Сергей Устинов

Все кошки смертны, или Неодолимое желание

1

Прокопчик гонял по комнате осу, был ужален, свалился с подоконника и сломал ногу. Полученное увечье он сразу квалифицировал как производственную травму. Я сперва пытался спорить, потом махнул рукой: хорошо еще, не объявил боевым ранением.

Отправить его куда-нибудь с поручением я теперь не мог. И каждое утро мой помощник, громко стуча костылями, с видом героя-мученика исправно являлся на работу, устраивался за столом напротив меня и демонстративно вытягивал гипс в проход. После чего от его болтовни уже не было никакого спасу.

― На С-симоновском валу оч-чередная р-разборка ― скины с азерботами, ― щелкая мышью, с воодушевлением комментировал он уголовную хронику в Интернете. ― Устроили, к-козлы, в п-подвале стрельбу с б-бомбометанием, лопнул стояк с кипятком, шесть к-кретинов сварились заживо. И знаешь, как эти п-падлы-журналюги обозвали заметку? ― Восхищению Прокопчика не было предела: ― «К-крутые п-парни»!

Я сидел за столом, не слишком успешно пытаясь свести воедино свою белую и серую бухгалтерию. Хотя вопрос имел академический характер: денег и на счете, и в кармане было немного.

― Ух ты! ― радостно выдохнул Тима, словно углядел в окошке старого друга, и торжественно провозгласил: ― «Н-новая жертва Д-дамы бланк»!

Я помимо воли поднял голову.

«Дамой бланк» репортеры, играя словами, прозвали появившуюся в городе месяца полтора назад серийную убийцу: «бланк» в переводе с французского значит «белый цвет», а на игроцком жаргоне «одинокая карта». К тому же убийца оставляла на трупах свой фирменный знак ― червовую даму из карточной колоды.

По противоречивым показаниям редких свидетелей это была стройная блондинка всегда то ли в белой накидке, то ли в белом плаще. С чудовищной жестокостью она убивала одиноко живущих мужчин, причем джентльмены впускали к себе в дом роковую гостью добровольно. А та, улучив момент, сзади накидывала хозяину на шею собачий поводок, душила или, вернее, придушивала до потери сознания, после чего яростно кромсала еще живую плоть остро заточенным предметом.

Как обычно, путаницы в сообщениях было предостаточно. Одни писали, будто преступница находит объекты преступлений по газетным объявлениям о знакомстве и убивает с целью ограбления. Другие, наоборот, обильно цитируя учебник по сексопатологии, предполагали в ней одержимую маньячку-геронтофилку. Третьи, особо упирая на наличие в каждом случае собачьего поводка, искали мотив мести на сексуальной почве: дескать, соблазненная и покинутая, девушка в белом режет теперь всех похожих на своего обидчика, как бешеных собак. Сходились же в одном: ее жертвы погибали смертью мучительной и кровавой.

Мне за годы работы в угрозыске, да и потом, на ниве частного сыска, кровушки повидать довелось. Так что заинтересовался я по одной причине: последнее (а теперь уж, надо думать, предпоследнее) убийство произошло меньше недели назад едва ли не под нашими окнами ― в пятом подъезде расположенного напротив Стеклянного дома, элитного кооператива, прозванного так из-за обилия на его фасаде застекленных лоджий.

Последние дни вся округа только и говорила об этом событии. А мне просто не давали пройти по двору: всех интересовало мое на сей счет просвещенное мнение. Меня донимали всякими дурацкими вопросами, на которые я ответов не знал, да честно говоря, и знать не хотел. И если это опять у нас…

Но Прокопчик, пошарив глазами по заметке, успокоил: на сей раз в другой части города, где-то на Плющихе. Я было вернулся к осточертевшим цифрам, но тут позвонили в дверь. С тайной надеждой на перерыв в бумажной работе я щелкнул тумблером видеофона.

Что-то случилось от неожиданности с моим лицом, потому что сидевший напротив Прокопчик встрепенулся, страшно округлил глаза и низким голосом прошипел:

― Что, из ДЕЗа?!

Из-за его разгильдяйства у нас третий месяц была не оплачена коммуналка.

Но я уже взял себя в руки и теперь готов был посмеяться над своим испугом. Тем более, что ничего, кроме забавного совпадения, за ним не было: экран монитора показывал, что перед дверью стоит довольно юная светловолосая особа в белой спортивной куртке.

Но когда она прошла в комнату, пришел мой черед потешаться над Прокопчиком: он трудно сглотнул и явственно клацнул зубами.

Хотя уже смешны были любые страхи: вблизи у девушки вид оказался не просто безобидный, но даже беззащитный. На узком личике с белой нежной кожей в частых веснушках выделялись огромные зеленые глаза. К тому же при ближайшем рассмотрении выяснилось то, чего не мог передать черно-белый экран монитора: гостья была не просто светловолосой, а натурально рыжей.

Приподнявшись в кресле, я поинтересовался:

― Чем могу служить?

Случалось, что ко мне забредали клиенты агентства по недвижимости, квартирующего в соседнем подъезде. Но девица огляделась вокруг и явно пришла к выводу, что попала туда, куда надо. Этому немало способствовал Прокопчик, который подтянулся и принял свойственный ему при появлении хорошеньких посетительниц мужественный вид безжалостного борца с преступностью (как он себе его представляет). Подбородок вперед, глаза навыкате, взгляд свирепый. Со стороны это выглядело так, будто он подавился рыбьей костью.

Но рыжая визитерша уже отвернулась от него и безошибочно определила, кто тут главный, скользнув глазами по моему куда более широкому и заваленному бумагами столу.

― Мне нужно… ― пролепетала она и замолчала в растерянности. ― Насчет услуг…

― Частного сыщика? ― подбодрил я ее и жестом указал на кресло для посетителей. ― Присаживайтесь.

Кинув мне благодарный взгляд, девица осторожно опустилась на краешек кресла у окна. Ее молочные веснушчатые щеки попали в столп солнечного света и сделались похожи на камень халцедон с трогательными сердоликовыми крапушками. На солнце ее густые и длинные ресницы казались пыльными. Они мерно вздымались и опускались, как крылья присевшей передохнуть бабочки. Я совершенно неожиданно для себя почувствовал давно забытое неясное и тревожное томление под ложечкой, насмерть перепугался и по возможности суровым тоном спросил:

― Так что случилось?

Бабочка дернулась и замерла, готовая в любое мгновение сорваться с места.

― У меня отца убили, ― сообщила посетительница. Голос был тусклый, но полный смутной беды, как оголенный электрический провод. ― И я хочу… В общем, мне нужно вас попросить… посоветоваться… Если это возможно…

― Понятно, ― остановил я ее, зная, что все эти предисловия только отнимают время. ― Давайте сразу к подробностям.

И мы перешли к подробностям, при ближайшем рассмотрении довольно страшным ― даже для меня.

Если оставить в стороне многочисленные речевые кочки и ямы, на которых то и дело спотыкался рассказ рыжей клиентки, выглядели они так. Смерть настигла Игоря Шахова шесть дней назад, а в прошлый вторник его похоронили. (Именно об этом убийстве гудела вся наша округа на протяжении последних дней.) Поздним утром его изуродованный труп обнаружила лифтерша, которая принесла ему газеты. Найдя дверь приоткрытой, женщина позвонила в звонок, не получила ответа и решила полюбопытствовать, что с хозяином. Любопытство было вознаграждено: с тяжелым нервным стрессом лифтершу увезли в неврологическое отделение Боткинской.

Подобно предыдущим жертвам Дамы в белом, бедняга Игорь Иванович оказался буквально растерзан: у него было перерезано горло, исполосована грудь, а низ живота в области паха и вовсе представлял из себя кровавое месиво. Деталь, дающая серьезные основания предполагать сексуальные мотивы убийства.

Обнаженное тело лежало в квадратном холле посреди квартиры, но окровавленные полосы на полу указывали на то, что его зачем-то волоком возили из комнаты в комнату. Начав в спальне, перетащили в кабинет, а оттуда в гостиную, в каждом новом месте добавляя резаных и колотых ран уже бездыханному трупу. Словно некий чудовищный ритуал выполнялся. Нашли на трупе и сакраментальную даму червей.

К концу всех этих описаний рассказчица сама уже была полуфабрикатом для психиатра.

Прокопчик тоже. Он побледнел, а ее лицо из гладко-матового сделалось похожим на грубое серое полотно ― шершавое, в бугорках и узелках. Молодая женщина дышала мелко и прерывисто, словно вот-вот готова заплакать, на лбу и висках у нее выступили мелкие капельки пота. В отличие от меня им явно не приходилось прежде входить в подобные милые детали.

― Ну и чем мы можем вам помочь? ― сочувственно поинтересовался я. ― Ваш отец ― жертва сексуального маньяка. То есть, учитывая возраст… и пол… — здесь я замялся, но решил, что сейчас не тот случай, когда надо миндальничать, ― не маньяка, а маньячки. Я очень сожалею, но у нас несколько иная специализация. Этим занимается уголовный розыск. И нет сомнений, что по всей Москве задействованы десятки, если не сотни…

Договорить она мне не дала. С судорожным всхлипом втянула воздух и не произнесла ― выплеснула из себя:

― Маньячка здесь ни при чем.

Повисшую в воздухе паузу можно было резать ножом.

― А кто при чем? ― мягко, как полагается с людьми не совсем здоровыми, осведомился я.

― Пока не знаю, ― вздохнула она, зябко втягивая голову в плечи. ― Но… во-первых, папа никогда не знакомился по объявлениям. Он имел другие возможности и… ― Она подняла на меня свои глубокие, как море за буйком, зеленые глаза и пробормотала: — И у него тоже была… своя специализация.

― Что вы имеете в виду? ― На этот раз ей все-таки удалось меня заинтересовать. ― Специализация — в чем?

― Э… ― Бабочкины крылья вздрогнули и плотно захлопнулись. ― Э… в сексе… ― угасающим голосом пробормотала она, уставившись в пол.

Дурдом, подумал я. Мадемуазель-то и впрямь не совсем здорова.

Но она, словно угадав мои мысли, выпрямилась в кресле и с вызовом заявила:

― Только не думайте, я-то не сумасшедшая!

― Вы ― нет, ― с готовностью ухватился я за эту многозначительную частичку «то». ― А кто сумасшедший?

Вполне возможно, мне бы удалось наконец услышать ответ на этот вопрос, но тут наша беседа была прервана: запиликал видеофон. На мониторе я увидел, что перед дверью мается новый посетитель ― молодой человек с совершенно перекошенным лицом. Слегка увеличив изображение и добавив резкости, я с полминуты критически рассматривал его, размышляя, стоит ли пускать в мой мирный офис столь явно неуравновешенного типа. Не догадываясь, что прямо на него смотрит видеокамера, он вел себя с пугающей естественностью: кривил и кусал тонкие губы, таращил глаза, раздувал ноздри. Одновременно парень закручивал тонкими пальцами какую-нибудь часть своей физиономии ― кончик бледного носа, мочку уха или заостренный подбородок.

Сомнения мои нарастали. Но тут пришелец, утомившись ожиданием, перешел к более решительным действиям, и моя входная дверь загудела от ударов его ноги.

Это было уже слишком и окончательно решило дело. Сожалея, что Прокопчик временно нетрудоспособен и на этот раз придется мне самому выполнять роль вышибалы, я поднялся и направился в прихожую.

Судя по звукам, в дверь с другой стороны теперь уже не просто били ботинком, а колотились с размаху всем телом. Поэтому мне оказалось достаточно, отступив вбок, просто открыть ее пошире и порезче. В результате визитер пролетел вперед, как торпеда, и наверняка врезался бы головой в стену коридора, если бы в полете не был схвачен мною за шиворот. После чего я без лишних слов развернул незваного гостя лицом в противоположную сторону, чтобы придать ему обратное ускорение. Но он начал бешено вырываться и выкручиваться, мешая нанести прицельный удар коленом по его плоскому вертлявому заду.

― Пустите, пустите! ― сиплым придушенным голосом выкрикивал он. ― Я по делу!

― Но забыли записаться на прием, ― заметил я холодно, поймал наконец другой рукой ремень на его поясе, поднял несостоявшегося клиента в воздух и точно выкинул бы вон, но тут в прихожую с воплем вылетела рыжая девица.

Она мертвой хваткой вцепилась в его стрижами летающие по воздуху ноги, так что для независимого наблюдателя мы, должно быть, напоминали картинку из детской книжки, на которой цыплята азартно тащат в разные стороны извивающегося в предсмертной муке червяка.

― Зина, Зина, откуда ты?! ― чуть не плача, кричала при этом рыжая. ― Да отпустите же его, господи!

Слегка ошарашенный этой атакой с фланга, я ослабил хватку. Паренек шмякнулся на пол и тут же вскочил на ноги.

Вид у него был растрепанный, но, судя по выражению лица, еще более растрепанными были чувства. Свирепо всхрапнув, этот берсеркер сжал кулачки и бросился на меня, но был встречен коротким прямым справа, отлетел к стенке и опять оказался на полу. А дальше произошло то, чего я никак не мог ожидать: он заплакал.

― Люсик, Люсик, ― повторял он, всхлипывая и совсем по-детски кривя обиженную рожицу, ― я же просил тебя… Ну зачем, зачем ты сюда пошла?..

В ответ рыжая бросилась к нему с трогательной нежностью на лице. Сначала помогла моему поверженному противнику встать, а затем принялась наводить порядок в его одежде. Собственноручно, как маленькому дитяти, заправила выбившуюся рубашку обратно в брюки, а напоследок совсем уж по-матерински пригладила взъерошенные волосы.

Закончив, она обернулась ко мне и встала между ним и мной. Умоляющий тон ей как-то удалось соединить с агрессивным видом хохлатки, защищающей своего цыпленка:

― Прошу вас, не обижайтесь на него, это мой брат Зиновий, ему… его…

― Его надо отвести домой, ― жестко прервал я ее, потирая ушибленные костяшки пальцев, ― и дать успокоительное. Потому что если он еще раз на меня бросится, я вызову психовозку.

Эта банальная и, кстати, весьма трудновыполнимая угроза произвела на рыжую сильное впечатление. Она заломила руки и тоже чуть не заплакала.

― Не надо! Не надо психовозку! Он уже успокоился! И сейчас уйдет!

Однако ее братишка не был настроен столь же пораженчески. Кулаков он больше не сжимал, но и никаких движений по направлению к выходу не делал. Стоял, тяжело сопя, сверкая глазами и играя своим подвижным, как штормящее море, лицом.

― Я никуда не уйду, ― сообщил Зина, набычившись.

― Все-таки хочешь, чтобы тебя вышвырнули? — удивился я.

― Не уйду без Люсик, ― пояснил он мрачно.

― Но Зина, мне нужно… я просто обязана… ― глаза у его сестры снова наполнились слезами.

Ситуация явно забрела в тупик. И тут за моей спиной раздались шаги командора: это на сцене, угрожающе стуча гипсом, появился Прокопчик.

― Б-беру это ч-чадо п-природы на себя! ― торжественно объявил он, тыча в сторону Зины костылем. ― П-пусть только п-пикнет ― мне как раз т-такого к-короеда не хватало н-наколоть для к-коллекции!

Как ни странно, это подействовало.

Мы все прошли обратно в комнату и расселись по своим местам, а Зиновий, безуспешно пытаясь сохранить независимый вид, плюхнулся на стул возле двери.

― Так на чем мы остановились? ― поинтересовался

я.

― На том, к-кто с-сумасшедший, ― напомнил Прокопчик. И окинув Зину многозначительным взглядом, добавил себе под нос: ― Х-хотя этот вопрос в-вроде как п-прояснился…

Зря он это сказал.

Зиновий, играя желваками, как бицепсами, вскочил с места и, если бы мой помощник вовремя не успел преградить ему путь костылем, как шлагбаумом, снова на кого-нибудь бросился.

― Я не сумасшедший! Я не сумасшедший! ― скрипя зубами, выкрикивал он. ― Вы не смеете, не имеете права! Я не сумасшедший!

Сестра опять кинулась успокаивать его, стараясь усадить обратно, он вырывался, и я уже начал подумывать, не пора ли снова прибегнуть к физическим мерам. Но тут Зина, так же неожиданно, как вспылил, утих и опустился на место.

― Я-то не сумасшедший, ― произнес он усталым, но совершенно ровным тоном, а я снова обратил внимание на эту семейную у них частичку «то». ― Сумасшедший у нас, к сожалению, был папенька. Опасный, между прочим, сумасшедший. Если уж начистоту ― просто маньяк.

― Боже мой, Зина, ― пролепетала опять готовая зарыдать Люсик. ― Как ты можешь… Об отце…

― Вот именно, ― подтвердил он, мрачно кривясь. — Да если б он не был моим отцом, я его сам… лично… Придушил бы, как хорька!

Это уже становилось любопытно.

Люсик, подняв голову к потолку, пыталась не дать пролиться переполнявшим глаза слезам. Зина пыхтел и подпрыгивал на своем стуле, как закипающий чайник.

Я спросил:

― Ну и что вам нужно от меня?

― Мне ― ничего, ― опередив сестру, быстро выпалил Зина. ― Кто бы папеньку ни зарезал ― так ему и надо. Люсик, пошли отсюда, прошу тебя!

Но Люсик придерживалась другого мнения. Лицо у нее потемнело, обретя нездоровый серый оттенок, и даже веснушки сделались похожи на болезненную сыпь.

― Какой ни есть ― это мой отец, ― с совершенно новой интонацией, в которой ощущался застывающий вокруг железной арматуры бетон, произнесла она, чеканя каждое слово. ― Я хочу найти убийцу. Кто бы он ни был.

После чего повернулась ко мне, и в ее все еще блестящих, но уже сухих глазах я увидел одну лишь решимость:

― Сколько это будет стоить?

Краем глаза отметив, что Прокопчик уже деловито пододвигает к себе калькулятор, я пробормотал:

― Недешево… И вообще, не понимаю, зачем вам платить частному сыщику? Даже если маньячка, как вы уверяете, здесь ни при чем, уголовный розыск пока этого не знает. Поэтому они будут интенсивно заниматься в том числе смертью вашего отца и в конце концов…

Наверное, моему голосу не хватало нужной убедительности. Люсик, терпеливо дождавшись конца моей без всякой опоры повисшей в воздухе тирады, повторила так, будто ничего не слышала:

― Сколько? Можете не стесняться: я достаточно зарабатываю.

― Двести долларов в день плюс расходы. Аванс — две тысячи, ― брякнул я в последней надежде, что ее отпугнет сумма. Но она только молча коротко кивнула.

― Это шарлатаны, Люсик! ― каркнул, словно у него сдавило горло, из своего угла Зина. ― Посмотри, куда тебя занесло: один инвалид, другой психопат! Ты выкидываешь деньги на ветер!

Но его сестра уже лезла в карман куртки за кошельком, отсчитывала купюры. Прокопчик тем временем проворно выщелкивал на клавиатуре компьютера, заполняя стандартный бланк договора. А я сидел посреди всего этого, обреченно понимая, что опять втягиваюсь в очередную неприятную историю.

Из задумчивости меня вывел мой помощник. Увидев, что начальство углубилось в себя, он решил временно принять командование.

― Так к-какая, говорите, у вашего отца была с-сексуальная с-специализация? И в чем он, т-так с-сказать, п-провинился? ― прокурорским голосом полюбопытствовал Прокопчик.

В мгновение ока вся решительность и твердость Люсик куда-то делись. В бетон явно переложили песка ― он осыпался на глазах, обнажая хлипкий проржавевший остов. Рыжая клиентка открыла рот, потом захлопнула его, быстро-быстро заморгала в растерянности ресницами-крыльями, однако так и не сумела что-нибудь из себя выдавить. Но тут ей на помощь пришел брат.

Поднявшись со стула, он зверски закрутил пальцами мочку уха, оттопырил вялый подбородок и проговорил с отвращением, будто мусорный бачок вывернул:

― Наш папаша был старый развратник, пьяница и педофил. Я считаю, с ним еще гуманно поступили — если учесть, сколько он за свою поганую жизнь детей перепортил.

2

Покойного Игоря Ивановича Шахова я вспомнил, когда увидел фотографии.

Вернее, одну из фотографий. Ту, на которой он был меньше всего похож на себя: в гриме, в женском платье и косматом парике Бабы Яги. Это была сцена из спектакля, где я тоже принимал посильное участие — изображал за сценой гром, кидая на пол жестяной таз. Просто я напрочь, оказывается, запамятовал, как звали нашего тогдашнего трудовика, а по совместительству главного организатора и вдохновителя всех школьных спектаклей. И только тут соединил в своей голове зверски зарезанного жильца Стеклянного дома с учителем труда по прозвищу Кияныч.

Забыл я и то, как он выглядел: персонаж с других карточек ни с кем из знакомых мне личностей не ассоциировался. На меня смотрел невысокий изящный тонконосый и тонкогубый человек лет сорока со смуглым миловидным лицом, открытым и улыбчивым, украшенным очаровательными, почти девичьими ямочками.

― Мужен-нственный мужчина, ― пробормотал у меня за спиной Прокопчик.

На некоторых фотографиях Кияныч был в аккуратном рабочем халате, с каким-нибудь слесарным или столярным инструментом в руках, в окружении стриженных под полубокс подростков. Я поискал среди них знакомые лица, но никого не нашел.

Зато вспомнил, за что Игорь Иванович получил свое прозвище. Был он чрезвычайно вспыльчив, любил за малейшую провинность отвешивать нам подзатыльники ― ладонью или металлической линейкой. Мог также больно ущипнуть за плечо или за ухо. Но коронным его номером считалась киянка ― большой деревянный молоток для рихтовки металлических изделий. Оплошавшему ученику предлагалось положить ладонь на верстак, после чего Игорь Иванович, картинно размахнувшись, с грохотом лупил по ней киянкой. Испытуемый, конечно, каждый раз успевал отдернуть руку, но со стороны аттракцион был впечатляющим.

Фотографии оказались единственным вещдоком, который Люсик предоставила в наше распоряжение.

Причем главным образом не эти семейные (они просто находились в общей куче), а те, что принадлежали ее отцу как автору.

Оказывается, Кияныч еще много лет назад покинул педагогическое поприще (на самом дне памяти, как в русле пересохшего ручья, под слоями заилившегося мусора угадывались ошметки воспоминаний о каком-то связанном с этим школьном скандале). Переквалифицировался он в фотографы, да так удачно, что вскоре сделался владельцем фотомодельного агентства. Именно это имела в виду Люсик, говоря, что у ее папаши не было необходимости давать объявления о знакомствах ― свою тягу к юным девушкам он мог удовлетворять, не прибегая к особым ухищрениям. В подтверждение она вывалила из сумки целый ворох цветных журналов, где товар Кияныча в широком ассортименте подавался не только лицом, но и многими другими частями тела.

На протяжении рассказа сестры Зина сидел в углу, глухо сопя и временами всхрапывая. Он только однажды подал голос. Когда на мой вопрос о возрасте отцовских фотомоделей Люсик, подумав, сообщила, что вообще-то чаще всего приходили девочки от тринадцати до семнадцати.

― Подонок! ― сказал он, как харкнул.

― Для порнографических изданий ваш отец тоже работал? ― спросил я напрямик.

― Ну что вы! ― испугалась Люсик. ― До такого он не опускался! Только солидные издания вроде «Плейбоя», «Космополитэн» и наших, но того же типа.

― И что, все эти девочки проходили через его постель? ― задал я очевидный вопрос и тут же пожалел об этом. Краска багровыми пятнами выступила на беломраморных щеках Люсик, словно кровь на снегу.

― Я этого не говорила, ― пролепетала она.

― Зато я скажу, ― фыркнул, кривя лицо, ее братец. ― Все как одна! А в модели если и пробились — то две из сотни!

Цифры были впечатляющими, и мы все подавленно умолкли. Паузу нарушил наконец Прокопчик, подведя итог предварительному дознанию.

― Д-девяносто восемь п-подозреваемых… ― с косой ухмылочкой покрутил он головой: ― Т-такого у нас еще н-не бывало.

В конце концов Зине все-таки удалось увести сестру домой. Сделав первые, самые трудные заявления, рыжая поникла, как надувная игрушка, из которой выпустили воздух. Но контракт со мной, несмотря на шипение и злобное бормотание своего братца, она все-таки подписала.

Приняв деньги и убрав их в сейф, бестактный по обыкновению Прокопчик мажорно пообещал ей на прощание:

― Не волнуйтесь, все б-будет о’кей.

Зато когда мы остались одни, он дал гораздо более реалистичную оценку нашим перспективам, к тому же в форме жалобного вопроса:

― Х-хоть аванс-то отработаем?

Но на положительный ответ у меня не хватало оптимизма. Кроме общих соображений, касающихся сексуальных пристрастий покойного папаши, Люсик никаких серьезных обоснований своим подозрениям не высказала. Так, взгляд и нечто. Даже вопрос (обращенный, сознаюсь, не столько к ней, сколько к ее братцу), о каких конкретно совращенных детях идет речь, внятных объяснений не получил.

Единственное имя, прозвучавшее в разговоре, было ― Нинель. Так звали… я, честно говоря, в тот момент до конца не понял: старшую сводную сестру то ли по матери, то ли по отцу, которая работала вместе с убитым Киянычем в его студии. И даже вроде бы специализировалась на подборе кадров.

Большего из Люсик под непрерывное бухтение Зины вытянуть не удалось. Было ясно, что нам необходимо встретиться еще раз ― желательно в его отсутствие. И я не стал поэтому настаивать на немедленном выяснении всех деталей.

Итак, что мы имеем для начала работы?

Четыре трупа, которые, судя по сообщениям прессы, прокуратура рассматривает как результат деятельности одной и той же женщины-маньячки, убивающей одиноких мужчин. Это первое. И второе: предположение моей клиентки, что ее отец убит кем-то другим, задумавшим путем инсценировки свалить это преступление в одну кучу с другими.

Версия пока основана главным образом на том, что покойный вел, мягко говоря, не слишком нравственный образ жизни и мог нажить немало врагов. Например, из числа родственников своих несовершеннолетних моделей. Или даже их самих: соблазненных и покинутых. А вернее, выражаясь современным языком, кинутых. К тому же профессия зарезанного папаши не позволяла считать его лишенным женского окружения настолько, чтоб он от тоски и одиночества давал брачные объявления в газетах.

Можно было считать, что дело к производству принято: договор подписан, аванс получен. Для начала работы маленько не хватало информации, но никто ведь не требовал скакать с места в карьер ― клиентка, в сущности, сама виновата в скудости предоставленного материала. Можно было бы вновь окунуться в занимательную бухгалтерскую арифметику, но выяснилось, что прикованный к стулу Прокопчик кипит недюжинной энергией.

Не успела за парочкой наших посетителей захлопнуться дверь, а он уже колотил по телефонным кнопкам, кого-то вызванивал, вытребовал, с кем-то нежно ворковал, с кем-то шутливо переругивался. И в результате минут через пятнадцать откинулся на спину, довольно отдуваясь и кидая на меня победные взоры.

― Ну-ну, поделись, ― снисходительно, чтоб чуть-чуть сбить с него спесь, поощрил я.

Хотя в глубине души не мог не признавать за своим помощником поразительного и весьма полезного в нашей работе достоинства: все встречающиеся на жизненном пути Прокопчика представители, как он сам выражается, «с-своры обслуживания» ― от паспортисток и лифтерш до официантов и таксистов вмиг становятся ему родными и близкими.

― П-потоп информации, ― без лишней скромности сообщил он.

Сведения, раздобытые Прокопчиком, действительно носили разнообразный характер: исторический, географический и даже демографический. Вкратце же все, связанное с интересующей нас семейкой, выглядело следующим образом.

С исторической точки зрения, основателем и прародителем клана был дантист Герман Петрович Навруцкий ― довольно известный когда-то в Москве жуир и бонвиван, волокита и ресторанный завсегдатай, еще в довоенные времена раскатывавший по городу на собственном «форде». Коварный, но закономерный инсульт прервал сначала его светскую, а вскоре и земную жизнь где-то в конце шестидесятых, оставив двух дочерей ― старшую Ангелину и младшую Серафиму ― довольно обеспеченными наследницами.

Демографический аспект состоял в том, что каждая из них произвела на свет еще по паре отпрысков: Ангелина уже упоминавшуюся Нинель и ее сестру Алису, а Серафима ― Зиновия и Людмилу. Последних мы и имели счастье только что наблюдать.

Географическая сторона вопроса заключалась в следующем. Кооперативный устав советских времен предоставлял освободившиеся жилые площади в первую очередь пайщикам и членам их семей. И фамилия покойного Навруцкого распространилась по Стеклянному дому мощно, но компактно. Четыре принадлежащих его потомкам квартиры находились в одном и том же пятом подъезде.

В истории, как положено, имелись и белые пятна.

Никто в доме не представлял, от кого старшая из дантистовых дочек Ангелина прижила своих детей. Знали лишь, что с учителем Игорем Шаховым она познакомилась, когда ее девочки-погодки начали ходить в школу.

Домовая книга засвидетельствовала их брак и удочерение отпрысков жены: Ангелина поменяла фамилию, а детям еще и отчество. Но по прошествии времени брак распался, причем количество Шаховых в кооперативе от этого только увеличилось: вскоре фамилию Кияныча взяла уже его новая жена ― Серафима, в девичестве также Навруцкая.

Теперь и у нее с разницей в пару лет родились сын и дочь. Но куда-то исчезла ее отставленная Киянычем старшая сестра. Именно исчезла: согласно все той же домовой книге числилась живой и зарегистрированной по прежнему адресу, но никто не видел Ангелину уже два с лишком десятка лет.

В отличие от младшей сестры Серафимы, судьба которой оказалась вполне определенна: шесть лет назад она была выписана с занимаемой площади в связи со смертью. Согласно хранящейся в домоуправлении копии свидетельства из загса приключилась она в подмосковной Клязьме от «асфиксии, наступившей вследствие утопления в воде».

Все это для начала работы представляло лишь академический интерес. За исключением разве что деталей географического свойства. Из них следовало, что сам Кияныч проживал и был убит в расположенных на восьмом этаже четырехкомнатных апартаментах, принадлежавших некогда покойному дантисту. Зина и Люсик обитали в трехкомнатной квартире своей матери на шестом. Нинель и ее сестра Алиса имели по двухкомнатной соответственно на четвертом и седьмом.

Обстоятельный Прокопчик выписал даже все номера их телефонов и теперь, за неимением возможности ходить, сидел гоголем: дескать, я поработал, очередь за тобой.

Дабы напомнить, кто все-таки здесь главнокомандующий, я потребовал от Прокопчика принять дополнительные меры к прояснению оставшихся темных мест, они же белые пятна. В основном это касалось старшей дантистовой дочери Ангелины: во-первых, от кого дети, во-вторых, куда это она столь бесследно исчезла.

Ну и заодно маньячка. Вообще-то, аргументы нашей заказчицы выглядели убедительно: ее покойник папаша не нуждался в желающих прикончить его откуда-то со стороны. Их было полно прямо под рукой. Но я довольно долго прослужил в ментовке, занимаясь именно убийством одних людей другими. И усвоил несколько важных правил. Например: истина, лежащая на поверхности, не обязательно является истиной. Или: поверхность, на которой истина лежит, не так ровна, как кажется. А может, это вообще другая поверхность. Или и не поверхность вовсе.

Поэтому Прокопчик получил от меня задание собрать касательно Дамы Бланк максимум информации. Как открытой ― в Интернете, так и закрытой — через наши контакты в полиции и прокуратуре. По возможности очистив от ненужной шелухи. И он с одухотворенным лицом вдарил по клавишам компьютера, словно исполнял Первый концерт Чайковского на конкурсе его же имени.

Чтобы не уронить себя в глазах подчиненного, надо было соответствовать не только словом, но и делом. Я сунул бухгалтерские бумаги в стол и тоже пошел работать.

Но тяжко трудиться на этот раз не понадобилось, ибо источник информации встретился буквально в двух шагах от подъезда. Сказать, что он фонтанировал, было бы преувеличением, но для начала мне хватило и его расслабленного журчания.

Соня Циппельбаум по прозвищу Цыпка, зябко кутаясь в шерстяную шальку, прогуливала по двору своего пуделя по кличке Хусейн. И хотя день уже клонился к вечеру, судя по всклокоченному виду обоих, это был их первый выход на улицу.

Строго говоря, прогулкой процедура называлась с большой натяжкой: фланировала хозяйка, а пудель сидел у нее под мышкой. Иногда Соня, выбрав местечко почище, бережно высаживала его на асфальт, он брезгливо задирал ножку и тут же прыгал обратно ей на руки, с презрением сверкая оттуда на окружающих злобными черными глазками, едва видными сквозь лохмы спутанной шерсти.

― Хеллоу, Стасик, ― умирающим голосом пробормотала при виде меня Цыпка. ― Дай сигаретку.

Я протянул ей пачку, поднес зажигалку. Вблизи от нее пахло перепрелыми за ночь духами и легким перегаром.

Мне она помнилась еще старшеклассницей в синем застиранном школьном костюмчике. Лет двадцать пять назад это была тихая серая мышка-отличница в прыщиках-хотимчиках, еврейское дитя, домашнее, как стоптанные тапочки ее папы ― дамского закройщика. Кто мог тогда представить, что уже с третьего курса Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы ее выгонят за аморальное поведение и она станет дорогой валютной проституткой?

Ее арабского языка хватило на то, чтобы в какой-то момент поменять ежедневный рискованный и трудозатратный бизнес на роль переходящей содержанки для богатых, опасающихся случайных связей пожилых бизнесменов исключительно из нефтеносных регионов. При этом о своих клиентах и благодетелях Соня всегда отзывалась уничижительно, почти с расовой ненавистью, называла не иначе как вонючими козлами и грязными свиньями. Но какие-то глубокие фрейдистские комплексы уже много тысяч лет неудержимо влекут тамошних мужиков в объятия дочерей израилевых: с черным оскаленным пуделем под мышкой Цыпка напоминала известную картину Кранаха «Юдифь с головой Олоферна».

Общительный характер в сочетании с переизбытком свободного времени сделали Соню кладезем разнообразных сведений из жизни окружающей среды. Так что уже на третьей сигарете мне стало известно о семейке Шаховых столько, словно я всю неделю просидел на лавочке перед их подъездом.

Перво-наперво мне была выдана информация о посетивших сегодня мой офис персонажах.

Люсик («глиста в обмороке» ― согласно классификации Цыпки) действительно не очень стеснена в средствах: своим компьютерным дизайном она, не выходя из дому, всегда зарабатывала достаточно. Образ жизни ведет добропорядочный до одури (с точки зрения Сони Циппельбаум,). В связях ни с мужиками, ни с бабами не замечена. «Целка-невидимка», ― подвела уничижительный итог Цыпка, словно сплюнула.

Проживающий вместе с Люсик в одной квартире ее старший брат Зиновий, которого действительно не только в семье, но и в доме с раннего детства все называли Зиной, оказался шашистом. Я было принял это за название какой-то религиозной секты или, на худой конец, политической партии. Но Цыпка объяснила, что речь идет об одном из самых мирных видов спорта: Зина считался восходящей звездой среди игроков в стоклеточные шашки. К сожалению (не столько моему, сколько Цыпкиному), о его личной жизни было известно не больше, чем о сестриной.

― Дурачок во всю голову, ― со вздохом пояснила Соня. Для меня так и осталось неясным, имеет ли она в виду увлечение Зины экзотическим видом спорта или отсутствие у него видимых сексуальных пристрастий.

Несколько более информативными оказались сведения о прочих членах семейства Шаховых.

Так, я узнал, что самая старшая из сестер, Алиса, пошла было по стопам деда, поступила в медицинский, но работала ли когда-нибудь по специальности, Цыпка сказать не могла. В перестройку-шмерестройку, как она пренебрежительно выразилась, многие меняли профессию, и в последние годы старшая дантистова внучка стала известна как вполне востребованный художник-декоратор и дизайнер. А с недавних пор она директор и чуть ли не совладелица открывшегося неподалеку от нас музея восковых фигур. (Надо же, я сто раз проезжал мимо этой вывески, но зайти ни разу не удосужился.) Крутится же, по мнению Цыпки, «очень высоко».

Что это означает, Соня подробно расшифровать не смогла, поэтому мне пришлось оценивать информацию с поправкой на ветер ― в Цыпкиной голове. В основном к такому выводу ее привели хоть и немногочисленные, но чаще всего качественно и дорого одетые («от хорошей мамы», с уважением в голосе подчеркнула Цыпка) посетители Алисиной квартиры, несколько раз в неделю съезжающиеся к Стеклянному дому не только на каких-нибудь там «мерсах» или «бэхах», а еще и на действительно эксклюзивных тачках типа «бугатти» или «астон мартин».

Но наиболее подробными сведениями меня снабдили в отношении Нинель.

Во-первых, в отличие от прочих представителей этой семейки она явно не относилась к числу интровертов, характеризуя которых в целом Цыпка, следующая в своих метафорах каким-то сложным ассоциациям, заметила: «Таких души в потемках».

Во-вторых, Нинель была более прочих близка Соне по возрасту и по… скажем так, темпераменту. Во всяком случае, со слов Цыпки можно было сделать вывод о безусловных гетеросексуальных предпочтениях средней шаховской сестрички: мужиков она меняла «как прокладки» (сей натуралистический образ принадлежал сами понимаете кому). Но Сонечка не была бы полноценной бабой, если б не преминула заметить: ходят слухи, что это не столько Нинель меняет мужиков, сколько они ее.

― Из вашего профсоюза, что ли? ― предположил я.

― Да нет, честная давалка! ― презрительно фыркнула Цыпка с таким видом, будто обиделась за свою почтенную профессию. ― Но факт налицо: два раза с одним и тем же кадром ты ее не встретишь.

― А вообще-то чем она по жизни занимается? — начал я подбираться к интересующим меня аспектам.

― Хрен ее знает, ― пробормотала Цыпка, задумчиво выпуская дым сквозь чувственные ноздри. ― Училась-то она на актерском, по каким-то эстрадам моталась. Даже в эротическом театре работала.

― В эротическом театре? ― не поверил я. ― А что, теперь и такие есть?

― Ты чего, не видел, что-ли, рекламу на той стороне проспекта: такой толстожопый ангелочек с крылышками? ― удивилась Цыпка. ― Это он и есть, театр «Купидон».

Я действительно часто ездил мимо этого светящегося неоном пузатого уродца в перетяжках, но думал, что это реклама каких-нибудь памперсов.

― У нас нынче вся страна ― эротический театр, — заметила Цыпка, глубоко затягиваясь дымом, и философически пояснила: ― Нас гребут, а мы крепчаем… Вот и Нинелька там трахалась ― на сцене перед публикой. Правда, слух был, ее и оттуда выгнали…

― За что? ― осторожно поинтересовался я, искренне недоумевая, по каким причинам могут выгнать из подобного заведения.

― За блядство! ― хрипло захохотала Цыпка, кашляя дымом.

Поняв, что это направление беседы тупиковое, я подбросил новую тему:

― Говорят, последнее время она помогала отцу в его агентстве…

― Болталась у него там ― это точно, ― пожала плечами Цыпка. ― А уж помогала или нет ― черт эту семейку разберет! Может, сопли этим нимфеткам вытирала ― от старого хрена девчонки часто зареванные выскакивали.

Я внутренне сделал стойку.

― Он что же, бил их?

― Ну, не без этого, ― равнодушно подтвердила Соня. ― Молодые ведь дуры-то. Меня, когда молодая была, знаешь как мой котяра лупцевал? Все под дых норовил, говнюк, чтоб без синяков! ― Она вполне добродушно захихикала при этом ностальгическом воспоминании. Но, отсмеявшись, заметила уже со вздохом: ― Думаешь, рыдать только от битья можно?

― Погоди-погоди, ― удивился я. ― Так у него ж вроде не бордель все-таки был, а фотомодельное агентство?

― Если вдуматься ― не такая уж большая разница, — пробормотала Цыпка, затягиваясь сигаретой. ― Вокруг всех таких агентств знаешь сколько любителей клубничного вьется? А и чего не виться-то? Девочки, сам понимаешь, отборные, дурнушки в модели не лезут. Собраны в одном месте. Для карьеры на все готовые, во всяком случае, на это самое. И что ж ты думаешь, Шахов, говноед, кадрами бесплатно разбрасывался?

Последний вопрос относился к риторическим, и я промолчал, переваривая информацию. А Цыпка только тут наконец спохватилась:

― А на кой хер они тебе все нужны?

Я в двух словах объяснил.

Она с неодобрительным видом выпустила на асфальт желтую прокуренную слюну и процедила:

― Поганое дело. И сам папаша у них был поганец, и все вокруг него тоже были не подарочек… А Нинельку ты сейчас не найдешь, эта шалава сразу после похорон куда-то делась. Ее, я слыхала, уже многие тут спрашивали, а она домой даже ночевать не приходит.

― Не случилось чего? ― насторожился я.

― С такими ничего не случается, ― хмыкнула Цыпка. ― Гуляет небось где-нибудь. Сегодня у нас что, воскресенье? Ах, понедельник! Если она вообще в городе, значит, в «Холодной утке».

― Откуда ты знаешь? ― удивился я.

И Цыпка охотно объяснила:

― У них по понедельникам с восьми до десяти мужской стриптиз, вход только для баб. Потом уже пускают всех подряд, но я бы тебе туда сегодня соваться не советовала.

― Почему?

Соня окинула меня оценивающим взглядом и процедила с усмешкой:

― Дамочки туда ходят такие… специфические. А уж когда разойдутся… Могут и оторвать чего-нибудь ненароком. От чуйств…

Но я все-таки решил рискнуть.

Квартира моя расположена недалеко ― в том же подъезде, где офис. Поднявшись к себе, я быстренько принял душ, побрился, поразмышлял перед распахнутым платяным шкафом, критически разглядывая имеющуюся у меня амуницию. Остановился на светлых полотняных брюках и тонком льняном пиджаке в серо-белую клетку.

Но когда я спустился к нам в контору, чтобы вкратце ввести Прокопчика в курс дела, этот подлец подпортил-таки мне настроение:

― З-знаю я это з-заведение. Л-легковато оделся, — с сомнением пожевав губами, прокомментировал он.

― И ты туда же! Может, мне бронежилет напялить? ― поинтересовался я, начиная злиться.

― Х-хорошая мысль, ― согласился Прокопчик без тени юмора на постной физиономии. ― Т-только не на грудь, а п-пониже. Как п-пояс в-верности.

Следуя описаниям Цыпки, в начале одиннадцатого я припарковал свой «гольф» на Бульварном кольце и дальше двинулся дворами. Здесь, в самом центре города, жилых домов почти не осталось, и между темными в это время громадами офисных зданий я пробирался как по дну дикого ущелья.

Тем большим оказался контраст, когда, миновав длинную гулкую трубу проходного двора, я оказался на маленькой площадке, полной света и звуков. Свет несли разноцветные вывески нескольких лавочек, в широком ассортименте предлагающих товары народно-интимного потребления, а также пип-шоу с заманчивыми названиями типа: «Все позиции камасутра — с вечера и до утра».

Едва я вышел из подворотни, меня попытался схватить за рукав какой-то вертлявый тип, шепелявя в самое ухо: «Только у нас… Лучшие эротические программы мира… Кабинки отдельные, есть возможность расслабиться…» Но я решительно отодвинул его плечом и направился в сторону источника звуков. Тяжелые, как фугасы, удары басов вырывались из распахнутой настежь двери, над которой в переплетении моргающих неоновых трубок я с некоторым усилием угадал стилизованное изображение некого изможденного на вид водоплавающего и понял, что мне туда.

В грязном плохо освещенном вестибюльчике уже грохотало, как вблизи ревущего мартена. Но здесь разговоры и не предполагались: перед ведущей наверх лестницей сидел за конторкой с кассовым аппаратом сумрачный бритоголовый охранник в камуфляжной форме с резиновой дубинкой на коленях. При виде меня страж привычным жестом ткнул концом своего орудия производства в висящее у него за спиной лаконичное объявление: «Вход ― 200 р.». Нечувствительно приняв у меня купюры, чек он пробить забыл, все той же универсального назначения дубинкой показав, что можно проходить. Я поднялся по двум крутым маршам стертых заплеванных ступеней и в первое мгновение слегка оторопел: представить, что из бурлящего здесь людского варева можно кого-то выловить, казалось абсолютно невозможным.

В полутьме, как слипшиеся макароны, вибрировали потные полуголые тела. В дряблом рассеянном свете притушенных ламп на поверхности мелькали то распаренные свекольные лица, то морковные плечи и спины. Пахла вся эта стряпня смесью дешевого портвейна, травки и косметики «унисекс». Танцевали все. Даже те, кто, не обращая внимания на окружающих, тискали друг друга за редкими, примостившимися по краям зала столиками. Они тоже умудрялись одновременно дергаться в такт оглушительной музыке, низвергающейся из черных провалов динамиков, словно воды Всемирного потопа.

Привстав на цыпочки, я безнадежно окинул взглядом зал и неожиданно уткнулся глазами в единственную неподвижную фигуру. Это был бармен, который сидел у противоположной стены, отгородившись от бушующей стихии высоким деревянным прилавком. К нему я и устремился, работая локтями, плечами, бедрами и голеностопными суставами, как пловец, посреди штормящего моря увидевший заветную пристань.

Вблизи это ощущение усилилось. Крепкий, маленький и абсолютно лысый дядька, оседлав высокий табурет, возвышался над человеческой пеной, как чугунный швартовочный кнехт на краю причала. С ходу определив, что передо мной представитель старой, дореформенной еще гвардии халдеев, я не стал изображать из себя жуирующего любителя клубнички. Наоборот, перегнувшись к нему за прилавок, сделал протокольное лицо и проорал в самое ухо:

― Нинель сегодня здесь?

Окинув меня острым и цепким взглядом, чугунный тоже опознал во мне представителя той профессии, к которой я, в сущности, продолжал относиться.

Понимающе скривив губы, он дал понять, что воспринимает мой вопрос должным образом ― как обращение официального лица к официальному лицу. Не поворачивая не только головы, но даже зрачков, процедил мне в подставленное ухо:

― В левом углу, за колоннами. ― Помедлил, словно в раздумье, и добавил, легкой усмешечкой намекая, что это уже не для протокола, а так, допустимая между равными вольность: ― Чтой-то ее сегодня многие спрашивают. Никак именины у ней…

Я снова нырнул в водоворот, начав пробиваться в указанном направлении, но был неожиданно задержан. Людской волной ко мне вплотную прибило пышущее жаром мягкое, как подушка, существо. Мне мгновенно и очень ловко вытащили из брюк рубашку, ищущие ладони заскользили по моему животу, а перемазанные помадой губы игриво прошептали прямо в ухо:

― Предложите мне интим…

― Выбыл по возрасту, ― любезно сообщил я, выдираясь из удушливых объятий, словно из репейника. И услышал вслед презрительный вопль:

― Так чего сюда приперся, коз-зел?! Импотент поганый!

Но мне было не до перебранок. Впереди по курсу замаячило лицо, запомнившееся по фотографиям в семейном альбоме Шаховых. Круглое и гладкое, как пасхальное яичко, с нанесенными на него тонкой кистью слегка гипертрофированными чертами ― огромные глаза, губки сердечком и кукольные ямочки на круглых щечках. Правда, сейчас его перекривили страх и злоба. И вообще, по всему было ясно, что вокруг девчушки зреет большой скандал.

Нинель в коротеньком полупрозрачном платье сидела на стуле у стены, вжавшись в нее спиной, оскалившись и выставив перед собой правую руку со скрюченными пальцами с острыми коготками, словно загнанная в угол кошка. В левой руке у нее была небольшая кожаная сумочка, вся в металлических пряжках и нашлепках, которой она защищалась, как щитом, одновременно безуспешно пытаясь наносить ею ответные удары.

Но силы были неравны: над ней нависали два грозных, хотя по внешним признакам совершенно не характерных для здешней публики противника. Слева наваливался на столик огромным животом взмокший, как после трудного забега, и даже, кажется, весь в мыле необъятных размеров пожилой бегемот. Пиджак дорогого и абсолютно неуместного в подобном заведении черного кашемирового костюма от Хьюго Босса задрался у него на обширной заднице, белая рубашка вспенилась из-под ремня. Но все это его не беспокоило: главной целью было дотянуться до изо всех сил отбивающейся девушки. С противоположной стороны к ней подбирался тип помоложе и значительно более спортивного телосложения, тоже костюмированный, но попроще.

Как раз к моменту, когда я оказался в непосредственной близости от места схватки, молодому удалось преодолеть первую линию обороны Нинель. Одной рукой он ухватил ее за запястье, другой вцепился в волосы. Ободренный этим тактическим успехом, бегемот, с хрустом давя животом стоящие на столе стаканы и рюмки, устремился вперед и перехватил второе запястье жертвы.

Стало ясно: еще мгновение, ее выволокут из угла, и дальнейшее может оказаться непредсказуемым.

Вообще-то я в принципе не люблю, когда при мне бьют женщин. Но тут прямо на моих глазах пытались с применением грубой физической силы умыкнуть не просто женщину, а важного свидетеля. Клинические показания вполне основательные для срочного вмешательства. Причем, учитывая непосредственную угрозу здоровью пациента, консервативные меры здесь уже не годились. Вмешательство требовалось хирургическое.

Для начала я мыском ботинка поддел призывно откляченный зад толстяка. Не так сильно, чтобы сломать ему копчик, но достаточно, чтобы он, взвыв, как разъяренный кабан-подранок, выпустил добычу из рук. По причине крайней неустойчивости позиции удержаться на ногах ему не удалось. Шкрябнув лацканами своего Босса по осколкам посуды, он по инерции перелетел через стол, завершив маршрут в непосредственной близости от заплеванного пола на обломках подломившегося под непомерной тяжестью стула.

У его напарника оказалась на редкость замедленная реакция: все, что он успел совершить на протяжении вышеописанных эволюций старшего товарища, это повернуть в мою сторону угрожающе перекошенную рожу. Зрелище и впрямь было пугающим, но остановить меня не смогло.

Другое дело, что мои порывы сдерживались иным обстоятельством: привыкшие ко всему, здешние завсегдатаи продолжали как ни в чем не бывало вибрировать под музыку, буквально наступая нам на ноги, безбожно толкаясь плечами и локтями. Совершенно не принимая во внимание необходимость хорошенько развернуться для нормального удара. Поэтому вместо запланированного хука в солнечное сплетение я вытянул руки вперед, собрал ладони горстями и звонко шлепнул ими с двух сторон по ушам противника. Сымитировав тем самым эффект, аналогичный прочистке засорившегося унитаза.

Не знаю, удалось ли мне ему что-нибудь прочистить. Но от мгновенно возросшего давления глаза у паренька вылезли на лоб, он принялся ловить воздух широко разинутым ртом, схватившись руками за горло. Нинель тут же сноровисто юркнула у него под мышкой навстречу свободе ― но не тут-то было! У нее на пути, хрустя обломками мебели и тяжело колыхаясь, как слон на тумбе, поднялся кашемировый Босс, напрочь заткнув своим обширным туловищем проход между стенкой и столиком.

Вид его был ужасен: разодранный пиджак, висящая клочьями рубашка, трясущиеся от ярости щеки и маленькие, налитые кровью и гневом глазки.

― Ты кто такой?! ― перекрывая рев духовых и грохот ударных, зарычал он мне.

― Полиция нравов! ― крикнул я ему в самое ухо. И видя, что он не понимает, пояснил: ― Вы неприлично одеты! Для этого заведения!

Не вступая больше в дискуссии, я ногой опрокинул стол набок, а рукой ухватил Нинель за плечо, увлекая ее за собой. Но она в последний момент умудрилась извернуться и с размаху зазвездить Хьюго Боссу своей полуметаллической сумочкой по физиономии. Я ринулся в обратный путь, краем глаза отметив, что неугомонная парочка собирается последовать за нами.

Продравшись кое-как сквозь продолжающую индифферентно веселиться людскую лапшу, мы кубарем скатились по крутым ступенькам и рванулись к выходу. У самых дверей я на полном ходу затормозил и единым духом выпалил, обращаясь к пятнистому стражу, стерегущему свой Эдем:

― Браток, там хулиганы драку устроили, сюда бегут!

Охранник с давно забытым комсомольским задором резво вскочил на ноги. Над его головой взметнулась соскучившаяся по настоящему делу и радостно затрепетавшая дубинка. Последнее, что я услышал позади себя, было издаваемое им глухое уханье, которое сопровождает обычно колку дров.

Как я не заблудился в этих черных кривых и косых проходных дворах, одному Богу известно. В конце концов, едва не переломав в темноте ноги, мы все-таки оказались возле моего «гольфа». Но как только я уселся за руль, а Нинель плюхнулась рядом на пассажирское кресло, она тут же припала к моему плечу своей довольно-таки впечатляющей грудью и попыталась влепить мне горячий поцелуй.

― Эй, эй, ― пробормотал я, с трудом отлепляя от себя ее призывно открытые губы. ― Я тебя не за этим оттуда вытаскивал.

― А заш-шем? ― удивилась она.

И только тут я с ужасом осознал, что пациентка здорово под кайфом. Причем, судя по отсутствию алкогольных ароматов, обкурилась, если того не хуже.

Но делать было нечего ― не тащить же ее обратно в этот Содом! Поэтому, тяжко вздохнув, я завел двигатель и сказал:

― Поехали, по дороге все объясню.

Объяснить, однако, оказалось не так просто.

Едва я начал втолковывать ей, что меня интересуют девушки, с которыми работал ее отчим, она крепко прижала к груди сумочку и молча попыталась на ходу открыть дверцу машины, чуть не вывалившись наружу. После короткой, но яростной схватки мне удалось пресечь эту попытку суицида — иначе определить стремление покинуть движущийся на скорости восемьдесят километров в час автомобиль я не могу. Притормозив у тротуара, я провел короткий сеанс психотерапии, не последнюю роль в котором сыграли обычные наручники: прикованная за левую руку к рулевому колесу, Нинель вынуждена была согласиться выслушать меня, прежде чем снова сигать в ночь. Тем более, что я клятвенно пообещал отпустить ее сразу же по окончании разговора.

Решив на этот раз зайти с другого конца, я рассказал, что на самом деле в качестве частного сыщика расследую убийство Шахова. А его фотомодели или их родственники ― всего лишь подозреваемые, да и то предположительно.

Но взбудораженная Нинель воспринимала информацию выборочно. Точнее однобоко ― на этот раз она услышала только слово «родственники», которое чуть не спровоцировало очередной нервный срыв. Из ее сумбурной реакции я смог извлечь в конце концов некоторые связные сведения. Оказывается, давешняя костюмированная парочка, с которой я вступил в бой за обладание сей прекрасной девой, как раз и являлась представителями той самой категории «родственников» некоей девицы, с полгода назад попавшей в шаховские сети. Из каковых она если и выбралась, то явно не в сторону отчего дома.

Добиться полной ясности в вопросе, почему именно на Нинель направлена агрессия понесшей утрату семейки, я не смог. Но вспомнил слова всезнающей Цыпки и сделал вывод, что нет дыма без огня: если падчерица выполняла у фотохудожника обязанности зама по политико-воспитательной работе, ничего удивительного в интересе к ней со стороны осиротевших родичей нет.

Вслух я своих соображений высказывать не стал. Нинель слегка подуспокоилась, уже больше не видя во мне непосредственной угрозы, ― и этого было пока достаточно. Теперь следовало придумать, как дать ей возможность окончательно прийти в себя, при этом не потеряв ее из виду.

Но пока я ломал голову над этим вопросом, она поразительно легко перешла от состояния загнанной крысы к игривости щенка. Как нечто само собой разумеющееся, предложила поехать к ней домой. И опять норовя припасть ко мне жарким телом, с легким придыханием поинтересовалась:

― А сыщики всегда при оружии?

― Всегда, ― легко соврал я, не придав этому вопросу значения.

Как вскоре выяснилось, зря.

3

По дороге Нинель задремала и очнулась, только когда мы въехали в наш двор. Тут снова едва не вышел конфуз: открыв глаза, она опять вознамерилась резво рвануть из машины на полном ходу. Но опыт борьбы с этим явлением уже выработался. Мне удалось блокировать очередную попытку к бегству, не отпуская руля и даже не прибегая к помощи наручников. К тому же, спросонок оглядев окрестности поначалу диким взглядом, она узнала-таки родные пенаты и на этот раз довольно скоро пришла в себя — хотя и не в полной мере.

― Извини, шефчик, ― смущенно пробормотала она, судорожно роясь в сумочке, ― сколько с меня?

― Городская служба спасения, ― объявил я, вылезая наружу, обходя машину и открывая ей дверцу. — С потерпевших денег не берем. Вылезай!

Кайф и впрямь отпускал ее. Вместе с ним на глазах испарялись и избыточная порывистость движений. Тяжело опираясь на мою руку, она проковыляла к подъезду, где привычно подтянулась в ожидании осуждающего взгляда консьержки. Но та уже спала или же вовсе отсутствовала: дверь в ее сторожку была плотно закрыта, в стеклянном окошечке темно. В результате Нинель окончательно расслабилась, и в лифт мы загрузились с оглушительным грохотом, как два мешка с картошкой.

В квартиру я ее почти занес на руках. Не вызывало сомнений, что как только она доберется до кровати, то сразу провалится в забытье. Но не тут-то было: собрав остатки сил, Нинель спотыкаясь устремилась не в спальню, а в ванную комнату. Опасаясь членовредительства от падения плохо сохраняющего вертикальное положение тела на кафельный пол, я попытался последовать за ней, однако допущен не был.

Уцепившись за ручку двери и шатаясь из стороны в сторону, как при морской качке, она, капризно надув губки, сообщила:

― Нинелечке надо пи-пи…

Пока хозяйка занималась отправлением естественных надобностей, я решил осмотреть квартиру. В спальне широкая (не меньше чем два на два) койка, из тех, что в народе именуют «сексодром». Напротив нее зеркало в полстены ― оч-чень с-сексуально, как сказал бы Прокопчик.

Туалетный стол, беспорядочно заваленный флаконами с парфюмерией, свежей и пересохшей косметикой. Справа от кровати огромный платяной шкаф-купе.

В гостиной мебели немного: поперек комнаты визави телевизора кожаный гарнитур из дивана с креслами, в углу сервант с посудой, он же одновременно прибежище робкого собрания книг, столпившихся в углу одной полки. Я перебрал их за полминуты. Десяток переводных любовных романов в мягких переплетах, захватанных настолько, что красавицы на обложках казались морщинистыми старухами. Заляпанная сальными пятнами «Кулинария». Сборник астрологических прогнозов.

Выдвинул центральный ящик серванта ― тоже ничего особенного. Груда скопившегося за годы бумажного сора: счета за газ и электричество, платежки за коммунальные услуги и телефон, старая погашенная сберкнижка и прочая макулатура. Для порядка пошевелил легонько эту слежалую кипу, убедился, что под прошлым годом лежит позапрошлый, а под ним позапозапрошлый, и без сожаления задвинул ящик обратно.

На колесном сервировочном столике несколько бутылок и стаканов, блюдце со слипшимся сахарным песком и завившейся в трубочку лимонной долькой. На журнальном ― растрепанные модные журналы, среди них несколько порнографических. Здесь же пяток видеофильмов, при беглом просмотре выразительных обложек оказавшихся того же сорта.

Подоконник за кружевным тюлем украшала пара глиняных кашпо с разросшимися кактусами.

Короче, безликое жилище одинокой, ведущей фривольный образ жизни дамочки ― если бы не стены.

Стены покрывали сотни фотографий. И на этих фотографиях были запечатлены разные девушки, почти девочки. Блондинки, брюнетки, шатенки, в одежде или почти без нее, красивые и на первый взгляд не слишком, различающиеся размером и формой молочных желез, длиной ног, шириной бедер. Но все при этом чем-то неуловимо похожие.

Всмотревшись, я понял, чем именно: выражением глаз. Будущие модели смотрели в объектив, старательно изображая кто томность, кто загадочность, кто еще черт знает что. Но у всех в глазах был робкий вызов и плохо скрываемая надежда понравиться зрителю. Я проскользнул глазами уже множество карточек, прежде чем сообразил: надежда адресовалась отнюдь не любому зрителю. Она предназначалась конкретному фотографу.

Засмотревшись на этот вернисаж, я расслабился и пропустил момент, когда Нинель, покинув ванную, проскользнула в спальню: только услышал, как клацнула защелка двери.

С одной стороны, она добралась туда самостоятельно, но с другой ― я не строил особых иллюзий насчет ее дееспособности. Свидетельница явно не в кондиции для серьезного разговора. Вряд ли по меньшей мере до наступления следующего дня можно будет с уверенностью считать, что она находится в здравом уме и твердой памяти. Но уйти и оставить ее одну я не решался: давешний инцидент в «Холодной утке» вкупе с намеками Цыпки насчет того, что Нинель в последнее время «многие ищут», не позволяли поступить столь непрофессионально.

Мне светила долгая и скучная ночь в чужой квартире. На узком диване, но с широким выбором, как скоротать неожиданно выпавший досуг: между любовным чтивом и просмотром эротического кинца.

Для начала я решил перекурить. Раздвинул тюлевые занавески, открыл балконную дверь и вышел на свежий воздух. Ночь стояла прохладная, и я с удовольствием устроился там, облокотившись на перила и разглядывая теряющуюся во тьме округу.

В моем пролетарском «жилтовском» (народное название от фамилии знаменитого архитектора Жолтовского) света почти не было. Редкие окна светились разве что в Стеклянном доме да в элитной цекушной башне напротив. Немного продрогнув, я вернулся обратно в гостиную. Постоял в раздумье у книжной полки и остановился на астрологии. Сняв с полки книжку, раскрыл ее наугад. Вернее, она сама раскрылась — причем на определенной странице, озаглавленной «Овен». И не требовалось быть Шерлоком Холмсом, чтобы определить, почему: именно на этом месте книгу раскрывали чаще всего. Текст здесь оказался буквально испещрен нервическими карандашными значками, галочками, сдвоенными и строенными восклицательными знаками. Видать, Нинелечка весьма серьезно относилась к мнению астрологической науки о себе и своих перспективах.

«Овен ― натура увлекающаяся, ― гласила первая же трижды отчеркнутая сентенция. ― Он часто влюбляется, часто меняет партнеров и каждый раз думает, что эта любовь навеки. Овен, как и другие огненные знаки, не любит ущемления своей свободы, поэтому применение к нему силы или дисциплинарных мер часто приводит к прямо противоположным результатам».

На полях рядом с последними строчками стояли аж счетверенные, как зенитный пулемет на турели, восклицательные знаки.

«Овен никогда не будет тратить время на окольные пути, касается ли это личных отношений или дороги в прямом смысле. Его прямота и простота выражения мыслей и желаний порой обескураживают».

Два раза жирно подчеркнуто. Ну-ну, подумалось мне, посмотрим.

«Овны склонны обманываться, ― читал я дальше, ― они частенько верят в воздушные замки и в то, что свои грандиозные замыслы они обязательно приведут в исполнение. Неудачи переживаются Овнами очень болезненно. В ярости ― а она вспыхивает мгновенно ― они не помнят себя и могут натворить беды, тем более что их планета Марс покровительствует войне и насилию».

Огромный вопросительный знак на полях и три восклицательных.

Интересно, задумался я, к чему именно из вышесказанного относится вопрос?

Но кульминация следовала ниже. Я судил об этом по следующему абзацу, который был не просто отмечен ― его тщательно взяли в узорную рамочку, украшенную цветочками и виньетками.

Поняв, что надо сосредоточиться, я прочел: «Положительные качества Овна ― невинность и наивность, слепая вера и безрассудное мужество. Отрицательные ― болезненное самолюбие, необузданность, агрессивность и импульсивность без оглядки на обстоятельства…»

Н-да, зевнув подумал я, вот уж воистину: нет порока в своем отечестве! Сильная все-таки наука эта астрология, если даже посапывающая за стенкой обдолбанная овечка благодаря ей еще не теряет надежду найти в себе и наивность, и невинность. Я отправил глупую книжку обратно на полку. И тут приметил, что из-за нестройного частокола потрепанных жизнью любовных романчиков выглядывает краешком что-то совершенно инородное в этой развязной толпе неряшливых переплетов. За книгами, вжавшись в заднюю стенку, пряталась от посторонних глаз не замеченная сразу еще одна, виниловым переплетом смахивающая на блокнот для записей. Сердце сыщика осторожно заликовало в предчувствии удачи: книжечка была довольно пухлой. Никаких моральных запретов на чтение чужих бумаг в данной ситуации мне не виделось, и я извлек добычу на свет божий. А в качестве единственной предосторожности переместился вместе с ней на диван, усевшись так, чтобы не терять из виду дверь в спальню Нинель. Разочарование снова ожидало меня. Под мягким винилом тоже оказалась книга, хотя и несколько специфического содержания. На титульном листе было написано: «Человеческие сексуальные извращения и девиации (отклонения)». Я бы тут же и отбросил ее, но помешала профессиональная подозрительность: а чего это она прячется за другими книжками, да еще единственная обернута в обложку? На этот раз я легко подавил в себе желание для первого знакомства открыть что-нибудь наугад и обратился к началу.

Мелковато набранное предисловие я пропустил. Дальнейшее было составлено по энциклопедическому принципу: статьи, в которых текст представлял собой подробное разъяснение термина, жирно вынесенного в начало.

Первая статья называлась «Аксиофилия». А пояснение сообщало, что эта достаточно редкая сексуальная девиация встречается в основном у мужчин с суицидальным синдромом в анамнезе и состоит в получении сексуального удовлетворения посредством сочетания мастурбации и одновременного самоудушения.

Бр-р-р! Я моментально представил себе почему-то сидящим на краешке унитаза голого онаниста-самоубийцу с петлей на шее. И живо перевернул сразу несколько страниц.

Теперь я наткнулся на «Партенофилию», лапидарно определяемую как половое влечение исключительно к девственникам: зрелым, но сексуально неопытным молодым объектам. И следующую сразу за ней «Салироманию» ― сексуальное извращение, разновидность садизма, которое состоит в получении сексуального удовлетворения от мазания партнера калом, мочой или кровью.

Но самым поразительным было другое: как и астрологический сборник, сей труд тоже был весь испещрен похожими на чьи-то инициалы значками, подчеркиваниями, восклицательными и вопросительными знаками.

Это уже становилось интересным. Я решил все-таки вернуться к началу, чтобы теперь уже планомерно попытаться определить, по какому принципу в нем разбросаны эти явно прикладного характера пометки. Но мой исследовательский порыв был прерван в самом начале.

Вдруг почудилось, будто в соседней комнате что-то глухо стукнуло ― словно упал на пол тяжелый мягкий предмет. Сунув книжку под диванную подушку, я бесшумно вскочил на ноги и на цыпочках подобрался к двери в спальню. Приложив ухо к самому косяку, простоял, чуть дыша, минуты две. Но больше ничего не услышал и, успокоившись, вернулся на диван. Только-только устроился на подушках, как дверь на этот раз скрипнула вполне отчетливо, я резко повернулся и при виде открывшегося мне зрелища поначалу решил, что Нинель натурально рехнулась.

То есть, если быть точным, в самое первое мгновение мне показалось, что рехнулся я. В дверях гостиной, скромно сложив руки поверх черного форменного фартучка, стояла тоненькая школьница в потертом коричневом платьице времен моего детства с алым пионерским галстуком на худой длинной шейке. Две русые девичьи косички чертячьими рожками торчали по бокам аккуратно расчесанного пробора, голые голенастые ноги в коротеньких розовых носочках были обуты в стоптанные черные туфли с облезлым лаком. Она молча глядела на меня исподлобья, застенчиво улыбаясь одними губами.

Лишь чудовищным напряжением воли мне удалось удержать рассудок в относительном равновесии. И только тогда, вглядевшись, я признал Нинель. Лицо у нее было свежее и даже слегка порозовевшее — никак она снова глотнула чего-то бодрящего.

Но тут же меня ждало следующее испытание, после которого впору было свихнуться по новой.

― Пвивет, Стафик, ― кокетливо коверкая слова, нежно проворковало это видение. ― Не увнал?

Она сделала несколько шагов в мою сторону, и ей-богу, я бы отступил, если б было куда! Но сзади подпирал диван, и мне оставалось лишь изо всех сил вжаться в его спинку.

― А я-то тебя сразу узнала, ― продолжала Нинель, капризно надувая губки бантиком, ― тебя к нам в четвертый класс вожатым назначили. Все девчонки были в тебя влюблены. И я тоже…

По-детски неуклюже косолапя, это послание прошлого приблизилось ко мне. Из форменного платья она давным-давно выросла, подол почти ничего не прикрывал. Но прежде чем опуститься на ручку дивана вплотную рядом со мной, Нинель как бы ненароком поддернула его, и я ощутил в груди космический вакуум, увидев, что под школьной формой у нее ничего нет, даже лобок тщательно выбрит. Медленно, как в тумане, вытянув руку, она легонько коснулась холодными и мягкими подушечками пальцев тыльной стороны моей мгновенно вспотевшей изнутри ладони и почти прошептала уже без былого кокетства, зато с придыханием:

― Ну признайся, ты же всегда мечтал трахнуть вот такую… Юную, невинную, беззащитную… Все мужики мечтают об этом! А, Стасик? Смотри, я твоя, ты можешь делать со мной все что захочешь…

Разум мой в этот момент требовал только одного: отодвинуться подальше на край дивана. Но при этом образовавшаяся в груди межзвездная пустота помимо моей воли плавно спускалась все ниже и ниже, туда, где здравый смысл обычно утрачивает значение. Теряющий связь с рассудком организм трепетал, как тростник на ветру. Бессмысленный, заметьте, тростник. В это время Нинель, широко распахнув в испуге глаза, съехала с кожаного подлокотника еще ближе и, заглянув мне прямо в зрачки, пробормотала:

― А хочешь меня изнасиловать? Зверски, по-настоящему? Я буду кричать, царапаться, сопротивляться! Ты будешь моим первым мужчиной, и мне будет больно, очень больно!

Она взяла мою теряющую последнюю волю руку, положила на свою острую коленку и тихонько вскричала:

― Ах, Стасик, я знаю, ты сердишься на меня! Я перед тобой провинилась, да? Гадкая, гадкая противная девчонка! Сначала ты должен наказать меня! Должен! Должен!

Неожиданно резко сорвавшись с места, Нинель подскочила к креслу, повернулась спиной и, до белизны костяшек вцепившись пальцами в кожаную спинку, наклонилась так, что моим глазам предстали крепкие бледно-розовые ягодицы с ямочками по бокам.

― Ну же, сними ремень, ― простонала она сквозь зубы, обернув ко мне напряженное лицо с закушенной нижней губой. ― Накажи меня, накажи, как папочка в детстве наказывал! Ох, как он меня, гад, наказывал! Лупил, сволочь, до крови! Ну давай же, давай! Бей!

Актриса, сообразил я, переводя дух.

Актриса-нимфоманка, эротоманка или как там это еще называется. Черт, чуть не попался! Грозившая все перевернуть внизу живота сосущая истома постепенно уходила. Легко приподнявшись с дивана, я от души звонко врезал ей по заду ладонью. После чего громко, чтоб наверняка рассеять остатки чуть не поразившего меня морока, прикрикнул:

― А ну-ка, быстро надень нормальную одежду и поставь чайник. Мне нужно с тобой поговорить о деле.

Нинель дернулась, словно я ее и впрямь ожег какой-нибудь плеткой-семихвосткой, потом выпрямилась, обернувшись ко мне с неподдельной досадой на все еще перекошенной в предвкушении порки физиономией. И не сказала ― сплюнула через губу:

― Твою мать! Чего ж тебе еще надо?

Я было хотел представить ей развернутый ответ — у меня имелось о чем ее поспрашивать. Но не успел: она опрометью вылетела из комнаты, шваркнув дверью спальни. Однако надолго расслабиться не удалось: через каких-нибудь несколько минут в дверном проеме возникло новое видение.

― А так? ― высоким грудным голосом с жесткими учительскими нотками поинтересовалось оно. ― Узнаешь меня, Станислав?

Если б я не сидел, точно свалился бы на пол.

Да, я узнал ее. Кто ж из тех, кто учился в нашей школе, мог ее не узнать? Кто посмел бы?

На ней был строгого покроя ярко-малиновый костюм: пиджак с широкими простроченными лацканами и узкая, обтягивающая юбка. Едва Ставрида появлялась в этом своем знаменитом костюме на другом конце школьного коридора, все хулиганы и двоечники на всякий случай бросались врассыпную. Единственным недоступным ей местом был мужской туалет. Но она доставала нас и там: распахнув дверь решительным ударом носка модной белой лодочки, упирала руки в свои умопомрачительно крутые бедра и громовым голосом, словно командир артиллерийской батареи в разгар боя, командовала прямо сквозь завесу застилающего панораму едкого табачного дыма: «Кружков, Белоярцев, Карасик и Северин, немедленно потушите сигареты и выходите!»

За недостатком времени Нинель нанесла на лицо краску и помаду быстрыми, но точными мазками: я увидел классические Ставридины черные брови вразлет и широкий чувственный рот. А главное, на голове у нее сейчас в точности, как тогда, была зависть всех наших старшеклассниц ― пергидрольный начес с челкой а-ля «Бабетта идет на войну». Она стояла подбоченясь, растопыренными пальцами слегка подтянув вверх узкую юбку, так, чтоб видны были краешки черных кружевных резинок, полдерживающих капроновые чулки с толстым швом. От этих резинок мы все сходили с ума, соревнуясь в желании с задранной до хруста башкой оказаться этажом ниже в тот момент, когда Ставрида взлетала по лестнице в учительскую, ― причем эта стерва никогда не считала нужным держаться подальше от перил.

― Отвечай, Станислав, и не вздумай врать, ― великолепно модулируя требовательным учительским голосом, обратилась ко мне Нинель, поразительным образом принявшая облик незабвенной Ставриды, — сколько раз ты дрочил, представляя, как я отдаюсь тебе в спортзале на матах? Или ты трахал меня прямо в классе на учительском столе, когда оставался дежурным, а я задерживалась с проверкой тетрадей?

Я только и мог что обалдело потрясти головой, а Нинель тем временем медленно, пуговицу за пуговицей расстегивала пиджак, под которым понемногу намечалась черная ажурная комбинация. При этом она смотрела на меня до обморока знакомым холодным прищуренным взглядом нашей классной руководительницы Светланы Игоревны Тавридиной, какой случался у нее каждый раз перед появлением в дневнике очередного язвительного замечания, подписанного сакраментальным «С. Таврид». Но удивительным образом по губам Нинель одновременно блуждала воздушная, непередаваемо глумливая ухмылка, от которой озноб пробегал по телу: Джоконда в окошке дешевого борделя.

Пиджак отлетел в сторону.

Я вчуже успел отметить, что у Ставриды… тьфу, у Нинель довольно пышная грудь с проглядывающими в вырезе кружевной комбинации большими, как инжирины, коричневыми сосками.

Скрипнула стальными зубчиками молния юбки, и та, прошелестев по капрону чулок, упала на пол, отчасти прикрыв модные когда-то белые лодочки. Зато предстали на обозрение длинные и красивые ноги, на сей раз показавшиеся обалделому наблюдателю отнюдь не детскими, а более чем женственными. Глядя прямо мне в глаза, Нинель переступила через юбку и сделала шаг вперед.

У меня перехватило дух, и стало ясно, что надо что-то немедленно предпринять, чтобы полностью не утратить контроль над ситуацией. Пора было остановить все эти сценические перевоплощения в образ согласно поставленной сверхзадаче. Я набрал воздух в легкие и… Ситуация в считаные секунды переменилась столь кардинально, что о контроле над ней пришлось забыть.

Из прихожей донесся явственный звук, в толковании которого не могло быть сомнений: кто-то ключом либо отмычкой открывал входную дверь.

Система Станиславского слетела с Нинель буквально в мгновение ока. Лицо ее перекосило не наигранным, а самым что ни на есть натуральным ужасом. В два прыжка она пролетела мимо меня, дикой кошкой перемахнула через спинку дивана и оказалась где-то за моей спиной, шумно дыша и дрожа всем телом, как испуганная канонадой кобыла.

Вероятно, для ее реакции имелись более серьезные мотивы, нежели для моей. Все еще мало понимая в происходящем, я только и успел что подняться на ноги к тому моменту, как в квартиру практически одновременно ввалились два здоровенных мужика.

Они быстро и грамотно рассредоточились по комнате.

Первый, явно страдающий хроническим фурункулезом, с длинной угрюмой физиономией пожилого мерина в буграх и ямах инфильтратов, обошел диван с левого фланга и встал возле серванта.

Второй, с широким, как тарелка, восточным лицом, посреди которого природа игриво поместила принадлежащий какому-то совсем иному роду-племени нос бульбочкой, выдвинулся на середину гостиной, прикрывая спиной дверь.

Теперь, чтобы увидеть одного, неизбежно приходилось отвернуть голову от другого.

С первого взгляда я определил, что эти ребятки из оперов, ― неважно, полицейских или комитетских, действующих или бывших, но точно из нашенских, родимых. Короткие прически, тесные пиджаки на мощных торсах, уверенные отработанные движения, но главное ― глаза. Зеркало оперской души, которое не спрячешь от наметанного взгляда.

― Черт, ― пробормотал Мерин. ― Я же говорил, эта шлюха наверняка не одна. У нее клиент.

В первое мгновение меня слегка покоробило, что обо мне говорят как о каком-то неодушевленном предмете. Предмете, не имеющем особого значения, ― вроде дивана, который надо обогнуть, чтобы добраться до Нинель. Но потом я вынужден был признать, что, в сущности, так оно и есть: слева под мышкой у обоих ребят что-то оттопыривалось, и мне, безоружному, против двоих профессионалов не светило абсолютно ничего.

― Без разницы, ― нетерпеливо дернув головой, простудно пробасил Бульбочка ― видать, в этой паре именно он был старшим. ― Возьмем его пока с собой.

И уже обращаясь непосредственно к Нинель, прикрикнул жестко и властно:

― Накинь на себя чего-нибудь, а то замерзнешь дорогой!

Это нравилось мне все меньше и меньше. Само по себе огорчало, что пришельцы намеревались умыкнуть мою свидетельницу куда-то в неведомую даль. Но совсем уж ни в какие ворота не лезло их намерение заодно прихватить и меня.

― Постойте, постойте, ― стараясь говорить спокойно и миролюбиво, начал я. ― Вы, собственно, кто такие? И на каком основании врываетесь в частное жилище? Нинель, ― поинтересовался я, оборачиваясь, — это что, твои знакомые?

Но на нее страшно было смотреть: обхватив руками голые плечи, она безрезультатно пыталась унять дрожь, а в широко распахнутых глазах стоял ледяной ужас.

― Пе-пе-первый раз ви-вижу, ― с трудом произнесла она деревянными губами.

― Ну вот, ― продолжал я рассудительно, обращаясь в основном к Бульбочке, стараясь при этом хотя бы краем глаза фиксировать возможные передвижения Мерина. ― Хозяйка вас не знает, я тоже. С какой стати нам куда-то с вами ехать, да еще поздней ночью? Если у вас имеется постановление на обыск или на арест, предъявите.

Мне показалось, что они обменялись короткими быстрыми взглядами, причем Бульбочка отчетливо ухмыльнулся. Сунув руку в нагрудный карман, он вытащил оттуда красную книжечку, помахал ею в воздухе и внушительно произнес низким прокуренным голосом:

― Федеральная служба безопасности. ― После чего нетерпеливо повторил: ― Поехали, поехали, на месте вам все что надо предъявят.

Я же продолжал свою тактику ― всячески тянуть время с целью как можно полнее прояснить ситуацию. И твердо заявил:

― Нет, так не пойдет. Во-первых, хотелось бы ознакомиться поближе, мало ли что там у вас. Вдруг фальшивка…

― Поближе? Бога ради!

Бульбочка ухмыльнулся еще шире и шагнул ко мне, протягивая удостоверение. Я слегка подался вперед, чтобы лучше рассмотреть, ― и в следующее мгновение время разом утратило свойство тянуться, полетев кубарем, как пьяный с обрыва.

На самом-то деле кубарем полетел я: не теряя ухмылки, Бульбочка отвесил мне свободной рукой короткий хук, и я вмиг оказался на полу, в непосредственной близости от Мерина. Вернее, от его здоровенных копыт сорок четвертого размера, крепость которых мне тут же довелось испытать.

В ответ на мою попытку встать на ноги он заехал мне каблуком по печени, после чего мое почти бездыханное тело кулем покатилось по паркету в угол гостиной, где с жутким стеклянным грохотом врезалось в сервировочный столик. В глазах сделалось темно, я с трудом глотал разинутым ртом ставший сухим и горьким воздух. К счастью, меркнущее сознание не до конца оставило меня, позволив хоть и в качестве пассивного наблюдателя, но все-таки участвовать в дальнейшем развитии событий.

События же развивались по-прежнему стремительно. Избавившись от досадного препятствия в моем лице, Бульбочка и Мерин с двух сторон вразвалочку направились к Нинель. Однако ее реакция оказалась неожиданной не только для меня, но и для них. Коротко ахнув, она отпрыгнула назад, с хрустом рванула в сторону тюлевую занавеску и уже через секунду стояла, раскачиваясь, на перилах балкона.

― Ну, козлы вонючие, подойдете ― спрыгну! ― визжала она, размахивая руками в поисках равновесия.

У меня замерло сердце.

Но, что гораздо важнее, замерли на месте наши противники. Ситуация для них складывалась, говоря профессиональным языком, нештатная. Только так можно объяснить, что эта парочка, в растерянности уставившись на балансирующую над пропастью Нинель, позабыла про меня. Вполне может быть, что я в своем нынешнем положении вовсе не казался им таким уж незабываемым. Вот только для меня этот шанс вполне мог стать единственным и неповторимым. Грех было не воспользоваться.

Глотнув наконец воздуха, который все еще шкрябал горло, как застрявший кусок пережаренного тоста, я нащупал рядом с собой металлическую ножку сервировочного столика. И, моля Бога, чтобы все колесики были целы, что есть силы катнул его под коленки Мерину. Колесики не подвели. С трамвайным дребезгом это стеклянно-оловянное сооружение накрыло цель: раскинув руки, Мерин нелепо подпрыгнул и пришел на копчик.

Этот боулинг мне понравился. Но поскольку больше ничего способного катиться рядом не было, я собрал силы и кинул в ноги удивленно оборачивающемуся Бульбочке единственное, что, с позволения сказать, оставалось под рукой: себя самого. В результате мы все трое оказались в партере, барахтаясь друг на друге, как спрыснутые дихлофосом тараканы. Бедняга Бульбочка приземлился самым неудачным из всех нас образом, треснувшись затылком о батарею парового отопления, и его барахтанья выглядели совсем жалко.

Впрочем, я отдавал себе отчет, что силы по-прежнему не равны: этих парней наверняка учили тем же приемам драки, что и меня. Но на моей стороне была здоровая злость человека, который понимает, что терять ему нечего.

Именно поэтому на ноги я поднялся первым. Сразу вслед за мной вскочил Мерин ― скаля зубы и тяжело раздувая ноздри, словно только-только финишировал в скачках с препятствиями. Быстрым движением сунув руку под мышку, он извлек оттуда пистолет ТТ с глушителем, положил палец на спусковой крючок и направил ствол мне в лоб, грозно рыча:

― Руки за голову и на пол, падла! На пол!

Другой бы на моем месте наверняка испугался. Но в данном случае на моем месте был я сам, а мне-то хорошо известно, что пистолет ТТ начинает стрелять только после того, как курок предварительно переведен в переднее положение ― чего Мерин на нервной почве сделать забыл. Поэтому, вместо того чтобы покорно подчиниться приказу, я смело схватил с подоконника тяжелое глиняное кашпо, широко замахнулся им, но на самом деле врезал противнику ногой в пах.

Если ребят и учили тем же приемам, что меня, то этот был из отстающих. Блок, который он попытался поставить свободной рукой, ослабил удар лишь частично: Мерин согнулся в поясе не пополам, а так примерно градусов на сорок пять ― но мне и этого оказалось достаточно. Я со всего маху обрушил кактус ему на макушку, и он рухнул на пол, весь в компосте, глиняных черепках и иголках. Ежик в тумане.

Так что все было бы отлично ― но в следующую секунду реанимировался Бульбочка, который продемонстрировал, что на практических занятиях успевал лучше своего товарища. Из положения «лежа» он сумел своей стопой захватить мою голень, попытавшись с другой стороны заехать по ней каблуком. И наверняка, подлец, сломал бы мне к чертовой матери ногу, если б я в последнее мгновение не отбил этот коварный удар пяткой. В отместку я кинул ему в рожу второе кашпо с кактусом, но остановить самого неприятного не сумел: он выдернул из подмышки очередной ТТ, но на сей раз сдвинул, как положено, курок и уставил пистолет мне в грудь.

Сразу перестав делать резкие движения, я медленно поднял руки и сцепил их на затылке, всем видом демонстрируя миролюбивость и покорность обстоятельствам. Бульбочка поднялся на ноги, тяжко кряхтя и постанывая от боли: исправив ошибку природы, кашпо здорово расплющило ему нос. Но никакой за это благодарности на его лице не читалось: одна лишь злоба и плохо скрываемое желание немедленно меня прикончить. А учитывая, что где-то за спиной уже грузно возился на полу приходящий в себя Мерин, у которого тоже были ко мне кое-какие счеты, мои шансы на выживание можно было считать практически нулевыми. Оставалась последняя надежда, что пленных не убивают, по крайней мере сразу.

Но тут свобода все-таки пришла ― не то чтобы нагая, а скорее так, полуодетая.

Для стороннего наблюдателя это выглядело бы очень эротично: бешеная фурия в короткой кружевной рубашке на голое тело и чулках с соблазнительными подвязками яростно спикировала с балконных поручней прямо в комнату и на полном ходу вонзила не готовому к подвоху противнику белую лодочку в зад.

Но лично я к сторонним наблюдателям не относился ― я был в самой гуще. И поэтому, когда внимание подпрыгнувшего от неожиданности Бульбочки раздвоилось, немедленно этим воспользовался: схватил запястье его руки с пистолетом, резко вывернул и ударил об свое колено. В результате уже через полминуты он лежал на полу рядышком с также обезоруженным Мерином, а Нинель, ни мало не смущаясь своего бордельного вида, деловито вязала им руки извлеченным из хозяйственного шкафчика скотчем.

Когда все немного отдышались, я вытер салфеткой кровь с лица Бульбочки, перетащил пленников на диван и усадил в разных концах.

Теперь можно было и поговорить.

Пододвинув кресло поближе, я уселся напротив, выложив на журнальный столик свои трофеи: два ТТ, удостоверения, а также пару наручников, набор профессиональных, явно изготовленных в заводских условиях отмычек, переносную рацию и шприц, наполненный мутной жидкостью. Короче, весь шпионский джентльменский набор, необходимый для насильственного захвата и удержания жертвы, действительно говоривший о принадлежности незваных гостей к спецслужбам. Но я все-таки решил уточнить:

― Значит, ФСБ, говорите?

В ответ Бульбочка только злобно хлюпнул носом, похожим теперь уже не на картофелину, а на лопнувший перезрелый помидор. Мерин же пробормотал с непонятно к чему относящимся сожалением:

― Дурак ты, парень. Здоровый, но дурак…

― Так из ФСБ или нет? ― терпеливо повторил я вопрос, не обращая никакого внимания на грубость. — Или не хотите говорить?

― Там же написано! ― просвистел стиснутым от ненависти голосом Бульбочка. Разбитый нос добавил теперь к его сипатости очаровательную гнусавость.

― Написано! ― неожиданно вмешалась базарным тоном осмелевшая Нинель. ― На сарае вон тоже «хуй» написано, а там дрова!

Ее они реакцией не удостоили, а я попросил:

― Помолчи, Нинель, сейчас не тебя спрашивают. — Но раздумчиво добавил: ― Хотя в принципе ты права. Вот, например, вопрос: почему у комитетских товарищей пистолеты не табельные?

Теперь и я не получил на свою реплику ответа, если не считать того, что Мерин полуобморочно закатил глаза, а Бульбочка совсем уж яростно захлюпал носом.

― Хорошо, ― согласился я. ― Оставим эту скользкую тему. Тогда хоть расскажите, зачем пришли? И куда собирались нас умыкнуть?

― Дурак, совсем дурак, ― печально вздохнул Мерин.

А у Бульбочки от переизбытка эмоций снова потекла кровь из носа.

Вопросы мои носили риторический характер, потому что ни на какие ответы я не рассчитывал: ясно, что передо мной были профессионалы. И по этой же причине надо было как можно скорее отсюда сматываться, пока к ним не присоединились озабоченные их задержкой коллеги.

― Ладно, ребята, вижу, устали вы, да и нанервничались, надо отдохнуть, ― сказал я, уверенно беря со столика шприц и поднимаясь на ноги. ― Извините, условия полевые, антисанитарные, так что если у кого СПИД или там гепатит, говорите сразу, поставлю в очередь последним.

Я мог только предполагать, что в шприце сильное успокаивающее. Но надеялся уточнить по реакции пациентов: будь там яд, уж этого они бы от меня не скрыли. Но оба только злобно глядели на меня, пока я прямо через брюки вкалывал им в мышцу ровно по половине содержимого. Средство оказалось качественным: сморило их быстро, минуты за полторы. Но я на всякий случай перед уходом оттянул им веки, проверил реакцию. Тем временем Нинель успела переодеться в джинсы с ковбойкой и схватить в охапку свою сумочку, я рассовал по карманам пистолеты, удостоверения и прочий добытый в сражении инвентарь. После чего мы без сожаления покинули это сонное царство.

Но нервотрепка на этом не кончилась.

Как я и ожидал, буквально в пяти метрах от парадного стоял с погашенными огнями микроавтобус, за рулем которого темнела фигура водителя. Поэтому, выйдя на улицу, я подхватил Нинель за талию и быстрым шагом ринулся в сторону, прямо противоположную моему дому.

Нам пришлось дать хорошего крюка, прежде чем, изрядно поплутав дворами и задворками, я вышел наконец к своему подъезду. Но и тут сперва оставил девушку на улице и зашел первым. Только убедившись, что там нас никто не поджидает, пригласил ее внутрь.

Всю дорогу Нинель молчала, как воды в рот набрала. О состоянии свидетельницы можно было судить разве что по тому, как сотрясалась ее крепко вцепившаяся в мою куртку рука. В лифте мне удалось наконец рассмотреть ее лицо: круглые глаза, серые щеки, трясущиеся губы. А едва мы переступили порог моей квартиры, девчушку оставили последние силы и Нинель буквально зашлась в рыданиях.

Так, всю в слезах, я и довел ее до кушетки на кухне, уложил прямо в одежде, укрыл пледом, погасил свет и оставил одну. После чего почувствовал, что и меня самого бьет изрядный колотун ― отпускающее напряжение выходило вместе с силами, словно гелий из воздушного шарика. Спотыкаясь, я добрался до бара и, неприлично стуча горлышком бутылки о край стакана, налил себе коньяку. Проглотил, прислушался к ощущениям: дрожь постепенно стихала, как стук уходящего поезда. Подумал ― и уже более твердой рукой повторил.

Через пару минут стало не просто спокойно, а даже почти блаженно. Захотелось прилечь прямо здесь, на коврике возле бара, чтобы в случае чего далеко не ходить. Но мне удалось пересилить себя и закрыть бутылку. Правильность этого поступка подтвердилась очень скоро: еле-еле передвигая ноги, я едва добрался до постели, скинул на пол одежду и, как показалось, еще в движении к подушке начал видеть первый сон.

Снилась мне моя детская любовь Светочка Королева.

Как идем мы с ней, два первоклассника, по засыпанной шуршащей осенней листвой аллее сразу после памятного события ― приема в октябрята. Я сжимаю ее ладошку в своей, весь трепеща от мысли, что впервые держу за руку девчонку не потому, что оказался с ней в паре на прогулке, а потому, что сам сделал это и она меня не отвергла. Я все стараюсь заглянуть ей в лицо, но никак не могу: она смущенно отворачивается в сторону.

А когда мне все-таки удается это сделать, я с изумлением обнаруживаю, что никакая она не Светочка, а моя бывшая жена Татьяна, с которой мне хорошо было только в постели, а все остальное время мы страшно скандалили. Так, в скандале, очень не по-хорошему, и расстались. Лицо у Татки злое, холодное, как тогда в суде, где мы делили мою коммунальную комнату. Одета она для суда странно, даже неподобающе ― в то самое школьное платье выше колен, что было на ней, когда мы встретились на районной олимпиаде по истории, откуда я увел ее к себе домой и с ходу уложил в койку.

Я вглядываюсь в Таткину ненавистную скандальную рожу и чувствую, что с каждым мгновением хочу ее все больше ― я всегда хотел ее тем сильнее, чем больше она скандалила. Я хочу ее прямо сейчас, несмотря на то, что здесь же, в узком полутемном коридоре нарсуда, рядом с нами стоит и строго грозит мне пальцем невесть откуда взявшаяся Ставрида в том самом своем малиновом костюме.

Тогда я каким-то вторым или третьим уровнем сознания начинаю догадываться: вся эта чушь снится мне под влиянием актерских экзерсисов чертовой шлюшки Нинели. Но Татка, по-прежнему неприязненно кривя лицо, уже как бы нехотя закидывает руки за голову, чтобы расстегнуть мелкие коричневые пуговки форменного платья, ― жест, от которого я просто схожу с ума. А поверженная Ставрида отступает в тень, и Татка, Татулька оказывается в моих объятиях. Меня, правда, слегка удивляет непривычная пышность ее груди ― удивляет, но не смущает. Я крепко прижимаю ее к себе, неожиданно понимая, что уже не сплю, ― и короткий животный ужас пронзает все мое естество при мысли, что стерва Татка вернулась ко мне и все у нас с ней начинается сначала.

Но пронзает он меня лишь на короткий миг, потому что в следующую секунду я начинаю догадываться: в моих объятиях вовсе не Татка, а какая-то совсем другая женщина. Поля Нехорошева с третьего курса? Соседка Дина? Валька Самолетова из аналитического отдела? Подобное открытие ― уже почти наяву ― тоже приводит меня в шок, но возможностей что-либо изменить я практически лишен.

Эта сучка Поля-Дина-Валя, воспользовавшись моей беспомощностью, ловко оседлала меня, и мне уже некуда деться от жара ее чресел, от ее широких и гладких бедер, мерно раскачивающихся в моих руках, как лодка во время прилива. Проросшее сквозь сон желание взбухает и ширится, заполняя все вокруг, всю комнату, весь дом и наконец перехлестывает через край, взрывается в окружающей темноте мощной бомбой-фейерверком, брызжет во все стороны миллионом разноцветных брызг.

Только тогда я окончательно проснулся и понял, что держу в объятиях Нинель.

4

Сперва, видите ли, Нинелечке стало тоскливо и ужасно одиноко. Поэтому она потихоньку перебралась на мою кровать и прикорнула рядышком.

Потом, понимаете ли, бедной девушке сделалось душно и захотелось скинуть с себя одежду. Затем бедняжка, наоборот, озябла и нечувствительно в полусне забралась ко мне под одеяло. А уж дальше все получилось само собой.

Но так или иначе, а больше до самого рассвета мы с ней не заснули. Фейерверк взрывался еще не меньше двух раз, а в перерывах я ― простите за цинизм, но из песни слова не выкинешь, ― вел допрос свидетеля.

Сказать, что свидетельница находилась в абсолютно здравом уме и твердой памяти, было бы преувеличением. Нинель то принималась тихо плакать, то неожиданно впадала в прострацию, недолгую и быстро сменявшуюся приступами сексуальной активности. А между тем и другим на нее вдруг находило неудержимое речевое извержение. И она, усевшись в углу кровати с сигаретой и натянутой под самый подбородок простыней, начинала жарко, но сбивчиво, перескакивая с пятого на десятое, рассказывать мне истории из своей жизни, которые тем не менее в целостную картину, как ни верти, почему-то не складывались. Зато порой изобиловали темными местами, если не черными провалами, а кое в чем откровенно друг другу противоречили.

Я старался ее не прерывать, вообще ни на чем не акцентировать свой интерес. И к тому моменту, как взошло солнце, в очищенном от словесной чешуи виде собранная мною информация выглядела следующим образом.

Под «папочкой» она, конечно, подразумевала Кияныча.

Он действительно удочерил их с сестрой Алисой, после чего уже на законных правах воспитывал сообразно собственным педагогическим представлениям: чуть не до окончания школы любил разложить дочурок со спущенными трусиками поперек дивана и лупил порой до крови, да с таким остервенением, что матери приходилось буквально оттаскивать мужа от девочек.

Насколько я понял, принципиальных разногласий между родителями по педагогическим вопросам не существовало ― эта часть семейной жизни была целиком отдана на откуп «папочке». Зато существовали другие: супруга Кияныча Ангелина ревновала мужа до одури, причем Нинель дала понять, что оснований для ревности имелось навалом ― Игорь Иванович Шахов был тот еще ходок.

Тут в истории появлялось первое темное место — или белое пятно, называйте как хотите. О том, куда делась ее мать, Нинель отказывалась говорить категорически. Можно было лишь понять, что она жива, хотя однажды куда-то уехала, но ничего более определенного я не услышал.

В рассказе все время мелькало одно имя: «дядя Вика». «Дядя Вика помог», «дядя Вика посоветовал», «дядя Вика устроил»… По всему выходило, что этот самый «дядя Вика» добрый ангел-хранитель семьи. Ну, может, не всей ― прозвучал мутноватый намек на то, что у «папочки» с «ангелом» как раз не очень ладилось.

Также совершенно неясным осталось для меня, каким образом произошел разрыв Кияныча с матерью Нинель Ангелиной: до ее отъезда или после. Был отъезд следствием развода или же стал его причиной?

Зато с последующей женитьбой Шахова на младшей дочери дантиста Серафиме все оказалось ясно: заменяя сестричку в воспитании племянниц, та и сама не заметила, как втянулась в семейную жизнь. А там и собственные детки пошли ― Зина да Люсик… Очень кстати материальное благосостояние семьи стало неуклонно расти: фотомодельное агентство приносило баснословные прибыли.

Идиллия.

Которая трагически оборвалась несколько лет назад, когда мать семейства утонула во время летнего отдыха в санатории на Клязьминском водохранилище.

Комментарии? Без комментариев.

Если не считать того, что в отношении собственных детишек Кияныч изменил своим прежним педагогическим принципам. Из воспитательного процесса напрочь исключена была порка и вообще всякие наказания. Наоборот, единокровных чад с детства всячески баловали и заласкивали.

Как и следовало ожидать, меньше всего интересного я узнал о том, что хотел узнать больше всего: про ее работу у Кияныча. Хотя кое-что вырисовывалось: Нинель выступала при Шахове кем-то вроде менеджера по работе с персоналом.

С одной стороны, в ее обязанности входило проводить первичный отсев конкурсанток, а с другой…

С другой ей приходилось заниматься организацией разного рода, как она выразилась, мероприятий, призванных дать девочкам возможность подработать на период их незанятости в собственно модельном бизнесе. Мои легкие, почти воздушные попытки уточнить, о каких именно способах «подработки» идет речь, наталкивались на совсем уж туманные разговоры. О неких презентациях, фестивалях и всяких клубных вечерах. Устроители которых заинтересованы заполнять остающееся между животиками солидных бизнесменов пространство свободно фланирующими длинноногими самочками. Просто… ну, как бы это сказать… для оживления пейзажа. Большего выудить из нее я не мог, но лиха беда начало.

Потерпевшая явно была не в том состоянии, чтобы на нее давить, а тем более устраивать допрос с пристрастием. К тому же часам к пяти утра у нас обоих начали слипаться глаза и заплетаться языки, так что вскоре лично я провалился в сон.

Был он неспокойным: опять снилась какая-то не запомнившаяся, но оставившая мутный осадок чушь. А часов около семи со стороны ванной раздался грохот ― это Нинелечка все-таки грохнулась, возвращаясь после очередного «пи-пи».

Утром продолжения не последовало: когда в половине одиннадцатого я окончательно пробудился и отправился на службу, она все еще спала крепким сном.

Последнее, что мне удалось выяснить перед тем, как мы окончательно вырубились, была фамилия друга семьи, доброго ангела дяди Вики. Им оказался Виктор Петрович Ядов, последующими стараниями Прокопчика обретший не только плоть, но также ученое звание, место жительства и работы. Профессор-психиатр, он имел квартиру все в том же Стеклянном доме, считался крупным светилом в своей области, в прежние годы заведовал кафедрой в Ганушкина. Но после смерти жены-инвалидки, страдавшей с молодых лет рассеянным склерозом, жил анахоретом: ушел от научной работы и уже много лет возглавлял психиатрическую лечебницу где-то в парковой зоне за Кольцевой дорогой. Там он проводил не только дни, но часто и ночи, в городской квартире бывая лишь наездами.

Прежде чем пилить туда через весь город, я решил сделать кое-какие другие дела, географически более привлекательные. Например, следовало заглянуть в «художественно-эротический», как значилось на афишах, театр «Купидон» ― последнее официальное место работы интересующего меня персонажа.

Снаружи храм эротического искусства выглядел вполне приземленно: в эпоху отсутствия в СССР секса здесь размещался клуб кондитерской фабрики. От той поры сохранились облупленные колонны, подпирающие треугольный портик, похожий на сильно заветренный торт, вместо цукатов украшенный аляповатыми аллегориями на тему неразрывной связи искусства с народом. Обойдя здание вокруг, я обнаружил дверь с надписью «Служебный вход». Через нее я беспрепятственно проник внутрь и миновал предбанник с дремлющей в потертом вольтеровском кресле вахтершей, не без смущения ожидая встречи с обнаженными мастерами культуры. Но первой мне на глаза попалась парочка небритых и совершенно одетых рабочих сцены. Сипло матерясь и часто дыша, они натужно стаскивали вниз по железной лесенке неповоротливую кадку с пальмой.

― Ребятки, а где тут у вас отдел кадров? ― дружелюбно поинтересовался я, задрав голову.

И тут же об этом пожалел: оставив пальму, работяги как по команде обернулись в мою сторону, а кадка, влекомая силой своей немалой тяжести, с опасным скрипом начала клониться вниз, в направлении моей макушки. В последний момент она застыла в шатком равновесии, и то только потому, что пальма уперлась стволом в перила.

― А вы откуда будете? ― подозрительно прищурившись, поинтересовался один из грузчиков, рукавом отирая пот со лба. Выражение лица у него было такое, что, казалось, не удовлетвори его мой ответ, он без колебаний спустит кадку мне на голову.

― Да не бойтесь, не из налоговой! ― попробовал я отшутиться, на всякий случай отходя в сторону. — Мне бы кадровика или директора.

― Вы по объявлению? Насчет работы? ― поинтересовался второй работяга, одышливый толстяк с двойным подбородком и в круглых очочках. В его голосе слышалась скрытая надежда, будто он предполагал, что я немедленно приступлю к исполнению обязанностей, причем прямо с того, что подхвачу у него кадку.

― В некотором смысле, ― туманно ответил я.

― Тогда вам худрук нужен. Идите до конца по коридору, слева будет дверь в зал, он там репетирует.

Отправляясь в указанном направлении, я снова ощутил в груди, как сказал бы Прокопчик, некоторую трепетность: ожидание увидеть деловито занятых своим ремеслом, но совершенно голых людей заранее вселяло определенную неловкость.

Но выяснилось, я как-то не совсем адекватно представлял себе сущность художественной эротики: голых в зале не оказалось.

Строго говоря, не оказалось и зала ― в обычном смысле, подразумевающем предназначенное для зрителей отдельное от сцены пространство. Не было и самой сцены. Только освещенный в настоящий момент бьющими с потолка софитами круг, за которым угадывались в полутьме раскиданные там и сям зрительские кресла.

В круге света находились двое ― высокий костлявый мужчина и пухлая коренастая женщина. Он был в потертой толстовке, из-под которой виднелись затянутые в тесное трико длинные худые ноги. На ней, как на вешалке, висел линялый сарафан, настолько свободный, что под ним даже не угадывалась грудь. Абсолютно ничего эротического в этой парочке не имелось. Они вели между собой диалог на повышенных тонах. Остановившись в дверях, я прислушался и с недоумением осознал, что текст мне смутно знаком.

― Я вас любил, как сорок тысяч братьев любить не могут! ― надсаживаясь орал тип в толстовке. Пухленькая от ужаса вжимала голову в покатые плечи.

Боже правый, да никак тут замахнулись на самого на Вильяма нашего Шекспира! Первоначально у меня и в мыслях не было прерывать творческий процесс. Но от растерянности я слишком далеко высунулся из-за прикрывающей дверь пыльной бархатной портьеры, оставшейся здесь, вероятно, еще с кондитерских времен. Потому что толстовец резко вышел из образа, обернулся в мою сторону и, пронзительно вглядываясь во тьму, капризно поинтересовался прозой:

― Иван Палыч, почему в зале посторонние? Я же просил! Невозможно заниматься!

Я сдал было назад, но обнаружил, что путь к отступлению отрезан: с тылу меня подпирали давешние работяги с пальмой наперевес. Пришлось сделать еще пару шагов вперед.

― Кто сей? ― раздался из темноты гулкий бас.

Я робко попытался ответить, но мой не поставленный должным образом голос был мало приспособлен для обмена репликами в условиях театральной акустики. Он терялся где-то вблизи меня, словно просыпанная мелочь. А бас между тем продолжал недовольно греметь, и отзвуки его грозно гуляли под сводами зала:

― Пожарник? Или снова из СЭС? Денег все равно нет, могу только билетами!

Бормотать что-либо, пялясь во тьму, из которой выплывал величественный глас, казалось бесполезным. Но я хотя бы мимикой и жестами постарался донести до невидимого собеседника, что нет, не пожарник, не из СЭС и даже деньги не нужны, не говоря уж о билетах.

― Перерыв! ― как обвал в горах, загрохотало надо мной, эхом отдаваясь в колосниках. ― И свет, свет кто-нибудь зажгите, мать вашу!

Под потолком вспыхнули люстры, а софиты, наоборот, погасли. Артисты дружно ринулись к выходу, наверное, в буфет. Я же вглядывался в зал, пытаясь понять, откуда доносится ко мне рык громоподобного худрука, но ничего среди беспорядочно расставленных кресел не находил. За моей спиной хрипели рабочие. Казалось, что теперь уже не они тащат пальму, а пальма сама влечет их своей инерцией. Наконец растение с грохотом опустилось на деревянные подмостки.

― Сюда, что ли, Иван Палыч? ― спросил один из рабочих, астматически задыхаясь.

― Правее, правее, вот так! ― проревело в ответ, и я наконец увидел худрука.

Великий и ужасный обнаружился на самой камчатке за небольшим пультом с микрофоном, чем и объяснялись его необыкновенные голосовые данные. При этом грозный Иван Палыч оказался человечком чрезвычайно маленького роста, почти лилипутом. Поэтому для управления окружающей средой восседал на высоком крутящемся стульчике, позаимствованном из какого-то бара.

― Подойдите, ― щелкнув тумблером, произнес он уже обычным, разве что усталым голосом. ― Чем могу?

Но несмотря на внешнюю жантильность вопроса, любезности в его тоне было не больше, чем у продавщицы после закрытия пивного ларька. Я все-таки решил попытать счастья, поколотившись в уже захлопнувшееся окошко. Имея в виду полученную от Цыпки, а также при более близком личном контакте информацию, я не слишком обольщался насчет того, что при имени Нинель меня здесь встретят радостными объятиями. Но и последовавшей реакции тоже, честно скажу, не ожидал.

Иван Палыч так подпрыгнул, что чуть было не свалился со своего барного стульчика. Обычными словами не передать тот поток брани, которую я услышал (слава богу, при отключенном микрофоне!) в адрес мадемуазель Шаховой, ее покойной мамы, всех прочих родственников по женской линии и меня лично ― в виде особого исключения. Оказалось, что Нинель действительно трудилась здесь некоторое время назад артисткой сексуально-эротического жанра, причем не гнушалась самых сложных для исполнения ролей. (В этом месте я, слегка оторопев, попытался хотя бы отдаленно представить себе, что такое «самые сложные для исполнения» роли в этом театре, ― но не смог, не хватило воображения.)

И ведь талантом Бог ее не обидел, со страстью, замешанной на горечи, поведал мне Иван Палыч. (Тут я тоже мог бы поспорить, стоит ли так уж легко примешивать сюда Господа, но промолчал.) А Иван Палыч, вцепившись на этот раз для верности в подлокотники барного табурета, сообщил, горя яростным негодованием, что не за тем она сюда пришла! (За чем «не за тем», снова задумался я и снова промолчал.) Но Иван Палыч, словно прочитав мои мысли, разъяснил: не за искусством, не за творчеством явилась в театр «Купидон» эта ехидна! Она приползла совсем за другим: сманить за собой наиболее морально неустойчивую часть актерского и вспомогательного коллектива! (И в третий раз меня так и подмывало спросить, какие именно критерии моральной устойчивости приняты в данном коллективе, но я опять малодушно оставил рот на замке.)

Короче, Нинель сделала то, что сделала. (Тут, кстати вспомнив хриплый смешок Цыпки, я подумал, что на один вопрос все-таки получил ответ: даже в таком учреждении подобное поведение вполне можно было квалифицировать как блядство.) Иван Палыч не сомневался, что она с самого начала была «засланным казачком». И в результате свела, как говорится, со двора нескольких лучших, да при этом самых молодых исполнителей как женска, так и мужеска пола, а заодно декоратора и светотехника.

― Чем сманила? ― поинтересовался я.

― Да чем нынче сманивают? ― почти простонал Иван Палыч. ― Деньгами, конечно! У нас-то ставки невысокие, вы же знаете: даже при Софье Власьевне театр наш отечественный всегда был на дотации. А уж теперь…

Я подумал: ирония в том, что как раз при советской-то власти театр «Купидон» точно был бы на полной самоокупаемости. И промолчал в пятый раз. А вместо этого спросил:

― А куда сманила, не знаете?

― Не знаю ― и знать не хочу! ― гневно замахал маленькими кулачками Иван Палыч. ― Небось какое-нибудь очередное шоу при роскошном борделе! Это ж надо ― бросить ради него театр! Те-а-атр! А ведь я им говорил, каждый день напоминал: не себя, не себя в искусстве надо любить, а искусство в себе! Подонки! Даже завпоста увели ― так в результате у меня реквизит авторы пьес таскают. Вместо того чтобы в зале сидеть, слушать, как произносят их текст!

Он трагически выкинул руку в сторону отдыхающих в сторонке пальмоносцев. Оказавшиеся не столь востребованными на высокооплачиваемом бордельном поприще драматурги готовно закивали, всем своим видом выражая несогласие со своим нынешним статусом. На этот раз я все-таки не удержался:

― Авторы? А мне показалось, вы Шекспира репетируете.

― Шекспир не писал специально для эротического театра, ― с усталой снисходительностью пояснил Иван Палыч. ― В чопорной елизаветинской Англии это было невозможно. Поэтому кое-что мы домысливаем сами, вытаскиваем зашифрованные от простого обывателя темы и смыслы. Там, в общем-то, все заложено, прямо по Фрейду, но кое-какие линии приходится откидывать, другие, наоборот, усиливать, укрупнять планы. Вот вы видели Офелию с Гамлетом. В чем их трагедия? У Офелии явный комплекс Антигоны…

― В каком смысле, простите? ― не понял я. Антигона, сколько помнилось, тоже была литературным персонажем, только у древних греков.

― Ну, это примерно то же, что Эдипов комплекс, только наоборот, ― с видом учителя, вынужденного в сотый раз объяснять одно и то же, проговорил Иван Палыч. ― Если внимательно вчитаться в текст, становится совершенно ясно, что Офелия с ранних лет сожительствует с отцом, Полонием. Именно на фоне инцеста развивается ее душевная болезнь, по мере старения отца к тому же осложняющаяся геронтофилией…

Будучи лишенным возможности прямо сейчас внимательно вчитаться в шекспировский текст, я только и мог что открыть рот и трудно сглотнуть. Но Иван Палыч принял мой ошарашенный вид за проявление повышенного интереса, потому что с воодушевлением продолжал:

― Соответственно и королева. То, что у нее комплекс Иокасты, ежу понятно. Она обожает Гамлета не только как сына, но и как мужчину. Сцена их соития над трупом завернутого в ковер Полония ― мы ее репетировали на прошлой неделе ― это шедевр, можете мне поверить! Приходите на премьеру ― убедитесь! Шедевр, истинный шедевр!

Иван Палыч перевел дух. Я тоже. Но он раньше успел набрать воздуха в легкие:

― Ну а то, что у самого Гамлета наличествует Эдипов комплекс в самом что ни на есть вульгарном виде, прямо как в учебнике, объяснять, надеюсь, не надо. Он ревновал еще к покойному отцу, а уж когда дело дошло до дяди Клавдия…

При этих словах худрук издал губами характерный чмокающий звук, который можно было трактовать как угодно, но только не в положительном для короля смысле.

― Клавдий, без сомнения, педофил, ― рубанув рукой воздух, вынес приговор Иван Палыч. ― Причем педофил со стажем. Еще в раннем детстве Гамлета он совершал с ним развратные действия, почему родителям и пришлось спешно отправить ребенка из Эльсинора в Гейдельберг. Но там он тоже хорошему не научился. Эти его приятели… Так называемые друзья детства… ― Режиссер осуждающе покачал головой. — Вы же знаете, нравы времен Возрождения были весьма лукавы… Я полагаю, именно бисексуальность Розенкранца и Гильденстерна, вовлекших в групповой секс Гамлета с Офелией и целый ряд придворных дам и кавалеров, послужила истинной причиной трагедии принца датского. Ведь как раз там во время одной из оргий волею жребия партнером Гамлета, причем, заметьте, активным партнером, оказывается брат Офелии Лаэрт…

У меня заложило уши. Как при снижении самолета. Думаю, это была естественная реакция организма, не способного с подобной скоростью адаптировать поток ошеломляющей информации. Кое-какие обрывки фраз до меня доносились: «разнузданная оргия с бродячими актерами», «старый содомит Горацио»… Художественный руководитель продолжал развивать свою версию истории принца датского, но временно постигшая меня на нервной (или на датской) почве глухота дала спасительную передышку. Я использовал ее, чтобы собрать рассеянные под бурным натиском Ивана Палыча мысли. В конце концов, я пришел сюда не для того, чтобы слушать всю эту ахинею, а с какой-то целью, и следовало немедленно к этой цели вернуться.

― Потрясающе! ― вклинился я со всей доступной мне искренностью, по движению губ худрука догадавшись, что он сделал короткую паузу. ― Но мы говорили о Шаховой. Она-то какие роли играла?

Слух постепенно возвращался ко мне, но Иван Палыч снова приложил усилия, чтобы я об этом пожалел.

― Шахова? ― переспросил он. ― Играла, например, в «Горе от ума», причем главную роль. Ну, вы же проходили, в восьмом классе, должны помнить: Софья, дочка старика Фамусова. В школе нам пытаются преподать, во-первых, догматический, во-вторых, чопорный подход к трактовке ее образа. А ведь ее неудержимое стремление к промискуитету не спрячешь, как ни старайся, даже в классической версии. Молчалин, Репетилов, Скалозуб ― да она ни одних штанов мимо не пропускает, так и норовит в них залезть, а эти похотливые господа с удовольствием пользуются… И играла, надо признать, великолепно! Этакого кокетливого игривого подростка, маленькую Лолиту, меняющую партнеров как перчатки. Кстати, если не забыли, Лолиточка ведь и у Набокова тоже оказывается давным-давно оттрахана, и не раз, каким-то бесчувственным сверстником! А Чацкий ― это своего рода Гумберт Гумберт девятнадцатого века. Умный, тонкий и страстный. Он единственный среди мужских персонажей комедии желает не просто банального секса с Софьей где-нибудь в задних комнатах с задранным впопыхах кринолином. О, он мечтает о сладости дефлорации, о нежной девственной плеве, которую строго воспитанная дворянская дочь после многих метаний наконец стыдливо отдает в его трепещущие руки!

Тут Иван Палыч слегка запнулся. Думаю, как и я, зримо представив этот с физиологической точки зрения трудно осуществимый процесс. Но тут же отбросил прочь сомнения и вновь устремился на штурм всех чопорных и догматических подходов:

― В этом-то его мало кем понятая трагедия. Софья, если мне память не изменяет, отдается у нас Чацкому в конце второго акта. Отдается походя, вульгарно, на ломберном столике. И тут наконец ему открывается, что она всего лишь обычная, говоря современным языком, пэтэушница, давным-давно разменявшая невинность на бутылку, извините, бормотухи. Он шокирован, он едва не сходит с ума, он просто не может больше находиться в этом насквозь развращенном, потерявшем всякий стыд обществе! Вот отсюда его знаменитое «пойду искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок»!

Худрук на мгновение умолк, но оказалось, только для того, чтобы снова набрать воздух в легкие.

― Мы на школьные каникулы подготовили специальную программу ― для тех, кому больше шестнадцати, ― продолжил он с энтузиазмом. ― Приходите сами и детей приводите. Кроме «Горя от ума» у нас в планах…

Я с ужасом понял, что сейчас снова услышу нечто такое, что навсегда подорвет остатки моего и так не слишком глубокого уважения к классике, и быстро задал новый вопрос:

― А она, эта Нинель, пришла к вам на работу одна?

― Естественно! ― пожал плечами режиссер. ― Силком ее никто не тащил!

― Нет, в том смысле, не приводила ли она с собой других… э… юных дарований?

― Да нет же, говорят вам, все наоборот! ― досадливо пробурчал Иван Палыч. ― Ушла ― и увела лучшие кадры!

Минут через пять, расставшись наконец с худруком, продолжающим брюзжать насчет нынешней избыточно коммерциализированной актерской поросли, я выбрался на свежий воздух. Возле служебного входа отдохновенно курил один из давешних драматургов-пальмоносцев, тот, что с астматической одышкой. Свои круглые очочки он задрал на лоб и теперь подслеповато щурился на меня без всякого интереса во взоре. Я тоже вытащил сигарету и, притормозив возле него, вздохнул:

― Бедный Виллик!

― Да бросьте, ― пренебрежительно откликнулся драматург. ― Никто даже не знает толком, был он на самом деле или нет. Вполне возможно, писали такие же, как мы, «негры».

― И как «неграм» нынче платят, сдельно? ― поинтересовался я на прощание уже из чистого любопытства.

― Мы на твердой ставке, ― гордо сообщил он, ловким щелчком отправляя окурок в мусорный бак. При этом очки, словно только ждали этого сигнала вернуться к работе, сами собой слетели у него со лба на нос.

Отъезжая от театра, я размышлял над тем, что нам-то как раз платят сдельно ― если вообще платят. И хотя лично у меня как рядового потребителя сегодня имелся уже определенный передоз высокого искусства, дело требовало, чтобы я перед дальней дорогой притормозил еще и возле воскового музея ― авось повезет повидать самую старшую из сестричек.

Повезти-то повезло. Только лучше б меня эта радость обошла стороной.

Алису Шахову-Навруцкую я действительно застал на месте. Но можно смело считать, что тем удачи на данном направлении и ограничились.

Мой наступательный порыв имел все шансы захлебнуться еще в самом начале ― буквально на входе в это культурно-просветительское учреждение, охраняемое почему-то не менее сурово, чем блокпост на вражеской территории. Тяжелая музейная дверь мореного дуба с бронзовыми позументами открылась под моим немалым усилием, и я оказался в прохладном мраморном холле. Тут же ко мне с разных сторон бросились сразу два секьюрити ― один устрашающего вида гамадрил в форме частного охранного предприятия, а другой мелкий и весь какой-то зализанный в штатском. Но по выражению острой морды с глазами фокстерьера во время лисьего гона видно, что тоже охотничьей породы.

― Куда?! Назад! ― орал первый, наседая и при этом норовя толкнуть меня в грудь длинными обезьяньими лапами. ― Читать не умеешь?

― К сожалению, у нас закрыто, сегодня выходной день, ― тихо подвывал в унисон ему фокстерьерчик, также по мере сил оттирая меня обратно к двери. — Приходите в другой раз.

― Мне нужна Шахова, ― сообщил я, слегка ошарашенный этим налетом.

Эффект был столь же неожиданным, сколь и впечатляющим: оба застыли, да так, что, войди я в музей восковых фигур именно в сей момент, с легкостью принял бы их за начало экспозиции.

Первым опомнился зализанный. Его мордочка в мгновение ока переменилась кардинальным образом, из агрессивно-заостренной сделалась уважительно-внимательной. Будто вместо бродячей кошки фокстерьер обнаружил перед собой соседского бульдога.

― Ах, извините, ― совершенно иным тоном залебезил он. ― Что ж вы сразу не сказали, что к Алисе Игоревне?

С этими словами он нырнул куда-то под расположенную рядом с дверью конторку, а вынырнул уже с телефонной трубкой.

― Как прикажете вас представить?

А действительно, как?

Почему-то меньше всего меня грело сейчас представляться тем, что я есть на самом деле, ― частным сыщиком. Во всяком случае, этим двум вертухаям. Можно было соврать что-нибудь возвышенное, вроде того, что я приезжий искусствовед. А еще лучше — инспектор пожнадзора.

Подобный метод хорош, если вы и дальше хотя бы какое-то время собираетесь придерживаться этой роли. Я же в данном случае совершенно не предполагал начинать отношения с грубого вранья. Пауза тем временем затягивалась, фокстерьер уже опять стал хищно заостряться мордой в мою сторону, а краем глаза мне было заметно, что и гамадрил корявит на меня пасть как на еще не съеденный банан.

― Я знакомый ее покойного батюшки, Игоря Ивановича Шахова.

Отпустило.

Расслабился гамадрил. Притупился лицом зализанный. Потявкав что-то в полуприкрытую ладонью трубку, он почтительно выслушал ответ и от избыточной любезности не просто повернул голову, а как-то весь завернулся в мою сторону немыслимым штопором:

― Вот сюда, пожалуйста. Алиса Игоревна ждет вас в третьем зале, да вы сами увидите.

До сей поры мне, грешному, не доводилось бывать в музеях восковых фигур. Место это моему незамутненному воображению представлялось чем-то вроде собрания витринных манекенов, лицам которых придано некоторое сходство с известными историческими персонажами. Но то, что я увидел, пройдя через стальную почему-то дверь, отделяющую холл от собственно музейных залов, боюсь, способно было смутить и самого искушенного зрителя.

Уже с первых шагов обнаружилось, что экспозиция носит вполне выраженный и при этом довольно однобокий с исторической точки зрения характер. С другой стороны, следовало отдать должное их создателям: все фигуры были выполнены с такой степенью достоверности, что у неподготовленного посетителя вроде меня волосы вставали дыбом. Да и само содержание композиций весьма подобной реакции способствовало: у вашего покорного слуги сложилось стойкое убеждение, что его занесло в музей истории разврата.

У меня не было времени на ходу внимательно знакомиться с экспонатами. Но уже в первом зале в глаза бросилась скульптурная группа, очень правдоподобно изображающая античного императора Калигулу в тигриной шкуре. Посредством толстенного удава, игравшего, по-видимому, у древних римлян роль современного вибратора, сладострастно скалясь, он то ли насиловал, то ли (черт их разберет!) уестествлял по взаимному согласию патрицианку в почти ничего не прикрывающей изодранной в клочья тунике.

Следующий раздел был посвящен более поздним временам. На переднем плане имел место, согласно пояснительной табличке, «первый содомический опыт будущего знаменитого писателя, основателя садизма Донасьена Альфонса-Франсуа графа де Сада (1740–1814)». Описывать я его, пожалуй, постесняюсь.

А в третьем зале, относящемся уже к нашим временам, действительно обнаружилась Алиса Игоревна. Она ждала меня на фоне знаменитого Чикатило, зверски насилующего искромсанного ножом мальчика: бедняжка истекал кровью на искусно воспроизведенной полянке в прижелезнодорожной лесополосе. И следовало отметить, что внешние данные директора музея были под стать здешней тематике.

Четвертая веточка семейки, с представителями которой судьба свела меня на протяжении последних суток, как и все предыдущие, была абсолютно ни на кого из ныне здравствующих родственников не похожа. Передо мной стояла рослая, почти вровень со мной, пышнотелая брюнетка с полноватыми, но при этом длинными красивыми ногами. Ноги эти казались еще длиннее от того, что расстояние между обрезом коротенькой черной кожаной юбки и краями таких же черных кожаных сапог на немыслимых каблуках достигало максимума. Солидный бюст рвался из выреза туго перетянутого на талии жакета, как свежая квашня из-под спуда.

Почему-то она довольно тяжело дышала, словно ей только что пришлось преодолеть подъем по крутой лестнице, а на ее красивом, но каком-то крупногабаритном лице еще не успели высохнуть капельки пота. Тем не менее на нежданного посетителя она смотрела с улыбкой, которую можно было в первом приближении признать вежливо-приветливой. Однако оказавшись с ней лицом к лицу, я уже не был столь в этом уверен: улыбочка скорее смахивала на профессиональный оскал. Алиса Игоревна легонько похлопывала себя по крутому бедру какой-то тонкой гибкой тросточкой типа указки экскурсовода.

― Так вас направил ко мне старый греховодник? Надеюсь, еще при жизни? ― с легкой усмешкой произнесла она без всякого почтения к недавно почившему в бозе отчиму. ― О мертвых ничего или хорошо, но папенька не любил утруждать себя деталями: вам известны условия?

У меня заныли зубы. Что за чертову профессию я себе выбрал!

― Условия ― чего? ― пытаясь придать себе вид простодушной веселости, но с нехорошим предчувствием в душе переспросил я, до последнего оттягивая момент истины.

Лицо у Алисы напряглось, и даже указка, показавшаяся мне теперь больше смахивающей на стек для лошадей, перестала постукивать по ее бедру.

― Вы как будто отрекомендовались от Шахова? — холодно уточнила она. ― Сказали, что были знакомы с ним… Так или нет?

Алиса не договорила, теперь глядя на меня из-под сурово насупленных бровей пристально-изучающе, как на застигнутого на месте преступления.

― Но я действительно был с ним знаком! ― пожал я плечами, уцепившись за последнее слово. ― Еще со времени его работы в школе. А теперь видите, как случилось: ваша э… сестра Людмила Игоревна пригласила меня помочь в расследовании. И вот теперь я решил…

У меня с самого начала не было оснований рассчитывать на восторженный прием, когда моя маленькая хитрость будет разоблачена. Но последовавшая на мои слова реакция превзошла все ожидания.

― Вон! ― произнесла Алиса тихо и зловеще, даже не пожелав дослушать, что именно я решил.

Потом зло пробормотала вроде бы себе под нос, но вполне отчетливо:

― Кретины! Боже, какие кретины!

И тут же повторила громче, да так, что в конце едва не сорвалась на визг:

― Вон! Музей закрыт! Вон! Вон!

Я повернулся и почти побежал.

Не вызывало сомнений, что если я останусь на месте и попытаюсь сказать еще хоть что-нибудь, закипающая на глазах ярость перейдет у этой музейной работницы в припадок неконтролируемого бешенства. Это уж никак не обещало кончиться добром. С одной стороны ― при наличии у нее в руках стека для нахлестывания лошадей. А с другой стороны ― той, куда меня этим стеком погонят, гамадрила с фокстерьером.

Не помню даже, как я вылетел наружу: сам или мне все-таки помогли. Помню лишь, что через весь город до неблизкой психлечебницы катил в состоянии легкой эйфории, которая бывает, когда только-только переживешь счастливое избавление от серьезной опасности.

Но ощущения легкости бытия мне хватило как раз до сумасшедшего дома.

5

Монастырский забор вынырнул из-за березового мыска в точности по описанию ― через три километра после съезда с шоссе на узкий, петляющий между картофельными полями проселок. Высокая кирпичная стена местами обветшала и позеленела, но все еще выглядела, как положено, сурово и мрачно. И только ворота, к которым меня в конце концов привела потрескавшаяся от жары асфальтовая лента, были явно другого поколения: глухие, сваренные из листового железа, крашенные суриком, с огромным висячим замком.

Справа в стене имелась тоже цельнометаллическая, но в данный момент отворенная настежь калитка. Рядом с ней к кирпичной загородке прислонилась в теньке неведомо как оказавшаяся в таком месте длинная парковая скамейка с чугунными поручнями. На ней, закинув ногу на ногу, развалился с прилипшей к нижней губе сигаретой представитель здешнего медперсонала: маленький, давно небритый дедок в грязно-белом халате на голое волосатое тело.

Пыль, в обилии поднятая моим «гольфом», еще стояла в воздухе, когда я выбрался наружу. А медперсонал, окинув визитера и его автомобиль привычно-оценивающим взглядом на предмет чего-нибудь содрать, уже осклабил в подобострастной ухмылке прокуренную искусственную челюсть и поинтересовался:

― На посещение прибыли или как? У нас день-то нынче не приемный…

Да что ж такое: везде у них нынче неприемные дни!

― Или как, ― отрезал я, решительно направляясь к калитке.

Но едва оказавшись по ту сторону забора, вздрогнул от неожиданности, а все тело мгновенно покрылось гусиной кожей: из распахнутых окон ближайшего ко входу мирно утопающего в зелени одноэтажного корпуса выпало похожее больше на звериное, чем на человечье, поскуливание. Негромкое, тоскливое и надрывное, резко оборвавшееся на самой верхней ноте, словно захлопнутое огромной ладонью.

Переведя дыхание, я двинулся дальше по аккуратно посыпанной песком дорожке.

По телефону мне велено было не пугаться и не удивляться: в этой расположенной недалеко от Москвы психиатрической лечебнице содержались люди хоть в основном тяжело и неизлечимо больные, но признанные не опасными. Те, кого врачи уже сочли возможным перевести из строгой изоляции на полу-санаторный режим.

Тем не менее посетить сию юдоль печали меня заставили не здешние вынужденные затворники. Сегодня утром я договорился о встрече с главным врачом этого медучреждения Ядовым ― при том, заметьте, что еще несколько часов назад даже не подозревал о его существовании. Но прошедшая ночь добавила мне много разнообразных знаний. И вот теперь я брел по затененным вековыми липами дорожкам приюта умалишенных, с опаской поглядывая по сторонам: не вцепится ли мне в яремную вену какой-нибудь расконвоированный упырь.

Административная часть оказалась расположена в старой обрюзгшей постройке из черных, как шпалы, столетних бревен. Но поднявшись по скрипучему деревянному крыльцу, внутри я обнаружил самое заурядное медучреждение. Плохо освещенные, выкрашенные масляной краской неопределенного цвета коридоры, унылые агитплакаты, взывающие к соблюдению правил гигиены. Да еще стрекот матричного принтера, свидетельствующий о том, что передовая техника добралась еще далеко не до всех медвежьих углов нашей бредущей по пути прогресса родины.

Тут стрекот усилился, и из распахнувшейся настежь двери, едва не сбив меня с ног, энергично вылетела яркая блондинка в белом халате. В последнее мгновение я успел увернуться, о чем сразу же пожалел: фигура была очень даже ничего, на стройных ножках и с высокой грудью. Правда, кинув взгляд на украшающий эту грудь бейдж, я мысленно сбросил маленько газ. Табличка извещала, что все это богатство принадлежит ни много ни мало профессору, д.м.н. Родимцевой А.С., заведующей отделением сексопаталогии.

― Извините, ― пробормотал я, отступая в сторону.

― Нет, это вы извините, чуть не убила вас. ― Близоруко щурясь, она с коротким смешком тоже сделала шаг назад, и на ее лице появилась профессионально любезная улыбка. ― День не приемный, не ожидала, что тут посетители. Вы ко мне?

На голове у профессора с кокетливым наклоном красовалась докторская белая шапочка, из-под нее выбивались две волнистые пшеничные пряди, обрамлявшие довольно моложавое лицо, рассмотреть которое в полной мере мешало тусклое освещение.

― Мне нужен Ядов, ― признался я с легким вздохом, относящимся к тому, что если бы у Нинель оказался не дядя Вика, а такая вот… э… тетя, искать с ней общий язык было бы наверняка гораздо увлекательней.

― Ага, ― с некоторым, как показалось, облегчением кивнула она, и, уже споро цокая каблучками в противоположном направлении, махнула белым рукавом: ― Вон там, в конце коридора.

Дверь кабинета главврача выделялась среди прочих не только табличкой. Как положено, она была обита кожзаменителем ― холмистым от слежавшейся ваты. Берясь за облезлую никелированную ручку, я ожидал увидеть внутри все ту же канцелярско-безликую обстановку ― и не ошибся. Передо мной предстал серо-белый, как выцветшая любительская карточка, и также почти лишенный объема интерьер. Шторы на две трети прикрывали и без того узкое окно, и в первый момент кабинет даже показался необитаемым. Но уже в следующую секунду из скопления теней в углу соткалось движение, и из-за стола навстречу посетителю энергично, как из засады, вынырнул хозяин кабинета.

― Виктор Петрович, ― сообщил он, на ходу протягивая ладонь для рукопожатия. ― А вы, стало быть…

― Да, ― кивнул я. ― Станислав Андреич. Северин. Простите, что…

― Не стоит, не стоит.

Взмахом руки он остановил мои дежурные извинения и указал на проявившийся возле дальней стенки доселе трудно отличимый от нее просиженный диван:

― Присаживайтесь. Вот только… Цель вашего визита? По телефону, простите, я не слишком… Связь у нас в деревне… Было неважно слышно… Что-то относительно моих давних пациентов?

― Пациентов? ― переспросил я, опускаясь на диван, пружины которого тут же сладострастно вонзились мне в зад.

Помнилось, что я употреблял в беседе с ним какое-то иное выражение, вроде «подопечных», но спорить не стал.

― Возможно и так. Я насчет семейства Навруцких… Или Шаховых, не знаю, что вам привычней.

Почудилось, что Виктор Петрович на мгновение окаменел. Это опять могла быть игра света и тени: главврач как раз оказался в полоске пробивающегося сквозь шторы густого закатного солнца, предоставив наконец хорошую возможность себя разглядеть.

Пожилой, но отнюдь не старый.

Сухой, но не высохший.

Гладко выбритый, но с довольно длинной, до середины шеи, и не слишком редкой седой шевелюрой.

Взгляд спокойный и чуть усталый.

Тяжелые, словно полуприкрытые веки вкупе с опущенными вниз уголками тонких нервных губ придавали ему вид умудренный и одновременно иронический.

― Ах вот оно что… ― пробормотал он после затянувшейся паузы.

И, словно спохватившись, переспросил:

― Всего семейства? Или кого-то в отдельности?

Тут настало время задуматься мне. Но сомнения

длились недолго: больше информации ― не меньше. Да и сам по себе вопрос в некотором смысле предопределял ответ.

― Всего. В смысле, каждого в отдельности.

То ли мне показалось, то ли по губам профессора промелькнула короткая кривая усмешка, которую вполне можно было истолковать в смысле «ишь чего захотел!».

Но когда он заговорил, голос его звучал ровно, а манера изложения стала подчеркнуто вежливой:

― Позволено ли мне будет со своей стороны осведомиться, чем вызван ваш интерес? Видите ли, Навруцкие… Шаховы… для меня в первую очередь…

Здесь он неожиданно замялся и умолк, и я решил поддержать его, сообщив:

― Я в курсе. Вы ― давний друг семьи. А меня не далее как вчера наняли для расследования убийства последнего ее главы. Я знаю, что вы лично не питали к покойному особо теплых чувств, но…

― Кто? ― прервал он меня тоном, в котором не осталось и следа от давешней профессиональной вежливости. ― Кто вас нанял?

― Людмила Игоревна.

― Какая еще Людмила Игоревна? ― сдвинул он брови, но тут же спохватился: ― Ах, господи, Люсик! Вас наняла Люсик? Но зачем?

Пожав плечами, я изложил ему мотивацию своего заказчика, стараясь держаться близко к тексту:

― Какой ни есть ― это ее отец, и она хочет найти убийцу ― кто бы он ни был.

При последних словах брови Ядова взлетели вверх:

― Она что же, выразилась именно так: «кто бы он ни был»?

― Насколько помнится, да, ― подтвердил я, только тут тоже сообразив, что формулировочка и впрямь вполне двусмысленная.

«Кто бы он ни был». Брат? Сестра? Или кто там у нас еще есть в поле зрения?

― Ну так я вас слушаю. ― Ядов откинулся назад в своем кресле с видом человека, у которого больше нет собственных вопросов.

Что касается меня, то их имелось навалом, вот только с чего начать, я не знал. Складывалось впечатление, что любые попытки разговоров вокруг да около с целью прощупать собеседника и в конце концов заставить его как бы самого говорить на интересующую меня тему перспективы не имели. Подобные штучки являлись профессией Виктора Петровича даже в большей степени, нежели моей.

Поэтому я спросил прямо в лоб:

― Как врач вы не считаете, что… э… Зиновий страдает, возможно, определенными психическими отклонениями?

Для начала вместо ответа Ядов одарил меня долгим насупленным взглядом, в котором я не увидел особого стремления к сотрудничеству ― по крайней мере в этом направлении. Наконец после ставшей почти неприличной паузы он неохотно процедил:

― Отлично у вас получается: явились как к другу семьи, спрашиваете как врача. А между прочим, именно в качестве врача я и не имею права распространяться на подобные темы…

― Так, значит, тема все-таки есть? ― подсек я крючок.

Ядов неодобрительно покачал головой.

― Не ловите меня на слове. Сказать «нет, не страдает» значит фактически уже согласиться обсуждать чужое здоровье. А дальше ― отказ обсуждать следующий объект или даже просто молчание будет означать «да, страдает» ― по принципу от противного. Если у вас и другие вопросы того же рода…

Он не договорил, положил руки на подлокотники и слегка приподнялся в кресле. На интеллигентском профессорском языке это должно было означать: пшел вон.

Но я, наоборот, продемонстрировал, что усаживаюсь на диване поудобней (что далось, сознаюсь, не без ущерба для филейной части моего организма), как бы готовясь к длительной беседе, и подтвердил:

― Многие ― того же. Видите ли, убийство Шахова носит отчетливый сексуальный характер, во всяком случае, по внешним признакам. Наши бравые правоохранительные органы пока записали его в один ряд с серией аналогичных ― слыхали про Белую Даму? Но Людмила Игоревна… Люсик настаивает на том, что имеет место инсценировка ― и долго это шило в мешке не пролежит: родственниками и вообще окружением убитого займутся в первую очередь. Если уже не занялись. Так что вопросов все равно не избежать: как врачу или как другу. Не хотите потренироваться, а?

― Ну-ну, узнаю бульдожью породу… Тоже небось из бывших… правоохранителей? ― едко пробормотал Виктор Петрович, но подлокотники отпустил. ― Хорошо, послушаем ваши вопросы. Чья еще психика вас смущает?

― Спросите лучше, чья в этой семейке не смущает, ― хмыкнул я, воодушевленный первой маленькой победой. ― Зиновий ― откровенный психопат, не скрывает, между прочим, своей ненависти к отцу. У его кузины Нинель явное отклонение в виде нимфомании в сочетании с пристрастием к маскарадному сексу и чертами мазохизма…

В этом месте мне показалось, что на погруженном в тень лице Ядова промелькнула странная гримаса — то ли удивления, то ли иронии. Но я решил пока не обращать внимания и продолжал:

― Что при наличии в анамнезе сексуально озабоченного отчима в общем-то неудивительно. У ее сестрички Алисы ― другая крайность: я не специалист, но не удивлюсь, если узнаю, что бедняжка страдает болезненным пристрастием к сексуальному садизму. Первая жена Шахова делась неизвестно куда, причем родственники от разговоров на эту тему бегут как черт от ладана. Вторая утонула. А может, утопилась — при таком-то муженьке! Как это называется по-научному, чем страдал покойничек? Партенофилия или что-то вроде этого, а?

Я перевел дух, а доктор заинтересованно наклонился ко мне через стол, и на его лице проступило даже что-то вроде одобрения.

― Браво, молодой человек, ― заметил он. ― Особенно если вы действительно занимаетесь этим делом второй день. Но позвольте указать вам на некоторое противоречие в ваших же словах. Если убийство Шахова ― инсценировка, то искать убийцу следует среди людей не больных, а как раз очень даже здоровых…

― Вам, психиатрам, видней, ― пожал я плечами. — Но по мне, так даже ради инсценировки нормальному человеку довольно трудно кромсать ножом чужую мошонку и разбрасывать ее потом по всей квартире.

Мне показалось, что Ядов слегка побледнел.

― Я… я не знал про такие подробности.

― Да, ― кивнул я, ― в газетах не было. Но у меня сведения из других источников. Так как, поможете мне?

Доктор не ответил, сцепил на столе тонкие белые пальцы и откинулся назад в кресле. Подозреваю, для того, чтобы снова спрятаться в тень шторы. А когда заговорил, мне пришлось в свою очередь податься ближе к нему и изо всех сил напрячь слух ― казалось, он разговаривает сам с собой, совершенно не заботясь о собеседнике.

― Кто бы Шахова ни зарезал ― собаке собачья смерть, ― еле-еле расслышал я.

Но уже на следующей фразе он возвысил голос:

― Поверьте, вы ― не на правильном пути. Серафима… действительно покончила с собой, а до этого у нее уже было три неудачных попытки суицида. Тут вы угадали. Но дети… несчастные дети… не виноваты. Зина в детстве рыдал: не мог смотреть, как одноклассники прокалывают бабочек булавками для коллекции, в обморок падал при виде разбитой коленки, а вы говорите ― ножом кромсать. Что касается бедной девочки…

Но о том, что касается Нинель, мне послушать было не суждено.

Дверь в кабинет главврача распахнулась, на пороге вырос здоровенный слегка запыхавшийся санитар в несвежем белом халате. А вслед за ним в открытое окно ворвался странный высокий звук, который я поначалу принял за вой какого-то подопытного животного, ― мелькнула почему-то дурацкая мысль про виварий. Но по тому, как резво вскочил на ноги Ядов, догадался: нет, отнюдь не животного ― и холодок пробежал у меня по позвоночнику.

― Ну, что там? ― озабоченно поинтересовался Виктор Петрович. ― Опять?

― Опять, ― отрапортовал санитар. ― Вкололи, да, видать, маловато.

― А где Родимцева? ― насупил брови главный врач.

― Галла Перидолна… ― Санитар осекся под недовольным взглядом психиатра. ― Виноват, Алла Спиридонна… на территории где-то, а мобильный в кабинете забыла. Ее уж побежали искать.

― Черт, ― досадливо бросил Ядов и оглянулся на меня. ― Тут тяжелый случай, мне надо быть рядом. Или ждите ― сколько, не знаю, час, полтора. Или… завтра я собираюсь быть в городе. Позвоните мне домой около пяти.

И даже не попрощавшись, опрометью выскочил из кабинета вслед за санитаром.

Но мне предпочтительней было подождать: не для того я тащился в этакую даль, чтобы откладывать беседу еще на сутки. Промаявшись с четверть часа на инквизиторском диване (быть может, нарочно так устроенном ― чтоб посетители не засиживались), я покинул его, чтобы размять ноги. А заодно поглядеть, не найдется ли на столе главврача чего-нибудь, позволяющего скоротать время ― свежей газеты, например. Но ничего, кроме скоросшивателей с какими-то хозяйственными бумагами и бухгалтерскими отчетами, не обнаружил.

Справа в углу тускло поблескивали в полутьме стекла невысокого книжного шкафа. Окинув было взглядом ряды притаившихся за ними специальных книг по психиатрии, я со вздохом отвернулся и от них. И вдруг почти бессознательно почувствовал легкий укол какой-то… неясности? неопределенности?

Снова повернувшись к шкафчику, я пристальней вгляделся в его стекла, где мутным облачком вслед за мной тяжело ворочалось мое невнятное отражение. Ничего конкретного не разглядел, но неопределенное беспокойство осталось. Тогда я обогнул профессорский стол и подошел ближе.

Вот оно.

То, что почти помимо воли заставило меня заинтересоваться. Два больших темных пятна на полках, словно четырехугольные дыры, выделялись на фоне разноцветных корешков. Инстинктивно (так и хочется сказать ― по-воровски) я бросил быстрый взгляд на дверь, открыл шкаф и взял в руки оба предмета. Это оказались рамочки с фотографиями, обращенные тыльной стороной к зрителю. Чтобы получше разглядеть снимки, мне пришлось зажечь лампу на столе. Но ничего сенсационного на них запечатлено не было.

Композиция на обеих повторялась. Там и там молодая женщина обнимала за плечи двоих детей. В одном случае девочек. В другом ― мальчика и девочку. Разве что первая карточка была черно-белой и более выцветшей от времени, а вторая цветной и посвежее. Но вычислить персонажей для меня не составило труда: в первой троице легко угадывалась Нинель, во второй ― и сейчас не слишком далеко ушедшие от подросткового возраста Люсик и Зина. Из этого следовало, что оставшаяся девочка ― не слишком похожая на себя нынешнюю, самая старшая из детей, Алиса. А женщины ― Ангелина и Серафима соответственно.

Недоумевая, я так и эдак разглядывал изображения, но никакой дополнительной информации для размышлений в них не находил. Нет, ничего удивительного в том, что добрый «дядя Вика» держал у себя перед глазами изображения близких ему людей, я не усматривал. Недоумение мое было порождено другим: почему к моменту моего прихода карточки в шкафу оказались повернуты лицевой стороной внутрь?

И это недоумение порождало новые вопросы.

Первый: получается, профессор знал или по крайней мере догадывался о том, по какому поводу с ним хочет встретиться частный сыщик. А все его удивление при встрече ― не больше, чем умело разыгранный спектакль.

И второй: зачем ему понадобилось скрывать от меня эти невинные, в общем-то, фотографии?

Ответа, особенно на последний вопрос, не было.

Погасив лампу и вернув фотографии на место, я остановился посреди кабинета в размышлении: а и впрямь, стоит ли мне дожидаться хозяина? Или, в свете образовавшихся безответных вопросов, перенести общение с ним на более поздний срок, подсобрав к этому времени какие-нибудь дополнительные сведения? Ведь еще не все источники использованы в полной мере. Есть Нинель, ее сестра Алиса, да и собственно заказчик, Шахова Людмила Игоревна, Люсик. Уж ей-то сам Бог велел снабдить меня всей необходимой для работы информацией! И в тот момент, когда, приняв это решение, я уже собрался повернуться к выходу, мне почудился чей-то обращенный на меня пристальный взгляд.

Я застыл на месте.

Я стоял, переваривая это ощущение, пытаясь либо утвердиться в нем, либо опровергнуть. Разум подсказывал: чушь! Кто может подглядывать за мной здесь? Но кожей, подкоркой, многолетним опытом человека, привыкшего и следить, и быть объектом слежки, я чувствовал иное.

Стараясь двигать одними лишь глазными яблоками, я для начала скосился на дверь: глухая обивка, английский замок с плоской узкой скважиной.

Нет, не оттуда.

Теперь окно. На большую часть прикрытое шторами, оно находилось у меня справа за спиной, и бросить туда взгляд, не поворачивая головы, я не мог. Поэтому просто резко повернулся к нему на каблуках ― и был вознагражден.

Легкая, но вполне явственная тень мелькнула между занавесок, отпрянув назад.

В два прыжка я оказался возле окна, раздернул шторы и выглянул наружу. Створки были распахнуты, но с внешней стороны имелась решетка, не позволяющая высунуться слишком далеко. Единственное, что я мог увидеть, это еще трепещущую прямо передо мной толстую ветку орешника, за которую держался подсматривающий.

И вполне вероятно подслушивающий.

Почти бегом покинув кабинет Ядова, я выскочил на скрипуче застонавшее под моими ногами крыльцо и огляделся. Никого. Три пустынные, уходящие в разные стороны песчаные дорожки, по бокам труднопроходимые зеленые заросли.

Почудилось?

Сбежав вниз, я прошелся вдоль стены административного корпуса до окна кабинета главврача и осмотрел, если можно так выразиться, место происшествия. Трава здесь была явственно примята. А на узенькой приступке выпирающего из стены изрядно подгнившего и позеленевшего от вечно сырой плесени кирпичного фундамента имелись заметные свежие полоски. Девять из десяти ― они почти наверняка были оставлены только что упиравшимися сюда подошвами.

Значит, не почудилось.

Вернувшись к крыльцу, я еще раз осмотрелся. На этот раз внимательней, обшаривая глазами местность, как положено, по квадратам. И обнаружил то, что сразу не бросилось в глаза: цепочку легких вмятин в песке на уходящей в глубь сада аллейке. Очень похожих на следы, которые оставляет бегущий человек.

Кто это носится галопом в здешней смиренной обители? Уж не тот ли, кто подслушивает и подглядывает? Я двинулся по следам.

Сделав два округлых поворота, песчаная дорожка оборвалась. Вправо от нее пошла обычная грунтовая тропинка, а влево, наоборот, совершенно неожиданно открылась самая настоящая аллея. По ее бокам выстроились дряхлые и явно рукотворно высаженные здесь когда-то дубы. И вымощена она была древними, проросшими кое-где травой, но вполне еще целыми бурыми кирпичами.

Для начала я решил направиться по ней. Но шагов через пятьдесят остановился в изумлении. Деревья расступились, открыв передо мной маленькую церковь. Вернее, не церковь даже, а скорее часовенку ― черную от копоти едва не уничтожившего ее когда-то пожара, но с новенькой шиферной крышей и небольшим железным крестом на верхушке сохранившегося конька.

Возле входа стояли две кокетливые чугунные скамейки, в которых я сразу признал родных сестер той, что красовалась при въезде в психбольницу. Только вместо персонала на них, меланхолически лузгая семечки, сидели коренные здешние насельники. О чем можно было судить по халатам ― линялосерым, с застиранными до неразличимости казенными фиолетовыми печатями. Три или четыре лица, пустынных, словно сумеречный проселок, как по команде повернулись в мою сторону. На слюнявых губах секундно застыла тыквенная шелуха, а в глазах ― пробудившийся, чтобы тут же угаснуть, интерес к незнакомцу.

Не знаю почему, но никто из этих несчастных не вызвал у меня подозрения ― зато внимание мое привлекла распахнутая дверь в часовню. Я шагнул туда и в первое мгновение, попав со света в полумрак, ослеп. Но скоро пригляделся и стал различать вокруг тусклого, едва подсвеченного парой коптящих лампад иконостаса несколько склоненных фигур.

Судя по темным надвинутым на глаза платочкам, это были женщины. Одна из них при моем появлении обернулась на звук шагов, и меня словно обожгло: из-под черного ситца мне в лицо уперлись глубокие и темные, как февральская прорубь, глаза. Не больше секунды мы смотрели друг на друга, а потом женщина опять отвернулась к алтарю. Я же, испытывая странную неловкость, словно вломился без спросу в чужую спальню, помялся еще чуть-чуть, для порядка пошарив глазами по углам тесной часовенки. Ничего не обнаружил и вышел вон.

Тыквенная шелуха на этот раз даже не помедлила, когда я проходил мимо скамеек.

Через полминуты я уже снова был на перепутье. Быстрым шагом прошелся по грунтовой тропинке, бегущей средь густо разросшегося орешника, и за очередным некрутым ее изгибом совсем уж неожиданно ткнулся носом в стенку. Причем почти буквально: крашенный зеленой краской бетонный забор высотой метра три, если не больше, оборвал дорожку так резко, будто свалился с неба вот только что. Словно подтверждая эту догадку, и бетон, и краска тоже выглядели совсем свежими, никак не гармонируя с обветшалым видом оставшейся позади психбольницы. Из всего увиденного я сделал два вывода: первый ― что за забором находится какое-то совсем другое учреждение, и второй ― что тот, кого я безуспешно преследую, вряд ли скрылся в этом направлении.

Не теряя времени, я опять вернулся к развилке у административного корпуса и присмотрелся: то ли показалось, то ли следы на песке, уже, правда, не столь отчетливые, уводили в другую сторону. Я двинулся по ним, буквально за поворотом оказавшись на небольшой заброшенной стройплощадке.

По всему было видать, что фундамент и стены первого этажа нового корпуса начали возводить еще в те, ныне былинные, времена, когда здравоохранение хоть и по остаточному принципу, но все-таки финансировалось. А прекратили работу в одночасье, словно в панике убегали от вражеского нашествия. Спешно отступая, хозяева побросали сломанные лопаты, обезручившие носилки и даже подбитую в неравном бою бетономешалку, похожую на задранную к небу мортиру. На всякий случай я заглянул ей в широко раззявленную пасть, но ничего, кроме застывшего там доисторического раствора, не обнаружил. Все, включая кирпичную кладку, в своем неизбывном стремлении к единению с природой обильно заросло сорной травой и плющом, потонуло в зарослях бузины, обретя вид мирный и почти буколический.

Это меня и расслабило.

С ходу запрыгнув в оконный проем, я даже не потрудился задержаться там, чтобы осмотреться. А сразу, как в воду, сиганул внутрь, на растрескавшийся бетонный пол. И петля захлестнула мне горло уже в этом самом прыжке, моим собственным немалым весом усилив удавку. Еще ничего не поняв, на голом инстинкте, я попытался оторвать ее от шеи скрюченными пальцами, одновременно стремясь обратно, в проем, на волю, к свету, к природе, к бузине. Но что-то нестерпимо тяжелое повисло на спине, утягивая назад, клоня к серому холодному полу.

Уши заложило пронзительно звенящей тишиной, а на глаза наехала бетонная тьма.

6

Странгуляция.

В переводе с латыни ― «удушение».

Неисповедимы извивы нашего подсознания. Почему-то именно этот холодный и скрипучий, как резиновые пальцы прозектора, термин был последним осознанным понятием, с которым меня покидала жизнь. И первым, с которого она начала свое возвращение. Еще не было ни света, ни страха, ни сколько-нибудь связной мысли ― только это слово, в судебно-медицинской практике чаще употребляемое в сочетании «странгуляционная борозда»: характерный след от петли на шее удавленника.

Сколько перевидал я их на своем веку ― не счесть. Обмочившихся и обгадившихся, с кроваво выкаченными глазами, в синюшно-лиловых потеках цианоза, с ремнями, веревками, проволокой, скрученными простынями, цепями, электрическими проводами и еще черт знает чем на сдавленном горле. И ужас охватил меня, мелким липким бесом разбежавшись вдоль позвоночника: вот сейчас подниму веки и в мертвенном свете замазанной синей краской лампочки увижу свое голое, скрюченное на оцинкованной доске тело.

Открыл ― и испугался еще больше.

Да так, что, показалось, даже заплакал от нестерпимого отчаяния. Только в следующее мгновение с невероятным облегчением догадавшись, что три раздутые и перекошенные, словно в комнате смеха, карнавальные рожи ― отнюдь не подручные черта в каком-нибудь адском приемном покое. А всего лишь склоненные надо мной маловыразительные лица давешних инвалидов умственного труда, любителей семечек, дробятся и качаются в призме моих мокрых глаз. Сразу же вслед за этим я определил, что и глаза мои мокры вовсе не от слез, а просто сверху моросит мелкий противный дождик, холодными тонкими струйками стекая за шиворот.

Резко выпрямившись, я сел на земле и огляделся.

Психи отпрянули в разные стороны, словно вспугнутые галки, что-то неслышно за дождем пришепетывая: я видел лишь, как беззвучно открываются их рты, но звуков до меня никаких не доносилось. Судорожно дернув головой, я трудно сглотнул ― и словно пробки выхлопнулись из ушей.

Стало отчетливо слышно, как скрипит сырой песок под ногами улепетывающей прочь стайки любопытных умалишенных. А когда они скрылись за поворотом, в окрестностях остался один-единственный звук, не сразу, но все же в конце концов идентифицированный мною как собственное хриплое дыхание. Наконец запоздало схватившись руками за горло, я ощутил под ладонями мокрую кожу удавки и вновь едва не потерял сознание. Захлестнул секундный, в один сердечный такт, приступ тоски: меня все-таки задушили!

Но потом успокоился, дрожащими пальцами сумел сперва ослабить, а там и вовсе содрать с шеи петлю, сразу вслед за этим обнаружив причину своего чудесного спасения.

Это был обычный собачий поводок, достаточно толстый и прочный, чтобы удержать какого-нибудь стремящегося к течной сучке добермана. Его хватило бы с лихвой и для моего стремления к жизни, но к счастью, в районе узла запутался металлический карабин ― и помешал намеченной кем-то странгуляции.

Встав на неверные ноги, я в порыве гадливости, словно дохлую гадюку, отшвырнул несостоявшееся орудие моего убиения в кусты и осмотрелся.

Дождь неумолимо разглаживал следы на песке — словно раны зализывал, мысль о необходимости заниматься криминалистикой вызывала физическое отторжение организма: кружилась голова, саднило в глотке. Странное ощущение присутствовало в животе ― будто мой желудок туго, как простыню, выкрутили и выжали досуха.

И все-таки любопытство в конце концов пересилило даже отвращение.

Слегка пошатываясь, я доплелся до чуть не ставших мне надгробием кирпичных руин. Переборов новый приступ тошноты и головокружения, заглянул в роковой оконный проем, но в слабом свете дождливого дня ни черта там не разглядел. Лезть же внутрь снова меня не заставила бы уже никакая сила.

Тогда, прислонившись на всякий случай к стене, я постарался внимательней изучить внешнюю сторону дела, то бишь буйно разросшуюся у ног постройки зеленку. И довольно быстро определил, что местной буколике нанесен вполне ощутимый ущерб. Сквозь бурьян шла глубоко протоптанная просека, словно по ней совсем недавно бешено промчался кто-то очень большой и тяжелый.

Например, кузнец Вакула на черте.

Или частный сыщик Северин с убийцей на закорках.

Зацепившийся в удавке карабин позволил мне, хоть, правда, и в беспамятстве, но все же выскочить наружу. А там ― то ли любознательные шизики вовремя оказались поблизости, то ли убийца побоялся добивать меня на открытом пространстве. Пошарив глазами вокруг, я обнаружил висящий на ветке бузины поводок, снял его оттуда и сунул в карман куртки.

С трудом переставляя чугунные ноги, доплелся до административного корпуса. Окошки в нем оказались все захлопнуты. И входная дверь на замке. Я для порядка поколотил в нее носком ботинка.

С большой задержкой, словно звук преодолевал расстояние до Луны, распахнулась ближайшая от угла форточка. В нее высунулась морда давешнего небритого персонала, хмурая и заспанная. Персонал воздушно-капельным путем распространял вокруг себя отчетливый запах свежего перегара. На мой вопрос, где Ядов, морда недовольно просипела, что рабочий день закончился, доктор давно уехал домой, а шляться по медучреждению посторонним возбраняется ― на то есть распорядок.

Подавив нахлынувшее желание вытянуть по высунутой наружу роже собачьим поводком, я отправился восвояси.

По дороге домой слегка ныли не забывшие еще сырой бетонный пол бока да побаливало горло. Но руки держали руль вполне уверенно, и в целом можно было считать, что тело пришло в норму. Чего нельзя было сказать о моей бедной голове: лишенный на какой-то период притока кислорода мозг до сих пор не оправился от потрясения и плохо справлялся с текущими задачами. Ничем иным не объяснишь, что почти до самого въезда в родной двор он, бедняга, никак не мог толком сформулировать простейший, сам собой напрашивающийся вопрос. А когда наконец с грехом пополам сформулировал, то перед ответом на него окоченел в ступоре, словно вызванный к доске двоечник.

Итак. В нашем расследовании мы исходим из того, что убийца Шахова лишь пытался закосить под разгуливающую по городу сексуальную маньячку.

Но! Если так, то почему меня, это расследование ведущего, душили собачьим поводком ― согласно описаниям, очень похожим на тот, который каждый раз накидывала на шею своих жертв Дама Бланк?

Говорят, своего мнения не меняют только дураки да покойники. По крайней мере один верный шанс твердо настоять на своем я только что упустил. А выглядеть упертым болваном не хотелось даже в собственных глазах. Я поднапряг пересохшие, как марсианские каналы, извилины с целью найти новому факту место в своих логических построениях. Получалось плохо.

Если Кияныча вопреки уверенности его дочери убила натуральная маньячка, то откуда ей, маньячке, известно обо мне? Она имеет отношение к семейству Шаховых-Навруцких?

Но тогда выходит, что имитацией были как раз совершенные на протяжении нескольких последних месяцев четыре убийства. И их единственная цель ― замаскировать истинный мотив, по которому раскромсали в куски похотливого фотографа?

Хорошо для фильма ужасов, но для правды жизни чересчур затейливо.

Если же маньячка все-таки не натуральная… то есть, вполне вероятно, уже и не маньячка вовсе, и даже не маньяк, а просто некий преследующий свои цели хладнокровный убийца… То на кой черт ему этот собачий поводок на моей шее? Лобовая улика, которая в первом случае действительно играет на взятый взаймы образ, а во втором ― грубо ему противоречит. Ибо опять-таки предполагает у осиротевшего семейства связь с маньячкой… нет, стоп… не с маньячкой, конечно, а с убийцей, который работает под маньячку… Тьфу, господи!

Я окончательно запутался.

У меня имелись на то смягчающие обстоятельства ― к только что полученной при исполнении служебных обязанностей травме следовало добавить бурные события прошедшей ночи. Наряду с захватывающими военными приключениями они включали также сексуальные подвиги, так что в данный момент не стоило требовать от меня еще и высоких интеллектуальных показателей.

Расслабленно выгружаясь из машины у своего подъезда, я мечтал об одном: поскорее добраться до койки. Но когда через каких-нибудь пару минут открыл дверь в свою квартиру, оказалось, что воспользоваться собственной кроватью не могу: на ней, подложив под спину сразу две подушки, удобно устроился старший опер нашего райотдела полиции Харин.

Я застыл на пороге.

Переутомленное сознание воспринимало окружающий мир порционно, не в силах зафиксировать панораму в целом.

Поэтому следом за Хариным я сначала увидел зама начальника того же райотдела по розыску Мнишина. Он сидел на табуретке у окна, уперев кулаки в колени, как Бонапарт на походном барабане.

Потом ― сорванную почему-то оконную занавеску, зацепившуюся о верхний шпингалет распахнутой настежь балконной двери.

И только после этого до меня дошло, что вообще все в квартире перевернуто вверх дном: выпотрошены ящики письменного стола, вывалены вещи из платяного шкафа, картины содраны со стен, а пол усыпан растрепанными книгами и бумажными листками, как на картине Репина «Арест пропагандиста».

Устало прислонившись к притолоке, я нашарил в кармане сигареты, закурил и, пустив в сторону незваных гостей струю дыма, со всей возможной нелюбезностью поинтересовался:

― Чем обязан?

― А можно не дымить? ― закашлявшись, недовольно попросил Мнишин.

― Понятно, ― кивнул я. ― У моей жилплощади появился новый хозяин. Меня уплотнили по приговору суда или так, руководствуясь революционным правосознанием?

― Каким образом у тебя в квартире оказалась гражданка Шахова? ― бухнул Харин, пронзительно (так ему казалось) на меня глянув.

Вот оно что.

Ну, поехали, посмотрим, кто кого! И произнес с некоторой долей вызова и даже торжественности:

― Я предоставил ей половое убежище.

― От кого? ― явно не оценив юмора, резко подался вперед Мнишин.

Табуретка под ним так угрожающе заскрипела, что я испугался, как бы он не упал. Ему и в голову не пришло, что я таким образом пытаюсь иронизировать. Следовало подбавить перца.

― Видите ли, девчушка жаловалась на отсутствие внимания со стороны мужского населения… ― начал я с игривой интонацией.

Моим собеседникам надо было ясно дать знать, что им придется найти весомые аргументы, чтобы заставить меня вести разговоры, напрямую связанные с моей работой, а тем более с личной жизнью.

― Прекрати паясничать! ― сердито стукнул кулаком по коленке Мнишин. ― Сегодня утром Шахова выпрыгнула с твоего балкона и насмерть разбилась. Ты собираешься нам что-нибудь объяснить или, как говорится, проедем к нам?

Вот это аргумент так аргумент. Весомее некуда.

На короткие мгновения у меня перед глазами снова все поплыло и закружилось, как будто чертов собачий поводок опять перекрыл доступ кислорода к мозгам.

― Выпрыгнула ― или ее выбросили? ― только и сумел выдавить я.

Харин с Мнишиным сумрачно переглянулись.

― Есть свидетели, ― пробормотал наконец Харин. — Люди во дворе видели, как она балансировала на поручне, что-то визжала. А потом сиганула вниз.

Вот как, оказывается.

Что там было написано, в этой книжонке? «Отрицательные качества Овна ― болезненное самолюбие, необузданность, агрессивность и импульсивность без оглядки на обстоятельства…»

Я даже знал, что она кричала в отчаянии. Слегка прикрыв глаза, я будто наяву увидел ночную сцену, оказавшуюся, как теперь выяснилось, всего лишь генеральной репетицией. «Ну, козлы вонючие, подойдете ― спрыгну!»

На этот раз они подошли.

Но мои теперешние гости этого пока не знали. А поскольку я, в свою очередь, еще не знал, надо ли им об этом знать, то решил слегка перехватить инициативу:

― Непонятно! Если это самоубийство, то за каким хреном вам понадобилось устраивать у меня в квартире обыск? Решили воспользоваться случаем и пошарить у частного сыщика в закромах, да? Ну и как, нашли чего-нибудь? А то ведь вы меня знаете: уже завтра в прокуратуре…

Но договорить мне не удалось. Еще раз угрюмо переглянувшись с Хариным, Мнишин пробормотал:

― Это не мы.

― А кто? ― довольно глупо спросил я. Инициатива холодным угрем выскальзывала из моих рук.

― Вот это и хотелось бы выяснить, ― зловещим следовательским голосом сообщил Харин.

По всему было ясно, что деваться мне некуда: шутки кончились, придется выкладывать все как есть.

Ну или почти все.

Среди моих вчерашних свершений имелись такие, о которых не принято говорить вслух. Во всяком случае, в беседе с представителями правоохранительных органов. Я уже открыл рот, но тут в голову пришла одна мысль. Поэтому, сделав вид, что просто трудно сглотнул от волнения, я промолчал, тщательно, как мозговую косточку, эту мысль со всех сторон обсасывая.

Сам столько лет проработав в ментовке, я не мог не понимать, что вряд ли эта сладкая парочка рассиживалась здесь в праздном ожидании меня. У них было полно времени предварительно выполнить весь комплекс необходимых в таком случае оперативных мероприятий. Лично я бы на их месте первым делом посетил квартиру покойной Нинель. После чего, ознакомившись с художественным беспорядком, наведенным там нами с Мерином и Бульбочкой, неизбежно сделал соответствующие умозаключения. И провел бы в Стеклянном доме тщательную отработку жилого сектора. В результате которой наверняка нашел бы каких-нибудь свидетелей, видевших ихний, Мерина с Бульбочкой, микроавтобус, довольно долго отиравшийся у подъезда, слышавших звуки наших ночных игр, и так далее. Поэтому, прежде чем начинать откровенничать, следовало выяснить, насколько мои собеседники информированы.

― А дома вы у нее не были? ― с растерянным видом спросил я.

― Как сам-то думаешь? ― раздраженно бросил в ответ Харин. И к счастью для меня, не заметив предупреждающих гримас на физиономии своего начальника, продолжил с нетерпением: ― Там все чисто, она туда, чай, несколько дней не заявлялась.

Вот это да!

От такого заявления у меня аж дух захватило. Выходило, Бульбочкины и Мериновы приятели, освободив их, еще и прибрали на месте происшествия! Подобная предусмотрительность и впрямь смахивала на почерк какой-нибудь спецслужбы.

Но дело было даже не в этом.

А в том, что, насколько я понимаю логику своих коллег, они вряд ли стали так стараться, чтобы убрать с пола разбитые горшки из-под кактусов. Не надо быть Эйнштейном, чтобы догадаться: чистоту в квартире Нинель наводили с единственной целью — скрыть следы обыска, подобные обнаруженным у меня дома. Которые, несомненно, уничтожили бы и здесь ― кабы героиня моего короткого романа не выпорхнула из их рук прямо наземь средь бела дня на глазах у многочисленных зрителей.

Что из всего этого следовало?

Если честно ― черт его знает.

Решать надо было быстро. Хотя Харин с Мнишиным трудятся не в какой-нибудь там элитной спецслужбе, а всего лишь в районной уголовке, их квалификации вполне хватит, чтобы мгновенно определить, когда я начну крутить вола. Вот тут-то они возьмутся за меня всерьез. И я решил.

Самая лучшая на свете ложь ― это правда. Когда от вас ждут, что вы сейчас приметесь гнать напропалую, начинайте говорить правду ― с широко открытыми невинными глазами. И как только собеседник окончательно придет к глубокому внутреннему убеждению, что вы самым наглым образом забиваете ему баки, парой-тройкой убедительных доказательств (правда ― она всегда себе дорогу пробьет!) покажите ему, что на самом деле все вышесказанное ― святая истина. И только тут, удостоверившись, что он вконец запутался, можете приступать к запудриванию ему мозгов по полной программе.

― У меня поручение от клиента, ― сообщил я, доверительно понизив голос. ― Младшая шаховская дочка наняла меня расследовать убийство папаши. А поскольку Нинель… э… покойная гражданка Шахова работала у него, то… сами понимаете… Пришлось.

― Что пришлось? ― с протокольной суровостью уточнил Харин.

Но в его тоне мне почудилось нечто большее, чем служебная ревность. Недаром в нашем околотке болтают, что, сообразно говорящей фамилии, жизненным кредо старшего опера является посильная реализация известной максимы: «Всех женщин не уестествишь, но к этому надо стремиться». Вследствие чего каждый чужой адюльтер воспринимается им как личный выпад.

Я покаянно повесил голову.

― Что называется, и рыбку съесть, и… ну… кое-что получить…

― Ну и как, съел? ― грубовато поинтересовался Мнишин.

― В каком смысле? ― я сделал вид, что смутился.

― В смысле, какую-нибудь информацию надыбал? ― нетерпеливо уточнил он.

― По делу ― ничего… ― Я совершенно искренне развел руками.

― Так, ― подвел итог Мнишин. ― Что и требовалось доказать. ― И задал следующий вопрос как бы между прочим, с легким пренебрежительным смешком: ― Эта младшая дочка… она что же, всерьез хочет, чтобы ты маньячку нашел?

― Да нет, ― поддержав его тон снисходительной ухмылкой, махнул я ладонью. ― Вбила себе в голову, будто это инсценировка: дескать, убийца под маньячку только хлещется, а грохнули папаню за другое.

― За что?

Я пожал плечами:

― Конкретики мало. Так, взгляд и нечто. Что-то насчет девчонок, которые работали у него моделями. Месть, ревность и все такое…

― Короче, далеко ты не продвинулся, ― с удовлетворением подвел итог Мнишин.

― И советую оставаться на том же месте, ― с неприкрытой угрозой в голосе добавил Харин. ― А то если со своими бреднями напортачишь нам с маньячкой… Сам знаешь, дело на контроле у города. Там с тобой чикаться не будут.

― Ну и последний вопросик… ― глядя не в лицо, а изучая лацкан моей куртки, пробормотал Мнишин. Из чего я сделал вывод, что вопросик, что называется, последний только по счету, но не по значению. И угадал.

― Что ты делал сегодня… ну, скажем, начиная с одиннадцати часов утра?

Для начала я поведал им о том, что, когда покидал квартиру, Нинель еще мирно спала. Потом в общих чертах рассказал о культпоходе в театр «Купидон», стремительном марш-броске по коридорам воскового музея и, наконец, о посещении психбольницы. Умолчав, о некоторых наиболее одиозных деталях этого визита.

― Свидетели, кроме этого доктора, есть? ― кисло поинтересовался Харин.

Дай ему волю, он с удовольствием повесил бы на меня если не убийство, то на худой конец доведение до самоубийства.

― Полно, ― с энтузиазмом откликнулся я, но тут же спохватился: ― Правоспособных, правда, немного…

Они еще четверть часа попромывали мне мозги, я написал подробное объяснение насчет того, как попала ко мне Нинель, что я делал, оставив ее в квартире, ну и так далее. Мнишин, нацепив очки, внимательно изучил мое творчество, после чего спрятал бумаги в папочку, прихлопнул ладонями по коленям и поднялся. Я внутренне вздохнул с облегчением, но оказалось, рановато. Проходя мимо меня, он остановился и, глядя по своей манере куда-то в направлении мочки моего левого уха, заметил словно между прочим:

― Да, мы тут, тебя дожидаючись, заглянули к тебе в контору, поболтали с Прокопчиком. У него и главный подозреваемый наметился. Даже не подозреваемый, а можно сказать, виновный. Братишка твоей клиентки. Так вот, чтоб ты не мучился… Мы это уже хорошенько прожевали и в урну сплюнули.

И ведь он, гад, так и ушел бы, оставив меня в неведении о практических результатах своих гастрономических экзерсисов. Но не выдержал индюк Харин, присовокупил, самодовольно отдуваясь:

― Вызвали паренька к нам, побеседовали о том о сем, у него алиби ― сто процентов. В момент убийства находился в Питере, на соревнованиях по этому своему… шашизму. И сестренку его, когда выздоровеет, расспросим как положено. Так что не терял бы ты зря времени…

Я чуть было не спросил, чем это так скоропостижно захворала Люсик? Но вовремя прикусил язык: не хватало еще унижаться перед этой надутой парочкой, демонстрируя свое неведение о состоянии собственной клиентки.

Когда они, наконец, выкатились, и время было позднее, и я чувствовал себя усталым до полного изнеможения. Но необходимо было пересилить немощь и спуститься в офис. Казнь болтливого Прокопчика откладывалась на завтра ― по причине его отсутствия на рабочем месте. Да честно говоря, на полноценную показательную порку у меня и сил-то не было. Но имелось дело, которое не следовало откладывать ни в коем случае.

В моем сейфе сама собой неожиданно образовалась взрывоопасная смесь в виде двух пистолетов ТТ и неизвестно зачем отобранных мною в боевом азарте удостоверений. Их болезненно, в прямом и переносном смысле, обиженные мною владельцы уже определили мое местонахождение. А если еще и друзья-полицейские ненароком спохватятся и сообразят, что раз кто-то что-то искал у меня в квартире, то не грех поискать и в моей конторе… Короче, требовались срочные превентивные меры.

Специально для подобных нештатных ситуаций я в свое время оборудовал в подвале некий замаскированный тайничок, именуемый между нами с Прокопчиком «эвакуарий». Наш «жилтовский» был построен знаменитым архитектором еще в довоенные времена, и под ним простираются катакомбы, рассчитанные, наверное, на ведение длительной партизанской войны в случае прихода Антанты. Ключ от неприметной железной двери, ведущей в это темное царство, я на всякий случай всегда ношу на общем брелоке. Антанта не Антанта, а при моей профессии о возможности временного перехода к партизанской войне надо помнить всегда.

Эвакуировав таким образом в подвал пистолеты, удостоверения, а также еще ряд предметов и документов, не предназначенных для широкого опубликования, я вернулся в офис, чтобы поставить его на охрану и запереть дверь. Больше дел никаких не было. Осталось только погасить свет и…

И тут в кабинете на столе грянул телефон.

«Не брать!» ― на уровне рефлекса категорически отреагировал обессиленный, словно бегун в конце дистанции, организм.

«Ошиблись номером», ― услужливо поддакнули ему мозги, перепуганные одной только мыслью о необходимости новой умственной деятельности.

Но телефон трезвонил и трезвонил как оглашенный. «Интересно все-таки, кто это может быть в такое время?» ― малодушно подумал я и снял трубку.

― Это… это вы? Господи, какое счастье! ― услышал я задыхающийся голос, который показался совершенно незнакомым. ― А я звоню, звоню… Мне… мне так страшно! Она сегодня была у меня!

― Кто? ― автоматически спросил я, не зная, как еще реагировать на весь этот бред, и теперь уже совершенно точно убежденный, что звонок предназначен не мне.

Но буквально в следующую секунду вместе с ознобом, возникшем где-то в области загривка, осознал, что это не ошибка. Что срочно встретиться хотят именно со мной, Стасом Севериным. Потому что узнал наконец голос своей клиентки.

― Кто? ― переспросил я, прямо физически ощущая, что на меня тяжелым мокрым кулем наваливается очередная пакость. ― Кто был у вас?

― Дама Бланк, ― в изнеможении пролепетала Люсик.

Когда дверь открылась, я первым делом увидел перед собой ее широко распахнутые глаза. Их зеленая гладь потемнела сейчас, как в ожидании надвигающегося шторма. А нежно-матовая от природы кожа казалась теперь грубо подмалеванной белой масляной краской, на фоне которой безобидные веснушки смотрелись, словно проступившие сквозь нее пятна ржавчины.

― Ради бога, извините, ― смущенно пробормотала Люсик, отступая в сторону, чтобы пропустить меня в квартиру.

Она была в домашней одежде ― белом стеганом халате, накинутом поверх полупрозрачной пижамы, состоящей из сорочки с глубоким вырезом и шаровар.

― Просто переволновалась, наверное: с утра голова раскалывается и вообще все наперекосяк. Вот и дернула вас практически среди ночи, а теперь успокоилась немного и даже сама не знаю: наверное, все это мне просто померещилось…

― Померещилось ― что именно? ― поинтересовался я, проходя в ближайшую от входа комнату и с любопытством оглядываясь.

Ансамбль из тонкокостных, с дистрофическими ручками и ножками дивана и пары кресел в стиле модерн у одной стены намекал, что это вроде как гостиная, но подобной трактовке противоречили остальные углы, сплошь занятые разнообразной и весьма дорогой компьютерной техникой.

― Э… ― смущаясь все больше, прошелестела хозяйка. ― Собственно… я уже приняла душ и переоделась, когда… В общем, я была вон там, в спальне, около шкафа…

Рассказывая, она сомнамбулически пересекла широкий коридор, и я последовал за ней.

― Извините, я не успела тут прибраться… Не обращайте, пожалуйста, внимания!

Довольно узкая полутораспальная постель действительно была смята, на банкетке лежали знакомые мне белая куртка и джинсы. В распахнутом шкафу несколько платьев и курток висели на вешалках вкривь и вкось, словно застигнутые врасплох.

― И вот вдруг в зеркале… Нет, мне так стыдно: теперь уже кажется, что все это только… игра воображения… ― Люсик нервно засмеялась. ― Вдруг в зеркале я увидела ее.

Кожа у нее на шее явственно пошла гусиными пупырышками, а сама она зябко передернула плечами и потерянно замолчала, глядя на меня виновато.

― Успокойтесь, успокойтесь, ― сказал я. ― В конце концов, это моя работа, вы за нее платите. Так кого вы увидели?

― Женщину в белом плаще, а под ним что-то красное. Она вышла в холл из соседней комнаты, где у меня компьютер, а потом… ― Люсик снова посмотрела на меня почти с отчаянием. ― Потом вернулась обратно, пошла к балкону, отодвинула занавеску и… И куда-то делась. Ведь не может же она и до сих пор быть там?!

По щекам ее потекли слезы.

― Конечно не может! ― ненатурально бодро согласился я, понимая, чего она от меня ждет, и вопреки разуму ощущая, как у меня тоже бегут мурашки по телу.

Но делать было нечего. Почти строевым шагом я направился к шелковой портьере и решительно отдернул ее в сторону. Стеклянная дверь за ней оказалась распахнута, но балкон пуст. На всякий случай я высунулся на него и демонстративно оглядел каждый угол. Потом уже более подробно и профессионально в идущем из комнаты свете изучил балконный поручень, но тоже ничего необычного не нашел и вернулся в комнату.

― Это была галлюцинация, да? ― с надеждой обратила ко мне мокрое лицо Люсик и жалобно улыбнулась: ― Или я сошла с ума?. Прямо как наяву вижу ее вот здесь, возле моего компьютера!

Бедная девочка! Бедная и любимая, чуть было не подумал я, но вовремя остановился.

Да от всех этих ужасов у кого хочешь крыша поедет! Лучший способ разоблачения всякого рода видений и галлюцинаций ― это их логическое, на максимально приземленном уровне объяснение.

― Просто игра воображения, ― произнес я как можно убедительней и добавил со смешком: ― Ну подумайте, что могло быть нужно Даме Бланк в вашем компьютере? Она ведь не хакер!

Но моя попытка пошутить оказалась не самой удачной. Лицо Люсик снова приобрело грязно-белый оттенок.

― Хакер? ― с испугом переспросила она. ― А ведь вы, пожалуй, правы…

― В чем? ― нахмурился я, кляня себя, что неловким словом придал ее фантазиям какое-то новое направление. ― В чем я прав?

― Видите ли, ― пролепетала Люсик, ― я недавно взяла новую работу ― пишу программы для компьютерных игр. Так вот… Так вот… ― По ее виду мне показалось, что она сейчас балансирует на грани обморока. ― Я сейчас рисую эпизод… из серии «Сыщик, ищи вора!». Там… там как раз про маньяков… которые… которые…

Крепко сжав пальцами виски, она сделала несколько неверных шагов к дивану, но не дошла. Я еле успел подхватить ее.

Уложив Люсик на диван, я заметался по квартире в поисках аптечки. Какие-то лекарства обнаружились на полочке за зеркальной дверцей в ванной, я выгреб их оттуда, но нужного мне нашатыря среди них не было. Я уже решил обойтись намоченным холодной водой полотенцем, когда услышал, как где-то в холле за моей спиной поворачивается ключ в дверном замке.

Руки дрогнули, коробки и склянки с грохотом посыпались на кафельный пол, а сам я закоченел в нелепой позе с растопыренными ладонями и разинутым ртом.

Нервы ни к черту, вчуже подумалось как о ком-то постороннем.

Сам-то я хорошо понимал, что при таком нагнетании ужасов они сдали б и у Шварценеггера. К тому же не далее как сутки назад и всего-то парой этажей ниже мне уже приходилось с замиранием сердца слушать звук отпираемой двери, а мои ребра еще не забыли связанных с этим ассоциаций.

На этот раз я твердо решил не дать застать себя врасплох. Единственным предметом, способным в экстремальных обстоятельствах сойти за оружие, была притулившаяся в углу швабра. Подхватив ее, я одним скачком вылетел в холл и вжался в стену возле вешалки. Мне известно несколько неплохих приемов айкидо, и сегодня я твердо намеревался ударить первым.

Дверь отъехала в сторону, я медленно отвел швабру назад для молниеносного точечного удара. Набрал побольше воздуха в легкие, готовясь издать боевой клич, и… увидел неторопливо входящего в квартиру Зину. Слава богу, сцена получилась немая, хотя в результате я едва не подавился рвущимся из горла победным воплем.

― Что это вы здесь делаете?! ― заорал он с места в карьер, едва прошло первое ошеломление. ― Мало вам издеваться над нами в своей шарашке, так еще и…

― Тихо, тихо! ― оборвал я его, пряча швабру за спину и вновь обретая чувство собственного достоинства. ― Меня пригласила ваша сестренка, к тому же сейчас ей плохо…

На этот раз договорить не удалось мне. Он бросился сперва к ней в спальню, а не найдя там никого, вылетел в коридор с выпученными глазами.

― Что? Где она? Что вы с ней сделали?

Понимая, что разговаривать с ним сейчас бессмысленно, я только указал на соседнюю комнату, кратко пояснив:

― Обморок.

Зина упал на колени перед диваном, схватил сестру за запястье, начал зачем-то мерить ей пульс, потом принялся легонько хлопать по щекам и дуть в лицо. Все это выглядело очень трогательно, я даже ощутил легкий укол ревности, но отметил, что Люсик и без этих манипуляций уже слегка порозовела и дышит гораздо ровнее.

― Оставьте ее в покое, ― порекомендовал я. ― Она скоро придет в себя. Просто нервный срыв.

― А что здесь произошло? ― спросил он, поднимаясь на ноги. При взгляде на меня его физиономия снова приняла угрюмо-агрессивное выражение. — Чем это вам удалось ее довести? Вы что, рассказали ей про Нинель?

Очень интересно.

Он от нее скрывает ― даже Харину с Мнишиным наплел про болезнь, чтоб к ней не подпустить. Но зачем? В вату ведь ему сестру не упаковать… Впрочем, этот вопрос не представлялся актуальным ― сейчас Люсик и впрямь вряд ли была готова к подобным откровениям. Поэтому я решил на сей раз не заводиться с этим психопатом. К тому же на полноценные препирательства у меня просто не хватило бы сил.

― К ней приходила Белая Дама, ― буднично сообщил я не без задней мысли посмотреть на его реакцию.

Посмотреть было на что. Зина отвалил челюсть и остекленел глазами.

― Кто… приходил? ― с трудом выдавил он пересохшими губами.

― Белая Дама, Дама Бланк ― называйте как хотите. Сначала ей что-то было нужно в компьютере, потом она вышла в холл, вернулась обратно и удалилась через балкон.

― Этого… этого не может быть! Вы бредите! — каркнул Зина. Его застывшее было от первоначального шока лицо вновь заволновалось, словно морская поверхность под порывом штормового ветра.

― Я ― нет, а вот ваша сестра ― вполне возможно. Иначе зачем она вызвала меня сюда на ночь глядя?

Но в глазах Зины я не заметил и намека на благодарность за свое подвижничество. Напротив, похоже, я ненароком задел некую болезненную тему. Он принялся бешено кусать и кривить губы, одновременно крутя пальцами то ухо, то кожу на щеке. По опыту мне было известно, что это вполне могло вылиться в какой-нибудь очередной эксцесс. Но через несколько секунд душевная буря улеглась так же непредсказуемо, как началась.

― Хорошо, спасибо, ― холодно поблагодарил он меня ― как прислугу, в которой отпала надобность. — Можете идти отдыхать, дальше я справлюсь сам.

Он был прав ― в том числе насчет необходимого мне отдыха. Но я остался стоять в нерешительности: не очень хотелось оставлять сейчас Люсик наедине с этим психопатом.

― А что, если нам позвонить Ядову? ― предложил я. ― Он врач, его консультация…

― Спа-си-бо, о-бой-дусь! ― зло сжав зубы, по слогам произнес Зина, снова устрашающе заиграв желваками на скулах. Но на этот раз я не до конца понял, кому предназначался очередной заряд: мне или ни в чем не повинному доктору.

Делать мне здесь действительно было больше нечего. Я отправился домой. Там, памятуя, что сегодня в моей квартире уже побывали незваные гости, я на всякий случай изнутри закрыл дверь на засов и лег спать — так и хочется сказать, с чувством выполненного долга.

Но врать не стану.

7

Как говорит Прокопчик, с бедой переночуешь — она роднее становится.

Утром следующего дня я поднялся поздно, совершенно разбитый как морально, так и физически. Но с твердым убеждением: надо немедленно вернуть полученный третьего дня аванс ― со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Нет, хорошенькое дельце! В первые же сутки расследования со мной чего только ни делали.

Брали в заложники ― раз.

Били смертным боем ― два.

Хотели застрелить ― три.

Пытались задушить ― четыре.

Намеревались повесить на меня мокруху ― пять.

Привлекали к ловле привидений ― шесть.

К тому же оказалось, что у моей заказчицы под крышкой кастрюльки полно тараканов. Кругом одни психи ― а так мы не договаривались. Семь.

Короче, нет таких денег! Но спустившись вниз в контору, я неожиданно наткнулся в этом вопросе на оппозицию в лице Прокопчика.

― Не надо б-бояться ― надо оп-пасаться! ― одарил он меня очередной сногсшибательной сентенцией. Но даже на этом не остановился. ― Р-разумный риск ― часть нашей п-профессии! Раны з-заживают — с-слава остается!

При этом он уже привычным движением выставил в проход свою загипсованную ногу. Забыл, на минуточку, что я был свидетелем его, безусловно, славной и, несомненно, рискованной дуэли с осой.

Но мой помощник, надо отдать ему должное, покончив с общей риторикой, тут же продемонстрировал и кое-какие практические достижения. Для начала он сообщил: покуда я нежился в постели, он фактически завершил порученное нам расследование. Остались так, пустяки, технические детали.

Оказывается, подозрение с Зины можно смело снять ― Прокопчик доподлинно установил, что в день убийства его отца он отсутствовал в городе, поэтому имеет стопроцентное алиби. По горделивому взору Тимы можно было предположить, что для установления сего факта он провел грандиозный комплекс оперативных мероприятий.

У меня просто язык не повернулся разочаровывать его сообщением, что я уже обладаю этой информацией, причем источник у нас с ним один и тот же.

А главное, продолжал с важным видом Прокопчик, обнаружились новые весьма интересные факты, которые проливают совершенно иной свет, причем под таким углом, что…

Вполуха слушая его болтовню, я тяжело, будто было не начало рабочего дня, а конец, уселся на свое рабочее место, прикидывая, как бы это поделикатней объявить Прокопчику, что неприятную миссию расторжения договора я намерен поручить ему.

Вообще от меня требуется постоянно иметь в виду, что мой младший партнер ― личность трепетная и чрезвычайно ранимая. Что с ним, насколько позволяют обстоятельства, следует выбирать выражения. Но сегодня обстоятельства, считая таковыми воздействие последних событий на мой морально-боевой дух, складывались не в его пользу.

Собрав в кулак всю наличную деликатность, я сказал:

― Во-первых, заткнись, во-вторых, отпечатай письмо следующего содержания: «Уважаемая Людмила Игоревна! К сожалению, вынуждены известить Вас…»

― Не м-могу, ― пожав плечами, совсем неделикатно прервал меня Прокопчик.

― «…вынуждены известить Вас, что на основании пункта такого-то договора» ― потом вставишь пункт ― «наше сотрудничество…»

― Не м-могу! Экран занят!

― Ну так освободи! ― начиная раздражаться, потребовал я.

― Говорю ― не м-могу! ― в третий раз повторил Прокопчик. ― Я с-сижу в Интернете.

Сказано было так, будто он сидел в Сенате.

Я уже было совсем собрался рявкнуть на него, чтобы разъяснить, кто в этой конторе главный ― я или Интернет, но тут Прокопчик, не вставая с места, ловко перекинул на мой стол стопку листков. Это были скачанные из Интернета газетные материалы ― в глаза первым делом бросился, если не сказать ― вцепился, крупно набранный заголовок: «Политических проституток никто не любит». И ниже, шрифтом помельче, подзаголовок: «А если любят, то за деньги».

― Т-ты п-просмотри, п-просмотри, ― делано небрежным тоном посоветовал он. ― И с-сразу п-поймешь: убийство мы, с-считай, расскрыли.

Я перевернул пару страничек. Следующая заметка называлась не менее впечатляюще: «Психотерапия для губернатора: снятие стресса вместе со штанами». Тогда, вернувшись к первому материалу, я стал читать.

Тон сочинения был обычным для подобных публикаций и вполне соответствовал заголовку. Первый же абзац, например, начинался так: «В профессиональном словаре всякого рода скрытых и явных лоббистов, всегда, как помойные мухи над выгребной ямой, вьющихся вокруг сидящих на госсредствах чиновников, думских избранников и прочих, способных так или иначе конвертировать данную им власть в шуршащую наличность, появилось в новейшее время модное словосочетание для характеристики вышеперечисленных слуг народа: „орально неустойчив“. Собственно говоря, ничего сенсационного не случилось: всегда существовавшее тайное стало не просто явным, а после банно-бордельных телесериалов с участием политиков всех уровней прямо-таки общедоступным. Используя еще недавно бывшую у нас в большом ходу коммунистическую фразеологию, можно сказать: дошло до каждого».

Ну и так далее. Привычно опустив пару абзацев, в том же трепологическом духе развивающих основную мысль преамбулы, я опустил глаза в поисках обычно приводимых в подобных случаях примеров и фактов и присвистнул.

Факты наличествовали.

Причем на этот раз не в полных намеков, но формально безадресных пересказах «осведомленных источников, пожелавших остаться неизвестными», а в натуральном виде, в собственном, можно сказать, соку: выдержки из распечаток телефонных разговоров весьма интимного свойства. Героями же публикации являлись ни много ни мало заместитель министра экономики в паре с членом соответствующего по профилю думского комитета.

На суд читателя были представлены предварительные переговоры по поводу желательных господам кондиций… э… предлагаемого ассортимента.

Экономический чиновник в разговоре с неким неизвестным диспетчером по имени Ашот был требователен и переборчив, как гоголевская Агафья Тихоновна. Желал непременно получить высокую худую брюнетку «модельного типа» с грудью не большой, но и не маленькой, подробно описывал, какие у нее должны быть бедра, а какие ― плечи. В пару же к ней просил прислать пухлую грудастую блондиночку, в отношении которой выдвигал лишь одно непременное условие: готовность к анальному сексу.

Депутат оказался менее привередлив и продемонстрировал надежные во все века крестьянские привязанности к пропорциям, больше всего уважаемым на восточно-сибирских просторах, откуда сам был родом: чтоб титьки побольше и за задницу можно было подержать, стеснительно, как явствовало из ремарки, пробурчал он в трубку. После чего, подумав, добавил: «Только мне чистенькую, лады?» Дав тем самым повод автору статьи для язвительного комментария: дескать, уважаемый думец этим ясно дал понять, что его не облеченному доверием электората наперснику зрелых забав можно и «грязненькую».

Обстоятельства, при которых происходили опубликованные беседы, становились ясны из дальнейшего контекста. Некая не названная, но весьма прозрачно подразумеваемая финансово-промышленная группа имела в настоящий момент большую заинтересованность в приватизации очередного крупного куска госсобственности. В связи с чем и обхаживала всеми доступными ей способами тех, от кого зависело принятие решения.

Надо отдать автору статьи должное, он больше особенно не морализировал: тексты говорили сами за себя. Источник оперативного материала, как и правовая сторона подслушивания приватных разговоров остались, дело обычное, за кадром. Победителей не судят. Под статьей стояла только одна подпись, больше смахивающая на псевдоним: А. Курвощипов.

― Т-теперь читай в-вторую, ― потребовал Прокопчик.

Хотя следующая статья поливала грязью государственного мужа, принадлежавшего вроде бы к прямо противоположной воюющей группировке, стилем она походила на первую, как сестра-близнец. Во первых строках автор лицемерно выражал сочувствие тяжелой жизни российского чиновника: и перегрузки у них, как у космонавтов, и нервное напряжение, как у авиадиспетчеров, ну и в результате стрессы, которые надо как-то снимать.

А поскольку способ снятия стрессов вместе со штанами был заявлен прямо в заголовке, нетрудно предположить дальнейшее содержание материала. Разница состояла лишь в том, что на сей раз фигурировала запись разговоров непосредственно в койке, а роль героя-любовника играл приехавший по делам в Москву губернатор края, на территории которого вот уже второй год шла нескончаемая война вокруг алюминиевого комбината. Война, на полях которой сложила честь предыдущая парочка компро-метантов.

Сопровождалась статья фотографией оскандаленного краевого головы, сделанная в момент посещения им праздника в образцовом детском садике: цветы, улыбки и воздушные шарики. Под фотографией была многозначительная подпись: «Толлинг еще будет, ой-ой-ой…» Автором материала числился некто П. О. Блаж, личность тоже, вполне возможно, мифическая.

― Ну и где ты здесь видишь «иной свет», да еще «под другим углом»? ― вяло поинтересовался я, отшвыривая от себя эти листки.

― Вот тут! ― Прокопчик выразительно постучал костяшками пальцев по лбу. ― П-под этой вот ч-черепной коробкой! Там у меня есть и с-свет иной, и углов навалом! Как говорится, дайте мне точку опоры, а рычаг у меня всегда п-под рукой!

Я давно заметил, что, наглея, он почти перестает заикаться.

― Следи за х-ходом, ― продолжал Тима, явно кайфуя от сознания собственного величия. ― Первое: твой Кияныч поставлял девочек оптом, а также, бу-спок, и в розницу. Помнишь, как тебе Ц-цыпка сказала: между фотомодельным агентством и борделем разница не так уж в-велика. Второе: имеем г-газетные заметки. Ну скажи, как крупному ч-чиновнику при нужде гульнуть? Не на Т-тверскую же подаваться! А тут друзья-б-бизнесмены предлагают все по-тихому, да еще с выбором на любой в-вкус, да бесплатно, да…

― Да с последующим освещением в средствах массовой информации, ― с готовностью подхватил я.

Но Прокопчик посмотрел на меня с откровенным сожалением.

― П-помнишь, был такой советский анекдотец? Ф-фатализм по-американски: предлагают штатнику десять тачек, п-причем две без тормозов, он берет любую ― и по горной д-дороге. Ф-фатализм по-французски: десять телок, причем две больные, лягушатник хвать первую п-попавшуюся ― и в койку. И ф-фатализм по-русски: точно известно, что в компании из десяти человек двое с-стукачи, а наш чувак все равно рассказывает п-политические анекдоты! Нет, не догоняешь ты широкой с-совковой души…

На это я не нашелся, что ответить. Прокопчик же, восприняв мое молчание как свидетельство капитуляции, торжествующе продолжил:

― Т-третье: за Нинель охотились какие-то серьезные д-дяди, ты говоришь ― явно с п-профессиональными ухватками, удостоверениями ФСБ, но нетабельными п-пистолетиками. Кто такие? Ответ ясен: чья-то мощная служба б-безопасности. А на кого, спрашивается, эта служба работает? Тоже понятно: в данный момент на обиженных в газете чиновников. Вернее, на их крышу, на которую в газете намекают. Ребята из этой службы сперва убирают Шахова, потом Нинель. Возражения есть?

― Есть немного, ― откликнулся я, постепенно приходя в себя от его напора. ― Первое: Нинель никто не собирался убивать, она выпрыгнула с балкона, потому что не хотела даваться им в руки. А они-то как раз хотели увезти ее с собой: я свидетель.

― Ну… ― Прокопчик сегодня явно чувствовал себя в ударе: он задумался всего на секунду. ― Ну, предположим, хотели грохнуть ее где-нибудь в тихом месте ― и концы в воду. Дескать, пропала шалава без вести ― вполне можно от нее ожидать. Они ведь и папеньку хлопнули с инсценировкой, не забывай…

Во как: не забывай! У него это уже не версия, а установленный факт.

― Второе, ― сказал я. ― Что они искали у меня дома? И зачем было так тщательно прибираться у Нинель?

― Отвечаю. ― Тима самодовольно откинулся в кресле. ― П-прибирались потому, что не хотели оставлять там следы д-драки и вообще п-попытки похищения. А что искали у тебя… С-с чего ты вообще взял, что искали именно они? Вдруг это Нинель шарила ― еще до их п-прихода?

Представить себе, что могла искать у меня в квартире Нинель, я был не в состоянии. Но и опровергнуть этот тезис мне пока было нечем. Поэтому я оставил этот вопрос без разъяснения до лучших времен и спросил без особого нажима:

― Ну тогда третье и последнее: зачем?

― Что зачем? ― нахмурился Прокопчик, почувствовав в моей безмятежности подвох.

― Зачем это все? Похищения, инсценировки… Только потому, что Шахов поставлял девочек? А без него, наверное, будет некому…

― А м-месть? ― Тима аж привстал со стула, пристукнув по полу костылем. ― Месть за п-предательство? Ведь кто-то организовывал эти записи!

Я задумался.

Нет, не над последним бредовым пассажем Прокопчика. С одной стороны, кое-что в его рассуждениях было, какое-то здравое зерно. По крайней мере, насчет чьей-то мощной службы безопасности ― ребра от ее мощи у меня ныли до сих пор.

Но с другой ― многое не сходилось. И в первую голову не лез ни в какие ворота чертов собачий поводок, с которым на меня накинулись в заброшенном корпусе сумасшедшего дома. В этих трех соснах я уже плутал не далее как накануне вечером: натуральная маньячка, ненатуральная, в собственном соку… Тьфу, господи, будто килька какая-нибудь!

Прокопчик тем временем продолжал бурлить энергией трудового порыва.

― У меня есть один к-корешок, он сейчас по хозчасти в Союзе журналистов, а мы с ним з-знакомы еще по п-партийной работе, ― значительно сообщил он. ― Если даешь д-добро возобновить контакт, могу взять объект в разработку и разузнать, кто такие эти «Курвощипов» и «Блаж». Чем д-дышат, с какой ладошки кушают ― ну и так д-далее.

«Возобновление контакта» на птичьем языке Прокопчика означало дополнительные расходы на поход в ресторан ― вид оперативной деятельности, наиболее освоенный моим верным помощником.

Вообще-то мне было известно, что этап «партийной работы» в Тиминой карьере состоял в недолгом пребывании на ответственной должности водителя-экспедитора райкомовского буфета. Но хлебное место он был вынужден безвременно покинуть, по его уверениям, в результате сложной подковерной борьбы разных групп влияния за этот стратегически важный пост. А по моим сведениям ― вследствие собственного разгильдяйства: однажды по дороге с базы он забыл запереть задние дверцы в райкомовском «уазике», доверху набитом дефицитной жратвой. В условиях развитого социализма на ближайшем же светофоре мирно следовавшие по своим делам рядовые строители светлого будущего не смогли побороть искушения хоть одним глазком заглянуть в обещанный коммунизм. В тот день райкомовские труженики остались без обеда, а Прокопчик без работы.

Но одного достоинства Прокопчика невозможно отрицать: при необходимости он умеет извлекать из глубин своей биографии самых неожиданных персонажей, способных пригодиться в нашей многообразной деятельности.

Поэтому я, вздохнув для порядка, достал из сейфа сто долларов и протянул ему со строгим напутствием:

― Под отчет!

― Есть! ― в радостном предвкушении потеплев глазами, откликнулся он и за временным неимением второго каблука браво щелкнул костылями.

Прошло минут так семь, прежде чем он, созвонившись с оказавшимся в подозрительной доступности «объектом», упорхнул, оставив меня наедине с моими мыслями.

Мысли были вот о чем.

К какой бы спецслужбе, государственной или частной, ни относились мои новые друзья Мерин и Бульбочка, они вряд ли обладали даром ясновидения. А я, сколько ни напрягал память, не припоминал в своих действиях ничего, что позволило бы им вычислить меня и мою квартиру с такой быстротой ― меньше чем за полсуток! В случайности такого рода я не верю, следовательно, источник утечки информации надо искать вокруг себя. О том, что из всех населяющих столицу частных сыщиков расследованием убийства Кияныча занимаюсь именно я, к моменту гибели Нинель, кроме нее самой, знали: Люсик, ее брат Зина…

Кто еще?

Ага, третья сестричка ― Алиса. Прежде чем меня вынесло из ее воскового заведения, я, кажется, успел ей брякнуть что-то насчет того, что веду расследование.

И еще.

Также не было оснований предполагать телепатические способности у Дамы Бланк. Или ее имитатора, что в данном случае несущественно. Короче, того неведомого существа, которое сначала следило за мной (или за профессором? или за нами обоими?) на территории сумасшедшего дома, а потом пыталось меня убить.

Никого, кроме самого Ядова, я о своем визите не извещал, а дорога к психиатрической клинике была довольно пустынной. Хвост за собой я бы наверняка заметил.

Есть над чем подумать.

Все во мне еще протестовало против того, чтобы заниматься этим безумным делом. Но я, похоже, спасовал перед напором суетного Прокопчика и фактически снова им занимаюсь. Оставалось покориться обстоятельствам. По крайней мере до следующего, дающего повод бросить все к черту, случая. Хорошо бы ― не летального.

Итак, Мерин и Бульбочка.

Древние не зря говорили: бойся того, кто не ответил на твой удар. Прошло уже более суток, как они нашли мою квартиру и убили Нинель, но меня почему-то пока не трогают. А ведь я не просто помешал им ― я нанес тяжкое оскорбление. Я их унизил ― морально и физически. Или я плохо представляю себе, что такое любая спецслужба вообще и ее агенты в частности, ― или пистолеты и удостоверения у меня уже давно должны были вырвать вместе с печенью. Поэтому есть смысл самому попытаться предпринять профилактические меры для защиты собственных внутренних органов.

Для начала я пододвинул телефон и набрал номер своего давнего друга и конфидента Шурика Невмянова. То есть это для меня он по-прежнему, как и много лет назад, Шурик. А для многочисленных своих подчиненных в московском уголовном розыске ― товарищ полковник.

Голос Невмянова в трубке был подсевший, как у человека крайне утомленного.

― Что, Шурец, ― спросил я сочувственно, ― надорвался на борьбе с преступниками?

― Пиво вчера в бане холодное было, ― просипел он и в свою очередь поинтересовался: ― А ты чего такой веселый? Ободрал как липку очередного клиента?

Так пикироваться мы с ним могли довольно долго, но сегодня мне было не до словесного пинг-понга.

― Я тут сошелся накоротке с двумя ребятками из ФСБ… ― начал я с деланой небрежностью. ― И они мне так понравились, что хочу узнать о них побольше…

― Из ФСБ? ― настороженно переспросил Шурик. ― И как, крепко подружился?

― Чуть в объятиях друг друга не задушили.

― И что ты теперь хочешь про них узнать?

― Ну, например, правда они из ФСБ или только кокетничают. Ты бы записал: Козырьков Андрей Андреевич, звание полковник, и Щербак Василий Никодимович, подполковник. Номера удостоверений соответственно…

Пока я диктовал номера, в трубке мне было слышно лишь напряженное дыхание Невмянова. Я ясно представил его себе с высунутым от старания кончиком языка ― он всегда высовывал его, когда писал что-нибудь важное. Записав, он легонько прокашлялся и пробормотал:

― Что-то не замечал у тебя раньше такой фотографической памяти. Как ты номера-то запомнил?

― А я и не запоминал. Они свои картонки у меня забыли.

― Так, ― сказал Шурик после длительной паузы, и на этот раз его голос был не просто утомленным. Он показался мне смертельно усталым. ― Так. Вот что. У меня тут совещание начинается, так что… я узнаю, что смогу… И позвоню. Встретимся где-нибудь… кофе попьем…

И не дожидаясь моего ответа, положил трубку.

А я остался в искреннем недоумении: неужто он и впрямь думает, что даже его защищенный от всех прослушек телефон кто-то может «поставить на точку»? И только потом сообразил: Шурик испугался, что слушают не его телефон. А мой.

После этого я решил позвонить заказчице.

О вчерашнем на себя нападении я ей пока говорить не собирался. Что называется, учитывая обстоятельства. Но формальный повод был: справиться о самочувствии. Заодно я намерен был поинтересоваться, кому она или Зина могли рассказать о моем существовании. Но на том конце провода меня ждал сюрприз.

Не сюрприз ― сюрпризище.

Голос у Люсик в трубке был все еще слабый, но интонации твердые. На вопрос о здоровье она коротко ответила, что, спасибо, лучше. Но сразу же после этого, практически без запятой, сделала заявление:

― Я как раз собиралась сама вам звонить: мне думается, надо это все прекратить.

― Что прекратить? ― не понял я.

― Все это расследование. Сегодня утром я говорила с дядей Викой… По телефону… Виктор Петрович Ядов, врач-психиатр, вы у него были. Он… в общем, он считает, что у меня нервное перенапряжение.

Я тоже так считал. Для этого не обязательно быть врачом-психиатром.

― И он говорит, что я сама себе его спровоцировала: вбила в голову, что надо найти убийцу, все время только об этом и думала. Да к тому же эта компьютерная программа… Конечно, он прав. Бог с ним, с убийцей, отца все равно не вернешь…

― Постойте, постойте, ― пробормотал я, лихорадочно прокручивая в голове аргументы. ― Я вчера не стал вам рассказывать, но мы уже провели ряд оперативных мероприятий. Убийца действительно есть, и он где-то рядом. Вам тоже угрожает…

― Ах да, ― равнодушно прервала меня Люсик, превратно истолковав мою горячность. ― Деньги можете оставить себе: вы их отработали. А за меня не беспокойтесь. Я сейчас буду редко выходить из дому, к тому же со мной Зина.

После чего, сославшись на слабость и головокружение, попрощалась и повесила трубку.

Еще полчаса назад подобный поворот показался бы мне верхом удачи. Но сейчас, когда счастье неожиданно обрушилось, я почему-то чувствовал себя придавленным.

8

Русский человек задним умом крепок.

Именно поэтому о том, что давно пора бы заменить монитор моего видеофона на больший, я подумал уже после того, как впустил очередного посетителя. Ведь поместись его необъятная физиономия на экране целиком, я еще подумал бы, прежде чем открывать ему дверь.

Но в экран она не влезла, а по отдельным деталям, подобно французскому палеонтологу Кювье, мне не удалось реконструировать образ этого доисторического монстра. Маленький заплывший глаз под грузно, как комель над обрывом, нависшей бровью, да тяжелый оковалок щеки ― все, что было предоставлено в мое распоряжение. И вот на основании этих скудных данных я принял легкомысленное решение нажать кнопку, отпирающую входной замок. О чем немедленно пожалел: в кабинет ввалился давешний экипированный от Босса толстяк, сегодня и впрямь смахивающий слегка на динозавра ― благодаря двум рядам мелких искусственных зубов, ощеренных в данный момент на вполне конкретное, мирно сидящее в своем офисе млекопитающее.

А вслед за ним появился и его поджарый, как гончий кобель, спутник.

― Ага, ― плотоядно прорычал динозавр. ― Думал от нас спрятаться!

Он снова был красен лицом, а галстук опять перекрутился вокруг воротничка мокрой от пота рубашки. Я начинал приходить к выводу, что душившая его

ярость является для него естественным состоянием. Его спутник, сузив глаза, молча остановился на полшага сзади и принял расслабленную позу, говорившую о том, что в юности он брал несколько уроков карате: опущенные плечи, полусогнутые в локтях руки и слегка расставленные ноги. По моему опыту, очень удобная позиция для получения удара точно в промежность.

На всякий пожарный я выдвинул нижний ящик стола, где для подобных случаев держу резиновую дубинку и баллончик со слезоточивым газом, и демонстративно сунул туда руку. А вслух произнес:

― Даже не надейтесь! Живым не дамся: у меня тут граната!

― Ты еще острить будешь! ― процедил поджарый. ― Вставай, пошли с нами!

― Можно спросить: куда?

― Можно! ― грозно рыкнул толстяк. ― В полицию! Там хулиганам самое место! А заодно разберемся, где ты спрятал эту… эту… тварь!

Я с демонстративным грохотом задвинул ящик и встал из кресла с поднятыми вверх руками.

― В полицию? Очень хорошо! Пошли.

Они оба теперь смотрели на меня с оторопью: видно было, что такой реакции млекопитающего не предполагалось. Мне даже показалось, что я слышу, как недоуменно хрустят у обоих мозги, точно «шредер», в который сунули пачку документов со скрепками.

От меня явно ждали подвоха. А я не люблю обманывать ожиданий. Поэтому сказал:

― Думаю, в полиции будут мне признательны, если я лично приведу туда двух подозреваемых в убийстве. А то еще и наградят каким-нибудь ценным подарком, ― добавил я скромно.

― Вы что себе позволяете?! ― рев динозавра пошел гулять по моему офису, как по доисторическому лесу. А кустистые брови опасно сгрудились на краю обрыва лобной кости.

― Какое еще преступление? ― сузив глаза до полной амбразурности, процедил поджарый. ― Ты нам зубы не заговаривай!

― Не припомню, когда это мы перешли на «ты», — пробормотал я. ― А вообще-то начинайте привыкать: в камере, да и на зоне все тыкают, особенно конвой. ― И глядя, как у поджарого отваливается челюсть, сообщил уже без намека на иронию: ― Вчера во дворе был найден труп Нинель. Ее выкинули с балкона. Или заставили прыгнуть, что, по сути, одно и то же. А если учесть, что накануне вы оба в присутствии так примерно полутораста свидетелей пытались с применением грубой физической силы ее умыкнуть… В общем, я полагаю, в нашей районной уголовке такому подарку должны обрадоваться: у них пока нет никакой версии, и уж за вас-то они возьмутся. По полной программе. Кстати, у вас есть алиби на вчерашнее утро, так часов от одиннадцати до двенадцати?

― Я в это время еще спал, ― растерянно просипел толстяк. И я понял: один уже сломался.

― А у вас самого алиби есть? ― нервно тявкнул поджарый гончак. ― Ведь увезли-то ее вы!

― Вынужден огорчить, дружок: у меня как раз есть! Я-то, в отличие от вас, хлебнул уже радости общения с нашей ментовкой. И как видите ― на свободе. А вот вам еще предстоит за нее побороться…

― Постойте, постойте, ― просяще вытянул вперед пухлую руку присмиревший динозавр. ― У вас тут нестыковочка: если у полиции нет пока ни одной версии, значит, там еще не знают про нашу… мн-э… стычку в этом… мн-э… увеселительном заведении?

― Отличный вопрос! ― заметил я поощрительно. ― Самый на текущий момент существенный. Нет, в полиции пока нет этой информации. Но скоро поступит.

― Откуда это?

― Как «откуда»? ― поразился я. И продолжал уже напористо, с искусно дозированными грозовыми нотками в голосе: ― Вы что, шутки сюда пришли шутить? Сами сказали: пошли в полицию! Пошли так пошли, все там расскажем, а власть ― на то и власть, разберутся как-нибудь по справедливости, кто прав, кто виноват! Компетентные все ж-таки органы.

Парочка визитеров быстро переглянулась. Но по их глазам не было заметно, что они в полной мере разделяют мой оптимизм. Ни в отношении справедливости власти, ни насчет компетентности органов.

― Я тут подумал… ― пробурчал, сдуваясь на глазах, толстяк. ― Незачем так торопиться… Ну, мы погорячились, вы погорячились ― чего не бывает! Давайте сядем, обсудим, что к чему…

Динозавр поджал хвост.

Но и я не был расположен слишком далеко заводить этот спектакль. Первый тайм, то бишь первый акт, остался за мной, а мысль играть второй под режиссурой Харина с Мнишиным меня самого не больно вдохновляла.

― Садитесь, господа, ― просто сказал я, сам опускаясь в кресло. ― И может, мы наконец познакомимся?

Господа оказались заезжие. Негоциант из Пензы Петр Борисович Панич, олигарх местного масштаба, и его…

Тут они неизвестно зачем предприняли вялую попытку заморочить мне голову баснями то ли о близком друге, то ли о дальнем родственнике, но сегодня явно был не их день. В конце концов пришлось им сознаться, что внешность поджарого гончака отвечает также и его сущности. Он мой коллега, нанятый Паничем частный детектив приволжского розлива по фамилии Малай, которого работодатель в разговоре почему-то снисходительно именовал «Малой» — с ударением на последнем слоге. Тот откликался.

― И что вам нужно было от Нинель? ― поинтересовался я.

― От нее лично ― ничего, ― гневно затряс брылями Панич. ― Она сама волнует меня как… как вчерашнее дерьмо в гальюне!

Он замолчал, и я тоже ― впечатленный этим натуралистическим образом.

― У Петра Борисыча дочка пропала, Марта, ― серьезным голосом сообщил Малой-Малай. ― Ее ищем.

― Что значит пропала? Сбежала с заезжим цирком? ― хмыкнув спросил я. Но тут же по лицам гостей понял, что для них это отнюдь не повод для зубоскальства, и тоже перешел на деловой тон: ― Ушла из дома, похитили?

― В Москву уехала, вместе с подружкой, Светкой Михеевой, ― с тяжким вздохом понурился соломенный папаша.

― Теперь это называется пропала? ― удивился я. Подумал и уточнил: ― Или «пропала» ― в смысле стала «совсем пропащая»?

― Во всех смыслах, ― отрубил Петр Борисович. — Сначала вбила себе в свою баранью башку, что будет, видите ли, топ-моделью! Топ! Понимаете? Топ! ― повторил он, сжав изо всех сил зубы, словно ногой по полу топнул. ― Сперва-то ничего: мечтала актрисой стать, все по театрам ходила, ни одной премьеры в городе не пропускала. В школьных спектаклях первые роли играла. Мы с матерью нарадоваться не могли — чем бы дитя ни тешилось, лишь бы по улицам не шастало. Думали ― какая там актриса, перебесится, а потом пойдет на экономический, отучится, возьму к себе на фирму…

На глазах у Панича выступили крупные слезы. Слова он выплевывал, явственно борясь с комком в горле.

― А потом началось: стала бегать, понимаешь, дура вместе с этой своей кривоногой Светкой в секцию при бывшем Доме пионеров: там какие-то шарлатаны заманивали разных идиоток вроде как учить походке на подиуме и прочим пакостям… А результат один: вся комната в журналах с полуголыми девками! Ну, я бы ей дал походку, да целыми днями делами занят, а мать… покойная… больно мягка была.

То ли показалось, то ли голос Петра Борисовича и впрямь при воспоминании о супруге дрогнул, дал короткую жалостливую слабину ― как половицей скрипнул. Но Панич уже снова взял себя в руки и продолжил:

― А не стало жены ― ровно через месяц просыпаюсь: записочка. «Дорогой папа, не волнуйся, я уезжаю в Москву…» и все такое прочее. Светка тоже родителям отписала, чтоб не волновались, и обе сгинули. Только как это «не волнуйся», если она тут же пишет, что едет в какую-то специальную школу моделей?! А в ее комнате, куда ни глянь, журналы эти голыми задницами наружу!

― И что, больше никаких сведений от нее не поступало? — сочувствственно поинтересовался я.

― Да нет, сперва звонила… Тараторила что-то насчет этой школы: живем, дескать, в лесу, на свежем воздухе, режим у нас, зарядка, гимнастика, эстетику с психологией преподают, а пить-курить нельзя, и даже романы с мальчиками воспрещаются… Но все разговоры как-то на скорую руку, вроде впопыхах… Я ей: Марта, да что ты все о школе, расскажи хоть о себе толком! А в ответ одно: «Ой-ой, папочка, у меня уже карточка кончается!» ― Он попытался изобразить свое чадо, но вышло неважно: вместо заявленной девической скороговорки рычание оскорбленного отцовского самолюбия.

― Сперва звонила! ― поставил я ногу на первую твердую кочку посреди общей зыбкости и невнятности. ― А потом?

Лицо моего посетителя посерело и словно подернулось глубокими трещинами, как старый асфальт, а его кустистые брови двинулись вниз, к переносице, угрожая оползнем, за которым мог последовать настоящий обвал. Но природную катастрофу в последний момент успел предотвратить детектив Малой-Малай.

― Не звонит, ― сообщил он официальным голосом. ― Уже больше двух недель.

Наступило молчание, которое для моих визитеров имело, по-видимому, некий зловещий смысл. За недостатком трагических подробностей я поддерживал паузу исключительно из вежливости, но недолго. Покашляв для порядка в кулак, поинтересовался о своем:

― Ну а при чем здесь Нинель?

― При том! ― вспомнив, что он немножко динозавр, рявкнул Панич. Но его снова мягко обошел на вираже постепенно набирающий обороты в беседе Малой-Малай.

― Нинель при том, что дней десять назад в Пензу заявилась эта самая Светка ― ну, подружка, с которой Марта укатила. Петр Борисыч как узнал, так сразу поехал к ней домой, расспрашивать. А она в дурке.

― То есть? ― не сразу понял я.

― В дурилке, в психушке, — пояснил детектив. — В психиатрической лечебнице. Да еще в строгом отделении. Как родители на следующий день после приезда ее из петли в сортире вынули, так сразу туда и отправили.

Снова наступило молчание. Во время которого я задумался о том, что дело и впрямь может оказаться серьезным.

Малой-Малай деликатно кашлянул и продолжил своим протокольным голосом:

― Но еще до того Михеева матери рассказала: никакой школы моделей, да еще в лесу, в помине не было. Приехали они по объявлению в какую-то фирму на конкурсный отбор, встречала их эта самая Нинель и потом ее папаша. Чего-то там наговорили девчонкам, наобещали с три короба, сказали, на модель сперва нужно пробоваться, те сняли квартиру на двоих где-то у Сокола…

― Пробоваться… ― с ненавистью процедил Панич. ― Господи, могу себе представить!..

― В общем, ― заключил Малой-Малай, ― одна в сумасшедшем доме, другая неизвестно где.

― А что-нибудь еще эта Михеева успела рассказать? ― Я сам не сразу заметил, что уже включился и жадно требую подробностей.

Малой-Малай открыл было рот, но был прерван властным мановением руки хозяина.

― Стоп! ― объявил решительно Панич, и его густые медвежьи брови опять сгрудились на краю, а глаза двустволкой уперлись мне в лоб. ― Что это мы все рассказываем да рассказываем, а вы помалкиваете? Вам-то эта Нинель на кой была нужна?

Я пожал плечами. Нам скрывать нечего.

― Ее сводная сестра ― моя клиентка. Хочет расследовать убийство отца ― того самого фотографа, Шахова. А Нинель у него работала. Вот, собственно, и все…

Я развел руками, демонстрируя, что никакого тайного камня за пазухой не прячу. Но Панич смотрел на меня с подозрением.

― Сестра? ― набычился он. ― Какая еще сестра?

― Людмила. Но она к папенькиному бизнесу отношения не имела, ― успокоил я его. ― Чисто дочерний порыв.

О том, что клиентка, по сути, уже отказалась от моих услуг, я решил промолчать.

― Но я как будто слыхал… ― наморщил лоб Панич. ― Или даже в газетах читал… там то ли маньяк, то ли маньячка?

― Ну да, ― подтвердил я. ― Только она в это не верит. Говорит, папаша ее перепортил столько девушек…

Я осекся, но было поздно. Динозавр издал хриплый горловой звук, но это был уже не боевой клич, а стон старого подранка.

― Чего уж там… ― пробормотал он, и слова ворочались у него во рту, как большие неудобные куски: ни проглотить, ни выплюнуть. ― Говорите, чего уж теперь…

Мне впервые стало его по-настоящему жалко, и я, как мог, попытался свернуть с этого направления. Но свернуть оказалось не так просто ― направление, как ни крути, было магистральным.

― Короче, эта самая Людмила поручила поискать среди… ― я запнулся, подыскивая наиболее мягкий оборот, ― среди э… обиженных Шаховым. Понимаете?

― Понимаю, ― откликнулся Панич, с вызовом распрямляя плечи и выпячивая грудь. ― Мы и есть как раз такие… обиженные! Но заявляю вам официально: я свою дочь с рождения знаю! Чтоб моя Марточка кого-нибудь… ножом! В кровь!.. Надеюсь, вы не думаете, что она на это способна?

В процессе своего короткого монолога Петр Борисович легко довел себя почти до той же степени возбуждения, с какой явился ко мне в контору. На последних словах он уже ходил ходуном и гудел, как промышленный холодильник. Я понял, что надо быстро слезать с темы даже гипотетической виновности «Марточки».

― Собственно говоря, я вообще ничего не думаю про то, на что способна ваша Марта: я ее в глаза не видел, ― начал я рассудительно. ― Да я, если честно, имел в виду главным образом не девчонок этих, а их родственников: отцов, братьев или всяких там возлюбленных. Мне вообще удивительно, что этого старого черта не прикончили еще раньше. ― И совершенно неожиданно для себя самого спросил Панича тем же ровным тоном, словно речь шла о том, не дует ли ему из окна: ― А кстати, интересно, вот вы бы убили?

Но объект палеонтологии на глазах мало-помалу вновь приобретал цивилизованное обличье.

― Во-первых, ― с достоинством сообщил он, ― тут-то у меня алиби стопроцентное: полгода в Пензе безвыездно. А во-вторых, давайте обойдемся без взаимных провокаций. И поговорим о деле.

― Если вы об уголовном «деле»… ― начал я, но он меня остановил.

― Уголовные ― ваша специальность, а я вообще-то торгую продуктами питания. Так что дело у нас с вами может быть только одного сорта: вы платите мне — я отгружаю вам вагон с зеленым горошком, я плачу вам ― вы мне… вернее, для меня… выполняете определенную работу, которую я вам поручаю.

― Ну-ну, ― не удержался, хмыкнул я. ― Как, однако, капризна судьба! Помнится, еще давеча вы все больше норовили заехать мне в морду, а теперь нате ― работу предлагаете!

― Потому и предлагаю, что больно ловко уворачивались… ― пробормотал Панич, а я краем глаза заметил, как пунцовеет присевший на стуле у стенки Малой-Малай. ― Кулаками махать ― в вашей профессии, как я понимаю, не самое главное, а?

― Ну и что вы хотите мне поручить? ― спросил я уже серьезно.

Панич глянул на меня в упор, но двустволка на этот раз была зачехлена и не несла явной угрозы.

― Поручить? Да вы, собственно, и так этим занимаетесь. Ищете девчонку, из-за которой могли убить этого подонка? Вот и поищите заодно мою Марту.

На дальнем краю поля зрения пензенский коллега забордовел уже до критической стадии, на которой и от металла-то начинает кусками отваливаться окалина. Но тут запах паленого, видать, донесся и до толстокожего ящера, потому что он поспешил добавить:

― А Малой вам поможет. ― Увидел мою оттопыренную в сомнении нижнюю губу и присовокупил: — Да, вот еще что забыл. В психбольнице по моей просьбе все беседы с этой Светкой Михеевой доктор записывал на видео. Там в основном натуральный бред, но есть и информация для размышлений. Флэшка у нас в гостинице. У меня через три часа самолет, надо срочно лететь в Пензу. Но если согласитесь работать вместе ― Малой меня проводит, а потом заедет с флэшкой к вам. Кстати, и фотографию Марточки привезет.

И, не дожидаясь ответа, поднялся на ноги во весь свой рост и вес, от чего отчетливо звякнули кофейные чашки в моем стенном шкафу. Его поджарый спутник, напротив, вскочил на ноги легким койотом, но оба очень похоже оскалились, глядя на меня выжидательно.

Что оставалось делать?

Прежней клиентки у меня больше не было ― так что по формальному признаку оснований продолжать расследование не имелось. Но где-то в мертвецкой с переломаным хребтом лежала сейчас Нинель. А документы и оружие людей, которые ее убили, хоть и прятались в моем подвале, все равно жгли мне руки. Да и владелец собачьего поводка, чью удушливую силу еще помнила моя шея, по-прежнему бродил между нами.

― Давайте флэшку, ― сказал я. ― Но для начала подпишем договор. Аванс, деньги на расходы и все такое прочее.

Панич коротко кивнул и привычным движением извлек из внутреннего кармана толстый, сверкающий золотом, как королевский скипетр, «монблан».

Когда с формальностями было покончено, он встал, еще раз с достоинством поклонился и направился к выходу. Но в самых дверях притормозил, обернулся и тяжелым голосом прогудел:

― А убил ― не убил… Сам бы не стал ― не умею. Но вот денег на хорошее дело ― точно не пожалел бы.

Он бросил быстрый косой взгляд в сторону Малая, но тот сделал вид, что это к нему не относится.

9

Как говаривал, бывалоча, мой покойный друг Костя Шурпин, есть водка ― надо ее пьянствовать, есть работа ― надо ее работать. Бросать дело на полпути я действительно не привык, особенно если в него уже инвестированы кое-какие силы, а тем более нервы, не говоря уж о кусках собственной шкуры. А тут еще такая оказия: мой грозящий угаснуть энтузиазм подкрепили новым контрактом с полновесным авансом. Стало быть, следовало идти работать работу. Тем более, что теперь у меня были довольно конкретные соображения, как именно это следует делать.

За время, прошедшее с нашего последнего свидания, задастый херувим с рекламы эротического театра «Купидон» лишился одного крылышка и почти половины второго: перегорели неоновые трубки. А денег на новые, как мне было доподлинно известно, в кассе нет. Если так пойдет, скоро он окончательно превратится в падшего ангела.

На этот раз я сразу направился к служебному входу. К моему удивлению, сегодня в вольтеровском кресле на проходной вместо бабули дремал с очками на лбу давешний шекспировский интерпретатор, литературный «негр» на твердой ставке. При звуках открываемой двери он отверз очи и сладко потер их кулачками, глядя на меня вопросительно.

― Да вы многостаночник! ― приветственно сделал я ему ручкой. ― Сценарист, рабочий сцены, а теперь и до сторожа дослужились. Куда там Шекспиру ― он только и мог что пьески кропать!

― Весь мир театр, мы в нем ― вахтеры, ― позевывая, лениво объяснил он. ― Сегодня выходной, даже буфет не работает. Редкая возможность побыть в одиночестве.

― Выходной, ― огорчился я. ― А мне как раз нужен был кадровик, или кто тут у вас личным составом заведует.

― Заведующий отделом кадров ― ваш покорный слуга, ― с достоинством сообщил он, и его круглые окуляры, едва заслышав о переходе хозяина к другого рода деятельности, сами собой перескочили со лба на кончик носа. ― А Шекспир, к вашему сведению, в своем театре «Глобус» не только пьески кропал, но еще и режиссером был, и актером, и антрепренером. То есть кадровиком как раз.

― Вот и славненько, ― не стал спорить я. ― Тогда вы-то мне и нужны. Я вам в прошлый раз не успел представиться ― моя фамилия Северин, я частный сыщик. Мне давеча Иван Палыч рассказывал, что Нинель Шахова, когда увольнялась, сманила за собой еще несколько юных дарований. Мне бы их ко-ординатики ― если остались, конечно.

― Отчего ж не остаться, ― проворчал драматург-кадровик, тяжело выбираясь из глубин кресла, как медведь из берлоги. ― Мы кадрами не разбрасываемся, тем паче актерскими. Это, знаете ли, такой народец… Нынче здесь ― завтра там. Сегодня ушли, завтра жрать нечего станет ― прибегут как миленькие. Идемте в профком, посмотрим архив.

Несколько пожухлых коленкоровых папок в ящике стола архивом можно было назвать только из глубокого сострадания. Так же как и крошечное, до потолка заваленное бывшим в употреблении театральным хламом помещение под лестницей ― профкомом. На поверхности стола лежала верхняя часть рыцарских доспехов, мятая и пробитая во множестве так, словно сюда ее доставили прямиком с Ледового побоища. У меня на языке вертелся вопрос, не связано ли отсутствие нижней части напрямую со спецификой театра «Купидон», но мой одышливый Вергилий уже пренебрежительно смахнул ржавые доспехи куда-то в угол, а на свет божий извлек невзрачные архивные папочки. Но их содержание оказалось куда ярче внешнего вида.

― На картинки внимания не обращайте, ― перехватив мой взгляд, захихикал шекспировед. ― Мы, кроме анкеты стандартной, просим от соискателей портфолио, они и составляют ― в меру испорченности. Особенно соискательницы: думают, раз у нас эротический театр, главное ноги пошире раздвинуть.

― А на самом деле что главное? ― заинтересовался я.

― Творчество, ― с совершенно серьезным видом провозгласил он. ― Ну да, маленько специфическое, для узкой аудитории. А что такого? Бывают ведь театры юного зрителя, театры для глухонемых…

― А у вас ― для сексуально озабоченных? ― не удержался я.

― Примерно, ― согласился он, перелистывая файлы с фотографиями, поместить которые взялся бы не каждый мужской журнал. ― А они что, по-вашему, не люди? С какой стати вы их лишаете права прикоснуться к прекрасному?

Не лишал я никого никакого права. И уж тем более чего-то там касаться. Но все равно, решив, что дискуссия в этом направлении вряд ли будет плодотворной, замолчал. Как раз вовремя: начкадрами обнаружил то, что искал, и оживился.

― Вот они, гады, предатели трудового народа! Пожалуйста, идут один за другим ― как увольнялись. Раз, два… Всего пятеро. Сама Шахова, потом две актрисульки: Голдовская Оксана Григорьевна ― травести и Шлык Марина Олеговна ― инженю. Еще один «аркашка» мужеска пола ― Моченев Валерий Валерьевич, герой-любовник. Ну, и вдогонку Серега Курманцев, завпост.

Наверное, у меня на лице было написано, что не все из употребленных им терминов входят в мой словарный запас.

― Это все амплуа театральные, ― пояснил он. ― Ну, типа, кого чаще играют: по возрасту, по внешним данным и так далее. Инженю ― молоденькая девушка, чистая такая, наивная. Герой-любовник ― и так ясно. Травести ― ребенок, может хоть мальчишку, хоть девчонку изображать. Актеры говорят: «Травести, травести ― не с кем время провести».

― А завпост?

― Это должность. Заведующий постановочной частью. Хотя в театре, можно сказать, тоже ― амплуа. Курманцев у нас и по реквизиту был главный, и задники малевал, и декорации строил ― за рабочего сцены. Жалко, свалил за одной из этих сучек, она ему, по-моему, просто мозги закомпостировала. Типа, любовь-морковь. А мы теперь сами: круглое ― кати, плоское ― тащи, одни кадки эти хреновы чего стоят, — закончил он с нескрываемой досадой.

Оставалось немногое. Отклонив любезное предложение отксерить любые портфолио («какие понравились, на память»), я ограничился тем, что скопировал анкеты с установочными данными всей пятерки. На анкетах, кстати, были и фотографии ― маленькие, как на паспорт, но зато посторонним показывать не стыдно.

Мой гид проводил меня к выходу и там, снова обернувшись вахтером, осторожно, как в горячую ванну, опустил тело в свое вольтеровское кресло.

― А захотите посетить ― можно прямо ко мне, — неожиданно предложил он на прощание. ― Гарантирую скидку пятьдесят процентов, нам часть зарплаты билетами выдают.

Выйдя на улицу, я посмотрел на часы. Прикинул, что с учетом московских пробок Малой-Малай никак не обернется в аэропорт и потом ко мне с обещанной флэшкой раньше часов пяти-шести. Сам не всегда проникающий в глубинный смысл собственных афоризмов, Прокопчик любит повторять: время есть — ума не надо. Это был тот самый случай: никаких свежих идей у меня не имелось, зато полно времени на отработку второстепенных версий. В кармане куртки их лежало сейчас ровно пять ― по числу уволившихся под дурным влиянием Нинель тружеников секс-индустрии.

Сев в машину, я развернул полученные в «Купидоне» копии анкет и уставился на них в раздумье, с кого бы начать. Собственно, думать особо было не над чем: у троих представителей актерской профессии в анкетах, кроме паспортных данных, абсолютно никаких полезных сведений не содержалось. В графе «предыдущее место работы» значилось обучение в театральном институте или училище, причем где-то на периферии. Травести с инженю в Новосибирске, а герой-любовник ― в Нижнем Новгороде. Только у завпоста Курманцева имелись и трудовая биография, и московская прописка. Остальные указывали координаты съемных квартир. Курмацев и возрастом был постарше ― ему недавно стукнуло тридцать два. Прочим же едва перевалило за двадцать. Завпост проживал в Жулебине, к нему аж через весь город пилить. Моченев поближе, на Зацепе, у Павелецкого вокзала. А вот инженю Голдовская с травести Шлык имели один и тот же адрес, причем совсем неподалеку, на Войковской. Как опять же формулирует в подобных случаях Прокопчик, если выбора нет ― делай его не колеблясь.

В подъезд огромного, как готический замок, сталинского дома я проник без особого труда: предназначенное когда-то для привилегированных каст жилье с излишествами в виде бессмысленных башенок и балюстрад выродилось вместе с кастами и больше не охранялось. Время взяло замок не штурмом, а долгой изнурительной осадой. Штукатурка на фасаде отваливалась пластами. Замок во входной двери вырван с мясом, на лестницах грязь и мусорные горы бумажной рекламы. На плохо освещенной площадке уже ждали лифта две женщины, нагруженные продуктовыми пакетами. Подходя ближе, я услышал обрывок их беседы.

―…гнать ее надо поганой метлой! ― гневно, с придыханием говорила немолодая грузная дама, посверкивая в полутьме стеклами очков. ― Ладно ― грязь, мы привыкли, но противопожарная безопасность! Черная лестница завалена черт-те чем, случись чего — греха не оберешься!

― А кто пойдет, Фаина Семенна? Кто пойдет-то? — с ленцой и как-то незаинтересованно поджимала губки ее юная собеседница, худенькая и нескладная, как подросток. ― Вот вы бы пошли? За вас весь подъезд… Как один человек…

― Куда идти ― после двух-то инфарктов? За третьим, что ли? ― астматически задыхаясь и поминутно сдувая капли пота с верхней губы, страдальчески вопрошала Фаина Семеновна. ― Я кардиологическая больная, у меня вторая группа.

Двери лифта со скрежетом разъехались, я пропустил женщин вперед и вошел следом.

― Пятый, ― тяжело дыша, сообщила обладательница двух инфарктов.

Молодая просто молча нажала кнопки «5» и «6», только после этого вспомнив обо мне:

― А вам какой?

― Десятый, ― сказал я, бросив быстрый взгляд на панель с кнопками. Не зная точно, на каком этаже нужная мне квартира, я планировал подняться до самого верха и спуститься пешком.

Лифт еле полз, кряхтя, как старый дед. В кабине было заметно светлее, и, разглядывая от нечего делать своих попутчиц, я поразился их необычайной схожести. Та же нездоровая бледность, угрюмый взгляд и недовольное выражение лица. Как будто одна и та же женщина, только с разницей лет в полста. К тому же от кого-то из них исходил застарелый винный дух, свойственный обычно особам, регулярно попивающим. А от кого-то, наоборот, несло свежим перегарчиком. Привязать же эти ароматы к конкретным носителям мешали тесные габариты кабины: мы стояли почти вплотную друг к другу, и запахи, переплетаясь, заполняли все свободное пространство.

Дамы продолжали разговор. Вернее, продолжала одна из них ― кардиологическая Фаина Семеновна:

― А ты вот, Ксюша, чего себе думаешь? Сама говорила, сейчас не работаешь. Чем плохо: квартиру бы служебную дали, потом, глядь, и прописку московскую, а? Всю жизнь на твои фигли-мигли не проживешь!

Но бросив взгляд на Ксюшу, я по отрешенному выражению ее лица однозначно понял, что работу в коммунальной сфере она вряд ли когда-нибудь предпочтет своим «фиглям-миглям», что бы под этим ни подразумевала Фаина Семеновна. Видимо, та пришла к аналогичным выводам, потому что когда лифт остановился на пятом, пожала плечами и вышла со словами:

― Не хочешь ― как хочешь. Тебе жить…

Когда кабина остановилась на шестом и двери разъехались, я увидел прямо перед собой табличку с нужным мне номером квартиры. А в следующее мгновение понял, что моя попутчица, на ходу извлекая ключи из сумочки, направляется именно к ней. Не сложно было догадаться, что Ксюша и есть искомая травести Оксана Голдовская.

У меня было всего несколько секунд на принятие тактического решения, и я сделал его в пользу наступательного варианта. Сперва легонько придержал дверь лифта плечом, а когда убедился, что девица уже отперла замок квартиры, шагнул вслед за ней на площадку со словами:

― Не торопитесь так, Оксана Григорьевна. Можно вас на два слова?

В ответ произошло нечто странное. Субтильная с виду травести, даже не обернувшись на мой голос, с поразительной прытью скакнула внутрь квартиры и с размаху захлопнула за собой дверь, навалившись на нее всем телом. Ну, если быть точным, почти захлопнула. Потому что я, при всей неготовности к такому стремительному развороту событий, успел рефлекторно сунуть носок ботинка в створ между дверью и косяком. И как выяснилось, снова недооценил соперницу: об этом возвестил звон накинутой изнутри цепочки. Ряд преимуществ, включая эффект неожиданности, был мною безвозвратно утрачен. Хотя образовавшаяся между нами демаркационная щель оставляла надежду на проведение мирных переговоров, а дипломатия, как известно, искусство возможного. За дверью была темнота, но я буквально в нескольких сантиметрах от себя слышал частое прерывистое дыхание. И в нем отчетливо ощущался тот самый, уловленный мною еще в лифте, свежий перегарный запашок.

― Оксана Григорьевна, ― проговорил я, обращаясь к этой темноте со всей возможной мягкостью и любезностью. ― Бога ради извините, если я вас ненароком испугал. У меня и в мыслях этого не было. Моя фамилия Северин, я частный сыщик, вот, пожалуйста, моя визитка.

Я просунул в дверь руку с карточкой. Но ноги от косяка не оторвал. Через несколько томительных секунд я почувствовал, как визитку осторожно вынули из моих пальцев. Потом послышалось:

― А от меня чего надо?

― От вас, Оксана Григорьевна, ― практически ничего! Дело в том, что мне поручили… э, помочь в расследовании обстоятельств смерти Игоря Ивановича Шахова. Вы ведь в курсе, да?

Я намеренно не стал уточнять, в курсе чего именно она должна быть. То ли факта смерти, то ли ее обстоятельств, то ли самого ее знакомства с упомянутым Игорем Ивановичем. Но она проигнорировала все сразу.

― А я здесь при чем?

Я тихонько вздохнул. Ситуация все больше складывалась не в мою пользу. Придется открывать карты, которые хотелось бы приберечь. Но делать нечего.

― Вы, Оксана Григорьевна, здесь совершенно ни причем. Как и ваша подруга Марина Олеговна. Просто вы работали вместе с Нинель Игоревной, а она, в свою очередь, работала еще с одной девушкой, которую я разыскиваю.

― Ну так и спросите у Нинель, ― пыхнув перегаром, грубовато посоветовала щель, но давление на дверь с той стороны слегка ослабло, что придало мне надежды.

― Видите ли, Оксана Григорьевна, ― на этот раз я вздохнул и явственно, и искренне, ― спросить у Нинель ничего нельзя. Она… умерла.

― Как ― умерла? ― ахнуло с той стороны.

― Упала с балкона. Несчастный случай, ― пояснил я.

Мне показалось, что тьма по ту сторону двери ощутимо сгущается. Я ждал реакции, но она все не следовала. Было такое впечатление, что там, за порогом, моя незримая собеседница впала в ступор. Но некоторое время спустя она вновь подала голос, и был этот голос сухой и сдавленный:

― И какую девушку вы ищете?

― Марту Панич. Знаете ее?

― Марту? ― переспросила темнота. И снова, будто в задумчивости, повторила: ― Ах, Марту! Понятно. Вы… ботинок уберите. А то цепочку не снимешь.

Обрадованный, что дело сдвинулось с мертвой точки, я охотно вытащил ногу из двери. Но вместо того чтобы открыться, она с неожиданным грохотом захлопнулась прямо перед моим носом. Меня элементарно купили, как последнего баклана. Но не это волновало меня в данный момент. Гораздо важнее было понять: он, момент, выбран произвольно или столь неотразимое впечатление на инженю Голдовскую произвело имя Марты Панич?

Да, я стоял у бесцеремонно захлопнутой передо мной двери. Но не торопился признавать полную капитуляцию. Ибо со мной был верный помощник всех на свете докторов и частных сыщиков ― стетоскоп. Только в отличие от медицинских работников скромные труженики моей профессии не носят этот инструмент на шее для всеобщего обозрения. Я, например, всегда держу свой заботливо упрятанным в специальный футлярчик во внутреннем кармане пиджака или куртки. Быстренько воткнув его в уши, я приставил мембрану к двери, и поражение понемногу стало оборачиваться победой. Пусть пока лишь тактической.

Человек животное общественное. В том смысле, что ему, как никакому другому, свойственно общаться с себе подобными. Причем не просто общаться, а именно в словах изливать свои чувства. Обиды. Надежды. Страхи. А с тех пор, как доктор Белл изобрел телефон, это данное нам от природы свойство эволюционировало скачкообразно. У некоторых даже патологически мутировало.

Захлопнув дверь, Ксюша бросилась к телефону. Я пристроился со своим стетоскопом как раз вовремя. Она находилась довольно далеко от входа, но кое-какие ключевые слова я мог разобрать. «Какой-то козел» ― это несомненно я. «Умерла… правда?» ― это по поводу Нинель. «Что делать?» ― это по поводу себя. «Не отстанет, гад» ― это опять обо мне. «Ноги?» — вопросительная интонация предполагала разные толкования. Учитывая же конкретные обстоятельства, я склонен был считать это составной частью распространенного выражения «делать ноги». Тем более, что на этом разговор прервался.

Я прождал со стетоскопом в ушах добрых четверть часа, на протяжении которых Голдовская больше по телефону не звонила. Судя по звукам, она активно перемещалась по квартире, хлопая то ли дверями, то ли окнами. Потом наступило полное затишье. У меня от неудобной позы уже начала затекать спина, но я выждал для порядка еще минут пять и полез в карман за другим верным помощником частных сыщиков ― швейцарским многофункциональным перочинным ножом фирмы «Викторинокс». Поддев прочным лезвием виднеющийся в рассохшемся косяке язычок замка, я без особого труда отжал его вбок, и путь в квартиру был открыт. Первым удивило отсутствие на двери цепочки ― Ксюша зачем-то сняла ее. Но гораздо больше изумило отсутствие в квартире самой Ксюши.

Я несколько раз пробежался по комнатам, заглядывая под кровати, столы и диваны, открывая шкафы и отодвигая портьеры: травести как сквозь землю провалилась. Пока, наконец, уже отчаявшись что-либо понять, не выглянул на кухню и не увидел еще одну низенькую дверь в дальнем углу у окна, породившую сразу две мысли. Первая: черная лестница! И вторая: ну и болван же я! Допускаю, что они могли явиться и в обратном порядке.

Дверь на черный ход была не заперта. Я опрометью вывалился на площадку и провел быструю рекогносцировку. Кнопок в лифте всего было десять, стало быть, этажей вместе с чердаком максимум одиннадцать. Но вряд ли травести из запертой квартиры побежала прятаться на чердак. Значит, ушла черным ходом вниз, на улицу. Я рванул в том же направлении. Хотя рванул ― сильно сказано. Сердечница Фаина Семеновна не наврала: черная, а говоря языком официальным, пожарная лестница, редкий ныне атавизм давно прошедших эпох, была не просто «завалена черт-те чем». Наоборот, она оказалась очень плотно и компактно заставлена ящиками, коробками, узлами: короче, превращена рачительной домоуправшей в огромную камеру хранения, и, надо думать, не бесплатно. К тому же освещение тут было и вовсе, можно сказать, символическое: пыльные лампочки ватт на пятнадцать, да и то через этаж. Так что бежать по этой лестнице было чисто технически невозможно, только пробираться. Но когда я наконец достиг дна, меня ждало разочарование: дверь на улицу была не просто закрыта на висячий замок, но еще и задвинута изнутри на засов: Ксюша здесь выйти не могла. И тут я снова вспомнил про Фаину Семеновну.

Оказавшись на пятом этаже, я почти ощупью определил, что дверей на лестницу выходит две. Для начала прислушался и принюхался к обеим: одна квартира была молчалива и ничем не пахла, зато из другой шел неясный гул и отчетливо несло жареной рыбой и тушеной капустой. Туда я и постучал. К моему удивлению, мне немедленно открыли. На пороге с дуршлаком в руке стояла сама Фаина Семеновна, а на плите за ее спиной бурлила, радостно звеня крышкой, большая кастрюля, постреливала кипящим маслом чугунная сковородка.

― Ой, кто тут? ― подслеповато щурясь со света, в полутьму с легким испугом отпрянула она назад. — Я думала, это…

― Думали, опять Ксюша, ― самым доброжелательным из имеющихся в моем арсенале голосом подхватил я. И, не давая ей опомниться, понес первое, что пришло в голову: ― Представляете, убежала, торопилась куда-то, а меня оставила, я ждал-пождал, а замок не открывается… Можно пройти-то?

― Проходите, ― явно смущенная моим напором, слегка посторонилась хозяйка. ― Только она что-то про вас ничего…

― Ерунда! ― махнул я рукой, одновременно бочком выдвигаясь на середину кухни. Так, чтобы в случае чего выпереть меня было как можно сложнее. — Бывает! Позвонил ей кто-то, она подхватилась, а замок дверной заело… Я ждал-пождал… Вот, кстати, моя визитка: Северин, частный сыщик.

― Частный сыщик? ― широко раскрыла глаза Фаина Семеновна. ― Настоящий?

― Нет, игрушечный! ― засмеялся я, нутром ощущая, что установление контакта не за горами. И заговорил серьезно и доверительно: ― Ищу, знаете ли, одну девицу, она вместе с вашими соседками работала.

― Да вы проходите в комнату, чего ж на кухне-то, — вытирая руки о передник, засуетилась хозяйка. ― А то у меня тут парится-варится…

Как только мы покинули кухню с ее все вокруг забивающим амбре, я наконец идентифицировал и услышанный в лифте застарелый винный душок: им насквозь была пропитана кардиологический инвалид Фаина Семеновна.

Комната, куда она меня провела, мало чем отличалась бы от тысячи ей подобных со всеми их полированными сервантами, хрустальными вазочками и кружевными салфетками на телевизорах. Если бы все свободные стены не занимали полки с книгами. Я помимо воли уставился на них, узнавая родные с детства корешки.

Многие и сейчас стоят в моем книжном шкафу. Ко мне они перешли по наследству от деда, но я еще помнил тот азарт, с которым он собирал нашу библиотеку, по воскресеньям на толкучке отдавая за книги все свободные деньги. Но наши были читаные-перечитаные, с потрепанными обложками, иногда до полной невозможности разобрать имя автора. А здесь томик к томику стояли издания далеких шестидесятых-семидесятых, сверкая позолотой, словно только что из типографии. Приглядевшись, я с удивлением заметил, что некоторые даже в нескольких экземплярах. Два собрания Конан-Дойля. Три сборника Кафки. И целых четыре совершенно одинаковых Пастернака из «Библиотеки поэта».

― Книги-книги, ― перехватив мой взгляд, горестно покачала головой Фаина Семеновна. ― Алешенька мой, царствие небесное, экспедитором в книжном коллекторе, считай, всю жизнь оттрубил. Книги-то ох какой дефицит были ― больших денег на черном рынке стоили! Копил он их, копил, пока стенок хватало. Это, говорил, Фаня, твоя пенсия ― он ведь постарше меня был, заботился, значит, обо мне. А помер аккурат, когда коммунизм кончился, в девяносто первом, в сентябре месяце. И сгорела моя пенсия синим пламенем.

― Это почему же? ― поинтересовался я, главным образом для того, чтобы поддержать разговор.

― Так ведь капитализм случился, ― неодобрительно сообщила Фаина Семеновна. ― Издательств наплодили, что хочешь начали издавать, да без всякого порядка. Всех дефицитных переиздали ― цена и упала, никому теперь мои книги не нужны.

― А читать их не пробовали? ― не удержался я, тут же схватив себя за язык. Но Фаина Семеновна, слава Богу, никакой иронии в моем вопросе не усмотрела.

― Пробовала, ― махнула она рукой. ― Некоторые ничего, отвлекают. А есть такие ― еще больше тоски нагоняют.

― Ну а соседки ваши, Оксана с Мариной, книжками не интересуются? ― направляя разговор в нужное мне русло, спросил я.

― С чего это? ― искренне удивилась хозяйка. ― Им некогда: днем спят, ночью работают.

― Ночью? ― переспросил я. ― Это что ж за работа такая?

― Так ведь артистки! ― равнодушно пожала плечами Фаина Семеновна так, словно это должно было объяснить все что угодно. ― Сейчас этих клубов ночных, говорят, пруд пруди. Деньги людям девать некуда.

― Так Ксюша же вроде сейчас не работает, — в проброс заметил я и получил в ответ утвердительный кивок.

― Две недели уже.

― Чего так?

― Кажись, депрессия у нее, ― понизив голос, доверительно сообщила Фаина Семеновна. ― Марина — та мотается где-то, приходит аж под утро. А Ксюха дома сидит, только и выходит что за продуктами.

Она помолчала и, окончательно решив, что мне можно доверять самые сокровенные секреты, добавила, чопорно поджав губы:

― Выпивать начала.

― Да вы что?! ― только что не всплеснул я руками. ― Давно?

― Говорю же: две недели.

― А что случилось, не спрашивали? ― забросил я наживку.

― Да разве ж они скажут? ― с искренним огорчением пожаловалась Фаина Семеновна. ― Неприятности на работе ― а что за неприятности такие, на какой работе ― молчат.

Я понял, что больше мне тут ничего интересного не высидеть, и засобирался на выход. Хозяйка было повела меня в прихожую, но я ловко уклонился и проскочил в сторону кухни. Уже от самой двери на черную лестницу крикнув:

― Не беспокойтесь, Фаина Семеновна, я тут пройду! Попробую все-таки девочкам замок починить.

Никаких замков я девочкам чинить не собирался. А собирался я, пардон за каламбур, учинить им небольшой обыск.

Для начала еще раз прошелся по квартире, на этот раз внимательно и неторопливо. Комнат две, и обе спальни, одинаково обставленные. Только в одной прибрано, даже кровать застелена покрывалом. А в другой беспорядок. Шкаф распахнут, ящики комода вынуты, повсюду разбросаны предметы дамского туалета, словно кто-то в спешке вываливал их оттуда. Что ж, возможно, так и было. Запоздало пришло в голову, что стоило поинтересоваться у Фаины Семеновны, не держала ли Ксюша в руках дорожную сумку. Одно дело ― просто попытка улизнуть от меня и моих расспросов. И совсем другое ― услышав имя Марты, «сделать ноги» капитально, со всеми манатками. Это могло свидетельствовать о том, что я двигаюсь в правильном направлении.

Я перешел в соседнюю спальню. Ощупал карманы висевших в платяном шкафу платьев и курток. Просмотрел ящики комода. В одном мешанина из трусиков, лифчиков, колготок и прочих женских аксессуаров. В другом несколько стопок постельного белья, перебрав которые, я обнаружил в середине одной из них восемьсот долларов и оставил их на месте: жиличка этой комнаты явно пока никуда бежать не собиралась.

В прикроватной тумбочке на верхней полке, кроме женских тампонов и упаковки презервативов, лежал какой-то яркий буклет. Я взял его в руки. На обложке ― изумительный коллаж: девять полуголых девиц почему-то в гусарских киверах и распахнутых доломанах с распущенными шнурками стыдливо прикрывают срам картонками, буквы на которых складываются в слово «Потемкинъ». Под обложкой — те же кавалерист-девицы, но все в соблазнительных позах, прикрытые выборочно и тоже чем-то из военного антиквариата. Одна из них даже смахивала лицом на инженю Шлык. Я извлек из кармана анкету, сравнил. Уверенности не прибавилось. С анкеты на меня смотрела милая девчушка, с фотографии в буклете ― женщина-вамп. Я засунул буклет обратно. Еще раз оглянулся вокруг в поиске чего-нибудь примечательного и тут понял, что забыл исследовать весьма важный объект.

Телефон. Точнее, телефонный аппарат. А еще точнее, три телефонные беспроводные трубки фирмы «Панасоник»: одна в кухне и две в спальнях. Это были довольно простые недорогие модели, но с дисплеем и, самое главное, с кнопкой повторного набора.

Я начал с той, что стояла на тумбочке в спальне Шлык, и сразу же потерпел сокрушительную неудачу: последний набранный номер был «100». Инженю перед выходом из дома проверяла время.

А вот трубку в спальне Ксюши я даже не сразу обнаружил, на базе ее не было, она нашлась на кровати среди разбросанных как попало вещей. Номер, загоревшийся на дисплее, мне ничего не говорил. Зато говорило высветившееся рядом с ним время последнего звонка ― он был сделан примерно в те минуты, когда я, скрючившись, торчал у двери со своим стетоскопом. Нажатием кнопки я набрал его снова, после двух длинных гудков услышал приятный женский голос, произносящий «Клуб “Потемкин”, здравствуйте!», после чего отключился.

Оставалась трубка на кухне. Снова почти то же время звонка ― с разницей в две минуты. Бегая по квартире и собирая вещи, Голдовская звонила дважды, но мне удалось расслышать кое-что только из одного разговора. А вот номер на этот раз показался смутно знакомым. Я снова извлек из кармана полученные в «Купидоне» анкеты ― точно, так и есть! Именно этот сотовый телефон указал в качестве контактного герой-любовник Валерий Валерьевич Моченев. Я нажал кнопку повтора, и на этот раз на том конце провода ответили почти мгновенно.

― Алло! ― прокричал мне в ухо хорошо поставленный мужской баритон. ― Алло! Говорите!

И после паузы:

― Ксюха, это ты?! Ничего не слышно! Это ты? Алло!

Я аккуратно поставил трубку в гнездо на базе. Занес в блокнот этот номер, а заодно и номер клуба «Потемкинъ». Делать здесь больше было нечего. Над всем этим надо было теперь думать.

Я думал, спускаясь вниз на древнем тягучем лифте.

Я думал, пробираясь сквозь потоки машин в сторону офиса.

Я продолжал думать, уже сидя перед компьютером за своим рабочим столом, вызывая удачно сворованную где-то Прокопчиком свежую базу данных городской телефонной сети. Думал, забивая в поисковое окошко адрес героя-любовника из заполненной им собственноручно анкеты. Когда на экране вывалился номер телефона, я набрал его, все еще продолжая думать.

Трубку сняли после четвертого гудка.

― Слушаю вас, ― проскрипел старушечий голосок.

― Можно Валерия? ― попросил я.

― Валерия? ― удивились на том конце провода. — Он тут больше не снимает. Съехал ваш Валерий.

― А куда, не знаете? ― без особой надежды поинтересовался я.

― Не докладывал, ― с некоторым, как мне показалось, удовольствием сообщила моя собеседница.

― А давно?

Была небольшая пауза: бабуля напрягала память. Наконец я услышал:

― Да уж недели две как.

Положив трубку, я снова принялся думать. И вот над чем.

За последние дни я слышал словосочетание «две недели» столько раз, что это грозило перевалить за критическую отметку. Если не перевалило уже.

Две недели как травести Оксана Голдовская перестала ходить на работу, впала в депрессию и начала пить.

Две недели как ее приятель и коллега, вместе с ней бросивший работу в «Купидоне» по зову Нинель, съехал с прежней квартиры в неизвестном направлении.

Две недели как Марта Панич перестала звонить домой, а спустя несколько дней ее подруга Светка Михеева неожиданно вернулась из Москвы в Пензу, той же ночью повесилась в сортире, а когда ее вынули из петли, попала в дурдом.

Две недели как Нинель перестала ночевать дома, а за ней началась охота.

Что же такое случилось у них там две недели назад?

10

Три вещи произошли одновременно: пропиликал сигнал от входной двери, заголосил телефон на столе и стрелка стенных часов коснулась цифры «5».

Точно так же одновременно и вполне механически я в свою очередь совершил три действия: щелкнул клавишей видеофона, снял трубку и вспомнил, что с пятью часами вечера у меня связано какое-то дело.

На экране монитора обнаружилась угрюмая физиономия Малого-Малая, и я нажатием кнопки отпер ему дверь.

В трубке был Невмянов.

Вот только вспомнить, какое именно дело ассоциируется с этим временем, мне сразу не удалось.

Поэтому, покуда пензенский коллега проходил в мой кабинет, а Невмянов уже излагал бравурным тоном добытые им сведения, я судорожно напрягал мозги, пытаясь извлечь из-под слипшихся, как вчерашние блины, пластов памяти что-то важное ― но так и не смог.

― Есть такие люди! ― голосом спортивного комментатора возвещал тем временем Шурик. ― Но не в ФСБ, а в ГРУ! И не оба, а один! И не есть, а был! Второй, по слухам, действительно с Лубянки, но оба давно в запасе, ушли на гражданку. Работают теперь в охранной фирме при холдинге «Фарус». Слыхал про такой?

Я слыхал.

Именно на эту финансово-промышленную группу и намекалось в статье про «политических

проституток». Как раз этот самый «Фарус» не первый год с переменным успехом и бился за обладание контролем над производством алюминия в каком-то сибирском крае.

― Так что кофе в интимной обстановке отменяется! ― не скрывая радости, итожил Невмянов. ― Эти ребятки под комитет только хлещутся, ксивы у них — вроде документов прикрытия! А уж ты меня напугал: эфэсбэ, эфэсбэ! Сам-то в штаны не наложил?

― Наложил, ― честно подтвердил я. ― Но не очень: у них игрушки почему-то были от чужой мамы…

― Мог бы, между прочим, сразу сказать, ― укоризненно пробурчал Шурик. ― А то я тут развел конспирацию… С этим народцем, сам знаешь, как с женщинами: любые шутки глупы и неприличны.

― А что у нас есть на этот… ― я замялся, кинув косой взгляд на Малого-Малая, который внешне с безучастным видом устроился в кресле, терпеливо дожидаясь, пока я закончу разговор. ― Ну, где они там теперь трудятся…

― «Фарус», ― любезно подсказал мне Невмянов и тут же язвительно поинтересовался: ― Только как понимать это «у нас»? Ты что, возвращаешься в ментовку?

― Не дождетесь! ― отрапортовал я.

― Ну, тогда, значит, уже зачислил меня к себе в штат? ― еще более едко спросил он.

Меня ставили на место, и, чтобы не уронить себя, надо было соответствовать:

― Я бы с удовольствием, да пока вакансий нет. Правда, Прокопчик все грозится выйти на пенсию, по состоянию здоровья… Тогда пожалуйста. Работа не пыльная, тебе понравится: утром кофе приготовить, вечером мусор выкинуть…

Но договорить Невмянов мне не дал.

― У нас, ― эту пару слов он не просто подчеркнул, а как бы отчеканил в бронзе, ― у нас, может, и есть кое-что на «Фарус». Но у вас, ― последние два слова чуть не потонули в море желчи, ― у вас это окажется не раньше, чем ты попросишь по-хорошему.

― Уже прошу! ― мгновенно откликнулся я, понимая, что силы на сей раз неравны. ― Прошу по очень хорошему!

― Ладно, ― великодушно согласился довольный этой маленькой викторией Шурик. ― Поднимем архивы. Я тебе звякну.

Положив трубку, я повернулся к Малому-Малаю, но сказать ничего не успел ― только рот открыл.

Прямо под моими окнами грохнула граната и сразу вслед за этим ударила пулеметная очередь.

Не помню, как подскочил из кресла и опрометью бросился к окну, потому что уже в следующее мгновение обнаружил себя прижавшимся к стене и выглядывающим на улицу в узкую щель между плотными жалюзи.

― Нервы у вас, ― покачав головой, пробормотал спокойно оставшийся сидеть в кресле Малой-Малай. ― Реакция хорошая, а нервы ― ни к черту. Это ребятишки с мотоциклом балуются. Как их там теперь… Байкеры…

Осмелев, я раздвинул жалюзи и действительно в рассеивающемся сизом дыму со стыдом рассмотрел трех мотоциклистов, разогревающих двигатели прямо под моим окном.

Пожалуй, и правда надо подзаняться нервишками. Расшатались бедняги с этими маньяками и маньячками…

Я вернулся за стол и спросил:

― Привез флэшку с фоткой?

― Привез, ― ответил он со вздохом, выкладывая то и другое передо мной.

― А чем недоволен? ― спросил я в лоб.

― Всем доволен, ― не глядя на меня, проворчал он и поднялся: ― Ну, я пошел…

Меня это начало раздражать, и я решил расставить точки над «ё».

― Вот что, парень, присядь-ка.

Он послушно сел обратно, все так же глядя не на меня, а куда-то в стенку.

― Я ни на деньги твои, ни на славу не претендую. Твой шеф сказал: помогать друг другу. Поэтому вопрос: помогать собираешься?

― Я помогаю… ― тускло произнес он, дернув подбородком в сторону флэшки. ― Чего вам еще-то?

― Мне? ― переспросил я. ― Мне ― любви и дружбы. А если простыми словами ― откровенного обмена информацией.

― Ага, ― вяло кивнул Малой-Малай и ткнул пальцем в телефон на моем столе. ― Видал я ваш обмен… только что… Слова при мне в простоте не сказали. Про такую-то любовь у нас говорят: пока солнце взойдет, роса очи выест…

Тут он меня уел: оказывается, паренек более наблюдателен, чем можно было предположить. Я пробурчал что-то вроде:

― При чем здесь этот разговор? Он вообще по другому делу…

Но Малой-Малай снова мне не поверил. И проговорил, нарочито оттопырив губу:

― Если по другому, чего ж тогда язык-то ломать? Вы думаете, раз дурачок из провинции, можно его как хочешь напаривать?

― Ну ладно, ладно, ― произнес я примирительно. — Не лезь в бутылку! Это не я ― это ты про провинцию ляпнул, но раз уж зашел разговор… Думаешь, справишься? Один? В чужом городе?

Но рыцарь мне сегодня попался если и с упреком (главным образом в мою сторону), то уж точно без всякого страха.

― Да уж справлюсь как-нибудь, ― процедил он, снова вскакивая и демонстрируя желание направиться к двери. ― И не такие дела обламывали! У меня, между прочим, тоже есть кое-какие наработки…

― Наработки? ― переспросил я. ― Ну, это небось государственная тайна. Даже не смею спрашивать. А вот как насчет обещанного? Насчет того, что там еще эта Светка рассказала? Помнится, твой хозяин…

Малая перекосило.

― Мне он такой же хозяин, как вам. Называется клиент.

― Ладно, ладно, не гоношись, ― миролюбиво согласился я. ― Какая разница? Главное, он обещал мне еще какие-то подробности.

Впервые на моей памяти лицо пензенского приятеля посетила ухмылка. Сдается, на сей раз ему было даже приятно ответить на мой вопрос.

― А никаких больше подробностей. Мать говорит: вдруг разрыдалась, прямо на родительских глазах вытащила из сумки недопитую бутылку водяры, засосала ее до конца и заперлась в своей комнате. Слава богу, говорит, они с отцом после этого всю ночь не спали: под утро услышали шум, вломились в сортир, а она там висит. Еле откачали.

Малой-Малай решительно направился к двери, но на середине пути все-таки слегка замедлил шаг и наконец остановился. Вернулся к столу и небрежно кинул передо мной визитку. Заранее, как я отметил, приготовленную.

― Вот мой мобильный. Звоните… если еще что потребуется.

И как писали в старинных романах, пустив эту парфянскую стрелу, удалился прочь. Оставив-таки в моей душе неприятный осадок ― этакое чувство недоделанности, недосказанности, как будто я еще мгновение назад знал что-то важное, да вдруг забыл.

Вот тут-то словно рулеточный шарик пробежал по неведомому кругу ассоциаций и остановился аккурат на цифре «5». Я наконец вспомнил то, что никак не давалось: сегодня в пять вечера собирался быть дома доктор-психиатр Ядов. И значит, есть возможность продолжить так не вовремя прерванную давеча беседу.

Правда, часы показывали уже без двадцати минут шесть, а прямо передо мной лежала весьма интригующая флэшка, но я рассудил, что она-то как раз никуда не денется, а вот Ядов может запросто. И был прав: в тот момент, когда я, скорым шагом пролетев половину двора, оказался вблизи его подъезда, доктор как раз из него выходил, причем не один.

Настолько не один, что я, едва на полном ходу успев затормозить, свернул в сторону на девяносто градусов, чтобы укрыться за припаркованным у тротуара минивэном с надписью «Обеды на дом»: профессор был с дамой.

Вот тебе и анахорет, больничный затворник!

На Викторе Петровиче был лет двадцать как уже вышедший из моды синий шерстяной двубортный костюм, на женщине ― темная накидка и черная шляпка с вуалеткой: такую я видел последний раз на своей старой тетке Наталье, когда она в конце шестидесятых наконец впервые после нэпа выбралась к нам из Мариуполя.

Прямо у входа Ядова и его Незнакомку ждало такси. Водитель уже включил двигатель, когда я опрометью бросился назад, к своему «гольфу». В результате мне все-таки удалось настичь их при выезде на проспект и только тут перевести дух, чтобы попытаться трезво осмыслить: а на кой хрен, собственно говоря, я столь резво бросился вдогонку за мирным психическим доктором?

Первым, лежащим у самой поверхности объяснением было: на голом догонятельном рефлексе. Издержки профессии: интересующий меня субъект куда-то двигается ― давай за ним! Но следуя в вечернем потоке машин за таксомотором с Ядовым и его спутницей, я пришел к выводу, что благоприобретенные профессиональные рефлексы на то и вырабатываются долгими годами практических занятий, чтобы в случае чего опережать сонно блуждающую в лабиринте мозговых извилин мысль.

Психиатр, конечно, был мирный, но давешняя встреча с ним показала, что откровенничать со мной он не больно настроен. А весь мой сыскарский опыт свидетельствовал: чем больше о человеке узнаешь на стороне, тем больше он тебе потом сам про себя расскажет.

Надо признать, увлекательной погони не получилось.

Проехав всего-то какую-нибудь пару-тройку километров, такси остановилось возле известного в нашем районе ресторанчика восточной кухни с горделивым названием «Низами». Сам я, правда, в нем никогда не бывал, но слышал, что там подают неплохой узбекский плов и отличный лагман. При известном везении можно купить и травку.

Ядов с подругой расплатились с водителем и поднялись по ступенькам заведения. Выждав, пока, по моим расчетам, они должны были уже сесть за столик, я закрыл машину и отправился следом. Но меня ждало разочарование.

На фоне вешалки, голой, как парк поздней осенью, сидел швейцар. Был он в тюбетейке и тяжело расшитом таджикском халате, но с квадратной славянской мордой, сухой и серой, как родное нечерноземье. Он даже задницы не оторвал при появлении нового гостя, а только привычно обшарил мои карманы маленькими злыми глазками отставного прапора из ГУИНа и пробормотал:

― Кибитки все заняты.

Автоматически кивнув на ходу, я прошел мимо и, только оказавшись в зале, запоздало понял, что он имел в виду.

Отдельных столиков было совсем немного, и все они сгрудились возле самой эстрады, еще пустующей в это время. А остальное пространство ресторана занимали стилизованные под большие и маленькие кочевые кибитки кабинеты с тяжелыми ковровыми пологами вместо дверей. Похоже, в одном из них только что скрылась интересующая меня парочка.

Я в растерянности остановился посередине.

Уйти и подождать в машине, покуда они выйдут?

Остаться? Чтобы что?

Сидеть в центре этого бивака и тупо пялиться в стенки наглухо задрапированных кибиток?

Но тут из оцепенения меня вывела сноровисто подкатившая ко мне официантка в цветастом шелковом халате. На левой груди у нее псевдоарабской вязью было затейливо вышито: «СУРЕЯ».

― Желаете покушать? ― проворковала она с протяжным северным аканьем, одновременно указывая на ближайший свободный столик. ― Могу предложить плов, шаурму, пельмени…

Со стороны кухни пахнуло таким слюноотделительным запахом, что я вдруг понял, что не просто желаю покушать. Я хочу жрать так, что разложи сейчас посреди этого дикого кочевья костер с зажаренным на вертеле быком, мне бы ничего не стоило слопать его целиком. Сглотнув, я спросил:

― Что быстрее всего?

― Лагман.

― Несите! ― плотоядно скомандовал я, усаживаясь за стол.

Теперь у меня по крайней мере образовалось время, чтобы подумать, оценить обстановку и выработать план действий.

Но сперва ― диспозиция.

После потери такого источника, как Нинель, доктор стал моей главной надеждой. Наверняка он знает предостаточно о семейке Шаховых-Навруцких, но вряд ли удастся вот так запросто вытянуть из него все подробности.

Запросто не удастся ― значит, надо найти к нему подход. Но какой?

Предположим для начала: таинственная дамочка. Зачем на ней эта чертова вуалетка? Просто старомодный каприз или она скрывает лицо? И от кого скрывает их обоих кибиточный полог, если, конечно, доктор не случайно выбрал этот поделенный на отдельные кабинеты ресторан?

Ну, хорошо, предположим, предположим…

Но что это мне дает?

Допустим, я нахально влезаю к ним в юрту или, на худой конец, подстерегаю на выходе. Цель ясна: оказаться сопричастным какой-то профессорской тайне и таким образом… таким образом…

А если никакой тайны нет и в помине?

Вдруг это просто старая приятельница, вдова покойного учителя или просто однокурсница, которую Ядов пригласил отметить какую-то дату, а то и просто посидеть в тишине, вспомнить молодые годы? Да меня просто выставят с позором вон! И какая уж там сопричастность ― доктор получит полнейшее моральное право на порог больше не пускать назойливого сыскаришку!

Не годится. Тогда что же?

Смерть Нинель.

Правда, это при условии, что ему об этом еще не известно.

Если же известно, эффект будет сильно ослаблен. Но в моем распоряжении, тем не менее, останутся кое-какие козыри.

О чем уж точно не знает никто, кроме меня, так это об охоте на Нинель некоей частной спецслужбы.

И эта спецслужба хотела что-то найти сперва у нее в квартире, а потом даже в моей ― совсем уж временном ее пристанище.

А это «что-то» вполне вероятно связано с ее работой у отчима.

Конкретнее ― с девчонками, коим она, по словам Цыпки, «вытирала сопли». И с теми людьми, которые этими девочками предположительно пользовались ― отнюдь не в качестве фотомоделей.

Само собой, разом вываливать весь пасьянс я не собирался. Но и отдельные фрагменты при умелой подаче могли бы мне помочь раскрутить профессионально скрытного профессора.

Если так ― то так. А если так ― то этак…

Но тут не шахматы, обратно ход не возьмешь. На что решиться?

Сурея принесла поднос и водрузила передо мной на стол пышущую паром глубокую миску, тарелку с зеленью и плетеную корзинку с лепешками. Она еще расставляла вокруг меня перечницу, солонку и какие-то восточные специи, а я уже жадно оторвал зубами кусок хлеба и сразу за этим отправил в рот первую ложку обалденно пахнущего варева. В то же мгновение мне показалось, что я хватанул глоток отвара из мелко перемолотых бритвенных лезвий. Обжигающе острый и горячий лагман вонзился в мой пищевод, как турецкий ятаган. Но странное дело ― именно этот коварный удар по организму пробудил во мне дремлющие силы, необходимые для принятия решения. Едва продышавшись, я схватил повернувшуюся было уходить официантку за широкий рукав.

― Сурея! Если у вас на второе есть раскаленная подкова ― давай сюда! Мне теперь все нипочем!

Стрельнув на меня круглыми голубыми глазками, она понимающе ухмыльнулась: видать, такая реакция не была ей внове. А я, посчитав, что первичный контакт установлен, спросил:

― Кстати, как тебя на самом деле звать? В миру?

― Женя, ― понизив голос, сообщила она.

― Ага. Так вот, Женечка, у меня просьба. Тут до меня зашла симпатичная такая пара: он в синем костюме, а она в шляпке с вуалью. Это мои друзья… Они где сели?

― Виктор Петрович, что ли? ― с легким удивлением склонила она головку.

― Точно, ― охотно подтвердил я, внутренне пытаясь как можно быстрее переварить эту новую информацию. ― Виктор Петрович Ядов. Он что, часто здесь бывает?

― Бывает, ― эхом откликнулась она.

― И всегда с этой дамой?

― Ага, с ней…

Личико у Женечки погрустнело, глаза заволокло. До нее наконец дошло, что легкая болтовня начинает постепенно переходить в какое-то иное качество. Но отказать веселому клиенту она все еще была не в силах. Надо было срочно этим пользоваться.

― Черт, запамятовал, как ее отчество… ― в расчете на то, что вместе с отчеством узнаю имя, пробормотал я.

Но мое время вышло: в нынешних ресторанах персоналу уже на первом собеседовании рекомендуют поменьше распускать язык, особенно с посторонними.

― Не знаю, ― резко поджав губы, отрезала она. — Будете еще заказывать?

Огнедышащий лагман в моем животе горел, как добрая русская печь, побуждая к действиям.

Не хочешь по-плохому ― придется по-хорошему.

― Да! ― сказал я. ― Отнесите, пожалуйста, Виктору Петровичу бутылочку сухого. Белого. За мой счет. Но сразу не говорите, от кого: пусть это будет наш с вами маленький сюрприз!

Моя надежда оправдалась: оценить этот немудрящий ход не сходя с места Женечке-Сурее оказалось не по силам ― тут требовался как минимум глубокий домашний анализ. А сейчас она только фыркнула недоуменно и отправилась выполнять заказ. Тоже, видать, вроде меня, на голом рефлексе.

Через минуту я мог наблюдать, как она с бутылкой на подносе откидывает полог крайней справа кибитки. Дождавшись, пока она покинет ее и скроется на кухне, я поднялся и пошел в бой.

Вернее, в психическую атаку.

Ядов и его спутница доедали салат. Оба повернули головы в мою сторону, но лицо завуалированной дамы рассмотреть было нелегко, да оно меня и не слишком интересовало. Зато доктор так и остолбенел с ножом и вилкой в руках, с не до конца прожеванным салатом во рту. Красноречивый взгляд, которым он, как острием алебарды, уткнулся мне прямо в кадык, почти физически не позволял двинуться вперед.

Это обнадеживало.

И говорило о том, что тайна, покрывающая черты его спутницы, все-таки есть.

В самой глубине моей давным-давно зачерствевшей душонки опера я ощутил легкий укол, как говорит Прокопчик, «зазрения совести»: ведь я в своих кирзовых не в воровскую малину лез, а в частную жизнь двух немолодых людей. Но психическая атака интеллигентских рефлексий не предусматривает.

Пододвинув к себе свободный стул, я присел к столу и попытался нейтрализовать алебарду щитом наиприветливейшей улыбки. Не тут-то было. Профессор трудно проглотил так и не пережеванный кусок, со звоном отшвырнул от себя вилку и вскочил во весь рост, свирепо срывая с себя салфетку.

― Какого черта… ― прохрипел он, откашлялся и теперь уже раскатисто прогрохотал, хотя гром этот и был пока еще сдержанным и приглушенным: ― Убирайтесь отсюда немедленно!

И уставился на меня, сверкая глазами, выпятив острый гладко выбритый подбородок. Я увидел, как его длинная седая шевелюра распушается и встает дыбом, словно наэлектризованная надвигающейся грозой. В наступившей тишине мне послышался странный звук ― будто дребезжание стаканов на столике железнодорожного вагона. Бросив быстрый взгляд на женщину под вуалью, я заметил, что она сидит в той же позе, в какой сидела, когда я входил: низко опустив голову над тарелкой с едой. А звук производили ходящие ходуном в ее руках вилка с ножом, мелко-мелко дребезжащие о фарфоровую тарелку.

Все это нравилось мне все меньше и меньше. Я чувствовал, что погорячился и моя столь тщательно разработанная стратегия, мягко говоря, накрывается медным тазом.

Но отступать было некуда.

― Виктор Петрович, ― почти пропел я просительно, но со стула при этом не поднялся. ― Простите, ради бога, но дело действительно не терпит отлагательств. Вы в курсе насчет Нинель?

Мне показалось, его качнуло, как от удара. Взмахнув судорожно зажатой в кулаке салфеткой, он уже не прогрохотал, а проклекотал, словно в груди не хватало воздуха:

― Вон! Вон отсюда, негодяй! Или я вызову охрану!

Да, дело пахло керосином. И этот керосин мог вот-

вот вспыхнуть у меня под ногами. Казалось, еще мгновение, и впавший в ярость профессор начнет швыряться в меня салатницами.

Я обреченно поднялся.

Но тут произошло нечто такое, что разом переменило декорации ― причем в буквальном смысле слова.

Боковым зрением я, словно в замедленной съемке, увидел, как крахмальная скатерть короткими дергаными рывками едет со стола куда-то в сторону и вниз.

Как со звоном слетают на пол тарелки и бокалы.

И совсем невероятное: неприлично заголенный пластик стола вздымается почти отвесно, точно корма терпящего бедствие судна. Да не просто вздымается, а буквально взлетает, как пустой спичечный коробок, делает кульбит в воздухе и ножками вперед стремительно проносится где-то в опасной близости от моей глупой головы, непонятно зачем притащившей меня в это милое местечко.

В следующее мгновение край стола тупо ударяет в грудь доктора Ядова, от чего оба они, доктор и стол, с глухим деревянным стуком валятся на пол. Угрожающе трещат подпорки не приспособленной к подобному эквилибру кибитки.

Но все перекрывает новый звук. И несмотря на абсолютную неожиданность ситуации, этот звук я узнаю сразу.

Тот, который вчера в психбольнице я сперва принял за дикий вой подопытного животного.

А потом, когда в кабинет главного врача влетел запыхавшийся санитар, понял, что принадлежит он человеку.

И сегодня смог воочию узреть, какому именно человеку.

Дама, уже без вуалетки, лежала на полу в странной позе. Сжавшись в комок, как эмбрион, с неестественно подогнутой левой рукой, со все еще зажатой в ней вилкой. Это она выла на одной высокой несмолкаемой ноте. А крупная дрожь, словно мертвая зыбь, волнами пробегала по ее телу.

В углу заворочался Ядов. У него было разбито лицо, кровь текла из длинной царапины через всю щеку. С трудом глотая воздух, он встал на колени, потер грудь и так на коленях пополз к своей спутнице. Но в тот момент, когда он уже оказался над ней, вой смолк, перейдя в глухое утробное бульканье. И сразу вслед за этим ее тело изогнулось невозможной, немыслимой для человеческого организма дугой. Затрещала ткань юбки, мелькнули сухие старческие голые ноги, и профессор снова отлетел в противоположную сторону кибитки.

На этот раз подпорки все-таки не выдержали. Одна стенка, увлекая за собой соседнюю, угрожающе накренилась и провисла. Я бросился к Ядову в естественном желании помочь ему выбраться, но он резко оттолкнул меня рукой.

― Ее, ее держи… ― прокаркал он, задыхаясь.

Женщина билась на ковре в коротких, но мощных конвульсиях. Я метнулся к ней, судорожно пытаясь выдернуть из памяти меры первой помощи при эпилептическом припадке: кажется, надо держать эпилептика за язык, чтобы не проглотил. Но опустившись рядом с ней на корточки, остановился в нерешительности: зубы у нее были крепко сцеплены, а перекошенное судорогой лицо забрызгано клочьями розовой пены, пузырями вздувающейся на синих губах.

― За голову, за голову хватай! Поднимай выше, выше! ― услышал я над ухом задушенный вопль профессора и, как мог, попытался выполнить команду.

От головы, покрытой спутанными взмокшими волосами, исходил жар, она вибрировала в моих ладонях, словно готовый взорваться паровой котел.

Но и Ядов не терял времени даром. Прижав женщину к полу грудью и животом, он проворно выхватил из кармана пиджака наполненный шприц, содрал чехол с иголки и, как мне показалось, почти не глядя вонзил ее больной в бедро.

Судороги продолжались еще с полминуты, а потом все стихло. Мы с профессором медленно поднялись на трудно разгибающиеся ноги. И только тут в кибитку повалила толпа обслуживающего персонала, сгрудившаяся в испуге у самого входа.

― Идиот, ― пробормотал мне Ядов, тщетно пытаясь привести в порядок одежду. ― Что вам здесь было надо?

Честно говоря, ответить на этот вопрос мне было нечего ― я сам не знал. И вина за случившееся, безусловно, ложилась на меня.

― Давайте вызову «скорую», ― предложил я, чтоб хоть чем-то загладить вину.

― Еще чего! ― по-прежнему тяжело дыша, рявкнул профессор. ― Лучше идите поймайте такси. Мне нужно отвезти ее домой!

― У меня тут машина! ― с готовностью сообщил я. ― Где она живет?

― К о м н е домой! ― на этот раз негромко пояснил Ядов, косясь на сгрудившихся в проеме официанток, сквозь строй которых в кибитку с деловым видом уже протискивался швейцар.

― А ну помоги, отец! ― скомандовал я ему командирским голосом. ― У женщины приступ ― я за плечи, ты за ноги, кладем на скатерть и несем к машине.

Это был первый раз со времени нашего знакомства с Ядовым, когда в его взгляде, брошенном на меня, я приметил нечто вроде одобрения.

Ехали к дому молча. Ядов сидел на заднем сиденье «гольфа» и держал голову женщины на коленях. И только когда завернули к нам во двор, он перегнулся ко мне и сухо спросил:

― Что вы хотели рассказать про Нинель?

― Лучше бы потом, ― сказал я. ― Давайте хоть закончим с… с этим.

Но он был настойчив.

― Сейчас.

― Она погибла, ― выдавил я из себя.

Мы притормозили у ядовского подъезда. С заднего сиденья не доносилось ни звука. Взглянув в зеркало, я увидел, что доктор сидит, откинувшись и плотно прикрыв глаза.

― Это точно? ― услышал я наконец.

― Точнее не бывает, ― пробормотал я. ― Она упала с балкона.

На этот раз Ядову понадобилась еще большая пауза.

― Что значит «упала»? ― спросил он отрывисто. — Сама?

― Боюсь, что нет, ― вздохнул я. ― Меня при этом не было, но есть основания полагать, что не сама…

Для человека, который еще вчера нежно называл Нинель «бедной девочкой», Ядов проявил маловато эмоций. Он произнес только одно слово:

― Плохо.

И больше ничего.

На выходе профессор продемонстрировал крепость мускулатуры. Укутанную в скатерть женщину Ядов понес на руках ― я только открывал перед ним двери. На лифте, после попытки войти туда вместе со своей ношей, не потревожив больную, он ехать отказался. Мягко ступая, почти на цыпочках, поднялся с ней к себе на третий этаж.

В прихожей доктор сразу подбородком указал мне на гостиную, не терпящим возражений тоном попросив подождать там, а сам отправился куда-то в глубь квартиры. Он отсутствовал с четверть часа, и у меня оказалось достаточно времени, чтобы осмотреться.

Собственно, осматривать в этом холостяцком жилье было особенно нечего. Громоздкая немецкая и румынская мебель шестидесятых годов. За стеклами серванта обычный набор припыленных хрусталин. Между ними с десяток сувениров ― дешевые свидетельства посещения памятных мест от Пловдива до Карловых Вар. С моей точки зрения, внимания заслуживали только во множестве украшающие стены портреты ― и то благодаря совсем уж немыслимому смешению персонажей. Да еще тем, что хозяина меньше всего заботила эстетическая сторона своего вернисажа: здесь с легкостью необычайной могли соседствовать картина в золоченой раме, окантованная жестью старая гравюра и кривовато пришпиленные кнопками к обоям вырезки из доперестроечного еще журнала «Огонек».

Сколько я ни вглядывался в эти заполонившие всю комнату лица, никакой объединяющей идеи мне не открывалось. Ну что, скажите, общего могло быть у Чайковского, Гитлера, Максима Горького и Нерона? Каша полная, и это при том, что половину лиц я вообще не идентифицировал. Например, центральное место в композиции занимал портрет маслом (именно он был в дорогой золоченой раме) какого-то бородатого мужчины, который показался мне мучительно знакомым. Но как я ни напрягался, вспомнить, кто это, так и не смог.

В коридоре послышались тяжелые шаги. Я повернулся навстречу Ядову, готовый покорно выслушать весь поток обвинений. Но профессор лишь произнес с горечью:

― Устроили вы мне вечерок!

Понимая, что оправдания сейчас бессмысленны, я попытался чуть-чуть изменить русло и участливо спросил:

― Как она?

Но лучше бы мне было молчать.

― Вы еще спрашиваете! ― буркнул он, сердито насупив брови и злобно уставившись на меня. ― Я с психотерапевтической целью впервые за долгое время вывожу старую пациентку, так сказать, в свет, в ней все на грани, все очень тонко, очень ранимо, а тут вы врываетесь, как танк в посудную лавку, и провоцируете приступ!

Мне действительно было стыдно за случившееся, и после тягостной паузы я сделал еще одну попытку перевести разговор. Спросил, указывая на галерею у меня за спиной:

― Не могу понять, по какому принципу здесь собраны все эти люди?

На сей раз я угадал: профессор даже слегка смягчился лицом. Но все равно пробурчал:

― Зубы мне заговаривать не надо. Во-первых, это старое ярмарочное шарлатанство. А во-вторых, я и сам это умею.

Отодвинув от облезлого полированного стола два стула с засиженными многими задами потертой обивкой, Ядов сел сам и кивнул мне:

― Только осторожно. Клей рассохся, может и не выдержать.

Я со всеми предосторожностями опустился на этот без пяти минут антикварный раритет. И Ядов не слишком любезно, но уже без прежней откровенной неприязни, проворчал, обводя широким жестом свое художественное собрание.

― Это, если хотите, в определенном смысле тоже пациенты. У меня еще в кандидатской была глава «Психопатография гениальности». Повесил тогда как наглядное пособие, чтоб все время иметь перед глазами. Давно это было, лет тридцать уже. А снять с тех пор недосуг.

Я почувствовал, что нащупал узкую тропку, по которой, если повезет, можно перебраться от наших нынешних зыбких отношений к нормализованным настолько, чтобы продолжить доверительную беседу о семье Шаховых-Навруцких. Но для начала надо было, размеренно дыша, пройтись по этой тропиночке прогулочным шагом.

― Очень интересно! ― восхитился я. ― А о чем же была вся диссертация?

― Не так увлекательно, как кажется со стороны, — уже немного мягче пробормотал он. ― О роли наследственности в психических заболеваниях.

― Постойте, постойте, ― заинтересовался я. ― Если я правильно понимаю, все эти… э… деятели были шизиками, причем не в первом поколении?

― Не надо так упрощать, ― нахмурился Ядов. ― Во-первых, не шизиками. Такого термина, к вашему сведению, в науке нет. Психических заболеваний великое множество, но о наследственных факторах нам известно мало: не хватает материала. Все эти войны, революции, эмиграции… Гибель семейных и государственных архивов… А в результате кто из нас может достоверно рассказать о заболеваниях своих предков? Считаные единицы.

― А за людьми знаменитыми наблюдали более пристально! ― догадался я.

Он задумчиво потер пальцем переносицу и заговорил сначала как бы через силу, а потом все больше увлекаясь:

― В общем, да. Во всяком случае, не так варварски уничтожали архивы. Гений ― само по себе отклонение от нормы. А уж сколько среди них откровенно психопатических личностей, и говорить нечего. Ничто в природе не возникает на пустом месте, а возникнув, никуда потом не девается. Поскреби, и у каждого психопата найдется в роду что-нибудь этакое: нервная болезнь или на худой конец серьезное отклонение.

Ядов прервался, вяло махнув рукой:

― Да вам это не должно быть интересно. Так про что вы спрашивали? Ах, да… Как положено обывателям, нас интересуют сплетни.

И пока я раздумывал, обижаться мне на эту новую колкость или лучше не стоит, Ядов, повернувшись к стене с портретами, ткнул пальцем в дешевую репродукцию известной картины «Наполеон на острове Святой Елены»:

― Вот, например, Бонапарт. Отец ― тяжелейший алкоголик и садист. Или Гете: дядя был слабоумным, сестра страдала маниакально-депрессивным психозом. А у Льва Николаевича Толстого дед покончил самоубийством, бабка галлюцинировала, а последствия сказывались еще долго: один брат нашего классика то юродствовал, то развратничал, другой, судя по симптомам, страдал аутизмом. Плоть от плоти, кровь от крови, как раньше говорили. Ну и так далее.

― А кто вот этот, с бородой? ― поинтересовался я, показывая на золоченую раму.

В ответ доктор осуждающе покачал головой и посмотрел на меня так, будто я сморозил какую-то глупость.

― Этого с бородой, молодой человек, зовут Зигмунд Фрейд.

― Ну точно, Фрейд! ― с силой хлопнул я себя ладонью по лбу. ― Толкование сновидений!

После чего счел нужным пояснить:

― Была у меня в агентах одна гадалка, жуткая, между нами, мошенница. У нее была картинка-перевертыш, она ее перед сеансом всем клиентам демонстрировала: сперва смотришь, вроде голая тетка с длинными волосами. А приглядишься ― лицо этого самого Фрейда: нос, лысина, бородка. Вот так и сны, говорила, видишь одно, а понимать надо другое. Она тоже по снам будущее предсказывала, и знаете, что самое интересное? Иногда сбывалось!

― Боюсь, я вас разочарую! ― морщась, словно от неприятного запаха, прервал меня Ядов. ― В отличие от вашей… э… агентки… Зигмунд Фрейд будущего по снам не предсказывал. Он был великим психиатром и занимался исследованиями подсознания, в том числе использовал для этого сны людей.

― И тоже немножко… того? ― с сочувствием спросил я, кивая на соседствующие с ним изображения.

― Нет, ― ухмыльнувшись одними уголками губ, покачал головой Ядов. ― Как вообще свойственно всем психиатрам ― да. Но не более. А висит он здесь, потому что докторскую я писал по некоторым новым методам лечения с помощью психоанализа. Который Фрейд открыл и ввел в научный обиход. Вы хоть знаете, что такое психоанализ?

― В общих чертах, ― промямлил я. ― Оговорки по Фрейду?

― Вот именно, ― кивнул он, как мне показалось, с некоторым даже удовлетворением от демонстрации моего невежества. После чего заговорил медленно, как с ребенком, явно подбирая слова попроще, более доступные моему пониманию:

― Чтоб вы знали, оговорки это даже не столько психоанализ, сколько всего лишь один из подтверждающих теорию примеров. Главная же заслуга Фрейда в том, что он открыл существование подсознания, или, как он это называл, бессознательного. Куда вытесняются многие наши эмоции, детские обиды, страхи, давние психические травмы. Мы уже не помним о них, но они живут там, в глубине подсознания. И могут стать причиной психических отклонений. Так вот, психоанализ Фрейда ставил задачу вытащить их оттуда наружу, вместе с больным разобрать, растолковать их, а значит, сделать нестрашными и неопасными. Короче, нейтрализовать. Кстати, за сто лет эта наука сильно продвинулась и видоизменилась…

Мне показалось, что я снова увидел просвет в линии обороны, и живо рванул туда в надежде найти слабое место и как-нибудь разговорить неприступного доктора:

― Насколько я понял, вы тоже принимали в этом участие?

― По мере сил, по мере сил… ― пробормотал Ядов, но научная добросовестность потребовала уточнить: ― И в достаточно специфической области.

― В какой? ― тут же уцепился я.

― Не уверен, что это будет вам интересно, ― пожевал доктор губами, но все-таки не удержался, ответил: ― Я занимаюсь ролевыми играми.

Думаю, этим он хотел и ограничиться. Но выражение моего лица и собственные профессорские привычки не позволили ему оставить слушателя в состоянии туповатого непонимания. Вздохнув, он нехотя продолжил, но отрывисто, почти тезисно, как бы давая понять, что не намерен читать профану пространные лекции:

― Это, если хотите, театр. Пьеса на заданную тему. Не просто словесный разбор ситуации, а проигрывание ее. Вернее, разыгрывание. С поиском иных поворотов и финалов. Цель ― во-первых, лабилизация…

э… смягчение последствий, например, имевшей место когда-то в прошлом, часто в детском возрасте, психической травмы. А во-вторых, необходимая сублимация… Вы знаете, что такое сублимация?

― Пока нет, ― признался я.

― В очень общем виде сублимация ― это переключение. Такой защитный механизм психики, который перенаправляет аффективные влечения в более, скажем так, приемлемое русло. Классический пример: у вас садистские наклонности ― займитесь хирургией. А если вернуться к нашей теме, то речь идет о переориентации больного либидо, то есть извращенного сексуального влечения, на более безобидную цель, благодаря чему и будет снято внутреннее напряжение.

― Ага, ― сообразил я. ― Надо подсунуть насильнику резиновую куклу из секс-шопа.

― Довольно вульгарный подход, ― неодобрительно пожевал губами доктор. ― Хотя и такой метод имеет место, особенно при попытках самолечения. Мы скорее говорим о переключении на социально приемлемые цели, например творчество. Творческий подход к роли позволяет заново, причем изнутри, пережить давние травмирующие события, в идеале ― добиться катарсиса. Про катарсис вы тоже не слышали?

Я отрицательно помотал головой.

― Греческое слово. Имеет массу толкований, но ближе всего к нашей теме ― очищение через переживание чужой трагедии или драмы, обычно в театре. Только у наших пациентов драмы ― свои собственные.

― Все ясно, ― кивнул я с видом понятливого ученика, сам в то же время прикидывая, как бы это половчее и без лишнего скрежета перевести стрелки на нужные мне рельсы, не попав при этом снова под паровоз. ― Значит, чтобы стать психом, надо иметь либо проблемы в детстве, либо родственников в анамнезе. ― И тут же ловко, как мне самому хотелось верить, ввернул свое: ― Мы ведь, собственно, про это вчера с вами и толковали, помните? У Шаховых-Навруцких во всех поколениях то суицид, то садомазохизм, то нимфомания. А вчера вот и до галлюцинаций докатились…

Но Ядов категорически отказался заглатывать блесну. Проговорил, снова недовольно насупившись:

― Я уже вам сказал и повторяю еще раз: ничье здоровье я с посторонними обсуждать не намерен.

Сам себе я не казался таким уж посторонним в этой истории. Мое собственное здоровье, причем не только физическое, тоже понесло в недавнее время определенный урон. Но предполагал, что мои доводы не обязательно покажутся психиатру убедительными. И все же решился на последний, фланговый удар.

― Ну, что ж поделаешь, понимаю: профессиональная тайна и все такое… Но о Нинель-то говорить можно? Она мертва. И там по всем признакам либо убийство, либо доведение до самоубийства. Как ни крути, без ее психологического портрета следствие не обойдется…

Ядов ухмыльнулся. То есть нет, конечно. Это была не ухмылка ― это был оскал, нехорошо искрививший ему губы. Но профессор после короткой борьбы совладал с ними, заставив вновь артикулировать вежливые и обкатанные, как речная галька, слова:

― Помнится, в нашу прошлую встречу вы уже использовали этот аргумент ― насчет компетентных органов. Тогда я даже попался, позволил себе пооткровенничать. Но ничего хорошего из этого не вышло: чувство меры вам неведомо. Поэтому давайте договоримся: следствие так следствие, ему и карты в руки. А мы с вами, милейший, никаких разговоров об этой семье больше не ведем.

Короче, меня опять выставляли вон.

А учитывая непростой анамнез наших взаимоотношений, не стоило надеяться, что Ядов будет в дальнейшем при каждой встрече кидаться мне в объятия. Я терял, безвозвратно терял всякий контакт с важным свидетелем, и только отчаянием можно объяснить еще одну безнадежную попытку хоть как-то завладеть его вниманием.

― Как скажете, Виктор Петрович, ― понурился я покорно ― надеюсь, не слишком переигрывая. Но старый хрыч все равно был настороже и смотрел на меня с откровенным недоверием. ― Тем более Люсик…

э… Людмила Игоревна уже сама не так… э… не так настаивает на расследовании… Но у меня будет к вам просьба ― на этот раз действительно только как к специалисту. Вы разрешите мне вам позвонить?

― Как специалист я всегда к вашим услугам, ― сухо согласился он, поднимаясь.

Делать нечего ― я тоже встал и поплелся к выходу.

И тут Ядов все-таки не выдержал. Лифт уже подошел на площадку, когда он, стоя на пороге квартиры, наконец промямлил:

― Насчет Нинель… Вам известны какие-нибудь подробности?

Подавив в себе первое непроизвольное желание отправить его за подробностями к обожаемому им следствию, я взял себя в руки и чуть только не пропел:

― О, масса подробностей! Разве я не говорил вам, что она упала с балкона м о е й квартиры?

Шагнул в кабину и, прежде чем двери с резиновым всхлипом окончательно отрезали меня от профессора, успел не без удовольствия сообщить:

― Я тоже как специалист всегда к вашим услугам.

Надо меня понять: дело было к ночи, а это маленькое моральное удовлетворение было едва ли не самым крупным за весь прошедший день.

11

Когда следующим утром я вошел в контору, Прокопчик с привычно откляченным в проход гипсом уже восседал за своим столом. Вид у него был сытый и снулый, как у кота, опустошившего крынку со сметаной. Я внимательно принюхался в поисках остаточных явлений вчерашнего «возобновления контакта», ничего не учуял, но на всякий случай сказал:

― Ну разве можно так напиваться на сто баксов?

― З-зря стараетесь, ваше б-благородие, ― самодовольно отдуваясь, отреагировал он. ― Нас проклятая не б-берет ― мы закаленные!

По его самодовольному виду можно было не сомневаться, что все это означает одно: вчерашний день не был безуспешным, и теперь он только и ждет моих расспросов. Поэтому я не стал тянуть резину и спросил:

― А что твой «источник»? Его-то хоть взяло?

― П-представь себе, нет! ― с отвращением в голосе покрутил головой Прокопчик. ― Завязал, гад! А ведь самый примерный алкан был во всем райкоме! К-кроме первого секретаря, конечно… И вот ― завязал! Закодировался ― и не п-пьет!

― Ну что ж, нет худа без добра, ― махнул я рукой. ― Зато сто зеленых сэкономили.

Но Прокопчик словно меня не услышал.

― П-пить ― не пьет, ― сообщил он, выразительно поджимая губы, ― зато жрет ― нормально! Слопал — не п-поперхнулся, понимаешь, ф-фаршированного омара и две порции рябчиков!

― Что же тут нормального? ― поморщился я, начиная подозревать, что речь идет об очередном покушении на мой карман, ― и не ошибся.

― Сотни не хватило, пришлось из своих добавить, ― понуро развел руками Прокопчик. Но заглянув мне в лицо, прочел там что-то не слишком обнадеживающее, потому что поспешно добавил: ― Это при том, что сам я практически не ел: у меня эзофагит в стадии обострения.

― Изо ― чего? ― скорее по привычке переспросил я. Список болезней, обострение которых коварно и всегда внезапно поражает Прокопчика в самый неподходящий момент, по моим прикидкам составляет почти полный курс обучения в мединституте. Нормальному человеку запомнить их невозможно.

― Воспаление п-пищевода. Острого, жирного, жареного нельзя… ― начал он объяснять, загибая пальцы, но я оборвал его посреди фразы: на гастроэнто-рологическом фронте я Прокопчику не соперник.

― Короче: результаты есть?

― А как же! ― просиял он лицом, сообразив, что грозовая туча прошла мимо. ― В п-полном объеме!

Картинно выхватив из ящика стола папочку, Прокопчик с важным видом развернул ее, явив миру тощенькую стопку листов. Но судить этот труд предлагалось не столько по объему, сколько по содержанию. Потому что, размахивая извлеченными из папки бумажками, Прокопчик торжественно возвестил:

― Моя версия подтвердилась! Целиком и полностью!

После чего приступил к краткому, как он сам выразился, изложению предыдущих серий.

Как ни странно, журналистов, презрительно (и втайне завистливо) именуемых «сливными бачками», оказалось на Москву ― раз-два и обчелся. Источник Прокопчика объяснял это тем, что сливающих оперативную информацию организаций не так уж много (в основном всякие спецслужбы). Абы с кем они не работают, предпочитая проверенные в деле кадры. Кадры эти, ко всему прочему, предполагают умение подать информацию в нужном ключе, верно (с точки зрения сливающих) расставить акценты. Ибо любой слив есть оружие обоюдоострое, которое при неосторожном обращении может легко обернуться против самого сливателя.

Прокопчик увлеченно продолжал развивать передо мной эту теорию, как он сам ее назвал, «большого слива». Не прояви я бдительность, он точно улетел бы в эмпиреи. Поэтому я его оборвал, прозрачно намекнув, что читать лекции на журфаке он будет, когда выйдет на пенсию.

Но помощника моего распирало от нетерпения выложить информацию. Пропустив мимо ушей мой сарказм, он перешел к конкретике:

― Сейчас в с-строю их, почитай, всего д-двое. Некая Т-татьяна Чичина, проходит под кодовым именем Чичолина. П-поразительная, говорят, стерва, ради жареного ф-факта мать родную не пожалеет. И Виктор Ванин по кличке Вантуз, с ним вообще п-половина города не здоровается. Оба с-стрингеры.

― Давай-ка по-русски, ― попросил я.

― В-вольные журналюги, ― пояснил Прокопчик. — Ни на какую газету конкретно не работают, тащат туда, где больше з-заплатят, а если нет ― то в Интернет.

― Так кто из них что писал-то? Про «стресс со штанами» и про этих… «политических проституток»? ― подстегнул я его нетерпеливо.

Но сбить Прокопчика с ритма было нелегко.

― О! ― согласился он, назидательно подняв указательный палец. После чего заговорил протокольным голосом старого зануды-криминалиста: ― Мною, с п-привлечением независимого эксперта, была п-проведена судебно-лингвистическая экспертиза…

― За те же деньги, ― не терпящим возражения тоном вклинился я, и Прокопчик, кивком обозначив согласие, продолжал:

―…экспертиза п-представленных для изучения текстов. Т-тщательное исследование показало…

― Ты скажешь, кто из них писал, или нет? ― потеряв терпение, рявкнул я.

На лице Прокопчика отразилась битва обуревающих его чувств: то ли сыграть гордую обиду, то ли все-таки не отказывать себе в наслаждении и рапортовать до конца. Победила дружба. Лицом изобразив страдание от моей грубости, он радостно выдохнул:

― Оба! В-вантуз подписывается «Курвощипов», и это его статья про д-депутата с замминистра! А у Чичиной один из псевдонимов «Блаж». Она наехала на г-губернатора!

Я молчал, пережевывая эту информацию: что-то в ней было не так. Но Прокопчика уже несло под горку со звоном и грохотом, как порожнюю жестяную тару.

― А п-поскольку эта твоя парочка… Ну, которые закос под «контору»… П-поскольку теперь известно, что они из «Ф-фаруса», то моя версия…

― Стоп! ― оборвал я его полет на полуслове. — А про «Фарус» ты откуда знаешь?

― От верблюда! ― остроумно ответил, кивая на компьютер, Прокопчик.

Выяснилось, что еще до моего прихода звонил Невмянов. Он сообщил, что скинул мне на «мыло» всю затребованную информацию, которую любопытный Прокопчик тут же и вывел на бумагу, нахальным образом присоединив эти данные к своим. И теперь его версия действительно приобрела некоторую стройность.

1. Финансово-промышленная группа «Фарус», что выглядит для нашей сегодняшней жизни вполне убедительно, не сказать ― обыденно, борется за власть и собственность любыми способами, дискредитируя противника в том числе на сексуальном фронте.

2. На этом фронте, на самом его, можно сказать, оголенном участке действовали и Нинель с папашей, содержавшие фотомодельное агентство, у которого с борделем была «не такая уж большая разница».

3. Люди из «Фаруса» с помощью Шахова подкладывают мешающему их планам губернатору модельную девицу, а запись их бесед сливают в прессу через Чичолину.

4. Но и противная сторона не дремлет. Подкладывает девчушек, полученных у того же Шахова, федеральным чиновникам. Их записанные на пленочку интимные переговоры изложил в печати стрингер Ванин по кличке Вантуз. Компромат ему слили конкуренты «Фаруса», тот же губернатор, например.

5. По причине собственной жадности и беспринципности Шахов оказался между двух огней. По крайней мере одна из сторон предъявила ему обвинения в двурушничестве.

6. Наконец, моим друганам из «Фаруса», Мерину и Бульбочке, зачем-то позарез нужна была именно Нинель.

Выводы: кто шляпку спер, тот и тетку пришил (в данном случае ― дядьку). Хозяева «Фаруса», обозленные Шаховым, дали указание его ликвидировать, что и было сделано (исполнители хлестанулись под прославившуюся в последнее время маньячку), а Нинель как единственная оставшаяся в живых свидетельница их деловых контактов была обречена. Так что стоит тряхнуть хорошенько этого самого Вантуза, он подтвердит, что девочек поставлял Шахов, и против «Фаруса» можно будет смело возбуждать дело по обвинению в двойном убийстве.

И последнее. Поскольку теперь ясно, что под маньячку убийцы Шахова решили элементарно закосить, заниматься Дамой Бланк больше не след, хоть он, Прокопчик, и убил добрых два часа своего драгоценного времени на порученный мною сбор ненужных теперь сведений. В доказательство он предъявил мне листок бумаги из принтера, на котором были напечатаны имена жертв Дамы Бланк. Состав оказался вполне интернациональный и разновозрастный: Сарабьян, семидесяти двух лет, Ривкин, сорока восьми, и совсем молоденький тридцатилетний любитель клубнички с баночно-посолочной фамилией Ивасев. Но главное, как сообщал «источник, близкий к расследованию», все они не имели друг к другу никакого отношения, жили в разных районах города и даже не были знакомы. Я разочарованно откинул листок в сторону.

― Ну как? ― довольно отдуваясь, откинулся в кресле Прокопчик. ― Впечатляет?

Я молчал. Моя уверенность, что здесь все не так складно, как хотелось бы Прокопчику, росла.

― Все кошки смертны… ― сказал я задумчиво — и совершенно не в такт его брызжущему через край оптимизму.

― Не п-понял? ― напер он на меня с прежним энтузиазмом.

― Софизм, ― объяснил я. ― Ошибочный вывод на основании верных предпосылок.

― А к-кошки при чем? ― нахмурился Прокопчик.

― Все кошки смертны. Сократ смертен. Следовательно, Сократ ― кошка. Не слыхал?

― Глупость какая-то, ― растерянно пожал плечами Прокопчик. ― С-собаки, например, тоже смертны…

― Во-во, ― поддержал я. ― Говорят тебе: софизм. Логическая ошибка. Это когда принимаешь во внимание только те факты, которые тебя устраивают.

― Чегой-то я не п-принял? ― набычился он.

― Ну, например… ― задумался я. ― Например, откуда такая уверенность, что Шахова заказали именно из «Фаруса», а не те, другие, которые с губернатором?

― Отвечаю сразу! ― голосом заядлого знатока из передачи «Что? Где? Когда?» торжествующе заорал Прокопчик, вытягивая руку вперед. ― П-потому что за Нинель приходили ребятки не откуда-нибудь — а из «Ф-фаруса»!

― Вот именно, ― подчеркнул я. ― Вот именно. Папашу ― убили, да еще с инсценировкой, а за единственной, как ты говоришь, свидетельницей Нинель — приходили. Тогда и убил кто-то другой? А журналистам этим сливали из другого бачка?

На этот раз Прокопчик, задумчиво посопев носом, хотел было что-то возразить, но передумал.

― Возьми помощь клуба, ― сочувственно посоветовал я ему.

Вообще-то вариантов ответов могло быть сколько угодно. Но мой многолетний опыт говорил, что просто раскладывать из них пасьянс в расчете на удачу — гиблое дело.

― В первую голову надо прокачать все, что есть на «Фарус» и на его реальных владельцев. Чего, ты говоришь, Невмянов нам там выкатил?

Мрачный Прокопчик, не говоря ни слова, перекинул ко мне на стол еще несколько листочков.

― Во-вторых, у нас новый клиент…

― Я видел д-договор, ― кивнул Прокопчик.

―…который фактически хочет, чтобы мы занимались тем же самым, детали я тебе расскажу. А пока поедешь к офису «Фаруса», найдешь местечко, настроишь аппаратурку и будешь сидеть-смотреть, пока не выйдут мои друзья ― фотографии прилагаются. Маленькие, правда, со служебной ксивы, но ты справишься. Если они действительно там работают, завтра будем думать, как к ним подобраться.

― Вообще-то мне д-долго на одном месте сидеть врачи не рекомендуют, ― сделал Прокопчик слабую попытку отвертеться и стеснительно пояснил: — П-почечуй у меня.

― Красиво, ― согласился я. ― А как по-русски?

― Это как раз п-по-русски, ― тяжко вздохнул он. — А по-научному ― г-геморрой…

― В стадии обострения? ― хищно поинтересовался я. ― А то можно и постоять. Где-нибудь за колонной. Или скажешь ― остеохондроз?

― Т-тромбофлебит… ― пролепетал он себе под нос.

― Тогда уж лучше посидеть, ― безжалостно согласился я.

― А В-вантуз? ― с тоской во взоре поинтересовался Прокопчик.

― Вантузом заняться стоит, ― вручил я ему утешительный приз. ― У тебя его координаты есть? Отлично! Прямо сейчас и заеду к нему. Чтоб с плеч долой.

― Б-без меня?! ― обмер Прокопчик.

― Без, ― отрезал я. ― На тебе ― просмотр флэшки и наблюдение за «Фарусом». А по дороге найди мне какие-нибудь сочинения Фрейда. Надо кое-что освежить в памяти. Да и сам, кстати, почитал бы, тебе полезно.

― Еще Чичолина, ― слабо вякнул он.

― Кто-кто? ― не понял я.

― Т-татьяна Чичина. Вторая журналистка. Чичолина.

― Эту-то ты каким боком сюда приплел? ― удивился я. ― Она же как раз на стороне «Фаруса» выступала!

― Да они все, как п-пролетарские пушки, стреляют туда и сюда! ― упрямился Прокопчик. ― Им только пообещай жареный материал, они тебе все в-выложат. А у нас ф-фактики на руках ― жаренее не бывает!

Все эти тезисы вызывали у меня сильные сомнения как оптом, так и в розницу. И это явственно отразилось на моем лице, потому что Прокопчик, обиженно надув губы, пробормотал:

― Ага, держишь меня при себе, как з-запасное колесо: на всякий случай, да и то сзади…

Бесконечно обижать ранимого помощника мне не хотелось. Поэтому я сказал неопределенно:

― Ну, если время у тебя останется…

Но по его физиономии понял, что для него это уже как минимум руководство к действию. Даром что на одной ноге, он бодро взвился с места и, радостно цокая костылями, устремился вон. А я остался наедине со своими мыслями ― отнюдь не такими стройными и упорядоченными, как у Прокопчика.

Передо мной на столе лежали: тонкая стопочка собранных Прокопчиком по разным сусекам сведений о Даме Бланк, принесенная Малаем флэшка и присланные Невмяновым листки с информацией о «Фарусе». Начать я решил именно с них, ибо хотя и стремился как мог оспорить теорию Прокопчика, но сознавал, что кое-какое рациональное зерно в ней имеется. С одной стороны, явно за уши притянута его уверенность в том, что раз Нинель, ее папаша и герои газетных заметок Вантуза все как один замечены в боях на сексуальном направлении, значит, они имеют друг к другу непосредственное отношение. С другой ― нельзя не признать, что определенные (и неразъясненные до сих пор) совпадения типа связки «Фарус»-Нинель имеются и, натурально, требуют разъяснения.

К сожалению, ничего для себя интересного я в обзоре жизни и деятельности «Фаруса» не обнаружил. Эта финансово-промышленная группа стала особо заметна после кризиса девяносто восьмого года, когда прежние тиранозавры в одночасье вымерли, освободив отечественные джунгли новому, но отнюдь не менее плотоядному поколению любителей пилить бюджеты. Основой благосостояния «Фаруса» был алюминий, а полем для экспансии, соответственно, добыча глинозема и дешевые источники электроэнергии: в какой-то цитируемой невмяновскими аналитиками газетной статье алюминиевые чушки, в себестоимости которых она, энергия, составляет порядка тридцати процентов, назывались «консервами из электричества». На этой почве и произрастали, можно сказать, злонравия достойные плоды. Насколько я мог судить, сексуально-скандальные публикации последнего времени были связаны с попытками «Фаруса» подгрести под себя акции ближайшей гидроэлектростанции. Переменчивое, как у девушек, настроение демонстрировали на сей счет то местный губернатор, то профильные министры и депутаты. Их следовало дискредитировать, а потом попытаться подвинуть с должности. Ходили слухи, что на губернаторское кресло претендует сам глава «Фаруса». Одним словом, схватка хозяйствующих бульдогов под ковром. Из-под которого если что и мелькнет иногда перед глазами широкой общественности, так обязательно голое и неприличное.

На последнем листке я обнаружил список топ-менеджеров холдинга с краткими биографическими данными и даже местами обитания ― согласно прописке и фактическое. Фактическое у всех было одно и то же: корпоративный коттеджный поселок «Беляны» на Ильинском шоссе. Беглый просмотр показал, что ни одна фамилия мне ничего не говорит, и я уже готов был разочарованно отложить в сторону и эту страничку, когда в последний момент что-то удержало мою руку. Вглядевшись повнимательней, я понял, что именно. Согласно прописке, президент фирмы «Фарус» Воробьев-Приветов Валентин Олегович, тот самый, что метит на место губернатора, проживал со мной в одном дворе, конкретно ― в бывшей цековской башне, отлично видной из моих окон.

Не помню, сколько именно времени я просидел, тупо вглядываясь в этот с детства знакомый мне адрес. Знаю только, что ничего не высидел, кроме лежащего на поверхности вывода: количество неразъясненных совпадений выросло. Причем в пользу Прокопчика.

12

Стрингер Ванин проживал где-то у Кольцевой. Я долго кружил по этой окраине в поисках обозначенной в адресе Цветочной улицы, все время натыкаясь на Фиалковые проезды, Голубиные переулки и упираясь в Смородиновые тупики: прямо «Незнайка в Солнечном городе» какой-то. Когда я нашел наконец нужный дом, шел уже двенадцатый час пополудни. Но меня обнадеживало, что ищу я человека, которому не обязательно каждое утро отправляться на службу.

Панельная девятиэтажка, серая и немытая, как вокзальный бомж, гостеприимно встречала распахнутой настежь дверью: домофон в подъезде сломан, кодовое устройство выдрано с корнем, разноцветные кишки проводов вывалены наружу. Пахло кошками, мочой и блевотиной, из подвала тянуло застарелой гнилью. Стены, как и положено, украшал стандартный набор граффити, среди которых выделялся начертанный углем призыв какого-то доморощенного мизантропа: «Уходя, гасите всех!» По крайней мере, палат каменных Вантуз со своих трудов не нажил.

Я взбежал на третий этаж, на ходу прикидывая, как получше обставить свой визит. Прикинуться страховым агентом? Или участковым инспектором? Вот уж это я умею!

Можно еще сыграть перепутавшего адрес, заблудившегося в московских дебрях провинциала. Главное ― начать разговаривать, вступить в отношения. А там останется «узнать» знаменитого журналиста, выразить восхищение талантом и т. д. Тут уж, как говорит Прокопчик, начинает работать не требующая доказательств аксиома: кратчайшее расстояние между людьми ― кривая. Куда-нибудь да вывезет.

Но едва вылетев на лестничную площадку, я остановился как вкопанный: дверь квартиры Ванина оказалась полуоткрыта. У меня появилось нехорошее предчувствие: как бы в очередной раз в моей биографии не сыграть здесь роль понятого.

Осторожно войдя в квартиру, я огляделся.

Обычная московская «однушка», из которой и гроб-то не вынести. Крошечная прихожая, где дверь в совмещенный санузел не в силах разойтись с входной: открывать их можно только поочередно.

Проход в кухню через комнату ― все тот же Прокопчик именует такие апартаменты «баня, раздевалка через дорогу».

И дальше, как принято говорить у владельцев подобных жилищ, «зала». Узкий темноватый пенал, сам чем-то напоминающий домовину-переросток, с давящим на нервы низким потолком. Такие бывают в современных кладбищенских склепах из железобетона ― зимой сырых и промозглых, летом нагретых, словно печь крематория.

Я остановился на пороге, давая глазам привыкнуть к полутьме.

За плотно задернутыми шторами по их легкому трепетанию можно было предположить наличие открытого балкона. Там же, у невидимого сейчас окна, стоял стол, на котором темнели очертания компьютера, монитора и принтера. Прямо напротив меня притулился обеденный стол с двумя стульями, на нем угадывались расплывчатые силуэты нескольких бутылок и стаканов. Левее, у самой стены, несколькими грудами лежали прямо на полу книги и журналы вперемешку со старыми газетами.

А в нише, расположенной в противоположном от окна углу, стояла широкая и низкая двуспальная тахта. В царящем там полумраке уже совсем ничего не было видно, поэтому мне пришлось сделать несколько шагов вперед.

Посреди тахты неподвижно лежало тело.

В первое мгновение мне даже показалось, что это не одно тело, а сразу два ― одно на другом. Но потом, приглядевшись, перевел дух. Оно было одно — огромное, как крымская гора Аю-Даг, Медведь-гора. Еще немного приблизившись, я начал различать разметавшуюся по подушке длинную спутаную шевелюру и снова усомнился: уж не женщина ли это? Но потом вслед за шевелюрой сначала разглядел лежащие поверх мятого пододеяльника здоровенные волосатые руки, а после ― торчком уставившуюся в потолок распатланную бороду.

Мне оставалось всего ничего, чтобы подойти вплотную, и можно было бы уже рукой коснуться белеющего в полутьме мощного оковалка плеча. Как зачарованный, я вытянул вперед осторожные пальцы, и тут за моей спиной что-то грохнуло. Да так, что мои напряженные нервы не выдержали, я отдернул руку и отпрянул назад, испуганно озираясь. Прошли долгие томительные мгновения, прежде чем до моего замершего, как суслик посреди жнивья, мозга дошло, что это всего лишь хлопнула от сквозняка балконная дверь.

Но перевести дух я не успел: лежащее в двух шагах от меня безжизненное тело неожиданно издало какой-то невероятный звук, похожий на предсмертный рык раненого животного. Ноги мои едва не подкосились. Не справившись с собой, я наверняка рванул бы из квартиры вон, но немедленно вслед за этим рыком меня накрыла с головой волна коньячно-водочного перегара: стрингер Вантуз банально рыгал с перепою.

Закряхтели пружины ― это тело попыталось повернуться на бок, но неудачно: сил для смещения центра тяжести в нужном направлении не хватало.

Я кашлянул, надеясь привлечь к себе внимание, и мои надежды оправдались.

― Пиво принесла? ― не открывая прочно сомкнутых вежд, с сиплым клекотом поинтересовался Вантуз.

Вопрос явно адресовался не мне, но молчать было глупо, и я ответил:

― Нет.

― Почему? ― требовательно переспросило оно.

На это отвечать совсем уж было нечего.

Я подошел к окну и отдернул шторы. Все в комнате сразу потеряло налет драматической таинственности. Стол в объедках, пол в окурках. На подоконнике, на компьютере с принтером, на книгах и журналах лежал толстый слой пыли. Не хватало только принца, чтобы прервать столетний сон прекрасной принцессы. Хотя здесь нужнее был бы нарколог, чтобы прервать многодневный запой.

― Пи-ива-а! ― прокричал Вантуз, как кричат на пожаре: «Вод-ы-ы!»

Я всмотрелся в его серое, покрытое мелкими каплями пота лицо с обострившимися чертами и понял, что без пива тут и впрямь не обойтись. Если только в мои планы не входит развязать Вантузу язык с помощью столь изощренной пытки.

― Сейчас, ― сказал я. ― Держись. Три минуты продержишься?

Подъезжая к дому, я возле трамвайной остановки видел «стекляшку» с напитками.

― Гони! ― прерывисто выдохнул в ответ Вантуз. — Гони! Гони!

Когда, ободряюще громыхая бутылками «Балтики», я снова появился в квартире, он лежал все в той же позе, и только мелкий-мелкий озноб, сотрясающий тахту, выдавал в нем признаки жизни. Поставив пиво на пол рядом с ним, я стал оглядываться вокруг в поисках открывалки. Но Вантуз не глядя, исключительно на слух, протянул руку и цепко ухватил ближайшую бутылку за горлышко.

И не успел я удивиться тому, как он собирается с ней управиться, Вантуз зубами сорвал крышку и опрокинул в себя первую порцию. Потом процедура с небольшими перерывами повторялась еще дважды, после чего окончание серии ознаменовалось новым, но уже гораздо более умиротворенным рыком.

Только тут Вантуз позволил себе взглянуть на белый свет. Сперва он приоткрыл один глаз. Тяжелый, налитый свежим пивом зрак обозрел пространство и споткнулся на мне.

― А где эта… такая?.. ― с испугом вглядевшись в меня, почему-то низким шепотом поинтересовался стрингер.

― Какая? ― уточнил я, оглядываясь. ― Тут больше никого.

― О-о! ― в отчаянии простонал он.

И вдруг, сунув руку под одеяло, принялся судорожно шарить где-то в области собственного паха. Искомое никак не нашаривалось, потому что лицо Вантуза исказил уже не просто испуг, а натуральный ужас.

― Где?! Где?! ― бормотал он, вибрируя всем телом.

Но наконец пальцы его что-то нащупали. Черты

лица разгладились, из груди вырвался облегченный вздох. Выпростав из-под одеяла руку, Вантуз несколько мгновений рассматривал свою добычу, а потом облегченно отбросил ее в угол, где использованный контрацептив, чавкнув сырой лягушкой, шлепнулся на паркет.

После этого он неожиданно легко перевел свой грузный круп в положение, которое с некоторой натяжкой можно было признать вертикальным, и сел на кровати. Почесал заросший черными волосами огромный, как рюкзак туриста, живот и виновато спросил:

― Как же это мы с тобой, дружок, а? Оскоромились?

Я остро почувствовал, что сейчас может возникнуть довольно сложная для дальнейшего разрешения коллизия, и решил немедленно объясниться, сообщив:

― Я, собственно, только что подъехал.

Давненько мне не приходилось видеть такого искреннего облегчения, которое продемонстрировало лицо Вантуза.

― А… ― протянул он, ― выходит, мы вчера… не с тобой?.. А?

― Полагаю, тут была дама, ― заметил я, поддевая одним пальцем лежащие на стуле скомканные колготки, ― так примерно пятьдесят шестого размера.

― Пятьдесят шестого? ― переспросил он и снова удовлетворенно рыгнул: ― Мой гардероб.

Но тут же снова забеспокоился. Его необъятный живот заколыхался, перемещая центр тяжести хозяина сперва из стороны в сторону, а потом вперед. Наконец Вантуз не без труда поднялся на кривые волосатые ноги, чуть наклонился вперед и, влекомый инерцией собственного брюха, устремился в прихожую.

― Даже дверь, сучка, не закрыла… ― послышался оттуда его утробный голос.

Сам он тоже не потрудился прикрыть дверь в ванную, вследствие чего на меня обрушились разнообразные чарующие отзвуки имевших место в организме стрингера процессов метаболизма. Когда он вернулся обратно, облегченный, но не посвежевший, его интересовал один-единственный вопрос:

― Пиво осталось?

Через четверть часа мы сидели на кухне. Вернее, сидел он, а я стоял у плиты, жарил ему яичницу и дивился, с какой скоростью бравая батарея полных пивных бутылок превращается в нестройную толпу пустых. Вантуз теперь был оживлен и даже разговорчив. Единственная странность заключалась в том, что он так и не поинтересовался, кто я, зачем пришел и почему с такой готовностью бегаю ему за пивом.

― Человек, который большую часть энергии тратит на поддержание собственной лени, подобен рабовладельческому государству ― он малорентабелен, — вещал Вантуз, приканчивая очередную бутылку и грязноватым полотенцем вытирая пену с усов и бороды. ― Кто это сказал?

Вряд ли вопрос был обращен ко мне: я уже имел возможность убедиться, что в собеседнике стрингер не больно-то нуждается. Но решил, что пора мне как-то заявить о себе в качестве полноценной боевой единицы, и предположил:

― Какой-нибудь идеолог грядущего феодализма.

Он оторвался от стакана и впервые оглядел меня

с интересом.

― Вообще-то это сказал я, ― скромно сообщил он. Подумал и добавил: ― О себе. От природы я ленив и нелюбопытен…

― Как Пушкин, ― кивнул я.

Теперь Вантуз посмотрел на мою персону даже с некоторым уважением и пробормотал:

― Можно и так. Он ведь это еще до меня сказал: «Мы ленивы и нелюбопытны!» Но когда меня застрелят, люди тоже скажут: закатилось солнце русской журналистики!

Я внутренне сделал стойку, но поинтересовался небрежно:

― Почему обязательно застрелят?

― Застрелят ― не обязательно, ― с пьяной бесшабашностью легко согласился он. ― Могут зарезать. Или взорвать к чертовой матери…

― Это за что же?

― «За что» у нас никого не убивают, ― наставительно сообщил Ванин, нетвердо наливая себе новый стакан. ― Убивают ― «для чего» или «почему». Меня, например, прихлопнут потому, что я у себя в квартире бомбы держу. Бомбы, понял? В любой момент вкручиваешь запал и… Сам понимаешь.

Я попытался заглянуть ему в лицо, чтобы понять, насколько серьезно он все это произносит. Но обнаружил у него поверх зрачков ту же, в сущности, мутную пивную пену, что на усах и бороде: Вантуз на глазах уходил в новый виток штопора.

Я не педалировал тему, ожидая ее развития, но после затянувшейся паузы длиной в добрые две с половиной бутылки он неожиданно сменил пластинку, ни к селу ни к городу заявив:

― Вот ты говоришь ― я идеолог феодализма…

Ничего подобного я не говорил, но снова промолчал, с интересом наблюдая, как Вантуз безуспешно пытается двумя пальцами ухватить скользкий кусок яичницы.

Так и не справившись с этой задачей, он погрозил мне испачканным в желтке пальцем:

― Обидеть хотел, да?

― Нет, ― сказал я, только чтобы поддержать разговор.

― Хотел, хотел! ― с пьяным упрямством помахал Вантуз у меня перед лицом теперь уже всей перемазанной в яичнице пятерней. ― А я не обиделся! Знаешь, почему?

― Не знаю, ― сказал я, решив и дальше придерживаться выбранного лапидарного стиля.

― Потому что это ― правда! ― торжественно сообщил он, наливая себе еще пива и опрокидывая стакан в свою бездонную глотку. ― Мы все живем при феодализме! Не веришь? А я тебе докажу! Как трактует феодализм научная историческая теория? Во-первых, так и трактует, что самое главное для вассала ― найти себе сюзерена! «Крышу» найти, понял? Хоть ментов, хоть бандосов, хоть грушников, хоть фэ-эсбешников ― но без «крыши» никуда! Без «крыши» тебя всякий сожрет и не подавится! А как называется строй, при котором маленькие и слабые люди меняют свою свободу на безопасность? Фе-о-да-лизм!

Последнее слово далось ему уже с некоторым трудом: прозвучало что-то вроде «фидидализм». Стрингера это откровенно огорчило, он сокрушенно помотал головой и решил исправить дефект речи посредством упорных логопедических упражнений.

― Что трактует теория во-вторых? ― вопросил он профессорским голосом и сам же по-профессорски на этот вопрос ответил: ― Теория трактует, что отличительные черты фидидализм… нет, фе-о-да-дилизм… нет, ну, ладно… короче, фе-да-о-дализма…

Концентрируя внимание аудитории, Вантуз выкинул вверх руку с указующим перстом и даже попытался выпрямиться на стуле, но уперся животом в край кухонного стола и чуть не опрокинул на пол остатки своего завтрака. После чего прекратил попытки подчеркнуть важность произносимых тезисов посредством искусства жеста, оставив на вооружении более доступное ему сейчас искусство мимики. С лицом, полным горечи, он торжественно провозгласил:

― Власть главнее собственности! А близость к трону главнее закона!

И уже простым будничным тоном поинтересовался:

― Ничего не напоминает, а?

Я промолчал, и это было воспринято оратором как знак согласия, потому что он продолжил доклад с перечислительной интонацией:

― Право преимущественного проезда для знати, отмененное, кстати, Великой французской революцией, ― имеем? Имеем! Торговлю должностями ― имеем? Имеем!

В горле у Ванина пересохло, последние слова вываливались наружу с наждачным акцентом. Он допил то, что оставалось в стакане, и горько всхлипнул:

― Да что говорить, у нас даже взятки какие-то фе-до-до-дальные: берут не за нарушение закона, а за исполнение!

Тут Вантуз протянул руку за новой бутылкой и промахнулся. С удивлением посмотрел на пустую ладонь, повторил попытку, но вновь неудачно. Тогда он тяжко вздохнул и, опираясь кулаками на стол, чтобы подняться на ноги, сказал:

― Трудный был сегодня денек… Пора на боковую…

Я помог ему добраться до тахты, уложил на подушку и прикрыл одеялом. Но перед тем, как окончательно провалиться в забвение, он сонно пробормотал:

― Представляешь, а? Демонстрация рабов в Древнем Риме под лозунгом: «Да здравствует фе-до-да-лизм ― светлое будущее всего человечества!»

Несколько минут я еще посидел рядом с ним, как мать над засыпающим младенцем. Особой умильности при виде этого дитяти, с каждым вздохом испускающего пивные миазмы, я не испытывал. Но убедиться в крепости его сна мне было необходимо. Вантуз уже один раз напугал меня до полусмерти неожиданным пробуждением, и сейчас я хотел иметь твердые гарантии. Ибо намеревался воспользоваться его, говоря юридическим языком, беспомощным состоянием, чтобы завладеть самым ценным, что у него имелось: информацией.

Петь колыбельную не понадобилось: объятый морфеем стрингер сам издавал не меньше звуков, чем маневровый паровоз на сортировочной станции. Я пересел к компьютеру, включил его и под эту музыку стал нетерпеливо ожидать, что преподнесет мне Вантуз в компании с «Виндоуз»: наличие элементарного пароля на вход могло напрочь поломать мои далеко идущие планы.

Но никаких паролей не было. Прямо на «рабочем столе» обнаружилось то, что я ищу: папка «Мои документы». Хотя судя по тому, что мне известно о стрингере Ванине, документы там должны были быть как раз чужие.

Мышка дернула хвостиком ― «открыть». И моим глазам предстала полная сокровищ пещера Аладдина. Вот они, бомбы-то, запоздало сообразил я. Заряженные по полной программе ― из-за такого и впрямь убить могут. Дух захватывало от одних только имен файлов, в которых мелькали названия госучреждений, банков, корпораций вперемешку с фамилиями высших чиновников и олигархов. Иногда они сопровождались не всегда до конца понятными, но зато многозначительными пояснениями типа: «Минфин. Орал». «Совбез. Венерики». Все было такое вкусненькое, что я не знал, с чего начать. Но потом, вспомнив о тематике последних статей Вантуза, ткнул курсором в строчку, где значилось: «Алюминий. Кто. Кого. Куда».

Песочные часы на мониторе как-то подозрительно торопливо сделали привычное сальто-мортале, и передо мной высветился девственно чистый экран. Ни текста, ни картинок.

Как говорится, пусто-пусто.

Я вернулся в «Мои документы» и попробовал открыть другой файл с заманчивым именем «Лидеры партий. Счета».

Та же картина. Под названием «Белый квадрат».

Уже минут через двадцать, проявив упорство, достойное, как непременно заметил бы Прокопчик, лучшего применения, я удостоверился, что в компьютере Вантуза нет ни одного байта содержательной информации ― все стерто, включая «телефонную книжку». После чего оставшиеся завлекательные названия выглядели как гнусное издевательство.

Единственное, что мне оставалось, это попытаться установить, когда же это случилось. Я снова вошел в «Мои документы», и тут уж мне не понадобилось проводить кропотливых исследований: все как один файлы были изменены в одно и то же время, с интервалом в минуту-другую.

А именно сегодня, между пятью и шестью часами утра.

13

Вообще-то мысли специально инспектировать Прокопчика на предмет выполнения моих руководящих указаний у меня не было. Просто путь от Преображенки домой пролегал соблазнительно близко от офиса «Фаруса». И искушения я не преодолел.

Честно говоря, мне и самому было интересно взглянуть если пока не в лицо предполагаемому противнику, то хотя бы на его фасад. Но по прибытии на место я обнаружил, что оказался там в нужное время: события стали разворачиваться, едва я успел припарковаться на противоположной стороне улицы.

«Фарус» располагался на Бауманской, в суперсовременном офисном здании, смахивающем на кубик Рубика с вывернутыми в разные стороны гранями, отливающими на солнце черно-серо-голубыми оттенками. Глядя на этого архитектурного монстра, определить, где окна, есть ли они вообще, а уж тем более, что за ними, было невозможно. С боков его обжимали тоже в свое время царапавшие глаз обывателя конструктивистские коробки с квадратными оконными переплетами и прямоугольными эркерами, но сейчас рядом с «Фарусом» они смотрелись как старомодные старушки из скверика.

Обе стороны улицы перед зданием были уставлены сверкающими лаком дорогие машинами, но старенькую «короллу» Прокопчика, втершуюся между двумя «мерседесами», я приметил сразу. В ней никого не было, из чего я умозаключил, что выбор между геморроем и тромбофлебитом сделан моим помощником в пользу последнего. Оставалось обнаружить его наблюдательный пункт, оценить качество выбранной позиции, и инспекцию в целом можно было считать законченной.

Достав из «бардачка» маленький, но довольно мощный «цейс», я принялся с его помощью методично обшаривать пространство. Но когда в окулярах наконец мелькнула знакомая шевелюра, бинокль чуть не выпал у меня из рук: Прокопчик не стоял, не сидел и даже не лежал ― он вприпрыжку несся по тротуару!

Представить себе, что мой бравый ассистент, еще сегодня утром с трудом передвигавшийся с помощью костыля, спешит за повторным переломом, было невозможно. Мысль о чудесном исцелении под влиянием снизошедшей на него благодати я тоже отмел. Оставалось предположить, что на столь отчаянное поведение беднягу подвигли какие-то экстренные обстоятельства, заставившие его мужественно презреть боль и угрозу здоровью.

Обстоятельства эти могли быть двух родов: либо Прокопчик за кем-то гнался, либо кто-то гнался за Прокопчиком. Выискивать в густой толпе движущийся объект с помощью бинокля дело безнадежное. Я отбросил его на сиденье и постарался окинуть панораму невооруженным взглядом. Результат получился неожиданный. Мне открылось, что Прокопчик и впрямь преследует идущего впереди него человека ― и этот человек сильно смахивает на моего закадычного приятеля Мерина. Но и самого Прокопчика тоже «ведет» некто. Который даже не смахивает на моего пензенского коллегу Малого-Малая. Это он, голубчик, и есть.

Выскочив из машины, я пристроился этой кавалькаде в хвост, искренне надеясь, что уж я-то замыкающий. И мне вдогонку не устремился какой-нибудь все еще пылающий жаждой мести Бульбочка или кто-то из его столь же симпатичных дружков.

Но надолго наш променад не растянулся. Я увидел, как притормаживает, теснясь к стенке, Малай. Где-то впереди в потоке прохожих остановилась и макушка Прокопчика. Я тоже встал на прикол за киоском с прохладительными напитками и, воспользовавшись антрактом, решил все-таки выяснить, что здесь происходит.

Набрав мобильный Прокопчика, я поинтересовался:

― Ты чем сейчас занят?

― П-преследую наступающего противника! ― бодро отрапортовал он. И, не скрывая торжества, сообщил: ― Объект Мерин вышел из офиса ― так что с тебя ф-фантик! И никогда больше не спорь со старым м-мудрым Прокопчиком!

― Когда караван поворачивает назад, хромой верблюд оказывается впереди, ― заметил я, привычно сбивая с него избыточную спесь. Но услышав в трубке вопль возмущенного пророка, решил во что бы то ни стало не дать втянуть себя в дальнейшую дискуссию и командирским голосом потребовал доложить, что делает сейчас Мерин.

― П-пополняет запасы ф-фуража.

― В смысле?

― В смысле п-пасется на просторах супермаркета. Метет в корзинку все подряд ― надо п-полагать, потом двинет п-прямо в стойло.

Я на минуту задумался: определить место проживания Мерина представлялось делом заманчивым. Но и сообщать Прокопчику, что за ним хвост, мне не хотелось. Это могло привести к утрате им естественности поведения, а я в данный момент был в этом не заинтересован.

― Хорошо, ― сказал я. ― Веди его помаленьку, только не зарывайся. Когда он где-нибудь осядет, позвони.

После этого я решительно и уже не скрываясь направился прямиком к Малаю.

Пензенский Мегрэ стоял, меланхолически прислонившись к водосточной трубе, и ел мороженое из вафельного стаканчика. При виде меня он дернулся и откусил слишком большой кусок.

― О! ― обрадовался я, делая вид, что только сей момент наткнулся на него взглядом. ― Какими судьбами?

― Моматривау мостоприммематильмости, ― катая во рту ледяной шар, с выпученными глазами промычал он.

― Осматриваешь достопримечательности ― это хорошо, ― поощрил я, дружески беря его под ручку. — Царь-пушка, Царь-колокол. Москва ― столица нашей Родины. Еще можно в уголок Дурова сходить. Я сейчас как раз в ту сторону еду, могу заодно с контрамарочкой помочь ― у меня там билетерша знакомая.

Он посмотрел на меня с ненавистью ― холодной, как кусок мороженого, застрявший у него в глотке. Но я, не обращая внимания на этот ледяной прием, уже весело увлекал его в противоположную от Прокопчика с Мерином сторону. Малой-Малай, осознав всю бесперспективность своего дальнейшего здесь пребывания, уныло и неохотно, но все же поплелся вслед за мной.

Я завез его подальше, как младенца в темный лес, и ссадил где-то в центре наших каменных джунглей. После чего немедленно набрал Прокопчика.

― П-птичка в гнездышке! В смысле, Мерин на конюшне! ― бодро доложил он. ― Д-довел до места, жду начальственных указаний!

― Где он живет?

― Недалеко, на С-семеновской.

― Номер квартиры накнокал?

― С-слишком много хотите от бедного инвалида! — поник голосом Прокопчик. ― Мне сейчас только по лестницам с-скакать…

― Так чего ж ты там делаешь? ― удивился я.

― Т-тачку его сторожу. Выйдет ― еще маленько п-попасу.

― А если не выйдет? До самого утра?

Ответом мне было обиженное сопение в трубке.

― Ладно, ― вздохнул я. ― Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы пеленки не пачкало. Сторожи дальше. Когда надоест, приезжай ужинать.

Но везунчик Прокопчик все-таки высидел свое.

Поэтому не приехал, а позвонил ― и голос его в трубке дрожал от возбуждения. Я как раз заканчивал изучение пензенской флэшки. Ее содержание оказалось настолько странным, а местами страшным, что мне, еще погруженному в бредовый мир Светки Михеевой, не сразу удалось врубиться в победные реляции своего помощника. А когда вник наконец, чего он такое говорит, то не поверил ― информация выглядела адекватно разве что в контексте просмотренного только что репортажа из сумасшедшего дома.

Но поверить в конце концов пришлось: голос Прокопчика хоть и дребезжал от рвущегося наружу адреналина, в целом звучал вполне убедительно. В результате я опрометью выскочил из конторы, прыгнул в машину и полетел по названному им адресу ― где-то в районе Пресни.

Мысли в голове перескакивали друг через друга, как шары в лотерейном барабане, но нужный шарик никак не выкатывался. Я решил отставить покуда в сторону рассказанное Прокопчиком до встречи с ним, а дорогой сосредоточиться на Светке. Вернее, на той записи с ее участием в главной роли, что передал мне Панич.

Михееву держали в смирительной рубахе.

Это говорило о том, что чисто медикаментозными средствами врачам снять приступ не удалось. Или наоборот, оно и не входило в их задачу. Я не большой специалист в области практической психиатрии, но даже мне известно, что хорошая доза столь любимого нашими докторами аминазина вполне способна лишить желания буянить даже бешеного слона. Одновременно она, доза, лишает также и способности не только связно излагать свои мысли, но собственно мыслить в привычном понимании. Речь уже, конечно, не о слонах, а о людях. О Светке Михеевой, в частности.

Напрашивался вывод: находящуюся в чрезвычайно возбужденном состоянии девицу не вырубили потому, что требовалось «аудио-визуальное исследование течения заболевания непосредственно в момент приступа», что называется, «в горячем состоянии». Так или почти так будет потом записано в истории болезни.

Но у меня закралось сильное подозрение, что именно это исследование проводилось не в полном соответствии с духом и буквой клятвы Гиппократа. По просьбе местного олигарха Панича оно записывалось на видео для последующей передачи не имеющему отношения к медицине лицу. И имело цель отнюдь не научную и не лечебную.

Это был допрос.

― Тебя зовут Светлана?

― Да.

― Михеева Светлана?

― Д-а-а… (с нарастающим возбуждением, дальше сквозь рыдания и попытки вывернуться из смирительной рубашки). Я Светик, Светулик, лапулик, мамулик!… Ма-а-а-мочк-а-а-а!..

Из угла, загораживая пол-экрана, выдвигается чья-то широкая спина в мятом белом халате, и запись обрывается: кто-то выключил камеру.

То ли экономили гигабайты. То ли решили, что дальнейшее не стоит фиксировать даже в конфиденциальном порядке.

Экран загорается снова. Как ни странно, больную не отправили в палату. Видно, ей чего-то дополнительно вкололи, подуспокоили и продолжают расспрашивать. Или допрашивать. Судя по таймеру в левом нижнем углу, за кадром прошло всего минут двадцать. Этакая психиатрическая «скорая помощь».

Интересно, сколько Петр Борисович Панич отвалил в качестве гонорара за эти эксклюзивные медицинские услуги?

― Ты была в Москве?

Кивок ― словно шея надломилась, и подбородок бессильно упал на грудь.

― И что ты там делала?

Светка что-то неразборчиво бормочет себе под нос.

― Поднимите ей голову. ― Две волосатые оглобли возникают из-за кулис и берут девушку за виски, бесцеремонно разворачивая. ― И что ты, говоришь, там делала?

― Умирала…

― Умирала? От чего?

― Ни от чего. Умирала…

Пауза. Ответ поставил в тупик даже бывалого интервьюера по ту сторону голубого экрана.

― Ты болела?

Отрицательное движение головой.

― Несчастный случай? Попала в аварию?

― Нет…

― Но тебе было плохо, да? ― Голос не спрашивает, а утверждает. И натыкается на неожиданную преграду.

― Хорошо…

― Тебе было хорошо? ― голос не скрывает удивления.

Кивок.

― Тогда почему же ты умирала?

В ответ ― молчание.

За экраном другой голос, сипловатый и чем-то смутно знакомый, замечает скользящим полушепотом, обращаясь явно не к Светке, а в сторону:

― Может, не в прямом смысле, а? В переносном?

Первый голос, демонстрируя отменную реакцию,

тут же врубается:

― Умирала ― от горя?

Молчание.

― От стыда?

Молчание.

― От любви, от счастья?

Неожиданно впервые за все время разговора Светка сама вскидывает голову, в ее интонациях появляется что-то похожее на жизнь.

― Любовь ― счастье, ― произносит она невыразительным тоном, но остается непонятно: то ли это первое развернутое сообщение, то ли просто эхо последнего вопроса.

Видимо, сомнение возникает не только у меня. Задающий вопросы обращается в сторону, к тому, кто подкинул идею насчет переносного смысла, и вполголоса разъясняет:

― Она сейчас загружена, сознание сужено, как тонкий лучик в темноте. Ей легко даются лишь простые ассоциации. Что называется, первого круга. Нам это на руку, мы можем многое узнать. Лобовыми вопросами, знаете, как при игре в шарады. — И снова направляет скальпель голоса на пациентку: ― Любовь ― это счастье, полностью с тобой согласен. Ты в Москве кого-то любила?

Тут снова возникает второй голос.

― Черт! ― погромыхивает он, явственно сдерживая отрицательные эмоции. ― Черт, ерунда какая-то. Любили друг друга, зачем тогда умирать?

― Погодите, ― отмахивается первый голос с досадой. ― Примитивные подходы здесь не годятся: обстоятельства бывают самые разные. ― И в подтверждение режет следующим вопросом:

― Он был женат?

― Да…

― Видите! ― торжествующе ― за кадр. И участливо ― Светке: ― Он был намного тебя старше?

― Да…

― А чем он занимался?

― Убивал меня…

За мерцающим экраном, на котором сгорбилась неподвижная фигура девушки, возникает не пауза даже, а долгая тишина. Первым срывается вопросом нетерпеливо рокочущий голос, и я наконец признаю в нем моего нового друга и клиента Петра Борисыча Панича:

― За что убивал-то?

― Любил…

― Кого? Тебя?

― Меня…

― Убивал, потому что любил?

— Да!

После чего в глубине заэкранья возникает короткая, но бурная перепалка.

― Бред! Бред! ― горячится Панич. ― Она просто бредит ― и все!

Ему возражают сдержанно, но твердо:

― Па-а-прошу больше не вмешиваться! Мы с вами в медучреждении!

― Как не вмешиваться?! Как ― не вмешиваться? Вы ее что, не можете привести в адекватное состояние?

― Адекватное состояние? ― это уже говорится с нескрываемой язвительностью. ― Она больна! Душевно больна. Вы вообще представляете, что такое ― душевнобольной? Ее вчера из петли вынули! То, что вы видите, это и есть, к вашему сведению, адекватное состояние! Адекватное заболеванию, ясно?

― Ну тогда… Тогда… Я ничего не понимаю… ― Панич растерян.

А его оппонент стремительно занимает господствующие высоты:

― Зато я понимаю. Продолжим. Света, а как его звали?

― Кого?

― Того, который тебя любил? И э… убивал?

― Не знаю…

― Бред, я же говорю ― бред! ― сквозь сжатые эу-бы выпихивает из себя невидимый миру Панич. — Лучше сразу спросите ее про Марту. И если она ничего…

― Успокойтесь, ― обрывают его. ― Я же просил вас не вмешиваться! ― И вновь к Светке: ― Он что, не называл своего имени?

Молчание.

Но пытливый ум психиатра не знает покоя.

― Он назывался не своим именем?

― Да.

― Каким? ― в голосе заметно скромное торжество профессионала.

― Разными…

― К чертовой матери! ― уже не говорит, а шипит откуда-то из-за правой нижней рамки экрана Панич. ― Вы что, не видите, какую околесицу она несет? Спрашивайте про Марту!

― Хорошо. ― Доктор выкидывает белый флаг. — Хорошо. Как пожелаете. Ты в Москве жила одна?

― Одна…

― А разве не с Мартой?

― С Мартой…

― Так одна или с Мартой?

― Одна… С Мартой…

― А чем занималась Марта?

― Она умирала…

Остальные записанные на пленку беседы почти ничего к сказанному не прибавляли. Дополнительно из них можно было узнать разве что Светкина подруга Марта тоже любила. И тоже была любима. Человеком без имени, а вернее, с разными именами, основное занятие которого состояло в том, чтобы убивать Марту.

Здесь круг замыкался.

Я был безусловно согласен с Паничем: все это выглядело полнейшим бредом, причем в самом что ни на есть прямом смысле. Но нельзя было не согласиться и с психиатром: поскольку Марта и Светка начинали свою московскую карьеру с помощью Нинель и ее благонравного отчима, в дебрях этого бреда могла таиться отгадка многих мудреных загадок. Вот только дебри покуда выглядели непролазными.

Кроме записи разговора с Михеевой на флэшке имелся еще какой-то файл. Я ткнул мышкой. В нем тоже хранилась видеозапись. Прокрутив ее в ускоренном темпе, я догадался, что это фрагмент школьного самодеятельного спектакля, относящегося еще к идиллическому периоду жизни Марты. У них под рукой не оказалось другой флэшки, и разговор со Светкой записали туда же. Фрагмент занимал всего несколько минут, самый конец представления. Я вернулся в начало, решив просмотреть и его: по крайней мере двое фигурантов моего расследования присутствовали там крупным планом.

Декорация выглядела вполне условно: угол дома с крыльцом, размытые контуры деревьев. На авансцене, тесно прижавшись друг к другу, стояли три девушки в длинных платьях. Одна была мне не знакома, а в двух других я опознал Марту и Светку Михееву. Светка, на мой вкус, играла не слишком талантливо: текст произносила с избыточным завыванием, жеманно заламывая руки. Но текст меня и не волновал ― только лица. Я прикинул, что отсюда можно будет распечатать несколько фотографий девчонок в разных ракурсах, и надо не забыть дать соответствующее указание Прокопчику. Палец уже тянулся к кнопке, выключающей компьютер, когда до меня стали доходить произносимые со сцены слова, и я остановился.

― Они уходят от нас, ― нараспев говорила Светка, ― один ушел совсем, совсем навсегда, мы останемся одни, чтобы начать нашу жизнь снова. Надо жить… Надо жить…

Господи, о ком она?! Опять об этих, что ли, которые любили, убивали и уходили? На какое-то мгновение мне показалось, что передо мной тоже кусок допроса в психбольнице. Меня пробрал озноб. А тут еще третья, незнакомая мне девушка, бросилась в объятия молча стоящей рядом Марты и возвестила высоким прерывающимся голосом:

― Придет время, все узнают, зачем все это, для чего эти страдания, никаких не будет тайн, а пока надо жить… надо работать, только работать!

У меня вспотел лоб, плечи покрылись мурашками. Я уже не слышал половину произносимого текста, лихорадочно пытаясь понять. О каких таких страданиях речь?! Это ведь давняя запись, еще пензенского периода! А тут и Марта, наконец, зашевелилась, обняла за плечи своих товарок и заговорила, глядя прямо в объектив камеры. Я включил сознание на ее словах:

― Будем жить! Музыка играет так весело, так радостно, и, кажется, еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем… Если бы знать, если бы знать!

Как-то враз отлегло от сердца: да это же Чехов, «Три сестры»! Я узнал пьесу по этой последней классической фразе ― даже фильм такой есть: «Если бы знать». Марта на сцене еще раз повторила свое сакраментальное «Если бы знать, если бы знать!», и дали занавес.

Какой же я кретин, думалось с облегчением. Ну надо ― классика испугался! Но с другой стороны — бывают же совпадения… Спятившая Светка Михеева говорит: «Они уходят от нас, один ушел совсем, совсем навсегда, мы останемся одни, чтобы начать нашу жизнь снова. Надо жить… Надо жить…» А потерявшаяся неведомо где Марта практически пророчествует: «Еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем…»

Как говорится, вот вам искусство, а вот вам жизнь ― и поди их разбери.

Но надо было возвращаться к работе. Итак, что у нас в активе?

Светка и Марта жили в Москве, мечтали стать то ли актрисами, то ли топ-моделями, а пока что занимались тем, что «умирали».

У них были возлюбленные с разными именами, главное дело которых состояло в том, что они своих любимых «убивали».

Убивали ― но не убили.

А те умирали ― да не умерли.

(Хотя на сто процентов это можно утверждать только в отношении Михеевой. Марта не выходит на связь уже две недели, что наводит на нехорошие предположения.)

Что же все это означает?

Какая-то невинная игра, столь ужасным образом трансформированная больным мозгом?

Или некий единичный случай на фоне психического растройства стал своего рода фобией? Случай, поразивший впечатлительную девицу настолько, что оказался больной головой возведен в ранг бесконечно повторяющегося явления…

А что, вполне возможно! Как рабочая версия.

Я поймал себя на том, что все время помимо воли хочу найти Светкиной болезни какое-нибудь рациональное объяснение. Даже не столько рациональное, сколько трактующее все происходящее на привычном, бытовом уровне. Но ведь Марта-то пропала! Но ведь Светка-то спятила! Почему я все время механически выношу эти факты за скобки? Упорно отделяю их от бреда Михеевой?

Комплекс Мити Карамазова, как сказал бы Костя Шурпин, замечательный писатель и большой знаток всяких умных и ненужных сведений. Механизм подавления отрицательных эмоций.

Но если за всем этим стоит что-то действительно серьезное и страшное, надо немедленно прекратить ломать себе голову бесплодными размышлениями. Чтобы не поддаться соблазнительной очевидности ложных выводов. Все кошки смертны, Светка Михеева смертна, следовательно…

А заняться нужно тем, что составляет суть и основу моей профессии: сбором информации. Которая одна только и может пролить свет на всю эту несусветицу. Тем паче что я уже катил по брусчатому настилу Пресни к ожидающему меня со своими сногсшибательными новостями Прокопчику.

14

Вечер давно накрыл город душным плотным одеялом, но величественный силуэт своего помощника я и в темноте увидел сразу. Он стоял возле машины, опираясь на костыли, и сурово вглядывался куда-то в даль.

Вылитый пират Сильвер.

Когда я подъехал, он бросил на меня быстрый высокомерный взгляд и тут же отвернулся, вновь уставившись в лишь ему ведомую точку. Все это могло означать одно: Прокопчик чувствует себя героем дня. Как настоящий подвижник, он не поддался пораженческим указаниям начальства бросить пост, а настоял на своем и теперь имеет право требовать к себе качественно иного отношения.

Я не стал его разочаровывать. Остановившись рядом, но на почтительном отдалении, поинтересовался:

― К-какие будут указания, шеф?

В ответ он оборотил ко мне пышущее негодованием лицо. Если не сказать лик. И произнес со сдержанным достоинством:

― Чем издеваться, приехал бы сюда побыстрее. Упустить можем.

― Там что, есть второй выход?

― Откуда мне з-знать, ― с неподдельной горечью сообщил Прокопчик. ― К-когда я без ноги и на костылях.

― Ну хорошо, ― смилостивился я, переходя на привычный деловой тон. ― Докладывай по порядку.

Прокопчик стал докладывать.

Он ждал у подъезда Мерина добрых часа два. И дождался. Едва стемнело, объект вышел из дому. Одет в светлые брюки и коричневый вельветовый пиджак. На ногах кроссовки. В руках теннисная сумка. Сел в свое «вольво» и двинул сюда, на Пресню. Остановившись неподалеку от того места, где сейчас базировались мы, почему-то довольно долго не покидал автомобиль. А потом…

Потом из «вольво» вылезла баба. С копной русых волос, в длинном серебристом платье, на высоких каблуках. С шалькой на плечах. И с серебряной дамской сумочкой под мышкой. Она прошла недалеко от Прокопчика, и он в свете неоновой рекламы успел в профиль рассмотреть ее белое лицо с отчетливо подведенными черными бровями, нарумяненными щеками и яркими от помады губами.

Поскольку Прокопчик мог поклясться, что никаких женщин Мерин по дороге не подсаживал, то был слегка обескуражен. Но потом сообразил подойти к меринову «вольво» и, стараясь не привлечь внимания посторонних, сквозь стекла быстро обследовал салон с помощью фонарика. Его самые смелые предположения подтвердились: на заднем сиденье валялись опустевшая теннисная сумка, небрежно брошенные пиджак и брюки, а на полу ― кроссовки.

Прокопчик сделал паузу на самом, как ему казалось, интересном месте и выжидательно на меня уставился. Но я пока не торопился брать инициативу на себя. Только спросил:

― И какие выводы?

― Т-твой Мерин ― и есть Д-дама Бланк! ― выпалил он на одном дыхании. И уже неостановимо зачастил: ― Мы теперь т-твердо знаем, что в смерти Ш-шахова заинтересован был «Ф-фарус», ― раз! Мерин работает в службе безопасности «Ф-фаруса» ― два! Он ходит в женской одежде и б-белом парике ― три! Какие еще нужны д-доказательства?!

Что-то тут все выходило слишком просто. Почесав затылок, я поинтересовался:

― А сейчас его куда понесло? Или просто пристрастился? Ходить в бабском, а?

― Ну, Стасик, от кого д-другого, но от тебя я такого не ожидал! ― возмущенно заблажил Прокопчик. — Включи мозги! Неужели не ясно: он опять п-пошел кого-то резать! И если мы…

― Стоп, стоп! ― остановил я его. ― Не горячись. Натуральная Дама Бланк шляется по городу в белой накидке с красным подбоем. Тот, кто хочет скосить под нее, должен надеть что-то такое же. А ты говоришь ― серебристое платье. Нестыковочка!

От клокотавших в нем сильных чувств Прокопчик утратил дар речи. Потому что никаких комментариев на мои выкладки не последовало. Он только таращил на меня круглые от возмущения моим махровым обскурантизмом глаза и молчал.

― Ладно, ― махнул я рукой, ― нечего сейчас спорить. И гадать тоже. Куда, говоришь, он пошел?

― Т-туда, ― снова чудесным образом обретший способность разговаривать Прокопчик махнул рукой, указывая на противоположную сторону переулка. — В-видишь вон тот бар?

Я вгляделся. В свете разноцветных лампочек, обильно облепивших фасад вокруг входной двери, можно было прочесть название: «Худой бегемот». На вывеске под ним и впрямь было нарисовано некое подобие истощенной, как после неурожайного года, коровы с огромной жалобно разинутой пастью.

― Вообще-то, если ты прав, ― в сомнении заметил я, ― то по правилам надо бы рекогносцировочку… А то сунемся, не зная броду.

― П-пока будем менжеваться, уйдет! ― твердости и решительности Прокопчика сегодня не было предела. ― П-пошли! Если что, я тебя как командира п-прикрою широкими плечами!

― Ладно, ― согласился я. ― Двинулись. Только ты лучше прикрой меня широкой спиной. А то, боюсь, моя физия может вызвать у Мерина изжогу. Раньше времени.

Первым, кого мы увидели, переступив порог «Худого бегомота», был полицейский. Здоровенный сержант, косая сажень в плечах, тельняшка в распахнутом вороте форменной тужурки. Он сидел у входа за конторкой, положив на нее огромные волосатые ручищи. У меня слегка отлегло ― все-таки, случись чего, какая-никакая помощь. Удивило, правда, что страж порядка при виде нас почему-то сперва широко раскрыл глаза, а потом посуровел лицом и подозрительно уставился на вновь прибывших. Даже с места приподнялся. Но в конце концов так ничего не сказал, хотя его неодобрительный взгляд неприятно щекотал между лопаток все время, пока я шел по коридору.

Фейс-контроль тут у них, однако! Чем, интересно, мы ему не потрафили? Я даже представить себе не мог, как быстро это узнаю…

Сверкающие стеклянные двери, из-за которых слышен был приглушенный джаз, распахнулись перед нами. Мы вошли в полутемный зал и остановились на пороге, давая глазам привыкнуть к царящей здесь полутьме.

Первым, надо отдать ему должное, привык Прокопчик.

― Да, вот так они и жили ― с-спали врозь, а дети были… ― растерянно глядя по сторонам, пробормотал он.

И тут я тоже прозрел, поняв наконец, куда мы попали. За круглыми столиками сидели парочки — сплошь мужского пола. там и сям мелькали также и женские платья, но чудесные метаморфозы Мерина уже приучили нас к тому, что внешний вид бывает обманчив.

Гей-клуб.

Прокопчик попятился, но я шепотом гаркнул ему в ухо:

― Отставить!

― Стасик, ― пролепетал он, почти не оборачиваясь, ― это не наша д-дискотека. Мы здесь совсем чужие… Мы тут, м-можно сказать, из-г-г-геи…

― Ни шагу назад! ― комиссарским голосом скомандовал я, подтверждая приказ тычком в спину. — Видишь свободный столик в углу? Там темно, как… ― Тут я запнулся, сообразив, что это как раз тот случай, когда привычная метафора может оказаться слишком натуралистичной. ― Давай туда, смелее. Главное, помни: умри, но не дай поцелуя без любви!

Едва мы уселись на место (причем я вполоборота, почти спиной к залу), как рядом с нами легким смерчем закрутился верткий официантишко. Ловко раскладывая салфетки, пепельницы и картонные кружки для стаканов, он успевал вести одновременно и маркетинг, и рекламную кампанию.

― Я вижу, вы у нас впервые, ― развязно трещал этот халдей, откровенно оценочно разглядывая нас влажно блестящими из темноты глазами. ― Вдвоем? Или хотите с кем-нибудь познакомиться? Если желаете, сейчас пришлю вам парочку… Просто пальчики оближете!

― Ничего лизать мы тут не б-будем! ― неожиданно визгливо взвился Прокопчик.

Официант испуганно попятился. После чего, пожав плечами, удалился выполнять наш заказ (два пива и соленые чипсы), а я попытался урезонить Прокопчика:

― Послушай, у тебя представления какие-то замшелые. Нынче век-то уже какой ― двадцать первый! Они точно такие же люди, только их при раздаче маленько хромосомами обнесли. Что ж им теперь, не жить? Пришли сюда культурно посидеть, а ты орешь, как базарная баба!

― Я не б-баба! ― возмутился он еще больше. — Я мужчина на грани нервного с-срыва!

― Все, ― твердо сказал я, решив, что пора и власть употребить. ― Или ты сейчас же успокоишься и начнешь работать, или пошел вон, без тебя справлюсь.

― Ладно, ― смирился он. ― Но за п-последствия отвечать будешь ты.

― Какие еще последствия? ― не понял я. ― В подоле, что ли, принесешь? Пока что-то большим успехом мы с тобой тут не пользуемся. Никто на нас не бросается.

― Не знаю, не знаю, ― процедил он, исподтишка подозрительно оглядываясь. ― Может, ты и не в ихнем в-вкусе, а лично я за свой задний п-проход грудью встану…

― Ну, с такой анатомией тебе вообще бояться нечего! ― пробормотал я. И чтобы не дать Прокопчику развить полемику, перешел к делу: ― Посмотри по залу: ты его видишь?

― В-вижу. Вон он, п-подлюга, за столиком у окна. С п-пацаном каким-то. Шампанское пьют, с-суки.

― Ты чего так яришься? ― поинтересовался я. — Что Мерин Дамой Бланк не оказался?

― Ну, это мы еще п-посмотрим, ― прищурив глаз, отозвался Прокопчик. ― Слишком много с-совпадений. Может, его п-потому и бросили на эту работенку, что ловко под б-бабу хлещется.

Я бы мог найти массу возражений этому тезису. Но чтобы лишний раз не выводить Прокопчика из хрупкого равновесия, ограничился тем, что дал научное разъяснение:

― Страсть к переодеванию в одежду противоположного пола называется транс-вес-тия. А люди, соответственно, транс-вес-титы.

Уж не знаю, услышал он меня или нет. А если услышал, то понял ли. Потому что без всякой связи с предыдущим заблажил, едва не перекрывая сиплый голос старины Армстронга:

― Ты смотри, смотри! Т-танцевать пошли!

Слегка повернув шею, я действительно увидел

грузновато танцующую блондинку в длинном серебряном платье, партнером которой был и впрямь совсем молоденький паренек с тонким гибким станом. Других подробностей на таком расстоянии мне рассмотреть не удалось, и я спросил, надеясь, что Прокопчик разглядел больше меня:

― Как думаешь, сколько лет пацаненку?

― На вид ― шестнадцать, не б-больше. Аркадий Гайдар в его годы п-полком командовал…

Пара двигалась в медленном темпе, плотно прижавшись друг к другу, причем Мерин томно положил партнеру голову на плечо, что-то жарко нашептывая.

― Интересно, чего он там ему в-втирает? ― поинтересовался Прокопчик. ― Вот бы п-послушать…

― Мне нельзя подходить, узнает, ― удрученно развел я руками. ― А ты бы мог. Иди пригласи вон того симпатичного дядьку, он один за столиком. Хочешь, я объявлю белый танец?

Возможно, тут уж Прокопчик точно бы меня укон-тропупил ― во всяком случае это страстное желание читалось у него в глазах. Но музыка закончилась, танцующие потянулись к своим столикам. А наши объекты даже не стали садиться. Расплатившись с официантом и на прощание ласково потрепав его по щеке, Мерин изящно подхватил свою сумочку и, вихляя бедрами, направился к выходу. Стройный мальчик последовал за ним.

Когда мы тоже выпорхнули из «Худого бегемота», «вольво» уже светилось всеми огнями и как раз трогалось с места. Я бегом добежал до своей машины, развернулся, на ходу подхватил нетерпеливо перебирающего костылями Прокопчика и достал-таки Мерина на выезде из переулка.

― П-поехали с орехами, ― пробормотал мой помощник, отдуваясь. ― Если отстанем ― ничего. Я помню, где его с-стойло.

Но вопреки ожиданиям Прокопчика Мерин с ходу двинул совсем в другом направлении. Он пересек Садовое и углубился в переулочки между Арбатом и Пречистенкой. Вскоре «вольво» остановилось у старого, дореволюционной постройки пятиэтажного жилого особняка. Парочка выпорхнула из машины и зашла в подъезд после того, как Мерин быстро нащелкал по кнопкам кодового замка.

― Черт! — досадливо сказал Прокопчик. ― Н-надо бы за ними!

― Давай, если ты Роза Кулешова, ― согласился я.

― Кто такая эта Роза? ― спросил он подозрительно.

― Была когда-то такая знаменитая ясновидящая. Угадывала скрытые слова и цифры.

― А… Я уж п-подумал ― т-тяжелоатлетка. Была когда-то такая ― Тамара Пресс. Ей дверь было вынести ― п-пара пустяков.

― Двери выносить не будем, ― сказал я. ― Будем смотреть на фасад, следить, в каком окне свет загорится. Вернее, это ты будешь следить. А я попробую открыть подъезд.

Я уже вылезал из машины, когда Прокопчик не без язвительности поинтересовался мне вслед:

― Так вы, т-товарищ, кто все-таки б-будете: Тамара Кулешова или Роза Пресс?

― У меня свои методы, ― ответил я с достоинством. ― И большой личный опыт.

Подойдя к двери, я наугад потыкал в кнопки домофона. И когда какой-то заспанный, неопределенного пола голос откликнулся, рявкнул в микрофон давно забытым рыком участкового:

― Полиция! Женщина, тут к вам в подъезд два бомжа зашли. Не хулиганят?

― Н-не знаю… ― отозвался голос, понемногу просыпаясь.

― Зайти проверить?

― Ага, проверьте! ― это уже совсем бодро, по-боевому.

― Открывайте подъезд, ― потребовал я, и замок тут же щелкнул.

Вприпрыжку на трех конечностях подоспел Прокопчик, и мы вошли внутрь. Ни одна лампочка здесь не горела, а тут еще мой ассистент обрадовал сообщением:

― П-пятый этаж. Адрес справа. А лифта н-нема.

Вздохнув, я зажег фонарик, и мы двинулись вверх

по грязной заплеванной лестнице. Лично я находил слабое утешение в том, что Мерин с подружкой (или подружка ― он сам?) проделал этот путь, метя ступеньки серебряным подолом. А бедный Прокопчик и вовсе ковыляет сзади на костылях, матерясь и тяжко отдуваясь.

Наконец мы достигли последнего этажа. Но справа на площадке оказались две двери: одна непосредственно рядом с лестницей, другая в торце. Я знаками и личным примером показал Прокопчику, что делать, и мы приникли к замочным скважинам обеих квартир.

Вскоре я стал различать за своей дверью какие-то звуки. А прислушавшись, идентифицировал их как веселый и мелодичный девичий смех. Меня взяли сомнения, что степень перевоплощения Мерина способна достичь подобных высот. Я оторвался от подслушивания и кивком поинтересовался у Прокопчика, как дела.

― Шепот. Р-робкое дыханье, ― широко раскрыв глаза, сообщил он одними губами.

― Точно? ― переспросил я, сам наклоняясь перепроверить.

Не хватало нам только вломиться в чужую мирную квартиру.

Из-за этой двери действительно почти никаких звуков не доносилось. Разве что легкое методичное поскрипывание. Или постанывание. Или и то и другое. Что в равной мере могло говорить о любовной игре или о не закрепленной на ветру форточке.

Но какое-то решение надо было принимать. И я извлек из кармана набор отмычек. Прокопчик деловито принял у меня фонарик, уставив его на ключевину, а я приступил к вскрытию.

Однако не тут-то было.

Показавшийся мне сперва чрезвычайно легким замок не поддавался. Достав лупу, я вгляделся и с удивлением обнаружил, что под личиной (то бишь личинкой) примитивного английского замочка скрывается конструкция гораздо более сложная.

Но сейчас не время было предаваться рефлексиям на эту тему. И приложив некоторое количество перемешанной с трудовым потом сноровки (нет таких крепостей!), я наконец справился. Замок открылся, и мы проникли в сие содомо-гоморрское пристанище, ожидая увидеть все что угодно.

И не увидели ничего.

Квартира оказалась очередной однокомнатной клетушкой. Дверь в кухню распахнута, в комнату плотно прикрыта. Но именно оттуда и раздавались те самые, так до сих пор и не поддающиеся идентификации любовно-форточные звуки.

Я притормозил, пытаясь еще раз просчитать возможные варианты вторжения не по адресу.

Прокопчик оказался куда решительней. Выхватив из кармана заранее приготовленную видеокамеру, он повесил ее на шею, одной рукой сорвал с объектива крышку, а другой, вооруженной костылем, как тараном, резко вдарил по двери.

И тут уж все сразу стало ясно.

Во всяком случае, нам. Но если совсем честно, для меня лично все прояснилось отнюдь не в первое мгновение. Потому что хоть возлюбленная пара и предстала перед нами в обнаженном виде (на Мерине, правда, имелся сбившийся на живот плоский девчачий лифчик, а также прикрывающие волосатые ноги черные ажурные чулки с подвязками), но любовной в привычном понимании слова их диспозицию назвать было сложно.

Мерин скрючившись лежал на старой бабушкиной кровати с металлическими шишечками, прикрученный за руки к прутьям спинки черным электрическим проводом. В то время как паренек, судя по белеющей в электрическом свете безволосой попке, совсем еще ребенок, стоял рядом с койкой, как показалось мне сначала, хоть и разгоряченный, но на вполне целомудренном расстоянии. Казалось это ровно до той поры, пока я не разглядел у него в руках короткий кожаный хлыст. А внизу живота у Мерина ― его же, хлыста, вполне достойно эрегированный фрейдистский прототип.

Была немая сцена. Да такая, что, боюсь, обрыдал-ся бы сам Николай Васильевич с его нестандартными фантазиями.

Из всех нас неутомимо двигался по комнате один лишь Прокопчик. Постукивая гипсом об пол, он то припадал на здоровое колено, то норовил взобраться на рассохшийся стул, самозабвенно стремясь с максимальной полнотой и с разных сторон запечатлеть композицию. И совсем неожиданно первым, что прервало затянувшееся молчаливое противостояние, стали безудержные рыдания. По-детски обиженно, всхлипывая и горько канюча, заливался слезами бессильно опустившийся на пол мальчик с хлыстом.

― П-плачь, хлопчик, п-плачь, ― сочувственно посоветовал ему Прокопчик, наезжая трансфокатором на его сморщенное, как у страдающего животом младенца, личико. ― Лучше п-плакать в д-детстве, чем в старости!

Я подошел и размотал связывающий Мерина с кроватной решеткой провод. Но руки ему освобождать не стал, а наоборот, покрепче скрутил их у него за спиной. Он сомнамбулически сел на кровати. И был настолько ошеломлен, что не предпринял никаких попыток сопротивляться. Челюсть отвисла у него еще больше, усугубив и так бросающееся в глаза сходство с лошадиной мордой. Косметика осыпалась кусками, и эта морда, раскрасневшаяся, сырая от любовного пота, консистенцией смахивала сейчас на подмокшую клюкву в сахаре.

По моему указанию Прокопчик не без брезгливости поднял мальчишку за плечи и усадил рядом с Мерином. Беднягу колотило. Он попытался было отодвинуться от своего недавнего партнера, но был тут же бдительным Прокопчиком возвернут обратно.

― Снимай так, чтоб видно было обоих, ― сказал я.

― Что… чего вы хотите? ― прорыдал паренек, стыдливо загораживая ладонями лицо.

― К-короткое интервью, ― пояснил Прокопчик, легонько ударяя его по рукам. ― И не верти г-грабками, а то тоже свяжем. Загораживай лучше, вон, срамное место. Правилами не возбраняется.

И тут наконец впервые подал голос Мерин. Глухо, как с перепою, пробурчал:

― Оставьте ребенка в покое. Он-то здесь при чем?

― А-а! ― со злым энтузиазмом немедленно взъярился Прокопчик. ― Л-любишь детей, да? Ну как же ― ц-цветы жизни! А этот какой-то особо… р-распустившийся!

― Не кричи, соседи раньше времени сбегутся, ― остановил я его и повернулся к парню: ― Как тебя звать-то?

― М-и-и-и-ша-а-а…

― Миша. А фамилия есть?

В ответ он только еще больше залился слезами. Но Прокопчик уже нагнулся за брошенными в угол худенькими джинсами, нашарил в них паспорт и продекламировал:

― П-перов Михаил Вадимович! Так… год рождения… Четырнадцать лет п-пионеру-герою! Гайдар-то в его годы еще только взводом командовал!

И добавил с отеческой укоризной:

― Т-такой зеленый, а уже г-голубой!

Мерин отчетливо скрипнул своими лошадиными зубами. Но Прокопчик, охотно принявший на себя инициативу, прикрикнул на него:

― У тебя г-глисты, что ли? Сиди тихо, дыши п-порами!

А потом вкрадчиво поинтересовался у Миши:

― И сколько, ты говоришь, он тебе п-платит за сеанс?

Но поскольку Перов молчал, а вернее, еще пуще заходился в рыданиях, Прокопчик гаркнул и на него:

― Или скажешь, это у вас ч-чистая, ядрена вошь, любовь?

― Первая, ― поддакнул я и показал подбородком в сторону Мерина: ― А у этого, видать, последняя…

― Ну, сколько? ― напер еще больше Прокопчик.

Но поелику Миша продолжал молча всхлипывать,

пришлось вступить в разговор мне.

― Не хочешь говорить ― не надо, ― пожал я плечами. ― Скажи тогда одно: сначала вызвать полицию, а потом завуча, или наоборот?

― Сволочи! ― проскрежетал Мерин с ненавистью. ― Чего над парнем издеваетесь?

― Ну, ты-то у нас Ян Амос Каменский, сразу в-видно! Воспитатель п-подрастающего поколения, М-макаренко хренов! ― радостно почти пропел Прокопчик и снова грозно оборотился к малолетнему Перову: ― П-последний раз спрашиваю: сколько?

― Три… три… триста… ― услышали мы сквозь рыдания.

― Истязающее м-мало, ― горько прокомментировал Прокопчик. После чего критически осмотрел оставленные хлыстом на крупе Мерина полосы и заметил: ― В-впрочем, я и за меньшие б-бабки так его отделаю ― на ж-живодерне не примут!

― Это как-нибудь в другой раз, ― охолонул я своего помощника. ― А пока отведи мальчишку в ванную, пусть умоется, оденется и заодно подумает над своим поведением. Нам тут покамест надо о нашем, о девичьем, побалакать.

Мы остались одни.

― Хотим задать тебе пару вопросов, ― сказал я.

Мерин смотрел сквозь меня совершенно пустыми глазами, поэтому я на всякий случай поинтересовался:

― Тебя тоже пугать? Или и так все ясно?

― Задавайте свои вопросы… ― пробормотал он, равнодушно дернув плечами.

― Ага, зададим, ― кивнул я. ― Про все, что давно хотели узнать, но боялись спросить.

Но ни одного вопроса мне задать не удалось.

Все дальнейшее произошло как бы одновременно. Хотя, вероятно, события и развивались в определенной временной последовательности, делали они это столь стремительно, что человеческий глаз был не в состоянии разделить мелькающие перед ним кадры.

Прокопчик, оставивший малолетнего Перова в ванной приводить чувства в порядок, показался на пороге комнаты с широкой плотоядной улыбкой на лице, свидетельствующей о его нетерпеливом желании принять активное участие в допросе Мерина.

Где-то в глубине коридора раздался громовой треск и немедленно последовавший за ним грохот.

Все тот же Прокопчик все с той же ухмылкой обрел вдруг ускорение, совершенно невозможное для только что находившегося в полном покое тела и ринулся вперед, к противоположной стенке, словно мяч, получивший чудовищный пинок от невидимого футболиста.

Весь футболист еще оставался невидимым, хотя в дверном проеме вслед за улетающим Прокопчиком показалась нанесшая удар нога в высоком армейском ботинке так, примерно, сорок шестого размера.

Нога эта не успела опуститься на пол, а Прокопчик уже парил в воздухе, широко раскинув руки, как парашютист в затяжном прыжке. И что интересно, улыбка все еще сияла на его лице.

Мерин мог бы испытывать что-то, похожее на злорадство: в определенном смысле новые незваные гости точно так же обломали кайф нам, как только что мы ― ему. И тоже на самом интересном месте. Но особой радости на его морде не было заметно даже после того, как полет Прокопчика бесславно оборвался у чугунной батареи парового отопления с грохотом, усугубленным разлетевшимися в стороны костылями.

Комната мгновенно заполнилась людьми.

Вообще, происходящее больше всего характеризовалось именно этим определением. Мгновенно новые посетители, все сплошь в масках и камуфляжной форме, нацепили на Мерина давешнее серебристое платьице и поволокли его к выходу. Мгновенно обратали и меня: не успев оглянуться я тоже оказался в наручниках, грубо влекомый наружу. Столь же скоро и нелицеприятно поступили с беднягой Прокопчиком: краем глаза мне было видно, как и его выносит из квартиры парочка пятнистых амбалов.

Когда, дробно топоча, наша необычная кавалькада проносилась по темной лестнице, одна из дверей на площадку отворилась, мелькнуло подслеповатое лицо, и я услышал испуганный женский голос:

― Батюшки-святы! Говорили два бомжа, а с ними еще и бомжиха!

На улице перед подъездом нас ожидали два шикарных «воронка» в виде черных квадратных «гелендвагенов». При появлении нашей живописной группы их двери гостеприимно распахнулись, готовые принять нас в свое темное и ничего хорошего не сулящее нутро. Но, видать, Всевышний находился сегодня в игривом настроении, потому что третий раз подряд за последние полчаса крутанул рулетку в обратную сторону: разбрызгивая свет из мигалок, слепя фарами и дико завывая, в конце переулка показались сразу две патрульные машины.

Надо отдать им должное: наши бравые похитители продемонстрировали профессионализм, восприняв поворот судьбы без паники. Не проронив ни слова, они просто синхронно выпустили меня из рук, а один из них ударил кованым ботинком по моей левой лодыжке, да так ловко, что я колодой повалился на асфальт. Одновременно с этим ребятки бестрепетно выхватили из-за спины короткие автоматы, которые тут же принялись плеваться огнем в подъезжающих полицейских.

Во время следующей сцены я лежал на тротуаре, в буквальном смысле не чуя ног, со скованными за спиной руками, осыпаемый раскаленными гильзами. Сами понимаете, из такой позиции много не разглядишь. Но зрелище было настолько любопытным, а страх попасть под перекрестный огонь таким большим, что я сумел отчаянным усилием пару раз перекатиться и прижался к дому.

Не думаю, что там было намного безопасней. Но обзор улучшился. Тем более, что посмотреть было на что.

В патрульных машинах как будто тоже оказались готовы к такому развитию событий. Высыпав наружу и укрываясь за капотами и багажниками, полицейские открыли ответный огонь. Из уютного кресла в кинотеатре все это смотрелось бы весьма увлекательно, полностью отвечая требованиям гангстерского жанра. Но я был не в кинотеатре, а прямо посреди этого дивного Чикаго ― пули свистели надо мной, вышибая из стены куски колкой штукатурки.

Камуфляжный здоровяк рядом со мной ойкнул, схватился за живот и опустился на колено. Другой выронил автомат и ткнулся головой в колесо джипа. Одна из полицейских машин, громко фыркнув, как недовольная кошка, пульнула вверх языком пламени из бензобака. И тогда, перекрывая грохот стрельбы, кто-то из камуфляжных, видно старший, заорал, отдавая вполне в данном случае уместную, но какую-то не совсем военную команду:

― Атанда! Ноги делаем! Всех в тачку!

Пятнистые подхватили раненых, потом я увидел, как, взмахнув серебряным крылом, в «гелендваген» полетел все еще скрученный собственной проволокой Мерин.

А потом я увидел Прокопчика. Во всей красе.

Наши похитители то ли забыли, то ли поленились сковать хромого, да еще находящегося в бессознательном состоянии инвалида. И он им показал, что такое жажда жизни. Как только пришел в себя.

Нет, мой помощник не стал вступать в неравную схватку с превосходящим силами противником. Он разумно предпочел ретироваться ― в сторону, противоположную полю битвы. И скажу вам, даже несмотря на всю безнадежность моего собственного положения, я следил за этим забегом как завороженный.

Подобно лермонтовскому Гаруну, Прокопчик бежал быстрее лани. Быстрей, чем заяц от орла. Хотя, не в пример струсившему горцу, бежать ему приходилось в гипсе. Этот чертов гипс разваливался прямо на глазах у изумленных наблюдателей, разлетаясь комьями, как снег из-под копыт несущегося во весь опор скакуна. И беглец не сбавлял скорости.

Да, Прокопчик делал все, что мог. Но силы были не равны. Один из «гелендвагенов» с еще распахнутыми дверями, размахивая ими на ходу, как огромными черными крыльями, двинулся в погоню, с ревом набирая ход. Почти в то же мгновение и меня сграбастали в охапку мощные пятнистые руки, волоча ко второй машине.

Непонятно зачем, на голом инстинкте, я также начал вырываться в надежде хоть одним глазком засвидетельствовать последние секунды жизни моего друга и напарника. И тут снова, как уже не раз случалось за этот, будь он трижды неладен, вечер, события замелькали на пределе возможностей человеческого восприятия.

Прокопчик летит в ошметках гипса.

Черный ворон «гелендваген» кружит прямо над ним.

Откуда-то из подворотни с жутким грохотом, в облаке едкого чада выруливает мотоцикл с закованным в кожу седоком.

Меня запихивают в машину, я отчаянно упираюсь, до хруста выворачивая шею, ― мне позарез нужно видеть, что происходит там, впереди. И я вижу.

Мотоциклист ровняется с Прокопчиком. Он делает ему знаки, предлагая запрыгнуть на заднее седло.

В последнем припадке отчаяния я зубами вцепляюсь в держащую меня мертвой хваткой руку. И буквально на мгновение она ослабевает. Я все еще могу наблюдать за происходящим.

«Гелендваген» горой нависает над мотоциклистом, а Прокопчик все никак не может изловчиться вскочить ему за спину.

Меня бьют по голове прикладом автомата.

Время останавливается.

15

Странным образом сознание вернулось на той же мысли, на которой так скоропалительно отъехало: как там несчастный Прокопчик?

Хотя прежнего азарта не было. Была тупая боль в голове, во всем теле и особенно в левой лодыжке.

Вернее, в лодыжке была острая. Острее даже, чем следующая посетившая меня мысль: как тут несчастный я?

Вокруг был полумрак, и прежде всего я попытался разобраться: он действительно вокруг или только у меня в голове? По некотором размышлении я пришел к выводу, что и там, и там. Сохранившиеся органы чувств информировали, что я лежу лицом вниз на чем-то жестком и колком, в то же время слегка податливом. Шея затекла, но мне удалось слегка повернуть голову и увидеть, что неподалеку в полутьме отсвечивают части какого-то металлического приспособления с валиками, цепями и рычагами.

Дыба, догадался я с ужасом. Это пыточная камера!

Следующим движением я попытался резко приподняться и сесть. Безнадежно. Со стороны, наверное, это смахивало на конвульсии разрубленного лопатой дождевого червя.

― Я тоже сперва испугался, ― негромко просипели где-то у меня за левым ухом. ― Но это так, декорация.

Голос явно не принадлежал заике-Прокопчику. Червь извернулся в совсем уж немыслимом зигзаге: мне удалось оказаться лицом к говорящему. Это был Мерин.

― Удивительно переменчива фортуна, не правда ли? ― поинтересовался он, заметно шепелявя: у него оказался выбит зуб или даже несколько.

Я пригляделся к товарищу по несчастью. Давешнее платье на нем неприлично задралось по самые ягодицы. Парик съехал набок. А измазанное косметикой лицо в сочетании со свежими ссадинами и кровоподтеками смотрелось как чудовищная маскарадная маска. Но голос был спокойным и ироничным:

― Кстати, декорация-то она декорация, но модель, можно сказать, действующая. А в древности, скажу я вам, умели людишки друг друга мучить. Дыба ― она чем хороша? Укладываешь испытуемого, и можно его хоть сжимать, хоть растягивать. Очень эффективно получается ломать ему мелкие кости. И даже кожу сдирать. Мне, например, однажды пришлось…

― Ну, кое-кому это только в кайф, ― почти истерически оборвал я его. Мой желудок начал ползком приближаться к горлу, и я понял, что подробное описание пыточных процедур сейчас не слишком будет способствовать подъему настроения.

Но Мерин был настроен неагрессивно. Легко вздохнув, он просто отвернулся от меня, пробормотав себе под нос разбитыми губами:

― Ах, что вы все в этом понимаете…

Подобный пацифизм не устроил уже меня.

― Эй, эй, ― прикрикнул я на него, ― сейчас не время бодаться. Надо думать, как отсюда слинять.

Мерин засмеялся.

― Если мы там, где я думаю, слинять не больно-то удастся.

― А где мы? ― спросил я.

Но ответить он не успел.

С тяжелым скрипом отворилась обитая железом дверь, и узкая полоска света упала на нас с Мерином, валявшихся на лежалых соломенных подстилках. В помещение вошли несколько пар ног ― все, что я мог увидеть из своего униженного положения. Лодыжка еще помнила чудовищный удар армейского ботинка, сваливший меня наземь. Поэтому тот факт, что появившиеся в дверях ноги обуты в гражданское, уже показался мне отрадным. Как мало человеку надо!

Но через пару мгновений мне было дано понять, что руки у цивильных посетителей ничуть не хилее тех, армейского образца, что волокли нас по лестнице и закидывали в машину. Меня легко, как кутенка, подняли за шкирку и весьма небрежно перевели в сидячее положение, спиной к какому-то приспособлению, больше всего напоминавшему пыточное колесо.

Теперь я мог видеть все и всех. Но этим радости исчерпывались.

Их было трое: мужчина, женщина и тот амбал, что ворочал меня, словно тряпичную куклу. Амбал мало чем отличался от других представителей своего отряда шкафообразных: корпусная мебель, она все равно мебель. Фанерная вещь. Мужичонка тоже на первый взгляд казался ну никакой ― его глубокие залысины и коричневое сморщенное, как старческая мошонка, личико можно встретить за канцелярским столом решительно любого учреждения средней руки. Зато выделялась его подруга. Красивая шатенистая стерва, крутобедрая и большегрудая, в тесной фиолетовой юбке и черном с кружевами жакете. Б-бабец, называет таких Прокопчик с каким-то особым сладострастным придыханием.

Некоторое время они молча разглядывали нас. То ли выбирали, с кого начать. То ли кого сначала кончить. Первой, как ни странно, заговорила дама. Капризно надув чувственные, небрежно намазанные бордовым цветом губки, она обернулась к замершему на почтительном расстоянии амбалу, раздраженно дернула подбородком в сторону разукрашенного, как индеец на тропе войны, Мерина и процедила:

― А этого хуесоса чего с собой притащили?

Ее низкий голос хрустел, как битое стекло под ногами.

В ответ шкафоподобный стеснительно пошевелил мышцами плеч и шеи ― вполне возможно, это движение имитировало у него работу мозга.

― Так ведь… ― пробормотал он. ― Как же… Не бросать же было?

― Могли бы и бросить, ― неприязненно хмыкнула бабец. ― Чем дрянь со всего города тащить…

И тут неожиданно взял слово Мерин.

― Напрасно вы так про меня, Валерия Никитишна, напрасно… Я хоть товарец и не первой свежести, а кой на что способен. Вон хоть у Павла Петровича спросите! Пуд соли мы с ним вместе не съели, а хороший мешок табачку наверняка выкурили!

Если он ставил целью поразить хозяев, то добился своего в полной мере. Скомканная рожица мужичка даже слегка расправилась от удивления.

― Василий Никодимыч, уж не ты ли? ― пробормотал он, наклоняясь вперед и близоруко щуря глазки.

― Я, Пашуня, как видишь, ― довольный произведенным впечатлением, подтвердил тот.

Пашуня всплеснул руками и заулыбался двумя рядами потрясающе ровных фарфоровых зубов:

― Да быть не может! Товарищ майор, какая встреча! ― Теперь он присел на корточки рядом с Мерином, пальцами пощупал, словно не веря глазам, шуршащую серебристую материю у того на груди, сдвинул ему на затылок парик и захохотал: ― Щербачок, да это и вправду ты! Мать честна!

Его старинный друг ответил ему таким же заливистым смехом. А я испугался, что братание может невзначай зайти так далеко, что мне в этом океане братской любви просто не найдется места. И решил хоть как-то поучаствовать.

― Товарищ Щербак нынче уже не майор, а подполковник действующего резерва, ― с законной гордостью за соседа по соломенной подстилке сообщил я. — И вообще, товарищи, если здесь все свои, вы нам руки не развяжете?

― Цыть! ― прикрикнула на меня крутобедрая, для убедительности так заехав мне носком туфельки в бок, что екнула селезенка. ― Кремлевский полк тебе товарищ! ― И переключилась на своего спутника: ― Паша! Завязывай с базаром! Нам который из двух нужен?

― Вообще-то вот этого просили, ― легонько, так, чтоб только кость не треснула, указующе двинул меня ботинком по копчику представитель семейства корпусных. ― Та курвочка как раз с его балкона сковырнулась…

Теперь уже все лица разом повернулись ко мне. И я как-то враз сообразил, что места солидарности с попавшим в одно со мной дерьмо Мерином больше нет: надо любым путем переводить стрелки.

― При чем тут откуда сковырнулась? ― возмутился я. И добавил, откровенно кивая на Мерина: ― Вы лучше спросите его, кто ее оттуда сковырнул!

Но тут уже и от спокойствия товарища Щербака не осталось следа.

― Ты на что, гад, намекаешь? ― взревел он. ― Да мы сами об этом только из ментовской сводки узнали! Уж второй-то раз мы б ее не упустили!

― Не знаю, не знаю… ― злорадно пробормотал я. — Я при этом не присутствовал… Знаю только, что девку угробили ни за что ни про что, а мне всю квартиру вверх дном поставили. Чего искали-то?

― Чего надо, то и искали! ― неожиданно грубым тоном подал голос фанерный амбал.

Я еще не успел удивиться этой неожиданной эскападе, как шатенистая бабец, словно боевой корабль, развернула внушительный корпус на разговорившуюся мебель и, кривя свои бордовые губки, выпалила прямо из главного калибра.

― Тебе что, пасть ленточкой подвязать, как покойнику? ― с холодной яростью поинтересовалась она. — Чтоб не раззявливал, когда не просят?

На этот раз и Пашуня поддержал подругу, заметил мягко:

― Ты бы, Чапа, себе на хлебло калоприемник повесил, что ли…

И шкаф на глазах сьежился до размеров прикроватной тумбочки.

Вот тут даже я, хоть сознание мое и пребывало все еще в некотором памроке, допер, что одной загадочкой в моей копилке стало меньше: это не «Фарус» меня так быстро тогда вычислил. Это с другого фланга совсем иные ребятки. Тоже очень симпатичные.

Хотя уже следующей мыслью было: много ли проку от этой отгадки в нашей с Мерином братской могилке?

Но товарищ Щербак, словно услышав мои мысли, вновь заактивничал.

― Братцы, ― воззвал он и даже, насколько позволял задравшийся подол, вытянулся на соломе во фрунт и попытался щелкнуть голыми пятками. ― Да мы ж с вами общий интерес имеем! Давайте, того, а? Объединим усилия?

Бабец с Пашуней переглянулись. После чего шатенистая выразительно повела своими роскошными бедрами, словно собираясь рвануть «цыганочку», но не рванула, а только презрительно процедила:

― Тоже мне, союзничек херов!

Зато Пашуня задумался глубже.

― Постой, Лерунь, не горячись, ― обратился он к даме. ― Пойдем, пошушукаемся.

Она пожала плечами, но двинулась вслед за ним к выходу. Уже от двери Пашуня поманил за собой пальчиком и фанерного. Мы с Мерином снова остались одни. Но теперь наши с ним статусы стали несколько отличаться. Молчать было глупо, и я предпринял безнадежную попытку сделать вид, что мы все еще по одну сторону баррикад:

― Послушай, ― как можно дружелюбнее обратился я к нему. ― Ты, сдается мне, в курсе дела. Чего они от нас хотят?

― От тебя, ― сказал он с нажимом. ― Хотят ― от тебя. Меня, как видишь, прихватили за компанию.

― Ага, ― кивнул я, ― и ты им тут же согласился ее составить. Хотя не похоже, что вы из одного инкубатора…

― Это точно, ― неожиданно легко согласился Мерин, ― инкубаторы у нас были разные. Но на финише угодили в один курятник. А в нем правила простые: либо несись, либо ― в суп.

― Собираешься нестись? ― поинтересовался я.

― Ага. И тебе советую.

― Да я бы рад, ― пожал я плечами. ― Только не знаю, в какую сторону. Даже не понимаю, что за люди такие.

― Люди… ― Мерин попытался сплести из разбитых губ язвительную улыбку, но получилась только кривая гримаса. ― Это Люди с большой буквы. Ты еще небось штаны пачкал, когда Пашуню на Ярославской пересылке короновали. Дед Хабар ― он из старых, таких теперь не делают…

― Хабар? ― не поверил я. ― Так это и есть тот самый Дед Хабар?

В бедной моей ударенной голове никак не укладывалось, что сморчок с коричневым личиком-мошонкой и знаменитый аж со времен моей милицейской молодости вор в законе Дед Хабар ― один и тот же человек. Дед Хабар, который еще при прежней власти был смотрящим за всей Западной Сибирью. Дед Хабар, которого не гнушались приглашать третейским судьей даже крутые грузинские воры. Дед Хабар, по мановению пальца которого решались судьбы целых криминальных сообществ… Ему-то, Господи, что от меня надо?!

― Он самый! ― любуясь произведенным на меня эффектом, подтвердил Мерин. ― Я его с тех пор знаю, когда при Андропове нас на «законников» кинули. Установка была такая: подавай им в преступной среде агентов влияния. Вроде как в политике. Ну и подавали. До сих пор не пойму, мы их тогда вербовали или они нас…

― Э… ― проблеял я обалдело. ― А что за мадам?

― Лерка-то? ― криво усмехнулся Мерин. ― Раньше таких марухами звали ― воровская жена. А теперь подымай выше: называет себя начальником службы безопасности! В том смысле, что никому, кроме себя и Хабара, не верит…

― И ты хочешь с ними закорешиться? Вор в законе и… и… ― Если б у меня не были скованы руки, я бы, ей-богу, дернул Мерина за косичку.

Но его уже было ничем не пронять.

― Дело прежде всего, ― сообщил он важно. ― Ты прав, сынок, есть у меня чем поделиться. Только с ними ― а не с тобой! И я уж как-нибудь постараюсь так сделать, чтоб они подольше во мне нуждались!

По сути, возразить мне было нечего, и я от бессильной злости вознамерился ответить что-нибудь пообидней, но тут занывшая плохо смазанными петлями дверь снова прервала наш с Мерином диспут.

На этот раз явился один Шкаф. Его решительная походка говорила, что руководством выбор сделан. А уже через мгновение я узнал, что сделан он не в мою пользу.

В руках у амбала имелась спортивная сумка. Бросив ее на пол, он молча склонился над Мерином и освободил ему руки. Потом носком ботинка пододвинул к нему сумку и брезгливо процедил:

― Переоденься. Не любит Пал Петрович… вот этого… ― он ткнул пальцем в облачение Мерина.

Тот не заставил себя долго упрашивать. Живо вскочил на ноги, стянул с себя серебристое платье, отбросил в сторону парик. В сумке оказались спортивный костюм «Адидас» и пляжные шлепанцы. И то, и другое пришлось Мерину как минимум на пару размеров меньше, но он героически втиснулся в предложенное одеяние, всем своим видом давая понять, что готов к новой службе, как бы обременительна она ни была.

― Пойдем, ― бросил ему Шкаф и, не оборачиваясь на готовно галопирующего вслед Мерина, пошел к выходу.

Я остался один. В полной темноте. В состоянии, весьма близком к панике. Чего им всем от меня надо? Как я умудрился вляпаться во все это дерьмо? Да еще потянуть за собой Прокопчика…

Мысли в голове, толкаясь локтями, налезали друг на друга в поисках выхода, как обезумевшие пассажиры горящего вагона. Если немедленно не дернуть стоп-кран, они либо передавят друг друга насмерть, либо задохнутся от нехватки свежего воздуха… я хотел сказать, свежей информации. Надо немедленно призвать их к порядку.

Постойте, постойте, с чего вообще все началось?

Я подрядился искать убийцу папаши не слишком вменяемой, как впоследствии выяснилось, девушки с мальчиковым именем Люсик. Правда, ее еще более невменяемый братец с девчачьим именем Зина довольно экспрессивно пытался меня отговорить, но я, дурак, не послушался.

У покойного папаши, который работал модельным фотографом, а заодно протаскивал этих самых моделей через свою прокрустову койку, работала подручной еще одна сестричка по имени Нинель ― эта уж совсем чокнутая. Появилась первая версия: месть униженных и оскорбленных девиц либо их родственников. Я сосредоточился на поисках Нинель, и эти поиски привели к знакомству с Мерином. Продолжение которого привело меня в этот чертов подвал.

Стоп. При чем же здесь убитый модельный папаша?

А, да! По новой версии (отдельное спасибо Прокопчику) он подкладывал девочек разного рода начальникам, сливая затем информацию об этом их недругам. Папашу зарезали, потом стали искать Нинель, но та предпочла сигануть с балкона. К сожалению, моего.

Все?

Пожалуй, да. И это «все» никак не объясняет необходимости проводить целую войсковую операцию для поимки моей скромной персоны. С последующей доставкой пред светлы очи аж самого, как теперь выясняется, легендарного Деда Хабара.

Где имение ― и где наводнение? Я ведь про эту чертову Нинель, царствие ей небесное, ничегошеньки не знаю! Я все делал как положено: не давил с ходу на своего главного свидетеля, собирал себе потихоньку информацию… Я вел себя так, словно впереди у меня целая вечность. А вечность впереди оказалась у Нинель. Но я ничего ― слышите? ― ни-че-го не успел у нее узнать. И мне нечего ответить по существу еще не заданных мне вопросов!

И тут все тело у меня неожиданно стало легким, парящим где-то отдельно, как слетевший с веревки пуховый платок на ветру. Ни рук, ни ног ― только одна бельевой прищепкой впившаяся мысль: я-то знаю, что ничего не знаю, но Хабар-то не знает! И доказать ему, что я действительно ничего не знаю, а не корчу из себя партизана-героя, который только делает вид, что ничего не знает, будет очень… очень…

Распахнулась дверь. Свет резанул по глазам, не дав додумать до конца. Протопал шкафообразный, подхватил меня под микитки, резко привел в вертикальное положение и уже в этом положении придал мне горизонтальное ускорение, придерживая за шиворот.

Теперь мыслей в голове осталось немного ― не больше, чем в порхающем в воздухе пуховом платке. Но манера обращения со мной столь резко контрастировала с тем, как уводили Мерина, что даже я догадался: дальше будет хуже. Меня проволокли по коридору, втолкнули в небольшую комнату. И здесь самые неприятные опасения подтвердились.

Это оказалось что-то вроде медпункта, какие бывают при спортзалах. Застеленная простынкой кушетка, вертящееся докторское кресло, стеклянный шкафчик с лекарствами и инструментами. Но самым неприятным показалось то, что кресло уже гостеприимно стояло посередине. А на металлическом сестринском столике лежали несколько распакованных шприцев и какие-то ампулы.

Рядом, на табуретке у столика, скалясь щербатым ртом, пристроилась очаровательная медсестричка — Мерин в кокетливо накинутом на плечи белом халатике. Хабар с Леруней сидели на кушетке прямо напротив пока пустующего кресла, и по их рожам становилось ясно, что безучастными зрителями в предстоящем действе они не останутся.

Тогда я, не дожидаясь специального приглашения, смело шагнул прямо к креслу и сел. А что мне оставалось делать?

― Молодец, ― одобрительно заметил Пашуня и повернулся к Мерину: ― Может, не стоит огород городить? Он и так колонется?

― Боюсь, начнет вола вертеть, ― с сомнением покачал головой мой недавний товарищ по несчастью. — Знаю я эту породу.

― Нет у нас времени с ним цацкаться, ― поддержала Мерина Бабец. ― Ширни чего надо, и пусть споет все как есть.

― Ладно, ― сдался Хабар. ― Сказал, что можешь его обработать ― давай обрабатывай. Чтоб нам своего лепилу среди ночи не дергать.

― Могу, могу… ― проворчал Мерин, обламывая край одной из ампул. ― Чай, специально обучался! Совсем уж модерновых средств я в вашей аптечке чегой-то не нашел, но и эти сойдут. Для сельской местности. Только клиента зафиксировать бы ― от греха подальше…

Через полминуты с меня уже сняли наручники, крепко привязали запястья бинтами к ручкам кресла, а лодыжки стянули между собой. Убедившись, что я упакован как положено, амбал закатал мне рукава, обнажив вены, а Мерин встал передо мной со шприцем в руках.

― Ну что, теперь твой черед расслабиться, а, дружок? ― ласково щерясь, поинтересовался он. ― От этой штуки у меня мертвые начинали болтать! Слыхал небось про разведдопрос?

― Не трансвисти, ― пробормотал я в ответ, вчуже подумав, что Прокопчик бы шутку оценил.

Чего нельзя было сказать о Мерине.

― Остряк, ― недобро процедил он сквозь оставшиеся зубы. А невидимо пребывающему за моей спиной амбалу скомандовал: ― Жгут!

Шкафообразный довольно ловко перетянул мне правую руку резиновым жгутом, а Мерин, набирая в шприц жидкость из ампулы, вздохнул с неподдельной досадой:

― Пустил бы я тебе за такие шуточки юшку ― да не по науке это. Сейчас твои мозги встряхивать не положено. Ну да ничего, будет еще времечко…

И зло вонзил шприц мне в вену.

Но препарат начал вводить медленно, буквально по миллилитру.

― А чего, побыстрей нельзя? ― подозрительно спросила Леруня, закуривая сигарету и наблюдая за происходящим прищуренным от дыма глазом. — Он вон какой бычара здоровый, его с ходу глушить надо.

― Нельзя, ― коротко отрезал Мерин, не отрывая взгляда от делений на шприце. ― Ласты склеит. Раньше времени.

Наконец процедура закончилась. Мерин отсоединил шприц, но иголку оставил у меня в вене, прикрепив для надежности пластырем.

― Сколько еще ждать-то? ― буднично поинтересовался Дед Хабар.

― Да пяток минут, ― небрежно сообщил Мерин, возвращаясь обратно на табуретку. ― И можно будет начинать вечер вопросов и ответов.

Все вокруг замолчали, а Бабец демонстративно уставилась на свои наручные часики. Остальные смотрели на меня с непосредственностью школьников, ожидающих, когда же под воздействием тока дернется мертвая лягушачья лапка.

Я прикрыл глаза, судорожно пытаясь сосредоточиться, чтобы вспомнить в отмеренное время все те довольно скупые и разрозненные сведения о разных способах развязывания языка, которые плавали где-то на дне моей памяти. Слава богу, Мерин пожаловался, что ничего сверхсовременного в их арсенале не нашлось. Значит, можно попробовать угадать. А если угадаю ― организовать хоть какое-то сопротивление.

Все эти «сыворотки правды» сводятся к одному и тому же. Человеку вкалывают какого-нибудь барбамила, скополамина, пентотала или другой подобной гадости. В малых дозах они призваны купировать боль, а в лошадиных вгоняют тебя в состояние эйфории и туманят сознание. Ты становишься избыточно общительным, благодушным и откровенным, а главное, опасно многословным. Скрываемые мысли выскакивают на поверхность, как поплавок с оборванным грузилом.

Контролировать себя в такой ситуации крайне трудно, хотя теоретически возможно. Говорят, надо попытаться зациклиться на какой-нибудь одной мысли, а еще лучше ― сильном чувстве. Тут что хочешь годится: воспоминание о какой-нибудь давней вине, незаслуженной обиде или, наоборот, счастливом мгновении, о сексе, наконец. Еще советуют попробовать сосредоточиться на чем-нибудь реальном ― тиканье часов, рисунке на обоях…

― И что, он сейчас начнет одну только правду-матку резать? ― откуда-то издалека послышался гулкий голос, в котором я не без труда распознал Леруню. — Соврать не сможет?

Я попытался глянуть в ее сторону, но не в состоянии был своротить с места неподъемные валуны глазных яблок. Пакость, которой меня напичкали, начала действовать.

― Не должен, ― уже без прежней уверенности почесал подбородок Мерин, и это почесывание прогремело у меня в ушах, будто падающее дерево прокатилось по шиферной крыше. ― Все от дозы зависит. Недодадим ― сознание сохранится. Передадим ― понесет околесицу.

― А как угадать? ― просипел кто-то вне поля моего зрения. Я догадался, что это Дед Хабар.

― Да методом тыка! ― нехорошо хохотнул Мерин, насаживая на иголку новый полный шприц.

Меня охватила странная, ватная паника. Сознание не то чтобы разделилось ― оно расслоилось, поплыло комками, как скисшее молоко в кипятке. Я боялся, страшно боялся что-нибудь выболтать: ведь если они узнают то, что им нужно, мне с их точки зрения дальше жить просто незачем! Фанерному амбалу даже не надо будет бить меня по голове: просто Мерин добавит еще одну дозу… Но размышлял я об этом равнодушно, словно прикидывал, дождливым ли будет завтрашний день. Ну будет и будет, что ж тут поделаешь…

Мерин вдавил немного поршень шприца, и я почувствовал, что окончательно угасаю. Не засыпаю, даже не проваливаюсь в забытье, а именно медленно гасну, как свет в зале перед началом спектакля. Жидкость, слегка подкрашенная моей кровью, неторопливо клубилась в шприце. И так же неспешно меркли кругом меня краски, глуше становились голоса перебрасывающихся репликами моих мучителей. Менялись в размерах, мельчали окружающие предметы. Далеко-далеко, куда-то на край необъятного, точно колхозное поле, крытого линолеумом пола отъехала кушетка с Леруней и Пашуней, я смотрел на них, как в перевернутый бинокль. Скукожилась до размеров игрушечной стеклянная этажерка с лекарствами ― казалось, не будь я связан по рукам и ногам, мог бы с веселым хрустом раздавить ее кончиком ботинка. И меркло, меркло вокруг и внутри…

Но до конца так и не померкло.

― Вроде готов, ― донеслось сквозь толщу густого пространства, отделяющего меня от склонившегося над моей веной Мерина.

― И чего дальше? ― пропищала из своего дымчатого далека Леруня.

― А вот обрадуем его амфетаминчиком, ― как из бочки, пояснил Мерин, огромной медлительной рыбиной уплывая куда-то за кулисы моего сознания и вскоре возвращаясь с новым шприцем в руке.

Вот оно что, подумалось вяло. Амфетамин. Меня оглушили барбамилом, но этого им мало. Теперь мне введут сильного психостимулятора ― амфетамина. Резкое пробуждение даст мощный прилив энергии, страстно захочется двигаться, говорить… Но поскольку двигаться возможности нет, я заговорю. Ох как я заговорю! Если эта процедура меня не убьет.

Свет саданул по глазам так, что я зажмурился. Зачем, черт возьми, они включили столько света сразу?! И тут я понял, что включили не свет, а меня. Сердце бухало в груди с бешеной скоростью, легкие выбрасывали застоявшийся воздух, пот стал заливать лицо, заструился вдоль позвоночника, по ребрам, под мышками. Окружающее сделалось ярким, рельефным, выпуклым ― я теперь видел каждую волосинку на руке Мерина, каждую чешуйку помады на губах сидящей напротив Леруни. Не будь я привязан к креслу, я бы вскочил, обнял их всех сразу, подкинул до небес и снова поймал, веселясь, как мальчишка, выскочивший с мячом на весеннюю улицу. О-о-о, как мне хорошо! Как прекрасен мир! Как милы эти люди, окружающие меня! Как я только мог их бояться!

Где-то на самом дне моего бешеным вулканом рвущегося сразу во все стороны организма шевельнулся остаток, обглодок, скелетированный останок прежнего страха: а ведь боялся же… Но волна радости захлестнула, смяла, подавила и разгладила меня, как морскую отмель.

Только малюсенький камушек застрял посреди песчаной глади: боялся? Боялся! А теперь не боюсь!

И вдруг ― молния. Не молния ― небесный болид, прочертивший поперек сознания. Взрыв сверхновой, порожденный небывалыми силами, открывшимися в организме. И мгновенное видение: я, словно крошечное, уносимое в море волной насекомое, отчаянно зацепился за единственную неровность на огромной песчаной гладильной доске, ухватился за почти незаметный камешек сомнения.

Я ― не боюсь. Но бояться ― и не надо. Они ― ничего не узнают! Потому что я ― ничего не знаю! Господи, как легко на душе! Как хочется с кем-нибудь этой радостью поделиться!

― Что дала тебе Нинель? ― подавшись вперед так, что мне стала видна каждая пора на его коричневой морде-мошонке, нетерпеливо спросил Дед Хабар.

О чем меня спрашивают, забеспокоился я, больше всего на свете боясь огорчить чем-то этих замечательных людей. О чем? Что мне могла дать Нинель? И тут же высветило: да как о чем? Ясно же! Любовь.

Вот оно! Вот на чем надо сосредоточиться. Ах, детская моя любовь Светочка Королева! Какое это было чувство, когда, шурша засыпанной листвой, мы брели по аллее, ладошка в ладошке! Какая это была немыслимая победа: впервые взять за руку девочку и почувствовать, что она меня не оттолкнула!

― Что дала тебе Нинель? ― еще раз настойчиво повторил симпатичный старикашка, сидящий напротив меня.

И я чуть не рассмеялся: да как он не понимает!

Любовь, любовь, любовь заливала все вокруг, словно солнечный свет.

Я вспомнил свой давешний сон: как я пытался заглянуть Светочке в лицо, а она смущенно отворачивалась. А когда все-таки заглянул, то обнаружил с изумлением, что никакая не Светочка это, а моя первая жена Татьяна, Татка. И что на ней ― то самое школьное платье выше колен, в котором она пришла на олимпиаду по истории, откуда мы поехали ко мне домой, сразу в койку.

О, это уже была победа другого рода! Так, как я хотел Татку, я не хотел потом никого в жизни. Она была дико скандальная ― и я всегда хотел ее тем сильнее, чем больше она скандалила.

Любовь значит секс?

Ну конечно! Татка, Татуля приснилась мне тогда, в ту ночь, когда я привел к себе эту чертову Нинель. Но меня не проведешь! Я быстро понял, что это никакая не Татка, а кто-то другой. Полька Нехорошева, Самолетова Валентина ― но только не Татка. Потому что Татку я всегда хотел сам, а эта наглющая стерва бесцеремонно влезла на меня, воспользовавшись моей беспомощностью, ― и уже некуда было деться ни от нее, ни от того непереносимого желания, которое в конце концов треснуло первомайским салютом прямо в мозгу так, что чуть не ослепило. Вот это и была Нинель.

― Он у тебя будет отвечать или нет? ― строго спросили уже не меня, а кого-то рядом, вне бьющего в лицо света. И сделалось неловко от того, что ни в чем не повинный человек вынужден будет отдуваться за мое неумение выразить словами охватившее меня счастье.

― Она дала мне все, ― пробормотал я, млея от нежности. ― Все, что может дать женщина. Вы не представляете…

Хлоп!

Огромная ладонь амбала по команде Деда Хабара заткнула мне рот. А плавающий где-то в стороне Мерин недовольно процедил:

― Виляет, сволочь. Видать, мало дали. А вообще-то вопросы надо задавать конкретные, чтоб не вело в стороны.

И тут же продемонстрировал:

― Где вещь, которую дала тебе Нинель?

― Мне? ― искренне удивился я. ― У нее с собой вещей совсем не было. Только что на ней. Джинсики, такие синенькие, и свитерок. Но потом она и это…

Хлоп! Широкая, как дверца, ладонь шкафообразного снова оборвала мой словесный поток.

― Она сказала, куда все это упрятала?

― Что, что упрятала? Джинсы или свитерок?

Хлоп!

― Она сказала, где тайник?

― Тайник? ― не понял я. И тут же догадался, о чем они: ― Ах, тайник души! Да вы поймите, мы ни о чем таком… таком возвышенном с ней не разговаривали! Сначала она была немного не в себе, а потом, когда я проснулся, она уже была сверху, и мы…

Хлоп!

― Придется добавить еще, ― пробурчал Мерин, откалывая горлышко следующей ампулы и набирая полный шприц.

Снова заклубилась в стекле перемешанная с наркотиком кровь.

Я с нетерпением и любопытством ждал нового прилива света, любви и радости. Жидкость отчетливо пошла растекаться по жилам, раскаляя их шипящей вольтовой дугой. Свет в глазах стал таким ярким, что превратился в тьму.

А больше ничего не помню.

16

Светало. Или смеркалось.

Знобило. И очень сильно тошнило.

Болело все тело до единой клеточки. Особенно плохо было с головой: в ней засели тысячи иголок, и черепушку кололо сразу со всех сторон, как затекшую ногу.

Отсидел мозги, мать твою, подумалось уныло.

Разлепил наконец глаза и обнаружил, что сижу за рулем своей машины, стоящей в узком проходе между стенкой бойлерной и мусорными баками. Неподалеку виднелся угол моего же дома.

Как здесь оказался, не знаю.

Думать на эту тему не хотелось.

Думать не хотелось вообще: любая мысль усиливала тошноту.

Долго шарил в поисках ручки, открывающей дверцу. Нашел и еле выбрался наружу, где меня тут же вывернуло наизнанку. Легче не стало.

Вернулся обратно, сел за руль, попытался завести двигатель, но понял, что не в силах буду повернуть баранку. Да и зачем?

Куда ехать?

Куда ехать, когда надо идти. Просто пойти спуститься в подвал. Там я знаю один тупичок, темный и сырой. А в нем ржавая труба под потолком.

Найти где-нибудь веревку.

И удавиться.

Жаль, не дойду. Нет сил.

С этой оптимистической мыслью я снова отрубился. А когда опять пришел в себя, часы на приборной панели показывали половину двенадцатого. И судя по солнцу, это был белый день.

Увидев меня входящим (точнее, вползающим) в дверь нашего офиса, Прокопчик отвалил челюсть бульдозерным ковшом и так страшно закатил глаза, что показалось, сейчас он грохнется в обморок. Хотя грохаться ему было особо некуда: он довольно прочно сидел в кресле ― в моем кресле за моим письменным столом. Но еще более удивительным было другое: на обычном месте Прокопчика теперь сидел совсем уж неожиданный персонаж в лице (надо отметить, лице довольно кислом) Малого-Малая. Перед каждым из них стояла полная окурков пепельница, а воздух в комнате от табачного дыма был сизый, как солдатское исподнее.

― Извините, ― пробормотал я, обессиленно опускаясь на краешек стула. ― Я не вовремя, у вас совещание. Зайти попозже?

Но мой помощник, с грохотом вскочив из-за стола, бросился ко мне с такой радостной прытью, что я теперь испугался, не сломает ли он снова какую-нибудь конечность. Но в следующее мгновение пришлось думать уже о собственных костях, потому что Прокопчик принялся сжимать меня в объятиях с силой, явно не рассчитанной на мое ослабленное состояние.

Я чуть было в очередной раз не отключился. Можно предположить, это как-то на мне отразилось, потому что они с Малаем буквально подхватили меня на руки и перетащили на диванчик в соседнюю комнату. Обретя горизонтальное положение, я почувствовал себя немного легче. Настолько, что даже потребовал доложить обстановку.

― А ведь мы тебя, Стасик, считай, похоронили, — элегически начал Прокопчик.

― Трудно было не заметить, ― пролепетал я в ответ на этот былинный зачин, кинув косой взгляд на Малого-Малая. Язык еле ворочался во рту, но я сознавал, что надо побыстрее дать понять, что хозяин вернулся. ― Уже и новое штатное расписание есть?

― Да ты что! ― возмущенно замахал он на меня руками. ― Да ты знаешь, что если б не Малай… Это ведь он подоспел… на мотоцикле. Мы тут с ним… все… все…

― Все глаза выплакали, ― подсказал я.

― Да нет, все варианты перебрали!

― И к чему пришли?

Я с удивлением заметил, что Прокопчик перестал заикаться ― впервые на моей памяти. Шок, что ли, так на него подействовал? Устроился на подушках поудобней, прислушиваясь к ощущениям в организме. Тошнота отступила, осталась только сухая горечь во рту. И даже желание удавиться перестало казаться единственным нравственным императивом.

― Пришли к выводу, ― неожиданно взял слово Малой-Малай, ― который только и был возможен. Люди из «Фаруса» знали о пристрастиях своего сотрудника. Вполне возможно, в квартире даже стояла какая-нибудь аппаратура. Ничем другим не объяснишь, почему они явились так быстро. И в таком составе.

― Любопытная версия, ― согласился я, отметив про себя, что Малай полностью в курсе последних событий. ― И единственно, говорите, возможная?

― Ага, ― скорбно поджав губы, кивнул Прокопчик и повернулся к Малаю: ― У тебя есть эта распечатка из Интернета?

― Зачем мне распечатка, ― откликнулся тот, передернув плечами. ― Я пока что на память не жалуюсь. Сегодня в одиннадцать часов двадцать минут на криминал. ру было сообщение. ― И заведя глаза, как вещий Боян, нараспев процитировал: ― «Страшную находку обнаружили рано утром вышедшие на пробежку по Тимирязевскому парку физкультурники. В кустах недалеко от тропинки лежал труп рослой блондинки в бальном серебряном платье. Подъехавшие вскоре сотрудники полиции вместе с криминалистами быстро разобрались, что на самом деле труп принадлежит мужчине в белокуром парике, одетому в женскую одежду…»

― О господи! ― вырвалось у меня.

― «Перед смертью его пытали: на теле обнаружены следы жестокой порки, на лице кровоподтеки, несколько зубов выбиты. И хотя смерть наступила от выстрела в затылок, источники в правоохранительных органах склонны полагать, что речь идет о разборках в гомосексуальной среде. Личность убитого на настоящий момент не установлена».

― Поэтому мы и думали, что тебе кранты, ― подхватил Прокопчик. ― Малай сказал, что теперь моя очередь, я ведь единственный остался. Предложил в Пензу отправить.

Мне почудилось, от жалости к себе он вот-вот заплачет.

― А что ты? ― заинтересовался я.

― Что я? Что я? ― по-бабьи запричитал Прокопчик. ― Ты же знаешь, какой я больной человек: а тут, как на грех, еще и циклотимия обострилась…

― Цикло ― что? ― не понял я.

― Маниакально-депрессивный психоз, ― объяснил он с несчастным видом, ― причем как раз в депрессивной фазе. Все вокруг видится в черном цвете, мучают беспричинные страхи…

― Везет тебе! ― позавидовал я. ― Меня вот тоже страхи мучают ― только очень даже причинные.

― Про это уж и не говорю! ― с готовностью подхватил он. ― Влезли мы с тобой в дерьмовую историю…

― Да, ― со вздохом согласился я и спросил: ― Значит, в деревню, к тетке, в глушь, в Пензу?

― А ты? ― с робкой надеждой спросил Прокопчик. ― Поедем вместе, а? Сура, солнце, рыбалка… Отдохнем, подлечимся…

А что, подумалось, почему бы и нет? Что меня, собственно говоря, здесь держит?

Одна клиентка вовсе попросила прекратить расследование, у другого клиента есть в запасе еще один сыщик ― да вон какой бойкий, прямо на ходу подметки режет!

― Кстати, ― вяло поинтересовался я у Малого-Малая, ― ты-то как там оказался на своем мотоцикле?

― Стреляли… ― невозмутимо ответил он на манер героя «Белого солнца». Что должно было означать: не спрашивай ― и тебе не солгут.

Но что-то отразилось на моей физиономии, потому что он тут же поспешил добавить:

― У вас свои источники, у меня свои. Вы ж видели: я этого полкана еще раньше выпасал…

Черт его знает, может, это и стало последней каплей. Дожили: пензенские пинкертоны обставляют меня на моем же поле. И вообще, следует наконец честно признаться самому себе: количество уже найденных приключений превышает все допустимые нормы. По крайней мере в расчете на один квадратный сантиметр моей задницы. И особенно в свете довольно скромных финансовых достижений.

Не успела эта мысль как следует обосноваться у меня под черепушкой, а я уже почувствовал невероятное расслабление во всех членах. Ах, как хорошо, как приятно! Как расчудесно ― знать, что не придется больше куда-то срочно бежать, за кем-то следить, от кого-то прятаться!

И опять покатила на меня волной благостная расслабуха, сладкая эйфория. Будто снова вколол мне полный шприц своего волшебного снадобья ныне уже покойный товарищ подполковник действующего резерва. Смежились, как говорится, вежды, смешалась со сном неприглядная явь. И увидел я себя почему-то на песчаной косе где-то под Бердянском, куда дед привез меня в первый раз провести лето на юге. Мне четыре с половиной. Кажется, что море и песок сверкают так же неистово, как застрявшее в зените солнце. А я лежу на носу полузатопленного у самого берега старого скрипучего баркаса, свесив голову вниз, и неотрывно смотрю, как ходят кругами в прозрачной воде четыре здоровенных рыбины, названия которых я сейчас не упомню. Рыбины ходят кругами, потому что им некуда деться: они сидят на кукане ― толстой леске, продетой через рот и жабры. Мне их совсем не жалко, ведь я уже знаю: они сами хищники, едят тех рыбешек, что помельче. Я отрываю голову от воды и вижу деда ― молодого, жилистого, дочерна загорелого, в выцветших сатиновых трусах до колен. Сейчас, подмигивает он мне, сейчас! Сейчас вытащим пятую рыбину ― и айда домой! Пять рыбин ― норма, хватит на обед и на ужин! Дед весело подмигивает мне, насаживая на крючок серебряной монеткой трепещущую у него в пальцах уклейку. Уклеек мне, наоборот, ужасно жалко ― они такие маленькие, беззащитные, их и ловят-то сачком на мелководье. Но дед, заметив в первый раз слезы на моих глазах, уже успел преподать мне жестокую правду жизни: чтобы поймать большого хищника, приходится чем-то пожертвовать. Вернее, кем-то. Поэтому он сурово хмурится и твердо сжимает губы, не пытаясь оградить меня от жестокого зрелища раздираемой острым крючком ни в чем не повинной рыбешки. Я тоже знаю, что надо терпеть, надо привыкать. Это ― жизнь, как объяснял мне уже не раз дед. Но слезы сами собой жгут глаза, и я из последних сил отворачиваюсь… нет, переворачиваюсь на другой бок и утыкаюсь в пропыленную спинку дивана, пряча лицо. Не хватало еще разрыдаться на глазах нижних чинов.

― Ну так как? ― глухо донесся до меня голос Прокопчика. ― Насчет Пензы, а?

― Бери билеты, ― пробормотал я. ― Но дай поспать часа три.

― Это мы мигом! ― радостно взвыл Прокопчик. — Я уж смотрел в Интернете: есть рейс в девятнадцать сорок!

Они с Малаем еще о чем-то бормотали за моей спиной, хлопотали со сборами, а я тем временем снова проваливался в забытье. Погружался на глубину, медленно, но неуклонно, как покойник с привязанным к ногам бетонным блоком. Там, под толщей вод, ввиду надвигающейся вечности, было легко, спокойно и как-то несуетно. А у самого дна приснился мне приятный и совсем нетревожный сон.

Будто мы с моей бывшей (вернее, на тот момент только будущей) женой Таткой, еще не разлаявшиеся вконец на почве коммунальных метров, а наоборот, нежно друг в друга влюбленные, но зато совершенно бездомные, пробираемся в квартиру ее дяди-уролога (был у нас действительно такой полузабытый теперь эпизод). Пробираемся в отсутствие хозяина, с ключами, ловко выкраденными Таткой перед его отъездом на курорт. Татка, не теряя времени, исчезает в направлении ванной, а я, полный сладостных предвкушений, остаюсь в комнате один, с любопытством оглядываясь по сторонам. И ничего особо странного мне не видится в том, что жилище уролога напоминает скорее медпункт. Стеклянный шкафчик с лекарствами и инструментами в углу, металлический сестринский столик с разложенными на нем шприцами и какими-то ампулами. Смущает разве что застеленная простынкой кушетка (как мы с Таткой на ней устроимся?). Я рассеянно сажусь в стоящее посреди комнаты вертящееся докторское кресло. И без всякого перехода, с удивительным спокойствием и даже безразличием понимаю, что вон там, в стеклянном шкафчике и на сестринском столике, лежат те самые заботливо приготовленные для меня психотропные штучки, с помощью которых я расскажу все: что было и чего не было. С вялым любопытством я поднимаюсь из кресла посмотреть, чем это меня собираются снова пичкать. Но одновременно слышу, как где-то в глубине квартиры раздается ватный грохот ― словно рухнула на пол полная одежды вешалка. Сразу забыв о шкафчике, я направляюсь туда и вижу Татку, выходящую из ванной комнаты. На ней серебристое платье, порванные в клочья черные ажурные чулки и съехавший набок пергидрольный парик. «Мне надо было пи-пи», ― капризно надувая губы, говорит она грубым голосом покойного товарища подполковника. Я с ужасом замечаю, что глаз у нее заплыл огромным фингалом, а в окровавленном рту чернеет провал от выбитых передних зубов. «Ах, сволочи, сволочи! Что они с тобой сделали!» ― кричу я в отчаянии, хватая Татку за плечи. Но она в ответ только яростно выдирается, с неожиданной силищей отталкивает мои руки и продолжает оправдываться возмущенным басом: «Мне надо было пи-пи! Пи-пи! Пи-пи!»

Я пробудился от ощущения удушья и обнаружил, что на меня всей тушей навалился Прокопчик. При этом он, напряженно пыхтя, выкручивал мне запястья, прижимая их к дивану.

― Ноги, ноги держи! ― хрипел он кому-то за своей спиной. И сейчас же этот невидимый тяжело упал мне на ноги, крепко сцепив лодыжки.

― Надо бы ему язык вытащить! Чтоб не проглотил! ― услышал я возбужденный голос Малого-Малая.

― Не надо! ― еле просипел я, действительно с трудом ворочая распухшим во рту языком. ― Слезьте, гады! Дышать нечем!

― Ну, слава богу! ― облегченно вздохнул Прокопчик, слегка отодвигаясь, но рук не отпуская. ― А мы уж решили ― припадок у тебя. Спал себе спокойненько ― и вдруг забился! Кричишь что-то, кричишь, а что ― непонятно: пы-пы, пы-пы!

Спихнув наконец с себя своих спасителей, я сел на диване. Пожалуй, пока резковато ― в голове с легким звоном плеснуло, как случайно впотьмах задетое поганое ведро. Я прислушался, даже принюхался: в ведре были все те же вчерашние помои. Но где-то на самом донышке посверкивало нечто обманчивое: то ли бессмысленная жестянка, то ли оброненная с вечера монетка. Я до боли в глазных яблоках вгляделся в глубь неприятно шибающей в нос всеми давешними неприятностями черной и вязкой жижицы. Даже мысленно повозил в ней пальцем, ощущая, как лицо искажается брезгливой гримасой.

― Опять начинается? ― с испугом прошелестел тревожно наблюдающий за мной Прокопчик.

― Отстань, ― раздраженно пробормотал я, погруженный в процесс самораскопок. ― Все в порядке.

На самом деле ничего в порядке не было: под толщей обволакивающей мерзости что-то прощупывалось. Что-то рельефное, даже выпуклое, но еще не получившее должного отождествления с реальностью.

― Пы-пы, ― пробормотал я задумчиво и даже повторил нараспев: ― Пы-ы-пы-ы…

― Ноги! ― напряженно кинул Малаю Прокопчик, сам явно прикидывая, как бы ловчее снова прижать меня к дивану.

Но я уже не обратил на это никакого внимания. Медленно поднялся на ноги, и чертова чернота в поганом ведре все-таки плесканулась под самые зрачки, но удержалась в пределах черепушки. Благодаря закону поверхностного натяжения, надо полагать. Дождался, пока не только в мозгу, но и во всем организме установится относительное равновесие, и решительно заковылял к выходу.

― Куда? ― слабо ахнул за моей спиной Прокопчик. ― У нас рейс в Пензу через…

― Предполетная подготовка, ― не оборачиваясь, объяснил я ему уже с лестничной клетки. ― Тренирую вестибулярный аппарат.

Думаю, они с Малаем решили, что я и впрямь маленько тронулся. Прижавшись друг к другу, как два отставших от стада ягненка, они стояли в дверях моей конторы, с ужасом наблюдая, как я, пренебрегши несомненным достижением цивилизации, каковым является лифт, с болезненным упорством карабкаюсь вверх по ступенькам. Но мне именно это и требовалось. Я цеплялся за перила, как матрос за ванты во время шторма. Лестница то и дело вставала дыбом навстречу шквальным порывам дурноты, так и норовя уйти из-под ног. Но я неуклонно двигался вверх. Я шел и шел наверх, тяжко дыша, обливаясь холодным потом, разевая рот, как выброшенная на отмель рыба. Чернота плескалась перед глазами, и главное было не дать ей перелиться через край, захлестнуть все вокруг. Я шел и шел на ватных, еле гнущихся ногах, с каждым шагом, с каждой ступенькой, с каждым лестничным маршем выдыхая из себя остатки пропитавшей мой органон гадости. И полными легкими вдыхая из окружающей среды такой живительный, такой родной, пропитанный запахами кислой капусты, жареной рыбы, гниющего мусоропровода и кошачьей мочи кислород.

Когда я наконец добрался до своей квартиры, черноты в голове больше не было. Была звонкая прозрачная пустота, какую встретишь лишь в горах на большой высоте. И сквозь эту пустоту просматривалось Нечто. В начале моего восхождения оно таилось под слоем превратившихся в плотный компост отбросов, то бишь остатков и обрывков мыслей. А теперь наконец обнажило свой поблескивающий на солнышке, но все еще не различимый в деталях образ. Вследствие явления рефракции, вероятно.

Я вошел в квартиру, запер за собой замок на два поворота и тяжело привалился спиной к косяку. Отсюда, из прихожей, мне открывалась широкая панорама. Во-первых, на часть комнаты с приоткрытым балконом, над которым приспущенным флагом по-прежнему болталась сорванная занавеска. Во-вторых, на кусок кухонного стола с остатками вчерашнего завтрака. И в-третьих, на таинственно белеющий в полутьме за гостеприимно распахнутой дверью чешский унитаз с вечно журчащим, как незамерзающий родник, бачком.

― Пы-пы, ― сказал я вслух. И повторил: ― Пы-пы.

Прокопчик с Малым-Малаем, окажись они поблизости, окончательно утвердились бы в мысли, что надо меня вязать. Но слава богу, эти два гуманиста остались далеко внизу, что предоставляло мне определенную свободу. Оставалось выбрать наиболее перспективное направление. Я выбрал ― горним полетом фантазии советского архитектора совмещенный санитарный узел. Иначе говоря ― сортир, в реальности и впрямь совмещающий целый ряд жизненно важных функций. Нашарил на стене выключатель, зажег свет и шагнул за порог, оглядываясь по сторонам, словно попал сюда впервые.

Смотреть было особо не на что. Стены и пол, покрытые шершавой керамической плиткой. Крашенный масляной краской, местами уже облупившийся потолок. Раковина-«тюльпан» с треснувшей ногой, упомянутый уже «компакт» чешского производства и тесная, как поставленный на попа гроб, пластиковая душевая кабина. Где здесь можно что-нибудь спрятать?

А в том, что Нинель что-то спрятала в моей квартире, я почти не сомневался. Нечто очень важное — как для самой Нинель, так и еще для кое-кого.

В этом меня, пусть и косвенно, убеждали два обстоятельства.

Первое ― это то, что те самые «кое-кто» (а теперь мне было известно, что они представляли собой две разные, даже конкурирующие команды) с таким тщанием обыскали оба наших жилища. Обыскали ― но хоть работали профессионалы, ни хрена не нашли.

А второе ― это «пы-пы». То есть не пы-пы, а пи-пи. Пришедшее ко мне во сне, как периодическая система ― Менделееву. И уж если быть до конца точным, не то пи-пи, что требовалось в моем недавнем сновидении бывшей жене Татке, а то, благодаря которому после бурной во всех отношениях ночи разбудила меня Нинель.

Я проснулся тогда от грохота где-то в области сортира, и нырнувшая обратно под одеяло Нинель объяснила, что навернулась, возвращаясь после очередного «пи-пи». Но ведь за окнами (и в квартире) было к тому моменту уже совсем светло. А у самой Нинель, по моим воспоминаниям, кайф почти выветрился. И свалиться она должна была буквально на ровном месте. Или на неровном.

Итак, откуда же она тут сверзилась?

Подняв предварительно хрупкий пластмассовый стульчак, я осторожно, чтобы, не дай бог, не повторить ее подвигов, взгромоздился на унитаз. Он зашатался подо мной, как гнилой зуб, что еще больше укрепило мои подозрения. Подобная эквилибристика (учитывая мои теперешние вестибулярные кондиции и тогдашние ― Нинель) вполне могла закончиться не самым удачным приземлением. Обретши, наконец, шаткое равновесие, я оглядел окрестности с новой высоты. Можно сказать, только что взятой.

Справа от меня ― хозяйственный шкафчик. Не доверяя глазам, я на всякий случай провел по его верхней панели ладонью. Результат? Как пелось у Киплинга в военной песне: только пыль, пыль, пыль…

Слева от меня ― зеркало, четырьмя шурупами накрепко привинченное к стене. По его верхнему ребру достаточно было провести одним пальцем: пыль, пыль, пыль…

Давненько я не делал генеральной уборки!

А тут еще перед моим лицом оказалась вентиляционная решетка ― не просто грязная, а прямо-таки замшелая, поросшая чем-то липким и мохнатым. Сколько же лет оседали на ней унесенные ветром и застрявшие по дороге клочья пыли, тополиного пуха, обрывки волос и даже ниток? Я представил себе, как, разделавшись наконец с текучкой, со зверским наслаждением буду чистить и драить здесь все вокруг, сдирая налипшую грязь, выдергивая застрявшие в вентиляции волоски и нитки…

Стоп! Нитки-то здесь откуда? В чем-чем, а в увлечении рукоделием меня не уличишь. Приглядевшись внимательней, я обнаружил не просто торчащий кончик нитки. Я увидел, что она образует узелок.

Кто-то привязал нитку к нижнему краю решетки, и другой ее конец уходил в вентиляционную трубу.

Я попытался просунуть палец внутрь решетки — не тут-то было: палец не пролезал.

Я попытался поддеть сам узелок ― и скоро понял, что развязать его мне не под силу. Нитка слишком тонкая. Не с моими тупыми ногтями браться за такую работу.

Окинув ищущим взглядом окрестности, я остановил его на маникюрных ножницах, лежащих на подзеркальной полочке. Вот это пойдет. Все еще нетвердо балансируя на унитазе (тоже мне, девочка на шаре, подумалось вчуже), я исхитрился дотянуться до них. И снова, уже вооруженный, подступился к таинственному узелку. Соединив лезвия ножниц, просунул их изогнутый клюв сквозь решетку, поддел нитку, и сердце мое забилось так, словно Мерин по ошибке вкатил мне слишком много амфетамина: на конце ее покачивалось нечто увесистое.

Я замер. Оставалось выудить мою добычу наверх, но я застыл в нерешительности. Что-то мешало, почти физически препятствовало сделать последнее движение.

Вот сейчас я вытащу э т о. То самое, что спрятала Нинель. Из-за чего ее, почти наверняка, искали. Из-за чего и убили. И на кой, спрашивается, хрен о н о мне нужно?

Сказывалось избыточное умственное напряжение, которому я столь неосмотрительно подверг свой еще не окрепший, трясущийся, как непохмеленный алкашок, разум. Опять закружилось в голове, поплыло перед глазами. Снова накатил давешний памрок с трепещущей в заскорузлых дедовых пальцах уклейкой. В это мгновение я и вспомнил, как это называется.

На живца.

А живец ― это я и есть. Это меня сперва легко подсекли сачком, вытащили, осмотрели, признали годным. Потом вроде бы отпустили, но предварительно посадили на невидимый крючок. И теперь желают посмотреть, не клюнет ли на меня дурака что-нибудь стоящее. Ведь уж кем-кем, а мной запросто можно пожертвовать. Во всяком случае, меня абсолютно никому не жалко. Даже мне самому. Чего мне себя жалеть, если я такой идиот, что ввязался во все эти глупости?

И тут, словно организм возмутился дурацким рассуждениям больной головы, во мне стала подниматься и нарастать мощная приливная волна жалости к себе. Я прямо физически ощущал, как прет она мощным адреналиновым фонтаном из каких-то древних генетических глубин. Из тех, поди, где лежат под спудом самые наши что ни на есть основные инстинкты. А ну-ка, покажи, на что ты способен ради утоления голода? А ради самки? А ради спасения собственной шкуры, наконец? Ы-ы-ы, захотелось мне заорать во весь голос, потрясая в воздухе маникюрными ножницами, как доисторической дубинкой! Врешь, не возьмешь! Сейчас, сейчас я раз в жизни проявлю характер, плюну на все и дам деру. А чтоб неповадно было передумать, всего-то и надо ― чирикнуть ножничками по тоненькой ниточке. Р-р-раз ― и готово! И так ловко припрятанный покойницей Нинель неведомый предмет, влекомый силой земного тяготения, унесется по вентиляционной трубе в небытие. Нет предмета ― нет проблемы.

С чувством здорового облегчения от найденного решения и даже с некоторым злорадством я почти зримо увидел, как он, этот предмет, долетев до самого низа, врезается в многолетние наслоения пыли, мусора и прочих отходов человеческой жизнедеятельности. Встала перед глазами картинка из научнопопулярного фильма: оставив по себе лишь легкое облачко оседающей пыли, уходит в лунные недра очередной межзвездный скиталец-метеорит…

Красота! Это ж сколько, думал я мстительно, придется перелопатить грязи идиоту, которому взбредет в башку все-таки отрыть Нинелькин секрет! Воображение разыгрывалось. Я представил в этой роли себя: ползаю на карачках в узкой и тесной венткамере, перепачканный грязью, наглотавшийся пыли. Ну полный кретинизм! И решительно поднес ножницы к нитке.

Подцепил. Подтащил вверх. Ухватил пальцами и одним движением вытянул наружу то, что болталось на другом ее конце. Это был ключ. Плоский ключ из белого металла.

Я повертел его на ладони туда-сюда и обнаружил выбитый на нем трехзначный номер: 134. Похож на ключ от банковской ячейки в депозитарии, но полной уверенности нет. И потом: в каком банке? Тяжело спрыгнув с унитаза на пол, я уныло побрел в комнату. Ни волн жалости, ни фонтанов адреналина. Вообще больше никаких намеков на основные инстинкты. Одна досада. Ведь еще минуту назад мне казалось, что я стою перед роковым, можно сказать, выбором. Я гордился собой: почти без рефлексий, подчиняясь лишь озарению свыше, решил ступить, не щадя живота своего, на опасный, не сказать, крестный путь!

А выяснилось ― зря старался.

17

Вниз я спускался на лифте. И грохот с криками услышал, еще проезжая где-то между третьим и четвертым этажом. А когда двери кабины автоматически разъехались на первом, обнаружил, что мой многострадальный офис осажден неприятелем. Причем не просто осажден, а как раз в этот момент подвергается ожесточенному приступу.

Твердыня не поддавалась, но это только прибавляло штурмующим ярости. Зам. начальника отдела полиции по уголовному розыску Мнишин большим пальцем левой руки выдавливал из кнопки звонка затейливые рулады. Одновременно правой рукой он азартно тряс дверную ручку, словно ждал, что сейчас на него с притолоки посыплются бананы. А старший опер того же отдела Харин, повернувшись к двери спиной, лупил в нее одновременно двумя ладонями и одним каблуком, подбадривая себя звонкой речевкой в такт ударам:

― Се-ве-рин! От-кры-вай! Мы-зна-ем-ты-тут!

― От-ку-да? ― выходя из лифта, проскандировал я, стараясь не сбить Харина с ритма.

Но все-таки сбил. Не успев переменить позы, оба окаменели, как на картине Репина «Не ждали». Мнишин прекратил терзать дверную ручку и звонок, но даже рук не опустил, готовый в любой момент продолжить. Харин тоже перестал стучать и кричать. Но от волнения позабыл опустить одну ногу и стоял теперь с таким видом, будто собирался играть в детскую игру «классики». Долгие несколько мгновений по лицам полицейских нельзя было понять, дошло ли уже до них ― меня нет и не было за дверью офиса, в которую они так страстно колотятся. Или пока в их мозгах все еще доминирует предположение о моей попытке опять их надуть, только что каким-то образом выскочив через зарешеченное окно, а затем проникнув в спускающийся сверху лифт.

Первым вернулся к реальности Мнишин.

― Значит, там этот твой чертов Прокопчик! ― сварливо отреагировал он, прожигая взглядом правый лацкан моего пиджака. ― Мы когда подходили, свет в окнах горел!

― Ага, ― язвительно поддержал Харин, тоже встав наконец обеими ногами на твердую почву. ― Сперва горел, а как мы в дверь звонить начали, погас! Какое он имеет право не открывать?

― Никакого, ― согласился я. ― Никакого не имеет права открывать кому попало. Да еще без разрешения руководства. А руководство ― вот оно, ходило к себе наверх. Душ принять, переодеться.

Достав ключи, я отпер так и не сдавшуюся захватчикам дверь-героиню, слыша, как бравые правоохранители дружно сопят мне в затылок. Судя по тому, что они молча скушали даже мое «кому попало», свое они надеялись вскоре наверстать. Надо было немедленно уравнять шансы. Шагнув через порог, я резко затормозил, и они ткнулись носами в мою спину. Развернувшись на пятках, я сделал вопросительное лицо и поинтересовался со всей наивозможной любезностью:

― А вы, собственно, по какому вопросу? Или так просто, шли мимо, решили заглянуть на огонек?

Лицо Харина, как лампочка, сигнализирующая, что тормозная жидкость на исходе, принялось медленно наливаться красным с переходом в зловещий рубиновый.

― Пусти, а то хуже будет… ― проскрипел он.

― Еще хуже? ― удивился я, не трогаясь с места. — Да вы мне чуть дверь не сломали! У вас что, есть постановление на обыск?

― Служебное помещение имеем право осмотреть на предмет… ― начал Харин высоким стеклянным голосом, но тут Мнишин легонько ткнул его локтем в бок, пробормотав с досадой:

― Остынь. ― И добавил, обращаясь ко мне совсем уж миролюбиво: ― Нету у нас пока никакого постановления. Поговорить надо…

Я понял, что если и не овладел инициативой, то слегка охладил наступательный пыл оппонентов. Но весьма скоро мне предстояло убедиться, что я рано радовался.

Войдя в офис, мы обнаружили там не только с индифферентным видом восседавшего на своем обычном месте Прокопчика, но и Малого-Малая в кресле для посетителей. Я упал духом. Дальнейший ход событий был мне совершенно ясен. Сейчас начнется русская народная забава под названием «проверка документов у подозрительных лиц», Малай окажется без регистрации, и пензенскому Пуаро ласково намекнут на возможность провести ночку в обезьяннике. А за этим последуют все неизбежные вопросы с неизбежными же ответами, которых так хотелось бы избежать!

― Н-да, ― задумчиво пожевал губами Мнишин, пристально уставившись на мочку левого уха Малая, ― оказывается, сюда не всех не пускают. Только избранных…

И тут же, словно только и ждал сигнала, нехорошо осклабился Харин:

― Документики у гражданина имеются?

― Стоп, стоп! ― заорал я, глядя, как автоматически дернулась рука Малого-Малая к карману, и пытаясь предотвратить неотвратимое. ― Это мой клиент! И он находится у меня в офисе! И он обратился ко мне с условием конфиденциальности! И вы не имеете права на…

Возникло короткое замешательство. Каждый из присутствующих в меру своего опыта и образования пытался осмыслить возникшую юридическую коллизию. Но верх, как обычно, взяло здоровое ментовское правосознание.

― Мы на все имеем… ― решительно сообщил собравшимся Мнишин. А Харин в подтверждение этой максимы протянул в сторону Малая требовательно раскрытую длань.

Я внутренне сдался. Но Малой-Малай вытащил из-за пазухи паспорт с таким независимым видом, словно это была по меньшей мере ксива ооновского дипломата. Профессионально-брезгливо пролистнув странички, Харин отрывисто, как гончак, обнаруживший лисью нору, пролаял:

― Регистрация ― где?

― В конце, за обложкой, ― небрежно кивнул подбородком Малай. ― Вместе с командировочным. Я живу в гостинице, там и зарегистрирован.

Харин даже не пытался скрыть постигшего его разочарования. Совсем уж, видно, порядка ради он развернул командировочное удостоверение и заскрежетал зубами:

― Святый боже! Еще один на нашу голову!

― Частный детектив! Из Пензы! ― чуть не взвыл заглянувший ему через плечо Мнишин. Но тут же взял себя в руки и, обращаясь непосредственно к верхней пуговице моего пиджака, протянул: ― Интересно получается… Так кто тут у вас кому клиент, а? Он вам ― или вы ему?

Малай неторопливо выбрался из кресла, одернул куртку, пригладил вихры и с театральным достоинством исчерпывающе сообщил:

― Я представляю клиента, который нанял мне в помощь московских коллег.

После чего нечувствительно изъял из неохотливых харинских пальчиков свои документы, степенно убрал их в карман и двинулся к выходу, на прощание небрежно кинув:

― Ну, я пошел. До связи.

Когда за ним захлопнулась дверь, я с облегчением простил ему все, включая «нанятых в помощь московских коллег».

Но расслабляться пока не следовало. Эта парочка волкодавов никогда не заявлялась ко мне просто поболтать на отвлеченные темы. Заняв свое командирское место за столом, я предложил гостям присаживаться и чувствовать себя как дома. Или как в родном отделе полиции. После чего (прекрасно зная, что оба не курят) выложил на стол сигареты со спичками и произнес классическим следовательским голосом:

― Закуривайте, рассказывайте.

Но сбить их с толку было не так просто.

― Не ерничай, ― процедил Мнишин, осторожно усаживаясь на самый краешек кресла для посетителей и для устойчивости крепко вцепившись в собственные коленки. ― А то гляди ― дошутишься. Отвезем вас обоих на Петровку, там шутить будете.

Я напрягся. В устах ревнивого опера, работающего «на земле», упоминание Петровки недвусмысленно намекало на масштабы того, что стояло за этим нервозным визитом в мой тихий офис. Прокопчик же еще не до конца въехал в серьезность ситуации, потому что лихо махнул рукой и весело предложил:

― А чего? Мы на подъем легкие! Нам собраться — только подпоясаться!

― Подпоясаться могут не дать, ― зловеще прошипел усевшийся за спиной начальника Харин. ― Глядишь, еще и шнурки отнимут.

Тут сник и Прокопчик.

― Вы чего, ребята? Да мы вообще в отпуске, ― пробормотал он, вжимаясь в свой угол, и в доказательство даже помахал в воздухе какими-то интернетовскими распечатками. ― Вон, отдыхать на курорт собираемся!

― Отдохнете, отдохнете! ― злорадно подхватил Харин. ― Не хуже, чем на курорте!

Уж в чем-чем, а в харинско-мнишинском умении прессовать и кошмарить я не сомневался. И если меня что и беспокоило, так это морально-психологический дух Прокопчика, демонстрирующего в последнее время опасные упаднические настроения. Поэтому я изобразил крайнюю степень серьезности, потребовав немедленно прекратить пустую болтовню и переходить к делу. Как ни странно, подействовало, причем на всех без исключения.

Харин весь подобрался, сделав мрачно-многозначительное лицо. Но начал отцепившийся ради такого дела от своих коленок Мнишин:

― Тут у нас имел сегодня место инь-цинь-деньтик, ― последнее слово он произнес с какой-то ласково-певучей китайской интонацией. ― С летальным, между прочим, исходом. Трупешничек, значит, обнаружился в парке. Мужской трупешничек. Но ― в бальном платьице. И в паричке. Следишь за ходом? — поинтересовался Мнишин у моего подбородка.

Я следил. Ох, как я следил! Только виду не подавал. Сказал небрежно:

― Ага, читал в Интернете.

А Мнишин неторопливо продолжал рассказывать:

― Личность этой… этого гражданина устанавливается. Но вот что интересно. Накануне вечером имел место другой инь-цинь-деньтик, в районе Пресни. Серьезный инь-цинь-деньтик. Перестрелочка с патрульной группой, машинку одну спалили, двоих наших ранило. Тоже читал?

Я кивнул. Хотя, сознаюсь, это движение далось мне уже не без труда. Колючий холодок, мгновенно ухвативший меня за загривок, неумолимо пошел расползаться по шее, по рукам, по позвоночнику, деревеня члены и мысли. Меньше всего мне хотелось иметь проблемы именно на этом фронте.

― Ну, с теми бандосами пусть муровские товарищи разбираются, это не к нам, да и район чужой, — гладко выкатывал слова Мнишин. ― А что к нам, так это блондиночка в бальном платьице… то есть блондинчик… Ну, ты меня понимаешь: трупешничек в паричке…

Я понимал. Я отчетливо понимал, что мне сейчас вежливенько так, с прихохатыванием, надевают на шейку веревочку, подставляют под ножки табуреточку… Что дело тут пахнет не просто лишением лицензии, кой-чем похуже пахнет. Шутка ли ― двух ментов подстрелили: пришьют соучастие, глазом не моргнешь. А в голове, как в ярмарочном лототроне, бешено скакали, бестолково стукаясь лбами и отскакивая куда попало, мысли. И надо было ухватить одну-единственную, ту самую, выигрышную, что поможет выкрутить шейку из веревочки…

Кто? Или что?

Камера, которой снимал Прокопчик? Плохо, ой плохо! Там наши голоса!

Нет, камеру подхватили бугаи камуфляжные, унесли ― в буквальном смысле от греха подальше…

Пионер-герой? Как там его? Петров? Или Перов?

Нет, должен был успеть смыться, не полный же кретин, Гайдар в его годы взводом командовал…

Что еще? Или кто еще?

Речь Мнишина все катилась и катилась, не встречая преград на своем пути:

―…вызвали жильцы, сразу из нескольких квартир позвонили, бдительные наши… В подъезд сперва вроде бомжи заползли, потом кто-то под полицию хлестанулся ― открыли ему, а последние уж не цацкались, двери вынесли и в парадном, и в адресе на пятом этаже…

Ну что у тебя еще есть, тоскливо изнывал я, давай, давай, не томи!

― А в этом самом адресе имелось легкое бордельеро, причем не просто, а типа садо-мазо, ― в голосе Мнишина не было слышно ничего, кроме профессиональной констатации факта. ― Ну, койка там железная, проволока, плетки. Простынка, как положено, в кровяночке… Отдыхали, короче, люди…

Мне казалось ― еще чуть-чуть, и я его ударю. Ну давай же, давай договаривай!

― Вот оттуда, видать, он и вышел, блондинчик-то, царствие небесное, ― неспешно продолжал докладывать Мнишин. ― Вышел ― да не один. Граждане-то повысыпали на шум ― говорят, вели его эти, что потом перестреливались с патрульными, а с ними еще парочка…

Мнишин сделал актерскую паузу, внимательно наблюдая за реакцией на свои слова заткнутой в мой нагрудный карман авторучки. Но краем глаза я отметил, что Харин в это время жадно поедает глазами невинно уставившегося в потолок Прокопчика.

― И эта самая парочка ― вылитые вы по описанию, ― широким движением руки обведя наши с помощником рабочие места, завершил наконец Мнишин свою эпическую поэму.

Я незаметно перевел дух.

Ну, если это все ― то поборемся. В подъезде было темно, как у бегемота в желудке, соседи высовывали свои носы из освещенных квартир, много там им было не разглядеть…

― И как же они меня описали? ― насмешливо поинтересовался я. ― Во что, к примеру, я был вчера одет?

По лицу Мнишина пробежало легкое облачко, он пробормотал:

― Описали, как положено, не беспокойся…

И я воспрял духом, поняв, что здесь действительно можно не беспокоиться.

― Зато вот этого твоего… ― Мнишин небрежно мотнул подбородком в сторону Прокопчика, ― этого твоего саньчу-паньчу очень даже хорошо описали: как он по лестнице в гипсе своем на костылях шкандыбал!

Здесь, уверен, и был запланированный ими момент истины. Сам я боялся даже взглянуть в сторону Прокопчика. Но оба опера как по команде обернулись к нему и уставились во все глаза. Мне оставалось только молиться, чтобы он не дал слабину. Не переиграл или, еще того хуже, не начал по-дурацки оправдываться. Эти два зубра мигом почувствовали бы фальшь, а уж дальнейшее было бы делом техники…

― Я? Я шкандыбал? ― театрально изумился Прокопчик.

Слишком театрально. Я обреченно понял, что сбываются самые мои худшие прогнозы. Но данный мне от Бога помощничек уже закусил удила.

― Это вы, извиняюсь, про когда говорите? ― пружинкой выскочив из-за стола, громогласно вопросил он. ― Это вы про давеча, что ли, говорите? Про надысь? Так я уж третьего дня был на своих двоих — все срослось, как у молодого!

И тут, к моему удивлению (краем глаза я отметил, что не только моему), он резво вывалился на середину комнаты и ни с того ни с сего яростно ударил по паркету вприсядку, весело заорав во все горло:

― Эх, яблочко, куды ты ко-отишься?..

― Он у тебя что, припадочный? ― неприязненно обернулся ко мне Мнишин, опасливо сторонясь выкидывающего в разные стороны коленца Прокопчика.

― Хотите ― могу еще чечетку сбацать, ― ничуть не смутившись, предложил тот. И, почуя обозначившийся перелом в настроении визитеров, окончательно обнаглел и пошел напролом: ― А ежели желаете кадриль или там тур вальса, могу пригласить. Мне товарищ Харин давно как мущинка нравицца!

Эх, где наша не пропадала! Надо было закрепить успех, и я тоже очертя голову ринулся в наметившуюся брешь посреди ихней обороны.

― Нет, вы чего, ребята, совсем сбрендили? ― недоуменно пожал я плечами. ― Ну каким боком нас могло занести в этот… как его там?.. бордельеро? Да еще садо-мазо!

― Мы покамест сексуальной ориентации до конца не утратили! ― отдуваясь, с оскорбленным видом поддержал меня Прокопчик, перед тем как снова вернуться за свой стол. ― Ориентируемся помаленьку.

― А тем более перестрелка с патрульными, ― совсем уж обиженно закончил я. ― Вы ж меня сто лет знаете…

― Ладно, ладно! ― примирительно замахал руками Мнишин, а на его с Хариным физиономиях, к моему облегчению, уже явственно читалось: «Не прошло — не надо!» ― Есть еще вопросики.

― Давайте по одному, ― покладисто согласился я: гроза прошла стороной.

― Насчет этой Шаховой. Было вскрытие. Так чего там только не нашли: и алкоголь, и опиаты, и амфетаминчика следы… ― Мнишин внимательно вгляделся в пряжку моего ремня. ― Она у тебя по квартире-то, часом, не шмаль искала, а? Баловались накануне, а утром ее и прокумарило? Вот и перевернула тут у тебя все вверх дном…

― Ага, ― согласно кивнул я, ― а как отыскала, оттянулась и пошла на радостях на балконном поручне плясать.

― Не отыскала, ― с сожалением вздохнул Мнишин. ― Свежачка на вскрытии не нашли, только старые следы. Кстати, знаешь, что еще обнаружилось: рак, очень запущенный, уже с метастазами.

― У нас лечить умеют только мертвых, ― пробормотал я, пораженный гораздо больше, чем этим ребятам могло прийти в голову.

― Так что прокурор отказное готовит, ― продолжил Мнишин, пропустив мое замечание мимо ушей. ― Самоубийство на фоне депрессии и абстинентного синдрома. «Белка», короче. Тебя-то еще потаскают… Ну, ты тертый, в советах не нуждаешься.

Они оба потянулись к выходу. Предупредительный Прокопчик распахнул перед ними дверь и только что во фрунт не вытянулся. Мнишин уже был на лестнице, когда Харин, притормозив, обнял меня за плечо и, ласково дыхнув мне в ухо кариозной гнильцой, пробормотал:

― Счастлив твой Бог, Северин, что сАмоубийство, ― он сделал ударение на первом слоге. ― А то наследственность у этой поблядушки ― ой-ё-ёй! Мамашка ейная до сих пор по психушкам ― и не за сАмо, а за самое настоящее за убийство. Мог бы тоже сейчас тут лежать на клочки порезанный.

И лицо харинское выражало при этих словах такую нескрываемую мечтательность, что мне аж скулы свело.

― Мамаша? В смысле, мать Нинель? Ангелина Шахова? ― переспросил я растерянно в их уже удаляющиеся спины. ― Кого это она… на клочки?

― Ты тогда еще здесь не работал, ― на ходу обернулся небрежно Мнишин. ― Учителку она зарезала. Та с мужем ее амурилась. Как бишь звали-то ее? Таверова? Тавирина?

― Тавридина, ― авторитетно поправил Харин. — Светлана Игоревна, математичка. Мы еще ее в школе Ставридой звали.

18

Прокопчик уверяет, что есть три вида опасного невежества: ничего не знать, знать не то, что нужно, и знать то, чего знать не следует. Даже самый поверхностный анализ, который стал доступен моим натруженным извилинам сразу после ретирады околоточных правоохранителей, показывал, что я достиг впечатляющих результатов именно по третьему показателю. И что впервые в жизни мне приходится горько сожалеть, что я не чемпион по первому.

Как это там, у древних? Много информации — много печали, или что-то в этом роде. Не требовалось доказательств, что печали много, просто-таки до хрена. Можно сказать, кругом одна печаль.

Ну зачем мне, к примеру, было узнавать, что бывшая жена Кияныча Ангелина Навруцкая-Шахова когда-то давным-давно в припадке ревности зарезала любовницу мужа, по причине чего последние двадцать лет не выходит из психушки? Что мне, хуже жилось без этих сведений? А теперь они, сведения, сами собой соединяются в бедной моей головушке с другими, тоже совершенно необязательными. Про доброго доктора Ядова, издавна опекающего семью Навруцких. Который руководит психлечебницей, где содержатся признанные больше не опасными больные, переведенные сюда из строгой изоляции. И который, бывает, в терапевтических целях водит в ресторан и к себе домой некоторых своих пациентов. Или по меньшей мере одну конкретную пациентку. Чью жизнь и психику поломал недавно зверски убиенный в собственной квартире Шахов-Кияныч. О котором добрый доктор, помнится, выразился примерно так: «Собаке ― собачья смерть!» А ведь квартиры и психиатра, и Кияныча находятся в одном подъезде…

Вообще-то, мысль о Ядове как о враче-убийце… Да еще с использованием в качестве орудия больного человека, и не просто больного, а, кажется, близкого… Да ко всему прочему еще и женщины… Эта мысль укладывалась в голове непросто. Наоборот, тяжко ворочалась с боку на бок, никак не в силах отыскать удобное положение.

Жаль, что я не Харин. Или хотя бы не Мнишин. Эти бойцы невидимого фронта недолго предавались бы жалким рефлексиям. Я живо представил себе группу захвата, штурмующую дурдом, чтобы арестовать похожую на скелет безумную тетку с седыми патлами, и меня нехорошо передернуло. Правда, в следующее мгновение я не менее живо припомнил, как эта же тетка своими похожими на спички руками подкидывает к потолку тяжелый обеденный стол, и меня передернуло вторично.

И все же, все же, все же… Удавка, которую кто-то пытался накинуть мне на шею в психбольнице, была родной сестрицей того собачьего поводка, каким придушили покойного Шахова-Кияныча, прежде чем порезать на куски его многогрешные гениталии. Представив себе и эту веселую картинку, я привычно прислушался к организму ― не передернет ли меня в третий раз. Пронесло. Он, организм, действительно понемногу освобождался от гадости, накачанной в него Мерином. Тоже, к слову, покойным.

Кстати, Мерина-то за что? Уж так кудахтал, так старался! Не помогло. Дед Хабар утратил к нему интерес? Или наоборот, отставник представлял для старого законника какую-то угрозу? Ведь товарищ подполковник действующего резерва рассчитывал, помнится, на долгосрочное сотрудничество. Надо подумать. Ага, ведь «Фарус» и Хабар вроде как конкуренты? И тот и другой носятся в поисках Нинель, вернее даже не самой Нинель, а чего-то, что бедовая девчушка умудрилась спрятать от таких вот серьезных дяденек. А прятать она умела: обнаруженный мною в пыли и саже ключик является тому наглядным подтверждением.

С другой стороны, вот ведь и пензенские коллеги искали мадемуазель Шахову-Навруцкую, но с другими целями. Да и я, собственно, тоже ― но опять-таки по совершенно иному поводу. Что же, черт возьми, объединяет нашу разношерстную компанию?

Убийство Кияныча. Дама Бланк. Гибель Нинель. Доктор Ядов. Собачий поводок на моем горле. «Фарус» с Хабаром. Пропавшая Марта. Ключ с номером «134». Все? Да нет, еще много отдельных, совсем с трудом влезающих в ворота глупостей, вроде тронувшейся умом пензенской театралки или теорий Прокопчика насчет губернатора без штанов. Что во всем этом общего?

Эх, сейчас бы меринова амфетаминчика, подумалось с тоской. Чтоб в мозгах прояснело. А так остается на поверхности одна только мыслишка: если всю эту кучу дерьма кто-нибудь или что-нибудь связывает воедино, так это хорошо известный нам персонаж. Ибо непременным участником всех означенных событий является, к сожалению, только ваш покорный слуга. Редкостный энтузиаст, неутомимый в поисках новых приключений на свою безответную задницу. Да-да, именно так и следует отныне формулировать: сыщик Стас Северин в лице собственной задницы…

И тут меня все-таки передернуло в третий раз.

К окружающей действительности я вернулся благодаря снова беспокойно захлопотавшему Прокопчику.

― Это ж надо, какая интоксикация! ― всплескивал он руками, тревожно заглядывая в лицо. ― Корежит тебя и корежит! Который уж раз за полчаса! Может, все-таки доктор нужен?

― Доктор нужен, ― устало согласился я, все еще думая о своем. ― А ну-ка, найди тут на столе визитку этого Ядова и соедини меня с ним.

Хотя даже при мысли о том, что на этот раз профессору не отвертеться от обсуждения своих пациентов, сил на злорадство не было.

Но соединиться с психиатром не удалось, ни один из указанных на визитной карточке телефонов не отвечал. И тут в организме словно нечто схлопнулось: видать, до этого момента я держался на одном голом азарте. Иссякли жизненные соки. Я как-то враз понял, что не только пальцем ― единой извилиной больше шевельнуть не в состоянии.

Все. Конец. Вышибло пробки. Сквозь сумерки, опускавшиеся на мозг и душу, я еще успел пролепетать Прокопчику указание валить спать. И даже мог, словно в перевернутый бинокль, наблюдать, как он с недовольным видом пытается возражать. Именно наблюдать, а не слышать: Прокопчик хмурился и смешно шевелил губами: наверное, требовал ехать к врачу, а то и прямо в Пензу. Но звуки уже не достигали моего слуха. Тогда, поняв наконец, что меня с ним больше нет, он обиженно махнул рукой и удалился. А свет все меркнул, как в зрительном зале. Не чувствуя в себе сил дойти даже до дивана, я поплотней устроился в кресле. И заснул с надеждой, что до завтрашнего утра никаких представлений, которыми были так богаты прошедшие сутки, больше не предстоит. О, как же я ошибался!

Не снилось мне ничего. Так что звонок видеофона не вплелся в очередную привидевшуюся чушь. Он просто выдрал меня из зазеркалья со странным хлюпаньем, словно затычку из наполненной раковины. С трудом разлепив веки, я первым делом обнаружил, что отключился, не погасив настольную лампу, свет который теперь неприятно резал глаза. Вторым номером определилось, что больно не только глазам, но и всему остальному организму: там, где тело не затекло от неудобной позы, в него врезались подлокотники и другие грани ставшего совершенно недружественным кресла. И наконец в-третьих, я понял, что давешнее хлюпанье исходит из меня же: это я пытаюсь трудно вздохнуть, булькая застоявшимися бронхами. А посреди всего этого неудовольствия горит автоматически включившийся монитор видеофона. И я, даже проморгавшись, не могу различить на нем ничего, кроме чьей-то уставившейся прямо в камеру плеши, едва прикрытой редковатым «заемом». А еще время на электронных часах: 01.32. Полвторого ночи.

― Кто? ― просипел я, слепо нашарив кнопку интеркома.

Хотя хотелось-то мне проорать: «Какого черта?!»

― Мне нужен господин Северин, ― по-прежнему не обнаруживая лица, без всякого выражения пробубнила плешь.

― Ну, я Северин! ― каркнул я, потихоньку зверея, а значит, приходя в себя. ― Только прием на сегодня закончен!

Плешь на экране нервно дернулась, уронив на сторону прикрывавший ее волосяной клок. Потом, как бы взамен, явила для обозрения поплавком выпрыгнувший краешек костистого носа и, наконец, заговорила человеческим голосом ― но при этом чушь несусветную.

― Стасик, Стасик, ― завыла плешь, ― это Воробьев! Воробьев-Приветов! Ну, не Приветов, а Панасюк! Ты меня помнишь? Понос! Понос!

Голова у меня ехала кругом. Не вполне проснувшись, я ошалело таращился в экран. Какой-такой Воробьев? У кого понос? И почему с поносом ― ко мне? Что, больше некуда?

― Стасик, Стасик… ― ныло из монитора.

Если не пустить, нагадит у дверей, мелькнула дурацкая мысль. И тут же еще сразу две совершенно не связанных с первой мысли с ходу стукнулись лбами, как бильярдные шары, и разлетелись в противоположные стороны: «Воробьев-Приветов! ― это из „Фаруса?“ и „Панасюк ― это из класса?“.

Еще не додумав до конца, я почти автоматически щелкнул клавишей, открывающей входной замок. А через секунду ко мне в офис ввалился совершенно незнакомый тип, укутанный в странную хламиду до полу, похожую на веселенькой расцветки оконную штору. Из-под шторы торчали надетые на босу ногу шлепанцы. Торопливо пробежав через комнату, он зачем-то выглянул в окно на улицу, что-то буркнул себе под нос и только тогда обернулся наконец ко мне, чтобы поинтересоваться:

― Небось думаешь, я псих?

Я пожал плечами: дескать, ничего не думаю.

― Нет? А вот и напрасно. Вообще-то, я полный псих, ― заявил он, без приглашения опускаясь в кресло перед столом и бормоча: ― Станешь тут…

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга: он со скорбью, я с недоумением.

― Вот, ― произнес он наконец, подергав за край своей цветастой хламиды, ― маскируюсь. Чтоб консьержка не донесла им, гадам.

Точно псих, подумал я, но на всякий случай поинтересовался:

― Кому это ― «им»?

― Да охране моей собственной, ― горько засмеялся он. ― Такая вот ирония судьбы! На ночь, когда я в квартире запертой, они уходят, а одному мне выходить не полагается.

Длинные мысли у меня по-прежнему не получались, поэтому я продолжал думать короткими. Псих был под охраной ― это хорошо. Но сбежал ― плохо. Еще хуже ― прибежал ко мне. И уж совсем хреново — не разобравшись спросонья, я его впустил. Теперь надо соображать, как его выпереть.

Вспомнив, что с сумасшедшими следует разговаривать по возможности спокойно, я любезно осведомился:

― А ко мне по какому вопросу?

― Ты что, Стасик, правда, что ли, не узнал меня? — От удивления он даже привстал. ― Это ж я, Валя Панасюк!

Я вгляделся. Вальку Панасюка по прозвищу Понос я действительно хоть смутно, но помнил. Он был рыжий, вихрастый и мордатый, а передо мной сидел худой, лысеющий господинчик с впалыми щеками, и пучки растительности, обрамлявшие пустошь на его голове, имели сероватый оттенок без всякого намека на полыхающие Валькины кудри.

Боюсь, мои колебания отразились на лице, потому что визитер в огорчении всплеснул руками.

― Елки-палки, ― воскликнул он, по-крысиному поведя из стороны в сторону подвижным кончиком носа, ― неужто я так изменился!

И тут я его узнал ― вот по этому самому характерному движению. Никто из моих знакомых ни до, ни после не умел так двигать носом ― словно жалом водить. В этом было что-то абсолютно звериное. Или энтомологическое.

― Ну, слава богу! ― Лицо снова выдало меня, потому что с этими словами Панасюк удовлетворенно откинулся в кресле, после чего проговорил, со значением вглядываясь мне в глаза:

― А ведь я по делу к тебе. По нашему общему, между прочим, дельцу. И чтоб сразу все стало ясно: у меня другая фамилия теперь. Воробьев-Приветов! По дедушке. В смысле, по дедушке ― Приветов. А по бабушке ― Воробьев.

Но от этого сообщения сразу все ясно отнюдь не стало. И то сказать: со времени барбамилово-амфетаминовых Мериновых укольчиков еще и суток не прошло. Я по-прежнему не до конца разбирался в происходящем. Какое-такое у меня общее дельце с Валькой Панасюком по прозвищу Понос? И при чем здесь дедушка Приветов?

― Ну же, ну же, соображай! ― хитровански щурясь, подбодрил он меня. ― Могу подсказочку дать, хочешь? Жесткий диск! Вернее, даже два. Два жестких диска!

И Панасюк-Приветов для наглядности весело покрутил перед моим носом два растопыренных пальца. Но требуемого эффекта опять не достиг: подсказочка никак не помогала мне соображать. Снова окинув взглядом веселенькую хламиду с торчащими из-под нее шлепанцами, я еще больше укрепился в мысли: все-таки псих!

― Стасик, ты меня разочаровываешь, ― с некоторой даже томностью протянул тем временем ночной визитер. ― Про тебя тут легенды рассказывают, какой ты великий и ужасный, а на самом деле…

― Кто? ― спросил я, в основном чтобы выиграть время на придумывание способа, как половчее выставить чокнувшегося за время разлуки одноклассника.

― Что ― кто? ― с интересом наклонился он ко мне.

― Кто легенды рассказывает?

― Люди, Стасик, люди. От людей, знаешь ли, не укроешься. Люди ― они все знают…

Способ все не придумывался. И тогда наконец-то проснувшись, я решил, что самое простое ― ничего такого не измышлять. А просто взять его за шкирку и довести до выхода. Но сначала требовалось все-таки дать ему шанс покинуть помещение самостоятельно.

― Вот что, ― сказал я, поднимаясь на ноги. ― Не люблю отгадывать загадки во втором часу ночи. Люблю в это время спать. Давайте-ка по-хорошему: приходите завтра утром, и все обсудим. А сейчас…

Но Воробьев-Понос-Приветов не дал мне договорить. Тоже вскочил с места, царственным жестом завернулся плотнее в свою оконную занавеску и гордо вперил в меня острый подбородок ― что твой римский патриций.

― Да, Станислав, ― произнес он с горечью, ― ты меня действительно разочаровал. Неужто правда думаешь, что президент группы компаний «Фарус» сбежал в покрывале от своей службы безопасности, чтоб здесь с тобой шутки шутить?! Ну хорошо, я сам виноват ― неверный тон взял, хотел, понимаешь, на школьных воспоминаниях… Но твоя-то где прославленная сообразительность, а? Или это не ты через дружка своего муровского еще вчера все сведения на мой холдинг получил? И на меня лично в том числе? И не ты ли двух моих бойцов повязал на квартире у этой сучки Нинельки? А потом одного еще и замочил ― скажешь, нет?

Ошарашенный этим неожиданным рейдом по моим глубоким тылам, я растерялся. Нечувствительно опустившись обратно в кресло, только и смог пробормотать:

― Щербака твоего не я грохнул…

― Да какая разница, ― нетерпеливо дернул плечами Валька Понос, ― что мне, жалко, что ли? Мне гораздо жальче будет, если мы с тобой не договоримся.

― О чем?

― Вот это другой разговор. ― Удовлетворенно ухмыльнувшись, он неторопливо опустился назад в гостевое кресло. ― Есть что перетереть. Ты придуриваешься или правда не знаешь, какой фортель выкинула эта Нинель?

19

Кто-то из мудрых заметил: с годами все легче вспоминать и все труднее помнить. То-то старички так падки на сочинение мемуаров. Но что касаемо меня, то я до этого еще не дозрел. Во-первых, на оперативную, как теперь говорят, память пока не жалуюсь.

А во-вторых, мои воспоминания о конкретно Вальке Панасюке оказались довольно скудными, и все связанное с ним выглядело сегодня размытым и нечетким, как в студенческой курилке.

Валька у нас в классе был не то чтобы отверженным, но и дружить с ним почему-то никто не хотел. Теперь я думаю, это как-то было связано с его фамилией, а вернее, с кличкой, от этой фамилии производимой, ― совершенно, замечу, несправедливо. Но в отрочестве нам, его жестоким сверстникам, хватало, должно быть, одного созвучия. А тут еще не менее жестокая природа зачем-то наградила Вальку копной волос цвета детского огорчения. В общем, прозвище прилипло к Панасюку прочно. А сам он вдобавок сделал все возможное, чтобы его закрепить: всякий раз, услышав «Понос», лез в драку. Помнится, пару-тройку раз я даже отгонял от него обидчиков: эта несправедливость ясна была мне уже тогда. Но и это нас не сблизило: он даже ни разу не поблагодарил меня за помощь, просто разворачивался и уходил. Собственно, и я не навязывался ― уж больно смурной у него был всегда вид.

Допускаю, что и эти подробности не засели бы в памяти, если б не два обстоятельства. Первое — удивительная Валькина способность двигать кончиком носа. Это в наших глазах не слишком компенсировало его постоянную угрюмость. Но зато способствовало личной популярности: бывало, даже из старших классов приходили посмотреть на этот аттракцион. Панасюк в просьбе изобразить почти не отказывал, но и демонстрировал свои необычные способности без особого энтузиазма, будто урок выполнял.

Вторым запомнившимся в связи с Валькой обстоятельством была зверская драка, приключившаяся сразу после конца учебного года во дворе школы. Если не ошибаюсь, мы тогда переходили в восьмой класс. Там не драка даже была, а избиение. Сам я при этом не присутствовал, ребята рассказывали. Тот пацан, года на два помладше нас, начал первый ― обозвал Панасюка Поносом. Но то, что Вальку от него смогли оторвать только два здоровенных десятиклассника, ― тоже факт. Как и то, что пацану наложили с десяток швов на лицо и голову. Вот после этого Панасюк вообще пропал из виду: осенью в класс не вернулся. То ли перевелся в другую школу, то ли вовсе переехал, потому что даже во дворе я его больше не встречал.

Так что в обозримых воспоминаниях ничего украшающего Вальку я не отрыл. Но в настоящем мне предстояло иметь дело с несколько иным персонажем. Об этом наглядно свидетельствовало то, что он теперь носит фамилию Воробьев-Приветов, но сам, как пароль «свой-чужой», может легко назвать себя Поносом. Передо мной сидел человек, безусловно достигший социальных и финансовых вершин. А такие подвижки бесследно для мировоззрения обычно не проходят.

Дело было за малым: выяснить, чего же такого новоявленному олигарху нужно от меня, смертного, что он не поленился явиться ко мне среди ночи завернутым в свою маскировочную штору. К этому моменту я уже окончательно избавился от остатков сна и был готов к труду, а если понадобится, то и обороне.

Итак, Панасюк-Приветов спросил меня: я придуриваюсь или правда не знаю, какой фортель выкинула Нинель? Эта девчушка даже за очень короткий период нашего знакомства успела выкинуть целую кучу фортелей, включая самый, в буквальном смысле, последний. Поэтому я лишь неопределенно пожал плечами.

― Жаль, очень жаль, ― отреагировал он, но по выражению лица не было похоже, что это ему и впрямь столь огорчительно. При этом кончик его носа подозрительно ощупывал меня на расстоянии, но ничего криминального пока не обнаружил, потому что последовал новый уточняющий вопрос-утверждение: ― И про жесткие диски ты, стало быть, ничего не знаешь?

― Нет, ― совершенно честно ответил я. ― От тебя первый раз слышу.

― А как же тогда ты влез в эту историю?

И я, решив, что уж тут-то мне скрывать нечего, опять же честно рассказал про Люсик, заказавшую мне расследование. При этом я рассудил, что если моя патологическая правдивость не коснется всех последовавших событий, Панасюка не убудет.

― Жаль, жаль, ― задумчиво повторил он.

Но по лицу можно было предположить, что мысли его бродят сейчас где-то далеко отсюда. Мне показалось, что Валька о чем-то лихорадочно размышляет.

Наконец он принял какое-то важное решение, потому что уверенно сказал:

― Ну, раз ты ничего не знаешь, тогда я сам все тебе расскажу.

― Стоп, стоп! ― воспротивился я. ― А может, не надо? Как говорится, меньше знаешь, крепче…

Но Панасюк перебил меня, твердо заявив:

― Надо, Стасик, надо! Я ведь не байки тебе травить собираюсь, а серьезную работу предлагаю. И гонорар за нее, между прочим, серьезный. Нет, не гонорар даже ― это после, по результатам. Аванс сто тысяч баксов тебя устроит?

Оказывается, я прожил удивительно скучную жизнь. Скучную и неполноценную. Потому что никто до сих пор мне таких авансов не предлагал. Да что авансов ― даже и под расчет бедному Северину подобные суммы не снились. Было как-то однажды, предлагали половину. Но вскоре выяснилось, что и эти пятьдесят штук зеленых никто отдавать не планировал, а просто использовали их как морковку. Морковку, которую вешают перед мордой осла, дабы было ему за чем стремиться. Когда на самом деле требуется лишь тащить за собой груженую тележку.

Что я мог ответить на вопрос нежданного ночного визитера, оказавшегося еще и работодателем? Ничего. Но уже само мое молчание было достаточно красноречивым. И Воробьев по бабушке, Приветов по дедушке, уже по-хозяйски уперев руки в край моего стола, начальственно выкатил вперед нижнюю губу, склонился надо мной и, понизив голос, произнес совсем новым, жестким и властным тоном:

― Ну, раз устроит, тогда слушай внимательно, потому что записывать я ничего не дам… Да, и сразу хочу сказать, пока не забыл. Ты теперь работаешь на меня, так что ни Панасюком, ни тем более Поносом на людях меня не называть. Да и не на людях тоже.

Он стоял совсем близко от меня. С такого расстояния я мог рассмотреть, что у самых корней его редких теперь волос пробивается былая рыжина. Как ни старался нынешний олигарх Воробьев-Приветов заретушировать прошлое, из-под его благородной, но искусственной седины нагло лез Валька Панасюк по кличке Понос.

Или что-то в моем взгляде мелькнуло. Или бывший кореш и сам почувствовал, что перегнул маленько палку. Но только он резво вышел из образа. Сказал, амикошонски подмигнув:

― Кстати, не имею дурной привычки приходить в гости с пустыми руками. Давай-ка для начала, что ли, по двадцать граммулек, а?

С этими словами он откуда-то из глубин своей хламиды извлек и водрузил передо мной на стол пузатую бутылку с зеленой жидкостью. Внутри я с некоторым изумлением разглядел медленно колышущее веточками растение.

― Стаканами-то хоть твой офис укомплектован? — поинтересовался Валька, уверенными движениями срывая с бутылки пробку. ― А то сей напиток богов из горлышка как-то неудобняк. Лучшие люди от него тащились, ноблес оближ, понимаешь! Да и куст этот чертов в глотку лезет, глотать мешает…

Из последнего замечания я сделал вывод, что сам-то Понос все же имеет негативный опыт употребления напитка богов из горла. Поэтому решил поверить ему на слово и достал из нижнего ящика пару фужеров. Валька щедро наполнил их до половины и сразу резво схватил свою порцию, воздев вверх:

― Ну, за встречу!

Но замер со стаканом в руке, увидев, что я не тороплюсь вслед за ним.

― Ты чего тормозишь? Это ж абсент, тут думать не надо, он сам за тебя думает! Давай, дрогнули!

Но я все еще, по точному Валькиному выражению, тормозил.

― Что это там за дрянь внутри? ― с опаской ткнул я пальцем в бутылку. Абсент до сих пор мне не доводилось не только пить, но даже в руках держать. А первый круг ассоциаций услужливо преподнес всего одну деталь: Ван Гог, опившись абсента, отрезал себе ухо.

― А, это полынь! ― небрежно махнул рукой Понос, взглянув на меня сквозь бутылку. ― Травка такая, сам знаешь, везде растет! А что в ней наркотик какой-то ― это больше разговоров! Поверь, по себе знаю. Чтоб на абсент нормально подсесть, цистерну выпить надо!

С этими словами он снова поднес фужер ко рту, быстро-быстро повел над ним жалом-носом и длинно высосал свою порцию, смачно чмокнув губами напоследок. Должно быть, моя воля была все еще изрядно придавлена давешними производимыми над моим организмом бесчеловечными медицинскими опытами. Ничем иным не могу объяснить почти сомнамбулического автоматизма, с которым я последовал его примеру. Жидкость оказалась не такой уж неприятной на вкус, терпкой и здорово крепкой. У меня перехватило дыхание, а Валька уже снова тянул руку к бутылке.

― Еще?

На моих глазах выступили слезы, в пищеводе разгоралась маленькая домна. Я только смог отрицательно помотать головой, жестами показывая, что надо бы погодить.

― Тогда перекурим пока? ― готовно согласился Понос, вытаскивая из-под своего необъятного, как у заправского фокусника, покрывала небольшой кальян. ― Можешь считать, трубка мира! Не возражаешь?

Я еще и сообразить не успел, возражаю ― не возражаю, а гость мой деловито мастырил у себя на коленях курительные принадлежности: соединял шланги, прилаживал к ним элегантный костяной мундштук, откуда-то прямо из рукава сыпал в чашку уголек. Уже не интересуясь больше моим на сей счет мнением, в стеклянную колбу вместо воды он вылил оставшийся абсент. А из другого рукава таким же чудесным образом явился на свет маленький замшевый кисет.

― Тут у меня такой табачок, ― бормотал себе под нос Валька, щедро насыпая в положенное место подозрительную на вид смесь. ― И травка, и соломка, и грибочки! Закачаешься!

То ли не до конца выветрившиеся барбитураты покойного товарища подполковника действующего резерва радостно приняли нового собрата в свои объятия, то ли абсент самостоятельно начинал свое сакральное воздействие на мой ослабленный разум.

Но я как завороженный следил за Валькиными руками, лишь слегка удивляясь собственной необычной покладистости, не сказать ― беспечности. И даже наоборот, испытывая приятное предвкушение: а чего, собственно, не закачаться? После всех-то выпавших за последние деньки на мою долю мытарств ― грех ли, Господи, чуток расслабиться?

А Понос уверенными движениями заканчивал приготавливать кальян: чиркнула и жирно зашипела спичка, дружно и радостно занялись уголья. Смешно надувая и втягивая щеки, Валька поддал им жару, абсент в колбе довольно закурлыкал, пропуская через себя дым. Понос несколько раз глубоко затянулся и передал мундштук в мои нетерпеливые ладони. В голове с каждым вдохом яснело, на душе становилось тепло и спокойно. Булькал уютно кальян, стелился по комнате дым, и рассказ моего нового-старого друга так же неспешно рокотал у меня в ушах, изящными слоями, как дым, укладывался в моей готовой все вместить голове.

Сейчас не поручусь, что слои эти, когда наутро мне понадобилось их оттуда извлечь, сохранили первоначальные очертания. Да и то сказать, повечеряли мы с наперсником моей юности так, что многое из случившегося к утру я припоминал с большими сомнениями: было оно на самом деле или привиделось под влиянием полынных и еще неизвестно каких намешанных в Валькином табачке ингредиентов.

Перескажу, что помню. Вернее, как я это восстановил на более или менее свежую голову, когда вернулась, говоря языком психиатров, фаза критики. Если опустить всякие ненужные отступления, мой новый клиент в свой срок, как и положено нуворишу, задумался, куда девать лишние денежки. Одни покупают яхты и подводные лодки, другие футбольные клубы, самые рефлексирующие кидаются в благотворительность. А наш основал лечебницу. Да-да, именно так он и выразился, пояснив специально для меня, дурака: двигала им в тот момент непреодолимая потребность помогать всем страждущим.

Впрочем, из дальнейших комментариев стало понятно, что созданное новоявленным доктором Гаазом медучреждение ориентировано было на помощь не всем страдальцам вообще. А лишь тем конкретным, кто терзался болезнями, составляющими предмет изучения науки под названием сексопатология.

В этом месте, услышав знакомое слово, я, насколько позволяли абсент с табачком, оживился и небрежно уточнил: дескать, как же, парафилии, знаем. Тут Воробьев-Гааз глянул на меня не только с удивлением, но и некоторым даже уважением, чем вызвал дополнительный прилив моей любви к нему, а к себе — понятной гордости. Он уточнил: парафилия это от греческого «пара», означающего «рядом», и «фи-лия» ― «любовь», «предпочтение», словом, другая любовь. Еще, пояснил Валька, иногда употребляют мудреное выражение «сексуальные девиации» — отклонения. Но чего уж там, русский язык богат, позволяет называть вещи своими именами: половые извращения ― тут тебе сразу и диагноз, и приговор!

Ну да, согласился я, со всякими чикатилами по-другому нельзя. Но мой свежей выпечки работодатель почему-то тона не поддержал. Наоборот, нахмурился, попросил словами просто так не бросаться, и фамилиями тоже. Чикатило, говорит, действительно очень яркий пример и наша неутихающая боль. Был он тяжело больной человек, которому просто никто вовремя не помог, в результате и сам погиб, и сколько людей загубил… А сегодня Андрей Романович как раз был бы пациентом для Валькиной клиники, и его бы там вылечили. Обычно-то как? Таких больных или расстреливали, или в психушках закалывали. Да и сейчас закалывают… А мы вот лечим ― и успешно, гордо заявил Понос.

Кто это «мы»? ― заинтересовался я. Что-то не помнилось, чтобы «Фарус» еще и медициной занимался. Но Воробьев-Приветов объяснил: «мы» ― это, например, лично он в качестве главного спонсора. А лечат, само собой, врачи. Выдающиеся, между прочим, специалисты, можно даже сказать ― крупные ученые. Разработали совершенно оригинальную, не имеющую аналогов нигде в мире методику… И лицо у Панасюка, когда он все это произносил, было торжественно-умильное, как у родителя, хвастающегося успехами позднего дитяти.

Не имеющие аналогов методики обычно вызывают у меня здоровые сомнения, а уж способные излечивать маньяков типа Чикатило ― тем более. Но понятно было даже под парами абсента, что места для иронии, даже намека на нее, здесь не предусмотрено.

А Понос, входя в просветительский раж, с жаром описывал достоинства нового метода. Сам по себе способ оказался специалистам давно известный, называется в разных источниках по-разному: игротерапия, театротерапия, даже драмотерапия, да дело не в названии! А в том, как его, Поноса, врачи этот старый подход применили конкретно к пациентам, страдающим различными острыми формами парафилии. «Лечебный театр» (это выражение проскользнуло пару раз у Вальки) был основан на индивидуально для каждого пациента разыгрываемом представлении. Режиссером и автором пьесы является обычно лечащий врач, но нередко при участии самого больного.

Роли предопределены: пациент, страдающий извращенным влечением, играет самого себя, а «специально обученный персонал» (именно так выразился Воробьев-Понос) выполняет роль жертвы. Больной не думает о последствиях, не терзается опасением быть пойманным на месте преступления, страхом наказания, наконец. Он сосредоточен на себе, на своих эмоциях и желаниях, на процессе их реализации. Он вроде как поддается болезни, но… одновременно контролирует себя и ситуацию, потому что рядом врачи и наготове лекарства. Представление (Валька это слово повторял каждый раз с особым нажимом) обязательно фиксируется на пленку, чтобы его потом можно было разобрать, проанализировать вместе с пациентом и псхоаналитиком.

Вот тут, наконец, рассказ добрался и до Нинель — она, оказывается, занималась в лечебнице кастингом. Подбором того самого «обученного персонала». Проще говоря, актерами и актрисами, готовыми за приличное вознаграждение воплотить любые сокровенные фантазии пациентов клиники. А в один прекрасный день, вернее ночь, пользуясь своим положением доверенного сотрудника, проникла в служебные помещения больницы и еще одного больничного филиала, где вывинтила из основных серверов жесткие диски со всей информацией ― историями болезни и видеозаписями.

― Но зачем? ― удивился я.

― Спроси ее, ― уныло пожал плечами Валька Понос. ― Теперь-то чего гадать… Среди пациентов есть личности ого-го какие известные, даже знаменитые, и точно все не нищие: лечение-то платное. Тебе надо объяснять, сколько такая информация стоит? О моральном ущербе не говорю. Попадет в дрянные руки ― много хороших людей пострадает. Я уж молчу, какое дело загубим…

Табак прогорел. Рачительный Воробьев-Приветов аккуратно перелил из колбы пропахший теперь новыми дымными ароматами абсент в стаканы. Выпили молча: обсуждать было нечего, все ясно. Я принят на работу, мне дано задание. Завтра же приступаю.

Рука об руку мы покинули мой офис. Запутались было ногами, пропуская один другого вперед. Чуть не повалились на лестнице, но удержались, слава богу, друг за друга. Вот так и будем теперь: держаться друг друга. Всегда вместе.

Ночь встретила наши разгоряченные лица прохладой. У подъезда мы без слов крепко обнялись на прощание, и я спросил, прямо глядя в его открытое честное лицо:

― Валька, ты ведь там тоже есть, на дисках, да?

― От тебя, Стасик, у меня теперь секретов нет, — печально, но с достоинством произнес он. ― Угадал, есть я там. Такая вот беда у меня. Болезнь, она, знаешь, не выбирает. Потому и клинику основал, что знаю, как тяжело с этим жить.

Больше ничего не говоря, мы снова обнялись еще крепче прежнего, и Валька Воробьев-Приветов, пусть и кренясь слегка на левый борт, но зато твердым чеканным шагом направился через двор к своей цековской башне. Я таращился во тьму за исчезающим силуэтом, пока на глаза не навернулись слезы. Хороший парень. И дело делает хорошее. Надо помочь.

Я машинально ощупал нагрудный карман рубашки, на месте ли ключик Нинель. На месте. Бог даст, поможем тебе, Валька! Завтра же!

А почему завтра? Полынь горела во мне, как неугасимая лампада. Как маленький ядерный реактор. Что сделаю я для людей, сильнее грома крикнул Данко. Прямо сегодня! Чтобы уже завтра с утра обрадовать заказчика трудовыми успехами!

Я быстрыми шагами направился обратно в контору. Должно быть, чересчур быстрыми, потому что дважды чуть не расшиб себе лоб: один раз зацепился плечом за косяк подъездной двери, другой раз споткнулся о порог. Спокойно, сказал я себе. Спокойно. Не надо никуда торопиться. Вся ночь впереди.

Набор отмычек и тонкие резиновые хирургические перчатки всегда лежат у меня в рабочем столе, за неприметной фальшь-стенкой нижнего ящика. Пришлось, правда, слегка повозиться с тайничком: обычно легко отодвигаемую фанерку почему-то перекосило. Но прищемив палец, я в конце концов отодрал ее с корнем. Пришлось также помучиться с перчатками ― к моему недоумению, сначала одна оказалась не на ту руку, а вслед за ней и другая. Прошло некоторое время, прежде чем я сообразил, что надо просто поменять их местами. Это здорово меня насмешило. Я долго не мог успокоиться, хихикал над самим собой, пока не началась икота. Так, икая и хихикая, я вышел на дело.

Идти надо было недалеко, всего-то до Стеклянного дома. До пятого подъезда, в котором компактно разместились апартаменты семейки Шаховых-Навруцких. На этот раз меня интересовала только одна конкретная квартира ― покойницы Нинель. Консьержка спала ― да и что еще делать нормальным людям, когда светящиеся часы на моей руке показывали четверть четвертого утра. Но на всякий случай я не стал вызывать лифт, а поднялся на четвертый этаж пешком.

Вот и нужная дверь. Наблюдательность бывшего опера не подвела. В прошлый раз я был очень увлечен поддержанием хозяйки в относительно вертикальном положении. Но на автомате отметил, что замок всего один ― примитивный английский, да и держится на соплях. Главная проблема ― попасть отмычкой в ускользающую, как намыленная, скважину. А там уж я быстро справился, с удовлетворением отметив, что мастерство не только не пропьешь, но и не прокуришь. Оказавшись за порогом, я включил прихваченный фонарик и не мешкая направился прямо к намеченной цели ― серванту. Протянул руку к центральному ящику, но тут же отдернул ее как ошпаренный. Потому что ящик был слегка выдвинут вперед.

Или, наоборот, недозадвинут, суть не в этом. Суть в том, что я твердо был уверен: позавчера, лениво осматриваясь на местности, покуда поддатая Нинель делала свое сакраментальное «пи-пи», я этот ящик выдвинул, порылся в нем, ничего интересного не обнаружил, после чего задвинул обратно. До конца. Я твердо был в этом уверен не потому, что помнил, вовсе нет. А потому, что просто не мог сделать иначе. Потому что Северина можно выгнать из ментовки. Но выгнать ментовку из Северина невозможно. Я всегда, осматриваясь в незнакомом месте, кладу взятые предметы ровно на то же место. Прикрываю открытые двери и дверцы. И задвигаю выдвинутые ящики. Поэтому не вызывало сомнений, что на протяжении последних двух суток еще кто-то, кроме меня, интересовался содержимым серванта.

Ну и кто же? Воины-освободители, вернее, эвакуаторы Бульбочки и Мерина, царствие ему небесное? Но те, наоборот, прибирались после учиненного нами в квартире мамаева побоища. Мнишин с Хариным, мимоходом заглянувшие сюда после прыжка Нинель с балкона перед тем, как устроить засаду на меня в моей же квартире? Ну, эти двое как-никак представители власти, им-то чего церемониться! Уж если б решили провести здесь обыск или хотя бы осмотр, так ни одного предмета на своем месте точно не лежало бы. Значит, кто-то еще?

Так, дайте подумать, кто. Будем рассуждать логически. Сейчас сообразим. Сейчас.

Но думалось почему-то не очень. В смысле, думать-то думалось. Даже, по внешним признакам, соображалось. Прикидывалось одно к другому и обратно. Но как-то странно. С одной стороны, голова у меня была ясна, как никогда. Все вокруг виделось четко и контрастно, будто сквозь свежевымытое стекло. И соображения тоже были четкими и ясными, словно смотришь на окрестности с высокого пригорка в погожий день. А пейзаж не складывался. Я провел несколько томительных минут над полуоткрытым сервантом, изо всех сил работая мозгами, как веслами против течения. Пока до меня не дошло: местность перед моим внутренним взором пуста и безжизненна. Мыслительный процесс идет, но не приводит к результатам. Процесс есть, мыслей нет. Стою на одном месте, мозги молотят лопастями вхолостую.

Самое поразительное, что меня это совершенно не удивило. Я принял это совершенно спокойно, как должное. Ну нет и нет. Додумаем в другой раз. После абсента. Пока же следовало доделать дело, за которым я сюда явился. Задуманное, слава богу, еще вчера. До абсента.

Я решительно выдвинул ящик и быстро переворошил скудный архив Нинель. Все эти счета за газ и электричество, платежки за коммунальные услуги и телефон, почтовые извещения, аптечные рецепты, просроченные проездные, старая погашенная сберкнижка… Стоп!

Сберкнижки не было.

Я перебрал всю эту гору бумажного хлама еще раз, помедленнее. Искомое не обнаружилось. Тогда я уже довольно нервно выдернул ящик из пазов, перенес его на кухню и там вывалил содержимое на обеденный стол. А обратно переложил каждый листок по отдельности. Запримеченной мною в прошлый раз сберкнижки, старенькой голубенькой сберкнижки, пробитой, как положено, при замене на новую в четырех местах дыроколом, теперь в ящике не было.

Не знаю, сколько времени я тупо просидел над всем этим, подперев щеку рукой. Так тебе и надо, любитель абсента. Не пей на работе. Или не работай, когда пьешь.

Интересно, что кое-какие мысли зашевелились, когда, казалось бы, надежды на это уже не оставалось. Побрели бледными тенями на самом краю пейзажа, осторожно щупая ногами дорогу и цепляясь друг за друга как слепые.

Зачем мне была нужна эта сберкнижка?

Затем, что давеча я обнаружил в своей вентиляции припрятанный Нинель ключ. И этот ключ, судя по его виду и выбитому на нем номеру, был от сейфа в банковском депозитарии.

В каком банке Нинель арендовала сейф?

Я не знал. Но предположил, что обычно человеку кажется надежнее сделать это в привычном для себя месте: скажем, в том банковском отделении, где у него есть или был когда-то счет. Я вспомнил про сберкнижку, виденную у нее в серванте. В сберкнижке должен был быть указан адрес банка. Но сберкнижка пропала.

Один неверный шаг ― и слепцы сбились с дороги на обочину, под ногами захлюпало зыбкое болотце.

Вопрос: если идея посмотреть сберкнижку пришла мне на основании имеющегося в наличие ключа, то кому и на каком основании она пришла еще?

Ответ: черт его знает!

Я отнес ящик обратно, задвинул его в сервант. Собрал оставшиеся мозги в кучку. Они были безжизненны, как выжатый накануне лимон, но я из последних сил попытался выдавить из них еще хоть каплю чего-нибудь здравого. Как и ожидалось, накапало всего ничего.

В принципе, банки при аренде сейфа должны заключать с клиентом договор. Ну, его-то найти я не рассчитывал: вряд ли в известных теперь нам обстоятельствах Нинель хранила дома столь ценный документ. Кроме договора, в депозитарии могут давать еще какой-нибудь документ. Квитанцию об оплате, например, или хоть визитку с расписанием работы.

Я еще раз без особой надежды оглядел квартиру Нинель. Ну, хорошо. Где лучше всего прятать лист? В лесу, среди других листьев.

Листы среди листов. Я принялся одну за другой снимать с полки книги и пролистывать их. Начал с любовных романчиков. Потрепанные девицы с обложек нагло хохотали мне прямо в лицо. Потом перетряхнул вкусившую прелестей жизни, всю в пятнах «Кулинарию». А закончил астрологическим сборником.

Ни-че-го.

Делать в квартире больше было нечего. Я уж собрался на выход, когда вспомнил про «Человеческие извращения и отклонения». Куда это я их тогда второпях затырил? Ага, под диванную подушку. А ведь в свете последних событий книжонка приобретает все больший интерес. Надо глянуть, она еще там?

Сунул руку в диван и сразу нащупал ее, родимую. Пересидела в укромном уголке все войны, обыски и бегство мирного населения. Хотел уже положить ее в карман, но для порядка тоже пролистал и встряхнул хорошенько, перевернув вверх ногами над журнальным столиком. Вот тут-то мне и выпала наконец счастливая карта ― порхнула прямо на колени. Имела она вид маленького листочка с логотипом некоего банка «Капитанский» и черным устрашающим грифом «Строго секретно». А извещала, что «Ваш пин-код является персональным идентификационным номером, который предоставляется вместе с кредитной картой и известен только Вам». Что нельзя ни в коем случае сообщать его кому-либо, а надо его, пин-код, запомнить, после чего уничтожить этот листок. А лучше съесть.

Ну, про съесть это я сам додумал на радостях, потому что Нинель на поверку все равно ничего из перечисленного не сделала. Не уничтожила и даже не запомнила. Вместо этого спрятала свой пин в бумажном лесу. Я перевернул листок. На оборотной стороне округлым ученическим почерком было выведено: «Петр. ал», «9-19» и «суб. до 17». С большой долей вероятности расписание относилось к работе депозитария. На худой конец, отделения банка «Капитанский». Уже теплее. Это не давало полной уверенности, в каком из них был у нее счет, карточка и, предположительно, сейф. Но сужало круг. И давало некоторые преимущества перед гипотетическими конкурентами, если старая сберкнижка Сбербанка, на которую я и сам раньше возлагал надежды, приведет в тупик. Коли так, можно будет рассчитывать на фору во времени.

Запихнув «Извращения и отклонения» во внутренний карман куртки, я направился к выходу из квартиры. Прежде чем высунуть нос на лестничную клетку, погасил фонарь. Аккуратно, стараясь не шуметь, закрыл за собой дверь. Этой ночью координация движений была не самой сильной моей стороной. Поэтому в тусклом свете запыленной подъездной лампочки я нащупал перила и осторожно двинулся вниз. Спустился на один пролет и на площадке третьего этажа прямо перед собой увидел Даму Бланк.

20

Первой реакцией было восхищение. Во абсент дает! Но уже в следующее мгновение фигурка в белой куртке и с гривой светлых волос с изрядным топотом устремилась вниз по лестнице, и это рывком вернуло меня к реальности. Я бросился следом.

Следом-то следом, но не так резво, как хотелось бы: абсент и впрямь пошел давать. Уже диагностированная мною ранее утрата способности двигаться по прямой дала рецидив. Вестибулярный аппарат забастовал: меня мотало между перилами и стенкой, как на пароходе во время качки, и если несло вперед и вниз, так в основном под действием силы тяжести. Ну и еще здорового охотничьего азарта.

Впереди дверь подъезда пушечно шарахнула так, что должна была разбудить полквартала. Но когда под действием силы инерции теперь уже меня вынесло с таким же звуковым эффектом, на улице перед домом по-прежнему было пустынно. Только я и Дама Бланк.

Вообще-то, если быть протокольно точным, перед домом, выскочив из подъезда, метался я один. Дама Бланк подразумевалась: самой фигуры в белой куртке нигде не было видно. Но если допустить, что несколько секунд назад грохотала по лестнице именно она, а не просто очень шумная галлюцинация, то далеко ей было не убежать. С крыш уже сочился мутноватый рассвет, но еще маслянились в предутренней мгле фонари над парадными. До ближайшей арки за такое время не успел бы доскакать даже гепард. А укрыться на местности можно было либо между бойлерной и гаражами, либо левее, между мусорными баками и трансформаторной будкой. Стараясь держать нос по курсу между этими двумя архипелагами, я тронулся вперед, держа наготове фонарик ― свое секретное оружие.

Как в подъезде Стеклянного дома очутилась Дама Бланк, на кого она там охотилась, меня в сей момент почему-то не беспокоило. Меня вел первобытный инстинкт: она прячется, я ловлю. Хотя дай себе я (или абсент) труд задуматься, не стоило бы так хорохориться. Как-никак, это существо задушило и порезало в клочья не одного здорового мужика. Да и счет в наших личных встречах можно было считать ничейным с большой натяжкой. По очкам я точно проигрывал.

Но сегодня у меня имелись преимущества: поле будущего сражения было мне хорошо знакомо. По утрам, когда я зевая выглядываю обычно из окна во двор на предмет визуализации, как теперь модно говорить, погодных условий, мне сверху, как на макете, открывается эта панорама. На первом плане приземистый лагерный барак с решетками в узких окнах, называется бойлерная. На одной с ней линии, но подальше, вросшая в землю долговременная огневая точка без окон и дверей ― трансформаторная будка. В глубине за ними стена элитной подземной автостоянки, к который робко жмется мятый и ржавый бидонвиль из гаражей-сеток граждан попроще, вроде меня. И между всеми этими испокон века занимающими свои места сооружениями там и сям разбросаны десятка полтора циклопических мусорных баков. К ним ночами, пыхтя и испуская бензиновые миазмы, приезжают огромные рычащие машины, со скрежетом подцепляют их стальными крюками и переваливают накопившиеся за день отбросы в свое нутро. А потом со звоном и грохотом отшвыривают опорожненные контейнеры обратно как попало. В художественном беспорядке, сказал бы я, если бы мог заподозрить у ночных мусорных машин наличие эстетического начала.

Чуточку воображения ― и можно представить, что перед тобой рукотворный лабиринт, скрывающий страшного Минотавра. Как говорится, вперед, герой. Убей дракона. Вернее, дракониху. Я включил фонарик, угрожающе выставив его перед собой. Шагнул в пространство между баками, и в нос мне шибанул отвратительный помоечный запах ― контейнеры были еще полны. Инстинктивно я свободной рукой зажал нос. И этот брезгливый жест спас мне жизнь. Потому что накинутая сзади удавка наткнулась на прижатую к носу ладонь и не сумела захлестнуть мне горло.

От неожиданности я рванулся вперед с такой силой, что вырвал удавку из рук убийцы. Но этот кульбит не прошел мне даром: пролетев по инерции дальше, я поскользнулся на каких-то отбросах и с разгону врезался головой в мусорный бак. Звону и грохоту было столько, что из всех выходящих во двор окон должны были высунуться жильцы, посмотреть, что стряслось. Я долго и трудно вставал сперва на карачки. Потом на вихляющие, как битое велосипедное колесо, ноги. Но и за это время в окрестных домах не зажглось ни огонька. А поскольку звон все не прекращался, пришлось признать очевидное: если что-то и стряслось, то у меня в котелке. Это в нем все звенит и грохочет.

Почему-то Дама Бланк не воспользовалась временной потерей мною боеспособности. То ли недооценила глубину нокдауна, в который отправил меня мусорный бак. То ли предпочла не вступать в лобовое столкновение. Последнее представлялось более вероятным: мне даже удалось подобрать выроненный при падении фонарик и слегка прийти в себя, а противник никак себя не проявлял.

Надо быть полным идиотом, чтобы, опившись абсента и накурившись травки, пойти посреди ночи ловить серийную убийцу. Никто не станет спорить, что пускаться в такие предприятия лучше в трезвом виде и в хорошей физической форме. Никто-никто не станет с этим спорить ― кроме полного идиота, опившегося абсента и накурившегося травки.

Едва в голове чуть-чуть прояснело, я с фонариком наперевес устремился куда-то вперед. Скользя и поминутно натыкаясь на эти чертовы исполинские помойные ведра. Рыща тут со своим лучом света в темном царстве, я представлял собой прекрасную мишень. Поэтому долго рыскать мне не пришлось. Я как раз обходил дозором очередной бак-переросток, когда слева мелькнула белая тень, коротко блеснула сталь, и я получил мощный удар здоровенным тесаком под ребра ― прямо в область сердца.

Убит, подумал я, дивясь лишь тому, что боль пронзила почему-то не левый бок, а правое плечо. Дробный топот убегающей прочь убийцы уже затих, когда я наконец сообразил: нет, не убит, а правое плечо болит, потому что я опять со всего маху саданулся им о ребро мусорного контейнера.

Бой был окончен. Но вышел ли я из него победителем, оставалось неясно. Как сказал древний царь Пирр после битвы с римлянами: еще одна такая победа, и от моего войска ничего не останется. Неожиданный результат дало ощупывание левой половины тела: в куртке образовался разрез от подмышки до живота, но тесак распорол только ее, не причинив ни малейшего вреда моему организму. Это походило на чудо. Настолько, что я как-то враз остыл, оставив на сегодня мысль искать новых встреч с Дамой Бланк. Пиррова победа. Выбираясь из мусорного лабиринта по направлению к дому, я вообще не ожидал кого-либо увидеть в нашем дворе в столь поздний час ― и в который раз за эту ночь не угадал. Прямо мне навстречу энергичным спортивным шагом направлялся доктор Ядов. И одет он был вполне соответствующим оздоровительной прогулке образом: штаны от тренировочного костюма, мягкие кожаные туфли, легкая рубашка-поло.

Мы встретились под фонарем.

― С добрым утром, ― приветствовал я его так, словно мы столкнулись на променаде в городском саду.

Но доктор в ответ пробурчал себе под нос что-то невнятное и совсем не такое приветливое. Зато пристально на меня уставился и даже явственно принюхался. Наконец, удивленно воздев брови, полюбопытствовал:

― Вы что, молодой человек, в помойке рылись?

Я покорно кивнул:

― В бизнесе, знаете ли, застой.

Вдруг обнаружилось, что иронизировать я еще могу, а вот удержать на месте нижнюю челюсть уже нет. Она ходила ходуном, зубы клацали. Хуже того, трясучка пошла распространяться по всему телу, ослабли руки, стали подкашиваться ноги. Может, то была реакция на только что пережитые приключения. А может, так выглядит отходняк после всех многочисленных удовольствий, которые мой организм вольно и невольно коллекционировал последние сутки. Точно я не знал.

Ядов окинул меня теперь уже более профессиональным взглядом. Придвинулся почти вплотную, одной рукой привычно ухватил за затылок чуть повыше шеи, другой оттянул мне правое веко.

― Что пили, голубчик? Или нюхали? Курили? Кололись? ― строго поинтересовался он.

― Всего не перечислишь, ― прошепелявил я непослушными губами.

― Зачем же это вы так? ― еще строже спросил он, задирая другое веко.

― А меня не больно спрашивали! ― угасающим голосом пролепетал я. Опасаясь, что если он сейчас отпустит мой затылок, мое бренное тело запросто может рухнуть на асфальт.

Кажется, доктор тоже это почувствовал.

― А ну-ка, пойдемте в дом, ― не терпящим возражения тоном потребовал он, другой рукой подхватил меня под мышку, легко развернул и повел к своему подъезду.

Оценивая происходящее как бы со стороны, я с исследовательским интересом отметил, что вот уже в третий раз прохожу эту дистанцию. С той разницей, что вместо Нинель или ее больной матери к лифту теперь несут меня.

В квартире Ядов, предварительно содрав с моих плеч куртку, сразу уложил меня на диван. Уселся рядом на стул, быстрыми движениями извлек из дорожного саквояжа упаковку одноразовых шприцев, резиновый жгут, дезинфицирующие салфетки. Даже не интересуясь на этот счет моим мнением или хотя бы согласием, сильно перетянул мне предплечье.

― Так-так, следы от инъекций совсем свежие… — пробормотал он себе под нос. Нащупал двумя пальцами вздувшуюся вену, одним точным скупым движением вогнал в нее иголку. И только когда на другом ее конце показалась капелька крови, слегка притормозил, чтобы спросить:

― Так что все-таки употребляли, не поделитесь?

― Скополамин или пентотал, ― заплетающимся языком поведал я. ― И сразу за этим амфетамин. Потом, попозже, абсентом… отлакировали.

― Однако, ― округлил глаза доктор Ядов. ― Пентотал с амфетамином ― понятно. Похоже на обычный разведдопрос. Но чтоб абсентом пытали ― такого я еще не слыхал…

― Абсентом ― уже сам, надо было как-то оттянуться, ― пояснил я, только сейчас словно впервые осознавая, что абсент ― тоже была не совсем моя идея. — Потом курил еще что-то, не помню… с грибами…

Не задавая больше вопросов, доктор вытащил три разных ампулы, ловко отщелкнул им горло, набрал полный шприц и начал медленно перегонять его содержимое в меня. Содрогающая все тело лихорадка стала утихать буквально «на игле».

― Что это? ― пробормотал я запоздало.

― Могу гарантировать: хуже не будет, ― грубовато ответил он.

Но потом, уже извлекая из меня иголку, смягчился и пояснил: ― Немного расслабляющего. Немного успокаивающего. Сейчас полежите четверть часика под моим контролем и, если все нормально, пойдете домой баиньки. А пока приложите к ранке салфетку и прижмите пальцем.

Некоторое время мы пребывали в молчании. Я прижимал пальцем салфетку, а доктор осуществлял за мной контроль. Но в конце концов первым не выдержал он:

― Так где это вас так, пентоталом-то с амфетамином?

Вместо ответа я приподнялся на диване и испытующе посмотрел ему прямо в лицо. Ничего не высмотрел и спросил:

― Вам это правда интересно? Или так, для поддержания разговора?

Ядов ответил мне таким же прямым взглядом:

― Правда. Но если не хотите рассказывать…

― Вот что, доктор, ― сказал я, решительно переводя тело в сидячее положение. Слишком решительно, потому что голова слегка закружилась, но я быстро восстановил равновесие. После успокаивающего и расслабляющего в мозгах действительно прояснело. И даже язык обрел прежнюю форму, перестал спотыкаться на каждом слове. ― Вот что, милейший Виктор Петрович. Я много чего могу вам порассказать, но сначала хотел бы кое-что уточнить. Не возражаете?

― Уточняйте, ― кивнул он. ― Как говорится, чем могу…

― Вы давеча рассказывали что-то про Фрейда, — начал я. ― Про психоанализ и про это самое подсознательное, куда уходят всякие подавляемые эмоции, детские страхи, психические травмы и все такое. И что эти самые травмы могут в будущем стать причиной психических отклонений, так?

― Так, ― кивнул он. ― Только не подсознательное, а бессознательное. Ну, или уж тогда подсознание. Но все равно, у вас, юноша, отменная память.

― Не жалуюсь, ― согласился я. ― А психоанализ — это такая штука, которая позволяет всю эту дрянь со дна выгрести, вытащить на свет божий, рассмотреть, разобрать и вылечить психическое отклонение.

― Ну, далеко не всякое отклонение. И не всегда удается, ― задумчиво заметил Ядов. ― Но в целом суть вы ухватили.

― Ухватил, ― удовлетворенно повторил я. ― И еще вы говорили, что за сто лет психоанализ развивался и видоизменялся. И что вы тоже внесли в это дело кое-какой вклад, да?

― Скромный, весьма скромный, ― покачал он головой. ― И в довольно узкой специфической области.

― Ну, насчет вклада не мне судить, ― согласился я. ― А что касается области, если я опять же правильно запомнил, вы говорили, что занимаетесь ролевыми играми. И не просто разговорами вытаскиваете все эти неприятные воспоминания, а устраиваете из них как бы театр. Разыгрываете пьесу на заданную тему ― ищете в старых драмах другие повороты или, там, финалы. Можно сказать, история в сослагательном наклонении. И все это с целью э… еще такому слову красивому вы меня тогда научили… Вот, с целью сублимации! Я ничего не наврал?

― Нет, ― медленно покачал он головой, ― не наврали. Правда, сублимация здесь не цель, а средство… Но в чем, собственно, ваш вопрос, позвольте спросить?

― А вот в чем. Недавно один мой знакомый, не будем пока называть имен, поведал, что дал денег на организацию частной клиники, специализирующейся на лечении половых извращений. Я так понимаю, это ведь тоже считается психическим отклонением, да?

Доктор кивнул.

― Ну вот, ― продолжал я. ― Еще он рассказывал, что лечат их там по совершенно новой методике, не имеющей в мире аналогов. Под названием то ли теа-тротерапия, то ли драмотерапия.

Теперь доктор Ядов слушал меня, больше не кивая, но и не отрывая от меня пристального взгляда.

― Так вот и вопрос, ― сказал я наконец. ― Вы, случайно, не имеете отношения к этой частной клинике?

Произнося все это, я тоже старался заглянуть ему в лицо. У профессора на скулах отчетливо заалели два ярких пятна, а кончик носа, наоборот, побелел и слегка заострился. Ответ уже был мне ясен без всяких слов. И Ядов не стал отмалчиваться.

― Имел, ― медленно произнес он и повторил: — Имел отношение. Но больше не имею.

― Давно? ― быстро спросил я.

― Что ― давно? ― По тону доктора трудно было определить: он действительно не понял, о чем его спрашивают, или сделал вид, что не понимает.

Но от старого опера ему было так легко не отделаться. Я повторил вопрос в максимально развернутой форме:

― Как давно вы перестали иметь отношение к этой частной клинике?

― Да какая разница? ― еще раз попытался он уйти от ответа.

― Большая, ― отрезал я. ― Но если не хотите отвечать, попробую угадать самостоятельно. Две недели назад?

Ядов молчал. Пауза неприлично затягивалась. И первым прервал ее снова он.

― Откуда вы это знаете?

― Интуиция ― мать информации, ― охотно объяснил я.

― Ну и какую еще информацию она вам родила? — без особого энтузиазма поинтересовался доктор.

― Две недели назад пропала девица по имени Марта Панич. А ее подружка Света Михеева натурально спятила и полезла в петлю.

― Это все? ― уточнил он. Как мне показалось, с заметным облегчением.

Но я собирался его маленько разочаровать.

― Нет, не все.

― Что же еще?

― Нинель, ― произнес я с нажимом. ― Две недели назад Нинель утащила из серверов в клинике жесткие диски со всеми записями этих ваших спектаклей. И ее начали искать очень серьезные дяденьки ― с целью эти диски вернуть. Но она предпочла сигануть с балкона. Так вот, моя интуиция родила мне информацию, что вы перестали иметь отношение к клинике именно после всех этих событий.

Но Ядов покачал головой. Печально и отрицательно.

― Обманула вас ваша интуиция. Не после, а до. Я отказался там работать еще до того, как Нинель… совершила эту глупость.

― Почему вы называете это глупостью?

Доктор молчал.

― А вы знали, что у Нинель был запущенный рак? С метастазами?

Если бы я двинул ему промеж глаз бейсбольной битой, он не выглядел бы более ошарашенным.

― Рак? ― повторил он за мной. И после долгого молчания наконец пробормотал: ― Да, это многое объясняет… С психологической точки зрения. Перед лицом близящейся смерти люди, бывает, преображаются. Начинают посещать церковь, например. Другие стараются забыться, уходят в алкоголь, в наркотики.

― Ну, если она в последнее время что-то посещала, ― вспомнил я «Холодную утку», ― то на церковь это не похоже. А вот насчет всего прочего ― это да, все имело место. Так вы говорите, многое объясняет?

― Объясняет ее поведение, но не мое. Повторяю: я бросил работать в новой клинике еще до этого.

― Хорошо, отказались до этого, ― сдал я маленько назад. ― Но тогда ― после чего?

Молчание.

― Что хоть там такого было, на этих дисках?

Молчание плюс выразительный взгляд, ошибиться в трактовке которого было трудно.

― Не хотите говорить, ― констатировал я.

― Не хочу, ― подтвердил он. ― Но главное ― не могу. Не имею права.

― Опять врачебная тайна? ― с досадой спросил я.

Он кивнул. Но нехотя добавил:

― И не только.

Я решил попробовать с другого конца.

― А что будет, если эти диски найдутся?

― Ничего хорошего, ― пожал он плечами.

― А плохого? ― продолжал давить я.

― Плохого ― сколько угодно. Может быть очень плохо очень многим людям.

Это я уже слышал. Правда, не от врача, а от пациента. От пациента и одновременно отца-основателя. Но меня в данном случае интересовал именно доктор.

― Например, вам ― будет?

Он вяло кивнул.

― Мне, полагаю, хуже всех.

― Почему? ― без особой надежды на ответ поинтересовался я.

Снова молчание.

― Послушайте, ― сказал я примирительно. ― Наш с вами общий знакомец Воробьев-Приветов землю носом роет, чтобы вернуть диски. Меня вот привлек. И как видите, все мне рассказал.

Произнося эти слова, я внимательно следил за лицом Ядова. И мне удалось уловить на нем мимолетную горькую усмешку. Которая свидетельствовала: нет, как я, собственно, и предполагал, не все рассказал мне бывший Валька Понос, он же будущий господин губернатор Воробьев-Приветов.

И я сдался. Ну, не сдался, конечно, а понял, что лобовая атака захлебывается, и отошел на заранее подготовленные позиции. Для начала махнул рукой:

― Ладно, оставим эту тему. А еще вопрос позволите? Из другой оперы?

Ядов дернул плечами, что при желании можно было расценить как равнодушное согласие. Но я надеялся, что смогу сейчас это равнодушие поколебать.

― Вопрос вам как психиатру: могла ли Ангелина Шахова убить своего бывшего супруга Игоря Шахова?

Доктор расхохотался. Легко, искренне, без всякой игры.

― Вон вы куда гнете! ― все еще усмехаясь, проговорил он. ― Вопрос психиатру, говорите? Уж сказали бы честно: подозреваемому! Так, мол, и так: вы, гражданин Ядов, используя служебное положение, вывезли из психиатрической лечебницы больного человека, по приговору суда находящегося на излечении в связи с убийством. Двадцать лет назад она убила любовницу мужа, а сейчас вы ей предоставили возможность прикончить его самого. Так, что ли?

― Не понимаю, что вас так веселит, ― насупился я. ― Разве это ― невозможный вариант?

― Совершенно! ― отрубил он. ― Просто вы не специалист, но любой грамотный психиатр подтвердит вам…

― А любой грамотный следователь не поверит ему на слово! ― оборвал я его. ― Скажет: есть мотив, есть пособник, налицо сговор. Есть анамнез, наконец!

Тут Ядов наконец посерьезнел. Проворчал:

― Анамнез… Что вы в этом понимаете!

― Не понимаю ― объясните! ― потребовал я. ― А то легко просто заявлять: совершенно невозможно! Объясните ― почему?

― Хорошо, объясню, ― неожиданно согласился доктор. ― Ну, во-первых, потому что Геля… Ангелина Шахова ― совершенно истощена, я бы даже сказал, старчески немощна. Вы же сами имели возможность убедиться ― кожа да кости!

― Ну да! ― упрямо не согласился я. ― Видели мы, как она столами швырялась…

― Ах, бросьте вы! ― с досадой отмахнулся Ядов. — Лучше б не напоминали про это. У больной случился психотический эксцесс ― вами же, между прочим, спровоцированный. И последовавший за ним эпилептический припадок ― а в этом состоянии силы удесятеряются, это вам и второкурсник мединститута скажет.

― Допустим, ― согласился я. ― Но это как раз не в ее пользу: могла ведь Шахова и в припадке порешить. А ну как она эту мысль все двадцать лет вынашивала, с тех пор как Тавридину зарезала? Уж вы поверьте специалисту по уголовным делам: убивать трудно первый раз. Второй легче.

Ядов вместо ответа почему-то смерил меня долгим внимательным взглядом, словно прикидывая, стоит ли меня посвящать в дальнейшие детали, и в конце концов задумчиво протянул:

― В том-то все и дело, юноша, в том-то и дело.

Теперь я замолчал выжидательно. И психиатр медленно, видно, для того, чтобы я получше усвоил сказанное, произнес удивительные слова:

― Ангелина не знает, что она убила учительницу.

21

Если верить Ядову (а оснований не верить ему у меня становилось все меньше и меньше), Шахова-Навруцкая не знала о том, что она убийца, по двум чисто медицинским причинам. Первая: последние двадцать лет женщина находилась в полусумеречном состоянии, когда сознание сужено до пределов самых примитивных понятий и рефлексов (тут я сразу вспомнил Светку Михееву). А вторая… Вторая причина состояла в том, что Ставриду убила не Ангелина. Нет, убила Ангелина, конечно ― в физическом смысле слова. Но в медицинском, психиатрическом — абсолютно другая личность.

Сказать по-честному, я даже не сразу врубился, о чем это он. По работе в уголовке мне много раз приходилось сталкиваться с тем, что преступник не мог сам вспомнить всех обстоятельств того, что совершил. Да и не только преступник: свидетели тоже частенько все путают, противоречат друг другу в ситуации, казалось бы, предельно ясной, когда события происходили прямо у них на глазах. Амнезия под воздействием шока, сильного волнения, душевного потрясения ― довольно распространенное явление, особенно у личностей с истерическим складом. Врет, как очевидец, говорили у нас в таких случаях.

Реже, но встречаются и такие вещи, как ложные воспоминания, обманы памяти. Я напряг свою собственную и был чрезвычайно доволен собой, когда откуда-то из относящихся ко времени учебы на юрфаке мутноватых глубин всплыло-таки нужное словцо,

которое я небрежненько так тут же профессору продемонстрировал:

― Вы имеете в виду парамнезию?

Но Ядов только иронически хмыкнул в ответ: мол, познания мои в психиатрии хоть и глубоки, но страдают определенной неполнотой.

― Я вас, молодой человек, на будущее могу научить еще одному красивому термину ― конфабуляция. Это склонность к заполнению пробелов в воспоминаниях разными выдумками, в которые пациент совершенно искренне верит. Но этот эффект точно так же не имеет к данному случаю ни малейшего отношения.

― А что имеет? ― решил я больше не умничать.

― Что имеет? ― повторил за мной в задумчивости доктор. ― Если коротко, речь идет о расстройстве не памяти, а сознания.

После этого он замолчал, погрузившись в какие-то собственные мысли. Я выждал немного и, чтобы вернуть его в русло беседы, уточнил:

― Надо понимать, у Ангелины… э… Германовны банальная шизофрения.

― Шизофрения? ― покачал Ядов головой. ― Да еще и банальная…

Я понял, что снова сморозил, но что именно ― не знал. И счел за благо больше не открывать рот. А профессор после паузы заговорил:

― Шизофрения, юноша, это такая помойная яма, куда принято валить все подряд. А между тем, замечу я вам, современная наука даже не знает причин ее возникновения. Одни говорят ― генетика, другие — органика…

Он безнадежно махнул рукой.

― А наверняка никто ни черта не знает. Симптомы кое-как лечим, да и то… Не всегда получается. Кстати, это относится вообще ко всем психическим заболеваниям. Как ни странно, психика ― одна из самых малоизученных частей, если можно так выразиться, нашего организма. Что же касается Гели… Ангелины… Тут если и можно на что-то опираться, так на прецеденты. Подобные эксцессы описаны в медицинской литературе. Они нечасты, а уж случаи выздоровления… Ладно, не хочу об этом.

Я все еще выжидательно молчал. Ядов неприязненно дернул плечами, давая понять, что просто уступает моей настойчивости. Но продолжил:

― Видите ли, за Ангелиной я имел возможность наблюдать не столько как врач, а скорее, как друг семьи. И смею вас уверить, ничто не предвещало того, что в конце концов произошло. По крайней мере внешне. Это потом стало понятно, что она многие годы пребывала в тягостной психологической ситуации. Постоянные измены мужа, его, скажем так, не совсем стандартные отношения с падчерицами… И многое другое. Вполне возможно, спусковым механизмом послужила его интрижка с той самой учительницей. Далеко не первая, насколько я знаю, но… Эта была, как мне потом рассказывали, уж очень откровенная, уж слишком публичная.

Профессор оглядел меня испытующе, словно пытаясь определить, на каком уровне можно со мной разговаривать. Испытания в полной мере я не прошел, потому что услышал:

― Как бы вам попроще объяснить… Тут ключевое понятие — психологическая тягостность. Что-то тяготит личность настолько сильно, что в конце концов у больного появляется некое совершенно новое чувство, назовем его… Ну, например, чувством вынужденности. Когда человек чувствует себя вынужденным ― причем абсолютно неодолимо вынужденным! ― совершить некий поступок. Понимаете?

― А как же! ― кивнул я с готовностью. ― Вот при мне, допустим, хулиган лезет к девушке. И я очень даже неодолимо ощущаю себя вынужденным…

― Нет, все-таки не понимаете! ― с легкой досадой щелкнул пальцами Ядов и на некоторое время о чем-то глубоко задумался. Я предположил, что о неодолимой тупости доставшейся ему аудитории, но в очередной раз сел со своими предположениями в лужу. Потому что, тяжко вздохнув, он продолжил:

― Наверное, плохо объясняю… Попробую еще раз. Вы описываете совершенно иную поведенческую схему. Что там у вас? Раздражитель в виде наглого хулигана. И вы считаете себя вынужденным дать ему в морду. Но это совсем другая вынужденность, она ― результат сложившегося мировоззрения, жизненного опыта, главенствующей в обществе морали. Продукт образовавшихся в вашем сознании устойчивых связей.

― Что-то вроде условного рефлекса? ― попробовал уточнить я. ― Звенит звонок ― слюна течет?

― Некорректная аналогия, ― покачал он пальцем. ― Условный рефлекс базируется на особенностях парасимпатической нервной системы. Он уж если закрепился, то действительно: зазвенит звонок — слюну не удержишь, сколько ни старайся. А ваша вынужденность ― от ума. И потому никакой фатальной непреодолимости в ней нет. Вытащит хулиган пистолет ― вы же не попрете на него с голыми руками. Разум скорректирует ваши действия. А теперь представьте, что все наоборот.

― Что ― наоборот? ― не понял я.

― Да вот, если разум, наоборот, восстает против планируемого действия, пытается скорректировать поведение своего обладателя, а тот… Тот ― вопреки разуму! ― обуреваем этим самым неодолимым желанием. Настолько неодолимым, что вынужден его в конечном итоге осуществить.

― Маньяки, ― произнес я с утвердительной интонацией, обрадовавшись собственной догадке. ― Так рождаются сексуальные маньяки, да?

― Нет. Люди, которых вы вот так запросто и не вполне научно именуете маньяками, безусловно, больны. Но вопреки голливудским фильмам их преступные желания совсем не так уж непреодолимы. В их поведении много разумного. В психиатрической практике полно случаев стойкой ремиссии у пациентов, прошедших курс лечения после совершения преступлений, даже у серийников. Уж не говоря о тех, кто приходит за лечением сам. Но я отвлекся… О чем бишь мы?

― Об Ангелине Шаховой. Об этой… о неодолимой вынужденности ― так вроде бы, ― напомнил я. ― Хотя про маньяков тоже интересно.

― Интересно вам… ― как-то кривовато усмехнулся Ядов, глядя на меня не слишком одобрительно. ― Тоже нашли предмет для любопытства! Мании, к вашему сведению, бывают отнюдь не только сексуально-детерминированные. Есть еще пироманы-поджигатели, есть танатофилы ― любители смерти…

Почувствовав необходимость оправдаться, я сказал с легкой обидой:

― Маньяки, между прочим, меня совсем не от хорошей жизни интересуют: я дело расследую. — Вспомнил про нового клиента Вальку Поноса и добавил: ― Даже два. И про Шахову не просто так расспрашиваю, вы же знаете… Оно, конечно, красиво у вас ― про вынужденную неодолимость, но лучше бы почетче сформулировать. Я-то ладно, а вот возьмутся за вас с вашей Ангелиной прокурорские, у них не забалуешь!

― Почетче? ― Вопреки ожиданию, доктор на мой очередной намек внимания не обратил. ― Тогда для начала: в данном случае вынужденность и неодолимость ― сами по себе как психические константы не существуют. Оба в качестве определений лишь характеризуют некое запретное, отвергаемое рассудком желание совершить действия, для данного индивида табуированные. Так достаточно четко?

Я предпочел молча кивнуть, ожидая продолжения.

― Хорошо. Это хорошо. ― Ядов потер друг о друга сухие ладони. ― Вы спросите: а как же это достаточно редкое психическое явление возникает и развивается? И я вам честно отвечу: о глубинных процессах нам пока известно немного, можем только предполагать и догадываться. О внешней стороне дела знаем побольше. Мы ведь уже говорили про психологическую тягостность обстановки, да? Про длительную невыносимую тягостность! Когда человек изо дня в день вынужден терпеть то, чего терпеть не хочет и не может, но… терпит! Тут, конечно, всегда есть альтернативный выход: самоубийство. Некоторые психиатры даже употребляют такое затейливое определение: самоубийство как способ самосохранения.

― Серафима… ― пробормотал я. ― Утопление в воде…

Он замолк, но по его лицу мне не удалось точно определить, угадал я или снова ткнул пальцем в небо. После паузы Ядов продолжил:

― Ангелине была невыносима сексуальная распущенность мужа, но разум заставлял ее терпеть все ради того, чтобы дети росли в полноценной семье, имели отца, вернее, заменившего его отчима. Вот вам и сшибка, лобовое столкновение двух начал: разум требует одного, чувства другого. Но это только фон, на котором развивается болезнь. И развивается она так. Разум принял решение: ничего не менять. А чувства решений принимать не умеют. Конфликт, не получая разрешения на поверхности, зреет внутри. Вот тут мы вступаем в область, не столь хорошо изученную.

Ядов снова сделал паузу, опять одарив меня взыскующим взглядом: понимаю ли я, о чем он говорит? Чтобы не огорчать профессора, я постарался изобразить умное лицо. Он, благосклонно кивнув, продолжал:

― По всей видимости, существует еще один малоизученный могучий инстинкт, зачем-то заложенный природой на заре человечества: про запас. Возможно, на случай, если разум откажет, начнет совершать фатальные ошибки.

― Запасной инстинкт? ― переспросил я пораженно.

― Называйте как хотите. Вообще-то говоря, конфликт чувств и разума ― явление хорошо известное. Здесь вступает в дело открытое Фрейдом бессознательное. Туда, в подсознание, как в пропасть, падают жертвы этого непрекращающегося конфликта. Эмоции требовательно заставляют личность предпринять нечто вопреки его убеждению, совершить какой-то поступок помимо собственной воли… Сначала разум сопротивляется. Но это «что-то» нарастает, в конечном итоге подавляя большую часть других мыслей и чувств. До некоторой степени можно говорить о концентрическом сужении сознания: человеком все больше овладевает некая моноидея. Мы, к сожалению, весьма мало знаем о происходящих при этом биохимических процессах, но на практике подобная личность начинает жить в состоянии переплетения действительных впечатлений с причудливыми фантастическими переживаниями…

― Раздвоение личности? ― опять не удержавшись, влез я, и опять невпопад.

― Да нет, не раздвоение, ― качнул головой доктор. ― Во всяком случае, совсем не как при классических симптомах шизофрении. Своего рода двойственность сознания, согласен, имеет место. Но это нечто гораздо более сложное, понимаете?

Ядов вскочил со стула и принялся широкими шагами мерить комнату, словно действительно читал лекцию.

― Уж если вам так хочется приискать сюда какой-нибудь научный термин, то ближе всего по смыслу будет «вытеснение», а еще лучше «замещение». Больной не слышит «голосов», не воображает себя папой римским, у него нет мании преследования и тому подобного. Больше того, внешне человек может оставаться даже весел, дружелюбен и общителен. Никак или почти никак не проявляя происходящие в его психике процессы. А под влиянием гнетущих обстоятельств непреодолимое «что-то» нарастает и нарастает… В учебниках по психиатрии, особенно по судебной, вы найдете описания случаев, когда субъект, почти полностью утратив прежнее «я», практически не осознает, кем является на самом деле. Но продолжает вести привычный для окружающих образ жизни, выполнять профессиональные и домашние обязанности. Формируется некая квазиличность. И личность эта порой настолько артистична и изобретательна, что распознать за ее маской болезнь способен только специалист, да и то при тщательном наблюдении. Тщательном и длительном.

Он остановил свой бег прямо напротив моего дивана, снова вперив в меня все тот же испытующий взгляд, словно уже приступил к тщательному за мной наблюдению. Но произнес как-то безжизненно:

― А потом в какой-то момент происходит то, что в психиатрии носит название «короткого замыкания». Разрядка. Краткий, но чрезвычайно мощный патологический аффект. Во время которого квазиличность реализует то самое неодолимое желание. Эту новую личность, собственно говоря, и сформировавшее. В таком состоянии субъект способен на многие опасные для окружающих поступки, в том числе на убийство. Действия эти могут носить чрезвычайно жестокий характер. И часто отличаются какой-то вызывающей демонстративностью, театральностью и даже патетичностью.

Профессор устало опустился на стул, давая понять, что лекция подошла к концу.

― Заканчивается все примерно одинаково. За бурным проявлением аффекта следует резкое психическое и физическое истощение. Практически всегда — амнезия в отношении совершенного. Квазиличность уходит, но прежняя иногда возвращается, иногда — нет. Тогда сознание больного погружается в длительное сумеречное состояние. Да вы, собственно, сами изволили наблюдать…

― А может квазиличность вернуться? ― я решился на вопрос, по затянувшейся паузе догадавшись, что семинар закончен.

― И да ― и нет, ― неопределенно пожал плечами Ядов. ― Теоретически может, если вокруг больного снова сложится непереносимая для него обстановка. Если он опять попадет в стрессовую ситуацию. Но поскольку предполагается, что прежнее неодолимое желание было аффективно реализовано и начисто забыто, следующая квазиличность должна быть иной, порожденной другими обстоятельствами, другим сверхжеланием.

Дотянувшись до выключателя, доктор погасил в комнате электричество. И только тут я заметил, что за окнами давно наступил рассвет. Попытался подняться на ноги и, как ни удивительно, смог это сделать.

― Давайте-ка я вас хотя бы до подъезда провожу, — поднимаясь вслед за мной, предложил Ядов. ― Тем более мне все равно прогуляться надо ― иначе не засну. Вы ведь, голубчик, мой моцион прервали. Выскочили, как черт, из своей помойки.

Часы показывали четверть седьмого, когда мы мимо пробудившейся наконец консьержки вышли на улицу. Она проводила нас совиным неодобрительным взглядом, как ранних пьяных.

Уже во дворе я решил, раз уж такой случай представился, попытать счастье еще с одним неразъясненным обстоятельством и как бы вскользь заметил:

― Ну, теперь понятно, почему Ангелинина сестра утопилась: наследственность тут ― не дай бог!

Профессор при этих словах резко затормозил, так что мне даже пришлось обернуться. Но ничего приятного для себя я на его лице не увидел.

― Не трогайте Симу! ― на этот раз зло произнес он, почти выкрикнул. ― Можете мне поверить, это совершенно другой случай!

Но тут и я слегка подзавелся: не люблю, когда мне вот так указывают, что делать, а что нет. Спросил с деланым удивлением:

― В каком смысле другой? Допустим, вы меня убедили, что Шахова убила не Ангелина. Но кто-то ведь убил! А судя по вашим же словам, это был тот еще фруктик, если от него у первой жены квазиличности стали образовываться! И Серафима утопилась, будучи, между прочим, за ним замужем. Вдруг у кого-то были основания ему отомстить? А вдруг и желания имелись?

Честно говоря, я не слишком рассчитывал на ответ: уж больно сердитый у Ядова был вид. Но ответ неожиданно последовал.

― Были, ― успокоившись так же скоро, как только что вспылил, произнес доктор. ― И основания были. И желания тоже. И даже могу совершенно определенно сказать, у кого.

Я только рот успел открыть, чтобы спросить, у кого именно, но Ядов меня опередил.

― У меня, ― сказал он.

И дальше мне тоже не удалось задать ни одного вопроса. Потому что он заговорил сам ― короткими сухими фразами, будто подкидывал в тлеющий костерок мелко наломанные сучья.

― Я сам все расскажу. Чтоб вы не смели больше в этом копаться. Я… любил Серафиму. А Серафима любила меня. Но я был женат, и жена моя была очень больным человеком. Знаете, что такое рассеянный склероз? Голова остается ясной. Но сначала отказывают ноги, потом руки, потом… все остальное. Длиться это может не просто годами ― десятилетиями. Оставить ее я не мог ― да Сима и не приняла бы такой жертвы. Они были очень разными ― Сима и Геля. Внешне похожи настолько, что даже близкие путали. А характер ― будто с разных планет прилетели. Стрекоза и муравей. У Ангелины к двадцати пяти годам уже было двое детей, неизвестно от кого. И когда появился Шахов, все вздохнули прямо-таки с облегчением. Он и девочек удочерил, и Геля при нем остепенилась. Дом, хозяйство, семья. А Сима была человек долга. И понимала мое положение. Но и страдала, конечно. Не могла не страдать. Ведь тоже хотела и дом, и семью.

Ядов замолк, яростно растирая ладонью лоб — словно пытался разогреть давно остывшие воспоминания. Я тоже молчал, уже твердо зная, что продолжение будет.

― В общем, когда это случилось… с Гелей, Нинель с Алисой практически оказались на Серафиме. Нет, зря не скажу, Шахов их не бросил. Но как мужику обходиться с двумя маленькими девчонками? А тут еще и другое… Кто теперь скажет? Сима с Гелей были просто одно лицо… И однажды что-то в ней надломилось. Устала… От всех этих тайных встреч, от неопределенности. Сказала ― все, и ушла. Мы тогда больше двух лет даже не разговаривали. Она вообще никогда слов своих не нарушала. И Шахов ― вот он, рядом… А когда жены моей не стало… Оказалось поздно уже: у Симы, кроме Нинель с Алисой, уже был Зиновий, потом Людочка. Она никогда не жаловалась, но я знаю, ей было плохо с этим поганцем — с ним никому хорошо не было. Но с другой стороны — семья, четверо детей… Она бы даже если захотела, не смогла. Не перешагнула бы. Предпочла вот так…

Мы дошли по двору до моего дома и теперь, не говоря ни слова, стояли друг против друга. Я молчал, давая профессору фору, прежде чем задать свой последний вопрос. А он наверняка знал, что я его задам, но тоже молчал, предоставляя инициативу мне. И первым не выдержал я:

― Значит, у вас был мотив? И желание тоже было?

― Вот именно ― было, ― кивнул он. ― Стыдно, но я, врач, в деталях продумывал, как буду этого мерзавца убивать. Тогда, как видите, ― удержался. Сейчас… Да прогорело все давно. А выводы делайте сами. Только, если можно, не трогайте Симу.

― Не буду, ― пообещал я.

И видя, что доктор вслед за мной направляется к дверям подъезда, остановил его:

― Спасибо, дальше доберусь без медицинской помощи.

В ответ он только хмыкнул неопределенно, повернулся и побрел по двору в ту сторону, откуда ночью вышел мне навстречу.

А я доплелся до квартиры, где прямо в прихожей принялся сдирать с себя испачканную одежду. Куртка показалась мне непривычно тяжеловата, поэтому, прежде чем кинуть в грязное, я ощупал ее и в левом внутреннем кармане наткнулся на что-то твердое. Ба! Да это ж «Извращения и отклонения» ― оч-чень своевременная книжка! Но истиную ее своевременность я осознал, лишь когда извлек наружу: поперек ледериновой обложки шел глубокий ровный разрез.

Вот, оказывается, что спасло мне жизнь в сражении при помойке. Что-то в этом есть: «Извращения и отклонения» защитили от ножа сумасшедшей маньячки.

Потом я долго стоял под душем, струями то горячей, то ледяной воды смывая с себя грязь, а с ней и все остальное мерзкое послевкусие минувшей ночи. Утро давно наступило, когда я завалился наконец в постель, предварительно отключив все телефоны.

Но сон как назло не шел. В таких случаях хорошо почитать что-нибудь убаюкивающее, лучше всего заумно-ученое ― тут очень кстати пришлась бы книжка-спасительница. Я даже не поленился подняться и сходить за ней в прихожую, где оставил ее на подзеркальнике. В конце концов, она заслужила, чтобы я сегодня заснул с ней в объятиях. Раскрыл на первой странице и начал с предисловия.

«Сексуальные девиации (фр. deviation от лат. deviare ― сбиваться с пути), ― читал я, ― это различные формы отклонений от общепринятых форм полового поведения, не относящиеся к болезненным состояниям. Этим девиации принципиально отличаются от половых извращений, каковые представляют собой болезненные нарушения направленности полового влечения или способов его удовлетворения».

Откинувшись на подушке и глядя в потолок, я попытался усвоить прочитанное. С пути, значит, мы сбиваемся, отклоняясь от общепринятых норм. Здесь, правда, вопрос: а что такое норма? В разные века и в разных странах она ох как различалась! Я где-то читал или слышал, что в деревнях у староверов до сих пор в койке любая позиция, кроме именуемой в народе «славянский бутерброд», чуть не смертным грехом считается. Это все девиации, то бишь отклонения. А что же у нас тогда извращения?

Вернувшись к книге, я стал читать дальше.

«Истинные половые извращения ― это те, которые становятся для человека практически единственным источником полового удовлетворения, носят навязчивый характер. При этом сильное сексуальное возбуждение и оргазм достигаются только строго определенным образом, с использованием особых ритуалов, замещающих реальный коитус фантазией или при помощи необычной сексуальной „техники“. При половых извращениях возможность испытывать половое наслаждение иным путем отсутствует, а извращенные формы сексуального поведения приобретают образ принудительных и неотвратимых. Человек утрачивает волевой контроль над своими действиями и извращенная сексуальность занимает все большее место в его жизни. Сексуальные переживания приобретают характер неодолимой привычки, навязчивости, имеющей сходство с такими болезненными пристрастиями, как влечение к алкоголю или наркотикам».

О господи, подумалось мне. Хорошо бы мой новый щедрый клиент Валька Воробьев-Приветов не оказался садистом-зоофилом. Есть все-таки вещи, через которые переступать нелегко, даже профессионалам. Так, что там у нас еще?

«К появлению девиантных и перверсных форм сексуального поведения могут приводить также условно-рефлекторные связи, возникающие в период становления сексуальности или в период начала половой активности».

Ну-ну. Предисловие оказалось коротковато и не так заумно, как я рассчитывал, чтобы сыграть роль снотворного. Я наугад пролистнул книгу и на беду свою тут же наткнулся как раз на то, чего опасался. Глава называлась «Некрофилия». Из нее я узнал, что это ― половое влечение к трупам и совершение с ними сексуальных действий. Встречается исключительно у мужчин. Обычно в формировании некрофилии присутствуют садистские наклонности человека. При резко выраженной некрофилии особое наслаждение некрофил испытывает при расчленении трупа, прикладывании отдельных его частей к собственному телу, что сопровождается мастурбацией, иногда половым актом…

Меня снова передернуло, совсем как давеча, когда пошел отходняк, так испугавший Прокопчика. На кой хрен я вообще стал читать эту пакость! Да так я нипочем не засну! Вставать за другой книжкой не хватало сил, поэтому было принято решение сосредоточиться исключительно на извращениях каких-нибудь совсем нестрашных, а лучше даже веселых.

Я полез в оглавление. Вот, например, вуайеризм. Насколько я припоминаю, страсть к подглядыванию. Как в том анекдоте: больше всех заплатит тот джентльмен, который будет наблюдать за джентльменом, который будет наблюдать за тем джентльменом, который будет трахать прекрасную Мери. Или клизмофилия ― это уж совсем обхохочешься: место клизмы изменить нельзя! А тот же трансвестизм ― наверняка уснул бы, читая, с улыбкой на устах, если б не стоял перед глазами покойный подполковник действующего резерва в белокуром паричке и серебряном платьице. Я принялся листать брошюру в поисках этих должных способствовать мирному засыпанию девиаций, но они почему-то не находились. Зато вместо них мелькали на страницах пугающие названия типа «Сексуальный вампиризм» или «Комплекс невыделенного эротического объекта».

Сон все не шел, а перед глазами маячила почему-то секционная старого, сейчас уже снесенного судебного морга, куда мне не раз приходилось спускаться по долгу службы. Делал я это всегда без особой охоты. Меня смущали там даже не тела умерших ― этого-то я насмотрелся и вне стен морга. Угнетала сама обстановка: мрачные низкие своды с крошечными зарешеченными окошками под потолком, грязные кафельные стены, тусклые синие лампочки. Но главное, пронизывающая до костей ледяная сырость, от которой казалось, что ты тоже уже замороженный покойник, а бродишь здесь между цинковыми столами исключительно по недоразумению.

Картинка привязалась, я никак не мог от нее избавиться. Все брел и брел по бесконечной мертвецкой, пока вдруг не осознал, что на столах вокруг меня ― одни лишь голые женские тела. И с ужасом догадался, что многие из них мне хорошо знакомы. Вот Нинель. Она улыбается мне одними губами и даже призывно подгибает и чуть раздвигает колени ― дескать, не теряй времени! Вот бывшая моя жена Татка. Хмурится, чем-то недовольная, как обычно, но тоже дергает подбородком и повелительно шевелит рукой, подзывая к себе. Еще какие-то очень знакомые и в то же время не до конца узнаваемые дамы. Но каждая считает долгом поприветствовать меня, подмигнуть, поманить к себе. А я все шагаю как заведенный по выщербленному каменному полу, прожигающему холодом ступни прямо через подметки, пока кто-то не касается моей руки. И я совершенно не пугаюсь, потому что это как раз то, что я искал. На тусклом цинке не лежит уже, а сидит передо мной обнаженная рыжеволосая Люсик, которая совершенно не похожа на мертвую. Стыдливо сутулится, прикрываясь одной рукой, но одновременно тянется ко мне всем телом. Она нежно кладет другую руку на мое плечо, но сжимает его крепко. Тянет к себе и настойчиво трясет, трясет, трясет.

Я вернулся к реальности только когда Прокопчик, устав трясти за плечи, грубо сорвал с меня одеяло. Первые несколько мгновений я смотрел на него ошалело, пытаясь установить хоть какую-нибудь связь между влекущей к себе Люсик и его наглой ухмыляющейся мордой. Но установил ее он сам.

― Да мы, оказывается, еще ого-го какие джигиты! ― сообщил он, иронически кривя губы. ― Утренняя эрекция ― я-то уж и помнить про такое забыл! Может, юноша, у нас и поллюции пока не прекратились?

― Пошел вон! ― сердито отреагировал я, натягивая одеяло обратно. ― И вообще, кто тебе позволил…

Но договорить он мне не дал. Сказал, неожиданно посерьезнев:

― Вон не пойду. А пользоваться запасным ключом в экстренных случаях разрешило лично ваше сиятельство.

― Какой еще экстренный случай? ― проворчал я, понемногу начиная идентифицировать себя с окружающей действительностью.

― А вот такой. Время ― первый час. В офисе тебя нет, ни один телефон не отвечает, а твои друганы Мнишин с Хариным ищут тебя с собаками по всей округе. И у них на рожах написано страстное желание тебя замести.

― Опять? ― удивился я.

― Не опять, а снова, ― остроумно отрезал Прокопчик. И пояснил: ― Там какого-то профессора в Стеклянном доме зарезали. А ты вроде как последний, с кем его видели.

22

Пока я брился и чистил зубы, верный Прокопчик продумывал план побега.

― Значит так, ― деловито начал он, едва я вышел из ванной. ― Вот сумка: парик, шляпу и куртку я захватил с собой. Ты переодеваешься, через чердак выходишь к седьмому подъезду, по моей команде спускаешься вниз. Я подгоняю такси, едем в аэропорт и — дранг нах Пенза.

― Далась тебе эта Пенза, ― пробормотал я, натягивая джинсы и завязывая кроссовки.

― Не хочешь в Пензу ― не надо, ― готовно согласился Прокопчик. ― Давай в Сочи. А еще лучше — махнем в Турцию. Туда визы не нужны, будем, как Герцен, наблюдать за событиями из эмиграции.

― Ну вот что, Герцен, ― сказал я, выискивая в шкафу новую куртку взамен порезанной. ― Никуда уезжать мы не будем. Где, говоришь, сейчас эта сладкая парочка? Надеюсь, на месте происшествия?

Прокопчик аж руками всплеснул:

― Да ты с ума сошел! Неужто хочешь лично сам своими руками… Э… собственными ногами…

― Вот именно, ― подтвердил я, направляясь к выходу. ― Лично. Сам. Руками и ногами.

Картина возле Стеклянного дома была до боли знакомая. Несколько полицейских машин, «скорая помощь» и микроавтобус криминалистической экспертизы сгрудились вокруг распахнутого настежь ядовского подъезда, как поросята у пустого корыта. Я поднялся на третий этаж и вошел в квартиру, дверь которой также была нараспашку.

― О! ― вместо приветствия округлил при виде меня глаза Харин. ― Выходит, не зря нас в школе-то милиции учили: преступника тянет на место преступления!

― Сам пришел, ― удовлетворенно кивнул, выглядывая в коридор, Мнишин. ― Ну-ну.

― Пришел, ― подтвердил я и, вспомнив Прокопчика, добавил: ― Собственными руками.

― Будешь писать чистосердечное? ― хищно поинтересовался Харин.

― Буду, ― кивнул я, направляясь в гостиную. — Только дайте сперва взглянуть, что там с доктором сделали.

Но Харин угрожающе оттер меня плечом.

― А что, не насмотрелся еще, что ли? Тебя в шесть пятнадцать вместе с ним видели ― есть свидетели.

А медик говорит: смерть не позже семи наступила! Сейчас поедешь к нам в отдел, дадим тебе бумагу, ручку…

― Ты чего, Харин, правда дурак или прикидываешься? ― спросил я, начиняя помаленьку закипать. — Какие свидетели? Кто меня с ним видел?

― Вахтерша внизу, в подъезде!

― Ну и что конкретно она видела?

― А вот как вы под ручку выходили!

― Выходи-и-или, ― протянул я. ― Это что ж у тебя получается: я его сперва убил, а потом под ручку с ним вышел? Так?

― Все равно, ― упрямо набычился Харин. ― Ты последний.

― И что, за мной не занимать? ― Я уже разозлился не на шутку. ― Вот что я тебе, Харин, скажу: чем прикидываться дураком, лучше прикидывайся умным.

Мне показалось, он меня сейчас укусит ― такая у него была перекошенная рожа. Но тут вмешался до сих пор молча наблюдавший за нашей перебранкой Мнишин.

― Пусти его, ― коротко бросил он и добавил, адресуясь уже ко мне: ― Только руками ничего не лапать.

Я шагнул за порог гостиной и увидел ровно то, что ожидал. Зрелище было настолько ужасно, что в первое мгновение я не выдержал ― зажмурился. Потом, глубоко вздохнув пару раз, чтобы унять подступившую к горлу тошноту, заставил себя открыть глаза.

Доктор Ядов лежал на полу аккурат между диваном, на котором всего каких-то несколько часов назад приводил меня в чувство, и обеденным столом, где на чайном блюдечке еще лежали пустые ампулы, шприцы и даже салфетка с подсохшим пятнышком моей крови.

Тело лежало на спине с широко раскинутыми руками. Словно профессор пытался в последний момент сказать кому-то: извините, что так вышло, но ничего теперь не поделаешь. Рубашка на груди была разодрана или распорота чем-то острым, а дальше все от живота до подбородка представляло собой одно кровавое месиво. Удивительно, но лицо осталось совершенно не тронутым. Если не считать несомненных признаков асфиксии ― что неудивительно: на шее профессора тугой петлей был затянут кожаный собачий поводок.

Над трупом склонился незнакомый судмедэксперт, а чуть поодаль пристроился на краешке стула криминалист с Петровки Гужонкин, который приветствовал меня слабой улыбкой, больше смахивающей на гримасу отвращения. Его стараниями все вокруг, что не залито кровью, было обильно засыпано черным порошком для снятия отпечатков. Сочетание красного с черным создавало обстановку какого-то сатанинского действа. Что было не так уж далеко от истины.

Я присел на корточки рядом с телом и спросил медика:

― А что ниже пояса?

Он взглянул на меня поверх очков без всякого любопытства к моей персоне. Раз я здесь и что-то спрашиваю, значит, имею право. Но вопрос мой понял совершенно правильно:

― Имеете в виду гениталии? Нет, на этот раз, как ни странно, даже не тронуты.

Дама Бланк обычно с гениталий и начинала ― это был ее фирменный почерк. Я встал и повернулся к Гужонкину:

― А карта? Карта была?

В ответ он только вяло приподнял левую руку с целлофановым пакетом, в котором виднелась испачканная кровью, но хорошо различимая дама червей.

Делать тут больше было нечего, и я вернулся в коридор. Мнишин смотрел вопросительно, а Харин даже с ноги на ногу переминался от нетерпения — так ему хотелось побыстрее начать допрос с пристрастием. Но я не люблю доставлять ему удовольствие.

― Значит, главный вопрос, ― начал я, обращаясь к Мнишину, ― что ваш покорный слуга делал дома у профессора в шесть часов утра?

Тот утвердительно кивнул, глядя мне в лоб, будто целясь.

Рассказывать про свою позорную схватку с Дамой Бланк я не собирался. Прежде всего отсутствовала уверенность, не плод ли она абсента с Валькиным табачком. Все остальное можно было вываливать почти как есть. Поэтому я продолжил:

― Отвечаю. Накануне мы с приятелем крепко дали, я его пошел провожать и встретил Ядова. Он тоже моцион перед сном совершал. Видать, был я не очень хорош, он меня пригласил зайти к нему и даже лично вколол чего-то расслабляющего и успокаивающего ― вон на тарелке еще шприцы остались и салфетка с моей кровью. Можете генетическую экспертизу провести.

― А нельзя без этих твоих подъелдыкиваний? — поморщился Мнишин. ― Потом что было?

― Потом Ядов вышел вместе со мной, моцион свой догуливать. У моего подъезда расстались, а он дальше двинул. Что еще?

― Кажись, не врет, ― задумчиво глядя в пол, произнес Мнишин.

Но Харин упрямо помотал башкой и злобно процедил:

― Да он всегда врет! ― Подумал и добавил: ― Даже когда правду говорит!

Применительно к данному случаю я как честный человек не мог с ним не согласиться.

― А там чего высматривал? ― кивнул в сторону комнаты Мнишин.

― Маньячка до сих пор резала мужикам гениталии. Тут этого нет.

― А без тебя мы не заметили! ― грубо влез в разговор Харин.

Но Мнишин, отмахнувшись от него, поинтересовался главным образом у застежки моей новой куртки:

― И какие выводы?

Я задумался. Но не над выводами, а над тем, стоит ли делиться ими с Мнишиным и Хариным. В конце концов решил, что стоит ― все-таки коллеги.

― Или это подражатель, или… Некий знак. Что у Дамы Бланк была для убийства старика другая причина. Я имею в виду ― по сравнению с предыдущими.

Похоже, мои мысли совпадали с мнишинскими, потому что он благосклонно кивнул. Но спросил:

― А какая-такая причина?

Я только руками развел: дескать, откуда мне знать.

Но тут, выхватив из кармана блокнот и приготовившись записывать, снова встрял Харин ― причем голосом плохого следователя:

― Фамилию приятеля, адрес, телефон.

Я пожал плечами. Давайте, ребятки, поломайте зубки. Но вслух сказал:

― Да школьный дружок мой, сто лет не виделись. Валька По… Воробьев-Приветов Валентин Олегович. В цековской башне живет. А телефонами мы как-то на радостях позабыли обменяться.

Больше вопросов ко мне не было. Внизу на лестнице раздались шаги сразу нескольких человек: подъехало наконец начальство. Мнишин с Хариным переключились на вновь прибывших, а я потихоньку ретировался. В конце концов, никто специально не поручал мне ловить Даму Бланк, а попытка прошлой ночью сделать это на общественных началах ничем хорошим не кончилась.

Тем более что у меня полно собственных дел. За которые, между прочим, мне обещали хорошо заплатить. А это серьезный стимул, чтобы немедленно с головой окунуться в работу.

Оказавшись в своем офисе, я первым делом перерыл все на столе в поисках номера телефона Вальки: вдруг я его все-таки записал, но по пьяни об этом забыл. У меня созрел план, как добыть украденные Нинель жесткие диски. И требовалась поддержка: техническая и финансовая. Не помешал бы и административный ресурс. Нужен был мощный союзник, каковым со всем своим арсеналом несомненно являлась финансово-промышленная группа «Фарус».

Но никакого номера я не нашел. Поэтому полез в Интернет, отыскал там телефон пресс-центра «Фаруса», позвонил и тупо поинтересовался, как мне найти господина Воробьева-Приветова. Оттуда меня отфутболили в справочный центр, где я добрых минут пять слушал механические голоса, советовавшие нажимать разные кнопки в зависимости от желания соединиться с тем или иным отделом. Наконец дождался живого оператора, вернее операторши, и изложил ей свою нужду. В голосе ее прозвучало удивление — видать, нечасто на нее выходили с подобными просьбами, но она все-таки переключила меня на приемную. Там профессионально любезная секретарша спросила, по какому вопросу я звоню Валентину Олеговичу. Услышав, что по личному, поинтересовалась, как меня представить. Я ответил: как Станислава Северина. Она дала мне минуты две или три понаслаждаться мелодией из кинофильма «Серенада Солнечной долины», после чего вернулась в трубку, чтобы радостно сообщить: Валентин Олегович на совещании, но как только освободится, ему передадут, что я звонил. Ту-ту-ту…

Теперь образовались два варианта: ждать, пока Понос закончит совещаться, или, не теряя времени, начать действовать самостоятельно. Я выбрал второй.

Для начала по мобильному разыскал Прокопчика, который, как положено зеваке, праздно ошивался в толпе любопытных возле ядовского подъезда. Дав ему для порядка нагоняй, я усадил его за компьютер с заданием найти список отделений банка «Капитанский» и посмотреть, нет ли среди их адресов чего-нибудь похожего на «Пет. ал.». А сам сел на телефон в поисках оптимального способа ухода от слежки: не стоило забывать, что я жив и на свободе исключительно потому, что признан годным в качестве насаженного на крючок живца.

Наконец все сложилось. И способ нашелся, и ближайшее отделение банка действительно оказалось буквально под боком ― на Петровской аллее. Валька так и не вышел на связь, а лишний раз докучать его секретаршам я счел ниже своего достоинства. Настала пора действовать: оторвать задницу от стула и решительно понести ее навстречу новым неприятностям.

Совершенно не таясь, я вышел из подъезда и сел в машину. Выехал из двора и сразу же заметил за собой хвост. Вернее, даже два хвоста. А может, три или больше. Вели меня грамотно, не жалея сил и средств. Но я и не думал отрываться.

Возле Белорусского вокзала есть небольшой автосервис, где я обычно ремонтируюсь. Принадлежит он моему старинному приятелю Димке Коробкову. Когда-то, в доисторические времена, он работал в отделе борьбы с хищениями социалистической собственности. Потом эта самая собственность в одночасье из социалистической натурально обернулась капиталистической и упала прямо в руки как раз тем гражданам, с которыми не щадя живота Димка боролся многие годы. Но Коробков не стал роптать на судьбу. А поступил по принципу «кто что охраняет, тот то и имеет». Выбрал себе небольшое подшефное предприятие и вскоре уволился из органов прямо в частные предприниматели: принялся чинить машины. А когда подворачивался случай, покупать по дешевке битые, чтобы потом довести до ума и продать дороже. С тех пор не расширился, но и своего не потерял: «Нам с женой хватает», ― такая у него стала любимая присказка.

Когда я въехал в ворота автосервиса и они за мной закрылись, мне была оказана большая честь: навстречу вышел сам хозяин заведения. Мы обнялись. Потом маленький, улыбчивый и еще немного располневший с последнего нашего свидания Димка, заговорщицки оглянувшись и понизив голос, поинтересовался:

― Армия Трясогузки снова в бою?

Я молча кивнул, давая понять, что на подробности рассчитывать не следует, и Коробков сразу перешел к делу:

― Вот на выбор: «рено» и «хонда». А если нужна скорость…

― Скорость не нужна, ― не дал я ему договорить. — Нужна надежность. И неприметность.

― Тогда бери «хонду», ― посоветовал он.

― Человечка мне подготовил? ― спросил я.

― Обижаешь! ― заухмылялся Димка. ― Сам все сделаю. Да и на хрена в таком деле лишние люди?

Через четверть часа из ворот автосервиса выехала серенькая «хонда». За рулем сидел Димка Коробков в темных очках и в надвинутой на самые уши пляжной панаме. А на полу перед задним сиденьем лежал я. Покрутившись немного по переулкам, Димка притормозил и сказал:

― Вроде чисто.

Я вылез из укрытия и пересел за руль. Спросил:

― А как же ты?

― Да тут до меня дворами пять минут, ― отмахнулся он. ― Зайду с пожарного хода ― и как не уезжал.

― Спасибо, ― пожал я ему руку.

― Тебе спасибо, ― снова ухмыльнулся он. ― Считай, молодость вспомнили.

Еще через десять минут я оказался возле банка «Капитанский». Хвоста за мной действительно не было. Но я не торопился выходить из машины, а сидел, откинувшись на сиденье, собираясь с мыслями и духом.

Итак, дано: имеется ключ от чужой депозитной ячейки. Но в депозитариях нельзя открыть сейф самостоятельно. Требуется присутствие сотрудника банка со своим так называемым мастер-ключом, который подходит ко второму цилиндру того же замка и снимает блокировку. Ячейка отмыкается только при наличии двух ключей одновременно. Но и этого мало: перед тем как запустить вас в депозитарий, банковский служащий обязан проверить ваши документы и убедиться, что вы именно тот, на кого оформлена аренда сейфа. Никаких документов Шаховой у меня не было. Да если б даже и были ― не больно-то я смахиваю на покойницу Нинель.

Следующее обстоятельство: в любом подобного рода хранилище все время, пока вы находитесь в депозитном зале, ответственный, как теперь принято говорить, «офицер банка», вроде бы деликатно оставив вас наедине с вашими ценностями, на самом деле находится совсем рядом, внимательно прислушиваясь к тому, что вы там делаете. Вообще-то, банкам не разрешается устанавливать камеры наблюдения в депозитариях ― это нарушает права клиента на конфиденциальность. Но что в нашей стране конфиденциальность по сравнению с безопасностью? Если в «Капитанском» камеры есть, то они позволяют банковской охране к тому, чем вы там занимаетесь, еще и приглядываться.

Теперь задача. Она формулируется так: при всех перечисленных условиях необходимо незаметно вскрыть не принадлежащую мне ячейку и покинуть банк с ее содержимым.

Я вышел из машины, чтобы провести рекогносцировку места очередного правонарушения. «Капитанский» располагался в первом этаже на углу жилого дома сталинской постройки. Я для порядка обошел его кругом. С тыла имелся запасной, он же пожарный выход, несомненно принадлежащий банку: никакое другое учреждение не стало бы устанавливать здесь бронированную дверь с крошечным окошком из армированного стекла посередине. У самой земли два узеньких, как кошачий лаз, окошка, забранных прутьями в палец толщиной. О штурме крепости с этой стороны нечего было даже думать.

Вернувшись к фасаду, я на всякий случай изучил и его. Парадный вход мало чем отличался от пожарного. На окнах стальные решетки, по бокам видны направляющие для роль-ставен, которые закрываются на ночь. Вывод: силой тут не возьмешь. Нужна хитрость. Я направился к дверям банка.

Внутри «Капитанский» оказался невелик. При входе охранник в застекленной будке читал «Спорт-экспресс», но я успел заметить на столике перед ним монитор: останавливаться и разглядывать подробней я пока не решился. Дальше небольшой коридор и собственно операционный зал, где за стойкой помещались три разной степени привлекательности девушки-операционистки. Из зала выходили три двери с табличками: на одной было написано «Касса», на другой «Служебное помещение», на третьей «Депозитарий». Посетителей, кроме меня, в данный момент не было, поэтому я обратился сразу ко всем присутствующим:

― Здравствуйте, девушки-красавицы! У вас свободные ячейки в депозитарии есть?

Самая милая на вид операционистка молча посмотрела на меня совершенно не замутненным мыслью взором. Зато откликнулась девушка средней милоты, не прерывая процесса подпиливания ноготков:

― Подождите. Сейчас выйдет сотрудник.

Сотрудник, вернее сотрудница, действительно вышла через пару минут из «Служебного помещения». И все прочие банковские служительницы мгновенно передвинулись по моей шкале на ступеньку вверх: эта дама не обладала даже намеком на милоту черт, во всяком случае по человеческим меркам. За красавицу она сошла бы разве что в классе рептилий ― приплюснутая голова с широким ртом, в котором виднелись выступающие вперед желтые зубы, глаза навыкате, пухлый животик, маленькие кривые ноги и такие же корявые руки. Все это встревожило меня не на шутку: мой план строился в том числе на том, что я должен максимально обаять хранительницу сейфов.

Но выбирать не приходилось. Я улыбнулся самой жантильной из всех имеющихся в моем наборе улыбок и торжественно объявил о своем желании арендовать в их замечательном банке сразу две ячейки. В ответ крокодилица пару раз клацнула пастью, и я расслышал два слова: паспорт и договор. После этого она молча прошла за стойку, где заняла место у четвертого окошка, через которое выкинула мне несколько бланков. Я понял, что справиться с задачей обаять эту представительницу прекрасной половины крокодильего племени мне не дано, и так же молча стал заполнять необходимые бумаги. Для начала, как водится, пару раз что-то записал не там, где надо, пришлось просить новые бланки, заполнять по новой. Потом крокодила долго сверяла их сначала с паспортом, потом между собой, что-то отстукивала на своем компьютере. Можно было подумать, что я пришел сюда не ячейку арендовать, а оформляться к ним на работу. Наконец меня щелчком пасти отправили в кассу, где я оплатил месячную аренду двух сейфов. На выходе меня уже ждала моя прелестная рептилия со связкой ключей в руках. На этот раз пасть и дверной замок клацнули одновременно ― я понял, что меня приглашают войти.

Депозитарий располагался в подвальном помещении, куда вела довольно крутая и плохо освещенная железная лестница с узкими перилами. Ведущая меня за собой вергилица спускалась по ней привычно ловко, как матрос по вантам. Наконец мы попали в святая святых. Перед этим ей пришлось двумя специальными длинными, похожими на вязальные спицы ключами отпереть сначала массивную стальную дверь сантиметров пятнадцать толщиной, а потом еще и решетку, преграждающую путь в хранилище. Все это должно было радовать клиента, демонстрируя, что к его ценностям здесь относятся со всем должным уважением. Но меня не обрадовало: меньше всего я собирался в будущем хранить тут ценности.

Сам депозитарий оказался невелик. Маленькая комната с двумя узкими зарешеченными окнами под потолком. По стенам четыре стойки с сейфами. Крокодильша направилась к ним. А я напряженно следил за ее руками, в которых теперь была небольшая связка из четырех плоских ключей, очень похожих на тот, что я извлек из своей вентиляции. Быстро оглядевшись, я нашел глазами сейф с номером «134» ― в четвертой стойке приблизительно на уровне моей груди. Значит, лотерея: четыре стойки ― четыре мастер-ключа. Фифти-фифти.

Хозяйка подземелья подошла ко второй стойке, и я с досадой понял, что первый раз ― мимо денег. Мне достался номер «68». Из дверцы каждого сейфа высовывались наружу две личинки замка. В правую она вставила мастер-ключ с общей связки и повернула его на пол-оборота. Потом в левую вставила ключ, предназначенный мне. Повернула ― и ларчик открылся. После этого вынула мастер-ключ и взглянула на номер моего второго ключа. Я почувствовал, что сердце перестало биться. Успел подумать: а ты азартный, Парамоша… Крокодилица остановилась перед четвертой стойкой: есть! Двумя привычными движениями отворила для меня номер «148» ― чуть выше и правее сейфа Нинель, после чего неторопливо уползла из помещения ― но недалеко. Решетку прикрыла, а железную дверь нет: я отчетливо слышал у себя за спиной ее тяжелое сопение.

Ну, была не была! Я исподтишка огляделся. Где бы лично я установил здесь скрытые камеры? Справа мешает потолочная балка, прямо над дверью ― видна будет только спина посетителя. Значит, сверху в левом противоположном углу, больше негде. Всмотрелся: точно, замаскировано вполне профессионально, но при желании маленькую черную точку все равно разглядеть можно.

Ладно, для начала мне много и не надо. Раскрыл пошире дверцу сейфа, загородил ее спиной от камеры.

Достал из кармана мобильник, сделал вид, что пытаюсь набрать номер, вместо этого дважды сфотографировал замок своего сейфа из четвертой стойки. Сначала изнутри, а потом еще дважды снаружи.

Маленькой рулеткой измерил его длину и ширину, расстояние между крепежными болтами, диаметр цилиндров, выступающих сквозь прорези дверцы. Все? Кажется, все. Подумал и для верности заснял внешний вид сейфа Нинель.

Стараясь не смотреть в сторону скрытой камеры, я закрыл свои ячейки, сунул ключи в карман, подошел к решетке и деликатно кашлянул. Крокодилица появилась из полутемного коридора немедленно — словно из тины вынырнула. Подозрительно (или показалось?) окинула меня взглядом. После чего, жестом пропустив вперед, погнала вверх по лестнице. Упрашивать ей не пришлось: я понесся к выходу галопом, словно за мной гнался дикий зверь.

Наверху все было спокойно: даже процесс полировки ногтей еще не пришел к завершению. Охранник перекинулся со «Спорт-экспресса» на журнал «За рулем». Теперь я позволил себе притормозить возле его будки, сделал вид, что поправляю на плече сумку, качнулся влево и сумел заметить, что экран монитора перед ним разделен на четыре квадрата: в одном панорама перед центральным входом, во втором перед запасным, третий показывает обстановку в операционном зале, четвертый ― в депозитарии. Засим я с удовлетворением вышел вон.

Оказавшись за рулем «хонды», я первым делом набрал номер Поноса. Но из вежливого (который теперь показался мне издевательским) ответа секретаря узнал, что господин Воробьев-Приветов сразу после совещания скоропостижно отбыл на встречу в правительстве. Как ни парадоксально, и этой информации хватало для определенных выводов: Либо Валька на трезвую голову передумал пользоваться моими услугами, либо в дело включились какие-то новые, неведомые мне факторы. Мысль, что он не соединяется со мной по причине большой личной занятости, я отметал на корню. Ведь не зря же президент финансово-промышленной группы «Фарус» и будущий губернатор края заявлялся ко мне среди ночи в цветном покрывале с бутылкой абсента?

Выходило, что придется пока продолжать действовать на свой страх и риск. Использовать исключительно собственные технические, финансовые и административные ресурсы.

Мой путь лежал в Хамовники, в мастерскую металлоремонта с трогательным названием «Золотой ключик», примостившуюся где-то в зеленых улочках за метро «Парк культуры». Такова уж сегодня была моя планида ― искать встреч со старыми, давно невиданными-неслышанными друзьями-приятелями. Хотя владельца и единственного сотрудника «Золотого ключика» называть другом было бы, пожалуй, чересчур. Все-таки в разные времена он бывал для меня разыскиваемым, задержанным, подследственным, обвиняемым, осужденным, отбывающим наказание и, наконец, освобожденным условно-досрочно. Хотя последние лет десять я бы уже не постеснялся назвать бывшего домушника Серегу Гвоздева по кличке Гвоздик приятелем.

Штука в том, что в лагере Гвоздик потерял правую руку. Как он сам вспоминал ― исключительно по собственной дурости. Решил сделать мастырку ― заработать легкую травму, чтобы откосить от общих работ, и сунул в циркулярку палец. Через абсцесс, две операции и полгода на больничке от общих работ он, ясен перец, освободился. А заодно и от своей воровской специальности. Ну какой, спрашивается, домушник без руки? Другой на его месте спился бы, опустился на дно. Но Серега потерял только руку, а не талант разбираться в устройстве самых хитрых запоров. Так что в частные предприниматели он попал по недоразумению, а остался там на законном основании: чинить сложные и нестандартные, особенно импортные замки он приноровился одной левой. Клиенты ехали к нему со всей Москвы.

― Ну показывай, что за замок такой, ― сказал Гвоздик после обмена приветствиями. ― Ты ж вроде раньше и сам мастак был вскрывать что плохо заперто.

― Есть, Серега, вещи, доступные только мастерам твоего класса, ― подольстил я ему в ответ. Достал мобильник и продемонстрировал на дисплее замочки из депозитария. ― Не нам, дилетантам, на такое замахиваться.

― Ни хрена себе! ― ахнул при виде их Гвоздик. — Никак дилетанты-то банчок решили оприходовать!

― Да нет, ― успокоил я его и принялся излагать заранее приготовленную легенду: ― Просто нам с партнером надо иметь доступ к сейфу только одновременно, чтоб никто никого, значит…

Но Серега даже не стал меня дослушивать. Сказал укоризненно:

― Когда я тебе такую лапшу на допросе вешал, ты мне что отвечал? То-то же! А теперь у нас вообще конституция: имеешь полное право хранить молчание. Так что много не болтай, а говори, чего надо.

Я сказал, что нужен точно такой замок с двумя личинками. И хотя бы с одним ключом. Гвоздик задумчиво повертел мой мобильник в пальцах.

― А почему ко мне? Эти замочки варганят американцы, фирма «Майер», у них в Москве представительство есть. Иди туда и купи. Или не хочешь светиться?

Я кивнул. Но добавил:

― Не только это.

― А что еще? ― требовательно спросил он.

Я вздохнул. Раньше мне не приходилось бывать на допросе у своих подследственных. Но жизнь есть жизнь. Я принялся объяснять, что еще, стараясь по возможности обходить острые углы. Но не на того напал.

― Все сломанные сейфовые замки банки обязаны уничтожать, ― начал Гвоздик с официальным выражением на лице. Помолчал и добавил с нарочитым осуждением: ― Но некоторые ленятся или забывают.

Хорошо зная, что этот персонаж слова в простоте не скажет, я молча ждал продолжения. И дождался.

― Замок у меня такой где-то валяется, и не один даже. Ключ к нему подобрать ― подберем. А насчет остального… ― Гвоздик выразительно замолчал, сделав брови домиком. ― Тебе по старой дружбе все сделаю бесплатно. А вот загранпаспорт с шенгенской визой на другую фамилию ― это извини, придется отстегнуть штук пять зелени. Меньше ребята даже с меня не возьмут.

― Загранпаспорт-то зачем? ― удивился я.

― Так ты что, собираешься грохнуть банк и прямо здесь на дно залечь?! Не по-современному как-то…

От паспорта на чужую фамилию мне удалось отбояриться. После чего Гвоздик, не переставая ворчать про засилье в деле лохов и дилетантов, повозился в подсобке и действительно вытащил на свет божий целых три похожих замка. В одном даже торчал ключ.

― Не прощаюсь, ― со значением сказал Серега, вручая его мне. ― Не знаю, какую поганку вы там, ребята, замутили, и знать не хочу. Но на всякий пожарный ― ни пуха!

― К черту! ― крикнул я ему уже из машины.

23

Горе одному, сказано, по-моему, где-то в Библии. И дальше что-то насчет того, как фигово, если упадешь, а рядом никого, кто помог бы подняться.

Вообще-то это не совсем моя философия. Во всякого рода делах щепетильных я привык рассчитывать в основном на собственные силы: так мне комфортнее. Но на этот раз напарник был необходим. Пусть хотя бы такой же лох и дилетант в деле ограбления банков, как я. Прокопчик подходил на эту роль идеально. В смысле лоховатости и дилетантизма, я имею в виду.

Тут, правда, имелось одно обстоятельство, которое следовало учесть. Потеряв меня, людям Деда Хабара резонно было переключиться на моего помощника. Живец для живца. Не дать им такого шанса ― наша задача.

Для пущей конспирации (кто их знает, какие у них возможности) я связался с ним из таксофона в метро.

― Тут какие-то люди крутятся вокруг нашей конторы! ― едва заслышав меня, заголосил Прокопчик. — И что-то эти люди мне совсем не нравятся!

― Не нравятся ― не женись! ― оборвал я его, зная по опыту, что этот речевой фонтан можно заткнуть только с внешней стороны. ― Делай вид, что ничего не замечаешь. А еще делай вот что…

Дав инструкции Прокопчику, я вернулся к «Капитанскому». Но на этот раз не к парадному подъезду. Спрятал «хонду» во дворах и дальше прошелся пешком. В банке я опять оказался единственным посетителем, что меня огорчило. Не то чтоб я волновался за процветание этого бизнеса ― просто сейчас для моих планов было полезнее не находиться в центре внимания.

В ожидании выхода на сцену Прокопчика мне требовалось оставаться в банке, но не слишком торопиться к своим сейфам. Я не стал сразу спускаться в депозитарий, а завел сначала разговор с девицами за стойкой. Теперь это была попытка селектировать их по принципу не внешних данных, а интеллекта. Опять неудачная.

― У меня вопрос, ― с озабоченным видом обратился я к самой невзрачной из трех. ― А при каких условиях мой сейф могут вскрыть без моей воли? По решению суда ― или достаточно постановления прокурора?

― Вы что, из полиции? ― На ее серой мордочке не было даже проблеска интереса.

― Если б я был из полиции, то знал бы ответ без вас, ― вздохнул я, начиная догадываться, что долго поддерживать разговор на таком уровне не удастся.

Но тут неожиданно в разговор вступила первая из операционисток. Та, что с прозрачным взором.

― У нас был случай, я тогда в другом банке работала. Или по суду, или если уголовное дело. А еще по завещанию.

― Ну, надеюсь, до завещания дело не дойдет! — жизнеутверждающе заметил я.

― До уголовного дела скорее? ― хихикнула она.

Мне все-таки удалось втянуть их в беседу в ожидании Прокопчика. И мои вопросы носили отнюдь не праздный характер. Мне действительно было интересно, какие инструменты теоретически имеются в руках у конкурентов. В наше-то золотое времечко при известных условиях и суд, и следствие могут явить самые заоблачные образцы усердия и оперативности. И дело вмиг возбудят, и прокурор своей колотушкой шлепнет, не слишком вдаваясь в подробности. Эка невидаль: санкционировать вскрытие сейфа какой-то с дуру прыгнувшей с балкона девицы!

― А просто узнать, есть ли в банке чей-то сейф, можно? Допустим, по адвокатскому запросу?

Оказывается, прозрачная девица знала ответ и на этот вопрос.

― По адвокатскому ― точно нет, ― авторитетно сообщила она. ― Ходили к нам такие… А по запросу суда или следствия ― обязаны ответить.

Я бы их еще о чем-нибудь порасспросил, но тут в банк с топотом и гиканьем, как казачий ансамбль песни и пляски, ворвался Прокопчик. Демонстративно не обращая на меня ни малейшего внимания, он громогласно поинтересовался наличием сейфов. После чего сразу перешел к вопросам безопасности его, Прокопчика, в них, в сейфах, бесценных вложений. На мое счастье, из служебного помещения на шум высунула зубы заведующая подземельем. Я дал ей знак, что хочу к своей ячейке, но на сердце было неспокойно: Прокопчик, как всегда, переигрывал. Я всего лишь поручал ему отвлечь охранника от монитора, а не весь коллектив банка от трудовой деятельности.

Но сейчас уже от меня лично ничего не зависело: по крайней мере наверху. И я постарался целиком сосредоточиться на своих задачах внизу. Когда крокодилица завела меня в депозитарий, я широко раскрыл перед ней сумку и простодушно поинтересовался, дозволяется ли правилами хранить в сейфе фамильное серебро. Она в сумку заглянула, увидела действительно наваленные там горой доставшиеся мне от деда ложки и пожала плечами: дескать, бога ради. Мы совместными усилиями открыли оба моих сейфа, и она удалилась за решетку, оставив меня одного. Начиналось самое интересное.

Демонстрировать серебро мне понадобилось, чтобы у крокодилицы не возникло подозрений, если у меня что-то начнет металлически греметь и звякать. А звякнуть могло запросто: из кармана куртки я извлек торцевой гаечный ключ, загородил сейф спиной от видеокамеры в углу и принялся вывинчивать болты, на которых держался замок.

Их было всего четыре. Первые два я отдал почти до конца практически беззвучно. А едва притронулся к третьему, он, зараза, заскрипел, как колодезный ворот.

Я оцепенел. Меня прошиб холодный пот, руки сделались липкими, противная струйка защекотала по позвоночнику. Прислушался: с той стороны решетки было тихо, не слышно даже давешнего сопения. То ли она просто успела за это время просморкаться. То ли тоже сейчас затихла, ловя доносящиеся с моей стороны звуки.

Я не имел никакого представления о тонкости слуха у крокодилов. А выбор надо было делать немедленно: или завинчивать все обратно и отменять операцию, или двигать дальше. Выждав еще пяток томительных секунд, я двинул дальше. Сердце трепыхалось выдернутой из воды рыбешкой, адреналин в крови шипел и булькал, как масло на раскаленной сковородке. Одной рукой я театрально погромыхивал серебром в сумке, другой судорожно крутил гаечный ключ. Наконец все четыре болта ослабли. Наступал решающий момент. Не совсем послушными пальцами я вывернул их до конца. Нежно извлек из пазов замок и кинул в сумку. Сразу же установил на его место другой, полученный от Гвоздика. Начал вставлять болты в гнезда. И тут они дружно посыпались у меня из рук.

Я рефлекторно подставил ногу, но только один попал на носок кроссовки. Остальные со звоном разлетелись в стороны по кафельному полу.

В этот раз, наконец, крокодилица среагировала. Подошла к решетке и недовольно поинтересовалась:

― У вас все в порядке?

― Ложки рассыпались! ― пролепетал я, косясь на дверь и одновременно слепо шаря по полу в поисках болтов. А дальше понес совсем уж чушь несусветную: ― Чайные ложечки… От бабушки… Бабушка любила очень… Варенье малиновое…

Она фыркнула и сдала задом. А я нащупал болты, вскочил, загородился от камеры и, несмотря на охвативший меня тяжелый приступ болезни Паркинсона, прыгающими руками ввинтил их на место. Слегка дожал торцевым, запихнул в ящик ложки, захлопнул дверцу сейфа и закрыл своим ключом.

Наверх я поднимался неверными ногами, готовый ко всему. Но застал там сплошную идиллию: Прокопчик с охранником увлеченно обсуждали перспективы грядущего матча «Челси» ― «Ливерпуль». Теперь, по нашей договоренности, он должен был покинуть банк первым, чтобы увести возможный хвост за собой. И точно: завидев меня краем глаза, Прокопчик тут же оторвался от спортивного охранника. Обрадовал всех присутствующих сообщением, что вскоре вернется с паспортом и деньгами для аренды сейфа, и ретировался. Мне же пришлось для перестраховки несколько минут поизучать разложенные на столах красочные банковские буклеты. Большинство из них радужно обещало мне безбедную старость, если я соглашусь зарыть свои сбережения в здешнее поле чудес. Покинув банк, слежки за собой я не обнаружил.

Снова увидев меня в дверях мастерской, Гвоздик удивленно вскинул брови:

― Что-то ты больно быстро!

― Так ведь лохам в первый раз завсегда масть прет! ― попытался отшутиться я.

Достав из сумки свежеворованный замок вместе со своим клиентским ключом, я объяснил, что теперь нужно подобрать к нему мастер-ключ.

― Там хоть много бабла-то? ― с легкой ностальгией в голосе поинтересовался Гвоздик, вертя в руке мою добычу. И добавил, то ли шутя, то ли всерьез: — Знал бы заранее ― дольку с тебя попросил.

Не прошло и часа, как он вручил мне замок вместе с обоими ключами. Сопроводив это следующим предложением:

― Ты не забывай старичка, обращайся ― не стесняйся. Если есть маза поставить дело на поток, и замочки найдем, и ключики. А то что-то скучаю я тут…

Не хотелось огорчать перспективного подельника, и я заверил, что забывать не буду. В следующий раз — только к нему. Вышел из мастерской и первым делом набрал номер приемной господина будущего губернатора. Уже не таким мажорным тоном, как с утра, но все еще любезно секретарша сообщила, что шеф пока так и не вернулся из Белого дома. И теперь уже не ясно, появится ли до конца дня.

Сев в машину, я задумался над своими дальнейшими действиями. Золотой ключик от маленькой дверцы в каморке крокодильши был в моих руках. И неожиданно я заопасался.

Ведь все это делалось как бы для Валентина Олеговича Воробьева-Приветова. Вроде бы за несметный стотысячный гонорар. Но по всему выходило, что Понос меня бросил. Или кинул. Богат на смыслы русский язык. И передо мной снова все та же дилемма: а стоит ли мне самостоятельно забираться в сейф моей недолгой подружки Нинель Шаховой? Даже точнее: надо ли мне знать, что там на этих чертовых жестких дисках? Не усложнится ли от этого моя и так подверженная в последнее время массе испытаний на прочность жизнь?

Я попробовал рассуждать логически.

Что мы имеем «за»? Во-первых, не до конца проясненная в этом деле позиция Вальки Поноса. А ну как, имея на руках то, что он ищет, я вновь обрету щедрого клиента? Сто штук баксов в дровах не найдешь. Во-вторых, Дед Хабар. Поскольку я в его глазах жив всего лишь условно-досрочно и только до тех пор, пока не выведу на то, что спрятала Нинель, это может стать моим шансом на полную реабилитацию. На то, что меня оставят наконец в покое. Шанс на мою никчемную жизнь.

А что «против»? Одна очень простая вещь. Если диски побывают в моих руках, я уже ни Вальку, ни Деда Хабара не смогу убедить, что не заглянул в них хоть одним глазком. А пуще того ― не изготовил копии. Даже если я ничего этого не сделаю, будет априори считаться, что я сделал и теперь знаю. Презумпция виновности ― и ни малейшей возможности доказать обратное.

День понемногу клонился к вечеру. Окна в окрестных домах начинали багроветь в отблесках заходящего солнца, словно тысячи глаз медленно наливались кровью. Мне становилось все неуютнее. «Против» откровенно пересиливало любые другие аргументы, заканчивая мифологическими ста тысячами. Вернее, начиная с них. Потому что приятно умереть богатым человеком. Но даже самая скромная жизнь все-таки предпочтительней.

И тут решение пришло. Да нет, не пришло даже: оно лежало настолько близко, что на него всего-то и нужно было ― кинуть взгляд. Господи, какой же я болван! Напридумал себе разных ужасов ― а все просто, как апельсин!

Чтобы решить мои проблемы, не нужно торговать взрывоопасными дисками. Нужно торговать ключами от сейфа, где эти диски лежат!

Я даже расхохотался ― радостно и облегченно. Страх прошел ― как рукой сняло. Оставалось только на всякий случай убедиться, что этими ключами можно открыть сейф Нинель: всякий товар обязан иметь гарантию и сертификат качества от продавца. Я взглянул на часы: до конца работы банка «Капитанский» оставалось меньше полутора часов. Следовало поспешить.

Обычно в московских пробках мне замечательно размышляется. Но сегодня мыслей было всего две. Одна чисто практическая: как поскорее добраться от Хамовников до Петровской аллеи. А вторая ― даже не мысль, а вопль души сродни тем, что исторгают фанаты на трибунах: «Оле-оле-оле-оле! Ура! Мы победили!»

К банку я подкатил минут за тридцать до закрытия. Уже на подходе к дверям запоздало сообразил, что надо было бы опять рекрутировать Прокопчика ― отвлекать охранника от монитора. Я уже взялся было за мобильник, но в последний момент передумал: присущая его творческому методу густая смесь МХАТа с цирком Шапито угрожала привлечь к нашему очередному совместному появлению нездоровое внимание публики. Вместо этого я свернул к расположенному поблизости ларьку и купил шоколадку «Вдохновение» ― третий за день визит к крокодильему вольеру требовалось как-то скрасить. Но в операционном зале меня ждал сюрприз. К моей рептилице, услугами которой я за последнее время привык пользоваться единолично, стояла очередь.

Ладно, насчет очереди я погорячился. Окошко заслонял всего один человек ― крупный мужчина с «дипломатом». Но я не забыл, сколько времени заняло оформление аренды у меня. И забеспокоился, успею ли до закрытия спуститься в депозитарий. Тем более, что проблемы у господина перед окошком были те же самые: он мучался с бланком договора.

― Уж окажите любезность, красавица, ― низко гнусавя, упрашивал он крокодил-девицу. ― Бестолковый я, да и почерк, знаете… Заполните, где надо, а я подпишу.

И тут меня пронзило током от макушки до пяток, словно я сдуру схватился за оголенный провод: я узнал этот голос.

Не помню, как я вылетел наружу, на ходу буркнув охраннику что-то насчет «пока покурить». Перебежал на другую сторону улицы и укрылся за припаркованной у тротуара «газелью», уставившись на дверь банка. Затылок с позвоночником еще слегка саднило от прошившего меня насквозь электрического разряда: перед окошком в банке стоял Бульбочка. Бывший полковник ГРУ, а ныне ответственный сотрудник службы безопасности «Фаруса» Андрей Андреич Козырьков.

Так, подумал я. Так. Более распространенными предложениями мыслить не выходило. Но паника понемногу унималась, а взамен нее приходило некоторое понимание происходящего. Вот, значит, каким макаром, друг ты моего детства золотого Валечка Понос. Вот, значит, почему не отвечал ты на мои докучливые звонки. Действительно, за каким хреном платить деньги постороннему, если свои роют землю носом за одну зарплату? Да как здорово роют! Идут со мной, можно сказать, ноздря в ноздрю!

Стоп, подумал я. Стоп. Насчет ноздри в ноздрю… Идеи носятся в воздухе, но фокус с замками я, хоть и не успел пока запатентовать в надлежащем порядке, считал исключительно собственным ноу-хау. И пришел-то он мне в голову не далее как вчерашним вечером. Что же из этого следует?

Предположим, ребятки из «Фаруса» все это время широким бреднем обследовали окрестные банки в поисках сейфа Шаховой. Допустим ― нашли. Сварганили какой-нибудь липовый запрос из органов, но еще не соорудили постановление о вскрытии ячейки. Не соорудили? Или даже не хотят сооружать? Как это Валечка сказал? «Много хороших людей пострадает»? Дело-то щекотливое. Не сказать интимное. И вовлекать в него чужих я бы на их месте поостерегся. В эту версию легко укладывается тот факт, что Бульбочка стоит сейчас перед окошком в банке как обычный арендатор здешнего депозитария.

Вероятность того, что Андрей Андреич Козырьков как раз сейчас выбрал свободную минутку, чтобы завести себе персональную ячейку именно в этом банке, я заранее отметал как стремящуюся к нулю. Но и возможность буквального совпадения придуманных нами способов добраться до содержимого сейфа Нинель представлялась мне самое малое — мистической.

Я нервно поглядел на часы. Прошло пятнадцать минут, как я точно ошпаренный выскочил из банка. До закрытия оставалось столько же. А я все еще пребывал в ступоре: не понимал не только что делать, но даже что происходит. Ясно было одно: моя всего час назад прекрасная в своей стройности конструкция на глазах грозила рухнуть, погребя меня под обломками. Если диски попадут к «Фарусу», я не просто окажусь не нужен Вальке. Ведь я общался с погибшей Нинель, с убитым Ядовым, да с самим Поносом, наконец! Как носитель пусть неполной, но крайне чувствительной информации я стану вреден и ему, и оставшемуся с носом Деду Хабару. Господи, все тот же сон: если б не знать, если б не знать!

Я уже готов был начать истерически биться головой о пыльный борт укрывшей меня «газели». Но тут из дверей банка вышел человек, по голосу опознанный мною как Бульбочка, и ситуация вновь парадоксальным образом переменилась: это был не он. Уткнувшись от ветра в ладони, закуривал сигарету интеллигентного вида господин в элегантных золотых солнцезащитных очках с подстриженными усиками и аккуратной профессорской эспаньолкой.

Где-то я слышал, что слишком быстрый переход от глубокого отчаяния к бурной радости запросто может свернуть мозги набекрень. Но доктор Ядов убит, и посоветоваться не с кем. А было б надо: потому что еще через пару мгновений не осталось следа и от бурной радости. Прикурив, стоящий на пороге банка мужчина отнял руки от лица, и я увидел на нем нос-картошку. Тот ли самый, к исправлению которого, помнится, я приложил кое-какие усилия? Или не тот?

Меня стал пробирать озноб, словно в приступе лихорадки. Он или не он? Рост, общие габариты ― вроде сходится. Нос? Ну да, нос… Лицо ― круглое или не очень? Черт, мешают эти проклятые темные очки! Или для того и очки, чтоб мешать?

Но голос! Голос-то я узнал на сто процентов! Или не на сто? Почему же я тогда сомневаюсь? В очках, усах и бороде передо мной все-таки был он, Бульбочка. И этот маскарад только усложнял ответы на мои вопросы.

Все равно сейчас у меня уже не было времени над ними задумываться ― до закрытия банка оставались считаные минуты. Когда я влетел внутрь и явился пред пучеглазы очи крокодильши, ее и так милую мордашку слегка перекривило. Мысленно она была уже не на рабочем месте, а где-нибудь в своем милом родном болоте. Но я постарался даже не дать ей разинуть пасть.

― Понимаю, что закрываетесь, мне буквально на минуту! Еще серебришко принес! ― пропел я самым нежным из имеющихся в моем репертуаре бельканто, просовывая за стекло шоколадку «Вдохновение».

К моему удивлению, она не заглотила ее прямо вместе с оберткой и фольгой, а утащила своей цепкой лапкой куда-то под стойку. Но зато впервые со времени знакомства посмотрела на меня с некоторой благосклонностью. Воодушевленный, я доверительно поинтересовался:

― Сейчас на выходе столкнулся с товарищем… Ужасно похож на моего друга детства, Андрюшу Козырькова. А спросить неловко ― вдруг обознался?

Крокодила нехотя дотянулась до толстой папки, куда, видно, успела вложить контракт с Бульбочкой, откинула крышку. И с некоторым, как мне показалось, удовлетворением проскрежетала:

― Обознались…

А я, чуть не сломав шею, успел мазнуть глазами по первому листку. Читать вверх ногами я не умею, но успел заметить, что фамилия клиента начинается на «Д» ― то ли Дуров, то ли Дронов, отчество совсем не разобрал, зато вроде бы ясно разглядел имя ― Олег.

Черт знает что! Голос и нос от Козырькова А.А., а эспаньолка с очками ― от какого-то Дурова-Дронова! Обознался? Или все-таки он? Поглощенный этим гаданием, я нечувствительно спустился в подвал и очнулся только тогда, когда обнаружил, что меня оставили один на один с сейфом Нинель. Щелкнул за уползающей в караульное помещение крокодилой замок решетки. И почему-то именно в этот момент чаша весов однозначно склонилась в сторону Бульбочки: он! Просто потому, что не бывает в жизни таких совпадений. И сейчас мы узнаем, кто кого обставил в этой гонке с препятствиями.

Отгородившись спиной от скрытой камеры под потолком, я на нервной почве сумел вставить изготовленный Гвоздиком мастер-ключ только с третьей или четвертой попытки. Но когда моим дрожащим пальцам это наконец удалось, он вошел как по маслу и легко повернулся. Следом за ним с той же легкостью сделал свое дело ключик Нинель. Кровь колотилась в висках с таким звоном, что я боялся, как бы надзирательница за решеткой не заинтересовалась, что у меня тут опять громыхает. Открылась дверца сейфа. Внутри лежал большой бумажный пакет, крест-накрест перетянутый двумя канцелярскими резинками..

Я ― первый! Это была не просто волна адреналина, это было адреналиновое цунами. Я успел раньше! Вытянув пакет наружу, я ощупал его и взвесил на ладони: внутри было что-то твердое и тяжелое. Жесткие диски! У меня в руках то самое, что ищут Валька Понос и Дед Хабар!

И тут ― в который раз за последние полчаса! ― воодушевление схлынуло, сменившись тревогой.

Вот только что я радовался, как ребенок, приняв решение лишь заглянуть в этот чертов сейф, чтобы убедиться, что диски там. После чего менять свою жизнь и безопасность не на них, а на ключи. Но после явления на сцене Бульбочки этот план уже не казался столь безупречным. Моя монополия на депозитную ячейку Нинель могла рухнуть в любой момент. Вернув меня на прежние весьма незавидные позиции: без дисков я самое малое бесполезен. А скорее всего вреден ― учитывая, что имел к ним доступ.

Из-за решетки донеслось деликатное покашливание крокодилы ― словно тромбон пробовали перед началом концерта. Я бросил судорожный взгляд на часы: без одной минуты восемь. Решение надо было принимать немедленно.

Вариант оставить пакет, где лежал, отпал сам собой.

Оставались два других: сунуть его в свой сейф или забрать с собой. По большому счету разница невелика ― диски все равно побывали в моих руках. Тогда все-таки унести их и посмотреть, что там? Ведь в обоих случаях презумпция моей виновности ― моего знания все равно уже лежит на мне каиновой печатью. Смертным грехом, который не замолишь, не искупишь.

Странное все-таки существо гомо сапиенс. И ваш покорный представитель этого вида, в частности. Ну не идиотизм ли: почему-то умирать неизвестно за что показалось мне более глупым, чем подохнуть с гордым ощущением знания предмета!

Я запихнул пакет в сумку. А в голове, словно старую пластинку заело, вертелась одна и та же привязавшаяся дурацкая фраза: «Если б не знать, если б не знать!»

24

Бояться ― не страшно, учил меня мой дед. Страшно ― не бояться. Теперь, когда пакет Нинель оказался у меня, цена любой, даже самой ерундовой беспечности многократно возрастала. Надо было начинать бояться как никогда.

К своему дому я подъехал с тыльной стороны. В далеком детстве я застал время, когда все подъезды «жилтовского» были сквозными: дом строили еще до войны, когда считалось, что обязательно нужен черный ход для выноса мусора. Широко шагая, прогресс перенес мусорные баки в специально отведенное для них место ― поближе к парадным дверям. А черные ходы на задний двор, расположенные в глубине подъезда под лестницей, в целях общественной безопасности замуровали от бомжей и прочей шпаны. Но не слишком надежно: просто задрапировали досками и фанерой. Я же, когда оборудовал свой офис на первом этаже, как-то под вечер потихоньку выпилил себе там небольшой проход и подобрал ключи к заржавевшему от неупотребления замку давно неоткрываемой двери. Как раз на такой случай: сегодня это позволило мне проникнуть к себе в контору, не попавшись никому на глаза.

Несмотря на окончание рабочего дня, Прокопчик сидел на своем месте. Вид у него был демонстративно надутый. Дабы не выслушивать горькие упреки, что я опять обошелся без его участия в оперативной деятельности, пришлось сразу выложить на стол наследство Нинель.

― Получилось?! ― ахнул он, мгновенно забыв обиду.

Стянув резинки, я извлек содержимое пакета и разложил перед собой. Два жестких диска ― один черный, другой серебристый. Мобильный телефон вместе с зарядным устройством. Заграничный паспорт. В отдельном конверте две тысячи долларов и кредитная карточка «Сбербанка». Все самое ценное, что у нее на тот момент было.

― Действуй, ― великодушно подвинул я в его сторону жесткие диски. ― Ты ж у нас специалист по компьютерной технике. Но обязан предупредить: там такое можно увидеть, что потом до конца жизни будешь прятаться. Где-нибудь в Южной Америке и под чужим именем.

Но он то ли действительно принял мою шутку только за шутку, то ли так горел азартом, что сам черт ему был не страшен. Живо развинтил свой компьютер, снял боковую стенку, и через несколько минут первый из дисков Нинель уже стоял на месте. А еще через четверть часа томительного ожидания, прошедших в наблюдении за деятельно стучащим по клаве Прокопчиком, мой помощник поднял на меня виноватые глаза и сообщил:

― Не открывается…

― Что значит «не открывается»? ― напер я голосом.

― Пароль требует. Нужен специалист… ― Он трудно сглотнул и выдавил из себя: ― Другого уровня… Хакер нужен…

Я был настолько поражен невиданным уровнем его самокритичности, что даже не нашел в себе сил для иронии. Только сказал устало:

― Нужен ― ищи. А пока что воткни ее мобилу на подзарядку, посмотрим, с кем девушка общалась. Типа, скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто тебя убил…

Дисплей вскоре загорелся. Прокопчик быстро разобрался в кнопках и открыл «журнал». Надо быть справедливым: я, пожалуй, и не упомню, когда у моего помощника было больше оснований торжествовать, чем в эти минуты. На его сияющее лицо, как на яркое солнце, было больно смотреть. В «журнале» Нинель, кроме вполне ожидаемых доктора Ядова, сестры Алисы, отчима Кияныча и других, одними из последних значились звонки Виктору Ванину и Татьяне Чичиной. Вантузу и Чичолине.

Осаживать Прокопчика ― одна из моих постоянных обязанностей. Иначе вместо выпадения в осадок твердых логических выводов его воображение будет бурлить до полного выкипания.

― Ничего не значит, ― пожав плечами, заметил я. — Нинель могла рассуждать примерно как ты: раз журналюги с разных сторон кусают за задницу «Фарус», то к ним и надо идти с новыми разоблачениями. Во всяком случае, теперь-то мы точно знаем, зачем ее искали, ― добавил я, кивая на жесткие диски. ― И почему обязательно хотели взять живой.

― Вот-вот! ― удовлетворенно пыхтя, продолжал торжествовать Прокопчик. ― Сначала «Фарус» отомстил фотографу, потом Нинель решила за это кинуть подлянку «Фарусу». Кто еще третьего дня говорил, что убийство Шахова мы раскрыли? Я говорил!

Но меня вся эта монтекристовщина по-прежнему не увлекала.

― Ну да, ― согласно покивал я, ― ты говорил, кто ж еще. Вот только убили Шахова не больше десяти дней назад, а Нинель увела жесткие диски дня за четыре до этого.

Находчивый Прокопчик стоял с открытым ртом не больше пары секунд.

― Значит, все наоборот! ― возвестил он. ― Сперва она ― диски, потом они ― фотографа!

Я только рукой махнул.

― Опять двадцать пять, все кошки смертны… Давай ищи хакеров. Взломаем пароли ― яснее станет, из-за чего сыр-бор.

Но приступить к поискам снова не удалось. У меня на столе зазвонил телефон, и уже через минуту все пошло кувырком. Да так, что в тот вечер я еще не скоро вспомнил об этих чертовых дисках.

― Станислав Андреич? ― произнес в трубке смутно знакомый голос с астматическим придыханием. ― Это Фаина Семеновна. Тут какой-то прямо ужас творится…

Мне понадобилось некоторое время, чтобы переключиться и понять, что это за Фаина Семеновна. Потом я вспомнил: травести Голдовская. Соседка снизу. Так что там за ужас у нее?

― Наверху, у девочек… Это ж надо мной прямо… Ходит кто-то! Мебель двигают! ― дыша со свистом, торопливо вываливала она. ― А их-то нету! Как вы тогда ушли ― Ксюша больше вообще не появлялась! А Маринка один раз заскочила только и тоже с тех пор пропала…

― Не видели, она с вещами уходила? ― быстро спросил я.

― Да… Не знаю… Вроде с сумкой… Вы бы приехали, раз их знакомый, поглядели, что там делается.

Мысли мои в этот момент метались судорожно, как кошка по горящему дому. Но старался я говорить спокойно:

― А чего полицию не вызываете?

― Так ведь… ― задохнулась Фаина Семеновна. — Девчонки-то без прописки… Как бы чего не вышло!

Как бы чего не вышло, согласно думал я. Но имел в виду совсем другое. Перед глазами у меня стояла собственная перевернутая вверх дном квартира. Покойный Мерин с Бульбочкой. Дед Хабар и его шкафоподобный мальчик для поручений. «Чего надо, то и искали!» Что они ищут на этот раз? Или кого?

― Фаина Семенна, а вот у Ксюши приятель есть — Валера, не знаете, где его искать?

― Ходил к ней такой, это точно, тоже актер, они раньше вместе работали, ― подтвердила она. И после заполненной хриплым дыханием паузы добавила неуверенно: ― Он теперь в Театре юного зрителя, что ли.

Вот это да. Ну и диапазон, однако, у артиста Моченева ― от эротического театра до детского!

― А в каком, не знаете?

― Да разве ж я спрашивала? ― удивилась Фаина Семеновна. ― Слыхала только, что в «Дюймовочке» играет. По сказке Андерсена, наверное.

Это было бы страшно смешно. Если б не было маленько страшно. Творческий диапазон у Валеры оказался не так уж велик: в отличие от Фаины Семеновны я знал, что «Дюймовочка» ― известный в городе клуб с мужским стриптизом. И это давало мне шанс поучаствовать в очередном состязании: кто быстрее доберется до сбежавших девчонок.

Только вот зачем? Ну ладно, я по поручению клиента ищу пропавшую Марту Панич. И приз в предстоящей гонке ― узнать о причинах столь нервической реакции на одно только упоминание ее имени вкупе с именем Нинель Шаховой. А чего хотят мои конкуренты? Вряд ли все эти серьезные дяди ищут инженю с травести, лишь бы время провести. Особенно эту самую травести, которая бросила ходить на работу, зато впала в депрессию и начала пить пару недель назад. Как раз тогда, когда пропала Марта, а Нинель сбежала, прихватив с собой жесткие диски из психиатрических компьютеров.

Ох, доложу я вам, как не хотелось мне в тот момент стартовать в новом забеге! Но проклятые диски теперь были у меня. Назвавшись груздем, я уже с ногами залез в кузов. И повлечет его злая судьба в банку с рассолом или на раскаленную сковородку — от груздя не слишком зависело.

Не подверженный рефлексиям Прокопчик тем временем уже успел поменять в своем компьютере диск Нинель на родной и выстукивал что-то в Интернете, приговаривая:

― Сайт-то у этой «Дюймовочки» какой улетный, не хочешь взглянуть? Серьезное заведеньице!

Изучать сайты стрипклубов у меня не было сейчас ни времени, ни желания: мне был нужен только адрес. Но Прокопчик все равно продолжал вываливать ненужные мне сведения по мере их поступления, в режиме онлайн:

― Вход для дам ― пятьсот рубликов всего. А для мужиков ― десять штук, ни хрена себе дискриминация! Прямо сексизм какой-то! А вот и отзывы клиентов, ну-ка, ну-ка… За пятьсот деревянных, оказывается, можно только у барной стойки постоять, а хочешь столик ― гони пять тыщ, а возле сцены ― вообще грабеж: пятнадцать!

― Телефон указан? ― попытался я его прервать.

Но Прокопчик распалялся с каждым новым битом

информации:

― Да еще, пишут, лучше дня за два заказывать! Вот бабы-дуры! Такие башли ― и все чтоб на голых мужиков посмотреть! Да я им могу задаром…

И только увидев, что я тяну руку к кнопке, чтобы отключить компьютер, пробормотал:

― Да указан, указан! Вот он… А бутылочка шампанского там, между прочим, обходится…

Я быстро переписал номер на листок бумаги. После чего все-таки нажал кнопку, выдернул Прокопчика из Интернета, как пробку из бутылки, и вернул к реальности:

― На, дозванивайся, ― сказал, сунув листок ему под нос. ― Выясни, работает ли сегодня Валерий Моченев. Наври чего-нибудь, не мне тебя учить. Типа, по поручению дамочки какой-нибудь интересуешься. Если он там, звони мне. И сразу же двигай в сторону «Дюймовочки», найди этого Моченева и паси до моего приезда.

Мне пришло в голову, что в общении с этой артистической богемной публикой мобильник Нинель может пригодится ― правда, я еще не знал как. Просто сунул его в карман.

― А ты? ― упавшим голосом поинтересовался Прокопчик.

― Надо искать этих актрисулек. Заодно посмотрю, кто там у них в квартире шурует.

― А хакеры? ― совсем уж слабо пискнул он.

― Ищи, ― согласился я. ― Да, и вот еще. Если со мной что случится, диски будут…

Но тут я осекся. Махнул рукой.

― Ладно, не надо тебе про это знать.

― Почему? ― сразу надулся он.

― Не надо ― и все.

― Нет, объясни! ― От обиды у него уже дрожали губы.

― Нет времени.

― А ты хотя бы в двух словах!

И уже стоя в дверях, я объяснил. Ровно в двух словах. Вложив в эти два слова итог всей выстраданной мною за последние дни философической системы:

― Незнание ― сила!

25

Говорят, у древних майя была игра в мяч, по результатам которой победителя торжественно казнили. Глубокий философский смысл, если вдуматься. Хочешь спокойной жизни ― не лезь в первачи. А желаешь любой ценой доказать, что ты лучший, ― плати. В лично моем случае к правилам имелось небольшое дополнение: поплатиться жизнью игрок мог в любой момент еще по дороге к заветному пьедесталу. Причем вне всякой зависимости от достигнутых результатов. И я даже вообразить не мог, как скоро эта возможность мне предоставится.

Нинелевы диски прятать было особо некуда, кроме как во все тот же расположенный в подвале «эвакуарий». Прокопчик, конечно, знал о его существовании. Но в последнее время, побывав на разведдопросе у дедушки Хабара, я почти на подсознательном уровне стал опасаться лишних логических связей. Знать про диски и знать про «эвакуарий» еще не значит знать, что диски в «эвакуарии». Скополамин здорово развязывает языки, но чтобы получить правильный ответ, еще надо задать правильный вопрос.

Я положил диски в тайник рядом с ксивами Мерина и Бульбочки. Тут же поблескивали вороненой сталью два ТТ. При виде этого подарочного набора я поежился: давно пора было избавиться от того и другого. Мелькнула мысль сделать это прямо сейчас — завернуть все вместе в пакет да и выкинуть с ближайшего моста в реку. Или бросить в «бардачок» хотя бы один ТТ. Так, на всякий пожарный. Но я удержался, прикинув, что по дороге к Войковской никаких рек у меня нет. А кататься по городу на чужой машине с «левыми» пушками и поддельными фээс-бэшными ксивами будет совсем уж откровенным вызовом обществу. Мне и в голову не могло прийти, что не успеет пропеть петух, а я уже трижды пожалею о том, что нынче ночью хожу по городу безоружным.

Нет, нельзя сказать, чтоб я полностью утратил осторожность. Я понимал: обманутая мною сегодня утром наружка не станет тупо дожидаться меня перед воротами автосервиса до глубокой ночи. От самого

Димки я подвоха не ожидал. Но ведь кроме него в автосервисе есть другие работники. А судя по многим косвенным признакам, частная спецслужба Деда Хабара обладала большим набором возможностей. И целого рабочего дня ей бы точно хватило, чтобы выяснить, каким транспортом я сейчас пользуюсь. Дальше на их месте я бы установил наблюдение за всеми подъездами к моему дому и офису ― и все, птичка снова в клетке. Вернее, живец опять на крючке. Так что я бы совершенно не удивился, снова обнаружив за «хондой» хвост. Но оказалось, что удивить меня планировалось совсем другим способом.

Машину я спрятал на задах своего «жилтовского». В глубине заросших бузиной и орешником дворовых проездов между тесно жмущихся друг к другу метростроевских пятиэтажек. Когда-то, на заре туманной юности, нам с детишками рядовых строителей первых линий московской подземки весело было играть здесь в прятки. За торжественный фасад идущих вдоль проспекта «сталинских» домов словно выкинули сметенный с парадного тракта мусор ― как попало, лишь бы с глаз долой. И из ошметков слепились кварталы, по которым залетные таксисты, бывало, крутились в поисках выезда до полного истощения матерного запаса.

Когда я выбрался наружу через черный ход, уже стемнело. Фонари здесь по мере удаления от людных улиц становятся редкими и чахлыми, как колодцы в пустыне. И тут стало ясно: запутывая следы, я теперь и сам не очень помню, где припарковал свою «хонду». Только это и спасло мне жизнь.

В поисках машины я принялся щелкать брелоком «хонды». И та в какой-то момент благодарно отозвалась: вспыхнула огнями со всех четырех сторон, хрюкнула открывающимися замками. Я в это мгновение находился от нее шагах в сорока или пятидесяти. А человек, который неподалеку от машины быстро шагнул из кустов на дорожку, ― гораздо ближе. Фальстарт вполне извинительный: ну никак он не мог предположить, что клиент кинет ему такую подлянку! Немного уравнивало шансы, что ничего подобного не ожидал и сам клиент. Когда в свете коротко сверкнувших фонарей «хонды» из кустов вывалилась тень с вытянутой вперед рукой, я затормозил. Не столько в прямом смысле, сколько в переносном. Чего нельзя было сказать о вероятном противнике.

Этот был настоящим профессионалом. В отличие от меня он не остался стоять столбом посреди дороги. Не опуская руки, четко, как на учениях, развернулся ― точно на мой мелькнувший в слабом свете габариток «хонды» силуэт. И судя по вспышкам, двинулся вперед, открыв огонь на ходу.

Следует честно признать: в том, что он в меня не попал, нет ни его вины, ни моей заслуги. Все-таки стрелять из пистолета с глушителем с пятидесяти шагов в полной темноте трудно даже по неподвижной мишени. А тут мишень после второго или третьего выстрела наконец спохватилась и так с перепугу ломанулась сквозь заросли бузины, что накрыть ее можно было разве что хорошим минометным залпом.

Вывалился я из кустов на дорожку где-то в соседнем дворике прямиком под слепящие фары грозно надвигающегося на меня автомобиля и понял: окружили! Метнулся было обратно в кусты, но тут на крыше машины полыхнули синие сполохи. Я споткнулся о бордюр, упал на одно колено и понял, что не в силах подняться. А прямо над моей головой знакомый голос поинтересовался с удивлением:

― Эй, Северин, ты чего здесь по кустам шаришься?

Впервые за много лет явление старшего оперуполномоченного Харина вызвало у меня радость, граничащую со слезами умиления. Умалить ее не могло даже то, что, выйдя из патрульной машины, он стоял надо мной, раскачиваясь, как матрос на палубе посреди штормящего моря, и водкой с пивом разило от него на всю округу.

― Совершаю вечернюю пробежку, ― огрызнулся я, понемногу приходя в себя и даже делая попытку встать на непослушные ноги. По мере того как проходил испуг, возвращалась застарелая привычка не давать Харину спуска: ― А тебя чего, перевели все-таки в патрульные?

Но тот был настроен неожиданно благодушно:

― Ну что ты вечно собачишься, Северин? Никогда слова в простоте не скажешь! День рождения у меня, отмечали в кабаке. Ребятки, вот, до дома подкинули.

Я почти устыдился. Пробормотал:

― Хеппи берздей…

И тут же подумалось, что у меня тоже в некотором смысле день рождения. А вслед за этим пришло в голову, что таким неожиданным подарком, как доставившая в здешние дебри Харина «пэгэшка», грех было бы пренебречь.

― Пацаны там какие-то бритые тусуются, ― махнул я рукой в сторону только что извергнувшей меня бузины. ― Палят по окнам. Хорошо, из травматики, а то и похуже.

― Бритые?! ― подобрался Харин. ― А ну, садись в машину, покажешь!

В ближайшие четверть часа, проутюжив окрестности на патрульной машине, я мог считать местность, включая зеленку, полностью зачищенной. Ни один киллер в трезвом уме и здравой памяти здесь оставаться не мог. Торжественно выгрузив вконец разомлевшего Харина у его дома, я бесстрашно вернулся к «хонде», а зодно к попыткам понять логику происходящего.

Итак, мои отношения с контрагентами вошли в качественно иную фазу. Меня больше не брали в плен. Меня убивали на месте. И этот новый подход к проблеме требовал осмысления.

С вопросом «кто» вроде бы все было ясно. Воробьев-Понос-Приветов целый день игнорировал мои настойчивые попытки встретиться или хотя бы поговорить. А вот Дед Хабар вместе со своей бабой Лерой, напротив, должен был весьма огорчиться моим неуважительным к ихнему авторитету отношением. Меня, мелкую никчемную рыбешку, могли запросто выпотрошить и выбросить, как того же товарища подполковника действующего резерва. Но вместо этого пустили еще маленько поплескаться в пруду. В благодарность за что я должен был продолжать копаться носом в придонном иле. Либо сам чего нарою, либо, глядишь, подманю другую, более крупную рыбину. Я же отплатил своим благодетелям черной неблагодарностью. И никак не могу их винить, что осерчали. Но убивать-то за что?!

Да не просто убивать, а натурально устраивать засаду с настоящим киллером, будто я бизнесмен какой или банкир! Но тут припомнился стрингер Вантуз: «за что» у нас никого не убивают. Убивают — «для чего» или «почему». И все начало вставать на свои места. Мне известно, чем я мог быть полезен Деду Хабару. Понятно, как сделался бесполезен. Оставалось определить ― чем я ему теперь вреден.

Ответ лежал на поверхности. Наблюдение за мной установили с того момента, как я давеча очухался за рулем «гольфа» возле своего дома. И ночью наруж-ка неизбежно должна была зафиксировать визит ко мне Вальки-Поноса. А утром я нахально, даже демонстративно ушел от хвостов. И целый день болтался неизвестно где без всякого присмотра. Даже, вполне возможно, носом-то рыл, но в пользу конкурентов. И поэтому подлежал ликвидации как вражеский недобиток.

Это было плохо. Даже очень плохо. Потому что, согласитесь, одно дело играть в шпионов как бы понарошку, и совсем другое ― когда начинают палить из пистолетов по живым людям. Обычно в таких случаях нормальный человек либо пересаживается в бронированный «мерседес» с охраной, либо уходит в бега, либо пытается откупиться. «Мерседес» отпадал ― моих скудных средств не хватило бы и на бронированный ветровичок для него. Мысль податься в бега витала в воздухе и в головах Прокопчика с Малым-Малаем давно. Только не было полной уверенн-ности, что Пенза это что-то вроде канадской границы, за которой я буду чувствовать себя в полной безопасности. Но хуже всего, что и перспектива откупиться представлялась весьма туманной. Да, диски были у меня. Но во-первых, пока они являли собой просто две бессмысленные железяки. Во-вторых, если я и открою их, неизвестно, какая дрянь там обнаружится. В-третьих, не так уж важно это «во-вторых», ибо Хабар с Поносом все равно будут подозревать, что…

Я крепко обхватил голову ладонями, потому что всерьез испугался, что она вот-вот треснет. Сказка про беглого… нет, про белого бычка. Чистая оговорка по Фрейду. Если б не знать. Если б не знать.

И тут мандраж прошел ― как рукой сняло. Всего-то от одной простенькой мыслишки: когда нет вариантов ― это ведь само по себе вариант!

Куда я собирался сейчас двинуть? На поиски травести Голдовской, у которой по квартире бродят чужие люди.

Что они там ищут? Да то же, что искал я: следы сбежавшей хозяйки.

Зачем они это делают? Точно не знаю, но могу предположить, что две недели назад она оказалась свидетельницей чего-то такого, от чего одни люди запивают, другие лезут в петлю, третьи совершают самоубийственные поступки вроде похищения жестких дисков. Причем одной из последних, если не единственной живой и более или менее вменяемой свидетельницей.

Что мне сейчас остается? Двигать туда, куда с самого начала собирался. Ведь травести может и ситуацию помочь прояснить, и наши совместные шансы на выживание увеличить.

«Хонда» так и стояла с открытыми замками. Вопреки опасениям, из темного дворового лабиринта я выбрался на проспект практически с первого раза. Через семь минут я уже подруливал к подъезду дома на Войковской, еще через полторы стоял на полутемной лестничной площадке с верным стетоскопом в ушах.

В квартире, арендуемой артистками эротического жанра, было тихо. Никаких анонсированных Фаиной Семеновной шагов, двигания мебели. Стоять и слушать тишину можно было долго, но что-то подсказывало мне: по ту сторону двери никого нет. Язычок замка снова покорно спасовал супротив швейцарской стали, и я шагнул за порог.

В двух словах: если обыск и имел место в данном конкретном помещении, был он весьма грамотным. В том смысле, что видимых следов не оставил. Так что определить с уверенностью, что тут искали, а главное, нашли ли что-нибудь, я не мог. Да и не очень хотелось тратить на это время. Меня интересовали другие вопросы, ответы на которые я получил довольно быстро, осмотрев комнату инженю Марины Шлык.

Не вызывало сомнений, что последний раз она выходила отсюда, как говорится, с вещами. Из шкафа исчезли платья и куртки, из комода ― дамские аксессуары и постельное белье, не говоря уж о спрятанных в нем долларах. Я открыл тумбочку возле кровати: пропали даже тампоны с презервативами. Только одна вещь сиротливо оставалась лежать на верхней полочке: яркий буклет с девятью полуголыми девицами в гусарских киверах и доломанах, прикрывающих срамные места картонными буквами, составляющими слово «Потемкинъ».

Итак, налицо еще одно бегство. Шлык, Голдовская, Моченев ― всех охватила внезапная охота к перемене мест. Причем некоторых не только жительства, но и работы.

Кстати, о рабочих местах. Интересно, действительно ли Моченев в «Дюймовочке»? А Голдовская все еще в «Потемкине»?

Вытащив мобильник, я набрал номер Прокопчика.

― Как раз собирался тебе звонить! ― завопил он в трубку. ― Думаешь, это просто было? Они таких справок по телефону не дают! Пришлось прикинуться менеджером японского театра «Кабуки», женский коллектив которого желает знать, когда можно увидеть на сцене знаменитого Моченев-сан!

― Идиот! ― простонал я. ― В «Кабуки» нет женщин, там одни мужики играют!

― Да? ― озадаченно притормозил Прокопчик. — Ну, в «Дюймовочке» тоже не в курсе. Зарезервировали на завтра три столика у самой сцены. А Моченев сегодня взял отгул.

Указав Прокопчику бдеть на рабочем месте вплоть до особых распоряжений, я еще раз прошелся по квартире, пытаясь теперь смотреть глазами тех, кто что-то здесь искал. Если найти рассчитывали жесткие диски Нинель, то тут их, ясное дело, не было и нет. А если, как и я, искали следы, указывающие, куда подевались эти девчонки…

Я только что не хлопнул себя со всего размаху по лбу. А надо было бы, и посильнее ― за тупость. Ведь если шанс и имелся, то он все это время лежал, а вернее, стоял на тумбочке прямо перед моими глазами. В первый раз он не принес особых результатов, но авось повезет во второй?

Обернув по привычке руку платком, я снял с базы трубку «Панасоник» и нажал кнопку повторного вызова: на крючке затрепыхалось что-то похожее на добычу. В том смысле, что дисплей высветил незнакомый городской номер, а в трубке раздались длинные гудки.

― Алло, ― произнесли на том конце провода, и я сразу узнал этот поставленный актерский баритон профессионального героя-любовника.

На какое-то мгновение я задумался, что из этого факта следует. Но только на мгновение: если этот номер есть у меня, стало быть, он есть и у того, кто побывал здесь передо мной.

― Алло-о! Вас не слышно! ― нетерпеливо повторил Моченев. И пробормотал кому-то, как сказали бы в театре, в сторону: ― Черт, Маринка, что ли, из своего подвала? Второй раз уже!

Вот это «второй раз» окончательно решило дело. Оно могло означать только одно: время пошло.

― Привет, Валера, ― быстро заговорил я. ― Слушай меня внимательно. У вас большие проблемы. Вернее, у Ксюши. И ты об этом знаешь. Слушай, но не показывай виду: женские истерики нам сейчас ни к чему. Понятно?

― Чего-о? ― оторопело выпалил он, и я сделал вывод, что пока ему ничего не понятно.

― Моя фамилия Северин, я частный детектив, и меня вам бояться не нужно. Я на вашей стороне, ясно?

Моченев молча тяжело дышал в трубку. И я решил еще поднажать.

― Ты снял другую квартиру ― молодец. Она тоже съехала с Войковской. Но я, как видишь, вас нашел, и другие тоже найдут. Во-первых, заприте дверь на все замки и никому не открывайте на звонки. Кем бы они ни представлялись. Во-вторых, немедленно вызовите полицию. Скажите, что к вам ломятся в дверь, понял?

― Никто к нам не ломится… ― пробормотал он враз осипшим голосом, а я еле удержался, чтобы не сообщить ему, что он полный идиот. Но вовремя взял себя в руки и продолжил, правда, добавив жесткости:

― Заткнись и слушай! Когда полиция приедет, скажите, что хулиганы уже ушли, но вы боитесь. И попросите отвезти вас в отделение. Там вы будете в безопасности, а я приеду туда и все объясню.

Но он услышал, кажется, только одно:

― Ага, в безопасности! Это в ментовке-то?

Я чуть не матюкнулся в трубку, но продолжал терпеливо:

― Забудь про эти ваши регистрации, разрешения на работу и прочую чушь! В крайнем случае оштрафуют и отпустят, я за все заплачу! И вас оттуда вытащу!

― А почему я должен вам верить? ― промямлил он.

― Потому что я советую тебе вызвать ментов, кретин! ― я позволил наконец себе сорваться на крик, но и это не подействовало.

― Ладно, мы подумаем, ― неуверенно пробормотал Моченев.

Я взглянул на часы. Время шло. Высокого мнения об умственных способностях героя-любовника у меня не сложилось. Я уговаривал его уже две с половиной минуты, и все без толку. Оставалось надеяться на инстинкты ― самосохранения, например. А самому срочно менять тактику.

― Думайте, ― согласился я. ― Только дверь никому не открывайте. Понял?

― Понял, ― неохотно согласился он.

Судя по тому, с какой скоростью у этого парня шевелились мозги, он даже не успел приступить к процессу обдумывания, а я уже кубарем скатывался по лестнице, летел к своей «хонде», прыгал за руль. Выезжая из двора, набрал Прокопчика, продиктовал ему телефонный номер Моченева и потребовал, не кладя трубки, найти по компьютеру адрес квартиры. Через полторы минуты он был у меня: 2-я Владимирская, район Перова. Я ударил по газам.

Двигаясь в потоке машин по Ленинградке, я где-то между Соколом и Динамо всерьез раздумывал, не вызвать ли мне полицию в квартиру на Владимирской самому. Воплощение замысла осложнялась одним обстоятельством: я мог звонить с мобильника либо собственного, либо Нинель. Все звонки в оперативные службы автоматически регистрируются, номера определяются, а разговоры записываются. Афишировать свое участие в этой истории пред власть предержащими я пока не планировал, так что мой телефон отпадал. По той же причине я отключил его и даже вынул батарейку: простое изучение биллинга из телефонной компании ― и пожалуйте, гражданин Северин, на цугундер, отвечайте на неприятные вопросы типа: что вы делали на 2-й Владимирской в то время, когда там?.. Я еще не представлял точно, что будет на 2-й Владимирской. Зато знал определенно, что для окружаещего мира меня там быть не должно. Сотовый Нинель годился больше ― тогда на записи сохранился бы только мой голос. И можно не сомневаться: неопознанным мой голос останется недолго. В последнее время в связи с этой историей я слишком часто попадаю в поле зрения правоохранителей. Так что к моменту съезда на Третье кольцо я оставил эту мысль. Но в районе Рижского вокзала прикинул, что воспользоваться телефоном Нинель все-таки могу: для контрольного звонка Валере Моченеву.

Номер в квартире не отвечал. Я слушал длинные гудки до тех самых пор, пока телефонная станция не прервала это занятие в принудительном порядке. Слушал, ощущая, как нарастает во мне тревога.

Я уже съехал на шоссе Энтузиастов. Учитывая трафик, пилить до Перова мне было еще никак не меньше четверти часа. В голове крутились самые мрачные сценарии происходящего, пока я, к счастью, не вспомнил, что являюсь счастливым обладателем еще и сотового номера героя-любовника. Нашел его в блокноте, набрал и вскоре услышал в трубке знакомый баритон ― но наполненный неподдельным ужасом.

― О господи! ― подавленно простонали на том конце. ― Это… это… это ты?!

― Нет, это не она, это опять Северин, ― сообщил я, только тут сообразив, что высветившийся у него на дисплее номер был с того света: я чуть не довел чувствительного артиста до кондрашки. ― Вы полицию вызвали? И почему к телефону не подходите?

Всякое загнанное в угол животное от испуга к агрессии переходит мгновенно. Он заорал в трубку:

― Никого мы не вызвали! И правильно сделали! Откуда у вас телефон Нинель? Вдруг это вы ее… а?

― Откуда телефон, объясню при встрече, ― в противовес ему я старался говорить спокойным рассудительным тоном. Хотя давалось мне это с трудом. — А вы сейчас с Ксюшей постарайтесь подумать. Посоображать. Пошевелить мозгами. Она прячется? Да! Значит, она чего-то боится? Да! А чего прошу я? Я не прошу пускать в дом меня ― я хочу, чтобы не пус…

― З-звонят в д-дверь!.. ― неожиданно начав заикаться, просипел Моченев мне в самое ухо страшным шопотом.

Я похолодел: дребезжание звонка донеслось даже до меня. 2-я Владимирская была еще в минутах трехчетырех езды, не меньше.

― Не открывать! ― рявкнул я.

― П-пойду спрошу, к-кто, ― пролепетал он.

― Стой! ― завопил я что есть мочи. ― Нет! Нет!

Но то был глас вопиющего в эфире: этот кретин

отложил трубку и пошел к двери.

Дожидаться результатов я не стал. Просто вдавил педаль газа, подрезал автобус и у кинотеатра «Победа» проскочил на красный свет. Мне гудели и светили вслед. Следующий поворот ― мой. И тут совсем уж некстати начал накрапывать дождик.

Движение на дороге сразу замедлилось. На перекрестке перед следующим светофором собралась толпа машин. Я ткнул на телефоне кнопку спикерфона, кинул его рядом на сиденье. Ухватил руль двумя руками, врубил дальний свет и с бешеным визгом покрышек на мокром асфальте въехал на тротуар. Прохожие горохом посыпались в разные стороны, но я уже ни на что не обращал внимания.

Из спикерфона до меня доносились голоса, мужской и женский. Слов не разобрать, но по тональности могло показаться, что парочка о чем-то яростно спорит. Наконец Моченев вернулся в трубку. В голосе его слышалось облегчение:

― Говорит, участковый, соседи пожаловались, что живут посторонние…

― Отлично! ― проорал я, на полном ходу соскакивая с тротуара на 2-ю Владимирскую. Зубы клацнули так, что получилось «Отрично!». ― Спроси фамилию и перезвони «911»! Пусть по адресу соединят тебя с райотделом, узнай, есть такой участковый или нет!

― Понял! Иду! ― подтвердил герой-любовник. Слава богу, ему и впрямь что-то стало понятно: даже заикаться перестал.

Я хотел еще крикнуть вдогонку, чтоб до моего приезда на всякий случай не открывал и участковому, но тут в трубке раздался треск, будто он ее на радостях грохнул об пол, и разговор прервался.

Перезванивать я не стал: дождь без объявления войны хлынул как из перевернутого корыта, дворники перестали справляться, мгновенно запотели боковые стекла. Номера домов почти пропали из виду, я едва не пропустил нужный мне поворот. В последний момент, почти не снижая скорости, свернул во двор и помчался по лужам, поднимая грандиозное цунами. Но далеко не уехал.

Это была дряхлая панельная пятиэтажка, длинная, как электричка. Я выскочил из машины, задрал на голову воротник и побежал вдоль подъездов, пытаясь сквозь ливень различить, что написано на табличках с номерами квартир. Когда нашел нужный, на мне уже не было ни одной сухой нитки.

Все, финиш, это здесь, на втором этаже.

Я с разбегу затормозил и только тут понял, что не знаю, как быть дальше. Бежать наверх, к квартире? А если там не полиция, а киллер с пистолетом? Ждать здесь? Так ведь дождешься его же… А тут еще ливень прибавил ― хлынуло на голову сплошным водопадом. И это решило сомнения: стоять, дожидаясь не знамо чего под ледяной Ниагарой, было полным кретинизмом. Я обреченно прошлепал по лужам в подъезд.

Здесь было сухо. И страшно.

Страшно, потому что абсолютно темно. И абсолютно тихо. Я отчетливо слышал шорох стекающих с меня капель. А не видел вообще ничего. Даже собственной руки. И тут над моей головой раздался знакомый звук: так скрипит медленно открываемая дверь. А вместе со звуком выскользнул и упал в пролет слабый отблеск света.

― Валера? ― едва прошелестел я, задрав голову. И через секунду повторил еще раз, погромче: ― Валера? Ксюша?

Вместо ответа дверь снова коротко скрипнула, и призрачный свет пропал. Словно рак-отшельник высунул голову на лестницу, пошевелил усами и снова спрятался в квартире-раковине.

Я ощупью добрался до перил и начал медленно подниматься по лестнице. Уже не особенно таясь. В ботинках хлюпало, как у Дуремара, ловца пиявок, и пытаться изображать, что меня тут нет, было как минимум глупо. Перила кончились, короткими шаркающими шажками я пересек лестничную клетку, нашарил новые, ведущие к… Я старался не думать, к чему именно. Просто хлюпал себе по ступенькам. И оказался в конце концов на площадке второго этажа.

Там я снова увидел свет. Но в отличие от Создателя никак не мог сказать, что это хорошо. Потому что свет исходил из небольшой дырки на уровне моего живота. Дырка была с неровными краями, и вывод напрашивался один: передо мной входная дверь в квартиру, а на месте дырки раньше был замок.

― Валера! Ксюша! ― на этот раз громко произнес я, чувствуя как напряженно вибрирует мой голос. Но ответа не получил. Стало ясно, что надо потихоньку хлюпать отсюда подальше. А лучше даже не потихоньку.

Не стану врать, дверь с разбитым замком манила скрытой за ней загадкой. И любой супермен обязательно поперся бы туда посмотреть что к чему. Но я-то не супермен. Жизнь выбила из меня много дури, и оставшейся уже не хватало, чтобы лезть сейчас на рожон. Приняв это разумное решение, я повернулся, чтобы нашарить ведущие вниз ступеньки. И даже успел сделать крошечный шажок в этом направлении, когда узнал, что возомнил о себе слишком много: самостоятельных решений мне больше не полагалось.

В мой загривок уперлось что-то твердое и холодное. А сиплый голос негромко, почти шепотом, произнес:

― Стой где стоишь. Руки за голову, падла!

Повторять дважды не понадобилось: я мгновенно

осознал свой новый статус и резво сцепил руки на затылке, одновременно пытаясь припомнить, когда в последний раз со мной беседовали столь же убедительно. Ах да, ну как же! Вооруженный этим боевым кличем товарищ подполковник действующего резерва, в то время еще просто безымянный Мерин, с этими волшебными словами целился мне в лоб из не снятого с предохранителя ТТ. Неужто воскрес? Ведь и трех дней не прошло!

Мои размышления были прерваны резким толчком в левое плечо: меня разворачивали в обратном направлении, к двери. А сиплый шопоток приказал:

― Открывай дверь и заходи в адрес! Руки на месте!

Я покорно пнул ногой куда-то в темноту перед собой. Дверь со скрипом отъехала в сторону, и глазам при свете запыленного бра в крошечной прихожей открылась самая печальная картина из всех, которые в последние полчаса рисовало мое воображение.

Оба жильца были мертвы.

Можно было предположить, что незадолго до гибели они занимались любовью. Крошечная Ксюша в мужской рубашке большого размера лежала у порога комнаты, сжавшись в комочек и поджав ноги. Она могла бы показаться окаменевшей от ужаса, если бы не лужа крови, вытекшая из-под правого бока. Рубашка задралась, демонстрируя окружающим маленькую круглую попку, когда-то услаждавшую взор зрителей театра «Купидон». Последний акт, залезла не спросясь в голову совершенно неуместная мысль. Могучий стриптизер Валера упал навзничь посреди маленькой прихожей, заняв практически весь плацдарм целиком. Раскинув руки, в широко распахнутом махровом халате на голое тело, он, полагаю, и сейчас привлек бы повышенное внимание дамочек из «Дюймовочки» богатой мускулатурой и героических размеров мужским достоинством, если бы все это не было обильно залито кровью. Одну рану он получил в живот, вторая аккуратно зияла посреди лба.

― Это у вас что, программа защиты от свидетелей? ― поинтересовался я, не трогаясь с места. Если удастся втянуть киллера в разговор, появляются шансы.

― Не умничай! ― услышал я в ответ, одновременно получив новый чувствительный удар железным предметом в спину. ― Заходи, сказали!

― Куда заходить-то? ― спросил я, подбородком указывая на перегородившего дорогу Валеру.

― Бочком, бочком, ― прошипели сзади. ― Или частные сыщики трупов боятся?

― Только собственных, ― пробормотал я, резко перепрыгнув через покойника, в расчете оторваться от давящего в шею пистолетного ствола. Но не преуспел: пистолет взял препятствие с той же резвостью и снова уткнулся мне в основание затылка.

― А теперь поговорим, ― просипело сзади, но уже чуть громче и отчетливей. Ровно настолько, чтобы я сумел узнать голос. Тем более что у меня в этом отношении имелся свежий опыт.

Из голливудских фильмов я давно понял, что жертву лучше убивать сразу, а не рассусоливать, давая ей шанс выкинуть какой-нибудь фортель. Убийца сам шел мне навстречу. Вот только со страху фортель у жертвы никак не придумывался. Но потянуть время, если уж дают такую возможность, было надо.

― Да уберите вы пистолет, Андрей Андреич, ― с деланой досадой произнес я. ― Вас ведь в ГРУ наверняка учили: вынул ствол ― стреляй. А раз не стреляете, поговорить хотите, так шею-то мне не сворачивайте, а то радикулит может приключиться.

За моей спиной возникла пауза невероятной длины ― секунды полторы, если не все две. После этого дуло пистолета отодвинулось, но я загривком чувствовал, что не слишком далеко.

― Ладно, ― произнес полковник Козырьков, в просторечии именуемый мною Бульбочка. И повторил: — Ладно. Шлепнуть я тебя всегда успею. Тем более должок за тобой.

― Око за око, зуб за зуб! ― попытался я склонить его к гуманизму. ― Дайте мне в нос ― и будем квиты!

― Так ты еще и шутник! ― злым голосом проговорил Бульбочка. ― Счетик к тебе покрупнее будет. Один Щербак чего стоит!

― Да не убивал я вашего Щербака! ― взмолился я. ― На кой он мне сдался! Его Дед Хабар убрал, они старые знакомые оказались. Или что-то в прошлом не поделили, или теперь. Ну не мои это методы, будто сами не знаете! Да еще в лес подбрасывать…

― А ты откуда все это знаешь? Про Хабара? Про Щербака? ― Тон был подозрительный, но в нем зазвучал неподдельный интерес.

Мы все еще стояли в прежней позиции: я спиной к нему, он почти дышал мне в затылок. Но взимопонимание налаживалось. Еще чуть-чуть, и зашагаем строем.

― Так ведь в одной хате, можно сказать, парились. Странная такая хата: с дыбой, с пыточным колесом.

― И как вы там вместе оказались?

Бульбочка начинал мне верить. Самое время начать врать.

― Меня прямо на улице в машину затащили. Бугаи здоровые в камуфляже. А его кажись с танцулек каких-то прихватили… ― Я сделал вид, что смущаюсь говорить. ― На нем почему-то платье было бальное и парик. Почему ― не знаю.

― Ладно, заткнись, ― бросил Бульбочка, явно предпочитая не развивать эту тему. ― Отвечай, про что спрашивают. Чего Хабар хотел-то от вас?

― От него ― не знаю. А меня дрянью какой-то накололи, и все время про Нинель спрашивали: где вещи какие-то, где тайник, чего она мне дала?

― А она дала? ― заинтересованно спросил Бульбочка.

― Дала, ― честно ответил я. ― Три раза. Всю ночь мучила, сучка.

Полковник грубо ударил меня пистолетным стволом по затылку:

― А ну прекратил паясничать! ― Помолчал и продолжил как бы с самим собой: ― Значит, разведдопрос. У Хабара это дело поставлено. И ты что же, не коланулся?

― Так не в чем было, Андрей Андреич! ― с отчаянием возопил я. ― Ведь действительно ни сном ни духом!

Я даже широко развел руками, показывая, что сам не понимаю, чего они от меня хотели. Оставалось совершить крутой разворот на левой пятке и в этом незамысловатом фуэте одной рукой сделать Бульбочке захват шеи, другой перехватить пистолет. Но не успел.

― Но-но, не шали, ― пробормотал он, судя по скрипу половиц грамотно отступая на шаг назад. ― Руки на голову!

Тихонько вздохнув, я снова сцепил руки на затылке.

И опять за моей спиной повисла пауза. Полковник ГРУ усваивал новые вводные и определял ближайшие тактические задачи. А я молился, чтобы в них не вошла ликвидация на месте ненужного свидетеля. Но у Бульбочки оказались другие планы.

Я услышал, как он делает еще пару скрипучих шагов, но почему-то не к двери, а в сторону.

― Повернись, ― приказал он. ― И медленно на выход.

Я с охотой повиновался. Если бы меня хотели убить на месте, уже давно пустили бы пулю в затылок. Прежде чем двинуться, я кинул быстрый взгляд в сторону полковника. Костюм, галстук и рубашка на нем были те же, что в момент выхода на крыльцо банка «Капитанский». Золотых очков и бородки-эспаньолки не имелось. И не хватало чего-то еще. Я судорожно пытался сообразить, чего именно. Но наглотавшись страха, все еще бурлящего адреналином в груди и коленках, никак не мог сосредоточиться. Да и полковник не оставлял времени на раздумья.

― Пошел, пошел, ― торопил он, слегка поводя стволом своего ТТ в нужную сторону. На ствол был навинчен глушитель.

Привычно перешагнув через тело несчастного стриптизера, я открыл дверь настежь и оказался на лестничной площадке. Но мой конвоир снова прикрыл дверь, оставив лишь узкую полоску света, едва освещавшую путь вниз. При этом Бульбочка ухитрялся не отставать ни на шаг, опять прижав пистолет к моей холке.

― Давай на улицу, ― последовало указание. ― И не вздумай самовольничать. Сейчас сядем в мою машину и поедем за ксивами и стволами. Потом можешь валить на все четыре стороны.

Так я ему и поверил. Но шансов выжить прибавилось. Надо только их не упустить.

А главный шанс, как оказалось, уже притаился совсем рядом, в полутьме лестничной клетки. И упустить его было просто невозможно. События, давно вышедшие из-под моего контроля, совершенно неожиданно начали уплывать из рук теперь уже Бульбочки.

Осторожно щупая дорогу ногами, я успел спуститься на пару ступенек, как вдруг товарищ полковник ни с того ни с сего с размаху налетел на меня сзади всей грудью.

― Полегче, ― пробормотал я. ― Я предлагал нос разбить, а не ноги ломать.

Но товарищ полковник почему-то не отвечал, зато продолжал буквально висеть у меня на плечах, не забывая также упираться в меня стволом, как костылем.

И тут за моей спиной послышался голос, явно не принадлежащий Бульбочке:

― Опусти волыну, сволочь! Или тыкву тебе снесу!

Но волыну Бульбочка не опустил. Вместо этого я

почувствовал, что левая рука полковника крепко обхватывает меня за шею, а правая с новой силой вдавливает ствол пистолета мне в щеку. Из просто пленника я на глазах превращался в заложника.

Самое поразительное, что и этот голос показался мне знакомым. Но я снова никак не мог идентифицировать говорящего.

― Ага, помечтай! ― почти пропел Бульбочка. ― Можешь стрелять, только мы с твоим дружком так в обнимку и откинем боты! Ишь шустрые какие, задумали старичка обхитрить! Да забыли, что пуля ― она такая: пройдет навылет, и у тебя на руках сразу два трупешника!

― Он мне не дружок, а конкурент, ― раздалось сверху довольно презрительным тоном. ― Так что даже лучше: нет человека ― нет конкуренции.

В ответ на это заявление Бульбочка снова взял время на раздумье, а я решил, что пора вмешаться и мне. Потому что наконец узнал голос. И боже мой, вы не поверите, это был голос Малого-Малая!

Зная его, я сильно сомневался, что этот провинциальный Шерлок Холмс вообще решится стрелять, а уж тем более в меня. Но блефовал он уверенно. Несмотря на темноту, я представлял себе картину довольно ясно: Бульбочка упирает пистолет в меня, Малай в него, и все мы находимся в полном цугцванге, чтобы не сказать грубее. Поэтому-то и решил слегка потянуть инициативу на себя.

― Давайте все-таки наружу выйдем, ― предложил я как можно миролюбивее. ― А то в темноте у всех нервы играют, неровен час, наделаем глупостей.

И хотя по смыслу происходящего я в нашем трио был самым ни на что не влияющим участником, все неожиданно со мной согласились. Причем Малай зажег маленький фонарик, так что спустились мы хоть и цугом, но довольно быстро.

Оказавшись на улице, мы слегка рассредоточились. Бульбочка умудрился сразу за дверью сделать шаг в сторону и развернуться, держа меня практически на весу, а вернее, прячась за моей спиной. Но и Малай не сплоховал: тут же занял позицию напротив, уставив пистолет мне в грудь, грозным выражением лица всячески демонстрируя, что готов на крайние меры. Цугцванг продолжался теперь в сумерках, и я, воодушевленный предыдущим опытом руководства, сказал:

― Ребята, плохо дело. Пора кончать этот Голливуд. Дождь-то, смотрите, перестал. Сейчас народ пойдет по улице. Предлагаю китайскую ничью.

― Это как же? ― зло поинтересовался Бульбочка, у которого добыча уходила прямо из рук. Но в его голосе мне почудилась заинтересованность.

― А вот так. Вы оба медленно, очень медленно расходитесь. Товарищ полковник продолжает держать на мушке меня, а ты, конкурент, его. Полковник пятится вон к тем зарослям. Я, безоружный, выхожу на середину и там стою. Стою неподвижно, легкая мишень. И так до тех пор, пока полковник спиной не доходит до зарослей и не прячется в них. У него будет преимущество, но я бы на его месте не стал стрелять в сумерках с такого расстояния. Это, между прочим, вас обоих касается.

Наступило молчание. Дуэлянты думали. Сердце у меня бешено пульсировало где-то в районе сонной артерии, куда теперь упирался своим глушителем Бульбочка. Наконец давление слегка ослабло. Рука, сжимавшая мне горло, поползла вниз. Я уже любил полковника всей душой, как стокгольмский заложник своего террориста. Еще немного, и он полностью оторвался от меня, пятясь задом.

― Двигаемся медленно и в унисон, как похоронный оркестр, ― наставлял я, сам тоже потихоньку выдвигаясь на середину прохода к подъезду. Краем глаза наблюдая, как Малой-Малай, крепко держа свою пушку обеими руками, меняет позицию, становясь около растущего на газоне толстого корявого тополя. Я мысленно похвалил его.

В этот момент метрах в ста от нас показалась женщина с коляской и в резиновых сапожках. Издалека казалось, что она бодро шагает по водной глади аки посуху.

Не знаю, как ему это удалось, но при виде женщины Бульбочка прыгнул в кусты прямо спиной, и через секунду можно было только на слух определить траекторию, по которой он ломился сквозь заросли акации. Малой-Малай неуловимым ковбойским движением отправил пистолет в подплечную кобуру под курткой. После чего мы не сговариваясь почти бегом рванули за угол дома и только там притормозили, чтобы отдышаться.

― Ты как сюда попал? ― строго спросил я. ― Только не говори, что стреляли.

― А что, не стреляли? ― иронически отреагировал он. ― Мог бы хоть поблагодарить!

― Поблагодарил бы, если б ты его подстрелил. У тебя была тыща возможностей!

― У меня не было тысячи возможностей, ― сварливо пробормотал Малой-Малай. ― У меня был травматический пистолет. Знаешь, такой ― стреляет резиновыми шариками.

Настал мой черед удерживать челюсть, чтоб не отвалилась.

― Молодец! ― выдавил я из себя. ― Тогда тут есть состав… для благодарности…

― Ладно, сочтемся, ― небрежно махнул он рукой, будто не совершил ничего особенного. ― Во-первых, надо делать отсюда ноги. Там, наверху, два трупа, и дверь незакрытая. Во-вторых, что мы будем делать дальше?

Во как! Мы!

― Слушай, друг, ― проникновенно сказал я. ― Ноги надо делать в широком смысле. Сваливать из города. Ты, конечно, геройский герой, оказался в нужном месте в нужное время. Но меня сегодня весь день вели, еле оторвался. И один раз стреляли… Самый настоящий киллер. Чуть не убили! Так что я сейчас поеду домой складывать чемодан.

Лицо у Малая поскучнело. Не такой он ждал благодарности.

― Врешь? ― спросил он напрямую.

― Вру, ― неожиданно для себя ответил я. ― Вся штука в том, что у нас с тобой дела разные: ты ищешь девчонку, а я убийцу папаши Шахова. Догоняешь?

Малай принялся возбужденно отвечать, что делото, по сути, одно, что… Но я перестал его слышать. И видеть тоже. У меня чуть-чуть закружилась от напряжения голова. Я ощутил, что только что сам произнес какое-то слово, слово-ключ, слово-ответ на некий еще не заданный вопрос. Оно вертелось на языке, как леденец, сладкое и скользкое. И вдруг всплыло разом: чемодан! Я сказал «чемодан»! Именно чемодана, вернее кейса, «дипломата» не было с собой у Бульбочки, когда он вышел на порог банка. В банке я помнил этот кейс отчетливо. Разговаривая с крокодилицей, он придерживал его бедром на полочке под стойкой. А когда вышел… Я даже глаза закрыл, чтобы яснее увидеть картинку. Вот Бульбочка появляется на верхней ступеньке. Шарит по карманам в поисках сигарет. Прикуривает, прикрывая огонек от ветра обеими руками.

Обеими! Где в таком случае должен быть кейс? Его либо ставят рядом, либо зажимают между колен. Но я помнил: никакого чемоданчика при полковнике не было! Значит, он уложил его в банковскую ячейку. Где-то рядом с которой помещалась ячейка Нинель. Никаких других объяснений не существовало. И это было очень неприятное объяснение. Потому что диски находились у меня, но еще далеко не все находились в курсе этого обстоятельства.

Малай что-то объяснял, но мне сделалось совершенно не до него.

― Ты на мотоцикле? ― перебил его я.

Он растерянно кивнул.

― Тогда дуй к себе в гостиницу и жди там, можешь понадобиться.

После чего, не дожидаясь ответа, я повернулся и бегом ринулся к своей машине, проваливаясь в лужи по самые щиколотки. Веры у меня в тот момент было маловато. Только надежда.

26

Я катил по вечерней Москве, после ливня похожей на бомжа, которого в спецприемнике окатили из брандспойта: умыть не умыли, только грязь размазали. Катил и судорожно размышлял, что делать. Куда податься бедному детективу.

Мой друг и большой начальник в МУРе Шурик Невмянов мог бы сделать все как надо, причем быстро и оперативно. Хотя времени, скорее всего, не хватило бы и ему. Полицейская вертикаль ничуть не лучше любой другой. К тому же совсем не устраивало то количество вопросов, которые он вслед за этим на меня обрушит. Тупо позвонить 911? Результат — фифти-фифти. Могут взяться за дело, но слишком лениво. Могут и просто не поверить. Надо сделать так, чтоб поверили.

Время стучало в висках. Я зажал в зубах рукав куртки, схватил телефон Нинель и, после того как оператор ответил, произнес скороговоркой, сам не узнавая собственный голос:

― Очень срочно. Заминирован банк «Капитанский».

Назвал адрес банка.

― Бомба в одной из ячеек в депозитарии. Управляется дистанционно. Времени осталось…

Я прикинул, сколько Бульбочке ехать из Перова до банка.

― Минут тридцать или чуть меньше. Возле банка в машине будет сидеть человек…

И кратко описал Бульбочку. А предупреждая дальнейшие расспросы, сказал:

― Марку машины не знаю.

Что еще? Решетки на окнах депозитария.

― Машина будет стоять не у главного входа, а со двора, оттуда легче проходит сигнал.

Вспомнил про охранника и крикнул в микрофон напоследок:

― В банке могут быть люди! Поторопитесь.

Причем только через минуту-другую удалось силой воли разжать переставшие подчинятся хозяину челюсти, чтобы отпустить рукав: оказывается, я вцепился в него, как бультерьер, мертвой хваткой.

Теперь телефон Нинель. Он сыграл свою роль и должен умереть. Исчезнуть навсегда и без следа. Понимая, что теряю драгоценное время, я все-таки поехал через центр. Мне нужна была река. Не отрываясь от руля, я разобрал телефон Нинель, вытащил сим-карту, нашарил в «бардачке» зажигалку. Остановившись на Берсеневской набережной, я едва не сжег себе пальцы, пока «симка» не обуглилась со всех сторон. Потом выскочил наружу, перегнулся через парапет и зашвырнул телефон подальше. Чуть позже, притормозив у первой же решетки уличного стока, отправил останки «симки» в канализацию. Теперь больше ничего не стояло на моем пути к банку «Капитанский». Но я все равно опоздал.

Когда я подъехал, предусмотрительно поставив машину в квартале от банка, запах гари и вой пожарных машин сообщили мне, что Бульбочка успел раньше. У «Капитанского» стояло несколько пожарных и полицейских машин с проблесковыми маячками. Дверь центрального входа была безжалосто взломана, из проема валил густой дым. Но напружиненные, как жилы штангиста, брезентовые шланги тянулись не только туда, но и за угол, на другую сторону дома. Вокруг, как обычно, собралась толпа зевак. Я нечувствительно присоединился к ним, засунув еще дрожавшие от нервов и сумасшедшей езды руки в карманы. Завернул за угол и увидел ровно то, что ожидал.

Красное и черное. Языки пламени с едкой гарью рвались через разбитые окна подвала. Горело здорово. Казалось, огонь с удовольствием пожирает мощные струи воды из пожарных насосов, только сильнее разгораясь. В депозитарии так гореть было особенно нечему: одни металлические стойки с ящиками. Становилось ясно: в «дипломате» бомба была непростая. Бульбочке требовалось уничтожить все подряд, так что туда, скорее всего, заложили баллоны с напалмом. Если это так, пожарные зря стараются: огонь не иссякнет, пока не выгорит все дотла. Наследственные ложки, невинные жертвы моих оперативных комбинаций, превратятся в комочек расплавленного металла. И самое обидное, что нет клиента, которому можно будет выставить за них счет.

В общем, беглый осмотр показал, что во мне здесь больше нет нужды: я сделал все что мог. Пора было отсюда сматываться. Тем более у меня еще не кончился рабочий день. И тут в группе зевак, толпящихся на почтительном расстоянии от жара взбесившейся плазмы, я увидел знакомую фигуру. Начальник нашей местной уголовки Мнишин, скрестив руки на груди, стоял под деревом на перевернутом ящике. Как Нерон на горящий Рим, немигаюшим взглядом смотрел он на новое ЧП, так ярко украсившее подопечную ему территорию. Я подобрался поближе и поинтересовался:

― Что случилось? Поджог?

Он неохотно скосил глаз в мою сторону и пробормотал:

― Вот скажи, Северин, как это у тебя получается? Где какие неприятности ― там тут же ты.

― Устроили тарарам на всю округу, ― пожал я плечами, ― сюда скоро весь город сбежится.

На это он промолчал, а я невинно поинтересовался:

― Людей-то хоть не было?

На лице его отчетливо читалось, насколько ему неохота беседовать со мной на служебные темы. Но он все-таки удостоил ответом:

― Ты про внутри или про снаружи?

Умеет Мнишин формулировать лапидарно ― не отнимешь.

― Про внутри, конечно!

Мнишин отрицательно покачал головой.

― Это банк. Все на электронике. А горит вообще хранилище.

― Постой, постой, ― спохватился я. ― А что, были и снаружи? Поймали поджигателя?

Это была моя ошибка: с Мнишиным так нельзя, у него нюх собачий.

Он резко повернулся ко мне всем корпусом: в глазах, обращенных на меня, плясали сразу два чернокрасных пожара.

― Так-так, ― протянул он. ― И откуда же нам известно, что был поджигатель?

― Мне не известно, я предполагаю. Не само же загорелось, ― попробовал выкрутиться я. ― Само так не горит ― это ж тебе не керосиновая лавка.

Я произносил слова, а сам чувствовал, как в окружающем горячем воздухе медленно холодеют мои конечности. Если сгорит только депозитарий, а бухгалтерия останется… Если меня опознают сотрудницы банка… Отвертеться будет непросто. Разве что навалюсь всем весом на презумпцию. На случайность — а-ля Штирлиц в камере у Мюллера. Был в банке, да, бомбу не подкладывал, нет. Ну на кой хрен меня потянуло на место чужого преступления!

Семь бед ― один ответ. Я настойчиво переспросил:

― Так поймали? Или опять прохлопали?

В расчете, что «прохлопали» он мне не спустит.

Вывести Мнишина из себя не так-то просто. Поэтому, боюсь, у него были свои резоны, чтобы просто не послать меня куда подальше, желательно прямо в горящий адским пламенем депозитарий. Он склонил ухо к черной коробочке, торчащей у него из нагрудного кармана.

― Ну чего там у вас?

Коробочка заклекотала в ответ хрипло и невнятно, как попугай спросонья. Но Мнишин отлично понимал, о чем она кудахчет.

― С глушителем? Ага. И никаких документов? Ага. А в машине хорошо искали? Ага. Ищите дальше. Ну, пришли за мной кого-нибудь. Конец связи.

Весь этот сугубо служебный разговор он вел, совершенно не смущаясь присутствия постороннего. Из чего я сделал неприятный вывод, что посторонним он меня в данный момент не считает. В лучшем случае он считает меня причастным. И не ошибся.

Мнишин ухватил меня за локоть и не попросил, а приказал:

― Поедешь со мной!

― Куда это? ― сделал я попытку вырваться, но Мнишин держал цепко. ― Я тут при чем?

― Вот и узнаем, ― пообещал он. ― А то ты как в анекдоте про евреев: вообще-то в мире их мало, но в каждом конкретном случае много.

Я попытался сделать вид, что не понял.

― Это в каком смысле? Я-то русский.

― Да мне по барабану, русский ты или татарин, — еще сильнее и как-то зло дернул меня за рукав Мнишин. ― Много тебя стало, Северин, ясно? Слишком много. Ну просто яблоку упасть негде ― везде ты. Давай шевели задницей, а то сейчас машина подойдет, силой сажать тебя, что ли?

Ехали в «пэгешке» молча, да и недалеко. Видать, подъехавшие патрульные грамотно взяли взрывника в клещи. Он метнулся во дворы и там, как я давеча, запутался в поисках выезда на широкую дорогу. «Тойота» просела сразу на два разорванных пулями колеса. Вокруг нее уже заканчивали натягивать полосатый скотч. Передняя дверца была распахнута. Привалившись к ней спиной, на земле сидел человек с головой, словно покаянно упавшей на грудь.

― Глянь-ка, ― приказным тоном бросил мне Мнишин, когда мы вылезли из машины. ― Не знаешь, кто такой?

Я осторожно подошел ближе и опустился на корточки, заглянув мертвому в лицо. Автоматная очередь прошила ему грудь, так что процесс опознания не составил труда. Бульбочка перед смертью и не думал каяться, а отстреливался, пока мог. Рядом с его правой рукой на асфальте лежал знакомый мне ТТ с глушителем.

― Ну?! ― услышал я над своей головой требовательного Мнишина и поднялся на ноги. Легко и сладостно говорить правду в лицо начальнику уголовного розыска.

― Козырьков Андрей Андреевич, бывший полковник ГРУ. Сейчас в службе безопасности корпорации «Фарус».

― Да, дружки у тебя, ― протянул с некоторым даже уважением Мнишин. ― Ну, давай колись дальше.

― А чего колоться-то? ― пожал я плечами. ― Я его видел, считай, полтора разочка. Он ко мне приходил… Когда же это? Третьего дня примерно. Ксивой ФСБ размахивал. Расспрашивал про Нинель Шахову.

Я замолчал.

― Из тебя что, клещами надо вытаскивать? ― рассвирепел Мнишин. ― У меня тут банк горит и труп вооруженный без документов, а ты думаешь со мной в бирюльки играть? Что ему было надо, говори быстро! А то закрою тебя на ночь, к утру разговорчивей станешь!

Тут уж я разозлился:

― Закрой, закрой! Я хоть высплюсь спокойно! А пока пошли людей с фонарями, а лучше с металлоискателями ― я место покажу, это возле дома, где Харин твой, именинник хренов, живет. И гильзы найдут, и пули, если повезет. Чуть не убили, гады! Харин завтра, когда проспится, подтвердит, что меня там видел.

Глядя, как сами собой расширяются глаза Мнишина, я резонно рассудил, что кашу маслом не испортишь: люди Хабара в меня стреляли или люди Поноса, не суть важно. Это и мне-то точно не известно, а Мнишину подавно. Главное сейчас ― отмежеваться от нехороших мальчиков.

― Может, вот из этого ТТ, ― дернул я подбородком в сторону безответного нынче Бульбочки. ― Может, из другого чего… Это уж пусть баллистики разбираются.

― Ладно, про это поговорим еще… ― буркнул Мнишин, явно потрясенный новыми сведениями. Теперь еще и покушение на убийство на его многострадальной территории. Чистый висяк, который нужен ему был не больше, чем собаке пятая нога. Поэтому свой вопрос он повторил уже тоном ниже: ― Так что ему про Нинель-то надо было?

― А вам чего было надо, когда вы с Хариным ко мне вломились? ― парировал я. ― Объяснял ведь уже: девушка провела со мной одну ночь, да в таком темпе, что нам и поговорить было некогда. Ничего я про нее не знаю! А этот Козырьков вообще спрашивал такие глупости, будто мы с ней лет пять общее хозяйство вели. Где чего хранила, в каком банке деньги держала… Ну, вы все прям как дети! Мне-то откуда знать!

Врать в лицо начальнику уголовки оказалось так же легко, но еще более сладостно.

― Постой, постой! ― спохватился Мнишин. ― То ты говоришь ― ГРУ, то ФСБ. Что-то у тебя не сходится.

― Я говорю, «размахивал ксивой ФСБ», ― терпеливо разъяснил я. ― Потом узнал уже, ксива не настоящая была. Навел справки по своим каналам, и точно ― бывший полковник ГРУ.

Но подозрительность Мнишина все никак не хотела идти на спад.

― А что значит «видел полтора разочка»? Где еще с ним встречался?

Отлично! Мнишин заглотил закинутую наугад наживку. Так что можно попытаться прямо сейчас отработать еще и мое посещение «Капитанского». Единожды солгавши, кто тебе помеха?

― А вот сегодня без чего-то восемь, в этом самом банке, ― я дернул головой назад, в сторону пожара, — мы с ним в дверях разминулись, я и не понял толком: он или не он? Даже у девушек в банке спрашивал, не Козырьков ли фамилия клиента? Они сказали нет, фамилия другая. Или я обмишулился, или он опять под прикрытием работал. ― И для убедительности развел руками: ― Так что, если по-честному, больше чем на полразочка не тянет.

Но Мнишин, который, по всем расчетам, должен был наконец успокоиться и удовлетвориться, придвинулся ко мне всем туловищем и резко схватил за лацканы куртки.

― Так-так, ― зловеще протянул он. ― А знаешь ли ты, как мы про бомбу узнали, а?

― Откуда мне знать-то?! ― Я даже глаза постарался вытаращить.

― Неизвестный доброжелатель позвонил, сечешь? А мы ведь завтра и номерок телефончика знать будем, и место, откуда звонили, и, если надо, экспертизу голоса произведем.

― Грамотно, ― охотно согласился я. ― Находите владельца номера, сравниваете голос. А уж раскрутить его ― это вы сумеете, я вас знаю!

― Значит, это не ты? ― поинтересовался Мнишин, всем своим видом, тоном, выражением лица демонстрируя, что сильно подозревает обратное.

Я же не просто подозревал обратное, я знал наверняка. Поэтому выкатил ему самое оскорбленно-честное выражение лица из имеющихся у меня в запасе:

― Конечно я! Но ты же в курсе: признание уже теперь не совсем царица доказательств. Так что грабки убери. Проведи свои экспертизы, а потом такие вопросики задавай. Чай, при исполнении находишься.

Он ослабил хватку и даже слегка отодвинулся.

― Проведем, проведем экспертизки, и вопросики зададим… ― пробормотал он. ― Всему свое время.

И я понял: выкрутиться из цепких лап Мнишина полностью мне пока не удалось. При этом оказалось, и вопросы у него еще не все закончились.

― Теперь объясни, чего тебя в этот банк занесло? Аккурат сегодня вечером и как раз в одно время с ним?

Мы оба синхронно глянули на притулившийся в сторонке труп Бульбочки.

― У него бы спросить, да ведь не скажет теперь, — фальшиво вздохнул я. ― А у меня заранее запланировано было. Семейное серебришко в сейф упрятать. Последняя память все-таки. Я после того погрома, что вы у меня видели, чуть не до утра квартиру убирал, а ложечек бабушкиных нигде не было.

― Если в сейф прятал ― значит, нашлись все-таки? ― спросил Мнишин, отпуская мои лацканы. И в его усталом голосе я больше не слышал живого интереса к моей персоне. Что немудрено: в настоящий момент у начальника уголовного розыска полно было дел поважнее.

Вопрос выглядел риторическим, но я счел нужным на него ответить. Сказал с достоинством:

― Ложки нашлись. Но осадок остался.

27

В дореволюционном русском праве имелся такой вариант вердикта присяжных: «Невиновен, но оставить в сильном подозрении». Ну, точно про меня — с точки зрения правоохранительных органов в лице товарища Мнишина. И означало, что в каждом своем действии отныне надо быть предельно осторожным, продумывать последствия любого шага, любого слова. Все это я хорошо понимал. Но менять свои планы упрямо не желал. Собирался переть напролом, положась исключительно на авось. Ибо, как говорит Прокопчик, жизнь сложнее наших представлений о ней.

А что мне еще оставалось делать? Отправиться домой спать? И забыть про программу защиты от свидетелей службы безопасности корпорации «Фарус»? Оно конечно, за последнее время кадры у них поредели: ни Мерина, ни Бульбочки. Но ведь вряд ли они иссякли окончательно! И Бульбочка по дороге из Перова к банку обязан был доложить руководству о последних событиях. И еще существовала где-то, по словам покойника-стриптизера, «в своем подвале», Марина Шлык. Тоже, заметьте, сбежавшая с места жительства почти одновременно с Ксюшей Голдовской. Может быть, последняя из живых, кто знает, что же именно случилось две недели назад, когда началась вся эта кутерьма. Да и чего уж лукавить перед самим собой! Предупредить Шлык об опасности, намекнуть ей, чтоб быстро делала ноги куда подальше, являлось моим несомненным гражданским долгом. Но правда состояла в том, что она нужна была мне как свидетельница, пока еще не попавшая под «программу» службы безопасности «Фаруса». И тем больше нужна, чем меньше шансов, что кроме нее остались какие-нибудь другие свидетели. Во всяком случае, мне о существовании таковых известно не было.

Я позвонил Прокопчику и в приказном порядке велел ему собираться в поход. Называть маршрут по телефону не хотелось, поэтому я сказал:

― Помнишь, где мы первый раз видели этого пионера-героя? Как его? Ага, Мишу Перова, он еще с такой очаровательной блондинкой танцевал? Вот там встречаемся через пятнадцать минут.

― Это зачем? ― подозрительно поинтересовался он.

― Есть одно дельце ― будешь мне спину прикрывать.

― Нет! ― выдохнул в отчаянии он. ― Что хочешь, только не это!

― Я сказал спину, идиот, а не задницу! Тебе место называют для ориентира. Чтоб ты туда доехал, желательно без хвоста. А пойдем мы в другое заведение. Там вместо мальчиков будут девочки.

Короче, я вместе с партнером собирался посетить ночной стрипклуб «Потемкинъ». И в тот момент даже представить себе не мог, с какой буквальной точностью описывал то, что мы там увидели…

По ставшей уже привычкой манере мы поставили машины позади соседнего дома, и при подходе к «Потемкину» меня слегка удивило, что располагался он на втором этаже большого офисного здания. В голове засело это «Маринка из своего подвала», которое никак не совмещалось с обнаруженной реальностью. Первый этаж занимал вполне фешенебельного вида дорогой ресторан со стеклами во всю стену, за которыми среди белых скатертей мелькали официанты в черных фраках. А ниже, извещала неоновая вывеска, размещался паркинг для гостей.

«Потемкинъ» имел отдельный вход, куда вела широкая, отделанная фальшивым мрамором лестница. Здесь не было никакой яркой рекламы вроде девиц в доломанах, просто скромная вывеска с названием над дверью. То ли знак респектабельности, то ли намек на то, что чужие здесь не ходят. А свои и так найдут. Усвоив наконец, куда мы направляемся, Прокопчик быстро перестроил ряды и теперь смело шагал впереди, на ходу приглаживая шевелюру. Только оказавшись внутри и увидев объявление, что входной билет стоит порядка сотни баксов, он как бы невзначай отошел в сторону, пропуская к кассе меня. Возле рамки металлоискателя стояли два секьюрити, в обязанности которых входил, надо думать, и фейс-контроль. Они оглядели нашу парочку без особого энтузиазма. Но в руках у нас были билеты, и это отчасти примирило их с не слишком презентабельным видом посетителей. Перед нами раздвинули тяжелую портьеру из темно-бордового плюша, и мы оказались в большом полутемном зале. Посреди него имелось ярко освещенное возвышение: то ли сцена, то ли подиум. Сейчас оно пустовало, зато из невидимых репродукторов лилась откровенно эротическая музыка, состоящая из вздохов, охов и протяжных стонов.

― Дас ист фантастиш, ― прокомментировал Прокопчик. И хотел поделиться еще какими-то столь же глубокими соображениями, но тут к нам резво выскочила из полутьмы девица в коротких сапожках на высоченных каблуках и в костюме из фильма «Гусарская баллада». Правда, неполном: ниже пояса на ней совершенно ничего не было, и только хорошенько присмотревшись, я заметил телесного цвета тонюсенькие стринги, на которых в районе лобка был укреплен узкий треугольник блестящей черной шерсти. Я бы не удивился, узнав, что это кусок шкуры настоящей чернобурки.

― Я администратор, ― представилась она. ― Где желаете присесть: в углу или ближе к сцене?

― Ближе к сцене, ― успел первым Прокопчик.

― Нет, в углу, ― с нажимом возразил я.

Каким-то особым чутьем Чернобурка сообразила, кто главнее, и сразу повлекла нас в дальний угол, одновременно сообщая мне в ухо разнообразные полезные, с ее точки зрения, сведения:

― Вы очень вовремя, сейчас как раз очередное шоу. К вам могут подсесть девушки. Имеются отдельные кабинки для приват-танцев, десять минут с полным стриптизом ― шесть тысяч рублей, с возможностью трогать руками ― двенадцать тысяч.

― А еще чем-нибудь трогать можно? ― спросил прямолинейный Прокопчик.

Я испугался, что нас сейчас отсюда начнут выводить, но Чернобурка вопросу не удивилась, только слегка понизила голос:

― В нашем клубе это не поощряется. Но по вашему желанию девушку могут уволить.

― За что? ― поразился я.

― Ну, это только так называется, ― тонко улыбнулась Чернобурка. ― Мы как бы увольняем ее на пару-тройку часов, и вы можете увезти ее с собой. Это стоит пятнадцать тысяч ― нам в кассу. А с девушкой — как договоритесь.

Наконец она подвела нас к столику и выложила перед нами пару заламинированных картонок.

― Здесь напитки. А это наше знаменитое «крейзи-меню». Приятно отдохнуть!

Прокопчик тут же подтянул к себе поближе «крейзи-меню» и со словами «ну-ка, что там у них» принялся громко зачитывать:

― «Эротический десерт» ― откушать фрукты со сливками с обнаженного тела девушки… шлепнуть

официантку по попе… шлепнуть администратора по

попе…. лесбос двух девушек на сцене… лесбос двух

девушек с вашим участием…

― Ты там в каком качестве собираешься участвовать? ― поинтересовался я, но он только отмахнулся.

…наблюдение за девушкой, принимающей душ… совместное принятие душа… эротический массаж… обнаженные нимфы в бассейне…

Он бы еще долго таким образом надо мной издевался, но возле нашего стола материализовались сразу две девицы. Одна в синем двубортном уланском кителе с цветными нагрудниками и лихо заломленной фуражке, другая в зеленом драгунском кафтане с желтым эполетом. Надо ли говорить, что мундиры прикрывали исключительно то, что выше талии, и то не слишком.

― Мальчики, вам скучно! ― не спросила, а кокетливо сообщила драгуниха, после чего немедленно плюхнулась Прокопчику на колени, а он в ответ сразу же запустил ей руку под кафтан. Уланиха повторила маневр товарки, ловко оседлав меня, и проворковала:

― Угостите нас шампанским!

Мне удалось через ее мощный круп дотянуться до меню напитков и краем глаза заглянуть в него. Если считать в баксах, то сто граммов шампанского стоили семьдесят зеленых, рюмка коньяку все сто. Ничего удивительного ― обычная консумация. Девочки раскручивают клиентов на напитки, заведение именно с этого гребет основные бабки. Но мой бюджет не предполагал подобных расходов.

― Дамы, ― сказал я проникновенно, ― вы хороши, как юные богини. Но штука в том, что мы геи.

Даже в рассеянном сумраке было заметно, что Прокопчик сделался под цвет своей желто-зеленой даме, а рука его безвольно выпала из глубин драгунского мундира, как у паралитика.

― Чего ж вы сюда пришли? ― искренне поразилась моя наездница.

― Для обмена опытом, ― пояснил я. ― К тому же мой товарищ из староверов и не одобряет употребления спиртного и табакокурения.

Драгун-девица разочарованно сползла с колен Прокопчика, моя уланочка последовала ее примеру. Они в поисках лучшей жизни растворились в полумраке. Прокопчик уже открыл было рот, чтобы высказать свое экспертное мнение о моей бюджетной политике, но началось шоу.

На подиум резво выскочили те самые девять кавалеристочек из рекламного буклета и исполнили нам канкан: не очень стройно, но с энтузиазмом. При этом они крутили туда-сюда буквами из слова «ПОТЕМКИНЪ», давая мельком взглянуть на свои самые интимные части. Но это явно был разогрев. Когда музыка смолкла, танцовщицы с топотом сбежали со сцены под жидкие аплодисменты публики. Все ожидали основного блюда. И дождались.

На сцене возникли довольно условные декорации: розовые кусты и клумбы на фоне вычурной литой ограды с вензелями. Одну из клумб охраняла вытянувшаяся во фрунт девица в зеленом пехотном мундире с красными отворотами и в красных чулках. На лице у нее были намалеваны усики, к правой ноге приставлен мушкет. Откуда-то с потолка раздался громкий торжественный голос: «Ея величество императрица всея Руси Екатерина Вторая выходит в сад для утреннего променаду». И на подиум под музыку Глинки царственной походкой взошла особа в короткой кружевной ночной рубашке, но с короной на голове. Она тут же повернулась спиной к публике и принялась нюхать цветочки на клумбах, нагибаясь так низко, что зрителям каждый раз являлась обнаженная филейная часть государыни. Страж в красных чулках начал нервно коситься в ее сторону, переступая с ноги на ногу, и наконец не выдержал: уронил ружье и бросился на порфироносную вдову.

Тут случился фокус-покус, произведший впечатление даже на меня. Приспустив чулки, страж откуда-то из-под живота выпростал довольно объемистый белого цвета пенис, который тут же на глазах стал быстро увеличиваться в размерах. Но не это поразило меня: в конце концов там же, под мундиром, мог прятаться миниатюрный насос или баллончик со сжатым воздухом. Удивило то, что это был никакой не фокус: соитие огромного надувного фаллоимитатора с призывно подставленной вагиной «императрицы» происходило совершенно натурально!

С точки зрения современных силовых структур подобное деяние следовало бы квалифицировть как половой теракт в отношении главы государства. Но в былые времена многое воспринималось иначе.

«Кто это нас имеет?» ― раздался из-под потолка многократно усиленный кокетливый голос государыни. Солдат, ни на мгновение не прерывая фрикций, приложил руку к киверу, а голос свыше верноподданно доложил: «Лейб-гвардии рядовой Петрыщенко!» «Продолжайте, полковник, нам это нравится», ― не отрываясь от нюханья цветочков, благосклонно отреагировала царская особа. В разных местах зала одобрительно заржали и захлопали. Прокопчик тоже был в полном восторге.

Байка была старая-престарая, времен Очакова и покоренья Крыма. Но, видать, для местных завсегдатаев в самый раз. Тут из кустов вывалилась еще одна стриптизерка в одной лишь верхней части раззолоченного камзола с массой звезд и усыпанных стеклярусом орденов. Как пояснил репродуктор, лично князь Потемкин-Таврический. Тоже размахивая нечеловеческих размеров пенисом, генерал-фельдмаршал в припадке ревности бросился оттаскивать новоиспеченного полковника от матушки-императрицы. Но сейчас же с другой стороны на сцену выскочили в помощь ей фрейлины в странно коротких кринолинах, а вслед за князем ― целый засадный полк сексуально озабоченных придворных с фаллосами наперевес. Началось что-то вроде свального греха, который лишь изредка, причем нимало не сообразуясь с отечественной историей, комментировал репродуктор: Григорий Орлов, княгиня Дашкова, Платон Зубов… Происходило все это безобразие под музыку «Калинка-малинка, калинка моя…»

Мой напарник веселился от души. У меня начало сводить скулы на второй минуте. Тем более что нашей инженю не видно было и здесь. Я перегнулся через столик к Прокопчику, подталкивая ему ее фотографию:

― Судя по твоему меню, где-то должна быть еще масса помещений. Всякие приваты-шмиваты. Давай ты направо, я налево. Если что ― звони.

И не обращая внимания на его разочарованную физиономию, первым двинулся по стенке в сторону красного огонька, обозначающего выход.

В закулисье тоже не было недостатка во впечатлениях. Пройдя по коридору, я приоткрыл несколько дверей, за которыми действительно нашлось многое из перечисленного. Кто-то сладострастно слизывал сливки с обнаженного тела, кто-то активно пытался вклиниться между целующимися девушками. В одном кабинете обнаружилось, по словам Чернобурки, в заведении не поощряемое: поросший шерстью южанин, нарушая трудовое законодательство, «увольнял» стриптизерку прямо на ее рабочем месте. Все были так поглощены, что на меня никто не обращал внимания.

Потом на пути мне попалась душевая кабинка, где за стеклом терла себя мочалкой взмыленная брюнетка. Она продолжала стараться, несмотря на то, что зрительские кресла перед ней пустовали. Эротический массаж делали почему-то прямо в коридоре на широком диване ― не хватало кабинетов, что ли? Я повернул за угол и слегка обомлел: показалось, что угодил в аквапарк или дельфинарий.

Одна стена в помещении была сплошь стеклянной и к тому же выпуклой. За ней находился ярко подсвеченный аквариум, заполненный водой до самого потолка. В нем грациозно плавали обнаженные купальщицы. Периодически уплывая куда-то вглубь, вероятно, чтобы набрать в легкие воздуха. У всех девиц в длинные распущенные волосы были вплетены украшения: я догадался, что это и есть заявленные в меню нимфы. В зальчике имелось несколько кресел для зрителей, сейчас пустых: всех собрало шоу в главном зале. Присмотревшись, я понял, в чем фишка: когда нимфы одна за другой проплывали за стеклом, благодаря образовавшейся линзе их формы и, главное, интимные части тела выглядели так, словно ты в упор рассматривал их в бинокль. Почему-то этот эффект не помогал, а даже мешал вглядываться в лица. Я встал у стены бассейна, напряженно выискивая среди нимф Марину Шлык, и поэтому не заметил, как кто-то подкрался со спины и опустил мне на холку тяжелую руку.

Я резко обернулся и обомлел: передо мной, нехорошо ухмыляясь, стоял похожий на шкаф ординарец Деда Хабара. Сегодня он был не в обычной прозодежде, а блистал самым настоящим смокингом, да еще с бабочкой. По этой причине я мысленно поднял его в табели о рангах до шифоньера.

На самом деле было вовсе не до шуток. Шкаф-шифоньер крепко держал меня за ворот куртки, дыша в лицо плохо чищенными зубами.

― А то-то я смотрю на мониторе: что за чмо к нам пожаловало? Два разка сегодня уходил от нас, а тут сам пришел! На клубничку, значит, потянуло?

Нависая надо мной, элегантный Шифоньер держал за шкирку крепко. Но ему явно не было известно как из такого положения выходили еще беспризорники военной поры. Я быстро-быстро завертелся на месте, и охранник вскрикнул от боли, когда мой воротник тугим узлом зажал ему пальцы. Тогда я просто рванулся вон из куртки и оказался на свободе, в двух шагах от двери.

Но не тут-то было. Шифоньер показал, что тоже не лыком шит: в мгновение ока отбросив свой ненужный трофей, выхватил здоровенный пистолет и уставил его мне в лоб. Господи, обреченно подумал я, привычно застывая на месте с руками на затылке, за один гребаный вечер в меня целятся уже третий раз!

― А ну давай двигай! ― показал он пистолетом в сторону, противоположную той, откуда я пришел и куда, собственно, собирался ретироваться. ― Хабар уже в курсе, желает лично видеть!

Сказано было так, будто подразумевалось: чего хочет Хабар, того хочет Бог. К тому же он не уточнил, что именно тот желает видеть: как меня будут убивать, что ли? Во любом случае ничего хорошего я для себя от встречи с Хабаром не ожидал. Тем не менее двинулся в указанном направлении. Но так, чтобы все время не терять из виду пистолет ― теперь я уже рассмотрел, что это «глок-19». Мощная штука: способна не только во мне, но и в бронежилете проделать солидную дырку.

― Быстрее костыли переставляй, Хабар ждать не любит! ― услышал я грозный окрик и два последних шага действительно ускорил.

Но только два последних. После чего остановился.

Не знаю, велик ли объем мозга у представителей отряда шкафообразных: все-таки само их назначение подразумевает наличие массы пустот. Но когда я встал как вкопанный и даже нахально опустил руки, Шифоньер наконец сообразил: я нахожусь теперь лицом к нему, а спиной почти вплотную к стеклянной стене бассейна. И если он вздумает стрелять, последствия могут стать роковыми не только для одного меня.

Лицо его перекосило досадой. Но он явно был не из тех, кто сдается, не попытавшись найти выход из положения.

― Руки, руки в гору! ― заорал Шифоньер, размахивая «глоком», но получил в ответ только наглую ухмылку. При этом он сделал шаг ко мне.

Что и требовалось.

― Значит, бордельчик ― Хабара хозяйство? ― поинтересовался я с издевкой. ― Маленько несолидно, а? Для такого авторитетного вора! Ты как считаешь?

Моей целью было еще немного вывести его из себя, но план я перевыполнил. Шифоньер стиснул от ненависти зубы, собрал воедино всю свою немалую мышечную массу и прыгнул на меня. А я скакнул навстречу ― под него. Стремясь схватить за ноги.

Уж не знаю теперь, как это произошло. Осознанно или на нервной почве. Но Шифоньер все-таки выстрелил. Я в это время уже находился в полупартере, и пуля угодила в стекло за моей спиной примерно в том месте, где мгновение назад была моя бедная голова.

К сожалению, на этом удачи закончились. Правда, от толчка противник выронил пистолет, отлетевший куда-то в угол, но зато устоял на ногах. И ситуация вновь кардинально переменилась. Я, на манер блудного сына с известной картины, стоя на коленях, обнимал его железобетонные икры. Но всепрощением от него и не пахло. Пахло злым потом и тяжелой ненавистью. К тому же в отличие от рембрандтовской идиллии он не стал благостно возлагать мне руки на плечи. Он этими руками так схватил блудного сыночка за горло, что в глазах потемнело. Потом поднял вверх, в два прыжка перетащил к противоположной стене, припер и начал душить по-настоящему. Я цеплялся за жизнь, вернее, за его стальные пальцы, стараясь хоть немного отжать их от своей шеи. Но силы были слишком неравны. Единственным моим преимуществом было то, что я видел происходящее за его спиной. А там происходили не совсем безразличные для нас обоих события.

Из моей не слишком удобной позиции плохо было видно, пробила ли пуля стекло аквариума насквозь. Но вызванная ею ударная волна произвела надлежащий эффект. Во все стороны по прозрачной стенке разбежались трещины. Пара испуганных нимф в ужасе бросилась наутек. В одной из них я опознал наконец Марину Шлык.

Воодушевление добавило мне адреналина, и я из последних сил впился ногтями в фаланги больших пальцев Шифоньера. Моя отчаянная попытка дала выигрыш в какие-нибудь доли секунды, но за это время в стеклянной стене аквариума произошли качественные изменения. Трещины покрыли ее до полной непрозрачности. Я чувствовал, что вот-вот потеряю сознание. Мне казалось, что я слышу громкий треск идущего на разрыв стекла, но может быть, это трещали мои кости. Почти рефлекторно я попытался двинуть противника ногой в пах и только отбил колено. Но и отбил таким образом еще несколько микроскопических мгновений жизни. А этого хватило.

Стекло лопнуло с оглушительным хлопком, как огромная лампочка. Шифоньер от неожиданности ослабил хватку и попытался через плечо посмотреть, что случилось. А случилось вот что: осколки брызнули во все стороны, за ними устремился бурный водяной поток. Через секунду мы оказались по щиколотку в воде. Один осколок угодил мне в щеку, другой в плечо: меня прикрыла широкая спина моего душителя. Сам он тоже начал действовать совершенно непредсказуемым образом. Забыв меня, вскочил на ближайшее кресло и принялся судорожно сдирать с себя смокинг и брюки с шелковыми лампасами. Причину я понял не сразу, но она была вполне уважительной: закрыв меня, он принял весь удар на себя. Его спина, ноги и ягодицы были утыканы большими и малыми, острыми, как нож, стеклянными обломками. Содрав с себя одежду, он избавился от большинства из них, но оставались еще куски стекол, застрявшие в шее и в голове. Кровь текла по всему его телу.

При виде нанесенных им хозяйскому имуществу повреждений Шкаф натурально одеревенел. Шок временно перемкнул у него что-то в нервной системе, отключив даже безусловные рефлексы. Мои нервишки тоже оказались сильно потрепанными, но рефлексы кое-как действовали. Особенно тот, что требовал сейчас бежать со всех ног куда глаза глядят. Чудесным образом мне в колено, как верный пес, ткнулась моя куртка. Осколки из собственной шкуры я извлекал уже на ходу, по колено в воде. Шифоньер, как княжна Тараканова, с закатившимися глазами стоял на кресле. Разве что крыс не хватало в бурлящем вокруг него потоке.

До выхода из «Потемкина» я добрался буквально одним махом. Из приват-кабинок в коридор высыпали на шум голые и полуодетые люди. По полу стремился уже не ручей даже, а полноводная река. Только в большом полутемном зале из-за громкой музыки никто ничего не слышал: там продолжали плясать и совокупляться. Понимая, что мокрым и с залитой кровью физиономией мимо секьюрити не пройдешь, я крикнул им еще на подходе:

― Там бассейн прорвало! Люди гибнут!

Коротко переглянувшись, они бросили пост и устремились в указанном направлении. А я вывалился на улицу.

Оказавшись у наших машин, я обнаружил, что Прокопчика нигде не видно. Если он все еще где-то в клубе, это могло стать сильной головной болью. Но тут мой помощник собственной персоной вынырнул откуда-то из-за рекламных щитов с криком:

― Слава богу! А то я уж начал волноваться!

― Совершенно напрасно, ― успокоил я его. ― Ты же видел, какое это мирное заведение.

― Да ты весь в крови! ― наконец заметил он.

― Ерунда! Стеклом порезался, ― отмахнулся я. У меня не было времени на долгие объяснения. — А у тебя какие успехи?

― Только что видел девицу, похожую на Марину Шлык! ― возбужденно затараторил он. ― Выскочила из служебного входа с мокрыми волосами, одевалась на ходу. Поймала проезжавшее такси и укатила!

― А ты что же? ― ахнул я. ― Почему за ней не поехал?

― Так машина-то моя во-она где, а служебный вход с той стороны. И потом… Не мог же я тебя бросить!

Я со зла чуть не ляпнул: «А что, сидя за помойкой, не бросил?» Но вовремя ухватил себя за язык: для ранимого Прокопчика это могла быть обида на всю оставшуюся жизнь.

Вместо продолжения бессмысленных дебатов я залез к себе в «хонду», нашел блокнот с записями. Марина Шлык была родом из Твери, там же до сих пор официально зарегистрирована. В Тверь, насколько я помнил, ходили регулярные электрички. Я уже собрался озвучить план ближайших мероприятий, но тут в блокноте мне попалась запись, которой я, по непонятным причинам, раньше не придавал особого значения. Завпост Сергей Курбанцев. Почему же я про него забыл? Потому что не актерского роду-племени? Не вписывался в схему, в круг интересов Нинель? А ведь тут и телефончик, и адресок имеются.

― Ты сам-то как? ― спросил я у Прокопчика. ― Готов к труду и обороне?

― Нормально, ― отрапортовал он. ― Вот только… дискомфорт в тестикулах…

― Опять ты со своими мудреностями, ― нахмурился я. ― Говори понятно.

― Яйца ломит, ― стыдливо потупился Прокопчик. ― Насмотрелся тут всякого. А мужская сила — она выхода требует…

― Мы на работе, ― строго напомнил я. ― Возьми выходной и приезжай сюда как турист. Покажешь им силу. А пока вот что: уточни, с какого вокзала ходят электрички в Тверь. Дуй туда и попробуй перехватить Шлык.

― А ты?

― У меня возникла идея, попробую пробить еще одного клиента.

Он уехал, а я уселся в свою машину и достал мобильник. Сергей Курбанцев взял трубку с первого гудка, словно ждал моего звонка. В отличие от покойного Валеры он быстро вник, кто я такой. Но тоже проявил здоровую недоверчивость. На мой вопрос, где сейчас может быть Марина Шлык, сумрачно ответил:

― За дурака меня держите? Я вас первый раз слышу. А не видел ни разу. ― Голос у него был тяжелый и шершавый, как напильник.

Тогда я решил: глушить ― так сразу.

― Валера с Ксюшей тоже так говорили. Теперь оба мертвы.

― Что-о? ― заорал он, будто его резануло аж до кости.

― Да. Там, поди, уже полиция работает. Это как-то связано с жесткими дисками, которые утащила

Нинель. Я хотел узнать у них подробности, но не успел…

― Кто это сделал?

― Хабар или Воробьев-Приветов.

― Только не Хабар, ― решительно отмел он. ― Они все это время у него работали.

― Это мне понятно, ― согласился я. ― Сам видел.

И рассказал ему про аквариум с нимфами. Про

Шлык, которая еле успела из него выскочить.

― Надо же… ― пробормотал он. ― Этот аквариум я им строил…

И похоже, на что-то решился:

― Ко мне она вряд ли пойдет. Мы уже третью неделю в ссоре.

― Вы что же… ― осторожно начал я.

― Пожениться хотели, ― оборвал Курганцев, тоном давая понять, что дальше распространяться на эту тему не хочет.

― Тогда куда? К матери в Тверь?

Он не ответил, и я решил ударить наугад:

― Или в своем подвале?

― Вы-то откуда про подвал знаете? ― удивился он. ― Бывали там?

― Нет, ― честно признался я. Подумал и добавил: ― Или бывал. Точно не скажу.

Но Курганцев такому ответу почему-то совсем не удивился, а даже наоборот, стал доверчивее. Предложил:

― Давайте-ка встретимся. Я на вас посмотрю, а там решим.

― Где? Называйте место.

И тут он меня огорошил:

― Музей восковых фигур на Ленинградке знаете?

― Знаю, ― сказал я, стараясь не выдать удивления. ― Там Алиса Шахова заправляет.

― Шахова там наемный менеджер. Заправляют другие, ― проворчал Курганцев. ― Через двадцать минут у входа. Успеете?

Но двадцати минут на размышления мне не хватило. Подъехав к музею, я все еще продолжал гадать, каким боком Алиса Игоревна участвует в этой истории. Кроме того, что она сестра покойной Нинель. И уже один раз в грубой форме не пожелала иметь со мной дела.

Курганцев приехал на «форде-эскорт» с усиленным движком. Для любителей быстрой езды и острых ощущений. Сам он был невысокого роста, но крепкий, широкий, с мощной непослушной шевелюрой. Я ждал его, специально выбрав место под фонарем. Подойдя ближе, он ощупал меня взглядом и попросил удостоверение. Я протянул ему еще мокрую визитку. Про царапину на щеке коротко объяснил:

― Аквариум.

Он только огорченно головой покачал. Сказал:

― Я позвонил Ксюше с Валерой, трубку взял какой-то незнакомый человек.

― Надо найти Марину, ― кивнул я.

По-моему, его радовало, что нашелся такой убедительный повод встретиться с ней.

― А из-за чего поссорились? ― задал я давно вертевшийся на языке вопрос. ― Извини, но ты сказал «больше двух недель». А как раз в это время…

― Из-за этого и поссорились, ― вздохнул он. — Что-то у них там случилось, погиб кто-то или покалечился. Она сама не своя ходила, чуть что ― плакать принималась. И ни гу-гу. Это мне-то! Ну, говорю, если ты от самого близкого человека скрываешь… А она опять в слезы. Так слово за слово и поругались вдрызг.

― А где случилось-то? ― гнул я свою кривую линию. ― В подвале?

― Не, здесь моя епархия, я бы знал. Случилось у доктора этого, в психушке. В новом корпусе, экспериментальном. Меня туда не допускали. Там свои мастера работали.

Опять облом, с тоской подумал я. Ну почему никто ничего не знает? А кто знает, не говорит.

― Ладно, иди за мной, ― сказал Курганцев и почему-то повел меня за угол, на противоположную сторону дома. Мы остановились возле железной двери без опознавательных знаков, зато с глазком посередине. Он за руку подтащил меня к косяку, объяснив:

― Над входом камера, а тут как раз мертвая зона.

После чего открыл дверь своим ключом и зажег

внутри свет.

― В помещении, где музей, раньше большой продмаг был, ― сообщил Курганцев, спускаясь по железной лестнице. ― А здесь товар в подвал подавали. Новичков сюда, понта ради, иногда с завязанными глазами приводят.

Внизу была еще одна дверь, и мой проводник, открывая ее, продолжал комментировать:

― Служебный вход.

― Куда? ― все еще недоумевал я.

― Сейчас поймешь, ― усмехнулся Курганцев. — Как говорится, дизайн мой.

Мы оказались в узком коридорчике, но дальше не пошли. Сергей шмыгнул в первую же дверь справа, поманив меня за собой. По стенам на стойках стояли опутанные проводами компьютерные блоки и несколько больших мониторов.

― Серверная, ― объяснил он. ― А вот и главный сервер. Это из него Нинелька диск вытащила. Дальше идти не надо, не хочу на глаза попадаться. Мы и отсюда все увидим.

Он довольно долго выстукивал что-то на клавиатуре, и мониторы засветились. Экраны были разбиты на сектора, и в каждом была своя картинка. Курганцев принялся по очереди увеличивать их, сопровождая пояснениями.

― Вообще-то в такое время здесь народу мало. В выходные гораздо больше. Вот, например, пыточная.

Передо мной была комната с дыбой и гарротой. Присмотревшись, я подумал: уж не здесь ли томились мы с товарищем подполковником действующего резерва?

― Для любителей продвинутого садо-мазо есть еще «испанский сапожок» и «железная дева». Все моего изготовления, ― не без гордости добавил он.

Я поежился от воспоминаний, а на Курганцева взглянул с новой стороны. Он показался мне не так безоговорочно симпатичен.

Потом была пустая комната с огромным татами посередине.

― Это для свингеров. Меняются женами на глазах друг у друга. Очень популярная штука. Обычно их много по субботам-воскресеньям. Люди-то все работающие, чаще всего творческие или топ-менеджеры всякие.

При просмотре следующего сектора выяснилось, что камеры передают еще и звук.

В комнате стояли только кровать, стол и кресло. На полу ковер. Сам бы я не догадался, но Курганцев просветил, что здесь это все не просто предметы мебели, а наиболее часто употребляемые «станки» для занятий сексом. В кресле сидел худой с выступающими ребрами, похожий от этого на китайский бамбук, совершенно голый молодой человек. Вид у него был одновременно смущенный и понурый. Перед ним на коленях стояла тоже совершенно обнаженная женщина, пшеничная блондинка с объемистой грудью, стройной талией и красивыми бедрами. Женщина говорила мягким успокаивающим голосом.

― Нет, Егор, тут нечего стесняться. Ничего он у тебя не маленький, поверь мне, я много видела! Смотри, сейчас он станет больше… больше… О, да ты настоящий мужчина!

Курганцев прошелся по клавишам, и на экране появились еще три сектора: сцена снималась сразу с четырех сторон. Женщине на вид можно было дать лет сорок-сорок пять. Но грудь у нее была действительно впечатляющей: высокая, девичья. Я даже немного позавидовал Егору, не понимая, почему у него такой смурной вид. И неожиданно понял, что узнаю ее!

Это была доктор медицинских наук, профессор Родимцева Галла Перидоловна… тьфу!.. Алла Спиридоновна. Заместитель Ядова, заведующая отделением сексопатологии в больнице для не до конца реабилитированных психов.

― Во дает! ― несколько двусмысленно прореагировал Курганцев при виде нее. ― В такое время! Днем у себя в психушке, до самой ночи здесь! Когда отдыхает? ― И тут же переключил монитор со словами: — Я понимаю, это вроде как сексуальная психотерапия, но все равно смотреть противно.

Я не решился попросить вернуть картинку. В следующих помещениях был пусто, Курганцев объяснил, что они общего назначения. Но вот Марины Шлык нигде не было видно.

― А где сама Алиса Игоревна? ― спросил я. ― Не может она у нее быть?

― У Алисы в кабинете видеокамер не предусмотрено, ― вздохнул Курганцев. ― И туда мне ходу нет. Я ведь уже на работе третью неделю не показываюсь. Забился в норку, как последний барсук. Наверное, давно уволен.

― А я-то могу зайти? ― спросил я.

― Попробуй, ― пожал он плечами. ― Найдешь Маринку, позвони, будь другом. Но предупреждаю: Алиса ― та еще сучка. Если что ― ко мне без претензий. Вот тебе ключи, будешь уходить ― закрой служебку, потом как-нибудь передашь. И еще. Знаешь, кому это все принадлежит? И музей, и подвал? Деду Хабару. Так что сам понимаешь ― про меня ни слова. Иначе кирдык. Я только ради Маринки…

― Куда двигаться? ― спросил я деловито.

― Последняя дверь по коридору. И про служебку не забудь!

Мы расстались, пожав друг другу руки, и пошли в противоположные стороны. Он, полагаю, в свою норку. А я, дурак, навстречу новым приключениям.

Проходя по коридору, я осторожно приоткрывал двери помещений, убеждаясь в том, что они действительно пусты. Не решился заглянуть только в одну: за ней слышался успокаивающий голос д.м.н. Родимцевой. За последней слева дверью я обнаружил знакомый медпункт, который снился мне по ночам, и меня снова окатило неприятными воспоминаниями. Пересилив себя, я все-таки вошел внутрь. Стараясь не смотреть на вертящееся докторское кресло, сразу направился к стеклянному шкафчику. Нашел там несколько ампул скополамина и амфетамина, пару шприцев. Вышел в коридор и остановился перед дверью напротив. Методом исключения это был кабинет Алисы. Но там ли она сейчас? Я медленно нажал на ручку и заглянул в образовавшуюся щелку. Возле туалетного столика с зеркалом сидела спиной ко мне женщина в тонком махровом халате с драконами на спине и рукавах. Тогда я рывком открыл дверь, шагнул внутрь и захлопнул ее за собой.

― Ну кто там? ― недовольно спросили меня. — Я просила никого больше не пускать. Рабочий день окончен!

― Рабочий день только начинается, Алиса Игоревна! ― сказал я, прихватывая по дороге стул и усаживаясь рядом с ней. Только тут я заметил, что на лице у нее косметическая маска, даже веки покрыты тонким слоем крема.

― Ой, кто это? ― испуганно спросила она, поворачиваясь на голос и пытаясь открыть глаза. Но в них попал крем, Алиса быстро быстро замигала, захлопав ладонями по столику в поисках салфетки. Я милосердно подал ей целую пачку. Она стерла крем и сказала:

― О, черт! Как вы сюда попали?

― Исключительно Божьим промышлением, ― сообщил я. ― Всевышнему надоел ваш притон разврата, и он послал меня предупредить, что собирается обрушить на него дождь из серы и огня.

― А где охрана? ― растерянно поинтересовалась она, явно не поверив в мое небесное происхождение.

Где охрана, я не знал, но на всякий случай сказал:

― Мои люди ее нейтрализовали. Так что нечего беспокоиться.

― Если вы немедленно не уйдете, я буду кричать, — заявила она, но без особой уверенности в голосе.

Я ухмыльнулся:

― Учитывая специфику вашего учреждения, вряд ли кто-нибудь обратит на это внимание. К тому же вам ничто не угрожает: я просто хочу поговорить.

― О чем?

― О судьбе нескольких девушек. Марты Панич и Марины Шлык, например.

Даже сквозь кремовую маску на ее лице проступило облегчение. Но она все равно отрезала:

― Ни о чем разговаривать с вами я не буду.

Я огляделся вокруг. На диванчике лежали ее черная кожаная юбка и куртка с заклепками, пластиковые наручники и плетка-семихвостка. Я дотянулся до наручников и поболтал ими в воздухе. Потом достал из кармана шприцы и ампулы.

― Пройдем в помещение напротив или предпочитаете прямо здесь?

Под кремом было не разглядеть, но я бы дал рупь за сто, что Алиса побледнела.

― Это скополамин, ― пояснил я. И вспомнив своего незабвенного друга Мерина, добавил: ― Вкачу полную дозу, а потом обрадую амфетаминчиком. После этого разговаривают даже немые от рождения.

― Что вам надо? ― спросила она, вытирая лицо. — Марина работает у меня, вернее, подрабатывает иногда. А кто такая Марта Панич, понятия не имею.

Она говорила так искренне, что я склонен был ей поверить.

― Где сейчас Марина?

Алиса пожала плечами.

― По расписанию, по-моему, в «Потемкине». А что случилось?

― Пока ничего, ― успокоил я ее. ― Про «Потемкинъ» не скажу, а с ней, надеюсь, все в порядке. Просто ищу ее. Ну, тогда поговорим про вашу сестричку Нинель.

― Сука! ― с чувством сказала старшая Шахова. — Гребаная сука!

― Почему она это сделала?

― Потому что сумасшедшая! У нас вся семейка ненормальная, а Нинелька особенно. На нее вроде как снизошло!

― Что снизошло?

― Что надо все прикрыть! Наш клуб, музей, клинику дяди Вики! Это, видите ли, безнравственно! Уж чья бы корова мычала…

Да, образцом нравственности покойницу не назовешь, подумал я. И спросил:

― А почему снизошло именно сейчас? Временное помешательство?

Алиса наконец избавилась от остатков крема и скривила накачанные ботоксом губы.

― Что-то у них там случилось, в психушке, в новом корпусе. Но все как воды в рот набрали. А у нас про чужие дела расспрашивать не принято. Тем более… Вы знаете, кто там настоящий хозяин?

― Знаю, ― кивнул я. ― И про Деда Хабара знаю.

― Они на ножах, ― сообщила Алиса. ― Там какая-то политика. И большие бабки. Я в такие дела не лезу.

Я задумался. Спрашивать, что было на украденных дисках, не имело смысла: она бы сразу поняла, насколько я не в курсе событий. Поэтому сменил тему:

― Но вы же работали с Ядовым. Помогали ему с исследованиями.

― И сейчас работаю. Работала… Вот вы говорите, притон, а на самом деле у нас медицинское учреждение. Ролевые игры, слышали? Помогаем людям преодолеть сексуальные проблемы. Кстати, доктор Ядов многие сеансы терапии проводил у нас. Но вы не знали дядю Вику: он о пациентах никогда не распространялся.

И тут мне в голову пришла замечательная мысль. Если Понос построил клинику практически для себя и себе подобных…

― А что, ― невинно, как о чем-то само собой разумеющемся, спросил я, ― Дед Хабар тоже лечился прямо здесь?

― Понятия не имею, ― быстро ответила она.

А вот тут врет, нутром почувствовал я. И правду не скажет ни за что. Не устраивать же ей, в самом деле, разведдопрос!

― Надеюсь, подводить брови можно одной рукой, ― сказал я.

Защелкнул у нее на запястье наручник, другой пристегнул к проходившей по стенке трубе отопления.

― Теперь можете кричать, ― разрешил я. ― Или вас сперва надо плеткой огреть?

Она посмотрела на меня с ненавистью.

Я вернул на место медицинские принадлежности и только тут сообразил, что если кто и может что знать, так это Родимцева. Как же я сразу-то не подумал! Но комната для сексуальной психотерапии уже опустела.

Алиса права: пора было заканчивать работать. Я ощущал, как гудят подо мной ноги. А надо еще спрятать машину и незаметно пробраться в дом. Я расслабился, только оказавшись в своей квартире. Отключил мобильный, принял душ, выпил законные полстакана коньяка. И едва дойдя до кровати, камнем свалился в сон.

Один знакомый фарцовщик еще в стародавние времена научил меня такому принципу: не нажил — уже попал, с другой стороны, не попал ― уже нажил. Чем дольше живу на белом свете, тем больше поражаюсь универсальности этой формулы: тут тебе в одном флаконе вся суть и экономики, и философии.

Продрав глаза на следующий день, я лежал в постели и безрадостно размышлял о балансе, сложившемся на данный момент в моей трудовой биографии. Мой знакомец, торговавший в ту пору джинсами и импортными магнитофонами, сам всю дорогу ходил под страхом огрести неприятности. Но и он сильно удивился бы, узнав, что я нынче умудрился и нажить, и попасть одновременно. Нажил я себе могущественных врагов, а попал между молотом и наковальней. И не к кому обратиться за помощью.

Включив телефон, я с удивлением обнаружил, что уже вторая половина дня: электронные часы показывали половину пятого. Аппарат пиликнул, сообщая, что у меня было одиннадцать звонков от Прокопчика и одна эсэмэска ― от него же. «Я в Твери. Работаю с пациенткой». Оставалось только грязно выругаться: ничего поделать с его самодеятельностью уже было нельзя.

Спустившись в офис, я обнаружил еще одно послание, на этот раз по факсу. На бланке корпорации «Фарус» было написано от руки: «Дорогой Стасик! Обстоятельства переменились, твоя помощь больше не нужна. Спасибо за моральную поддержку. Твой

друг…» Дальше стояла размашистая подпись «Воробьев». Почерк у Поноса был легкий, стремительный, с наклоном вправо, так что последняя буква в подписи больше была похожа на «б», чем на «в». Воробьеб. Доктор Ядов был бы доволен: типичный случай описки по Фрейду.

Зазвонил офисный телефон, и я нехотя взял трубку. Приятных вестей я ни от кого не ждал. Но зато сразу зажглись щеки и запершило в горле: это оказалась Люсик. Она была взволнована. Говорила быстро, даже забыв поздороваться, заикалась и глотала слова:

― Вы слышали про дядю Вику? Ну… про Ядова? Я… я была не права! Не надо ничего прекращать! Надо найти! Того, кто это сделал!

― Постойте, постойте, успокойтесь! ― Я старался говорить в противовес ей медленно и спокойно. ― Конечно, я знаю!

Она зарыдала в трубку.

― Да успокойтесь же! ― прикрикнул я, и она слегка притихла. ― Вы что же, считаете, что это сделал один и тот же человек?

― Не… не знаю… ― всхлипнула она. ― Может быть… Но ведь очень похоже, да?

Не очень, подумал я, но вслух ничего не сказал. С другой стороны, сколько ж их, убийц, способных на такое?

― Приходите-ка ко мне в офис, ― предложил я. — Все обсудим.

Она пришла через двадцать минут, уже с сухими, но все еще красными глазами. Успела даже припудриться и слегка нарумянить скулы, но это не скрывало ее бледности и какой-то общей потерянности. Я тоже времени даром не терял: успел сбегать к себе в «эвакуарий» и кое-что принести.

Она уселась в гостевое кресло и посмотрела мне в глаза с такой надеждой, что в горле у меня встал комок, словно я и сам сейчас расплачусь. Вообще-то, любовь и жалость ― похожие чувства, многие даже путают. Но это был тот случай, когда я отчетливо испытывал оба сразу.

Больше всего мне хотелось сейчас обнять ее, прижать к себе, гладить по голове, тихонько целовать и успокаивать. Сама мысль, что вместо этого я собираюсь деловито использовать ее по специальности, казалась совершенно дикой. Но как часто бывает у нас, гомо сапиенс, разум одержал прагматическую победу.

― Люсик, вы можете мне помочь? ― спросил я. — По компьютерной части? Это прямо относится к нашему делу.

― Без проблем, ― кивнула она, и мне показалось, что в ее притухших глазах сверкнули живые огоньки. ― Что нужно делать?

Я показал ей два жестких диска. Объяснил, в чем проблема, и показал на компьютер Прокопчика. Она в ответ с сомнением поджала губы:

― На этом ископаемом? Ну, давайте попробуем.

Уже минут через пять она сообщила, что «залочено конкретно». И прочитала целую лекцию, как мне показалось, обращаясь к себе самой: я не понял и половины слов. Оказывается, если для разлочивания (это от английского «лок» ― замок, догадался я) требуется специальная флэшка, которая не ключ даже, а аргумент для функции, процесс может занять многие годы ― зависит от длины кода. А если в сервере было установлено устройство с мощным электромагнитным полем, то при попытке вынуть жесткий диск вся информация на нем автоматически разрушается. Но вероятнее всего, диск создавался уже со стандартной программой криптографии: комп выдает на мониторе требование ввести ключ активации. Его почти наверняка вводили руками. В этом случае можно попробовать найти комбинацию перебором, но здесь тоже нужно время.

― Многие месяцы? ― спросил я, внутренне холодея.

― Нет, ― улыбнулась она, восприняв это как шутку. ― Но несколько часов ― вполне. Зависит от количества символов. И еще нужен «Брутус», специальная программа-робот, которая умеет это делать. У меня дома где-то есть, не очень, правда, свежий. Так что здесь, у вас, я ничего сделать не смогу. Тем более, что нужен второй комп.

Я призадумался. Вариантов было два. Первый — лично выйти на люди, да еще средь бела дня. Взвесил аргументы «за» и «против». Уверенный в том, что диски уничтожены, Понос от меня отстал. Чего нельзя сказать про Деда Хабара. Если раньше он воспринимал меня в качестве мелкого насекомого, которое насаживают на крючок в надежде на удачную рыбалку, то теперь я превратился в зловредную сколопендру, вдобавок еще и кусачую. Меня требуется раздавить, причем не откладывая в долгий ящик.

Вариант второй ― отдать Люсик в руки свое сокровище. В конце концов, лучшая безопасность — это отсутствие лишней информации. Перейдет двор и окажется у себя дома. Но оставалась одна проблема.

― Люсик, ― сказал я, ― вы готовы пообещать, что без меня не будете смотреть информацию на дисках? И никому не скажете про них. Даже Зине ― вы же знаете, он ко мне любвью не пылает…

― Обещаю, ― легко кивнула она, и я отчего-то сразу ей поверил. ― Но вы точно уверены, что это поможет найти убийцу?

Я совсем не был в этом уверен. Но что оставалось делать?

― Точно, ― сказал я и даже не покраснел.

Она сгребла диски к себе в сумочку.

― Да, и немедленно позвоните мне, как только окажетесь в квартире. На всякий случай ― вот моя визитка, там номер мобильного.

Люсик снова понятливо кивнула. Потом я сквозь щель в жалюзи наблюдал за ней, пока она не дошла до своего подъезда. Несколько томительных минут, и раздался звонок.

― Все в порядке. Кстати, Зины нет дома, он на своих соревнованиях в Нижнем, так что можете быть спокойны.

Почему-то не к месту всплыло в памяти название модной когда-то книги Дейла Карнеги «Как перестать беспокоиться и начать жить». Перестать беспокоиться я никак не мог, а вот начать жить, вернее действовать, мне предстояло, как ни крутись.

В это время в замке входной двери заворочался ключ. Я напрягся, но это оказался Прокопчик собственной персоной. Физиономия у него лучилась от самодовольства.

― Ваше задание выполнено, шеф! ― доложил он. — Электричка в Тверь уже ушла, но я рванул по шоссе и обогнал ее! Марину Шлык обнаружил на платформе, вошел с ней в контакт. И лично отвез ее еще дальше, в деревню к бабушке. Хвоста за мной не было.

― Она что-нибудь рассказала? ― с нетерпением поинтересовался я.

― Всю свою биографию! Но о главном молчит, как рыба об гвоздь. Спросишь ― сразу начинает плакать.

Я скорбно покачал головой:

― Везде одна и та же картина…

― К слову сказать, ничего девчушка, ― ни с того ни с сего признался Прокопчик. ― Чистая душа.

И увидев скепсис на моем лице, горячо начал возражать:

― Между прочим, говорят, из проституток получаются самые лучшие жены! А она даже не проститутка, а стриптизерша. И вообще, ее нужда заставила. Что, Ричарду Гиру в «Красотке» можно, а мне нельзя?!

Объяснять ему разницу между кино и жизнью было бесполезно, как и миллионам наших сограждан. Так же, как и то, чем Марина Шлык отличается от Джулии Робертс. Поэтому я только сказал:

― Учти, у нее уже есть жених. Крепкий парень и шутить не любит.

― Это мы еще посмотрим! ― захорохорился Прокопчик. ― По Фрейду, сексуально привлекательными являются не только бицепсы, но еще, например, интеллект, остроумие и высокая образованность.

Этот пассаж я вовсе не решился комментировать. А чтобы отвлечь помощника от матримониальной темы, дал ему задание:

― Свяжись-ка со своим контактом из Союза журналистов. Спроси, где можно найти Вантуза. Домой ему звоню ― никто не отвечает.

― Да я тебе и так скажу: у журналюг любимое место тусовки ― «Морячка», на Большой Никитской. Часов с девяти вечера они все там.

До девяти оставалось еще полно времени, которое я совершенно не знал чем занять. Но тут раздался звонок на мобильный. И это была Люсик.

― Серебристый диск открылся довольно легко, — сообщила она. ― Приходите смотреть.

Выхода не было ― надо идти. Вернее, выход-то был ― через черный ход. Но все равно придется пройти через двор. А потом еще обратно.

― Ну-ка, ― сказал я Прокопчику, ― подбери маскировочку.

Понятливо кивнув, он выпорхнул в коридор, где у нас кладовка. Запустил в нее руки по плечи, а потом и вовсе скрылся там с головой. Не скажу, чтоб это была пещера Аладдина, но количество сокровищ, которые мой помощник в ней хранит, несметно. Иногда мне думается, случись что с Прокопчиком, например, я осуществлю свое заветное желание и однажды выгоню его к чертовой матери, кладовку придется заколотить гвоздями. В одиночку я туда сунуться не рискну.

― Тебе для чего? ― раздался из глубины его утробный голос. ― Светский выход? Или трущобный вариант?

― Да мне только двор перейти! ― крикнул я ему, как в колодец.

Через полминуты он вынырнул наружу с потемневшим от старости фанерным чемоданчиком в руках.

― Вот, ― сказал отдуваясь. ― В самый раз тебе будет.

Минут пять спустя из нашего подъезда, слегка горбясь и приволакивая ногу, вышел человек в зеленом застиранном рабочем комбинезоне, в кепочке, маленьких круглых очочках на железных дужках и с потрепанным чемоданчиком в руках. На плече у него висел моток проволоки, из кармана комбинезона торчал складной метр. Электрик или сантехник. Пересек двор и вошел в подъезд Стеклянного дома, видать, по вызову очередного заказчика. Если где-то поблизости и засели наблюдатели Деда Хабара, подозрений у них не возникло. Так, по крайней мере, мне хотелось думать. О реальном положении я узнаю, когда буду возвращаться.

В лифте я скинул с себя всю эту мишуру, чтобы предстать перед Люсик в привычном ей виде: мало того что сам боюсь, так не хватало еще и ее напугать.

Она опять встретила меня в коротком стеганом домашнем халатике. Но на этот раз из-под него не выглядывали пижамные шаровары. Я пошел следом за ней к компьютеру, а мысль о том, что под халатом у нее, возможно, ничего нет, обдавала меня влажным жаром, как из распахнутой парилки.

― Этот код был совсем не длинный, всего шестнадцать символов, «Брутус» расколол его на раз-два, — на ходу бросила Люсик. ― Так что никакой моей заслуги здесь нет.

― Есть, ― возразил я горячо. Гораздо горячее, чем требовали обстоятельства. ― Вы такая умница! И даже не представляете, как мне помогли!

Она улыбнулась одними глазами, и решился.

― Можно, я вас за это поцелую?

На лице у нее промелькнуло удивление, даже легкое недоумение. Тем не менее отказывать в столь невинной просьбе она не стала и согласно кивнула:

― Ну, если вам так хочется…

О, как мне хотелось! Я задержал дыхание, словно перед прыжком в прорубь, ватными руками взялся за худенькие плечи и отчаянно влепил поцелуй прямо ей в губы.

Не могу сказать, что получил в ответ страстные лобзания. Люсик не оттолкнула меня, но и никак не поощрила. Ее губы были теплыми, но безжизненными. Все длилось меньше секунды, потом она мягко уперлась ладонями мне в грудь, ясно давая понять, что для благодарности и этого вполне достаточно. После чего отступила на шаг, слегка воздела брови и посмотрела на меня каким-то новым, изучающим взглядом.

Больше мы не обмолвились ни словом, а я так даже не смел взглянуть в ее сторону.

Люсик повернулась к компьютеру, нажала пару кнопок, и на мониторе всплыли знакомые квадраты, виденные мною в подвале Алисы. Она подвела курсор к одному из них, щелкнула клавишей мышки. Во весь экран нам явилась полутемная комната, где на небольшом возвышении возились сразу несколько пар голых или полуодетых мужчин и женщин. Свингеры, догадался я.

― Ну и гадость! ― с чувством сказала Люсик и даже зажмурилась. ― Можно, я это смотреть не буду?

Я кивнул, не отрываясь от экрана, только спросил:

― Как сделать звук?

― Вам еще и звук нужен? ― дернула она плечами с нескрываемым омерзением. ― Вот здесь нажмите.

И вышла из комнаты.

А я принялся внимательно изучать то, из-за чего за одни лишь прошедшие сутки меня несколько раз пытались убить. Интересное, согласитесь, занятие.

Очень скоро я понял, что до робота «Брутуса» мне ой как далеко! Этот парень небось перебрал бы всю информацию в считаные мгновения. А мне, учитывая, что камеры в подвале снимали все подряд двадцать четыре часа в сутки, не хватило бы для этого целой жизни. Особенно если принять во внимание полную неясность в вопросе, сколько ее, той жизни, у меня осталось.

Чтобы не дергать Люсик лишний раз, я не с налета, но сообразил, как добиться ускоренного просмотра. И дело пошло веселей. Да так, что уже минут через тридцать я добрался до того, что и было самой серьезной компрой, запечатленной на этом диске. Настолько серьезной, что впору было снова и снова начать причитать: если б не знать, если б не знать…

Тут кстати вспомнился стрингер Ванин по прозвищу Вантуз: бомба была передо мной, настоящая бомба. Одно неверное движение, и она рванет прямо у меня в руках.

― А можно диск или хотя бы фрагменты быстро скопировать? ― крикнул я в сторону кухни.

Люсик вошла и с сомнением покачала головой:

― Я уже смотрела. Там на копировании стоит гораздо более серьезный код ― сразу так писалось.

Расставаясь, мы теперь оба почему-то избегали смотреть друг другу в глаза. Я еще раз очень вежливо поблагодарил. Она спросила, насколько это помогло в расследовании? Я ответил уклончиво: дела идут хорошо, но основная надежда на второй диск. Она пожала плечами и сообщила, что здесь кодировка гораздо более высокого класса. Поиск может продлиться до глубокой ночи, а то и до утра. В худшем случае вообще ничего не получится.

С этим обнадеживающим напутствием двор в обратном направлении я пересек живым. Но это пока было единственной радостью за весь прошедший день.

29

Есть легенда, что цыгане шесть тысяч лет назад вышли из Индии с какой-то очень важной миссией. Впереди у них была великая цель. Но со временем за веселыми песнями и плясками миссия позабылась, цель пропала. И ничего, живут не тужат, по-прежнему бродят по дорогам, поют и танцуют.

Вот так же и я. У меня есть клиентка, которая просит найти убийцу своего отца. Был да фактически сплыл еще один клиент, который просил найти дочь. Но только тут мне ловить нечего: пензенские пареньки, куда ни глянешь, везде дают мне сто очков вперед. Цель не то чтобы совсем пропала, но результатов по ней ноль целых, ноль десятых. И даже выполнима ли миссия, неизвестно. Зато я как ненормальный мечусь по городу в поисках совершенно ненужных мне вещей и людей. А вот тут как раз преуспел: набегал столько, что теперь прячусь, словно заяц. И очень плохо представляю, как этому зайцу выскочить из-под сплошного перекрестного огня.

Время близилось к девяти. Мне позарез был нужен стрингер Ванин ― как последняя надежда терпящего бедствие.

К «хонде» мне лишний раз подходить не хотелось, выбрался через черный ход и поймал такси. По сыскарской привычке я еще дорогой прикидывал, что надо бы сперва походить вокруг этого кафе, через стекла посмотреть, что да как, разведать, короче, обстановочку. Но оказалось, чтобы попасть в «Морячку», надо прямо с улицы подняться по лестнице на второй этаж. Поэтому, открыв дверь, я был несколько шокирован. Если правда, что как заведение назовешь, так оно и заживет, «Морячка» была настоящим тому подтверждением. Она и впрямь походила на прокуренную и подвыпившую веселую бабенку, которой все нипочем: вокруг дымили, пили, хохотали, плакали или орали друг на друга. Чем-то это напомнило мне привокзальную пивнуху годов этак семидесятых.

Вот только лица были совсем другие ― молодые, неглупые. И одежда, сиречь прикид, была из сегодняшнего, если не из завтрашнего дня.

Нужного мне персонажа я обнаружил буквально в первые мгновения. Да и мудрено было не обнаружить: Вантуз среди окружавшего его бушующего моря эмоций выделялся, как севший на мель пароход. Большой, угрюмый и слегка скособоченный, он пребывал в одиночестве за столиком в углу и мрачно ковырял вилкой остатки какой-то пищи на тарелке. Удивило также отсутствие перед ним бокала или стакана ― только бутылка с минеральной водой.

Я подсел к нему на свободный стул и вежливо сказал:

― Добрый вечер.

― Чего уж доброго… ― пробормотал он в ответ, не отрывая глаз от тарелки. ― Доброй только горилка бывает. Если с перцем.

― Так зачем минералку пьете? ― Я решил еще раз попробовать втянуть его в разговор. Вантуз нужен был мне не в депрессивном, а, наоборот, благожелательном настроении: предстояло обратиться к нему с важной просьбой. ― Можем заказать чего-нибудь… более согревающего. Вы что предпочитаете?

Все так же ни разу не подняв на меня глаз, он медленно покачал головой:

― Я с тобой еще за пиво не рассчитался…

Не знаю, чем Вантуз больше меня поразил: тем, что вспомнил меня, или тем, что его опять совершенно не заинтересовало, почему я готов угощать его разнообразными напитками.

― Да ладно, ― махнул я рукой. ― Не обращайте внимания! Учтется при розливе.

― В ту ночь меня посетил Божий ангел, ― ни к селу ни к городу сообщил стрингер.

― Ангел? ― не поверил я. ― А колготки были человеческие. Пятьдесят шестого размера.

― Ангел иногда принимает формы… ― пояснил он, руками выпукло обрисовав то, что должно было умещаться в пятьдесят шестой размер. ― Но все равно остается ангелом. Он явился, чтобы очистить мне душу, выгрести из меня всю мерзость.

― Из вас или из вашего компьютера? ― уточнил я.

Вот только тут он первый раз поднял на меня

красные и слезящиеся, как у гриппозного больного, глаза. Спросил:

― Ты видишь разницу?

На это я затруднился что-нибудь сказать. И вообще во мне крепла уверенность, что мой собеседник немного не в себе.

Приняв мое молчание за положительный ответ, Вантуз покончил с божественным и заговорил о земном. Причем явно о наболевшем.

― Мне больше не нужна свобода слива. Хватит сливать через меня всякую дрянь! ― возвысив голос, погрозил он кулаком кому-то на потолке.

И лицо у него в этот момент сделалось такое, что, добавь он «Ужо тебе!», я бы не удивился. Все-таки маленько чокнулся, решил я. На нас стали поглядывать с соседних столиков, и Вантуз слегка убавил громкость.

― Я, между прочим, театральный заканчивал. А сейчас стыд один ― со мной друзья не здороваются!

― И что теперь? ― спросил я растерянно, думая главным образом о своих проблемах.

― Да ничего, ― развел он руками. ― Буду на спектакли ходить, рецензии писать. В антракте бутерброды с пепси-колой… Пить завязал, даже не хочется.

― А как же бомбы? ― в последней надежде спросил я. ― У меня вот тоже есть парочка…

― Бомбы? ― переспросил Вантуз без особого энтузиазма. ― Все, с бомбами теперь не ко мне.

Я физически чувствовал, как крепко сбитый план проваливается у меня под ногами, точно палуба в шторм. Я должен был обезопасить себя любой ценой, а времени найти кого-то другого у меня практически не оставалось. И от растерянности задал глуповатый вопрос:

― А к кому тогда?

Но совершенно неожиданно получил ответ.

― Да вот хоть к Чичолине, ― махнул рукой куда-то вдаль теперь уже бывший стрингер. ― Эта тебе, если надо, в аду пожар устроит. Редкая сволочь. Почти как я.

Во мне загорелась слабая надежда.

― И где ее найти?

― Чего искать-то! ― Вантуз снова вяло указал рукой, как оказалось, совсем не вдаль, а на вполне конкретный столик. ― Видишь маленькую брюнетку с хвостиком? В белых джинсах? Спиной к нам сидит. Это она.

― Чичина! ― собрав руки рупором, заорал он на все кафе. ― Татьяна!

Чичолина обернулась и с удивлением посмотрела на нас. А я с удивлением посмотрел на нее. И не помню, сколько времени мы так друг на друга с удивлением смотрели. Потому что никакая это была не Чичолина. Это была моя первая жена Татка.

Слава богу, обошлось без объятий и других бурных выражений восторга. Просто поцеловались в щечку. Но уже через секунду у нее загорелся глаз, она схватила меня за руку и потащила к выходу, тараторя:

― Этому уроду не верь! Запомни: Вантуз всегда в чем-нибудь наколет! К тому же у него, по ходу, «белка» после запоя, мы как раз сидели думали, домой его отвезти или «скорую» вызвать. Пойдем отсюда, тут рядом другое кафе есть, поприличней. Сядем поговорим. Ты же у нас мент! Небось в солидном звании уже? О чем ты с ним разговаривал? А бедной журналисточке ничего не перепадет?

Мне до смерти хотелось сказать, что я на самом деле примерно такой же мент, как она бедная журналисточка. Но решил не терять времени: волей судеб моя первая жена становилась сегодня моим последним шансом.

Оказавшись перед гардеробной, я слегка придержал Татку, а заодно ее словесный поток.

― Послушай, мне нужен человек, способный организовать скандал в прессе. У меня на руках охрени-тельные материалы. Но тут есть один нюанс…

― Стоп! ― прервала она меня, враз посерьезнев. — Ничего больше не говори, тут вокруг ходят… разные. Поехали к тебе, мне нужно все увидеть глазами.

Когда спускались по лестнице, она приобняла меня за спину и произнесла в ухо конспиративным голосом:

― И в машине ни о чем серьезном не разговаривай. Могут быть жучки.

― Да я на такси приехал… ― начал я, но она строго оборвала:

― В моей машине.

Поняв, что в таком случае лучше вообще заткнуться, я решил молчать всю дорогу, только адрес назвал. Но усадив меня в свой небольшой, но аккуратненький «мерседес», Татка сама разговорилась. Правда, не о серьезном.

― Ты женат?

Я отрицательно помотал головой.

― А ты? Чичина ― небось по мужу? Ты же вроде как после нашего развода с моей фамилией осталась.

Она кивнула:

― Ага, она такая красивая. Когда Чичина дурака выгнала, думала опять ее взять. Но меня уже по городу все знали как Чичолину, прилипла, зараза.

― Так ты и со вторым мужем развелась? ― поразился я.

― Чичин был третьим, ― хохотнула она. ― А потом еще был и четвертый, и пятый…

― Послушай, ― сказал я. ― А если каждый раз без штампика? Тогда и разводиться не надо.

― Начинаю приходить к этой мысли, ― согласилась Татка. ― Можно сказать, всей жизнью ее выстрадала.

― А дети? Дети-то от мужей есть?

Она грустно вытянула губы дудочкой.

― Нету. Не получаются у меня дети. А у тебя?

― У меня получаются, ― подумав, ответил я. ― Но только теоретически. Пока что не было желающих составить мне компанию.

― Обнюхиваемся, как собачки! ― резюмировала Татка. ― Так ты в ментовке работаешь или нет?

Пришлось объяснить:

― Я мент, который гуляет сам по себе.

― Ну, тут мы с тобой похожи! Может, не надо было и расходиться?

Я промолчал, но Татка не обиделась:

― Шучу, шучу! Давай показывай, где поворачивать!

Я коротко описал ей предстоящую процедуру:

― Высаживаешь меня здесь, у табачного киоска. Сама заезжаешь во двор, становишься около четвертого подъезда. Ровно через пять минут входишь в дом, я буду тебя встречать.

Она уважительно кивнула: было видно, что игра в разведчиков ей по нраву.

Когда мы зашли ко мне в офис, там на рабочем месте, преодолевая сон, бдил Прокопчик.

― Татьяна Чичина, моя бывшая жена, ― представил я ему гостью, чтобы сразу обрубить все возможные вопросы. ― Тимофей Прокопчик, ол май стафф.

Он с трудом выбрался из кресла, но потом вежливо поклонился и даже, кажется, ножкой под столом шаркнул.

― Давай, стафф, вали домой спать. Это не по работе. Это личное.

Прокопчик не заставил повторять дважды, а Татка, когда мы остались одни, неожиданно спросила:

― У тебя тут выпить нечего? А то я что-то в «Моряке» недобрала.

― Ты же за рулем, ― удивился я.

Она пренебрежительно махнула рукой:

― У меня такое количество ксив от разных ведомств! Гаишники даже пугаются…

― Здесь не держу, ― пояснил я. ― Но наверху, в квартире, что-то должно быть.

Это ее обрадовало.

― О, как удобно! Квартира и офис в одном подъезде!

― Счастье, ― согласился я. ― Особенно когда утром хочется на работу, а вечером домой.

Мы поднялись ко мне в квартиру, и я сразу отправился на кухню. Татка потащилась за мной и, пока я шарил в холодильнике в поисках затерявшейся меж консервными банками бутылки шампанского, хозяйски полезла по шкафчикам. Нашла фужеры, стаканы и обнаружила заныканный мною для трудных случаев коньяк.

― Это что ж за коктейль такой получится? ― испугался я. ― «Северное сияние»?

― Нет, «бурый медведь», ― засмеялась Татка. ― Вот сразу и видно, какую разную жизнь мы с тобой прожили: «северное сияние» ― это спирт с шампанским. А «белый медведь» ― вместо спирта водка.

Богатый жизненный опыт Татки поразил мое воображение, и я больше не спорил. Но для себя решил, что смешивать не дам. В комнате я уселся к столу, а она с ногами поместилась в старом дедовском кресле. Сначала выпили за встречу по бокалу шампанского, потом коньяку из стаканов уже просто так. Бывшая моя женушка слегка раскраснелась, но это только подчеркнуло гладкую кожу без морщин на ее лице.

― Подтяжки? ― спросил я, пуская в ход весь свой свод знаний по косметологии. ― Золотые нити?

― Фи! ― Она сделала вид, что обиделась. ― Просто маленькая собачка до старости щенок.

И неожиданно схватившись за края майки, спросила:

― Хочешь, грудь покажу?

Представляю, какое у меня сделалось лицо, если Татка со смехом отказалась от своего намерения, заметив бесстыже:

― Эх ты, дурачок! А ведь было время, как тискать любил! Как целовал-то! Как за сосочки кусал!

Я понял, что разговор уходит куда-то в не нужную мне сторону, и сурово поинтересовался:

― Так ты слушать будешь или глазки строить?

На сей раз она кивнула с серьезным видом, и я

стал рассказывать. Я говорил о необычных экспериментах известного психиатра в специальной клинике, построенной для него страдающим сексуальными перверсиями миллионером. О ролевых играх и драмотерапии. О том, что для пациентов клиники в качестве партнеров по «сцене» используют специально подбираемый персонал: в основном девушек, обладающих актерскими способностями. О подвале, оборудованном пыточными инструментами для садо-мазо, где одних тоже лечат, а другим под видом психотерапии за хорошие бабки позволяют удовлетворять самые низменные инстинкты. В общем, я хотел ее максимально заинтересовать, не произнеся ни одного имени, фамилии или адреса.

Татку это, естественно, не устроило. Мы спорили, она заявляла, что без фактов ― это пустая брехня, делала вид, что собирается уходить, но не уходила. Шампанское и коньяк стремительно убывали, и я расслабился, рассказал ей про жесткие диски.

― Так они у тебя?! ― ахнула Татка.

― У меня. Не здесь, сама понимаешь..

― Я могу их увидеть? ― Вскочив с кресла, она трясла меня за плечи. ― Когда? Когда?

― Я же тебе говорил еще в «Морячке»: есть один нюанс. Но ты не стала слушать. Ситуация у меня аховая. За мной постоянно следят, я скрываюсь. Уже минимум три раза конкретно пытались прикончить. А кое-кого и прикончили. Долго я так не пробегаю. Поэтому у меня есть план…

Мой план, рассчитанный на стрингера Ванина, а теперь вынужденно скорректированный, состоял в следующем.

― Диски в надежном месте. Я в глухой обороне, практически на подпольном положении. Одновременно пытаюсь войти в контакт с противником и разрулить ситуацию. Достичь какого-то копромисса.

― Компромисс на компромате, ― с пониманием кивнула Татка.

― Совершенно верно, ― согласился я. ― Но к сожалению, убрать меня хотят такие люди… ― Я вспомнил Мерина: «Люди с большой буквы». ― У которых свои… э… понятия. Они признают только силу. И то не всегда.

― Это кто ж такие? ― как бы невзначай спросила Татка.

― Все узнаешь в свое время. Короче, если поиск компромисса затягивается, начинаем дозированно сливать информацию. Я буду понемногу сообщать тебе имена и присылать фрагменты записей, ты будешь их публиковать. Ну а если угроза, что меня грохнут, увеличится настолько, что шансов не останется, я отдам тебе все целиком.

Таткино лицо на протяжении моего рассказа оставалось кисловатым, и последняя фраза призвана была ее слегка обнадежить. Но сработало вяло. За жизнь, прожитую врозь, она и впрямь поднабралась опыта, причем по большей части негативного.

― Ты просто хочешь меня использовать, как последнюю шлюху, ― жестко заявила она. ― Как обычный сливной бачок.

Я только руками развел: не говорить же было вслух, что согласно главенствующему в рядах прогрессивной общественности мнению Таткина репутация именно таковой и является.

― Хорошо, ― неожиданно согласилась она, разливая по бокалам и стаканам остатки коньяка и шампанского. ― Но тогда у меня тоже есть условие. Давай по последней за удачу.

― В меня больше не влезет, ― попытался отказаться я, вчуже удивляясь, что на Татку спиртное как будто не действует: в прежней жизни за ней таких талантов не замечалось.

― Не хочешь за удачу? ― скривила она губки. — Тогда я одна.

В обычных обстоятельствах меня трудно взять «на слабо». Но бурый медведь уже крепко держал меня в своих когтистых лапах. Вернее, не держал, а поддерживал. Я лихо схватил стакан.

Выпили коньяк, запили шампанским, и я смело спросил:

― Так какое условие?

― Тебя же могут убить в любой момент, так? Например, еще до того, как ты со мной успеешь связаться. Поэтому имена я хочу знать сейчас.

Медведя после последней порции во мне заметно прибавилось. И этот парень был не чета мне ― настоящий мачо. Так что откровенный Таткин цинизм я не стал принимать во внимание: мы с бурым, в конце концов, были профессионалами. Но для отказа существовали и другие, очень важные, на наш взгляд, обстоятельства. Мачо не имеет права рисковать слабым полом.

― Нет, ― помотал я своей медвежьей башкой. ― Не надо тебе этого знать. Для твоей же безопасности…

― Моя безопасность ― не твой вопрос.

― Нет, ― повторял я. ― Нет. Нет. Нет.

Бурый медведь уже полностью овладевал мною. Я задремал посреди разговора, точнее, впал в легкое забытье. Очнувшись, обнаружил, что Татка куда-то пропала. Я не знал, много ли прошло времени: за окнами уже светало. Я дотащился до постели, с трудом содрал с себя одежду и залез под одеяло. И тут Татка появилась снова. Я бы даже сказал ― явилась.

Кожа у нее раскраснелась после горячего душа, мокрые черные пряди блестели в электрическом свете. На ней было только полотенце, обернутое вокруг бедер. Я помимо воли уставился на ее грудь: все такую же маленькую, но крепкую, курносо глядящую сосками в разные стороны.

― Ну-ка, подвинься, ― сказала она, сбрасывая полотенце и заныривая ко мне под одеяло. ― Ты говорил, у тебя с этим все в порядке. Или надо предварительно устроить скандал, а? Это я умею, ты знаешь!

И Татка улыбнулась мне той нахальной улыбочкой, которая сводила меня с ума много лет назад. Потом нашарила выключатель и погасила свет.

30

Любимая страшилка Прокопчика ― сесть голой жопой на ежа. При этом, философически замечает он, мнением ежа почему-то мало кто интересуется.

Я проснулся далеко после полудня с мыслью, что в моей биографии начинается новый период: от меня теперь мало что зависит. Я делегировал полномочия по части моей жизни и смерти Деду Хабару, Татке, Люсик и еще неведомо кому, а сам собираюсь перейти на нелегальное положение. В этом тоже были свои плюсы: например, не надо будет никуда спешить. Только подумал об этом, как сообразил, что у Люсик уже могут быть готовы результаты расшифровки, и подпрыгнул на кровати. Потом вспомнил ночь с Таткой и бессильно упал обратно.

Воспоминания были отрывочными, нечеткими и покрыты рябью, как в плохо настроенном телевизоре. Во-первых, я оскандалился как мужчина. Хотя количество в моей крови коктейля «бурый медведь» и само по себе способно было заполнить пустоты любого пещеристого тела. Но хуже было другое: как горький осадок, в памяти осталось, что Татка не мытьем так катаньем все-таки выдавила из меня дополнительные сведения. Взяв с нее страшную клятву, я назвал ей фамилию покойного доктора Ядова, а главных своих супостатов определил как миллионера с политическим будущим и крупного воровского авторитета. Подробности я помнил плохо, но думаю, она добилась этого в качестве компенсации за мою постельную несостоятельность: мы, мужики, представляем собой в этих случаях довольно жалкое зрелище и весьма уязвимимую мишень.

Голова с похмелья казалась надутой каким-то инертным газом: парила над телом воздушным шариком на тонкой ниточке и отказывалась выдавать четкие руководства к действию. Поэтому, оперируя простыми рефлексами, я принял контрастный душ, крепко растерся и кое-как оделся. Глянул на себя в зеркало и сразу отвернулся. Тем не менее поплелся в офис, рассчитывая вернуться к жизни хотя бы там.

Но застал там только Прокопчика, который опять мирно дремал на рабочем месте, своим видом демонстрируя: «На Шипке все спокойно…» Разве что снегом занесен не был. Я тоже уселся за свой стол, решив за неимением других занятий привести в порядок хотя бы мысли.

Итак, что мы имеем? Диски я зачем-то нашел, но на кой черт они мне сдались?! Я теперь знаю, чего больше всего на свете боится Дед Хабар. Повезет — узнаю что-нибудь подобное про Вальку Поноса. Вопрос: а оно мне надо?

Понос уверен, что дисков больше нет, и я его теперь не интересую. Следует ли мне открыть ему глаза на суровую правду? И что мне это даст?

Хабар пытается меня ущучить, во-первых, решив, что я работаю на конкурента, во-вторых, потому что я его раздражаю, как засевшая в неудобном месте заноза. Судя по тому, что я о нем слышал, он вообще не сильно любит, когда кто-то осмеливается ему перечить: масть такая. Что надо сделать, чтобы вынуть занозу, одновременно проявив максимум почтения к столь уважаемому члену криминального сообщества? Короче, как добиться прощения, не сказать ― помилования?

В обоих случаях ответ напрашивается один: верноподданнически отдать диски ― каждому свой. И конец всем моим неприятностям.

Или только начало?

Ведь мы эту задачку уже проходили, даже в конец задачника пытались залезть, но с ответом не сошлось. Я имею в виду ― с устраивающим меня ответом. И Хабар, и Валька все равно будут уверены, что я посмотрел диски, а то и сделал копии. Ведь закрывающий доступ код можно, по-хакерски говоря, как разлочить, так потом и залочить. Тут ведь не о жене Цезаря речь ― о самом его цезарском величестве. В таких случаях любые подозрения обычно трактуются в пользу ликвидации подозреваемого.

Тогда выходит, что нет никаких оснований самому лезть на рожон, докладывать Поносу и Деду Хабару о дисках. Валька вообще забыл уже, наверное, о моем существовании. Так что самое правильное будет попросить Люсик остановить к чертовой бабушке своего «Брутуса», раз уж ему до сих пор не удалось справиться со взломом кода. А Хабару следует просто перестать мозолить глаза ― глядишь, и забудет он про меня. Мало, что ли, у такого Человека с большой буквы своих дел! И действительно, чем плоха Пенза как место отдыха? Сура, солнце, рыбалка…

Зазвонил офисный телефон.

― Отвечай сам, ― сказал я Прокопчику. ― Меня больше нет, я в отпуске.

― Алло, ― послушав несколько секунд, неожиданно заорал он в трубку. ― Говорите громче! Вас плохо слышно! Что? Его нет! Я говорю ― нет! Еще раз ― во сколько? В каком месте? Хорошо, запишу! А кто это? Еще раз ― кто?..

― Марта Панич, ― с совершенно растерянным видом сообщил он мне. ― Уже положила трубку… Сказала, что сегодня в восемь вечера хочет встретиться…

― Где? ― выдохнул я.

― В странном месте. Сказала, ты знаешь. Новый корпус психиатрической клиники.

И только я успел подумать, что в Пензу поехать придется, но отнюдь не на рыбалку, как зазвонил мой мобильный. На дисплее высветился домашний номер Люсик.

― У меня есть результаты. Если хотите ― заходите.

Хочу ли я? Хочу ли я! Она еще спрашивает!

Не знаю, что творилось в этот момент с моим лицом, но Прокопчик обеспокоенно поинтересовался:

― Что-то случилось?

― Случилось, ― подтвердил я. ― Мне удалось насмешить Бога.

И словно в подтверждение того, что развеселившийся Создатель любит троицу, снова зазвонил мобильник. На это раз в нем был голос Малого-Малая.

― Привет! ― сказал он. ― Вот заметьте: в отличие от вас сразу делюсь новостями. Марта нашлась. Только что лично мне звонила.

― Да ну? ― мне было интересно услышать новость сначала от него. ― И что сказала?

― Попросила приехать, забрать ее. Я уже связался с Паничем, он едет в аэропорт и ближайшим рейсом прилетает в Москву.

Я кинул взгляд на часы: четырнадцать тридцать. Что ж, если повезет, может успеть.

― Мне она тоже звонила, ― решил я больше не играть в прятки. ― Говори, где встречаемся.

Малай замялся.

― Послушай, Северин, ― начал он, неожиданно переходя со мной на «ты». ― Будь другом, а? Раз в жизни! Здесь не в деньгах дело, половина гонорара ― твоя. Но дай мне закончить! Ты ж понимаешь, Пенза ― не Москва, а мой клиент не из последних людей в городе.

Он выжидательно замолчал. Но по тому, как он все это произносил, можно было догадаться, насколько трудно далась ему подобная просьба.

― Ладно, валяй, ― согласился я. ― Делай карьеру. Но только одно условие…

― Все, что она знает про Шахова, ― первым делом тебе, ― быстро произнес он. ― Что ж я, правил не знаю?

Мы тепло попрощались, хоть я и испытывал легкую досаду: интересно было одним глазком взглянуть на клинику доктора Ядова, которую построил Понос.

Короткая перебежка через двор и на этот раз обошлась без осложнений. То ли Прокопчикова маскировка имела такой успех, то ли я преувеличивал значение своей персоны в глазах Людей с большой буквы. Люсик открыла мне в уже родном моему воображению стеганом халатике: наверное, она за это время вообще не выбиралась из дома.

― Между прочим, ― еще в прихожей сообщила она, ― тут звонил молодой человек, назывался вашим коллегой. Малов вроде бы или Малахов…

Ах ты, гад, без особой злобы подумал я, и тут хотел подлезть! Но вслух только спросил:

― Чего ему было надо?

― Говорил, хочет посоветоваться. Насчет какой-то пропавшей девушки. Я сказала, что ничего не знаю, так он потом прямо в дверь пришел звонить.

Вот тут я напрягся.

― И что?

― Ничего, ― улыбнулась она, и веснушки заиграли в пятнашки на ее лице. ― Я ему не открыла.

― Боже, какая вы умница! ― с таким пылким жаром произнес я, что она в ответ лукаво поинтересовалась:

― «Умница» ― значит, опять целовать будете?

Сердце у меня с места в карьер заколотилось так, что я испугался, не слышен ли грохот на лестничной площадке.

― Буду, ― сказал я, не слыша собственного голоса.

На сей раз ее губы ответили моим в полной мере.

Голова у меня до того закружилась, что я чувствовал: отойди Люсик сейчас в сторону, я просто упаду. Но она никуда не отходила. Потому, что мы уже не могли оторваться друг от друга. Я крепко держал ее за плечи, а она как-то так удачно повела ими, что стеганый халатик, как живой, сам собой поехал вниз. И клянусь, клянусь вам всем, что есть на свете для меня святого: следующие полчаса были самыми блаженными в моей треклятой жизни!

Потом, вернувшись из душа, она прямо голышом уселась перед компьютером ― режьте меня, если это не был прямой намек на скорое продолжение! Но заговорила деловито:

― На этом диске все немного по-другому. Даже не немного, а совсем-совсем. Он разбит на папки, и у каждой свой код, но уже попроще. Я пока тебя ждала, успела открыть две, но смотреть не смогла. В общем, ты понимаешь…

― Сколько их там? ― спросил я, все еще нежась в постели.

― Много, больше тридцати. И на каждый «Брутусу» требуется минут по десять. Тебе они все сейчас нужны?

― Сейчас ― не все. Я бы начал с одной конкретной.

― Тогда бери стул, садись рядом. Смотри, как они устроены. Сначала текстовый файл. Фамилия, имя-отчество, год рождения, а дальше что-то вроде истории болезни. Потом идут видеофайлы, где-то больше, где-то меньше. Тебе кто нужен, ты знаешь?

― Да. Воробьев-Приветов Валентин Олегович.

― Давай искать.

Но история болезни Поноса никак не попадалась.

С учетом двух довольно значительных перерывов (уложиться в десятиминутную работу «Брутуса» было нам совершенно не под силу) прошло часа три с половиной, пока Валькин файл не всплыл на поверхность. Вопреки ожиданиям, Люсик на этот раз почему-то превозмогла себя, накинула, зябко ежась, халат и села перед монитором вместе со мной.

Сразу после паспортных данных начинался анамнез. Понос обозначался здесь сокращенно: «В-П».

«В-П рос в полной, обеспеченной, по советским меркам, семье. Отец ― инженер, мать ― профсоюзный работник. Учился ровно, считался „хорошистом“, но друзей среди сверстников не имел. Благодаря рыжим волосам и фамилии (по отцу Панасюк, впоследствии смененной) имел уничижительную кличку „Понос“, на которую остро реагировал, лез в драку. Мастурбировать начал довольно рано (11 лет). Не очень хорошо понимая, по собственным воспоминаниям, что в реальности представляет собой половой акт, в фантазиях при мастурбации ограничивался видом обнаженных одноклассниц и учительниц, к которым проявлял мелкие жестокости вроде наказания ремнем (так наказывали его дома). У психиатра первый раз обследовался в 13 лет. Родители отвели его к врачу после того, как он крайне жестоко обошелся с младшеклассником, назвавшим его обидной кличкой. По словам самого В-П, ему поставили диагноз: неврастения (по всей видимости, по гиперстеническому типу), проявляющаяся в ослаблении внутреннего торможения, несдержанности и раздражительности. Родителям объяснили это пубертатным возрастом, в котором находился подросток. Порекомендовали покой и отдых, смену обстановки. В-П был отправлен в профсоюзный детский профилакторий на Черном море, где с ним произошел инцидент, оказавший существенное влияние на его либидо и определивший дальнейшее развитие главенствующей фобии, переросшей в сексуальную перверсию…»

За суховатым научным слогом отчетливо вставала реальная картина происшедшего: мне приходилось расследовать подобные дела. Валька оказался в компании элитных деток профсоюзных боссов, где все матерились, курили и бегали в придорожный ларек за портвейном. Причем девочки мало чем отличались от мальчиков. Здесь по вечерам играли «в бутылочку» на поцелуи, более созревшие в половом отношении уже обжимались в кустах. Однажды группа его приятелей напоила четырнадцатилетнюю девчонку и затащила в пустую палату, где совершила групповое изнасилование. Их было четверо, Понос пятый, все сильно пьяны. Валька был младшим, но его прихватили с собой потому, что вместе распивали вино. Понос плохо помнил потом подробности происходившего, говорил, что просто сидел в темноте на кровати и слушал, как под смешки, пыхтение и матерные комментарии насильников пытается звать на помощь девочка. Когда подошла его очередь, ему деловито посоветовали: если будет орать, заткнуть ей рот ладонью или придушить маленько. Он сдавливал жертве шею, хотя она больше не сопротивлялась и не кричала.

Судебно-медицинская экспертиза показала, что девочка умерла от удушения, но установить, кто конкретно это сделал, так и не удалось. Поскольку ее отец тоже оказался большой шишкой, всем несовершеннолетним участникам дали по максимуму — по десять лет, а Вальку, как не достигшего возраста уголовной ответственности, отправили в каширскую спецшколу для подобных мальчиков-правонарушителей. Мне как-то раз пришлось побывать там в связи с одним делом, и я, помнится, пришел к выводу, что в колонии для несовершеннолетних живется куда вольготнее. В Кашире Понос пробыл два года и вышел на волю, чтобы дальше жить с мыслью: или он убийца, или его первое соитие произошло с трупом.

С женщинами у Вальки не заладилось. Чтобы его возбудить, партнерша должна была лежать с закрытыми глазами, молча и не шевелясь, даже когда в момент оргазма он принимался ее душить. Желающих находилось немного. Он женился на тихой безгласной робкой девушке, которую пытался угрозами или посулами заставить следовать его указаниям, но и она вскоре сбежала от него. Подсыпал женщинам снотворное в спиртное, одну из них еле спасли потом в реанимации. Пробовал только появившиеся тогда надувные куклы из секс-шопа, но понял, что для удовлетворения ему требуется настоящее человеческое тело. Уже будучи богатым бизнесменом Воробьевым-Приветовым, Понос начал пользоваться проститутками, готовыми за его деньги делать все что угодно. Но однажды он так сдавил одной из них горло, что она захрипела и отключилась. Валька получил острое удовлетворение, но бежал из квартиры, так и не узнав никогда, убил он ее или позже она пришла в себя. После этого В-П испугался и пришел за помощью к Ядову. Тот начал лечить его по своему новому методу, разыгрывая различные сцены с якобы мертвыми девушками, для чего использовались специально нанятые молодые дарования. Игротерапия проходила под наблюдением врача, видеозапись потом подробно анализировалась совместно с пациентом, цель состояла в том, чтобы выработать у Поноса новый рефлекс: удовлетворение без непременного желания душить партнершу. Доктор Ядов в своих записях отмечал заметный прогресс в этом направлении, рекомендуя продолжать начатое лечение.

Когда мы дочитали историю болезни, я взглянул на Люсик: в лице у нее не было ни кровинки, а мои любимые веснушки казались сейчас черной угревой сыпью, как когда-то при нашей первой встрече. Но она мужественно досидела до конца.

― Дальше видеофайлы, ― сказала она механическим голосом. ― Будешь смотреть все подряд?

― Давай начнем с последнего, ― ответил я, надеясь, что она, как в прошлый раз, встанет и уйдет. Но этого не случилось.

Она поводила туда-сюда мышкой и осталась сидеть перед монитором. Я крепко прижал ее к себе, чувствуя, как она дрожит всем телом.

На экране был гроб. Довольно просторный, как мне показалось, немного шире обычного. Но это был гроб, убранный, как положено, белой шелковой подстилкой с муаровой оторочкой, с маленькой подушечкой в изголовье. Гроб стоял на каталке, точно такой, какие используют в моргах и траурных залах. Потом к нему подошла высокая стройная девушка (мы видели ее со спины), деловито скинула с себя платье и туфли, потом лифчик и трусики. У нее была хорошая фигура. Невидимые руки подставили ей небольшой стульчик, и она ловко забралась в гроб, пристроила голову на подушечку и закрыла глаза. Те же руки, что подставляли скамеечку, взметнули белый шелк, накрыв девушку с головы до ног покрывалом.

― Все готово, ― услышал я за кадром голос Ядова.

― Цветы, цветы забыли, ― пробормотал кто-то рядом с ним, и в кадре появились плечи и голова ассистентки, которая поверх покрывала уложила вдоль тела несколько алых роз.

Тут же экран разделился на четыре сектора: включились дополнительные камеры, происходившее снималось теперь сразу с нескольких точек. Зажглись софиты, все, что не попало в их свет, погрузилось в полумрак, но я различал стоящего неподалеку доктора Ядова и еще два женских силуэта рядом с ним.

― Валентин Олегович, ― негромко позвал Ядов, — вас ждут.

Валька появился в кадре так, что одна из камер крупно взяла его лицо. Он казался возбужденным, глаза неестественно блестели в ярком электрическом свете. На нем не было ничего, кроме короткого махрового халата. Подойдя к гробу, он выждал немного, а затем медленно потянул на себя покрывало. Что было дальше, я пропустил, потому что Люсик, держась за горло, вскочила и опрометью бросилась вон из комнаты. Я дернулся за ней и через незакрытую дверь туалета увидел, как сотрясается от безудержной рвоты ее спина.

― Голову подержать? ― спросил я, чувствуя, как у меня самого подступает тошнота.

Она только промычала отрицательно. Ее продолжало выворачивать наизнанку.

Я вернулся обратно к монитору очень вовремя: что-то непредвиденное происходило в разыгрываемой на экране драме. Понос дергался поверх лежащей в гробу девушки, душа ее обеими руками. Все вокруг кричали, Ядов пытался вывернуть руки своего пациента, еще одна девушка, в которой я неожиданно признал Светку Михееву из Пензы, безрезультатно старалась ему помочь, в ярком свете бились белые ноги лежавшей в гробу актрисы. В-П страшно, по-звериному зарычал и обник. Его наконец удалось оттащить, и он упал куда-то за кадр. Ядов со Светкой подняли девушку на руки, доктор ногами грубо столкнул гроб с каталки и уложил ее на освободившееся место. Начал делать ей искусственное дыхание, потом остановился, прокричал, задыхаясь, протягивая руку куда-то назад:

― Адреналин! Шприц с самой длинной иглой!

Но даже мне было видно, что поздно. Сначала в кадре мелькнуло перекошенное лицо доктора с крупными каплями пота, потом оно пропало, и я смог наконец разглядеть обнаженную девушку на каталке. Это была Марта Панич.

Только тут кто-то сообразил выключить камеры, и экран погас, пошли белесые полосы. Рядом со мной, сжимая у горла кулаки, стояла Люсик: я даже не заметил, как она подошла. Мы оба молчали. Потом я встал, не очень твердыми ногами дошел до кухни и долго пил воду прямо из крана. Люсик так же жадно напилась из чайника, и мы присели у стола: обоим инстинктивно не хотелось возвращаться в комнату с монитором.

― Как фамилия этого человека? ― спросила Люсик.

Но я почти не слышал ее. Мои мысли целиком были заняты совсем другим: если Марта Панич убита больше двух недель назад, то кто звонил сегодня мне и Малаю? Ясно, что это ловушка, но для кого? Для него или для меня? Или для обоих?

Я рванул в прихожую, нашел в куртке мобильник, но телефон Малая не отвечал. «Перезвоните позже…» Позже, черт возьми, будет поздно!

Меня теперь тоже начинало колотить.

Как же так, как же так, вертелось назойливо в голове. Ведь Малой-Малай вел свое расследование параллельно, хотя мы и часто с ним пересекались. Кто, кто мог знать о нас обоих одновременно, да еще иметь наши телефоны, особенно Малая? Если ответить на этот вопрос, все встанет на свои места…

И тут, как бывает, когда долго и безуспешно решаешь трудную задачку, все встало на свои места абсолютно внезапно. Пазл сложился, и картинка оказалось такой простой и незатейливой, что только диву оставалось даваться, как я не распознал ее раньше… О нас с Малаем одновременно мог знать только сам Малай.

Мы часто пересекались… Как он оказался тогда у офиса «Фаруса»? Еще интереснее: волшебное спасение Прокопчика подоспевшим на мотоцикле пензенским Марло! И уж совсем чудо: Малай со своим травматическим пистолетом на 2-й Владимирской… Да, последнее: только сегодня он ломился к Люсик, которая по моей просьбе разлочивала диски!

Мобильник все еще был у меня в руках. Я набрал номер Прокопчика. Он снова ответил снулым голосом, но я не собирался давать ему и дальше спать на рабочем месте.

― Встань! ― скомандовал я. ― Быстро подойди к моему столу и…

Я на секунду задумался.

― И переверни мой телефонный аппарат.

― Чего-о? ― не понял Прокопчик.

― Посмотри, что у него на заднице, идиот! ― заорал я.

― «Жучок», ― после небольшой паузы растерянно произнес он. ― Самый обыкновенный «жучок»…

Ай да Северин, подумал я со злостью, ай да старый идиот! Сколько раз я проделывал подобные фокусы с другими ― и надо же! Купился на такую простую подставу!

Я даже отчетливо вспомнил момент, когда это произошло. «Нервы у вас. Это ребятишки с мотоциклом балуются. Как их там теперь… Байкеры…» Я отвлекся на неожиданный грохот под окном, показавшийся мне взрывом гранаты. Вот этим моментом он и воспользовался. Сам его наверняка и организовал ― Малай ведь у нас мотоциклист, не так ли?

Как профессионал я готов был даже восхититься этим фокусом. Но времени на подобные эмоции не оставалось. Никакая Марта, даже поддельная, Малаю не звонила, он снял информацию об этом с того же «жучка» в моем офисе. Значит, ловушка была рассчитана только на меня. А поехал туда Малай. Со старшим Паничем.

Я взглянул на часы: 18.40. Оставалось восемьдесят минут, а больница за городом. И телефон у Малая отключен.

Я и не заметил, что Люсик опять стоит рядом со мной, уже в который раз настойчиво задавая один и тот же вопрос:

― Как фамилия этого человека?

― Какого? ― не понял я.

Она махнула рукой в сторону комнаты с монитором.

― Там, в компьютере…

― Воробьев-Приветов, ― ответил я, не понимая ее настойчивости.

― Надо посмотреть в записной книжке отца. Нет ли его среди клиентов. Что, если это он убил дядю Вику? И папу…

― У тебя есть записная книжка отца? ― поразился я.

― В ноутбуке. Зина успел забрать его из квартиры до приезда полиции. Хочешь посмотреть?

― Еще бы!

Мы перешли в соседнюю комнату, принадлежащую Зине. И пока она извлекала отцовский ноутбук откуда-то из-за книжного шкафа, я осматривался. На стенах было много фотографий: Шахов-старший, несколько уже знакомых мне женщин, среди них Серафима и Ангелина. Множество разновозрастных фотографий Люсик и самого Зины. Почему-то Зина нередко, особенно в детстве, снимался в девчачьем обличье, например платьице с передником, а на одной фотке предстал даже с короткими косичками.

Люсик перенесла ноутбук на кухню. Быстро нашла файл «Записная книжка». Сказала очень тихо:

― Знаешь, он поставлял девочек половине города. Совсем молоденьких. ― Помолчала и добавила: ― Зина прав: это было невыносимо…

Сначала я посмотрел на букву «В». Потом на «П», но Вальки не обнаружил. Тогда я стал листать страницу за страницей. Фамилий действительно было огромное множество. Телефоны, адреса. Попадались довольно известные и даже знаменитые. Я дошел до самого конца, но безрезультатно. И уже хотел закрыть компьютер, когда меня словно по темечку шарахнуло. Последними, без всякого алфавита, стояли три фамилии с адресами. Две я бы, пожалуй, пропустил мимо глаз, но третья благодаря некоторой нестандартности запомнилась мне очень хорошо. Это был селедочный Ивасев, а с ним две другие добытые когда-то старанием Прокопчика жертвы Дамы Бланк: Саробьян и Ривкин.

Быстро просмотрев еще раз записную книжку Шахова, я всех троих нашел под соответствующими буквами алфавита. Кто и зачем собрал их в одном месте? Сам Шахов? Я быстро вошел в «Документы». Последний раз этот файл подвергался изменению пять дней назад. Это было как раз в тот день, когда Прокопчик обнаружил в Интернете информацию про новую жертву Дамы Бланк. Шахов к этому времени был давно мертв.

Как ни странно, первой опомнилась Люсик.

― Зина… ― пролепетала она за моей спиной.

Я обернулся и увидел, как по лицу ее текут крупные слезы. Пазл снова готов был сложиться. И смертным кошкам тут места не было: вывод напрашивался абсолютно железный.

― Ты не знаешь, у него есть какой-то тайник?

― В детстве мы от родителей прятали все за шторкой под ванной, ― обреченно произнесла она.

Я быстро прошел туда, присел на корточки и пошарил в указанном месте. Рука наткнулась на какую-то длинную коробку. С изумлением я извлек на свет блок сигарет «Парламент». Он был открыт. Я его перевернул. На кафельный пол вместо сигарет посыпались упаковки новеньких карточных колод. Некоторые из них были распечатаны. Я взял одну такую колоду и быстро просмотрел: не хватало дамы червей. Пролистал еще две ― то же самое. Мне было страшно поднять глаза на Люсик. Но в конце концов я выдавил из себя:

― Ты знала?

― Догадывалась… ― одними губами прошептала она. ― Но… гнала от себя…

Я вскочил на ноги. Посмотрел на часы. 19.10.

― Сейчас там, в больнице, могут убить еще двух человек.

― Я поеду с тобой, ― решительно сказала Люсик.

― С ума сошла!

Но она уже судорожно натягивала джинсы. Одевшись, вынула из своего компьютера жесткий диск и брезгливо, как дохлую крысу, двумя пальцами поднесла его мне.

― Тебе нельзя, ― не слишком уверенно возразил я, пряча диск в карман куртки. ― Если он действительно сумасшедший, то в образе Белой Дамы может быть очень опасен.

― Нет. Он мой брат. Он обожает меня и мне никогда ничего плохого не сделает. А я могу попробовать его уговорить. Зина меня послушает.

И я решил, что это тот случай, когда проще согласиться, чем терять время на споры.

31

Как мы добрались до психушки, не очень помню: в памяти не осталось, что называется, реперных точек. Я гнал «хонду» так, как она, бедняжка, наверняка не ездила ни разу в жизни. Мысли при этом крутились вокруг одного и того же стержня, как поломанная карусель, на которой осталась всего пара облезлых лошадок. Неужели Зина? И ― какой же я идиот! За всю дорогу мы с Люсик не проронили ни слова.

В самой больнице у памятных мне глухих ворот цвета сурика по-прежнему единственным украшением оставался огромный висячий замок. Но на этот раз не было радушно распахнутой калитки и небритого, слегка поддатого стража: все задраено, как на готовой к погружению подводной лодке.

― Нам дальше, ― впервые подала голос Люсик, и этот голос был сух и безжизнен, как песок на дне пересохшего арыка. ― Дядя Вика как-то возил нас на экскурсию. Еще когда строилось…

Через сто метров монастырская кирпичная кладка закончилась, сменившись знакомым мне высоким бетонным забором, крашенным свежей зеленой краской. Только теперь я знал, какое учреждение за ним находится. Вскоре показались ворота. Эти были устроены по-современному ― на кронштейнах с электрическим мотором. Но в отличие от тех, первых, настежь распахнуты. Я с ходу влетел в них. Выложенная серой плиткой дорожка очень скоро заканчивалась единственным корпусом без видимого признака окон: сплошная стена серо-синего зеркального стекла. Но к центральному входу вели обычные ступеньки, и был этот вход также гостеприимно открыт всем ветрам. Перед ним мы с Люсик синхронно остановились в нерешительности. Я прижал ее к себе и сказал:

― Я люблю тебя.

Она ничего не ответила. Только мелкая дрожь пробегала волнами у нее по телу. Я еще сильнее сжал ее в объятиях, но дрожь этим не унял. Тогда, решившись наконец отпустить ее, я первым шагнул внутрь.

Здание было устроено довольно странно. Сначала показалось, что весь первый этаж представляет собой один огромный зал: свет здесь почти не горел, только несколько дежурных светильников по дальним стенам. Но пройдя вперед почти на ощупь, я понял, что это не совсем так. Посреди зала зияла огромная, уходящая вниз ниша, окруженная металлическими перилами, возле которых мы с Люсик остановились, пытаясь разглядеть что-нибудь под нашими ногами. Света там оказалось больше, но рассеянного, будто там, внизу, царили постоянные сумерки. В них угадывались очертания неких совершенно разнородных, никак не сочетающихся между собой элементов: ведущая в никуда балюстрада, кусок рощи с похожими на настоящие деревьями, обстановка целой квартиры и даже искусственное озерцо с причаленной к берегу лодкой. Декорации, догадался я. Психо-драмо-терапия, или как там у них. Электрический свет зажегся в самом дальнем углу, и сразу же оттуда послышались громкие голоса, даже крики, грохнуло подряд три выстрела. Мы с Люсик сорвались с места и побежали вдоль перил в поисках лестницы, которая обнаружилась буквально в десяти шагах от нас. Скатились кубарем вниз и мимо балюстрад, рощ и озер устремились на источник яркого света, вокруг которого кричали и стреляли.

Все происходило в декорациях бани или сауны. Дверь в парилку, лавки с шайками, деревянный пол из длинных серых досок. На этом полу, залитом кровью, навзничь лежал поверженный динозавр ― пензенский негоциант Петр Борисович Панич. С первого взгляда было ясно, что он мертв: огромная резаная рана рассекала ему грудь в области сердца. Рядом с ним со своим травматическим пистолетом в руках и перекошенным от ненависти лицом стоял Малой-Малай. А в паре метров перед ним, опершись головой на одну из лавок, полулежал Зина в белой куртке с красным подбоем, в съехавшем набок светлом парике. Вид его был ужасен: одна резиновая пуля попала ему в левый глаз, на месте которого вздулся чудовищный бело-розовый пузырь. Вторая угодила в шею, не иначе как перебив сонную артерию: кровь хлестала из раны, которую он безуспешно пытался зажать одной рукой. В другой Зина все еще держал огромный зазубренный тесак в крови по самую рукоять.

Люсик с каким-то горловым рыком бросилась к брату, упала рядом с ним на колени, выхватила из кармана платок и попыталась помочь ему пережать артерию. Одновременно она успела кинуть мне полный отчаяния умоляющий взгляд ― призыв о помощи. Подойдя, я первым делом ногой выбил из ослабевшей руки Зины тесак, задвинув его подальше под другую лавку. Потом неохотно опустился рядом с Люсик. Неохотно, потому что хорошо понимал: помочь ему практически невозможно.

Я слышал всякие байки про то, как удавалось в подобных случаях прижать сонную к позвоночнику и даже засунуть в нее палец, чтобы остановить кровь. Но тогда велика вероятность гибели одного, а то и обоих полушарий мозга. И все же Люсик смотрела на меня с такой надеждой, что я присел рядом с Зиной на корточки, быстро свернул из платка нечто вроде тампона, который попытался воткнуть туда, откуда мощными толчками выплескивалась кровь.

Но тут неожиданно сопротивление оказал сам Зина. Закрутил головой, не давая мне хоть что-то для него сделать.

― Уйди, гад! ― закричал он странным булькающим голосом. ― Н-ненавижу!

― Меня-то почему? ― Говоря, я пытался удержать его шею в неподвижности ― но тщетно.

― Ты… ты… втянул ее в это! Нельзя… было!

― Зина, Зина, ― запричитала Люсик сквозь слезы. ― Ты прекрасно знаешь, что я сама… Мне нужно было знать, кто убил отца!

― Тебе… знать?.. ― то ли мне показалось, то ли булькающие звуки слегка напоминали смех.

Мне было ясно, что жить ему остается минут пять-семь, не больше. К этому времени из него просто вытечет большая часть крови. Но я оглянулся на Малая, который столбом застыл над телом своего хозяина, и прикрикнул:

― Чего стоишь? Вызывай «скорую» и полицию!

Он судорожно выхватил мобильник, начал набирать номер. А я снова повернулся к Зине. Наверное, Люсик не простит мне такое никогда. Но я тоже должен был знать.

Все еще пытаясь заткнуть артерию платком, я спросил:

― Зачем тебе все это? Белая Дама, собачья удавка…

Он мог бы не отвечать, силы оставляли его с каждым сокращением сердечной мышцы. Но я подозревал, что мы сейчас с ним заодно: я хотел знать, а он — чтобы наконец узнали все.

― Погань… гнусные твари… ― через силу произнес он, ― хотели девочек… не просто… Папаша, дрянь… целочек им… За большие деньги…

― Прекрати, Зина, прекрати! ― взмолилась, склонившись над ним Люсик, ― ты не должен этого говорить! Даже сейчас!

― Ы-ы-ы, ― длинно и свистяще протянул он. — А то ты… не знала… сестричка…

Зина снова забулькал странным, похожим на смех образом, и у краев его рта выступила розовая пена. Только тут я заметил, что третья резиновая пуля попала ему в грудь, оставив глубокую вмятину: если она сломала одно или два ребра, те могли проткнуть легкое. Сунув жгут Люсик в руки, я ухватил его под мышки и слегка подтянул вверх, уперев в лавку спиной. Принципиального эффекта это не дало, кровь вырывалась наружу с той же ритмичностью. Но мне показалось, что дышать ему стало легче.

― А доктора за что? ― спросил я.

― Чем… отличается? ― Он даже сделал попытку приподнять руку. Как я догадался, желая показать на окружающие нас декорации. ― Папаша… Нинель… те же девочки… В актрисы хотели!

― Значит, тогда, в первый раз, ты за ним следил? Я попался случайно?

― Жаль, ― прохрипел он, и струйки крови потекли у него по подбородку. ― Жаль… Все время… мешал, гад!

Мне не совсем было понятно, чего ему «жаль»: что в тот день не прикончил доктора или что не добил меня. Скорее всего, того и другого.

Я повернулся к Люсик, чтобы снова перехватить у нее томпон, и обнаружил, что она стоит на коленях с окровавленным платком в руках, даже не пытаясь помочь брату.

― Зина, это ты… дядю Вику? ― спросила она тихо и совершенно спокойно.

― Я, я! ― подтвердил он. ― Раньше надо… было!

И Люсик произнесла все так же тихо, но что-то неразличимо страшное, как завывание ветра на чердаке пустого дома, было в ее голосе:

― Что же ты наделал, Зина! Ты убил своего отца!

Наступила тишина, которая прерывалась только

предсмертными хрипами Зины.

― Ы-ы-ы, ― протянул он наконец. ― Плевать… Ты тоже… своего… убила.

― Что-о?! ― сказали мы с Люсик одновременно.

А Зина в последние минуты обрел неведомо откуда взявшиеся силы. Заговорил хоть отрывочно, но ясно:

― Брось, сестричка. Я приехал утром рано… из Питера. Тебя не было. Удивился. Пошел наверх. Ты лежала рядом с ним. Вся в крови… И с этим… ― Он, как мог, показал подбородком на тесак, который я задвинул под дальнюю лавку.

Я с ужасом, еще не до конца веря, перевел взгляд на Люсик. Она сидела с открытыми глазами, положив ладони на коленки, и слегка раскачивалась из стороны в сторону. Зина продолжал, но приступ его активности явно закончился. Мысли стали путаться у него в голове. Он уже не говорил, а невнятно бормотал:

― Отнес вниз… отмыл… сжег твою… отпечатки… одежду… Ты сутки… памяти не было… все равно…

Последним словом, которое он произнес в жизни, было «люблю…».

Дыхание еще вырывалось из него минуты полторы-две, потом Зина успокоился. Малай, склонившись, закрыл ему единственный глаз, но Люсик даже не обратила на это внимания. Сидела, все так же мерно раскачиваясь, глядя перед собой. И вдруг замерла.

Это было как во сне. Когда кажется, что бежишь во весь опор, а на самом деле остаешься на месте. Нас будто бы стало двое. Два Северина. У одного все мелькало перед глазами, словно он кубарем катился по крутому склону. Второй, кивая на Зину, немыслимо деловитым тоном отдавал распоряжения Малаю:

― Сними с него куртку и парик. Не надо, чтобы Люсик связывали с Белой Дамой. Мы всего этого не слышали. Вы с Паничем пришли сюда в поисках Марты и наткнулись на Зиновия. Он на вас напал.

Вполне возможно, что Севериных было больше. Как минимум еще один отчужденно наблюдал за первыми двумя со стороны, что-то прикидывая, вспоминая, сопоставляя.

Первый, оглушенный, ободранный в кровь, падал на самое дно давящего со всех сторон ущелья. Там, в полутьме, не видно было ничего, кроме превратившейся в соляной столб Люсик.

Второй продолжал неспешно говорить с Малаем:

― Будет время, зайди ко мне, покажу тебе видео, как погибла Марта. Заодно заберешь свой «жучок». Я пользуюсь другой системой.

И сочувственно наблюдал, как пензенский сыщик сначала бледнеет, потом багровеет, потом согласно кивает.

Третий Северин безуспешно пытался неловкими руками соединить разбитое вдребезги.

Неодолимая тягостность, да? Человек изо дня в день вынужден терпеть то, чего терпеть не хочет и не может.

«Он поставлял девочек половине города, совсем молоденьких. Это было невыносимо…».

«Папаша, дрянь… целочек им… А то ты… не знала… сестричка…»

Концентрическое сужение сознания. Моноидея. Квазиличность. «Короткое замыкание». Амнезия. «Ангелина не знает, что убила учительницу».

Квазиличность, реализовав неодолимое желание, уходит. Прежняя иногда возвращается, иногда нет. Люсик повезло ― прежняя вернулась.

«Но если вокруг больного снова сложится непереносимая для него обстановка, если он опять попадет в стрессовую ситуацию…»

Квазиличность вернется.

Пусть на несколько мгновений: вспомнит все и снова в ужасе схлопнется. А там… Психическое и физическое истощение. Сумеречное сознание.

Разным Севериным нелегко будет собраться вместе.

Я встал и попытался взять Люсик на руки: надо было где-нибудь уложить ее поудобней. Но у меня ничего не получилось. Сначала я не смог отклеить ей руки от коленей. Потом обнаружил, что у нее не гнутся спина и шея. Малай бросился было помогать, но и вдвоем мы не смогли ничего поделать. Каменная статуя: все мышцы отвердели, жилы натянулись. Только глаза оставались открыты и смотрели в одну точку. Абсолютно пустые, без всякого выражения глаза.

― Кататонический ступор, ― сказал врач, когда «скорая» наконец приехала, обогнав полицию. Но добавил с сомнением: ― Хотя какой-то не совсем типичный.

Он вкатил ей полный шприц прямо в спину, под лопатку, и Люсик сразу обмякла, свалилась мне в руки, как куча тряпок. Я отнес ее до машины, сам уложил внутрь на носилки и сказал, что поеду с ней в больницу. Но тут наконец появились полицейские, и никто никуда уехать мне не дал.

В больницу я попал только к половине шестого утра.

― Это не наш пациент, ― не слишком любезно сказал дежурный терапевт с красными припухшими глазами, которого я разбудил своим появлением. ― Ее уже отправили в психиатрию.

Психиатрия.

Психиатрия, как и было сказано.

Ах, доктор Ядов, доктор Ядов! Как мне будет вас теперь не хватать!

32

Мой дед, проживший большую и сложную жизнь, любил повторять: оптимист не тот, кто считает, что все будет очень хорошо, а тот, кто надеется, что не все будет очень плохо. С наступлением следующего дня, я не ощущал себя оптимистом и в такой малой степени. Спал ли я, вернувшись домой под утро? Или в просоночном состоянии бредил какими-то мрачными картинами? Ни одна из них не оставила четких следов в памяти, кроме общего чувства тоски, подавленности и нежелания вставать.

Но вставать было надо. Хотя бы для того, чтобы узнать какие-нибудь новости о Люсик. Потом вспомнилось словно из далекого прошлого: а Дед Хабар? Получится ли быть рядом с Люсик и далеко от Деда Хабара? Я тихонько застонал: ничем, кроме бедной моей девочки, я заниматься не хотел. И мечтал сейчас об одном: чтобы все оставили меня в покое, чтобы привычная суетливая жизнь шла бы себе где-нибудь в стороне, лучше всего за глухой, звуконепроницаемой стенкой. Как в психиатрической клинике.

Но все, естественно, вышло наоборот: едва я, с трудом волоча ноги, переступил порог конторы, как эта чертова жизнь вернулась ко мне в полном своем многообразии, цвете, звуке и матерной ругани.

Посреди комнаты, широко раскинув руки жестом ловца во ржи, стоял Прокопчик и орал, что никого никуда не пустит, пока начальство не придет. На него напирали ставшие уже довольно утомительным атрибутом моей биографии Мнишин с Хариным. При виде меня у все троих на лицах проступило облегчение.

― Опять хотят обыск делать! ― пожаловался мне Прокопчик, тяжело дыша.

― Хотят ― пусть делают. ― Меланхолически пожав плечами, я уселся на свое место. ― Что будем искать на этот раз?

Мое безразличие на не знающих его подоплеки полицейских подействовало охлаждающе. Мнишин занял свое обычное место на краешке кресла для посетителей. Харин, помедлив для приличия, тоже пристроил свою задницу на стул.

Начал Мнишин:

― У тебя УК под рукой?

Ну, поехало, подумал я. Но кивнул и взял со стола кодекс, помахав им в воздухе. Мнишин сделал вид, что страшно обрадовался:

― Открой часть вторую, особенную. А там статьи: 294-я ― «Воспрепятствование осуществлению правосудия и производству предварительного расследования». И 364-я ― «Недонесение о преступлении». Ни на какие размышления не наводит?

― Уголовный кодекс всегда наводит меня на массу размышлений, ― снова пожал я плечами. ― Все сразу и не перечислишь.

― А если конкретно, по этим статьям? ― нехорошо осклабился Харин.

― Конкретно ― это по вашей части, ― произнес я равнодушно. ― Мы люди частные, наша хата с краю.

― С краю, говоришь? ― снова вступил Мнишин, уставив взор мне в переносицу. ― Ну, конкретно так конкретно. Что вы, гражданин Северин, можете пояснить по поводу сегодняшней информации в Интернете, в электронной газете «Утро. ру»?

Я молчал, ничего не понимая. Но мой ошарашенный вид сподвиг его на некоторые уточнения:

― Статья называется «Тело по душе, или Частный дискобол», подписана ― «Блаж». Главный герой ― частный сыщик Станислав Северин.

― Я не знал, что ты не знаешь, ― театральным шепотом донес до меня из своего угла Прокопчик. ― Ты к телефону не подходил.

Надо было немедленно взять себя в руки, а для этого выиграть время.

― И что же там написано?

― Ах, вы не знаете! ― с небывалой для него дозой иронии поинтересовался Мнишин. ― Что ж, можем помочь. Краткий пересказ устроит?

И он заговорил, действительно умудрившись уложить большую часть моих неприятностей буквально в пару-тройку фраз.

― Пишут, ты надыбал какие-то компьютерные диски. А на них черт-те что и сбоку бантик: сплошной разврат под видом медицинского лечения. И теперь тебя днем с огнем ищут, чтобы завалить. Так?

― Это что же, там так и написано? ― сделал я удивленные глаза. Хотя актерствовать в такой ситуации, да еще в моем психологическом состоянии, было невероятно трудно. Станиславского бы сюда…

― Ну, написано другими словами, но смысл я тебе передал, ― продолжал наслаждаться моим унижением Мнишин. ― Там еще про миллионеров каких-то, про воров-законников. И кстати, про одного нашего жильца, недавно убиенного, про доктора Ядова. Тоже вранье?

«Ты сказал!» ― захотелось мне воскликнуть, но я сдержался, просто подхватив предложенный Мнишиным мотив:

― А то нет! Я теперь понимаю, откуда ветер. Приходила ко мне позавчера бывшая жена, Татьяна Чичина. Сами небось знаете, на что бывшие способны. Вон, Прокопчик ее видел…

Мой помощник в подтверждение моих слов мелко-мелко, как собака с больными ушами, затряс головой. И неожиданно снова начав заикаться, сделал заявление:

― Это оговор! Причем оговор по Фрейду!

Я ненадолго задумался, осмысливая его слова, и пришел к выводу, что доля истины в этом есть.

― Она как раз журналистка, Блаж ― ее псевдоним. Сильно, между нами, поддатая была, я ее еле выпер из дому. Задавала какие-то дурацкие вопросы про одно дело, которое я веду, ― ну, вы же знаете, дочка Шахова, фотографа, моя клиентка. Я ей ничего толком не отвечал. Поэтому что она там несет, какие диски — это вы у нее спросите.

― Спросим, ― зловеще пообещал Мнишин. — А пока вот у тебя хотим спросить. Даже для памяти схемку составили ― столько вопросиков к тебе накопилось.

Он кивнул Харину. Тот вынул из подмышки не замеченный мною поначалу свернутый в трубочку лист бумаги формата А3. Встал и развернул его для всеобщего обозрения. Бросил небрежно Прокопчику через плечо:

― Иди сюда, держать будешь.

― Что я тебе, кульман, что ли? ― не трогаясь с места, огрызнулся тот.

― И ты иди поближе, ― поманил меня Мнишин, — чтоб ничего не пропустить.

― У меня зрение хорошее, отсюда разгляжу, ― решил я поддержать тактику Прокопчика.

― Смеетесь? ― недобро ухмыльнулся Мнишин. — Смотрите, как бы плакать потом не пришлось.

Дотянулся до моего стола, без спроса взял из стаканчика карандаш. Ткнул им в центр открывшейся нам композиции и сказал:

― Вот это Северин.

Вглядевшись, я даже отметил некоторое остроумие создателей схемы. Мужские и женские персонажи изображались условными значками, которые обычно украшают двери уборных в общественных местах: кружок и треугольник, повернутый в соответствии с гендерной принадлежностью. Одно мне не понравилось: что обо мне говорят в третьем лице, словно меня здесь нет. Горе отсутствующим, уверяли древние латиняне.

― А теперь двинемся по кругу, ― начал Мнишин голосом заправского экскурсовода, и его импровизированная указка прошлась по стрелке, ведущей от моей фамилии к первому мужскому силуэту. ― Здесь у нас Козырьков А.А., подозреваемый в организации взрыва в хранилище банка «Капитанский». Убит при задержании, при нем обнаружен пистолет ТТ с глушителем. Между прочим, первым Козырькова опознал его знакомый Северин. Вопрос: случайно или нет они оба оказались за несколько минут до закрытия в вышеуказанном банке? Ясно, что бомбу подорвал Козырьков, при нем найден дистанционный взрыватель. Неясным остается, кто именно заложил взрывное устройство: Козырьков или его предполагаемый сообщник Северин?

Мнишин испытующе посмотрел на меня, но, не обнаружив никакой реакции, продолжал:

― Вот тут неустановленное лицо, которое, согласно устному заявлению самого Северина, покушалось на него из пистолета. В указанном Севериным месте с помощью металлоискателя были обнаружены две гильзы и одна застрявшая в стволе дерева пуля, идентифицированная баллистической экспертизой как выпущенная из пистолета марки «глок-19». Спрашивается: как Северин объясняет покушение на себя? Неужели никаких предположений?

Между неустановленным покушавшимся лицом и мной тоже имела место обозначенная пунктиром линия, похожая на траекторию пули. От этого воспоминания я слегка поежился.

― А это председатель правления корпорации «Фарус» Воробьев-Приветов… ― начал Мнишин, и вот тут я действительно вздрогнул. ― Со слов самого Северина, именно с ним он распивал спиртные напитки в ночь накануне убийства психиатра Ядова. Воробьев-Приветов соединяется у нас с Козырьковым, сотрудником службы безопасности «Фаруса».

Снова пронзительный взгляд в самую душу, который я беззастенчиво проигнорировал. Но подумал: молодцы ребятки, серьезную работу проделали!

― Вот и вот ― иногородние граждане Моченев и Голдовская, проживавшие без регистрации на съемной квартире в Перове. Согласно выводам баллистиков, убиты из того же пистолета ТТ с глушителем, найденного при Козырькове. Запрошенный у телефонной компании биллинг показал, что перед самым убийством Моченеву и Голдовской звонили с мобильного телефона, принадлежавшего покойной Нинель Шаховой.

Нинель связывала с моей персоной черная жирная стрелка.

― Последнюю ночь Шахова провела в квартире Северина. В связи с этим вопрос: не мог ли Северин завладеть этим аппаратом с целью дальнейшего использования для анонимных звонков?

Это уже была наглость, и я решил, что пора включаться. Сказал энергично:

― Мог, еще как мог! Правда, он для этого должен был заранее знать, что Нинель сиганет с балкона. Потому что в следующий раз он попал к себе в квартиру, когда там уже сидели Мнишин и Харин. Вопрос: не могли ли эти граждане завладеть…

― Хорош! ― грубо оборвал меня Мнишин. ― Там перед нами тоже побывали. А это пока только схема взаимосвязей и некоторые предположения.

― Ну так и делайте предположения на основе схемы, ― пробурчал я. ― Из воздуха-то зачем?

― Ладно, ― покладисто согласился Мнишин, ― из воздуха не будем. Далее следует журналистка, пишущая под псевдонимом «Блаж», бывшая жена Северина, по его собственному признанию. И о чем она пишет? О сомнительных экспериментах доктора Ядова, убитого сразу после встречи с Севериным, который перед этим пьянствовал со своим дружком Воробьевым-Приветовым, владельцем «Фаруса». А этот самый Приветов сильно смахивает на некоего упомянутого в той же статье бывшей жены Северина «миллионера с политическим будущим», который ядовские эксперименты спонсирует. В «Фарусе» работал убийца Козырьков, который подорвал хранилище банка. А в банке, как нам удалось выяснить из сохранившихся банковских документов, у Нинель Шаховой имелся арендованный сейф.

Мнишин перевел дух. Надо же, раньше я даже заподозрить не мог в нем способности произносить столь длинные тирады! А он и не думал останавливаться.

― О чем еще она пишет? О том, что означенная Нинель Шахова обманным путем завладела электронными данными, фиксирующими незаконные медицинские эксперименты Ядова. Можно предположить, что участники экспериментов не горят желанием предавать их гласности. Данные сосредоточены на неких дисках, и Северину после ее смерти удалось их получить. В нарушение закона Северин не сообщил в правоохранительные органы о наличии у него важных улик и прочих обстоятельствах, касающихся совершения тяжких преступлений разными лицами, равно как и о своем участии в этих событиях.

― Моем участии в каких событиях? ― угрюмо уточнил я. ― В совершении тяжких преступлений?

― Я этого пока не говорил! ― Мнишин вскинул руки с воздетым карандашом. Тоже своего рода фрейдистский жест: да, я дирижер этой капеллы, и с пульта меня просто так не сгонишь. ― Но есть вопрос: почему Северин скрывает от правосудия наличие у него важной информации, содержащей серьезный компромат? Не стоит ли за этим попытка шантажа?

Вот на этом месте я решил, что надоело. Или решил сделать вид, что я так решил. Сказал строго:

― Знаете что, дорогие гости, мне ваши демонстрации надоели. Можете со своими плакатами проводить их на Триумфальной или где больше нравится. Кроме домыслов и статеек в Интернете, факты у вас имеются?

― Имеется совокупность фактов, которая… ― неожиданно начал было свою арию Харин, так и стоявший с развернутой схемой в руках. Но я его оборвал:

― Помолчал бы, а? Кульманам разговаривать не положено. ― И снова повернулся к его начальнику: — Молодцы, хорошо поработали мозгами. Готовы предъявить мне какое-то обвинение?

В ответ Мнишин посмотрел на меня так, что стало ясно: он готов сожрать Северина без соли и перца, но насчет предъявления обвинения полной уверенности у него нет.

― Тогда чего вы от меня хотите?

― Правды, ― вкрадчивым голосом сообщил он. — Ничего, кроме правды. И нормального желания помочь коллегам.

Это было уже что-то совсем новое.

― Хорошо, ― согласился я. ― Если коллеги хотят правду, они ее получат. Как предпочитаете, в устном виде или в письменном?

― Лучше в письменном, ― воодушевился Мнишин. ― Ты ж сам работал, должен знать…

― Работал, ― кивнул я. ― Знаю. Все как раньше: объяснение на имя начальника ОВД?

Получив подтверждение, пододвинул к себе стопку бумаги, взял ручку. Люсик, это малая малость того, что я тебе должен, но надеюсь, ты будешь довольна.

― Так, ну, шапку мы опустим, потом дописать можно. Я по существу, ладно?

И начал писать, вслух повторяя за написанным:

― «В процессе выполнения договорных работ по поручению клиента мною было обнаружено подпольное незарегистрированное медицинское учреждение, в котором также предоставлялись населению услуги сексуального характера, сдавались помещения для групповых оргий, в том числе с садомазохистским уклоном. По некоторым сведениям, „крышей“ данного заведения является ОПГ известного „вора в законе“ по кличке Дед Хабар, а непосредственное руководство осуществляет Алиса Игоревна Шахова, человек в округе известный. В мое распоряжение действительно попали видеозаписи проводившихся там оргий. Учитывая произошедшую утечку информации в СМИ, а также высокий статус некоторых клиентов заведения, мне представляется целесообразным передать данные материалы в центральный аппарат МВД или даже ФСБ. Считаю своей обязанностью также доложить…»

― Это я ведь начальнику нашего ОВД пишу, да? — уточнил еще раз я.

Мнишин с Хариным синхронно, но как-то автоматически кивнули, и я продолжил:

«…доложить, что указанное заведение располагается на территории вверенного Вам отдела внутренних дел, в подвале под „Музеем восковых фигур“, буквально в ста метрах от здания ОВД, сведения о чем пока не попали в прессу. Не имея прямых оснований подозревать сотрудников отдела в коррупционных действиях и в то же время не сомневаясь в их компетенции и полной осведомленности обо всем, происходящем, что называется, „на земле… “

Дойдя до этих слов, я поднял глаза на гостей. Боже правый, неужели я удостоился стать свидетелем природного явления, не менее редкого, чем лунная радуга или огни святого Эльма! У начальника нашей уголовки на щеках высыпали бордовые пятна, словно его ни с того ни с сего поразила детская болезнь краснуха. Мнишин покраснел! У Харина же, наоборот, лицо приобрело совершенно несвойственную ему благородную бледность, как у тургеневской девушки, пьющей ради этого уксус.

Была долгая томительная пауза. После чего я скомкал лист бумаги, на котором писал, и отправил его в мусорную корзину. Сказал примирительно:

― Что-то, ребята, нетворческое у меня сегодня настроение. Есть другие проблемы. На личном фронте… А насчет правды я вам так скажу: нету ее, братцы, на земле. И даже хуже: нет ее и выше.

При последних словах я натурально ткнул пальцем в потолок и с удивлением отметил, что глаза всех присутствующих рефлекторно проследили за тем, куда я указываю.

― Нет, ну если серьезно, ― продолжал я, думая об одном: как бы сделать пилюлю послаще, ― вы же взрослые мальчики. Вон как сами во всем разобрались. И прекрасно понимаете: ни «Фарус», ни Хабар вам не по зубам. А мне и подавно. Я по уши в дерьме и пытаюсь выкарабкаться, но вы мне тут, к сожалению, не помощники. Убийцу и взрывника вы, честь и хвала, поймали. Но зуб даю ― завтра выяснится, что в «Фарусе» он уже полгода как не работает. А в подвале под музеем сейчас уборщица последний мусор выметает. Правосудию я вашему препятствую? Пожалуйста, все могу рассказать, хоть под протокол! Кто убил Шахова, кто убил Ядова ― понятия не имею. И готов нести ответственность за дачу ложных показаний. Диски вам нужны? Да заберите! Мне это, правда, не поможет ― покойникам обычно вообще мало что помогает. А вот вы сможете умереть героически, при исполнении служебных обязанностей. Глядишь, даже памятник вам поставят…

Оба молчали, глядя куда-то в разные стороны.

― И кстати, ― спохватился я. ― Кроме плохих новостей, есть одна хорошая. Гарантирую, что больше про Даму Бланк вы не услышите.

― А это откуда тебе известно? ― грубо спросил Харин. ― Опять хочешь скрыть важную информацию?

― Да как же хочу скрыть, когда прямо вам ее выдаю? ― удивился я. ― Считайте, что Дамы Бланк больше нет. Мне приснился сон, а одна моя знакомая, гадалка по профессии, так его истолковала. По методу Зигмунда Фрейда.

― Коньяком отвечаешь? ― спросил азартный Харин.

Я кивнул.

Надо отдать им должное: ни в какие дальнейшие дебаты они вступать не стали. Первым поднялся Мнишин, за ним, страясь сохранять достоинство, Харин. Уже в дверях Мнишин все-таки обернулся, дал руководящее указание:

― Держи нас в курсе.

Последнее слово всегда должно оставаться за начальством.

33

― Поздравляю, говно на вентиляторе, ― подвел итог Прокопчик, как только правоохранители удалились.

Мне нечего было возразить: даже сил злиться на Татку не оставалось. Да и чего злиться? Сам виноват, бурый мачо хренов. Разве можно пенять помойной кошке за то, что она роется в куче отбросов? Татка всегда была прагматиком, вот и сейчас предпочла синицу у себя в руках утке под моей кроватью. Эта стерва трезво взвесила шансы и резонно пришла к выводу: их гораздо больше за то, что меня шлепнут раньше, чем я начну сливать ей информацию. Тогда ее рассказ вообще повиснет в воздухе. Какие-либо категории из области нравственности ею во внимание не принимались: только бизнес. А так, глядишь, своим материалом в Интернете она спровоцирует скандал, на который, как на свежую дохлятину, начнут сбегаться другие обитатели наших джунглей. Начнется свара, и тут только успевай следить за новостями.

Последнее должно было стать существенным выводом и для меня. С той разницей, что мне предстояло не наблюдать, а участвовать. Мой план уйти в подполье и попытаться спастись, так сказать дистанционно, с треском рухнул. Требовалось выстраивать новый ― да жаль, кирпичей для строительства под рукой было раз-два и обчелся.

Если здесь вообще применима арифметика, покидать офис теперь стало в два раза страшнее: удвоилось количество жаждущих моей крови. К ним присоединился до сих пор благостно уверенный в том, что все следы уничтожены, Валька Понос. В цивилизованном мире самое простое было бы сдать его вместе с диском в прокуратуру. Но то в цивилизованном… Сколько шансов за то, что он со своими деньгами и политическими связями выкрутится, я подсчитать не мог. Но твердо знал, что все эти шансы ― против меня.

А Дед Хабар? Рассчитывать на то, что он теперь про меня забудет за более насущными делами, можно было, бы только если у него случится скоротечный Альцгеймер.

Интересно, как долго я от этих ребят пробегаю?

И вот в этот момент наибольшего отчаяния мне и пришла в голову мысль ― можно сказать, от противного. Бегать не имеет смысла. Потому что как в бородатом анекдоте: длинно ли, коротко ли, все равно отымеют. Так, может, и не пытаться? Все сделать наоборот? В голове суетились мысли, как солдаты на плацу, после перекура услышавшие команду «Стройсь!». Каждая старалась найти свое место в шеренге, пока еще зияющей провалами: одна на губе, другая в самоволке. Но очертания не строя даже, а боевого порядка потихоньку начинали вырисовываться.

Спору нет, это была авантюра. И очень-очень опасная. Но никак не опаснее моего бездействия. Самое время делать ставки, господа! Кто начнет первым: Хабар или Понос?

Не успел я об этом подумать ― помянуть черта, как он оказался тут как тут. Раздался звонок в дверь, и на экране монитора возникло собственное лицо владельца корпорации «Фарус» господина Воробьева-Приветова. На этот раз он смотрел прямо в объектив.

― Только один, ― произнес я в микрофон вместо приветствия. ― Охрана на улице.

Я открыл ему, и с того момента, как он появился на пороге моего офиса, жить, действовать и думать мне следовало только в соответствии с новым планом. Назад пути не было.

Войдя, Валька чинно поздоровался и, подтянув брюки, аккуратно опустился в гостевое кресло. Костюм на нем явно был сшит на заказ где-то по одну из сторон пролива Ла-Манш. А его гладко выбритое лицо так приятно пахло дорогим мужским парфюмом, что называть его старой кличкой было бы сейчас верхом бестактности.

― Привет, Понос, ― сказал я. Но он даже виду не подал, что я откровенно нарушаю требование не называть его этим именем.

Наоборот, мой приятель детства весь лучился радостью и оптимизмом.

― Ну, ты герой, честно скажем! Добыл диски?

Я кивнул.

― Только не «диски», а «диск». Второй не имеет к тебе никакого отношения.

― Неважно, давай сюда! ― Он даже руку вытянул ладонью вверх. ― Сколько мы договорились? Сто тысяч аванс? Плюс еще сто! Деньги у нас в машине.

― Диск у меня тоже не здесь.

― Это ерунда! Сейчас вмиг сгоняем куда скажешь!

Он выжидательно замолчал. Молчал и я, думая над тем, как бы поторжественнее сообщить новости.

― Ну, вот что, Понос, ― сказал я наконец, вспомнив любимую цитату из любимого фильма: ― Диска я тебе не дам.

Вид у Воробьева-Приветова сделался такой, будто это надувная резиновая кукла из секс-шопа сообщила ему, что у нее другие планы на вечер.

― Как это? ― поразился он. ― У нас же с тобой договор! Даже аванс обозначен!

― Вот именно ― обозначен! Боюсь, Валька, мой аванс вместе с договором сгорели в банке «Капитанский». С остальным твой Козырьков опоздал.

― Хорошо, ― согласился он, не задавая лишних вопросов. ― Значит, ты в курсе. Вдвойне молодец! Получай триста тысяч баксов.

― Нет, Понос, ― сказал я. ― Нет. Я ценю свою жизнь дороже. Вот, к примеру, есть у тебя уверенность, что я не сделал с диска копии?

― Есть! Диск записан так, что при попытке копирования самоуничтожается.

― Но я-то теперь знаю, что на нем. А по моим наблюдениям, вы не очень-то бережно обращаетесь со свидетелями.

На минуту мне показалось, что Валька растерялся. Но он нашелся очень скоро:

― Ты не просто свидетель, ты лицензированный сыщик. И можешь оставить, например, заверенные у нотариуса показания, которые станут твоей гарантией. Но главное другое ― мы рассчитываем на твою профессиональную скромность: у тебя что, нет обязанности хранить клиентские тайны ― ну, как у адвокатов, у врачей?

― Обязанность есть, ― кивнул я и вспомнил, что кресло, в котором он сидит, еще не остыло после задницы Мнишина. ― А еще есть Уголовный кодекс, и в нем 364-я статья ― «Недонесение о преступлении».

― Это ты о чем? ― нахмурил брови Понос. Но было видно, насколько ему не по себе.

Вместо ответа я промолчал, глядя ему в лицо.

― Никакое это не преступление, ― промямлил наконец Валька. ― Несчастный случай, если на то пошло!

― Ну, естественно, ― поддакнул я. ― Ты еще скажи: превышение пределов необходимой обороны.

― Хорошо, ― покладисто согласился Понос, доставая из кармана платок и вытирая вспотевшие ладони. ― Допустим, неосторожное убийство. Мы уже советовались с адвокатами. Они говорят, все можно уладить.

― Ах, с адвокатами! ― Градус моей язвительности был составной частью плана. ― И они тебе объяснили, что со своими бабками ты все правосудие в гробу видал! Вернее, имел!

Впервые за время нашего знакомства я увидел, что Валькин кончик носа может дергаться помимо воли своего владельца. Как гальванизированная лягушачья лапа.

С лицом, покрытым сырыми пятнами, Понос откинулся на спинку кресла. Пробормотал:

― А вообще, это был неудачный медицинский опыт… Мы постараемся всемерно загладить ущерб.

И тут, подобно валаамовой ослице, молчавший до сих пор в своем углу Прокопчик заговорил:

― Почему он все время говорит «мы»? У него что, бычий цепень?

― А это еще кто? ― не на шутку испугался Понос, только сейчас заметивший притаившегося в засаде моего помощника.

― Не обращай внимания, ― отмахнулся я. ― Он в курсе всех дел. А за омерту получает отдельные деньги.

Сдается мне, Прокопчик не до конца понял смысл последней фразы, но все равно с достоинством кивнул.

Зато друг мой Валька все понял правильно.

― Деньги… ― эхом откликнулся он. ― Ну что ж, за омерту надо платить. Называй цену.

― Мне надо подумать, ― важно заявил я. ― Навести насчет тебя справки: что да как, какие у тебя возможности. К тому же у меня на этот товарец есть еще один покупщик, тоже небедный. Так что можно устроить небольшой тендер…

Поноса подкинуло в кресле, как будто там сработала катапульта.

― Какой еще, твою мать, покупщик?!

― Дедушка Хабар, ― пояснил я ласково. ― Мне говорили, у вас с ним имеются небольшие расхождения. В области политэкономии.

― А вот сейчас, Стасик, ты играешь с огнем! ― отбросив всякий политес, грозно оскалился бизнесмен Воробьев-Приветов. ― И хорошо это знаешь.

― Знаю, ― сразу согласился я. ― Но ведь тендер ― это так модно теперь. В рамках борьбы с коррупцией…

Так или иначе, своего мне удалось добиться: я разозлил его до самой крайней степени. Он ушел, пылая, как раскаленный мартен, получив от меня лишь обещание дать ответ насчет цены завтра к десяти часам утра..

― Ты что, совсем сдурел? ― испуганно спросил Прокопчик, когда за Поносом закрылась дверь. ― Да он нас может…

― Может, ― подтвердил я. ― Даже больше тебе скажу: не только может, но и хочет.

Малаевского «жучка» больше не было, но я все равно, спокойствия ради, включил на полную мощность радио. Мне нужно было поделиться с Прокопчиком планами. Тем паче что на этот раз я собирался не держать его сзади запасным колесом, а выдвинуть вперед, на самую, можно сказать, линию огня. Надо отдать ему должное, вечно ноющий в мирное время, при наступлении критических обстоятельств мой помощник способен собраться. Однако Прокопчик не был бы Прокопчиком, если бы не выставил своих условий.

― Значит, так, ― произнес он жертвенным голосом, ткнув пальцем в стенку напротив моего стола, ― мой портрет в траурной рамке должен всегда висеть здесь! ― Подумал и добавил: ― И чтоб живые цветы — в каждую годовщину…

― Сможешь найти где провести ночь ― только не дома и не в офисе? ― спросил я у него.

― Существует немало дам, ― ответил он, скромно потупившись, ― которые, узнав, что это почти наверняка последняя возможность…

― А таких, чтоб без «последней возможности», нет? ― раздраженно прервал его я. ― Чтоб не вся Москва была в курсе наших завтрашних дел?

― Есть и такие, ― на секунду задумавшись, кивнул он. ― Придется, правда, купить цветы и шампанское.

Напоследок я еще раз проинструктировал Прокопчика: убедиться в отсутствии хвоста, мобильник держать все время включенным, завтра с утра быть в полной боевой готовности. После чего лично проводил его до черного хода и вернулся в офис.

Я хорошо помнил засевший у меня когда-то в голове один из законов Мерфи: чем грандиознее и обширнее план, тем больше шансов, что он провалится. Поэтому мой план должен был базироваться всего на двух стратегических принципах: сохранение инициативы в наших руках и синхронность действий. Понос с Хабаром медлить не будут, но Валька ждет до завтрашнего утра. Хабар не ждет ничего, и он, я надеялся, разозлен не менее Вальки ― одной Таткиной публикации достаточно. Надо сделать так, чтобы пик его активности пришелся примерно на то же время. Как этого добиться? Здесь и был самый опасный момент операции.

Прокопчик под утро должен самолично отправиться в клуб «Потемкинъ» и сдаться людям Хабара. Под тем предлогом, что я заигрался и он не хочет подыхать вместе со мной за чьи-то секреты, которых к тому же не знает. Я сознательно, на случай всяких разведдопросов, не рассказал ему подробностей того, что увидел на видеозаписях. Далее он предложит Хабару объявить его, Прокопчика, заложником, уверяя, что сила моей к нему привязанности обязательно заставит меня обменять его на диск. Протянув в переговорах до десяти утра, я созвонюсь с Поносом и, поторговавшись, договорюсь о продаже ему второго диска. Все следовало сделать одновременно, с разницей не больше четверти часа, после чего немедленно уходить хоть в поля, хоть в подполье. Потому что сразу вслед за этим, по логике вещей, начнется новый раунд: Хабар с Поносом приступят к окончательной зачистке наиболее разыскиваемых свидетелей. В списке которых я теперь числюсь под номером один.

Все было продумано до мелочей: сейчас мне только оставалось найти подходящее место, желательно людное и общественное, где я буду раздавать диски нуждающимся. После чего лечь спать здесь, в офисе, как наиболее укрепленном и приспособленном для ведения обороны.

Законы Мерфи кратки и афористичны: в этом их сила. В том же и слабость: например, не объясняется, какого размера план считается достаточно обширным, чтобы обязательно провалиться?

Граната влетела в окно моего офиса, пробив стекла с защитной стальной сеткой и металлические жалюзи. Упала на пол перед моим столом и закрутилась волчком.

Как можно, сидя в кресле за столом, одним прыжком этот стол перескочить? Пусть разбираются специалисты из Гиннесса. Оказавшись на той стороне, я в два скока вылетел в коридор и запрыгнул в кладовку. Там упал на колени и, согнувшись в три погибели, закрыл голову руками. Обычно такие штуки, если не взрываются от удара о препятствие, имеют самовзрыватель, который срабатывает через десять-пятнадцать секунд. Не знаю, сколько прошло времени, но явно больше. После этого, все еще не в силах унять ходящее ходуном тело, я начал считать. Досчитал до шестидесяти. И только затем решился высунуть нос из кладовки.

Посреди офиса лежала металлическая сфера сантиметров пятнадцати в диаметре. Из реактивного сопла еще струился тоненький дымок, но вскоре иссяк. Я, как был на карачках, пополз тихонько к ней. Но потом все-таки сообразил, что в данном случае безразлично ― умереть стоя или на коленях, и поднялся на дрожащие, как у новорожденного жеребенка, ноги. Сделал еще пару шагов и остановился, разглядывая предмет с почтительного расстояния. Держать в руках мне такое не приходилось, видел только в книжках. По-моему, это была граната из подствольника винтовки то ли израильского, то ли американского производства. Предназначенная как раз для ведения боя в городских условиях. Пробивает бетонные и кирпичные стены, тротила в ней должно быть кило полтора-два. Она не только разнесла бы в клочья мой офис, но превратила в руины еще несколько соседних помещений. А то и обрушила заодно этажа два-три надо мной.

Оказывается, я все это время не дышал и теперь с шумом выпустил из легких воздух. Если эта хрень не взорвалась, то либо там неисправен взрыватель, либо те, кто прислал мне этот привет, не хотели подобных разрушений.

Выходит, это не покушение на мою бренную жизнь. Это предупреждение: мы играем по-взрослому, поэтому никакие шутки правилами не допускаются. Я оглянулся: в окне и жалюзи зияла рваная дыра сантиметров сорок в диаметре. Какие уж тут шутки.

И сейчас же зазвонил офисный телефон. Я сорвал трубку. Низкий женский голос, похрустывающий, как обертка от шоколада, опустив приветствие и другие предисловия, спросил:

― Намек понял? Если нет, включи скайп.

По этому характерному хрусту я немедленно опознал боевую подругу Деда Хабара Валерию Никитичну, прозванную мною для краткости Бабец.

Компьютер на столе Прокопчика действительно мелодично брякнул, сообщая что с ним хотят выйти на связь. Я выполнил указание так торопливо, что только «Есть, сэр!» не сказал. Экран загорелся, и на нем появилось не лицо, а маскарадная маска в черных и красных разводах, похожая на боевую раскраску индейцев племени чероки.

― Эту прошмандовку мы прихватили как сувенир, ― сообщил голос Бабец. ― Посмотри на нее внимательно.

И только тут я разглядел, что лицо мне хорошо знакомо. Черные пятна давала растекшаяся от слез тушь, красные ― два глубоких крестообразных разреза на щеках, из которых лилась кровь.

― Они порезали мне лицо! ― простонала Татка. — Стасик, спаси меня! Клянусь, я всегда любила только тебя!

― И твоя любовь согревала меня всю жизнь, ― пробормотал я, судорожно соображая, что делать.

Но тут экран погас, остался только звук.

― Это она только свое получила, за щелкоперство, ― сообщила Валерия Никитична. ― А если через полчаса не привезешь диск, я лично отрежу ей уши и повешу сушиться над твоим подъездом.

Татка завизжала так, что даже у меня чуть не полопались барабанные перепонки. Но визг постепенно стал удаляться и вскоре затих: видимо, бедняжку уволокли в другое помещение.

― Вопросы есть? ― теперь хрустнуло так, будто по ту сторону экрана кому-то ломали кости.

― Куда ехать-то? ― обреченно спросил я.

― Через двадцать минут выходи из подъезда и стой на улице.

После этого пропал и звук.

Двадцать минут, которые по-хорошему следовало потратить на написание завещания, я бездарно убил в попытках дозвониться Прокопчику, каждый раз выслушивая, что «абонент недоступен». Потом я вышел на улицу. Ко мне сразу же подкатил уже знакомый черный «гелендваген». Меня подхватили руки в камуфляжной форме и затащили в салон на заднее сиденье. Никого из сидевших там рассмотреть не удалось, потому что мне сразу накинули на голову мешок, а руки сковали наручниками, причем сзади. Ехали мы недолго, минут пятнадцать. По приезде меня все так же почти на руках вынули из машины, поставили на ноги. Не снимая с головы мешка, довольно чувствительно ткнули в спину, определяя направление. По движению воздуха я почувствовал, как открылась и закрылась дверь: меня затолкали в какое-то помещение. С головы грубо сорвали мешок, и я обнаружил себя в небольшой комнате, все убранство которой состояло из облезлого канцелярского стола и пары-тройки табуреток. Прямо передо мной стояли Дед Хабар и Бабец, а сбоку от себя я обнаружил сюрприз: мешок с меня сорвал мой давний приятель Шкаф Шифоньерыч. Хабар смотрел на меня равнодушным взором, как на ничем не примечательный элемент пейзажа. Бабец удовлетворенно щерилась. Выражения лица фанерного дружка я не видел да и не хотел. Подозревал, что ничего хорошего не обнаружу.

― Обшманай его, ― скомандовала Бабец.

Шкаф подошел ко мне со спины и в мгновение ока профессионально провел обыск, включая швы на куртке и брюках.

― Чист! ― доложил он довольно, делая шаг назад.

― Как чист?! ― взревела Бабец, делая быстрый шаг в мою сторону. ― А диск где?

― Сейчас все объясню… ― начал я, но у хозяйки со Шкафом, как видно, существовали невидимые посторонним условные знаки, потому что договорить мне не удалось. Я получил чудовищную оплеуху слева и кубарем полетел в угол комнаты.

― Еще, ― скомандовала Бабец.

Шкаф легко поднял меня на ноги и влепил теперь справа, снова отправив в нокдаун, на сей раз в противоположный угол ринга.

― Еще!

Шкаф опять поднял меня, но я уже изучил его однообразный прием, нырнул ему под руку и выскочил из-под удара.

― Постой, родной, не маши руками, ― затараторил я. ― Хочешь узнать, что на диске, который с меня требуют? Там…

Удар последовал, откуда я не ждал. Валерия Никитична, вложив в него всю свою массу боевого корабля, так двинула мне в челюсть, что я отлетел теперь уже в третий угол комнаты.

Ай да Бабец, думал я, ворочаясь там со скованными за спиной руками. Настоящая маруха «вора в законе».

― Вышел и закрыл за собой дверь! ― заорала она, и Шкаф вылетел в коридор, как игрушечный фанерный самолетик.

― Вот теперь объясняй, только быстро. ― Валерия Никитична с досадой потирала слегка ободранный об меня кулачок. ― И если еще раз выкинешь такой финт…

Мне кое-как удалось, опираясь спиной на стену, встать.

― Выкину, ― зло пообещал я, решив, что пора наконец и свой характер показать. ― Если дальше драться будете. Я, между прочим, сам вышел, чтоб на переговоры ехать.

― Я тебе дам переговоры, ― пообещала Бабец, но уже тоном ниже. ― Объясняй, чего хотел.

― Диск у меня, вы его получите, он в сейфе под замком, а до утра все закрыто, ― быстро заговорил я. ― Но у меня предложение: не хотите получить еще один, с компроматом на Воробьева-Приветова?

― Что еще за копромат? ― подал наконец голос Дед Хабар. У него на лице даже появилось подобие заинтересованности.

Я перевел дух.

― Нинель украла два диска. Один из вашего подвала, другой из клиники Ядова. На нем зафиксировано, как во время медицинского эксперимента Воробьев-Приветов насилует в гробу молодую девушку и душит ее до смерти. Девушку зовут Марта Панич.

Хабар и Бабец быстро переглянулись.

― Допустим, хотим, ― сказала Валерия Никитична. ― Давай оба.

― Э нет, ― заартачился я. ― Первый, хрен с вами, бесплатно, за журналистку. А второй ― только за бабки. Мне Приветов за него триста штук грина предложил. Дадите больше ― он ваш.

Хабар с Бабцом снова обменялись взглядами. Такое впечатление, что они понимали друг друга без слов.

― И как докажешь? ― поинтересовалась Бабец.

― Да очень просто. Первым делом поменяем на журналистку ваш. Потом покажете мне бабки, и я поеду за вторым. Привезу и отдам вам на проверку.

― Просто так? ― недоверчиво прищурилась Бабец. ― Ой, не верится!

― Просто так, ― подтвердил я уверенным голосом. ― Павел Петрович «законник», его слово дороже золота. Не будет же он из-за пятисот штук зеленых мараться!

― Хватит тебе четырехсот, ― пробормотал Хабар, и я понял, что в моем лотерейном билете уже сошлась как минимум половина цифр.

― А где гарантия, что ты с нашего диска не сделал копии? ― Бабец не зря отвечала тут за безопасность.

― Сами увидите. Я расколол только код, чтобы открыть. И то два дня потратил. А там еще один, против копирования. К нему я даже не приступал. Времени не хватило бы.

Валерия Никитична удовлетворенно кивнула.

― Что конкретно предлагаешь?

― Сейчас вы меня отпускаете: сам пришел ― сам и уйду. Журналистка остается у вас. С ушами, ― подчеркнул я. ― Меняемся в людном месте, я скажу где. Мне тоже гарантии нужны. Потом я еду за следующим диском. Дайте телефон для связи.

Парочка переглянулась в третий раз. Бабец неопределенно пожала плечами, зато Хабар кивнул. Я его понимал: по слухам, мало кто из обманувших его дотягивал до старости.

― И еще одно условие, ― нахально сказал я.

― Что там опять? ― нахмурился Хабар.

― Снимите браслеты и позовите этого… ― я мотнул подбородком в сторону двери.

На лице Хабара мелькнуло выражение, которое я у любого другого человека принял бы за мечтательное. Бабец же осклабилась плотоядной улыбкой.

― Ну-ну, ― произнесла она. ― Даже интересно.

Подошла ко мне и отомкнула наручники. Потом

приоткрыла дверь и позвала:

― Чапа, иди-ка сюда.

Я тем временем уселся на табуретку сбоку и спрятал руки за спину. Шкаф вошел вразвалочку, преданно поедая хозяев глазами. Поскольку никаких команд по поводу меня пока не поступало, я для него не представлял интереса. Самое время возбудить.

Рывком выдернув из-под себя табурет, я подскочил и со всей силы заехал им Чапе по голове. Раздался звук, будто Шкаф треснул пополам. Но это, оказывается, довольно крякнул Хабар. Я еще раз взмахнул табуреткой, на этот раз целясь противнику в живот. Шкаф сложился, как этажерка из тонких жердочек, и я мощным ударом колена в бок аккуратно уложил его на пол.

― Хорош бодаться! ― прикрикнула Бабец. ― Вы в шоколаде.

После чего на меня снова надели мешок и наручники, а через пятнадцать минут выкинули у моего подъезда. На все про все ушло не больше часа. Еле переставляя ноги, я зашел к себе в офис, упал в кресло и попытался уговорить себя, что все это был дурной сон. Но рваная дыра в окне и бомба на полу не позволяли на это надеяться.

34

Как известно, в отличие от идиотизма глупость не освобождает от процесса мышления. А уж сочетание глупости с предприимчивостью вообще дает фантастические результаты. Во всем этом мне дано было убедиться на практике. Я задремал у себя в кресле и очнулся оттого, что звонил мой мобильный телефон. Глянув сперва на часы, на него я перевел взгляд уже в полной тоске: звонок в такое время не мог сулить ничего, кроме новых проблем и неприятностей. Был час ночи, и телефон на столе передо мной трезвонил, вибрировал и нетерпеливо ерзал. Я взял его в руку, как будто он был в чем-то испачкан, и услышал издевательский голос Поноса:

― Надеюсь, я тебя не разбудил. А то такие новости спросонья могут довести до нервного срыва. Говорю тебе как специалист.

― Какие еще новости? ― угрюмо поинтересовался я.

― Твой ненаглядный Прокопчик у нас! Уже прошел все медицинские процедуры, ну, ты знаешь: барбамил, потом амфетамин, а перед этим еще детектор лжи. Поет, что твой Хосе Каррерас.

― У Каррераса тенор, ― заметил я, чтобы выиграть время и хотя бы попытаться прийти в себя. ― А у Прокопчика баритон. К тому же у него совершенно нет слуха. Представляю, как вы там страдаете.

― Страдать будет он, если немедленно не отдашь диск. А уж потом и ты, если сумеешь найти его могилу.

― Да ты поэт, Понос, ― сказал я. ― В эмпиреях витаешь? Прокопчик никак не может быть у вас, он сейчас в другом месте.

Мне нужно было услышать «ненаглядного» лично, и Понос мне тут же эту возможность предоставил.

― Стас, ― заорал в трубку Прокопчик, ― я только заехал домой за шампанским, ну и трусы с носками перенадеть…

Дай ему волю, он бы выложил мне все подробности подготовки своего визита к даме, но у него отобрали трубку.

― Никакой поэзии, сплошная проза, ― саркастически прокомментировал Понос. ― Вокруг твоего дома мои люди, так что без фокусов с черными ходами, понял? Так когда прикажете получить?

― Я же сказал ― завтра.

Из всего этого я сделал два вывода: болван Прокопчик, проявив глупость одновременно с предприимчивостью (решил сэкономить на шампанском), не выполнил моих указаний, поперся домой, где и был перехвачен людьми «Фаруса». Второй вывод: не такой Прокопчик болван: включил все-таки процесс мышления и начал ту игру, которую мы предназначали для Хабара, с Поносом. Потому что я хорошо помнил себя после разведдопроса с пристрастием на игле у Мерина. Так бойко, как Прокопчик, я всего несколько часов спустя разговаривать бы не смог. А черный ход он мог сдать Поносу для убедительности. Или действительно на полиграфе.

― Ты-то можешь до завтра тянуть, ― раздраженно заявил Понос. ― А вот протянет ли твой Прокопчик — сказать не берусь.

― Ты что, Понос, дурак? ― в тон ему ответил я. — Или меня за дурака держишь? По-твоему, я диск дома храню? Он в сейфе, а сейф в таком учреждении, что подпалить его у вас кишка тонка. Так что завтра приготовь денежки, а где встретимся, я назначу. Имей в виду: место людное, так что тоже без фокусов.

В ответ Понос зашелся счастливым смехом:

― На денежки надо было соглашаться, когда предлагали, Стасик! Теперь у нас твой дружок! Неужто продашь его за триста штук зелени?

― Его-то? ― переспросил я. ― Да ему вообще цены нет. А продать я тебе хочу совсем другое. Диск, который Нинель утащила из подвала под музеем. Там

Дед Хабар представлен в таком виде, что ему рога обломают на первой же сходке.

Понос молчал. Потом спросил осторожно:

― Это что, правда?

― Ты не на бирже, ― сказал я, ― тебя не обманут.

― И посмотреть можно будет? ― Видно, он не верил такой удаче.

― Ради бога. Только обсудим технику взаимных гарантий. И денежки, денежки приготовь!

― Отлично! ― сказал Понос. ― Захвати оба. А за бабло не беспокойся ― все будет тип-топ.

― Валя, ― сказал я укоризненно, ― ну не считай ты других глупее себя. У тебя на руках мой заложник — это одно. А бизнес ― совсем другое. Ты же не хочешь, чтобы я тебе пустышку подсунул? А я не хочу, чтоб ты меня на бабки кинул. Тебе ясно сказали: нужна техника взаимных гарантий. А не хочешь покупать — я его самому Хабару продам. Еще дороже…

Расстались мы на том, с чего начинали: завтра в десять. Вот только теперь передо мной возникла практически неразрешимая проблема, о которой Понос даже не догадывался. И решить ее надо было во что бы то ни стало. До десяти утра.

Штука в том, что я отчаянно блефовал. Причем дважды.

Первый раз по-крупному, когда каждому из них обещал продать диск конкурента. Это был старый трюк уличных мошенников, рассчитанный на обычную человеческую алчность. И удивительно, что такие тертые стервятники, как Хабар и Понос, не унюхали подвоха.

Вполне допускаю, гуманистическая составляющая не предусматривалась в их планах с самого начала. Заложников, видевших похитителей, редко отпускают живыми. Это же касается посредников. И все мои разговоры про людное место гроша ломаного не стоили ― профессионалы нашли бы способ убрать кого угодно и где угодно. Но мне удалось в обоих случаях разделить вопросы: обмен баш на баш и последующую продажу крайне заинтересовавшей их информации. Как минимум это откладывало ликвидацию что Татки, что Прокопчика, не говоря обо мне. Давало фору в несколько часов, пока те не поймут, что их надули.

Второй мой блеф был куда меньшего масштаба: я уверял, что диски лежат где-то в сейфах под надежной охраной и добраться до них можно будет не раньше завтрашнего утра. Это тоже была ложь: диски по-прежнему были со мной, а именно, в «эвакуарии». Я только сейчас собирался вынести их через черный ход и положить в намеченное место. Но теперь лишился и этой возможности. Вокруг дома люди «Фаруса», а глядишь, и Хабара: выйти из офиса с дисками, даже в самой надежной маскировке, означало подвергнуть огромному риску весь план. Не говоря о жизнях ― своей и еще двух человек.

Правда, для подобных случаев существовал еще чердак, которым мне иногда доводилось пользоваться. По нему можно перейти в любой другой подъезд нашего огромного, как караван-сарай, дома. Но сегодня выходить даже через другое парадное значило ставить на кон слишком многое. Оставался единственный выход: послать кого-то вместо себя.

Да, в этом доме я прожил всю свою сознательную жизнь. Здесь полно знакомых, с которыми я любезно раскланиваюсь во дворе. Но вряд ли этого достаточно, чтобы вламываться к ним посреди ночи со странными и подозрительными поручениями. Начать с того, что большинству из них завтра на работу, в такое время они просто спят… Вот тут-то и пришла в голову мысль, которая в математике называется «верно и обратное».

Не спит сейчас тот, кто в такое время работает!

Я мигом спустился в «эвакуарий», вынул диски, рассовал их по карманам, вызвал лифт и поехал на самый последний этаж. Там еще один пролет вверх пешком, и передо мной дверь на чердак. Амбарный замок на ней всегда был не более чем декорацией — легко снимался вместе с петлями, на которых висел. Я зажег специально прихваченный фонарь и осторожно двинулся по чердачному полу, как по болоту: щупая дорогу перед собой носком ботинка, чтобы какая-нибудь трухлявая доска не провалилась под моей тяжестью. Когда мы мальчишками играли на этом чердаке в войну или в искателей кладов, мне был знаком здесь каждый закуток. А сейчас я опасливо пробирался по нему, чтобы неровен час не стукнуться лбом о невидимое в темноте препятствие или не быть похороненным под какой-нибудь рухнувшей балкой.

Считая выходы, я добрался до нужного мне седьмого подъезда. На этот раз дверь, ведущая наружу, оказалась заперта. Я не очень сильно двинул ее ногой, и сезам распахнулся настежь. Старение основных фондов, знаете ли. Мне нужен был шестой этаж. Или седьмой? Только бы не ошибиться! Но меня выручил сам вид двери в квартиру: не думаю, что кто-нибудь еще в нашем доме рискнул бы обить ее розовой, как облачка на восходе, кожей. Я немного постоял перед ней, набираясь духа, а потом нажал на звонок.

Цыпка открыла мне почти сразу, даже не поинтересовавшись, кто это. На ней был коротенький шелковый халатик, она смотрела на меня, щурясь от дыма зажатой в углу рта сигареты. А за ее спиной маячил ражий детина в одном махровом полотенце, перепоясывающем могучие чресла. На плече у него была татуировка с куполами, на роже ― явное неудовольствие.

― О, кто к нам пришел! ― радостно возвестила Цыпка.

Но детина почему-то не разделил ее чувств и поинтересовался с видом альфа-самца, на территорию которого вторгся наглый конкурент:

― Это еще что за хрен с горы?

― Хрен с горы ― это ты, ― обернувшись к нему, презрительно процедила Соня Циппельбаум. ― А это мой старый друг Стасик Северин.

Альфа-самец заявил было, что так не договаривались, он заплатил за ночь. И даже попробовал поиграть мускулами. Я с тоской подумал, что опять придется драться. А мне меньше всего нужен был сейчас скандал посреди ночи. Но на мою сторону неожиданно встал пудель Хуссейн, угрожающе зарычав из-за хозяйкиной спины на татуированного куполами клиента. После чего Цыпка легко справилась с ситуацией сама. Просто сказала:

― Пошел вон! В следующий раз отпущу тебе бесплатно.

И грозный альфа-, собственно теперь уже бета-здоровяк, быстренько оделся и уступил поле боя.

― Заходи, ― сказала Цыпка. ― По делу или так?..

«Или так» в два часа ночи ее совершенно не смущало.

― Хочешь сигарету, кофе или выпить? ― не дав мне ответить, спросила она, сама уже устремляясь на кухню.

Я прошел за ней, ощущая во всем ее облике домашнюю теплоту, которой давно не встречал у людей, занятых куда более почтенными ремеслами.

― Так он же вроде наш? ― поинтересовался я, усаживаясь за стол.

― Я больше не сплю с иностранцами, ― пояснила Цыпка, засыпая молотый кофе в турку. ― Поддерживаю отечественного производителя. К тому же у них там сплошные революции. Приезжают, гады, злые и прижимистые.

Я рассказал ей все. Ну, или почти все. А в конце объяснил, чего хочу от нее.

― Как два пальца об асфальт! ― откликнулась Цыпка. ― Я сама туда собиралась ― у меня сигареты кончились. Этот боров все равно не пошел бы.

Она скрылась в спальне и быстро вернулась уже в джинсах и облегающей майке, под которой отчетливо прорисовывались два больших, как наперстки, соска.

― Давай, чего там у тебя.

Я бестрепетно отдал ей оба диска, объяснив, что нужно с ними сделать. Цыпка, порывшись в комоде, даже нашла для них небольшие пакеты.

Ее не было довольно долго, и я уже стал думать о самом худшем. Но тут она вернулась, нагруженная сумками, доложила, что «все хоккей», и стала выкладывать на кухонный стол французские сыры, фуа гра и прочие деликатесы. В отдельном пакете была бутылка «Хеннесси» ХО.

Я не успел и глазом моргнуть, как на столе появились коньячные стаканы.

― Ну, ― торжественно произнесла Сонька, ― за твой успех!

Часа в четыре, посмотрев на пустую бутылку, а потом на часы, она сказала:

― Иди прими душ и ложись. У тебя завтра трудный день.

Я не стал спорить. Кровать в комнате была только одна, и я пристроился с краю. Через пару минут и Цыпка вышла из ванной совершенно голая, с длинными распущенными до самых бедер волосами, похожая на кающуюся Марию-Магдалину с картины Леонардо. Она нырнула под одеяло рядом со мной. Но я, кожей ощущая всю глупость и непристойность своего поведения, сказал:

― Сонька, прошу тебя, не надо.

― Почему? ― исренне удивилась она.

― Любовь у меня.

― Эка невидаль ― любовь! ― засмеялась Цыпка. — Любовь ― такое дело, поболеет и умрет.

Я промолчал, просто потому, что не знал, что сказать.

А Мария-Магдалина склонилась надо мной, обрушив на меня тугую волну своих тяжелых, как все грехи мира, волос, и целомудренно поцеловала в нос. После чего повернулась ко мне спиной, строго сказав:

― Но помни, за тобой должок. Я ведь, как все девчонки у нас, влюблена была в тебя в седьмом классе.

― Цыпка ― ты святая, ― засыпая, пробормотал я заплетающимся языком.

35

Глаза я открыл в девять. Сонька еще спала. Я тихонько вышел на кухню, сварил себе кофе и съел бутерброд. Начинался действительно трудный день.

В десять мне на мобильный позвонил Понос.

― Ну? ― произнес он вместо приветствия.

― Баранки гну, ― проявив верх остроумия, ответил я. ― Сколько времени тебе нужно, чтобы доехать до «Азбуки вкуса» на Ленинградском проспекте? Вместе с Прокопчиком.

― Двадцать минут.

― Значит, в десять двадцать твоя машина стоит у входа в магазин. Я выхожу с диском в левой руке и отдаю его тебе, когда в моей правой руке будет рука Прокопчика. После чего я еду за вторым диском, встречаемся там же. Все ясно?

Он хмыкнул и положил трубку.

Я немедленно набрал контактный телефон, оставленный мне для связи с Хабаром.

Подошла сама Валерия Никитична. Я решил быть вежливым:

― Доброе утро. Магазин «Азбука вкуса» на Ленинградском проспекте. Десять тридцать. Я выхожу с диском, ваши дуболомы с девушкой. Сначала меняем девушку на меня. Потом забираете диск, я еду за следующим. Когда он со мной, звоню и назначаю новое место. Устроит?

― Устроит, ― хрустнула она, как снег под ногами в морозную ночь.

Я поднялся на чердак. Фонарик теперь был без надобности ― через слуховые окошки просачивался дневной свет. Все вчерашнее очарование куда-то ушло. Или просто мне сейчас стало не до него.

В своем подъезде я вышел, повесив дверь обратно на петли. Спустился вниз и открыл офис. Здесь ничего не изменилось. Дырка в окне и бомба на полу как напоминание о том, что все минутно, все черт-те как бренно. Отыскал в столе запасные ключи от машины Прокопчика. Ничего не опасаясь, вышел из подъезда, сел в автомобиль и поехал к «Азбуке вкуса», выбранной мною накануне потому, что этот магазин работает круглосуточно.

Нашел камеру хранения для сумок посетителей. Извлек из потной, крепко сжатой ладони ключ от ящика № 7.

Только бы ничего не перепутать!

Достал пакет с черным диском.

Посмотрел на часы: десять восемнадцать. Две минуты тянулись как две недели. Я вышел на высокое крыльцо магазина. Подкатил огромный «лексус-570», у него опустилось заднее стекло, и я увидел Прокопчика. Дальше все прошло по плану. Живой товар был обменен на мертвое железо, и «лексус» сразу рванул с места. Я увел Прокопчика в магазин и стал считать минуты.

В десять тридцать подъехали сразу два «гелендвагена». Дверь одного открылась, я рассмотрел в глубине Татку. Порезы у нее на лице были грубо заляпаны пластырем. Да, подумал я, без пластики ей теперь не обойтись. Татку изнутри вытолкнули к самой двери. Из-за ее спины высунулась женская рука. Сама Бабец, отметил я. Большая честь. Вложил в руку пакет и принял Татку, буквально свалившуюся мне на руки.

Мы вбежали в магазин. Я сунул Прокопчику в руки ключи. Быстро произнес:

― Твоя машина припаркована за углом. Спускайся через боковой выход и вези ее в травмпункт. Пусть врет там что угодно. Что сама сделала в припадке ярости.

― А… ― начал он испуганно.

― Ничего не бойся, все договорено, никто вас не тронет. Но если будет хвост, постарайся избавиться.

После чего вернулся в офис, сел за стол, положил перед собой мобильник и стал ждать.

Первым позвонил Понос. Это был не голос, а рев подраненного марала:

― Ты что мне, падла, подсунул?!

― Диск Деда Хабара, ― ответил я спокойно, хотя внутри у меня все дрожало от напряжения. Это был настоящий момент истины. Вернее, половина момента.

Не успел я отключиться, как телефон зазвонил снова. Тихий вкрадчивый голос Хабара, от которого мороз прошел по коже от затылка до пяток, произнес:

― Ты все-таки выкинул фокус.

― Это диск Воробьева-Приветова, ― быстро, чтоб он не успел положить трубку, сказал я.

― И что с того? ― все так же вкрадчиво поинтересовался Хабар. ― Мой где?

― У него, ― замирая от ужаса, пролепетал я.

Он отключился, и сейчас же телефон снова зазвонил.

― Где мой диск? ― грозно спросил Понос.

― У Деда Хабара.

Он тоже повесил трубку.

Я сидел в офисе и ждал. То ли того, что теперь ко мне в окно влетит настоящая бомба. То ли что мне сейчас принесут медаль «За спасение утопающих».

Они подъехали практически одновременно. Хабар с Бабцом и Понос. Удивительно, но когда я открыл дверь, оба пропустили даму вперед.

― Извините, ― сказал я, указывая подбородком на бомбу, ― у меня не прибрано.

― Ты последняя сука, ― сказала Валерия Никитична, плюхаясь в кресло. Остальные расселись на стульях. ― И за это ответишь.

― За то, что я сука? ― уточнил я.

Но тут взял слово Понос.

― Этот подонок нас провел, ― сообщил он присутствующим.

Лично у меня не нашлось что на это возразить.

― Что будем делать? ― продолжал Валька.

― Можете просто обменяться дисками, ― предложил я. ― Это при условии, что никто не догадался снять изображение с монитора на обычную камеру.

― Ты, сволочь, конечно, догадался? ― спросила Бабец. Хруст стоял такой, словно стаду коров насыпали в кормушки прошлогоднего сена.

Я покаянно кивнул.

― А вы что, не догадались?

Все трое молчали. Я понял, что если пока не догадались, то очень скоро догадаются.

― Теперь все в шоколаде, ― сказал я, вспомнив Валерию Никитичну в роли рефери. ― Это, типа, как с ядерной бомбой. Вряд ли кто-то захочет начать первым. Во всяком случае, это буду не я. Жизнь, знаете ли, у меня одна.

Все трое молча поднялись.

― Может, вам перестать бодаться? ― уже глядя им в спины, выступил я с миротворческим предложением. ― У вас теперь много общего.

Никто мне не ответил. В дверях они снова пропустили даму вперед.

36

Где-то я прочитал, что безумен не тот, кто совершает безумные поступки, а тот, кто не пытается их скрыть. Но перед лицом Прокопчика, рисковавшего жизнью ради общего дела, я не мог промолчать.

― А что там все-таки было ― на диске с Дедом Хабаром? ― спросил он у меня дня через три, когда все-таки оправился от пережитого шока и вернулся к своим обязанностям.

― Видишь ли, у дедули есть одна сексуальная фантазия. Еще с тех пор, как он первый раз чалился по малолетке. Вообще-то он нормальный гетеросексуал, но не может побороть желания, чтобы его имели с тыльной стороны. Причем обязательно молоденькие мальчики. Помнишь клуб «Потемкинъ»? Мальчиков он позволить себе не может, все-таки «вор в законе», в тамошней гопе это не принято. Их изображают молоденькие актрисы ― сублимация, как сказал бы доктор Ядов. Но, боюсь, воровское сообщество его не поймет даже в этом случае. Судя по всему, он и сам так думает.

Пройдя много инстанций, я дозвонился до какого-то начальника в горздраве и выяснил, что мою любимую перевели в загородную психиатрическую больницу, где как раз специализируются на подобных случаях. Надо было ехать.

Я вышел из офиса и сразу увидел, что в цековской башне что-то случилось. Вокруг толпилось с полдесятка полицейских машин, «скорая» и микроавтобус с надписью «Криминалистическая лаборатория». В сторонке стояли Мнишин и Харин.

Я подошел ближе. Харин, ухмыльнувшись, сказал:

― А вот и наш коньячок плывет.

― В каком смысле? ― не понял я.

― Помнится, кое-кто мазу держал, что Белая Дама больше не появится. Иди полюбуйся, если пустят. Столько начальства, что нам там делать нечего.

Лифт не работал, и мне пришлось подниматься пешком на пятый этаж. Через открытую дверь квартиры я увидел старого друга Шурика Невмянова, большого начальника из МУРа, который молча мне кивнул. Я воспринял это как приглашение и прошел внутрь. Криминалист Гужонкин в поисках отпечатков как раз заканчивал осыпать своей черной металлической пылью окрестности.

Посреди комнаты со спущенными до колен брюками лежал мертвый Валька Понос, он же Воробьев-Приветов. Я смотрел не больше секунды, потом отвернулся: грудь и весь низ живота были изрезаны в клочья. На багровой шее затянут собачий поводок. А поверх всего этого лежала дама червей.

― Еще один, ― тяжко вздохнул Шурик Невмянов.

Последний, подумал я, но вслух ничего не сказал. Хотя сказать было что.

Японский самурай, не выполнив приказ своего сегуна, да еще и не сумев уберечь его самого, сделал бы себе сепуку. Но мы не в Японии. Поэтому я ни на миг не усомнился в том, кто вспорол живот виновнику всех своих бед и унижений. Зрелище было ужасное, но в глубине души я Малая одобрил. Чисто академический интерес вызывала теперь судьба диска Деда Хабара. Но лично меня это больше не волновало.

…Съехав с шоссе, я оказался на узком проселке, петляющем между картофельными полями. Березовый мысок закрывал перспективу, но я знал, что сейчас из-за него покажется старый кирпичный монастырский забор, обветшавший и позеленевший. Крепость, в которую легко попасть, но трудно покинуть.

На этот раз страж ворот был другой: в синей форме охранника и даже с кобурой на боку.

― Мне заказан пропуск, ― сказал я ему, показывая документы.

Дорожка, теперь вместо песка аккуратно посыпанная гравием, была девственно ровной: никаких следов. Должно быть, сегодня я оказался первым посетителем. В административной части я сразу направился к директорскому кабинету. Отметил, что дверь обита новым кожзаменителем. За столом Ядова сидела Алла Спиридоновна Родимцева. Она поднялась мне навстречу.

― Так все-таки хотите ее увидеть? ― после сдержанных взаимных приветствий спросила она.

Я кивнул.

― Ну, пойдемте, я вас сама провожу.

Мы вышли на улицу и двинулись в сторону соседнего корпуса.

Клянусь, я не хотел этого делать, но получилось как-то само собой.

― Зачем вам это надо? ― спросил я.

― Что именно? ― не поняла она.

― Я видел вас там… в подвале… Вы делаете это за деньги?

Родимцева вспыхнула, но даже не сбавила шага.

― Я не проститутка, если вы это имеете в виду. Я врач. Между прочим, профессор, доктор наук. Людям надо помогать любыми способами. Я сейчас пишу на эту тему статью в журнал «Нейчур»: ученым иногда приходится жертвовать собой.

― Собой-то ладно, ― заметил я. ― Хуже, когда другими.

Родимцева помолчала, только гравий скрипел под нашими ногами.

― Виктор Петрович совершил ошибку, но это не должно дискредитировать весь метод, ― наконец сказала она.

Мы подошли к корпусу и зашли внутрь. Люсик лежала в отдельной палате. Она похудела, черты заострились, и веснушки на сером лице выглядели сейчас, как полузанесенные песком обломки ракушек на морском дне. Я присел на стул рядом и взял ее руку. Она была теплой, но висела как плеть. Ресницы еле заметно трепетали, словно силясь распахнуть глаза. Но тщетно: бабочка уснула в предчувствии долгих холодов.

― Очень нетипичный случай, ― сказала за моей спиной Родимцева. ― Сделали ей все возможные исследования. Никаких отклонений. Дышит ровно, все функции организма в норме. Иногда мне кажется, что она не то чтобы не реагирует на внешние раздражители, а просто живет своей внутренней жизнью: чему-то улыбается, хмурится, иногда плачет. Мы работаем с ней и рассчитываем, что скоро добьемся результата.

Я гладил безжизненную ладонь и думал о том, что природа, спрятав глубоко в подсознании жестокий запасной инстинкт, способный в исключительных обстоятельствах заменить разум, проявила и милосердие: придя когда-нибудь в себя, Люсик не будет помнить об убийстве. Еще я думал, что, несмотря на оптимизм докторов, вряд ли они добьются скорых результатов. Тетка Люсик Ангелина все еще находилась здесь же, в одном из соседних корпусов. Так что пройдет немало времени, прежде чем моя девочка начнет вставать самостоятельно.

Зато когда настанет срок, мне могут позволить в психотерапевтических целях взять ее на денек из больницы. Мы поедем с ней в ресторанчик под названием «Низами», предварительно заказав кибитку. А если к тому времени ресторана уже не будет, найдем другой, но обязательно с отдельными кабинками. Будем надеяться, посреди ужина к нам не ворвется какой-нибудь идиот с глупыми и нетактичными вопросами. И не спровоцирует у Люсик припадок. Вот тогда славный мы с ней проведем вечерок.

Content

Сергей Устинов
Все кошки смертны, или Неодолимое желание

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

29

30

31

32

33

34

35

36