей и заключает:

– Р-р-развели бардак!

После чего поворачивается и уходит, чеканя шаг.

«Агитаторы». Эти заговаривают со мной для того, чтобы спасти. Кого? Меня, разумеется. Спасти от соблазнов, небесной кары, происков мирового зла. Для того чтобы спастись, мы должны вступить в Общество Белых Сестер, Лигу Истинных Евангелистов-Лазаревцев, Братство Всеобщей Любви, Истинную Церковь Сто Сорокового дня, Клан Почитателей божества Еби-Даби и еще целую кучу подобных организаций. С «агитаторами» ни в коем случае нельзя вступать в разговор – не отвяжутся.

«Правозащитники». Они вызывают тебя на разговор, так и лучатся дружелюбием, а сами тем временем ищут повод, чтобы устроить скандал с «качанием прав». Если повода нет, «правозащитники» высосут его из пальца. Если им не возражать, а, напротив, во всем соглашаться с ними, быстро теряют интерес к продолжению скандала и уходят на поиски следующей жертвы.

Ну, а самая большая категория – это «долбанутые». Категория эта появилась в классификации с подачи моей одноклассницы Аньки Караваевой, у которой была любимая поговорка: «Долбанутых – пол-Москвы!» Комментарии, как мне кажется, излишни. «Долбанутых» очень много, но каждый из них неповторим, своеобразен и нисколько не похож на других…

Сегодня такой вот «долбанутый» уселся рядом со мной в вагоне и поинтересовался:

– Далеко едем?

Лихорадочно горящие глаза, кривая усмешка, подергивающаяся щека. Не лучший вариант собеседника. И видно, что очень активный, энергия так и переполняет, так и перехлестывает через край. Отвязаться явно будет непросто.

Для таких у меня заготовлен простой в своем изяществе прием. Называется «я – глухонемой». В ответ на вопрос изображаешь мычание и делаешь пару жестов рукой, после чего спокойно едешь дальше. Какой интерес разговаривать с глухонемым, не способным ни слышать, ни соглашаться?

Сегодняшний кадр оказался особо стойким.

– Ничего, ничего! – сказал он мне. – Они за всех ответят, и за тебя, братан, тоже!

Ничего удивительного – «они» всегда за всех в ответе. Такая уж у «них» горькая планида – отвечать всяким настырным идиотам.

– Вот ты куда едешь? На работу?

Вжившись в роль, я молчал.

– На работу, куда же еще, – ответил себе мой собеседник. – Куда еще человеку в такую рань ехать?

Говорил он громко, без труда перекрывая шум движущегося поезда. Настоящий голос педагога.

– А у меня нет работы! Потому что я не желаю прогибаться и стелиться…

– Пенсия есть? – вырвалось у меня.

– Е-есть, – кивнул придурок, опешивший от того, что глухонемые умеют разговаривать.

– Потому и прогибаться не хочешь! Посидел бы голодным – по-другому бы запел!

Хорошо что поезд прибыл на мою станцию, а то неизвестно, куда завела бы меня эта дискуссия с сумасшедшим. Сам не понимаю, что на меня нашло. Наверное, в глубине души я сильно страдаю от своего вечного конформизма, только вот не осознаю этого.

Несколько взбалмошное начало дня грозило обернуться дальнейшими приключениями. Так и вышло, только приключения эти были не мои, а более глобальные, общегимназические, если можно так выразиться.

Первое приключение косвенно коснулась и меня. По возвращении с ежедневного снятия пробы на кухне я столкнулся в коридоре с географичкой Соковиковой. Нет, не столкнулся, а чуть было не был таранен географичкой Соковиковой, так будет точнее.

– Что с вами? – только и спросил я.

– Сергей Юрьевич, – Соковикова затормозила и развернулась ко мне, – вы сейчас ничем срочным не заняты?

– Прямо сейчас нет.

– Тогда пойдемте!

За руку, как маленького ребенка меня затащили в кабинет географии, где занимались своими делами одиннадцать учеников.

– Побудьте здесь, пожалуйста, пять минут, я сейчас вернусь.

Соковикова умчалась.

Правила запрещают педагогам оставлять класс без присмотра во время урока, но иногда правилами приходится пренебрегать. Не всегда можно вызвать кого– то из коллег или завуча и передать ему класс.

Я не возражал – и так ясно, что если педагог сломя голову мчится куда-то во время урока, то не просто так, а по срочной надобности.

Усевшись за учительский стол, я с любопытством оглядел класс. Ученики не обращали на меня никакого внимания – читали, возились со своими мобильниками, разговаривали, разглядывали потолок. Судя по лежавшему на столе журналу, это был восьмой «В».

Скучать мне пришлось недолго – минут через пять в классе появились Эмилия Леонардовна и Вячеслав Андреевич, за спинами которых маячила Соковикова.

– Где диск? – пробасил зам по безопасности.

– Я его не вынимала, – ответила Соковикова.

– Так вынимайте, – велел Вячеслав Андреевич. – И все остальные мне тоже давайте на проверку.

– М-м-м… а перчатки у вас есть, Вячеслав Андреевич?

– Какие перчатки?

– Ну там же могут быть отпечатки пальцев…

– Маргарита Михайловна!

– Ну, как скажете.

Соковикова извлекла из стоящего на столе ноутбука диск, вложила его в черный пластиковый контейнер с наклейкой «география 8 класс» и вручила контейнер Вячеславу Андреевичу, который сразу ушел.

– Дорогие ученики! – приветливо, чуть ли не ласково, сказала Эмилия Леонардовна. – Приношу вам свои извинения за проблемы на уроке. Маргарита Михайловна, можете продолжать!

Мы с директором вышли из класса.

– Нет, ну как маленькие дети, честное слово! – пыхтела Эмилия Леонардовна. – Прибежать посреди урока, устроить переполох, сорвать с места меня и Вячеслава Андреевича! Тоже мне – мисс Марпл нашлась, преступника ей ищи по горячим следам! Я и без того знаю этого преступника – во всей гимназии на такие шутки способен только Яков Соломонович. У него очень своеобразное чувство юмора!

Лезть к директору с вопросами я не рискнул, но любопытно мне стало до невозможности, поэтому, как только прозвенел звонок, я отправился в учительскую.

Пришел как раз вовремя – Маргарита Михайловна, охая, ахая и ужасаясь, делилась пережитым с коллегами.

Сегодня восьмому «В» предстояло познакомиться с Восточной Сибирью. Маргарита Михайловна вставила в компьютер соответствующий диск и приготовилась рассказывать, но вместо ожидаемых панорам величественной и суровой природы на интерактивной доске появилась сцена из порнографического фильма.

– Двое мужчин и одна женщина! – подчеркивала Соковикова, словно это имело какое-то значение.

– Можно подумать, что если бы на доске-экране появились две женщины и один мужчина, это было бы лучше.

Соковикова остановила показ и бросилась к директору.

– Я подумала, что так будет лучше – вдруг на диске и контейнере остались отпечатки пальцев, но… Эх, что теперь говорить.

Эмилия Леонардовна отчитала Соковикову за «паническое поведение», сказав, что надо было продолжать урок без демонстрации учебного фильма, а о случившемся сообщить во время перемены.

– И ведь диск точно такой, как был! Даже наклейку скопировали!

– Что ее там копировать, – высказалась подруга Соковиковой учительница физики Пашинская. – На принтере распечатал – и готово!

Вопрос «кто это мог сделать?» завел собравшихся в тупик. Диски хранились в кабинете географии в шкафу, который чисто символически запирался на чисто символический ключ.

«Пошутить» мог любой ученик и любой педагог, если уж на то пошло. Мысль о педагогической шутке была высказана, но сразу отвергнута.

– Среди нас таких идиотов нет и быть не может! – заявил учитель биологии Власов.

«Знал бы ты версию Эмилии Леонардовны», – подумал я, но озвучивать версию не стал. Захочет директор – сама скажет, незачем раньше времени нервировать Якова Соломоновича, тем более что навряд ли это он. Если человек любит пошутить, это еще не означает, что он способен на такое паскудство. Нет, скорее всего это кто-то из учеников. И вероятнее всего, из того же восьмого «В» класса. Ведь неинтересно устраивать пакость, если нет возможности увидеть результат собственными глазами.

Во время пятого урока случилось новое чрезвычайное происшествие. В столовой при попытке подбросить контейнер с тараканами был задержан один из охранников, причем не простой охранник, а старший смены.

– Нет, ты прикинь, как четко мы разоблачили этого гада! – взахлеб делился радостью Юра. – Раздатчица обратила внимание на то, что он прямо от дверей направился к мусорному контейнеру и бросил туда что– то, причем не на ходу, а остановился и встал так, чтобы загородить контейнер своей спиной от публики. Подозрительно, так ведь?

– Да, пожалуй.

– Сказала мне сразу, я заглянул, а там поверх всего открытая пачка от «Кэмела», в которой копошатся тараканы! Причем пачка грамотно продырявлена в нескольких местах – явно они долго там сидели… Слушай, это ничего, что я во время еды о тараканах?

– Ничего, мы, доктора, ко всему привычные. – Подобные темы действительно не влияли на мой аппетит. – Валяй, рассказывай дальше.

– Дальше было жестко – гад этот попробовал от всего отпереться, не мое, не подходил, не выбрасывал, не знаю, но я отволок его к Андреичу…

– Прямо так и отволок? – не поверил я.

– Еле удержался, чтобы не отпинать этого диверсанта по дороге, – серьезно сказал Юра. – Сейчас Андреич с ним разбирается…

Воображение нарисовало мне эту картину. Кабинет зама по безопасности, в центре стул с привязанным к нему «диверсантом», у «диверсанта» морда цвета бак– лажана, кровь из носа, рта и ушей, а перед ним

Вячеслав Андреевич. Без пиджака, рукава рубашки засучены, волосатые кулаки в крови.

– Говори, сволочь, кто тебя послал, или я вырву тебе левый глаз! Отвечай, ну!

Я потряс головой, отгоняя видение.

– Конкуренты его купили, – продолжал Юра. – Сто пудов.

– Ну почему ты так категоричен? – усомнился я. – А вдруг это личная месть? Может, ты ему когда-нибудь добавки не положил… Иногда люди зацикливаются на таких пустяках…

Участкового врача Юлю Миллер в моей бывшей поликлинике буквально изводил жалобами один папаша, которому Юля когда-то сделала вполне вежливое замечание насчет того, что в поликлинику с ребенком желательно приходить в трезвом виде. Оскорбленное достоинство взывало к отмщению, и не осталось в стране ни одной медицинской инстанции, куда бы этот перец не нажаловался бы на Юлю. Поводы он извлекал из воздуха с мастерством иллюзиониста. Не выслушала… Не осмотрела как положено… Не предупредила… Не спросила… Не выписала… Не назначила… Юля обратилась к главному врачу, но та ей сказала дословно: «На каждом участке хватает дерьма, извольте свое разгребать самостоятельно, и так, чтобы не было жалоб». В итоге Юля перешла в другую поликлинику… А причина заключалась в одном-единственном замечании. Ну и в психических нарушениях у жалобщика, конечно.

– Нет, это конкуренты! – уверенно заявил Юра. Слово за слово – и мы поспорили на бутылку хорошего коньяка. Юра поставил на конкурентов и их происки, а я на все остальное и выиграл. Оказалось, что тараканы подкидывались в столовую из мести, только не Юре, а Эмилии Леонардовне, которая любила отчитывать старшего по смене в присутствии его подчиненных. Подрывала, так сказать, авторитет.

Для Вячеслава Андреевича день выдался хлопотным. После шестого урока возник переполох в одном из женских туалетов. Какой-то шутник повесил на ручку окна бюстгальтер, художественно испачканный красной краской.

У всех входящих сразу же создавалось впечатление, что здесь недавно резвился маньяк-убийца. Со всеми вытекающими из этого впечатления последствиями – визгом, криками, одним кратковременным обмороком, купированным мною при помощи нашатырного спирта.

– Леонардовна так орала на Андреича, – ахала вечером Марина. – Я думала, что они сейчас подерутся. Андреич он тоже такой… легковозбудимый.

– Я бы поставил на Эмилию.

– Я бы тоже, у нее ярости больше. Но в конце концов решили, что и в туалетах надо ставить камеры.

– Неужели?

– Не в кабинках, а в… туалетном вестибюле, что ли, не знаю, как это место называется. Леонардовна выбивает кредит под это дело. Нашпиговать все здание камерами – это тебе не кот начхал!

– Надо так надо. А то как-то беспокойно иногда бывает.

– Беспокойно? – удивилась Марина. – Порыскай в Сети, посмотри, какие проблемы бывают в других школах. У нас просто благодать.

Пока она была в ванной, я почитал школьные новости в Интернете. Да, действительно, у нас в гимназии, если сравнивать с обычными школами, истинная благодать.

«Учительница отвергла подачку, после чего родитель перешел к угрозам и пообещал плеснуть ей в лицо кислотой, если она будет продолжать „придираться“ к его детям…»

«Из учительской в течение последних двух лет постоянно пропадали деньги, подозревали всех – и сотрудников, и учеников, но поймать вора удалось лишь недавно. Им оказался школьный завхоз…»

«Во время перемены в спортзале школы ученик девятого класса повис на футбольных воротах, а они упали на него. Школьника госпитализировали с переломом костей носа. Родители пострадавшего обещают „засудить“ учителя физкультуры и директора школы, потому что после урока ворота, не имеющие креплений к полу, по правилам эксплуатации надо сразу убирать…»

«Одна из учениц десятого класса задержана оперативниками при попытке купить несколько доз героина. Оказывается, девушка уже полгода плотно сидит на игле…»

«Директор школы неоднократно пытался склонить новую учительницу к вступлению в половую связь, но постоянно терпел неудачу. Из мести он начал беспричинно придираться к ней и довел до самоубийства…»

«Трое учеников девятого класса увели пятиклассника на заброшенную стройплощадку, где избили до потери сознания за то, что он не принес еженедельную дань…»

«Массовая драка школьников, состоявших в двух противоборствующих группировках, закончилась поножовщиной. Во время драки погиб преподаватель физкультуры, пытавшийся навести порядок…»

«Во время драки один ученик разбил голову другому, а отец пострадавшего явился на следующий день в школу и выбил обидчику своего сына два зуба, а также сломал переносицу. Возбуждено уголовное дело…»

«Два ученика одиннадцатого класса, находясь в состоянии алкогольного опьянения, изнасиловали свою учительницу прямо в классе. Для того чтобы жертва не сопротивлялась, ее предварительно душили…»

«Находясь в состоянии ломки, ученик одиннадцатого класса ворвался в медицинский кабинет и начал избивать находившуюся там медсестру, требуя у нее наркотические препараты. Нападавшего арестовали, медсестру „скорая помощь“ увезла в реанимацию…»

Нет, в частной гимназии как-то спокойнее. На порядок.

– Ты была права, – сказал я Марине. – Наша гимназия – оазис тишины и покоя. То ли школы за последнее десятилетние изменились, то ли мне повезло учиться в спокойной школе. Нам бы еще видеокамеры да вооруженные патрули в коридорах – и все будет вообще замечательно. Никаких окровавленных бюстгальтеров…

– Согласись, что это замечательная идея, – сказала Марина, усаживаясь мне на колени и обнимая за шею. – Окровавленный бюстгальтер! Такая пикантная неожиданность в конце унылого дня приятно будоражит нервы.

«Уж не ты ли повесила это произведение искусства?» – подумал я.

Нет, насколько я знаю Марину, одним бюстгальтером она вряд ли бы ограничилась. Непременно раскидала бы по полу «окровавленную» одежду, создавая «полноценное впечатление». И про кровавые отпечатки ладоней на стене ни за что не забыла бы. Марина вообще ко всему, кроме наших отношений, подходит серьезно.

– Скажи мне, – в промежутке между поцелуями спросил я, – а у наших отношений есть будущее?

– Самое что ни на есть светлое.

– Почему?

– Потому что они будут длиться ровно столько, сколько нам захочется. Ни больше, ни меньше.

– А потом?

– А потом – суп с котом, как говорила моя бабушка. И вообще – для занудства надо выбирать более подходящие моменты!..

Когда я уже засыпал, Марина сказала:

– Я как-то спросила у своей бабушки: как отличить настоящую любовь от влюбленности? И знаешь, что она мне ответила?

– Что?

– «Все очень просто, внученька. Если помнишь, во что он был одет на каждом свидании, что именно говорил, когда смеялся, когда хмурился – то это любовь. Если помнишь только то, что делала ты сама и как ты была одета, – то это влюбленность».

– Мудрым человеком была бабушка.

– А то! Всю жизнь проработать в системе потребительской кооперации на приличных должностях не то чтобы без судимости, но и без выговора – в то время это был нонсенс.

– А в наше?

– А в наше время нет потребительской кооперации! – рассмеялась Марина.

Паническая атака

Утренний гость не был ни родственником кого-то из учеников, ни сотрудником гимназии. Квест, над которым не приходится ломать голову.

На вид – лет тридцать, можно сказать – мой сверстник. Черная кожаная куртка, под ней – черный свитер. Джинсы тоже черные, как и ботинки на массивной подошве. И вдобавок ко всему брюнет. Черный человек.

Мне сразу вспомнилось из Есенина:

Черный человек,

Черный, черный,

Черный человек

На кровать ко мне садится,

Черный человек

Спать не дает мне всю ночь.

Черный человек

Водит пальцем по мерзкой книге

И, гнусавя надо мной,

Как над усопшим монах, Читает мне жизнь

Какого-то прохвоста и забулдыги,

Нагоняя на душу тоску и страх.

Черный человек

Черный, черный…

Надо отдать должное – улыбался он правильно. Дружелюбно и немного смущенно, как и положено улыбаться человеку, обратившемуся к занятым людям с необычной просьбой. И глаза у него были добрые-добрые, совсем как у дедушки Ленина в старом анекдоте.

По тому, как он ерзал на стуле и поглядывал на медсестру Таню, можно было сделать вывод, что дело у него в высшей степени деликатное.

– Я схожу к Анатолию Николаевичу за канцелярией. – Таня встала.

– Побудьте с нами, – попросил я. – Канцелярия подождет.

В поликлинике быстро учишься тому, что не стоит оставаться в кабинете наедине с незнакомыми людьми. «Плавали – знаем» – как любил повторять бывалый капитан.

Таня села и уставилась на посетителя. «Казачок» или провокатор?» подумал я.

– Тут вот такое дело… – наконец-то решился гость. «Тут вот такое дело» – звучит здорово. Любой из наших преподавателей русского языка оценил бы это выражение по достоинству. На твердую двоечку.

– Сами мы из Челябинска, металлургической столицы России…

– Знаем-знаем, – сказал я. – Челябинские мужики настолько суровы…

– Вот-вот! – В облике гостя никакой суровости не было – только приветливость пополам с застенчивостью. – А в Москве у меня тесть и теща…

– А сами вы челябинец? – уточнил я.

– Исконный, – улыбнулся мужик. – Уже и не скажу в каком поколении.

Быстрый челябинский говор с его «проглатыванием» безударных гласных и прочими особенностями знаком мне довольно хорошо – у нас на курсе училось несколько человек из Челябинска. Мой собеседник же «акал», как настоящий москвич.

– Слушаю вас, – улыбнулся я.

– Жена у меня болеет, доктор. Невроз, панические атаки время от времени…

Паническая атака – это не что иное, как приступ паники. Внезапный, сильный, выбивающий из колеи. Неприятное дело.

– …Только на таблетках и выезжает…

– Куда выезжает? – переспросил я.

– Никуда… Я хотел сказать – только ими и спасается. А тут торопилась со сборами и всю аптечку свою дома и оставила. Представляете, какое несчастье?

– Невелика беда! – хмыкнул я. – Обратитесь ко врачу, вашей жене выпишут все, что надо. Или вы московским эскулапам не доверяете?

Что бы не позабавиться, раз уж представилась такая возможность? Грех лишать себя удовольствия поиздеваться над «провокатором». То, что это провокатор, сомнений не было. «Казачок», засланный конкурентами, начал бы с завязывания личного контакта по схеме: «Ты мне нравишься – давай дружить – выпьем где-нибудь вечерком?»

– Доверяем, доктор, как не доверять, но разве же ей тут что выпишут? Это же не аспирин, а учетные препараты. А у нас ни выписок на руках нет, ни амбулаторной карты. Представляете?

– Представляю, – кивнул я. – Придется возвращаться домой в таком случае. Паршивая, конечно, ситуация. С тещей хоть повидались?

– Повидались, – буркнул провокатор, – но разве одни сутки – это «повидались»?

– Сочувствую. Жаль, что ничем помочь не могу.

Таня внимательно слушала нашу беседу. Врубилась уже, наверное, не дура же ведь.

– Можете, доктор! – загорелся мужик. – У вас же непременно должны быть какие-нибудь транквилизаторы…

– Почему «непременно»? – удивился я.

– Ну как же… – провокатор развел руками, изображая растерянность. – У вас же частная гимназия, здесь, наверное, все на нервах…

– «Здесь, наверное, все на нервах»? – В сущности, он прав, у нас действительно «все на нервах», но не до такой степени, чтобы кормить всех в медпункте транквилизаторами. – Почему вы так решили?

– Где деньги – там и нервы.

– Логично, – согласился я. – Только вот какая незадача… Во-первых, у меня нет ничего такого. А во– вторых, если бы даже и было, то я бы никогда не позволил себе пойти на преступление, пуская учетные препараты в незаконный оборот.

Гость заметно погрустнел, но еще питал надежду. Надежда – она, как известно, умирает последней.

– Зачем вы так, доктор? Я же по-человечески попросил. И отблагодарить бы мог, деньги у меня есть, не сомневайтесь… – Провокатор извлек из внутреннего кармана пухлый и сильно потертый бумажник и, не раскрывая, продемонстрировал его мне. – Вот!

– Я бы лучше взглянул на ваш паспорт, – сказал я. – У вас есть паспорт, выданный в Челябинске и там же зарегистрированный?

– Есть.

– Можно взглянуть?

– Зачем вам мой паспорт?

– Как же «зачем»? Любопытно. Так покажете или нет?

– Смотрю – не получится у нас с вами разговора, доктор. – Провокатор вздохнул и встал. – Жаль, жаль…

Прощаться не стал – ушел так.

– Типичная подстава, – высказалась Таня.

– Конечно. Начнем с того, как он прошел мимо нашей охраны, если он не родитель и не сотрудник? Да и вообще – косит под челябинца, а разговаривает как москвич.

– Никогда к нам с подобными делами не являлись.

– А чем мы хуже других? Тоже ведь медицинское подразделение.

Я снял трубку внутреннего телефона, три раза нажал на кнопку «1» и, когда на том конце раздалось бодрое «я слушаю», сказал:

– Приветствую, Вячеслав Андреевич…

– Я в курсе, – ответил зам по безопасности. – Мне уже сообщили. Что им было надо?

– Таблеток.

– Ясно. А кнопка тревоги у вас работает?

– Сейчас проверю…

Кнопка тревоги вмонтирована в пол под моим столом. Такая же кнопка есть под столом медсестры. Кнопки довольно тугие, требующие сильного нажатия – случайно тревогу не подашь.

Я нащупал ногой кнопку, нажал на нее и, когда в дверях появился охранник, доложил:

– Работает кнопка, Вячеслав Андреевич.

Охранник тихо закрыл дверь.

– Вы ее проверяйте где-то раз в месяц, – посоветовал зам по безопасности. – Как говорится – дай бог, чтобы не понадобилась.

– Будем проверять.

– А эти, значит, таблетками интересовались. Ну-ну. Им бы у наших учеников карманы проверить… Ну это я так, шучу. Знаете присказку: «лучше никого не поймать, чем поймать кого не надо»?

Вячеслав Андреевич пребывал в превосходном расположении духа. Обычно он малоразговорчив и немного угрюм, а сегодня прямо на себя не похож. Наверное, весна повлияла…

Весна – мое любимое время года. Как только стает снег и первый дождь смоет все, что скопилось под снегом за зиму, сразу же начинаешь верить в то, что все плохое ушло, осталось только хорошее. Наивно, конечно, но – жизненно. Еще ничего не растаяло, еще только начало марта, но в воздухе уже, как принято выражаться, «пахнет весной».

Правда, у лиц с неустойчивой психикой по весне частенько случаются обострения.

Сегодня преподаватель химии Сергеева выдала в учительской истерическую реакцию. Дело чуть было не закончилось вызовом «скорой помощи» и госпитализацией. Картина маслом из серии «Кто бы мог подумать?».

Шел пятый урок. В учительской занимались своими делами или не занимались никакими делами свободные от урока педагоги. Сам я был занят – консультировал Асю Агееву по поводу прививок, которые предстояло сделать ее племяннице.

Началось все с вполне невинной реплики англичанки Миндлиной:

– Мне всегда казалось, что детей, по четыре раза в году выезжающих за границу, не надо мотивировать на изучение иностранных языков.

– Почему? – спросила математичка Мартыненко.

– Чтобы полноценно общаться за пределами родины, надо знать языки, разве не так? Но редко кто из наших учеников серьезно учит язык. В основном я слышу в ответ: «Пусть тот, кто захочет заработать мои деньги, выучит русский!» Но разве все заканчивается на уровне отеля или ресторана?

– Для них – да. Наша гимназия для «середнячков», обеспеченных людей среднего уровня. Они выезжают за границу только на отдых. А те, кто стоит на ступеньку-другую выше, уже учат языки, потому что намерены продолжить образование за рубежом… Вот и вся мотивация.

– Я вообще не парюсь по поводу знаний, – включилась в разговор Сергеева. – Ставлю всем хорошие оценки и хвалю их при любом случае. Ученики довольны, родители довольны, администрация довольна, а значит, и мне хорошо.

– А как же они будут сдавать ЕГЭ (ЕГЭ – Единый государственный экзамен)? – спросил Вячеслав Мефодиевич, вольготно раскинувшийся на диване. – Или там тоже возможны варианты?

– Это их дело, – отмахнулась Сергеева. – И потом, если хотите знать, ЕГЭ – это тестирование, а тестирование не имеет ничего общего с настоящими знаниями. Оценка, полученная на ЕГЭ…

– Это не их оценка, а ваша! – рассмеялся Вячеслав Мефодиевич.

– Почему – моя? – удивилась Сергеева.

– Потому что показывает, как вы их натаскали.

– Я, к вашему сведению, Вячеслав Мефодиевич, не натаскиваю, а учу! Я педагог, а не дрессировщик!

– Извините, оговорился, но ведь смысл моих слов от этого не меняется. Оценки учеников на едином экзамене – это показатель работы педагога, его мастерства. Разве ж не так? А, народ?

Народ отвлекся от своих дел и включился в обсуждение. Мне, как обычно, досталась роль зрителя. Зрителя, не все понимающего и несколько удивленного внезапной активностью участников дискуссии.

– ЕГЭ – это видимость, фикция! Видимость объективности, видимость знаний!

– Насчет объективности я не согласна. Анонимность ЕГЭ – это его единственное достоинство. Учителя могут завышать оценки…

– Еще бы!

– Я говорю не о нашей гимназии, а вообще. Одним, которых любят, завышают, другим, соответственно, занижают, что компрометирует учебный процесс…

– А чем вам не нравятся тесты?

– Там так сформулированы вопросы…

– Так и говорите, что дело не в тестах, а в формулировке вопросов. Правильно составленный тест – это хороший инструмент.

– Никакой учитель не согласится с такой оценкой качества его работы!

– Хорошо, предложите свой критерий.

– Зачем изобретать велосипед? Ведь есть целая система. Учебные достижения учеников – раз, создание качественных условий и ресурсов для усвоения знаний – два, профессиональный рост – три!

– Но ведь так и получается: если вы компетентный педагог и создали своим ученикам все условия для учебы, благодаря которым они усвоили предмет, то на экзамене они получат высший балл! Не так ли?

– Не передергивайте, пожалуйста!

– Где я передергиваю?

– От начала и до конца!

– ЕГЭ – это как «средняя температура по больнице»…

– Оценки качества нашей работы зависит от стольких обстоятельств…

– Не надо усложнять…

Ученая дискуссия напоминала торг на базаре – все кричат, перебивают друг друга, того и гляди до пота– совки дойдет. Истину в таком споре не найти, да и кому она нужна?

– Нам, учителям, хорошо – нас оценивают по успеваемости, а успеваемость определяем мы.

– Но это, согласитесь, скользкий критерий.

– Зато – основополагающий.

– Вообще-то ЕГЭ отучает думать…

– Думать вообще вредно, разве вам Эмилия Леонардовна этого не говорила?

Да, есть такое дело. Сам я в ответ на свое «Я думал…» слышал от директора именно эти слова.

– Скажи, а как вас вообще оценивает администрация? – спросил я у Аси.

– На каждого из педагогов заполняется компьютерная форма из сорока пяти показателей, мы называем ее «сорокапяткой», и выставляется средний балл. Если перевести в оценки, то я – «троечница».

– Это на что-то влияет?

– Вроде как на премию. Но на самом деле это еще один способ разжигания нездоровых настроений в коллективе…

Прозвенел звонок, и участников дискуссии заметно прибавилось. Животрепещущая тема, трудно остаться в стороне.

– Учеба – это динамичный процесс…

– Только не усложняйте все динамикой, ведь изначально у учеников ноль знаний!

– Позвольте не согласиться, динамика важна!

– Мотивация важна больше!

– Хорошо – как мы можем измерить мотивацию?

– Оценками.

– Не согласна! Оценки – это оценки, а мотивация – это мотивация!

– Какая глубокая мысль! Только я не поняла, к чему вы клоните?

– Безликое тестирование погубит педагогику!

– Уже погубило! Вы разве не заметили?

Я понял, что мне нечего делать на этом празднике жизни. Кивнул Асе, мол, договорим после, и пошел в столовую. Обедать я люблю в спокойной обстановке и поэтому очень надеялся на то, что шумная, бурная и даже на мой непрофессиональный взгляд бестолковая дискуссия не переберется в столовую.

Дискуссия не перебралась, но поесть мне спокойно все равно не дали. Только я вкусил грибного супа-пюре и, показав Юре большой палец – ох и вкусно! – собрался приступить к рыбным котлетам в панировке из тертого картофеля, как за мной прибежал Вячеслав Мефодьевич:

– Там у Сергеевой приступ!

Гонец был бледен и крайне взволнован, что свидетельствовало о серьезности приступа и одновременно о неуместности продолжения обеда. Я поспешил в учительскую.

Истерические припадки весьма интересны (с научной точки зрения, разумеется) и очень разнообразны. В бытность свою участковым педиатром я сталкивался с истерией во всех ее проявлениях довольно часто. Истерили не дети, а их матери, иногда – бабушки. То в поликлинике очередь велика, то на вызов я пришел поздно (зимой, заметьте себе, во время эпидемии, когда приходилось делать по тридцать вызовов в день), то не так объяснил, то не так посмотрел… Да-да, я нисколько не преувеличиваю. «Что вы так на меня смотрите? Я вам что – должна?» И пошло-поехало…

Истерические припадки немыслимы без зрителей, и чем больше зрителей, тем ярче, круче и длительнее припадок. И то верно – какой смысл, например, рвать на себе волосы или одежду, если при этом не присутствуют зрители, желательно – сочувствующие, но за неимением сочувствующих сойдут и любые.

– Мы разговаривали, вдруг Ирина Эдуардовна задрожала, нет – затряслась, закатила глаза… – Англичанка Бургомистрова и сама выглядела не лучшим образом – того и гляди заплачет; перепугалась, должно быть.

Урок уже начался, и поэтому в учительской снова стало малолюдно. И тихо – негоже ведь шуметь при больном человеке.

– Ее так корежило… Мы растерялись… Потом Славик уложил ее на диван и побежал за вами, а я побрызгала на нее водой…

Ирина Эдуардовна лежала на диване, закрыв глаза и вытянув руки вдоль тела. «ПэПэ», или «поза покойника», как выражался доцент Бодров с кафедры патологической анатомии. Губы плотно сжаты, на лице выражение страдания. Дыхание в целом ровное, но время от времени срывается на всхлип.

– Как вы себя чувствуете? – спросил я.

– Никак, – процедила сквозь сжатые губы Ирина Эдуардовна, – я ничего не чувствую, только слабость. И сердце болит…

Организовав переноску Ирины Эдуардовны в медпункт, я занялся ею более подробно. Расспросил, осмотрел, дважды измерил давление. Вроде бы ничего страшного, но помимо слабости моя пациентка жаловалась на боли в груди слева. Не тот, конечно, возраст для инфаркта, скорее всего это эмоциональное, но проверить надо. Я решил снять кардиограмму. Ольга только успела подкатить столик с кардиографом, как Ирину Эдуардовну вырвало, хорошо что не на себя, а на пол – успела повернуть голову. Пока Ольга ликвидировала последствия, я, чтобы не терять время зря, наложил электроды и снял кардиограмму.

Кардиограмма неожиданно оказалась «плохой» с признаками острой ишемии миокарда в нижних отделах. Боль, на которую жаловалась моя пациентка, оказывается, имела причину, причем – серьезную.

Возраст, конечно, не «инфарктный» – молодой возраст, но разве в медицине не бывает исключений? Да сколько угодно! И потом ряд противозачаточных препаратов повышает свертываемость крови – вот вам и закупорка сосуда тромбом.

– Как моя кардиограмма? – вялым страдальческим голосом спросила Ирина Эдуардовна.

– Все в порядке! – бодро ответил я, освобождая ее от электродов.

Кардиограмму я нарочито небрежно положил на аппарат – ничего, мол, особенного.

Еще раз перемерил давление, пощупал пульс. Вроде бы ничего – не ухудшается.

– У вас хронических заболеваний нет, Ирина Эдуардовна?

– Гайморит есть.

– А диабета, случайно, нет?

При сахарном диабете могут быть «молодые» инфаркты.

– Диабета нет и не было никогда.

– А противозачаточные таблетки вы пьете?

– О, какие интимные вопросы! – удивилась Ирина Эдуардовна. – Что за интерес, Сергей Юрьевич?

– Видите ли, длительный прием некоторых контрацептивов вызывает подобные приступы, потому я и спросил.

– Не пью, у меня спираль стоит. От спирали, я надеюсь, приступов не бывает?

– Не бывает. – Я слегка смутился. – А как вы вообще себя чувствуете? Слабость сохраняется?

– Сохраняется. Голова кружится… А может, это отравление? Неспроста же меня вырвало. Хотя я ничего такого не ела… Съела на завтрак несколько крекеров с чаем…

– Рвота бывает не только при отравлении, – заметил я. – А что вы скажете, если я предложу вам госпитализацию?

– Что – все так плохо? – ахнула Ирина Эдуардовна. – Зачем мне госпитализация? Я же просто понервничала… Все так зло на меня набросились, а я ведь ничего такого не сказала…

– Не надо об этом, – попросил я, испугавшись, что Ирина Эдуардовна выдаст новый приступ.

Минут пять, если не десять, мы обсуждали преимущества и недостатки госпитализации. Я больше напирал на удобство полного обследования в стационаре, а Ирина Эдуардовна уверяла меня, что обследоваться она может и амбулаторно.

– Лучше несколько раз сходить в поликлинику, чем валяться на сквозняке в коридоре на продавленной койке. Знаю я эти больницы!

К соглашению мы так и не пришли. Я уже хотел вызвать «скорую помощь», может, приехавшей бригаде удастся уговорить строптивую Ирину Эдуардовну, но тут Ольга посмотрела кардиограмму и начала разматывать электроды.

– И так все ясно, но лучше переснять для порядка, – пояснила она в ответ на мой вопросительный взгляд. – А то покажет Ирина Эдуардовна эту пленку какому-нибудь деятелю от медицины…

– Переснять не мешало бы, – согласился я. – А разве я перепутал электроды?

– Классика жанра, – Ольга протянула мне кардиограмму, – если поменять местами провода на левой руке и левой ноге, то первое и второе отведения меняются местами, а третье отведение окажется перевернутым. Вот, смотрите зубцы «пэ» и «тэ» – отрицательны.

Я порадовался, что не успел вызвать «скорую помощь». Вот бы был позор! Слух обо мне пошел бы по всей Москве…

Мы пересняли кардиограмму, на сей раз ничего не перепутав, и отпустили Ирину Эдуардовну восвояси с наказом не принимать все так близко к сердцу и, вообще, по возможности избегать эмоциональных дискуссий. Обрадованная тем, что вопрос о госпитализации отпал, Ирина Эдуардовна заверила нас, что будет умницей а на прощание очень тепло и как-то проникновенно пожала мне руку. Неужели я вел себя так, что дал ей повод заподозрить?.. Нет, наверное, это просто обычная вежливость.

Пожарная инспекция

– Сергей Юрьевич, есть срочное дело!

Ради этого срочного дела Марина явилась ко мне в медпункт собственной персоной. Наверное, и впрямь что-то чрезвычайное.

– Вячеслава Андреевича скрутил радикулит, Анатолий Николаевич уехал ругаться к поставщикам канцелярии, а к нам пришли пожарники…

– Пожарные, – машинально поправил я.

– Пожарные, – повторила Марина. – Какие-то очень недружелюбные. Чай пить отказались, намерены обойти всю гимназию, причем хотят не только с директором, но и с ответственным за пожарную безопасность. А у нас Андреич с радикулитом, а Анатолий Николаевич…

– …уехал ругаться с поставщиками канцелярии.

– Поэтому Эмилия Леонардовна назначила вас временно исполняющим обязанности ответственного за пожарную безопасность. Приказ я напечатала. Пойдемте, Сергей Юрьевич…

– Вообще-то до первого апреля еще неделя. – Я подумал, что Марина меня разыгрывает.

– Я в курсе, – вздохнула она. – К сожалению, это не шутки. Татьяна, если что – звоните Сергею Юрьевичу на мобильный.

– Хорошо, – кивнула Таня.

– Пойдемте. – Марина открыла дверь и обернулась ко мне. – Проверяющие не любят долго ждать…

– А почему меня? – спросил я, когда мы шли по коридору.

– А кого еще? – вопросом на вопрос ответила Марина. – Педагогов с уроков срывать? Или Юрия от плиты? Ты у нас единственный подходящий бездельник.

– Спасибо, – буркнул я.

В приемной Марина вручила мне простенький блокнот.

– Для записи ценных указаний, – сказала она.

Я сунул блокнот в карман халата и без стука вошел в директорский кабинет.

– Вот и наш ответственный! Знакомьтесь – Сергей Юрьевич Коновалов.

– Владимир Ильич.

– Борис Николаевич. «Ленин и Ельцин», – усмехнулся я. Владимир Ильич имел майорские погоны, лысину и объемистое пузо. Борис Николаевич – капитанские погоны и шрам на левой щеке. Шрам был тонкий, ровный и довольно длинный, не иначе как ножом полоснули. Борис Николаевич держал в правой руке черную кожаную папку на молнии.

– Пойдемте! – распорядился Владимир Ильич, но вместо того, чтобы направиться к двери, подошел к окну и поманил меня пальцем. Я подошел и выглянул во двор.

– Что это? – строго спросил пожарный инспектор.

– Двор, – ответил я.

– А во дворе что? – не унимался Владимир Ильич.

– Деревья, машины, мусорный контейнер, скамейки, голуби…

– Машины стоят так, что создают препятствие для подъезда пожарной техники!

– Да вроде места достаточно! – возразил я.

– Для велосипеда, может, и достаточно, – пошутил Владимир Ильич, – но велосипедами нашу службу пока еще оснастить не догадались. И мусор вывозится нерегулярно, контейнер переполнен, велика вероятность возгорания…

Марина права – и впрямь какие-то недружелюбные.

– Видели?

– Видел, – ответил я.

– Запоминайте или записывайте, чтобы потом вопросов не было.

Я послушно достал блокнот, раскрыл его и размашисто написал на первой странице: «1. подъезд. 2. мусор. к.».

– Экономьте место, – посоветовал Владимир Ильич, – а то блокнота может не хватить.

– Ну зачем вы так думаете? – с мягким укором сказала Эмилия Леонардовна. – У нас очень хорошо поставлена работа по пожарной безопасности.

– Все так говорят, – ответил Владимир Ильич, – а потом перечни на семь листов пишем. Теперь пойдемте на объект.

В первую очередь пожарные обращают внимание на то, есть ли в помещении огнетушители. Их число и объем определяются исходя из размера комнаты. Примерно раз в год они должны проходить перезарядку.

«Просроченный» огнетушитель – повод для предписания.

– Журналы и договор, – напомнил капитан Борис Николаевич.

– Да! Покажите нам договоры на техобслуживание пожарной сигнализации и системы пожаротушения и журнал пожарной безопасности!

По просьбе Эмилии Леонардовны Марина принесла требуемое. Знакомство с документацией заняло несколько минут и обошлось без замечаний. Затем мы пошли на объект.

Уже в приемной проверяющие нашли к чему придраться.

– Вот у вас на шкафу коробки, – Владимир Ильич указал на коробки пальцем, – почти под самый потолок. А на потолке – светильник. А картон воспламеняется от одной искорки.

– Я сейчас сниму! – заволновалась Марина.

– Разумеется, снимете, – согласился Владимир Ильич. – Нарушение должно быть устранено. Но вы запишите, Сергей Юрьевич. А огнетушитель у вас здесь есть?

– Вот, пожалуйста! – Марина указала рукой за шкаф.

– Огнетушитель должен висеть на виду! – назидательно заметил Владимир Ильич. – Борис, глянь, что там за огнетушитель.

Борис Николаевич достал огнетушитель, повертел его в руках, прочел информацию на наклейке и протянул Марине.

– Покажите, как им пользоваться.

– Пожалуйста. – Марина взяла огнетушитель в руки. – Выдернуть чеку, отвести вверх рукоятку, нажать на ручку.

– И все?

– Все! – уверенно ответила Марина.

– А навести раструб на очаг возгорания?

– Так это же само собой разумеется! – возмутилась Марина.

– Надо сказать, раз само собой разумеется, – вредничал Борис Николаевич. – А с какого расстояния необходимо производить тушение?

– С близкого! – огрызнулась Марина.

– А у вас какое мнение? – Борис Николаевич обернулся к нам с Эмилией Леонардовной.

– С трех метров! – наугад ляпнул я, уповая на то, что Бог любит троицу, и судя по всему, угадал.

В коридоре Владимир Ильич остановился, оглянулся по сторонам и сказал:

– Первым делом давайте-ка проверим работоспособность световых указателей «Выход» и наличие планов эвакуации. Понятных и соответствующих реальности.

– Как может план не соответствовать реальности? – удивилась Эмилия Леонардовна.

– Будет случай – покажем, – пообещал Владимир Ильич тоном, выражавшим уверенность в том, что случай непременно представится.

Так и вышло – один из запасных выходов оказался запертым.

– А на плане здесь указан выход на улицу! – нахмурился Владимир Ильич. – Что же получается? Пожар, люди бегут сюда, а выйти не могут и оказываются в ловушке! В огненной ловушке! Историю с клубом «Колченогая лань» все помнят?

– Ключ у охранника… – начала было оправдываться Эмилия Леонардовна, но Владимир Ильич взмахом руки попросил ее замолчать.

Манеры, однако.

– Когда проводились последние учения по эвакуации из здания? – поинтересовался Борис Николаевич.

– В феврале, – не моргнув глазом соврала директор.

– А точнее?

– В самом конце, дату не помню.

– Значит – в конце февраля? – Борис Николаевич посмотрел на меня. – А вы не помните дату?

Ага, назовешь сейчас дату наугад, а это окажется воскресенье.

– Самый конец февраля, – «припомнил» я, – не то двадцать шестого, не то двадцать восьмого.

– Можно найти приказ и посмотреть, – предложила Эмилия Леонардовна.

– Приказ можно и задним числом написать, – хмыкнул Владимир Ильич. – Ладно, пошли по помещениям.

– Учебную эвакуацию надо проводить не реже, чем раз в полугодие, – добавил Борис Николаевич. – Причем ее результаты должны заноситься в журнал противопожарного инструктажа.

Нехитрый обман с учебной эвакуацией вскрылся сразу же. На вопрос о дате ее проведения педагоги давали самые разные ответы – середина сентября, ноябрь, перед Новым годом, месяц назад, на прошлой неделе…

– С учениями все ясно – липа, – подвел итог Владимир Ильич. – Вы небось и противопожарный инструктаж так же проводите?

– Нет, почему же, по инструкции проводим… – ответила Эмилия Леонардовна.

Она заметно нервничала – хмурилась, то и дело закусывала нижнюю губу, беспрестанно теребила пуговицу на своем жакете. Неприятное дело – проверка, и втройне неприятная – вот такая, когда цепляются буквально ко всему.

В кабинетах проверяющие интересовались не только огнетушителями, но и шкафами, вернее – тем, что на них навалено, и состоянием электрики – розеток и выключателей. Что греха таить – некоторые розетки и выключатели слегка шатались.

– А кто производит осмотр помещений по окончании рабочего дня и как это происходит?

Закончив с осмотром второго этажа, Владимир Ильич стал спускаться по лестнице на первый.

– Дежурный охранник обходит все помещения, обращает внимание на то, чтобы были выключены все электроприборы, чтобы никто не оставался, – ответила Эмилия Леонардовна.

Владимир Ильич прошелся до одного из запасных выходов, затем отправился к главному. В вестибюле он остановился и спросил:

– Сертификаты на материалы имеются?

– На какие? – не поняла Эмилия Леонардовна.

– На отделочные, из которых выполнена отделка стен, полов и потолков на путях эвакуации…

– Есть, я найду их сразу же, как только мы вернемся в мой кабинет.

– И документы по ремонту, пожалуйста. Накладные на приобретение материалов, акты сдачи-приемки…

– Разве проверка финансовой документации входит в ваши полномочия? – усомнилась Эмилия Леонардовна.

– Я должен убедиться, что представляемые сертификаты соответствуют тем материалам, которые были использованы во время ремонта. Как я могу убедиться, не видя документов? Кстати, а где у вас место для курения?

– Нигде! У нас в гимназии не курят.

– Значит, каждый курит где хочет, – заключил Владимир Ильич. – Эмилия Леонардовна, я еще хочу изъять образец вашего коридорного ковролина. По акту, как положено. Покажите, пожалуйста, откуда без ущерба для вас можно срезать полосочку. Мне несколько квадратных сантиметров хватит…

Был срочно вызван безымянный (они меняются так часто, что имен не запомнить) рабочий, который отвинтил порожек на границе коридора с лестничной площадкой, срезал тонкую полоску ковролина и прикрутил порожек обратно.

– Уголок от плинтуса не нужен? – съехидничала Эмилия Леонардовна.

Зря она так. Недаром же говорится: не буди лихо, пока оно тихо.

– Нужен, – кивнул Владимир Ильич. – Только откуда бы его отрезать, чтобы вид не портить?

– Я дам вам образец, он у меня сохранился. – Эмилия Леонардовна вздохнула и больше не иронизировала.

Я предпочитал помалкивать. Время от времени делал пометки в блокноте. Отлучился, чтобы снять пробу на кухне. Отлучался зря – стоило мне вернуться, как Владимир Иванович восхотел осмотреть кухонные плиты.

Юра заставил проверяющих надеть халаты, выдал им одноразовые бахилы и только после этого пустил в святая святых вместе со мной. Эмилия Леонардовна задержалась в столовой – проработать уборщицу за пыль на решетке, закрывающей радиатор отопления.

На кухне было жарко. Проверяющие осматривали плиты дотошно, я вышел в столовую, рассудив, что замечания мне можно выслушать и здесь, где попал под горячую директорскую руку.

– Что вы все молчите, Сергей Юрьевич? – напустилась на меня Эмилия Леонардовна. – Я же не для того вас пригласила, чтобы вы молчали! Могли бы и поддержать администрацию!

Сказать, что я опешил, это означало не сказать ничего.

– Что я должен говорить, Эмилия Леонардовна? Я совсем не в теме и кажется…

– Креститься надо, если кажется! Не в теме он! А кто в теме? Один дома поясницу лечит, другому приспичило к поставщикам на разборки умотать, а я должна за всех отдуваться?!

Я-то тут при чем?

– Хорошо, я больше не стану молчать, – пообещал я, смутно представляя, что я должен говорить, но раз уж начальство велит, то что-нибудь я точно скажу.

– Лучше не встревайте! – оборвала меня Эмилия Леонардовна. – Только хуже сделаете!

Где логика, где разум? Неисповедимы мысли директорские, а поступки – и подавно.

Тут к нам вышли «Ленин» с «Ельциным». За ними шел раскрасневшийся и взъерошенный Юра. Я понял, что, пока меня отчитывали, на кухне крупно поспорили.

– Эмилия Леонардовна, скажите, почему ваш горячий цех не оборудован автоматической системой пожаротушения? – спросил Владимир Ильич.

– Я уже третий раз повторяю, что помещение, в котором установлены мойки, относится помещениям с мокрыми процессами и оборудованием автоматической системой пожаротушения не подлежит, – не сказал, а простонал Юра. – Как вас к проверкам допускают, если вы собственных инструкций не знаете?

– Я попрошу без намеков! – побагровел Владимир Ильич. – Не с мальчишкой разговариваете, а с майором МЧС!

– Да хоть с генералом! Давайте я сейчас в Интернете перечень найду, и мы вместе его почитаем, – предложил Юра.

– Читайте сами, если вам делать нечего, – бросился на выручку Борис Николаевич, – а нам работать надо.

– Фердамте шайсе! – пробурчал Юра, нахватавшийся у Эмили Леонардовны немецких ругательств, и ушел на кухню, к плитам и мойкам.

– Документы документами, а здравый смысл – здравым смыслом. – Владимир Ильич осуждающе покачал головой. – Нельзя все сводить к бумажкам.

– Но и предъявлять требования, выходящие за рамки законодательства, тоже нельзя, – сказала Эмилия Леонардовна. – Или я ошибаюсь?

– Философия – не моего ума дело, я – практик, – туманно выразился Владимир Ильич. – Пойдемте дальше, а то до вечера не управимся.

Мы пошли дальше.

– Может, хватит осматривать гимназию? – через полчаса спросила Эмилия Леонардовна. – Давайте вернемся ко мне и обсудим результаты…

– Во-первых, это я решаю – хватит или не хватит! – довольно резко сказал Владимир Ильич. – Потом, что значит «обсудим результаты»? Мы ни с кем ничего не обсуждаем. Будет составлен акт и принято решение! Обсуждать можно до проверки, а не во время нее! Вы же должны понимать, Эмилия Леонардовна, не первый день директорствуете!

– Не первый, – согласилась Эмилия Леонардовна. – Но такого вот отношения не встречала ни разу. Создается впечатление, что меня вам «заказали».

– Эмилия Леонардовна! – рявкнул Владимир Ильич – Еще один намек подобного рода, и вам придется отвечать за клевету!

– Разве я не могу поделиться своими впечатлениями? – удивилась Эмилия Леонардовна. – Я же не утверждаю и не обвиняю, Владимир Ильич, я всего лишь делюсь впечатлениями. Можно поделиться еще одним?

– Давайте сначала осмотрим чердачные помещения, а потом обменяемся впечатлениями, – предложил строгий майор.

– Это «заказ» – сомнений нет! – прошептала мне Эмилия Леонардовна, когда мы немного опередили проверяющих на лестнице. – Только кто? Кто?

На это вопрос я ничего ответить не мог. Откуда мне знать высшие расклады? Да и какая, по большому счету, разница, кто тебя заказал? Главное – выкрутиться, выстоять.

Мне уже приходилось слышать, что «пожарные» проверки – самые страшные, потому что любой инспектор пожарного надзора способен «закрыть» любую контору, будь то склад, магазин, ресторан или, не про нас будь сказано, гимназия.

Всему приходит конец, настал конец и осмотру здания. Я попутно ознакомился с чердаком и подвалом, где раньше не был. Ничего особенного – чердак как чердак, подвал как подвал. Не чета подвалам некоторых больниц, где можно блуждать неделями. Ну, не неделями, так пару дней – это уж точно.

Вернувшись в директорский кабинет, проверяющие захотели ознакомиться с технической документацией на электроприборы.

– На какие? – уточнила Эмилия Леонардовна.

– На все! – ответил Владимир Ильич. Меня за ненадобностью отпустили.

– Но вы не уходите, Сергей Юрьевич, – предупредила директор. – Вам надо будет подписать документы…

– Как скажете. – Я не расстроился, потому что у нас с Мариной был запланирован совместный поход в ресторан (надо же отметить приход настоящей, не календарной, весны!), а Марина все равно не уйдет раньше Эмилии Леонардовны. – Я буду у себя.

Быть у себя мне пришлось долго. Где-то через час я заглянул в приемную и поинтересовался:

– Что там?

– Жуть! – Марина округлила глаза так, что они в точности повторили контуры оправы. – Эти хмыри заявили, что хотят закрыть нас за отсутствие системы пожаротушения на кухне и за отсутствие пожарного гидранта.

– Гидранта?

– Ну… такой штуки, к которой шланг подключают.

– Я в курсе.

– Вроде без него – никак. Ну и по мелочам набралось компромата. Леонардовна пробует бодаться. Сам понимаешь – закрыть гимназию на несколько дней это все равно что закрыть ее навсегда.

– Почему? Ну пропустят дети несколько дней – потом нагонят?

– Ты что? А репутация? А марка?

– Так это действительно наезд? То есть чей-то «заказ»?

– Думаю, что нет, – после небольшой паузы ответила Марина. – Если бы был заказ, то они давно уже написали бы акт и ушли. При «заказе» не торгуются…

– Почему? – удивился я. – А вдруг «заказанный» перебьет ставку и даст больше?

– Подобное поведение чревато большими осложнениями, – ответила Марина и уточнила: – Для проверяющих. Если играть на две стороны, то одна из сторон тебя точно сдаст. Нет, это просто у пожарных поменялось начальство, сменился состав, и новые люди устанавливают новые правила игры.

– И сколько это еще продлится?

– Полчаса, самое большее – час, – предположила Марина. – так что на наших планах это не отразится…

Я вернулся в медпункт.

Не прошло и получаса, как позвонила Марина и сказала:

– Отбой воздушной тревоги! Можно идти домой.

– Как все закончилось? – спросил я.

– Мне не доложили, – рассмеялась Марина. – Знаю только одно – мы продолжаем работать, и это главное…

На подходе к метро нам встретилась девушка, раздающая флаеры.

– Новый клуб приглашает вас к себе! Здесь рядом – по переходу и налево сто метров!

– Пойдем! – загорелась Марина, дергая меня за руку. – Обожаю ходить в недавно открывшиеся клубы! Пока они не зажрутся, в них так душевно!

– Берите, берите! С флаером вход всего двести рублей с человека, и в эту сумму входит один коктейль! Уверена, что вы не заскучаете, – обнадежила девушка и многозначительно добавила: – Сегодня будет играть «Склеп генерала».

Название группы нас заинтриговало, и мы решили вместо ресторана отправиться в клуб.

Поначалу «Склеп генерала» нас не впечатлил. Их выступление началось с вступительного слова толстого рыжего веснушчатого парнишки, который принялся рассказывать нудноватое, стилизованное под былину «Предание о рождении группы „Склеп генерала“, а двое брюнетов – носатый коротышка с грустными глазами, похожий на разорившегося гнома из кельтских сказок, и бритый наголо крепыш с монголоидным лицом сопровождали рассказ импровизацией. Каждый играл в своей манере – коротышка меланхолично перебирал гитарные струны, а крепыш энергично лупил пальцами по клавишам, успевая время от времени испускать протяжные пронзительные вопли и потряхивая при этом головой.

Взяв у бармена по бокалу с сухим мартини (бесплатный коктейль было решено оставить на потом), мы уселись за столик в плохо освещенном углу и приготовились наслаждаться творчеством. Когда толстяк закончил трепаться, трое парней некоторое время молча стояли на сцене и разглядывали посетителей клуба.

– Они что – аутисты? – сказала Марина.

– Нет, скорее новаторы, – предположил я. Так, в некотором недоумении, прошло несколько минут, как вдруг на сцене появилась тощая двухметровая девица в форме офицера неизвестной армии. Аксельбантов и орденов на форме было больше, чем материи.

– Всем встать! – басом, перекрывшим все шумы, рявкнула она.

Вы не поверите, но все в зале встали, и мы в том числе.

– Смирно! Слушайте наш гимн! – скомандовала девица.

Царственным жестом приняла она микрофон у толстяка и запела немного низковатым, немного хриплым, но довольно приятным голосом:

Еще кадетом мечтал он увидеть Париж

Когда за окном шел снег

Когда за окном шел дождь

Когда за окном шел бой.

Но не было случая, он все служил

Когда за окном шел снег

Когда за окном шел дождь

Когда за окном шел бой.

Став генералом, сказал он «Пора!

Красный цвет хорош лишь в борще.

И если сейчас не отправлюсь в Париж,

Не увижу его вообще.

– Белогвардейский авангард, – улыбнулась Марина. – Всяко лучше, чем это вечное «ты мне не дала – умираю я».

– Можно садиться! – разрешила солистка и продолжила петь:

За окном не шел снег

За окном не шел дождь

За окном шел бой, только бой, вечный бой!

За окном шел бой, только бой, вечный бой!

В одиночестве он отправился в путь

Но споткнулся о красный патруль

И в склепе фамильном прилег отдохнуть

Убаюканный музыкой пуль.

Склеп генерала – последний приют

Склеп генерала – мечты колыбель

Склеп генерала – не может быть пуст

Склеп генерала – с вами теперь!

Окончив исполнять гимн, четверка выстроилась по росту, и, чеканя шаг, пару минут маршировала по сцене до тех пор, пока девица не сказала:

– Стой! Раз-два! Вольно! Разойтись!

Последняя команда относилась и ко зрителям, которые разошлись на славу – аплодировали, кричали, топали ногами, а потом с чьей-то подачи принялись скандировать «За-щит-ник, За-щит-ник!».

Девица согласно кивнула стриженой головой.

Я последний защитник мокрой земли

Я надежный и верный солдат…

– Мокрая земля – это в тему сегодняшнего дня, – сказал я. – Гидранты, системы пожаротушения…

– Только дождя не хватало! – поддержала Марина. Надо ли говорить, что на выходе из клуба нас встретил ливень?

Бойкот

Наверное, только в гимназии два учителя физкультуры могут поспорить насчет того, являются ли слова «бойкот» и «остракизм» синонимами.

Вячеслав Мефодиевич считал, что да, а Кирилл Алексеевич был с этим не согласен.

После недолгой дискуссии, чуть было не перешедшей в перепалку, обе стороны обратились к высшей инстанции – русичке Светлане Семеновне.

– «Остракизм» – это изгнание, гонение, насмешки, а «бойкот» – прекращение отношений с кем-то или чем-то в знак протеста, – сказала высшая инстанция. – Учти – я пью только «Абсолют»! – напомнил коллеге Кирилл Алексеевич.

– Надо было сразу оговаривать, – проворчал проигравший. – Били по рукам на литр хорошей водки – хорошую и получишь! И вообще, с каких это пор ты перешел на «Абсолют»?

– Классический пример беспроигрышного спора, – высказалась англичанка Бургомистрова.

– Почему беспроигрышного? – хором спросили оба спорщика.

– Да потому что пить свой литр вы будете сообща, разве не так?

– Так, – подтвердил Кирилл Алексеевич, – иначе это будет не по-христиански.

Тема бойкота уже второй день будоражила гимназию после того, как десятый «А» объявил бойкот своему классному руководителю Инге Аркадьевне.

Помнится, был и у меня в десятом классе подобный случай – конфликт с химичкой Валерией Владимировной, нервной и вздорной особой, перерос в недельный бойкот ее уроков.

Причина была такой – наш класс задержал историк, в результате чего мы опоздали на урок химии. Валерия Владимировна встретила нас неласково – криками да воплями, да такими яростными и оттого обидными вдвойне. Мы попытались объяснить ей ситуацию, но не смогли и оттого очень обиделись. Когда Валерия Владимировна начала орать, что мы решили сорвать ей урок, мы ответили, что срывает урок она своим ором. Ответ был легко предсказуем: «Все вы сволочи! Всех к директору!» После несправедливого директорского внушения мы посовещались и объявили Валерии Владимировне бойкот. На уроки ходили, но сидели молча и ни на какие вопросы не отвечали. Заданий тоже не выполняли.

На первом таком уроке Валерия Владимировна наставила всему классу двоек, а потом побежала за нашим классным руководителем. Та прибежала, наорала на нас и пригрозила всем исключением из школы.

Мы не сдавались – твердо стояли на своем. Действительно – если один педагог нас задержал, а другой этим недоволен, то мы тут при чем? Зачем нас обзывают, оскорбляют, зачем нам угрожают?

На втором уроке бойкот продолжался. На этот раз наводить порядок пришлось завучу. Она держалась поспокойнее, не столько давила на нас, сколько пыталась усовестить. Классный руководитель проявила инициативу и начала обзвон родителей – так, мол, и так, призовите ваших деток к порядку, пока они не сорвали весь учебный процесс.

Родители отреагировали совсем не так, как ожидала наша классная. Они встали на нашу сторону и подняли шум. Несколько человек явились качать права к директору, кто-то пожаловался в окружное управление здравоохранения, кто-то слил информацию знакомым журналистам. Поняв, что дело начинает принимать скверный, крайне невыгодный оборот, администрация школы пошла на попятный. Валерия Владимировна получила «по ушам» от директора и извинилась перед нами, двойки из журнала исчезли, а всем педагогам строго-настрого запретили задерживать учеников. Не уложился в отведенное время – твои проблемы.

Но у нас хотя бы был повод для объявления бойкота – и, согласитесь, довольно веский повод. Десятый «А» объявил бойкот Инге Аркадьевне на пустом месте, можно сказать – без повода.

Инга Аркадьевна дала ученикам задание – провести воображаемую экскурсию по французским местам Москвы, то есть по местам, тем или иным образом связанным с Францией. Обычно ученики писали про Поклонную гору, где в 1812 году «напрасно ждал Наполеон, последним счастьем упоенный, Москвы коленопреклоненной с ключами старого Кремля», да так и не дождался. И пусть ту, старую Поклонную гору, с которой Наполеон смотрел на Москву, срыли до основания еще в социалистические времена, а теперешняя – всего лишь имитация, но все равно можно сказать, что это было здесь, да еще и немного рассказать о Наполеоне.

Можно вспомнить про известный когда-то на всю Москву ресторан «Эрмитаж» на Трубной площади с его шеф-поваром Люсьеном Оливье, автором «самого новогоднего салата», да и мало ли в Москве «французских» мест? До сих пор подобные сочинения писались по схеме «написали, прочитали, оценили и забыли».

Один из учеников, Дмитрий Целевский, написал сочинение на тему… «французской любви», иначе говоря – орального секса. Описал места, в которых можно получить в Москве эту «услугу», причем, как сказала Инга Аркадьевна, «мальчик явно хорошо знал тему». С точки зрения стилистики и орфографии сочинение было написано на твердую четверку, но Инга Аркадьевна не стала его оценивать, а попросила Целевского написать о чем-нибудь другом, более приличном.

Тот отказался. Сочинение написано по теме? По теме. На французском языке? Да, на французском. Инга Аркадьевна оговаривала, каких тем можно касаться, а каких нет? Не оговаривала. Так какого же, извините, черта хочет Инга Аркадьевна? Не будет он переписывать сочинение, и все тут!

Разговор шел с глазу на глаз, но Целевский сделал его достоянием общественности. Пока взволнованная своим чуть ли не первым в жизни педагогическим поражением Инга Аркадьевна бегала советоваться с завучем Ниной Петровной и психологом Светланой Александровной, Целевский нашел понимание среди одноклассников, которых возможность побузить и самовыразиться интересовала куда больше, чем учеба.

Нина Петровна посоветовала Инге Аркадьевне поговорить с родителями Целевского. Как-никак, а случай исключительный – несовершеннолетний подросток пишет сочинение на откровенно непристойную тему. Родители должны быть в курсе. На всякий случай. Требовать написания нового сочинения по мнению Нины Петровны не следовало. А то еще возьмет и напишет что-нибудь еще более непристойное, эти избалованные мажоры и не на такое способны, знают же, что ничего им не будет.

Светлана Александровна пригласила Целевского побеседовать «за жизнь». Целевский явился, держался нагловато, пару раз откровенно нахамил, ушел, чувствуя себя победителем.

– С мальчиком надо работать и работать, – сказала в учительской Светлана Александровна.

Она явилась сюда не посплетничать, а предупредить педагогов о потенциальной «опасности» Целевского и порекомендовать «не связываться с ним, а то как бы боком не вышло».

Боком могло выйти сразу с двух сторон – отец оборзевшего подростка был адвокатом, и не просто адвокатом, а владельцем собственной конторы, довольно известной в Москве. Такому засудить гимназию – раз плюнуть. Лучше не доводить до греха.

Телефонный разговор с матерью Целевского ничего не дал. Она выслушала Ингу Аркадьевну, не выражая ничем и никак своего отношения к произошедшему, холодно поблагодарила и сказала, что поговорит с сыном.

«Я поговорю с ребенком» – это такая стандартная родительская отмазка. Универсальная, годится на все случаи жизни.

До греха довел сам Целевский – на следующем уроке французского взял и спросил:

– Инга Аркадьевна, а могу ли я узнать, почему вы ко мне придираетесь?

– Я ни к кому не придираюсь, Дима, – ответила Инга Аркадьевна. – И почему вдруг такой тон?

– А каким он может быть? – огрызнулся подросток. – Я написал сочинение, вы его не приняли, зачем-то натравили на меня психолога да еще нажаловались родителям! Вы считаете, что это нормально?

– Слова «натравили» и «нажаловались» здесь неуместны…

– А мне кажется, что уместны!

Инга Аркадьевна, не привыкшая к подобным вызовам со стороны учеников, вежливо попросила Целевского прекратить прения.

– А если я не могу прекратить, тогда что? – спросил нахал.

– Тогда можешь погулять в коридоре или посидеть в библиотеке, – предложила Инга Аркадьевна, – а мы тем временем продолжим урок.

Класс недружелюбно загудел.

– Мне кажется, Инга Аркадьевна, что вам не с кем будет продолжать урок, – сказал Целевский, переглядываясь с одноклассниками.

Он неторопливо собрал свои вещи и вышел. То же самое сделали и все остальные. Покинули кабинет и гомонящей толпой отправились в библиотеку, чтобы провести оставшееся до звонка время в комфортной обстановке. Они, может быть, вышли бы во двор, но на улице накрапывал дождик.

Библиотека в гимназии хорошая, можно сказать – комфортабельная. Плюс к тому – много компьютеров, которые и были тут же оккупированы учениками. Библиотекарша Валентина Юрьевна, узнав о случившемся, тут же побежала докладывать директору, но в кабинете Эмилии Леонардовны уже рыдала Инга Аркадьевна.

Эмилия Леонардовна утешала ее – ничего, мол, и на старуху бывает проруха, а сама явно оценивала пути выхода из кризиса. Надо отдать ей должное – действовала она в подобных ситуациях решительно.

Поиск компромисса? Ну его нафиг – все равно ничего не найдешь.

Примирение? Зачем? Тем более что хоть один тлеющий уголек да останется.

Радикальная операция – вот единственно верный выход! Свистать всех наверх… извините, я хотел сказать – разводим мосты и прячем концы в воду!

Как это?

А вот так!

От классного руководства Инга Аркадьевна была немедленно отстранена. Так же, как и от преподавания французского языка во взбунтовавшемся классе. Уроки французского достались Алле Маратовне вместе с соответствующим внушением от директора, а классное руководство передали историчке Тамаре Ивановне.

– Не было у бабы забот, так купили ей порося, – пожаловалась мне Тамара Ивановна. – Вот уж радости – иметь дело с такими засранцами.

– Год с небольшим всего, – попытался утешить я.

– Кондрашка может хватить и за час, – резонно заметила Тамара Ивановна, – и ты как врач знаешь это лучше меня.

– А у вас-то с ними хорошие отношения?

– Нормальные, – поморщилась Тамара Ивановна, – я их никак не напрягаю, и они меня пока тоже. Посмотрю, как пойдет с классным руководством.

– Насколько я понимаю, Тамара Ивановна, у нас в гимназии это классное руководство – сплошная фикция.

– Не совсем – на классном руководителе сходятся все проблемы и он заведомо во всем виноват. По определению. Ну что ж теперь делать. Три года я как могла уворачивалась от классного руководства, а теперь все, кончился праздник. Потом, знаешь ли, одно дело – вести детей, начиная с пятого класса, и совсем другое принимать «проблемный» класс. Да еще после таких фортелей. Я им теперь о том же Распутине упомянуть побоюсь… Ладно. Семь бед – один ответ. Ингу жалко, вышла она из директорских любимиц, а на бывших любимчиках наша Эмилия Леонардовна отрывается по полной…

То ли не желая продолжать работу в гимназии, где ее некоторым образом унизили ученики, то ли опасаясь порчи отношений с Эмилией Леонардовной, Инга Аркадьевна спустя неделю уволилась.

– Аркадьевна поступила правильно, – сказала мне Ася Вадимовна. – Какой смысл дорабатывать один месяц в такой ситуации? Проще уйти сразу. Не удивлюсь, если узнаю, что она уже работает где-то, не дожидаясь начала нового учебного года. Если, конечно, ее работодатели не наводили справок у Эмилии…

– Это чем-то чревато?

– Очень! – грустно улыбнулась Ася Вадимовна. – Эмилия обожает поливать ушедших грязью. Наверное, ей кажется, что так она поднимает репутацию своей гимназии, типа – вон какие строгие у меня требования. На самом деле она опускает и себя и гимназию ниже плинтуса. В нашем педагогическом мире вообще принято хаять тех, кто уволился… А в медицине, интересно, как?

– Так же, как и везде, – ответил я. – Ушел – значит изменщик подлый. Это, наверное, такое общее свойство всех руководителей – воспринимать уход сотрудника как измену. Можно подумать, что при устройстве на работу мы приносим вассальную клятву…

– Не иначе. Увольнялась у нас среди года преподаватель ритмики, которую администрация не любила и всячески доставала, так Эмилия ей принародно лекцию прочитала о связи лояльности с порядочностью. Не поленилась ради этого в учительскую прийти. Больше всего меня умилила фраза: «Вы же не хотите увольняться по-человечески – сначала найти себе замену, а потом уходить!» Представляешь? Сами выжили человека, да еще хотят, чтобы она им замену нашла! Как будто подбор персонала входит в наши обязанности! Ну не стервы, а? Скоро полы мыть заставят!

– Стервы, – согласился я. – Не гимназия, а мафия какая-то. В том смысле, что вход – копейка, а выход – уже рубль.

– И еще омерта – обет молчания с круговой порукой, – добавила Ася Вадимовна. – Но так, наверное, везде.

– Мне трудно обобщать, – признался я. – Я ведь до этого только в поликлинике работал. Маленький у меня опыт.

Забавы молодых

Сон про пятнадцатую детскую больницу – мой самый страшный кошмар. Начинается он всегда одинаково – я стою в коридоре, наблюдаю за мухами, которые неторопливо ползают по обшарпанному потолку, изредка перелетая с места на место, и думаю о том, почему в больнице столько мух? Для опытов они их, что ли, разводят?

– Мухи для опытов не нужны, – прочитав мои мысли, говорит женщина в фланелевом халате – мама одного из пациентов.

– Почему? – спрашиваю я.

– Потому что в свободное от опытов над людьми время доктора предпочитают изгаляться над собачками! – с ненавистью отвечает моя собеседница. – Еще со школы помню благообразного бородатого дедушку Павлова с его садистскими опытами. Наверное, у собак он считается кем-то вроде Саурона.

– Что вы делаете в коридоре?! – кричит дежурная медсестра, кривоногая, толстозадая и чем-то недовольная. «Доброе утро», сказанное мне, в ее устах звучит подобно проклятию…

Персонал хирургического отделения пятнадцатой детской и в самом деле не отличался дружелюбием и приветливостью. Заведующий Максим Рудольфович во время обходов говорил всего два слова: «Ну-ну», что означает «хорошо», и «нах», что означало «плохо». С пациентами и их родственниками он вообще не разговаривал, считал, что кандидату медицинских наук и заслуженному врачу Российской Федерации не пристало размениваться по мелочам. С его поведением мирились – он хорошо оперировал, а за это хирургам прощаются любые грехи.

Другой колоритный тип – палатный врач – индус, которого зовут Деви Прасад, или доктор Деви. Он плоховато говорит по-русски, но все понимает. Тех, кто очень сильно надоедает ему своими жалобами, Деви старается поскорее выписать домой, на амбулаторное лечение.

Старшая сестра Любовь Ивановна целый день расхаживала по отделению и орала. На всех – и на сотрудников, и на больных, и на родственников. Под горячую руку доставалось даже Максиму Рудольфовичу. Помнится, как-то раз он собрался было уволить одну из двух буфетчиц за систематическое ополовинивание порций.

– Сначала найдите ей замену, а потом увольняйте! – топала ногами Любовь Ивановна. – Я баки с едой больше таскать не буду! Сами станете еду раздавать! Сами!

Заведующий покорно стерпел прилюдный разнос. Со стороны было интересно наблюдать их «беседу»: невысокий бородатый Максим Рудольфович был похож на гнома, которого отчитывает великанша – высокая, толстая и горластая.

В моем кошмарном сне все как в жизни. С одной малюсенькой разницей – я никак не могу найти выхода из отделения. Тыркаюсь во все двери, спрашиваю народ – все безуспешно. Выхода нет.

По мере нарастания моего отчаяния окружающие исчезают и я остаюсь один в совершенно пустом отделении. Даже мухи куда-то делись… Я бегаю по отделению до тех пор, пока не падаю без сил и просыпаюсь.

Марина уже встала. Судя по звукам, доносящимся с кухни, она готовит завтрак. Я спешу в ванную. После ночи, добрая половина которой прошла в любовных забавах, есть хочется ужасно.

За завтраком Марина начала рассказывать про бывшего гимназического завхоза, который проработал в гимназии всего одну неделю. Рекордсмен.

– На вид вроде нормальный дядечка, Владимир Михайлович, кандидат каких-то наук. Нам в первый день он понравился. Эмилия Леонардовна была просто очарована его интеллигентностью. На второй день я пошла к нему за бумагой для факса и скрепками, он выслушал меня и говорит: «А почему вы пришли без требования?» Я удивилась и спрашиваю: «Какого требования? У нас никогда не было никаких требований, прежний завхоз беспрекословно выдавал все, что надо». «Требования, завизированного директором гимназии, – отвечает мне это чудо и продолжает: – Вы должны собрать заявки у своих сотрудников, на их основании составить требование, завизировать его у директора и передать мне для исполнения в трехдневный срок». Где он видел у меня сотрудников?

– Мама дорогая! – восхитился я. – Требование на скрепки! Прелесть! Откуда к вам явилось такое реликтовое чудо?

– До этого он работал в какой-то накрывшейся медным тазом фирмочке по пошиву рабочей одежды. Неудивительно, что им пришли кранты – с такими-то сотрудниками. Так вот, я сначала подумала, что мужик так шутит, посмеялась и говорю: «Некогда мне, дайте что просила и я пойду». А он ни в какую, пишите требование – буду исполнять. Под конец мы даже поскандалили немного. Я вернулась к себе и наябедничала Леонардовне. Часа через два пришел ко мне сердитый-пресердитый завхоз и принес мне рулончик бумаги для факса и коробок скрепок. Леонардовна в тот день была в хорошем настроении и, наверное, поэтому не уволила завхоза сразу…

– А за что же она его уволила?

– Ты слушай, не перебивай. – Марина долила в свою чашку чаю. – Пару дней наш умный завхоз донимал Леонардовну различными служебными записками и докладными, причем не отправлял их по почте, а писал на бумаге и приносил мне, а потом отличился – обматерил родителя, который перепутал его кабинет с директорским…

– За что?

– За то, что тот отвлек его от важных дел. Небось очередную докладную писал. Родитель устроил грандиозный скандал, Леонардовна хотела уволить Михалыча по статье, но он умолил ее не портить ему трудовую книжку и отпустить по собственному желанию. Хотя если в книжке отмечено, что человек проработал где-то всего несколько дней, это по-любому плохой знак…

На улице я вспомнил о том, что сегодня первое апреля, но как разыграть Марину, не придумал. Хотелось чего-то остроумного, а в голову лезли заезженные варианты типа «а у вас вся спина белая».

В поликлинике мне крепко влетело за прошлогодний розыгрыш, в сущности – совершенно невинный. Утром, придя на работу раньше всех, я прикрепил скотчем на стену возле регистратуры объявление, которое напечатал дома:

«Желающие получить бесплатные путевки для трехнедельного отдыха с детьми в санатории „Варадеро“ на Кубе могут записаться у заведующей отделением в 312 кабинете. При себе иметь оригиналы свидетельств о рождении и паспорт».

Ну скажите мне, какие могут быть бесплатные путевки на Кубу? Я думал – почитают люди мое объявление и посмеются. Разве что какой-нибудь простофиля поверит и явится к заведующей…

К заведующей поперли косяком. Не успевал выйти один простофиля, как появлялся другой или другая. И все волновались:

– Путевки еще остались?!

Самые практичные спрашивали:

– А проезд тоже бесплатный?

Очень скоро объявление было сорвано и заместитель главного врача по клинико-экспертной работе Колычева (поликлинический следователь, так сказать) приступила к дознанию, завершившемуся безрезультатно – единственный свидетель, охранник Федор Алексеевич, меня не выдал. И не потому, что любил меня, а потому, что терпеть не мог въедливую и вздорную Колычеву…

– У нас принято разыгрывать друг друга? – спросил я у Марины.

– Ах, сегодня же первое апреля! – вспомнила она. – Нет, не принято. «Пантеон наук» – серьезное, можно сказать, академическое учреждение, какие тут розыгрыши? Так, сотрудники иногда друг дружке письма шлют прикольные. Типа «Поздравляю с праздником-проказником». А что, хочешь кого-то разыграть?

– Там видно будет, – ответил я и свернул в переулок. По устоявшейся привычке мы всегда приходили в гимназию порознь. Блюли, так сказать, нравственность…

Скучно жить без розыгрышей, поэтому ученица девятого «Б» Вика Лябова решила устроить первого апреля что-нибудь этакое, запоминающееся, грандиозное.

Объектом грандиозной шутки стала Викина одноклассница Эльвира Семягина, точнее не сама Эльвира, а ее мать, резко выделявшаяся на фоне других родителей своей эмоциональностью.

На первой перемене Вика незаметно вытащила из Эльвириной сумки ее мобильный телефон, выключила его и положила в свою сумку. Затем она уединилась в туалетной кабинке, откуда позвонила на домашний телефон Эльвиры и как ни в чем не бывало спросила у ее матери:

– Ирина Николаевна, а что, Эльвира заболела?

– Нет, – ответила Ирина Николаевна. – Папа отвез ее в школу…

– В школе ее не было, – сказала Вика. – Поэтому я и звоню.

– Как – не было? – ахнула Ирина Николаевна, явно рисуя в своем воображении всякие ужасные картины, и бросила трубку.

Довольная Вика отправилась в класс, ждать развития событий.

Обеспокоенная мать безуспешно попыталась вызвонить дочь по мобильному телефону, а затем подняла тревогу. Позвонить по директорскому номеру и попросить Марину убедиться в том, на месте ли ее дочь, Ирина Николаевна то ли не сообразила, то ли не посчитала нужным, так как поверила Вике.

Розыгрыш удался, даже слишком. Во время урока русского языка в кабинет ворвались донельзя взволнованные родители Эльвиры и бросились к дочери.

– Эльвирочка, что случилось? – рыдала мать, обнимая и тормоша дочь. – Я чуть с ума не сошла! Папа сказал, что довез тебя почти до ворот…

Отец Эльвиры высмотрел в классе притихшую Вику и спросил:

– Как я должен это понимать?

Разговор продолжился в кабинете Эмили Леонардовны. Вика осмелела (что, в конце концов, ей грозило за «розыгрыш», кроме нотации?) и рассказала все в подробностях, явно гордясь своей изобретательностью.

– Это просто какой-то монстр! – возмущалась в учительской классный руководитель девятого «Б» Гусь. – Бедных родителей чуть удар не хватил, а ей хоть бы что! Стоит, улыбается… Нет, это за пределами моего понимания! И какой расчет – догадалась же украсть у Эльвиры телефон!

– Таковы современные дети, Раиса Павловна, – вздохнула Тамара Ивановна, уже по горло сытая неожиданно свалившимся на нее классным руководством. – У них начисто атрофировано такое понятие, как мораль. Можно все, что хочется. Родители ничего не запрещают…

– Мне родители тоже ничего не запрещали, больше старались объяснить.

– А эти ничего не объясняют.

– Наши родители вообще не занимаются своими детьми!

– Конечно – они же занятые люди! Это мы должны их воспитывать, нам за это деньги платят!

– Не ерничайте, Яков Соломонович, и без вас тошно! Что вы думаете, что Эмилия Леонардовна оставила этот случай без последствий?

– Разве были последствия, Раиса Павловна?

– Да, в виде строгого выговора.

– Вам?

– Ну вы как ребенок! Конечно, мне, не этой же мерзавке Лябовой! Эмилия Леонардовна считает, что я не занимаюсь воспитательной работой в классе, поэтому мои ученики откалывают подобные номера.

– Да, конечно, во всем виноваты педагоги!

– Кто бы сомневался?

– А вы ждали чего-то другого, Раиса Павловна?

– Меня больше интересует другой вопрос – а что собираются делать пострадавшие родители?

– А что они сделают, Алла Маратовна? Вроде бы Эльвира остается у нас, о ее уходе речи не было.

– Я не о том – с родителями этой «приколистки» они сами поговорить не пробовали?

– А что это даст? Эти – выскажут, те – выслушают, может, принесут извинения. Дело в том, что сам поступок не получает должной оценки, а это означает, что подобные «розыгрыши» могут повторяться.

Утром следующего дня вместе с Викой в гимназию явилась ее мать. Явилась с благородной целью – требовать объяснений у Эмилии Леонардовны и классного руководителя.

– Видела я разных нахалок, – сказала мне за ужином Марина. – Но такую… Вместо того чтобы отчитать свою дочь, она стала отчитывать Леонардовну.

– По поводу?

– «Как вы смели устраивать судилище над моей дочерью без моего присутствия?!» Судилище! Можно подумать, что я не слышала, как происходило это «судилище»! Ах-ах-ах! Обидели маленькую! Знаешь, мне иногда так жалко Леонардовну! Она, конечно, та еще зараза, но то, что она терпит от клиентов, мало кто может стерпеть! Это только с виду все такие культурные и интеллигентные, а чуть копни… да еще и денежный фактор – мы вам платим, так извольте стараться! А за что платят? За уроки и питание! Воспитание в цену не входит!

– Ну, здесь ты не права, – возразил я. – Обучение неотделимо от воспитания…

– Если тебе надоест жить, то скажи это в учительской и тебя сразу же порвут на мелкие кусочки, – рассмеялась Марина. – Это у нас одна из самых больных тем, если кто не понял.

– Я все понимаю, но…

– Я не педагог, но понимаю, что воспитание закладывается в семье. Школа может только… ну, отшлифовать, что ли. Но не создать на пустом месте. Поэтому нечего на зеркало пенять, коли рожа крива.

– Сдаюсь! – Я поднял вверх обе руки. – Ты меня убедила! Сама никогда не хотела стать педагогом?

– Нет, не хотела, – усмехнулась Марина. – Когда– то мечтала стать корифеем торговли, а вот педагогом – нет.

– Ты – корифеем торговли? – не поверил я.

– Представь себе! Вспомнить страшно, сколько времени я уделила изучению предложений на рынке труда и рассылке своего резюме по потенциальным работодателям. Мои наполеоновские планы могли претвориться в жизнь только в крупных, ну о-очень крупных фирмах. Первой откликнулась региональная компания, намеревающаяся открыть в столице сеть розничных продовольственных магазинов. После десятиминутной беседы по телефону, больше похожей на допрос пойманного партизана сотрудником гестапо, мне назначили время и дату первого собеседования. Тебе интересно?

– Конечно.

– Неудачи стали сыпаться на меня еще по дороге. Во-первых, на улице стояла жара. А в метро было так душно, что я чуть не сварилась заживо в своем строгом деловом костюме, из-за нейтрального серого цвета как нельзя лучше подходящего для интервью. Чувствуя, как капли пота смывают с моего лица столь тщательно нарисованный образ молодой, уверенной в себе деловой женщины, я похвалила себя за то, что сумела-таки выйти из дома с небольшим запасом времени. Выйдя из метро, я забежала в туалет торгового центра, привела себя в порядок, немного простояла возе кондиционера, запасаясь прохладой, неспешным шагом прошла пешком два квартала и все равно явилась на собеседование на четверть часа раньше. Хмурый охранник, сидевший у входа, дотошно изучил мой паспорт, сверился с одним из списков у себя на столе и буркнул: «Направо по коридору, сто седьмой офис». Дверь оказалась заперта. В недоумении я принялась расхаживать взад-вперед по коридору. Так прошло пять минут, потом десять, потом пятнадцать…

– Твоему терпению можно только позавидовать!

– Не уходить же, раз приехала! Развернуться и уйти мне мешала привычка доводить любое дело до конца. Обращаться за справками к охраннику мне не хотелось, лезть с вопросами в другие кабинеты я стеснялась. Рассудив, что рано или поздно кто-то придет и откроет эту злосчастную дверь с таким противным номером «107», я продолжила свой променад, чувствуя себя тупым шестидесятикилограммовым маятником.

– Дождалась?

– Дождалась. Примерно через полчаса к заветной двери подошел сутулый молодой человек с узким бледным лицом и высоким лбом мыслителя. «Мыслитель» достал из кармана ключ, открыл дверь, затем окинул меня равнодушным взором и уточнил: «На собеседование?» «Да! – воспряла я духом. – На собеседование». Вошла вслед за ним и очутилась в маленькой комнатенке с ослепительно белыми стенами, обставленной нехитрой офисной мебелью. Мыслитель уселся за заваленный бумагами стол, а мне предложил стул, стоящий у двери. Задал мне несколько вопросов, после чего дал дурацкий тест.

– Почему – дурацкий?

– Там были вопросы такого рода: «Дополните последовательность: 2, 4, 6, 8…» или «исключите лишнее слово: самолет, орел, чайка, аист». Я ответила на все вопросы и ушла, полная надежд. А эти засранцы мне так и не позвонили. Потом была другая такая же фирма, где первые полгода обещали чисто символическую зарплату, на третьем месте прямо на собеседовании ко мне стал приставать зам директора фирмы… Так и не получилось у меня с торговлей. Или у торговли со мной. Пришлось остаться дизайнером. Но в итоге меня занесло в гимназию…

Снова избранные места из переписки школьного врача

«Уважаемый Сергей Юрьевич!

Мой сын, Сережа Лазуткин, ученик 2 «А» класса, часто простужается. Моя сестра считает, что причиной этих простуд могло стать то, что время беременности я ходила в бассейн на аквааэробику. Правда, я ходила туда с удовольствием – тренер попался отличный и атмосфера была приятная, так что никаких негативных эмоций, могущих повредить ребенку, я не испытывала. Скажите, пожалуйста, права ли моя сестра. Я очень доверяю вашему мнению, а интересуюсь, потому что намерена родить еще одного ребенка.

Спасибо!

С уважением, Олеся Лазуткина».

«Здравствуйте, Олеся!

К сожалению, не знаю вашего отчества. Ваша сестра, скорее всего, заблуждается. Посещение бассейна, если, конечно, оно не сопровождается переохлаждением, не вредит беременным женщинам, а даже идет им на пользу.

С уважением,

Врач гимназии «Пантеон наук»

Коновалов Сергей Юрьевич.

Телефоны: +7 49* *** ** **

+7 9** *** ** **

Скайп: d***** k**

ICQ: ** ** ** *»

«Уважаемый доктор Коновалов!

Проводятся ли в гимназии мероприятия, направленные на предупреждение аллергии у учеников? Нас в первую очередь интересует профилактика поллиноза.

С уважением,

Гарибджанян С. Л.».

«Уважаемый господин Гарибджанян!

Подобные мероприятия в гимназии не проводятся, хотя бы потому, что профилактика аллергических заболеваний всегда носит индивидуальный характер. Что же касается микроклимата, то у нас проводится ежедневная уборка помещений (ряд помещений убирается и по два раза в день), а также регулярные проветривания помещений.

С уважением,

Врач гимназии «Пантеон наук»

Коновалов Сергей Юрьевич.

Телефоны: +7 49* *** ** **

+7 9** *** ** **

Скайп: d***** k**

ICQ: ** ** ** *»

«Уважаемый Сергей Юрьевич!

Правда ли, что от флюорографии у детей могут портиться зубы? В Интернете мне не удалось найти ответа на этот вопрос.

С уважением,

Лебедева Мария Романовна,

мать ученика 1 «А» Лебедева Саши».

«Здравствуйте, Мария Романовна!

Уверяю вас, что правильно проведенное флюорографическое обследование никак не отражается на состоянии зубов. В приложении вы сможете найти материалы по этой теме, которые, возможно, будут вам интересны.

С уважением,

Врач гимназии «Пантеон наук»

Коновалов Сергей Юрьевич.

Телефоны: +7 49* *** ** **

+7 9** *** ** **

Скайп: d***** k**

ICQ: ** ** ** *»

«Уважаемый Сергей Юрьевич!

Правда ли, что от напряженной умственной работы ребенок может терять в весе? И каковы размеры этой потери?

С уважением,

Парецкая Анна Юрьевна,

мать ученика 3 «А» класса Гридина Романа».

«Здравствуйте, Анна Юрьевна!

Умственная работа проходит без больших затрат энергии, поэтому причину потери веса следует искать в другом. В приложении вы найдете план обследования при потере веса. Если у вас появятся вопросы, я с удовольствием на них отвечу.

С уважением,

Врач гимназии «Пантеон наук»

Коновалов Сергей Юрьевич.

Телефоны: +7 49* *** ** **

+7 9** *** ** **

Скайп: d***** k**

ICQ: ** ** ** *»

«Уважаемый Сергей Юрьевич!

Хотел бы узнать, не требуются ли вашей гимназии врачи, в частности – инфекционисты? Писал директору гимназии, но ответа не получил. Надеюсь, что хоть вы мне ответите.

С уважением, врач-инфекционист первой категории Баругин Владимир Викторович, стаж с 2001 года».

«Здравствуйте, Владимир Викторович!

Ну подумайте сами – зачем в гимназии нужен врач-инфекционист? Что ему здесь делать?

С уважением,

Врач гимназии «Пантеон наук»

Коновалов Сергей Юрьевич.

Телефоны: +7 49* *** ** **

+7 9** *** ** **

Скайп: d***** k**

ICQ: ** ** ** *»

«Уважаемый г-н Коновалов!

Хотелось бы знать – существуют ли в гимназии нормы питания для учеников или каждый может есть столько, сколько захочет? Мой внук ест очень плохо, а в сентябре его планируют отдать в вашу гимназию. Или у вас есть воспитатели, в чьи функции входит кормление детей?

С уважением,

Зюзина Вера Павловна, ветеран труда».

«Здравствуйте, Вера Павловна!

Подобных воспитателей в нашей гимназии нет, потому что умение есть самостоятельно является одним из факторов, определяющих готовность ребенка к школе. Кроме того, насильственное кормление детей я как врач считаю неприемлемым.

С уважением,

Врач гимназии «Пантеон наук»

Коновалов Сергей Юрьевич.

Телефоны: +7 49* *** ** **

+7 9** *** ** **

Скайп: d***** k**

ICQ: ** ** ** *»

«Уважаемый доктор!

Я обращаюсь к вам от имени родителей нашего дома, который находится рядом с вашей гимназией. В нашей районной поликлинике всегда очень много народу, большие очереди, в которых приходится сидеть часами. В связи с этим мы хотели бы узнать, не могли бы вы сделать для нас, как для соседей, исключение и разрешить нам к вам обращаться. Ведь вы же, насколько мы понимаем, оформлены врачом в нашей поликлинике?

С уважением,

Тряпкина И. Н., представитель общественности».

«Уважаемая госпожа Тряпкина! Я оформлен, как вы выражаетесь, в гимназии и больше нигде.

В вашей просьбе вынужден отказать, так как она выходит за пределы моих обязанностей. Надеюсь на понимание.

С уважением,

Врач гимназии «Пантеон наук»

Коновалов Сергей Юрьевич.

Телефоны: +7 49* *** ** **

+7 9** *** ** **

Скайп: d***** k**

ICQ: ** ** ** *»

«Уважаемый Сергей Юрьевич!

Занимаетесь ли вы проверкой зрения и подбором очков? И можно ли ребенку носить контактные линзы?

С уважением, Дарья».

«Здравствуйте, Дарья!

К сожалению, не знаю вашего отчества.

Я могу провести проверку остроты зрения по специальным таблицам, но для подбора очков вам следует обратиться к окулисту.

Лично я считаю, что ребенку лучше носить очки, а не контактные линзы, но я не окулист, а терапевт, поэтому этот вопрос лучше обсудить с окулистом.

С уважением,

Врач гимназии «Пантеон наук»

Коновалов Сергей Юрьевич.

Телефоны: +7 49* *** ** **

+7 9** *** ** **

Скайп: d***** k**

ICQ: ** ** ** *»

«Уважаемый Сергей Юрьевич!

Взаимодействуете ли вы с призывными комиссиями? Насколько тесным является это взаимодействие?

С уважением, Шляпцева А.Ф.».

«Уважаемая г-жа Шляпцева!

С призывными комиссиями я никак не взаимодействую.

С уважением,

Врач гимназии «Пантеон наук»

Коновалов Сергей Юрьевич.

Телефоны: +7 49* *** ** **

+7 9** *** ** **

Скайп: d***** k**

ICQ: ** ** ** *»

«Уважаемый Сергей Юрьевич!

Извините за беспокойство, вы, наверное, очень занятой человек, но кроме вас вряд ли кто сумеет нам помочь. Не подскажете ли вы, какие именно аппликаторы стоит использовать для стимуляции памяти и умственной деятельности у детей? Сейчас такое большое предложение, так трудно выбирать, не будучи специалистом.

Заранее благодарю.

С уважением и признательностью, Баксайская Александра Даниловна, бабушка и мать».

«Здравствуйте, Александра Даниловна!

Мне не известен ни один аппликатор, который мог бы стимулировать память и умственную деятельность как у детей, так и у взрослых.

Остерегайтесь шарлатанов и их бесполезной продукции.

С уважением и наилучшими пожеланиями,

Врач гимназии «Пантеон наук»

Коновалов Сергей Юрьевич.

Телефоны: +7 49* *** ** **

+7 9** *** ** **

Скайп: d***** k**

ICQ: ** ** ** *»

«Уважаемый Доктор!

Ваша медсестра сказала мне, что вы не выдаете справок для посещения бассейна! Согласитесь – что это как-то нелогично, у вас в гимназии нет своего бассейна и вы не можете (если вы действительно не можете) выдать ребенку, ученику вашей гимназии, справку для посещения бассейна.

В чем дело? У вас нет личной печати? Нет бланков? Или у вас нет желания, что скорее всего? Почему ради такой пустяковой бумажки мы с сыном должны тащиться в поликлинику?

Или же просто вы делаете это за дополнительную плату? Можно ли узнать ваши расценки? И куда платить? На счет или вам в руки?

Пожалуйста, не игнорируйте мое письмо.

Бардадымова Кристина Витальевна,

мать учеников вашей гимназии

Остапа и Ксении Бардадымовых».

«Здравствуйте, Кристина Витальевна!

Полностью разделяю ваше недоумение и справедливое негодование, но, увы, ничем помочь не могу. Как гимназический врач я не имею права выдавать подобные справки. А личная печать врача ставится только на выписываемые им рецепты. Рецептов, кстати говоря, я тоже не могу выписывать. Потому что кроме моей печати на них должны быть штамп и соответствующая печать медицинского учреждения.

С уважением,

Врач гимназии «Пантеон наук»

Коновалов Сергей Юрьевич.

Телефоны: +7 49* *** ** **

+7 9** *** ** **

Скайп: d***** k**

ICQ: ** ** ** *»

«Уважаемый Сергей Юрьевич!

Недавно я узнала, что, оказывается, экскурсии в нашей гимназии проводятся без участия врача.

Это устоявшаяся практика или все же предполагается ваше присутствие во время выезда учеников за пределы гимназии?

Дайте, пожалуйста, разъяснения по данному вопросу. Желательно со ссылками на соответствующие документы.

С уважением,

Алла Ивановна Денисевич».

«Здравствуйте, Алла Ивановна!

Да, экскурсии в нашей гимназии проводятся без участия врача. Сопровождение экскурсий не входит в перечень моих должностных обязанностей. Мне очень жаль, но согласно нашим правилам я не могу ознакомить вас с этим документом без разрешения администрации гимназии.

Если мой ответ не удовлетворил вас, то вам лучше обратиться непосредственно к директору гимназии Нордштрем Эмилии Леонардовне. Ее адрес – Director @panteonnauk.ru

С уважением,

Врач гимназии «Пантеон наук»

Коновалов Сергей Юрьевич.

Телефоны: +7 49* *** ** **

+7 9** *** ** **

Скайп: d***** k**

ICQ: ** ** ** *»

Сетевые проблемы

– Я пришла покупать себе сапоги на зиму, и мы познакомились. Он работал директором обувного магазина «Боттино» на «Войковской». Нет, вру – познакомились мы, когда я их возвращала, у них в первый же день носки отклеились обе подошвы.

– Ничего себе! Так уж и обе?

Когда на твоем мобильном телефоне, попутно выполняющем функции «читалки», садится аккумулятор, то не остается другого развлечения, кроме как слушать разговоры случайных попутчиков.

– Да, разом. А продавец в магазине попытался убедить меня в том, что я неправильно носила эти проклятые сапоги. Я не стала с ним спорить и потребовала директора. Пришел такой симпатичный директор, попросил написать заявление на возврат, как положено – с указанием адреса и контактного телефона, и вернул мне мои кровные. Я сразу пошла и купила сапоги в другом магазине, к «Боттино» у меня доверия уже не было. А на следующий день мне позвонил директор…

– Романтично!

– Необычно, скорее. Предложил встретиться, сказал, что хочет сгладить неприятное впечатление, оставшееся у меня после посещения магазина. Я слегка поломалась для приличия и согласилась. Знакомство наше растянулось на четыре месяца…

– У вас все было серьезно или так?

– Ну как сказать, Лен. Мы ходили в кабаки и клубы, нам было весело, и в какой-то момент я даже поймала себя на мысли о том, что вот он – тот, кто мне нужен. Но это мое заблуждение длилось недолго. Не сразу, но со временем я начала замечать, что в его рассказах о себе очень много несостыковок. То он был единственным и любимым ребенком весьма обеспеченных родителей, то упоминал о том, что с малых лет был вынужден самолично зарабатывать себе на жизнь. Дядька его то занимал какой-то крутой пост в «Газпроме», то становился директором собственного деревообрабатывающего комбината, расположенного где-то в Смоленской области…

– А что, нельзя работать в «Газпроме» и иметь свой комбинат?

– Можно, наверное, но и без дядьки хватало вопросов. Он выставлял себя асом подводного плавания, рассказывая мне о подводных красотах, а однажды, когда мы были в гостях, выяснялось, что он и понятия не имеет об аквалангах. Вдобавок он оказался ужасным жлобом, подарки делал копеечные, чаевых официантам никогда не оставлял, говорил, что чаевые оскорбительны и унизительны для уважающего себя человека, если ловил тачку, то торговался по полчаса…

Поезд остановился на моей станции, не дав дослушать историю до конца. Ничего особенного в этой истории не было, сплошная банальность, но такой уж у меня характер – не люблю недосказанных историй. Даже непонравившиеся мне книги я дочитываю до конца и досматриваю все фильмы, которые начинаю смотреть. Внутренняя тяга к завершенности; кажется, в психологии существует соответствующее определение.

По пути домой я завернул в супермаркет за пивом и креветками – душа, утомленная суетным рабочим днем, требовала праздника. Положив в тележку пять банок пива (запасливый, как говорится, счастливей богатого), я осознал, что креветки варить мне неохота, и взял холодной закуски – копченый сыр – косичку и банку тресковой печени. Кому что нравится, но тресковая печень с красным луком, обильно посыпанная солью и красным же перцем, да спрыснутая лимонным соком, – это такая славная закуска! Хоть под пиво, хоть под водку.

Соблазн приступить к питью пива немедленно был велик, но сначала я усилием воли отправил себя под душ – смывать усталость и все плохое. После душа надел махровый халат – одежду барской неги – и быстренько приготовил салат из печени с луком. Некоторые добавляют в него вареное яйцо, но на мой взгляд оно здесь совсем лишнее. У нас вообще существует традиция пихать вареные яйца чуть ли не во все салаты.

Первый глоток пива я сделал в тишине, а потом включил телевизор и, по иронии судьбы, попал на сериал, повествующий о школьной жизни. Школьной жизнью я уже был сыт по горло – весь сегодняшний день мне пришлось заниматься педагогами. Выслушивать, измерять давление, успокаивать… С взрослыми трудно работать, они буквально вампирят тебя своими жалобами, высасывают последние силы. Вы думаете я шучу? Нисколько.

Выключив телевизор, я зарядил музыкальный центр любимым диском. От сознания, что мой любимый певец никогда не споет ни одной новой песни, накатила легкая грусть. Я поспешил нажать на кнопку, и из динамиков полилось вечное, всегда актуальное:

Seule devant ta glace

Tu te vois triste sans savoir pourquoi

Et tu ferais n'importe quoi

Pour ne pas être à ta place.

Пребывая в одиночестве, ты видишь в зеркале

Свое беспричинно печальное отражение.

И ты готова сделать все,

Чтобы не оставаться больше такой.

Я вдруг осознаю, что если бы Джо был жив, то ему бы уже было больше семидесяти. Я стараюсь представить себе семидесятилетнего Джо Дассена. Не получается.

– Время не властно над тобой, Джо! – говорю вслух.

Si tu t’appelles mélancolie

Si l’amour n’est plus qu’une habitude

Ne me raconte pas ta vie

Je la connais, ta solitude, —

понимающе отвечает Джо.

Если тебя зовут печаль,

Если любовь – привычка,

Не жалуйся мне на жизнь.

Я знаю, что такое одиночество.

Этим-то друзья и отличаются от прочей публики. Даже горькую правду они умеют высказать так, что хочется слушать ее снова и снова. В сущности, я очень одинок. Наверное, потому, что не хочу никого впускать в свою жизнь…

Причиной сегодняшнего массового «падежа» педагогов стало плохое настроение Эмилии Леонардовны. Точнее – не плохое, а очень плохое настроение, по выражению Марины – «хреновое донельзя». Директор явилась на работу пылая гневом и сразу же начала рвать и метать.

Шутки шутками, а заместителю по безопасности пришлось снимать кардиограмму и делать укол. Хорошо еще, что обошлось без госпитализации, гипертонический криз – это вам не насморк. Вообще-то я, верный поликлинической привычке госпитализировать всех, кого только можно госпитализировать, предложил Вячеславу Андреевичу вызвать скорую и «проехать в больницу», но он отказался. Категорически.

Эмилия Леонардовна – монстр. За каких-то десять минут довести сурового, привыкшего ко всему мужчину, отставного подполковника МВД, до гипертонического криза – это ж не всякий сможет. Я, например бы, не смог. И добро, если бы ограничилась одним Вячеславом Андреевичем… Нет – пострадавшие, опаленные, так сказать, директорским гневом, начали поступать ко мне один за другим. Я сидел и чувствовал себя как на передовой. Очень верное сравнение, да.

Самому мне крупно повезло – не попал под горячую директорскую руку. Хоть и не было за мной никакой вины, но что с того? «Наказания без вины не бывает» – это не про нашу Эмилию Леонардовну.

Директорский гнев был вызван появлением в Интернете пятнадцатиминутного «антирекламного» ролика нашей гимназии. Ролик я посмотрел урывками в перерывах между оказанием квалифицированной медицинской помощи нашим педагогам.

Ролик как ролик – короткие зарисовки с уроков, смонтированные в единый ряд. Только вот зарисовки были подобраны… несколько однобоко, что ли. Ролик состоял только из негатива – ученики дерзят педагогам, педагоги повышают голос на учеников (да, бывает в нашей гимназии и такое), педагогические оговорки во время уроков и тому подобное. Посмотришь и сразу понимаешь, что «Пантеону наук» до образцового учебного заведения очень далеко. Семь верст до небес, и все лесом.

Судя по всему, смонтировали ролик из записей, сделанных недавно установленными в гимназии камерами. Вот тебе и прогрессивные новшества. Ясное дело – если взять записи по всем кабинетам за целый месяц, то пятнадцать минут негатива из них выжать можно. Только ведь это никто не объясняет в Интернете. Ролик озаглавлен: «Гимназия „Пантеон наук“ – худшая гимназия Москвы», и его содержание полностью соответствует заголовку. Смотрите, люди добрые, наслаждайтесь и решайте, стоит ли вам отдавать своих детей в это учебное заведение.

Эмилия Леонардовна подозревала происки конкурентов, имеющих своих агентов среди сотрудников гимназии.

Вячеслав Андреевич склонялся к другой версии. Он подозревал недавно уволенного охранника, которого уволили нехорошо, со скандалом, уличив в распитии спиртных напитков во время ночного дежурства.

– Это Овчинников, больше некому! – пыхтел Вячеслав Андреевич. – У него и времени было предостаточно, чтобы надергать весь это компромат! Он все время ночами дежурил, один на здание. И характер у него был самый что ни на есть сволочной, не человек, а граф Монте-Кристо!

– Только как-то нелогично получается, – усомнился я, – он, что же, заранее знал, что вы его уволите, если успел компроматом запастись? Или вы его не сразу уволили?

– Как не сразу? Сразу, как только запах от него унюхал. У меня с этим строго. – Вячеслав Андреевич призадумался. – А ролик этот паскудный он раньше, конечно, готовил.

– Зачем?

– Потому что такая вот у него гнилая натура! – убежденно ответил зам по безопасности.

Вполне может быть. Гадкие люди только о гадостях и думают. Доступ к записям с камер у охранников свободный, ключи у них есть ото всех помещений, а шкаф, где хранились диски с записями, на особый ключ не запирался – зачем? И видеокамеры ночью выключены. Короче говоря, ночной охранник – он в гимназии и царь и бог, может делать все что захочет.

Эмилию Леонардовну понять можно – такой сильный удар по репутации гимназии! Старайся теперь, доказывай, что ты не верблюд, то есть что твоя гимназия – совершенство во всех отношениях. Да и как станешь доказывать? Размещать в Интернете больше хвалебных статей? Лишние затраты, и к тому же люди всегда больше и охотнее верят плохому, нежели хорошему. Или встречный ролик запустить из сплошного позитива?

Вячеславу Андреевичу как ответственному за безопасность досталось первому и крепче прочих. Как ни крути, а случившееся – его косяк. Почему не обеспечил надлежащее хранение записей? Почему распустил охранников? Почему считает, что агенты конкурентов в числе сотрудников гимназии – это смешно?

– Это действительно смешно. – Вячеслав Андреевич говорил со мной, но на самом деле продолжал диалог с Эмилией Леонардовной, теперь он хотя бы получил возможность высказаться. – Ну какая агентура конкурентов? Овчинка выделки не стоит. Не те у нас масштабы, чтобы об этом речь вести.

– Но с другой стороны, педагогический мир так же тесен, как и медицинский, – возразил я. – Кто-то раньше работал у конкурентов. Кто-то дружит с кем– то, кто работает у конкурентов. Много ниточек – целый клубок.

– Так-то оно так, но одно дело сплетню рассказать, и совсем другое – просматривать записи, выбирая из них такие вот ягодки. Я Эмилию Леонардовну сразу спросил – как она себе представляет этот процесс? Как и когда педагог может добраться до записей и подолгу их просматривать? Или, скажем, скопировать? Педагоги – они всегда на виду. И доступа ко всем ключам у них нет.

Логично, у педагогов и впрямь нет такой возможности. Да, скорее всего это охранник постарался.

– А что она вам на это ответила? – полюбопытствовал я.

– Смеетесь, доктор? – нахмурился Вячеслав Андреевич.

Да, действительно, идиотский вопрос я задал. Эмилия Леонардовна на подобные вопросы не отвечает. А если и ответит, то очередным обвинением. Чем-то вроде: «Это я должна вас спрашивать „как“ и „когда“, а не вы меня!» Вулкан огнедышащий, а не женщина. А с виду, на посторонний взгляд, такая милая дама, добрейшей души человек, можно сказать…

«Поучаствовавшим» в ролике педагогам тоже досталось. Для каждого Эмилия Леонардовна нашла несколько теплых слов, подчас даже очень теплых. Прямиком из директорского кабинета педагоги отправлялись в медпункт, где изливали мне душу в обмен на медицинские рекомендации.

– Ну – прикрикнула я разок, что с того?

– Учитель – тоже человек. Может ошибаться, может сказать что-нибудь не в тему. Нельзя же за каждую оговорку лицом в грязь тыкать!

– Попадись мне этот режиссёр! Задушила бы голыми руками!

– Вы представляете, Сергей Юрьевич! Я работаю в гимназии со дня ее основания, и меня, как девчонку… такими словами…

– Дайте мне яду, Сергей Юрьевич! Яду! Я так больше не могу!

– Нет, ну разве ж так можно! Как будто мы не люди…

– Так меня еще никто никогда не унижал! И за что? За то, что я старалась всем угодить…

Всем угодить невозможно. Это как невинность соблюсти и капитал приобрести, как рыбку съесть и не пострадать при этом нисколько, как совместить ежа и ужа… Бедные педагоги. Как гуманист (а какого врача нельзя назвать гуманистом?) я им искренне сочувствовал. Действительно – незавидное положение. С одной стороны – донельзя избалованные безбашенные ученики, с другой – чрезмерно взыскательная и излишне строгая администрация. Ужас-ужас-ужас… Только высокая зарплата может послужить утешением.

Грустные думы о несовершенстве мироздания потребовали соответствующего музыкального сопровождения. На смену Джо Дассену пришел Малинин со своим вечным:

Я украшу стихи неумелыми нотами,

И забьется романс в предзакатных лучах,

И кружением пчел над медовыми сотами

Закружится печаль, об ушедшем печаль.

Печали свет из лабиринтов памяти,

Печали цвет размыто-голубой.

А наша жизнь стоит на паперти

И просит о любви с протянутой рукой… [3]

Мне стало отчаянно жаль всех – себя, Марину, несчастных педагогов, еще более несчастную Эмилию Леонардовну… Это – сигнал, говорящий о том, что пива достаточно, пора отправляться на боковую.

Заснул я сразу, едва успел утвердить голову на подушке. Всю ночь мне снились цветные сны – васильковые луга, фейерверки, какой-то непонятный карнавал. Говорят, что цветные сны есть не что иное, как признак нервного расстройства, но я с этим утверждением категорически не согласен. У меня, например, никаких нервных расстройств нет, а цветные сны бывают. Довольно часто бывают, уж раз в неделю – точно.

«Ох, лето красное, любил бы я тебя…»

– Хочется чего-то необычного. – Марина раскинула руки, словно птица крылья. – Чего-то такого…

– Ужина в «Макдоналдсе»? – предположил я.

– Да ну тебя! – обиделась Марина. – Чего необычного в «Макдоналдсе»?

– Ну, мы с тобой никогда там не ужинали…

– Вот и хорошо!

– Ладно, – я тяжело вздохнул, изображая, как трудно дается мне это решение, – так уж и быть, отведу тебя в один из моих любимых ресторанчиков, затерянный в переулках старой Москвы!

– Как романтично! – восхитилась Марина. – Обожаю переулки старой Москвы. А как называется один из твоих любимых ресторанчиков?

– «Приют лепрекона».

– Оригинально! Старая Москва и приют лепрекона! Ой, какая же я балда! Забыла опечатать ключи. В стаканчик положила, крышечку закрутила, а опечатать не опечатала…

После истории с видеозаписями Вячеслав Андреевич, по его собственному выражению, «организовал правильный режим». Этот «правильный режим» кроме неудобства ничего не принес. Судите сами – всем, кто работал в «стратегически важных» помещениях (и мне в том числе), были выданы личные печати с индивидуальным номером – небольшие металлические кружочки размером с рублевую монету. Печатями полагалось опечатывать не только двери своих кабинетов, но и ключи от них перед сдачей охраннику. Для этого закупили металлические контейнеры с завинчивающейся крышкой. А еще закупили много пластилина для опечатывания дверей и ключей. Вдобавок за ключи теперь полагалось расписываться, как при сдаче, так и при получении. В специальном журнале с указанием времени. Короче говоря – полный маразм, но Вячеслав Андреевич нововведением гордился.

– Давно бы так, – говорил он. – Жаль, что не все помещения опечатываем.

Опечатывались кабинеты начальства, столовая с кухней, медпункт, кабинеты химии (потому что там реактивы), спортивные залы, входы в подвал и на чердак.

– Вот еще бы систему электронных пропусков ввести… – мечтал вслух зам по безопасности и пояснял всем, кто интересовался, что это за система: – Турникеты на входе-выходе, карточки-пропуска у сотрудников и учеников. Красота! Сразу видно, кто когда пришел, кто когда ушел.

– Большой Брат видит все! – ерничал Мигульский. – Все мы под колпаком у Мюллера!

– Моя фамилия не Мюллер, а Наливайко, – поправлял Вячеслав Андреевич. – И вообще – честному человеку контроль не мешает…

Мы уже спускались в метро. Лень было возвращаться в гимназию, да еще для такого тупого занятия, как опечатывание ключей, поэтому я поспешил успокоить Марину:

– Наплюй, все равно никто не заметит! А если и заметят, то не расстреляют.

– Да, конечно, – согласилась она, – сделает Андреич еще одно замечание, только и всего.

– Вообще-то он грозил еженедельно подавать списки нарушителей Эмилии…

– Ага! И что дальше? После установки видеокамер всем было ясно сказано – премий не ждите, а как еще можно наказывать сотрудников?

– Поорать на них…

– Чтобы наш доктор не сидел без дела, – рассмеялась Марина, прикладывая сумку с проездным к турникету.

Я предпочитал носить свой проездной в кармане, – мне так было удобнее. Недавно на «Савеловской» произошел со мной курьезный случай. Почтенный седой джентльмен, шедший впереди меня, внезапно упал грудью на турникет. Буквально уронил себя на него. Я рефлекторно подхватил его и поинтересовался:

– Вам плохо?

Попутно, разумеется, искал симптомы, ведь ни с того ни с сего люди на турникеты не падают.

– Все нормально, – улыбнулся мне почтенный джентльмен, – просто мне неохота проездной из кармана доставать.

Такие вот дела. Хотел оказать человеку помощь…

– Это уже стало доброй традицией – приходить ко мне после директорской нахлобучки. Выговориться, измерить давление, получить совет…

– Спаситель ты наш! К кому же идти, как не к тебе?

– В гимназии, помимо врача, есть еще и психолог, – сварливо огрызнулся я. – Ей по штату положено…

– Ей по штату положено на кефирном производстве работать, – съязвила Марина, – потому что в ее присутствии молоко мгновенно скисает.

– Каждому природа дала свой талант, – тоном закоренелого ханжи сказал я, – только вот не всякий использует его по назначению…

Бармен Федя, он же и владелец «Приюта лепрекона», бодрый тридцатилетний холостяк, поклонник «Битлз» и любитель футбола, был когда-то моим однокурсником. Мы вместе учились на педиатрическом факультете. На шестом курсе Федя женился и в качестве свадебного подарка получил от тестя ресторан. Точнее – утомленный предпринимательством тесть под видом подарка коварно спихнул свой убыточный бизнес молодому зятю. Хитрый расчет оправдался самым неожиданным образом – Федя увлекся идеей и на удивление быстро вник в тонкости общепита. Правда, едва не завалил «выпускные» экзамены, но ничего – обошлось.

Из нашего потока в практическую медицину попала едва ли четверть студентов – остальные ушли в бизнес, медицинское коммивояжерство, осели в страховых компаниях. Реалии нашего времени, ничего не попишешь. В провинции, как я слышал, положение еще хуже – кое-где во врачи идет не более пяти процентов, окончивших медицинские вузы. Разве что стоматологи из года в год демонстрируют приверженность избранному пути – получают дипломы и встают к станкам, то есть – к своим бормашинам.

Концепцию заведения Федя изменил кардинально. На месте пятьсот-не-знаю-какого псевдофранцузского кафе появился ресторан «Приют лепрекона». По всем признакам – заведение из разряда доходных, а не убыточных.

Мне всегда любопытно, почему люди поступают именно так, а не иначе, поэтому при первом же посещении «Приюта» я поинтересовался у Феди происхождением столь оригинального названия. Он ответил вопросом на вопрос:

– Как ты думаешь, я больше похож на лепрекона или, скажем, на ангела?

Федя и впрямь вылитый лепрекон – невысокий, носатый, да еще и ворчать начал, чего в студенческие годы за ним не водилось. Впрочем, я прекрасно понимаю, что ворчит он только для более полного соответствия образу.

– На лепрекона чуть больше, – не раздумывая ответил я.

– Вот поэтому я и не назвал мое заведение «Райским уголком»!

Корпоративные узы связывают людей крепче родственных. При каждом посещении «Приюта лепрекона» Федя демонстрирует мне свое особое расположение. Вот и сегодня наши порции свинины с картофелем оказались такими огромными, что мы с Мариной еле с ними справились.

– Ты заказал двойные порции? – ахнула Марина, когда официант принес нам еду.

– Нет, конечно, – ответил я.

– Я ж столько не съем!

– Оставить что-либо, кроме ножа и вилки, на тарелке нельзя, – предупредил я, стоило только официанту отойти. – Добрый хозяин искренне расстраивается, если клиенты не съедают все подчистую…

– Постараюсь не обидеть хозяина, – пообещала Марина, вооружаясь вилкой и ножом.

Редко встретишь в Москве настоящего мастера кулинарного дела, истинного профессионала. Кулинарных передач по телевидению больше, чем новостных, кулинарные книги продаются на каждом шагу, на кулинарную тему съезжает добрая половина разговоров, но тем не менее готовить вкусно умеют лишь единицы.

Таксисты, не знающие города, врачи, путающие печень с селезенкой, учителя русского языка, с одинаковой частотой употребляющие былинные глаголы «ложить» и «покласть», сантехники, легким движением руки заливающие соседей снизу… Мир полон людьми, которые не всегда понимают, что они творят, но прекрасно знают, сколько им должны за это заплатить.

– А у меня новость, – сказала Марина, когда нам принесли ирландский кофе в причудливых бокалах с крошечной, но очень удобной ручкой, расположенной не на самом бокале, а на его толстой ножке. – Я увольняюсь.

От неожиданности я чуть не пролил свой кофе на стол.

– Почему? Разругалась с Эмилией? Причины внезапного увольнения в гимназии «Пантеон наук» не отличаются разнообразием.

– Нет, просто надоело.

– А я думал, что тебе у нас нравится…

– Когда-то нравилось, – немного виновато улыбнулась Марина, словно стесняясь того, что ей нравилось работать в гимназии, – потом это стало привычкой, а где-то с месяц назад мне захотелось уйти.

– Куда?

– Еще точно не определилась, но знаю одно – туда, где есть какие-то перспективы роста и тенденции развития, как бы пошло это ни звучало. Невозможно же всю жизнь просидеть в секретаршах… Во всяком случае – для меня.

– Скорее всего ты права, – согласился я.

Меня тоже иногда посещали мысли об уходе из гимназии, но я не спешил с принятием решения, потому что никак не мог определиться с тем, в каком направлении, поликлиническом или стационарном, мне следует двигаться дальше. С другой стороны, я понимал, что потихоньку деградирую в профессиональном смысле. Еще год-другой – и, чего доброго, превращусь из врача в обладателя врачебного диплома. Но прежде чем принять решение, мне хотелось по-человечески отгулять отпуск, решить, куда идти, и заняться подбором наиболее подходящего варианта. Переходить на другую работу так же скоропалительно и «случайно», как я пришел в гимназию, мне не хотелось.

– Теперь можно будет не скрывать наши отношения, – сказал я после недолгого молчания.

– Если они вообще…

– Что – «вообще»? – напрягся я.

– Ничего. Я просто подумала о том, что наши отношения тоже станут другими.

– Давай не будем забегать вперед. – Я накрыл лежавшую на столе руку Марины своей рукой. – Если нам хорошо друг с другом сейчас, то нам будет хорошо и через секунду, через минуту, через час…

– Нет прошлого, нет будущего, есть только вечное сейчас, – улыбнулась Марина. – Китайский принцип.

– Да, именно так. Китайцы молодцы – понимают жизнь.

– Закажи виски, – попросила Марина. – Я видела в меню «Чивас Ригал»… Тем более, что с тебя сегодня причитается.

– За что?

– Я спасла тебя от дежурства на выпускном балу…

Выпускной бал – самое грандиозное мероприятие в гимназии. И насколько я могу догадываться, неплохой источник дополнительного дохода для Эмилии Леонардовны и Нины Петровны.

– Все должно быть шикарно! – говорит Эмилия Леонардовна.

Родители выпускников платят нехилый дополнительный взнос на это мероприятие. В этом году взнос составил сто двадцать пять тысяч рублей – не огромные, конечно, но большие деньги. Трудно предположить, что гимназии от этой суммы ничего не достанется, как говорится: «у хлеба, не без крох».

Правда, вот о моем дежурстве на выпускном балу мне ничего не было известно.

– Леонардовне пришла в голову такая мысль, – продолжала Марина. – Ее можно понять – наши дорогие выпускники отрываются на прощание по полной, не меньше, чем их собратья в обычных школах, а то и больше. Перепьются, нанюхаются, травки покурят… В общем – все как у людей.

– И что мне с ними прикажете делать? – ужаснулся я, представив себе дежурство на подобном мероприятии. – В таких случаях надо в стационар по «скорой»…

– Вот я это Леонардовне и объяснила. А еще сказала, что присутствие врача на таком торжественном мероприятии в корне неуместно, поскольку оно заведомо настраивает на какой-то негатив. Нафиг вообще нужен врач на празднике? Леонардовна подумала и согласилась. Она, как я понимаю, тебе симпатизирует…

– Что-то я еще этого не понял.

– Симпатизирует, симпатизирует. В меру своей директорской сущности, конечно. Ну так что – мой подвиг по твоему спасению заслуживает виски?

– Даже двойной порции! – Я подозвал официанта и заказал виски.

В качестве комплимента от заведения мы получили тарелочку с овсяным печеньем «лепреконской» выпечки.

– Оригинально! – оценила закуску Марина.

– Гармонично, – ответил я. – Скотч делают из ячменя, так почему бы не закусывать его овсяным печеньем? А хочешь, закажу говяжий язык? Здесь его отваривают, а потом обжаривают…

– В следующий раз. – Марина взяла одну из лепешечек, надкусила, пожевала и вынесла вердикт: – Очень даже неплохо!..

Покинув «Приют лепрекона», мы занялись декламацией.

– Ох, лето красное! любил бы я тебя, – начала Марина.

– …Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи, – продолжил я.

– …Ты, все душевные способности губя…

– Дальше я не знаю!

– Эх ты! – укорила Марина. – А еще в гимназии работаешь.

– Так я же не литературу преподаю, – резонно возразил я.

– …Нас мучишь; как поля, мы страждем от засухи. Лишь как бы напоить, да освежить себя – иной в нас мысли нет…

– Мы, кажется, уже достаточно напились и освежились, – заметил я.

– Всего-то один двойной виски!

– А до этого было пиво.

– Ой, про пиво я и забыла! – призналась Марина. – Надо же! Скажите, доктор, а в каком возрасте развивается склероз?

– В преклонном, до которого нам еще жить да жить…

Неожиданное увольнение

– Сергей Юрьевич! – Никогда еще директор гимназии не выказывала такой радости при моем появлении. – Здравствуйте, дорогой мой! Садитесь!

Услышав из уст Эмилии Леонардовны «дорогой мой», я не сел на стул, а упал на него. Ничего хорошего я не ожидал. Эмилия Леонардовна – истинная Леопардовна. Хищная и расчетливая, из тех, кому пальца в рот нельзя класть ни при каких обстоятельствах – без руки можно остаться.

Во время небольшой паузы мы смотрели друг на друга. Я попытался угадать, какой сюрприз мне приготовили, раз я стал «моим дорогим», но не смог.

– Мне так трудно начинать этот разговор…

Еще одна пауза.

– Но обстоятельства вынуждают меня…

«Обстоятельства вынуждают»? К чему? Уволить меня?

– …расстаться с вами, Сергей Юрьевич!

Бинго-о-о! Хоть и в последнюю секунду, но угадал!

Можно взять с полки пирожок.

– Я понимаю, насколько вас расстроило это известие, но мне и самой…

Минут десять Эмилия Леонардовна распиналась насчет того, как ей тяжело прощаться со мной и вообще отказываться от наличия в гимназии своего врача. Когда она пошла по третьему кругу, я рискнул перебить ее:

– Скажите, Эмилия Леонардовна, а гимназия действительно останется без врача или все же будет другой врач?

– Без врача, конечно, Сергей Юрьевич! Зачем бы мне понадобилось менять вас на кого-то другого, ведь мы с вами так хорошо сработались и вас так любят и педагоги, и ученики! Просто в гимназии изменилась структура медицинской службы и теперь у нас из «своих» медработников будет всего одна медсестра, а врачебную помощь ученикам станет оказывать медицинский центр «Творцы добра». На прошлой неделе я подписала с ними договор…

Вот теперь-то я удивился по-настоящему. «Творцы добра» были одним из самых респектабельных и, соответственно, дорогих медицинских центров Москвы. Любой каприз, как говорится, за ваши деньги, но за какие! Сэкономить на моей зарплате и связаться с «Творцами», у которых стоимость консультации врача начиналась с десяти тысяч рублей? Уму непостижимо!

– …У нас изменилась вся система. Теперь мы будем предлагать нашим ученикам программу добровольного медицинского страхования…

Ах вот оно что! Теперь все ясно – Эмилия Леонардовна нашла превосходную возможность не только сократить расходы, но и получить дополнительный доход. Ей же, вне всякого сомнения, будет причитаться процент со страхования учеников, и, надо думать, процент далеко не копеечный. Молодец тетка! Хваткая.

– С завтрашнего дня вы можете быть свободным. Я выплачу вам тройной оклад в качестве компенсации, как полагается по закону, и дам самые лестные рекомендации. Можете смело отправлять ко мне ваших потенциальных работодателей – я буду характеризовать вас с самой лучшей стороны…

Огорчился ли я? Да нет, можно сказать – совсем не огорчился, ведь и сам подумывал о поисках новой работы. А тут три оклада плюс отпускные, то есть – компенсация за неиспользованный отпуск. На спокойные поиски работы хватит. И на отдых тоже.

– Спасибо, Эмилия Леонардовна.

Я поблагодарил искренне, нисколько не притворяясь. При желании директор гимназии могла бы уволить меня по статье за какие-нибудь недостатки, которые всегда можно найти, или вынудить к увольнению по собственному желанию придирками. А она поступила порядочно – сократила мою должность с выплатой мне положенной компенсации.

– Я рада, что мы так хорошо расстаемся, Сергей Юрьевич! Это очень важно – расставаться по-доброму. Так, чтобы не поливать друг друга грязью, не испытывать обид и вообще… Идите к Марине, она оформит ваше увольнение. Вы с ней покидаете гимназию практически одновременно, и вам больше не придется скрывать ваши отношения…

– Мы так плохо их скрывали? – рассмеялся я. – А нам-то казалось, что никто ни о чем не догадывается! Никудышные из нас конспираторы.

– Нет, почему же? – Эмилия Леонардовна позволила себе улыбнуться. – Просто мне положено знать обо всем, что происходит в гимназии…

Я вышел в приемную и подмигнул Марине:

– Наша тайна раскрыта, и мне тоже пришлось уволиться!

– Подлый интриган! – возмутилась Марина. – Как будто я не знаю, что тебя сократили. Эмилия Леонардовна сказала мне об этом прямо с утра, а подозревала я еще с прошлой недели, когда увидела договор о сотрудничестве с медицинским центром.

– И молчала?

– Подозрения могли не оправдаться. Какой смысл волновать тебя попусту?

Когда все формальности были закончены, Марина отдала мне мою трудовую книжку. Это действие она превратила в маленькое шоу. Встала, придала лицу серьезное выражение и сказала:

– Спасибо вам, Сергей Юрьевич, за доблестную и самоотверженную работу на вашем благородном поприще! Ваш вклад в процветание гимназии «Пантеон наук» трудно переоценить!

– Рад стараться! – Я верноподданно вытянулся по стойке «смирно» и замер так на несколько секунд, прежде чем взять у Марины трудовую книжку.

– Ты уже надумал, чем будешь заниматься? – спросила она после того, как мы обменялись подчеркнуто официальным рукопожатием.

– Решил, – ответил я. – Начну писать мемуары и назову их «Записки школьного врача».

Примечания

1

Автор слов – А. А. Дидуров.

2

«Sympathy», «Rare Bird», 1969.

3

Автор Л. А. Рубальская

Content

Андрей Шляхов
Записки школьного врача

От автора

Охота к перемене мест

«Пантеон наук»

Первый день

Низкий порог возбудимости

Первое сентября

Театр абсурда или фестиваль маразма

Гламур, амур и прочие удовольствия

Между двух огней

Вопросы и ответы

Анорексичная нимфоманка Берсяева

Газовая атака

Интерактивная тоска

Хорошо быть кисою, хорошо собакою…

У каждого повара свои тараканы…

Кастет

Магия крови или кровавая мелодрама

Избранные места из переписки школьного врача

Рукоприкладство

Happy New Year

Сдвиг по фазе, или как трудно дисциплинировать сознание

Конфликт поколений

Бюстгальтер

Паническая атака

Пожарная инспекция

Бойкот

Забавы молодых

Снова избранные места из переписки школьного врача

Сетевые проблемы

«Ох, лето красное, любил бы я тебя…»

Неожиданное увольнение

Примечания