За гранью возможного

Испытание на прочность

…Короткой июльской ночью по спящей Москве спешил автобус, увозя на аэродром десантников, которые с любопытством разглядывали мелькавшие дома, безлюдные улицы. В темно-сером, чуть подсвеченном робким рассветом небе в тревожном ожидании замерли привязанные к невидимым тросам аэростаты. Кто-то негромко пропел: «Прощай, любимый город…» Но песню не подхватили. «Каждый занят своими мыслями, — подумал командир группы Александр Маркович Рабцевич. — Вон как отрешенно глядит в окно комиссар. Наверное, размышляет о сыне, ведь тот сейчас где-то в глубоком тылу врага. — Мысли Рабцевича невольно перенеслись в родные края, в Белоруссию: — Как она встретит нас? Сейчас там партизанить неизмеримо труднее, нежели в двадцатые годы, когда воевал с белогвардейцами.

Змушко, заместитель Рабцевича по разведке, словно угадав мысли командира, сказал:

— Сейчас обстановка иная, и условия другие, даже бывалому бойцу партизанить будет нелегко.

— Конечно, — согласился Рабцевич, — но год войны научил многому. Теперь известны слабые места у врага, и будем без устали бить по ним днем и ночью, чтобы не знал покоя. А земляки нам в этом помогут, и мои, и твои, Степан. — Рабцевич задорно подмигнул Змушко. — Придет время, и ты сходишь в свою деревню.

— Даже не верится, что такое может быть, — признался Змушко. — Будто не год прошел, а целый век, так враг поломал нашу жизнь…

…Подмосковный аэродром. На взлетной полосе транспортный самолет. От группы стоящих в стороне людей отходит человек, быстрыми шагами идет к автобусу.

— Никто не раздумал лететь? — слышится его чуточку осевший голос.

Все узнают генерала, формировавшего группу, радостно улыбаются.

— Таких нет, — говорит Рабцевич с едва заметной горделивой усмешкой.

— Я и не сомневался. — Генерал подходит к каждому бойцу, крепко жмет руку, желает успеха. — Вот и дождались, товарищ Игорь. — Отныне так будут звать Рабцевича и боевые товарищи. — Домой летите, а в родных краях и стены помогают.

Генерал достает коробку папирос «Казбек».

— Присядем, товарищи, по обычаю перед дорогой!

Все с удовольствием закуривают…

До линии фронта летели спокойно, а над ней вдруг земля озарилась множеством вспышек — открыли огонь вражеские зенитки, не переставая, стучали «эрликоны». Загорелись прожектора, их лучи вспороли небо. В самолете на миг стало светло. Рабцевич видел напряженные лица бойцов, сидевших напротив…

Самолет резко кренится, ныряет в облака…

И вновь становится темно.

Наконец звучит команда: «Приготовиться!» — И вслед за ней: «Пошел!»

Рабцевич встает у открытой двери. Первым прыгает Линке, за ним Змушко, потом один за другим бойцы.

— До скорой встречи, — напутствует боевых друзей Рабцевич и последним ступает за борт…

Под ногами, как и предполагали, болото. Командир освобождается от парашюта, некоторое время выжидает. Ничего не видно: только-только начинает светать.

Рабцевич сигналит карманным фонариком. Перед ним вырастает боец Рослик.

Постепенно собирается вся группа. Можно идти, но куда? Над землей лежит плотный туман.

— Давайте, товарищи, сначала… — Рабцевич хочет объяснить, что следует делать, и замолкает на середине фразы.

В предрассветной тишине отчетливо слышится перестук колес: видно, невдалеке идет железнодорожный состав. «Что за черт? — тревожится Рабцевич. — В месте приземления железной дороги не должно быть».

— Первым делом надо быстро затопить парашюты, — говорит он, — а уж потом разберемся, где мы оказались. Отрежем стропы и привяжем ими сапоги за ушки; стропы надо протянуть за шеей, как у детей варежки.

— Это еще зачем? — спрашивает кто-то.

Рабцевич не отвечает, ведет бойцов в сторону от невидимой пока железной дороги. И только тогда всем становится ясно, зачем командир приказал привязать сапоги, — за лямки их легче вытаскивать из болотной трясины.

Прошли совсем немного. Рядом звякнул металл, булькнула вода — похоже, кто-то достал из колодца воду.

«Час от часу не легче! Жилья здесь не должно быть!..»

Кончается болото, кустарник сменяется деревьями — осинами, березами, липами…

Становится светло, но туман все еще висит над округой. Это и хорошо (если фашисты слышали самолет и послали облаву — не скоро обнаружат), и плохо (трудно самим сориентироваться).

Рабцевич выводит группу на полянку.

— Здесь, пожалуй, и остановимся.

Отправив сержанта Пикунова в разведку, остальным приказывает:

— Костры не разводить, курить по очереди и так, чтобы огня не было видно.

Бойцы живо развязывают вещмешки, устраиваются завтракать.

— Товарищ командир, может, успеем портянки просушить? — спрашивает Шагаев. Он снимает сапог, выливает воду.

Рабцевич, разместившись на плащ-палатке вместе с Линке, дает знак бойцупомолчать. В вязком воздухе слышатся удары кнута, мычание коров — гонят стадо. Все настороженно ждут.

На сей раз повезло: стадо проходит мимо. Можно закончить завтрак на скорую руку, но кусок не лезет в горло, слишком велико напряжение, вызванное неизвестностью.

Возвращается Пикунов. С ним старик в залатанном ватнике, аккуратных лапоточках.

— Задержал. Местный, говорит. За лыком сюда шел. — Михаил устало валится на траву.

Старик, подслеповато щурясь, опасливо смотрит на обступивших бойцов в красноармейской форме. Его серо-зеленые усы и кудлатая борода топорщатся: встреча с неизвестными явно не по душе.

— Да ты, отец, садись, — освобождая возле себя место, приветливо говорит Рабцевич, — расскажи нам, кто сам, откуда.

— А что тут сказывать, люди хорошие? Егор я, со станции Злынка. Тут она, недалече. — Он кивает в сторону. — Счас не видать, отсель с полверсты.

Рабцевич и Линке молча переглядываются — летчики выбросили их группу не в том месте, где нужно: не под Кировском в Могилевской области, как намечалось в Москве, а на Брянщине. Старик сказал, что находятся они сейчас не в лесу, а всего-навсего в небольшом перелеске и кругом гарнизоны, до ближайшего леса километров двадцать.

«Разница между местом назначения и местом выброски двести километров, — размышлял Рабцевич. — Следовательно, чтобы добраться до Кировска в обход фашистских гарнизонов, надо прибавить еще столько же, если не больше. Да-а, не весело!»

— Что будем делать, товарищ Игорь? — спросил Линке.

— Посоветуемся с Центром, — коротко ответил Рабцевич.

— Как? — удивился Змушко. — У нас же рация вышла из строя.

— А что, разве радист не починил?

— Где там: еще в самолете, когда уходили из-под огня зениток, видно, от удара повредилась; а потом, приземляясь, добавили… Всю рацию, как есть, перебрал, а она, проклятая, хоть бы пискнула.

— Надо посоветоваться с бойцами, — решительно сказал командир. — Отец, — подошел к старику, — ты поешь, не стесняйся, а мы о своем потолкуем.

Они отошли в сторону, расселись.

— Так вот, товарищи, ситуацию вы знаете, — сказал Рабцевич. — Что предлагаете?

Командир не торопил людей. Вопрос был серьезный, его следовало тщательно обдумать.

— Куда ж денешься, — сказал наконец Рослик, — надо пробираться к месту назначения.

— Это двести-то километров, когда кругом фашисты! — возразил Линке. — До линии фронта ближе. Доберемся до своих, а уж оттуда — на место.

— А я думаю, нам здесь следует обосноваться, — запальчиво настаивал Пикунов. — Сами посудите, не все ли равно, где бить врага — здесь, там, — важно бить его! Ко всему прочему, дед поможет нам подыскать подходящее место для базы и связаться с местными жителями.

— А можно ли ему верить? — спросил Змушко, не скрывая настороженности.

— У нас еще есть время его проверить, — не отступал от своего Пикунов, — я берусь за это.

Рабцевич закурил. Заговорил тогда, когда высказался каждый.

— Так вот, — начал он раздумчиво и тихо. Проницательный взгляд его серых со стальным отливом глаз из-под белесых бровей обежал лица бойцов. — Будем пробираться к месту назначения, иначе нельзя, товарищи. Командование послало нас в Белоруссию, значит, там мы сейчас нужнее…

На том и порешили. День группа переждала в перелеске, а с наступлением ночи отправилась в путь.

Целых два месяца двигались к цели. Шли ночами, по возможности избегая столкновений с фашистами. Чего только не нагляделись за это время.

Попадались целые деревни, безжалостно уничтоженные фашистами, обгорелые трупы людей, заброшенные, заросшие лебедой поля…

— Да сколько же мы будем смотреть на все это?.. — не выдержал как-то Пикунов. — Черт подери, или мы не бойцы, или у нас оружия нет?..

Зашумели остальные.

— Ну в самом-то деле, долго ли еще будем оставаться сторонними наблюдателями?

— Когда начнем действовать?

Рабцевич понимающе вздохнул.

— Всему свое время, товарищи. Отомстим! За все отомстим! У нас с вами свои задачи, свое важное дело.

С каждым днем ему все труднее становилось сдерживать ярость бойцов, но он упорно вел их к намеченной цели.

А путь был тяжелый: бесконечные болотные топи, реки и речушки: Ипуть, Беседь, Сож, Днепр, Березина… И у каждой свой норов. Приходилось искать брод или бесшумно валить лес, вязать плоты. Вот где опять выручили парашютные стропы!

Первая встреча с партизанами состоялась в Кировском районе, недалеко от деревни Столпище. В лесу обнаружили группу вооруженных людей. Щелкнули затворы… «Кто такие?» Оказалось — дозор партизанского отряда имени Сергея Мироновича Кирова. Радость всех охватила такая, какая бывает лишь при встрече близких или хороших знакомых, друзей. Партизаны и десантники обнимались, целовались, смеялись…

— Теперь веди нас к своему начальству, — немного успокоившись, сказал Рабцевич старшему дозора — высокому узкоплечему парню.

— Сейчас и двинемся, — неспешно проговорил партизан и что-то шепнул своим товарищам, которые сразу же скрылись в подлеске.

Вечерело. Солнце так прокалило землю, что она дышала обжигающим зноем. Однако бойцы не чувствовали духоты. Шли так, словно и не было позади долгого изнурительного пути. Да и ничего удивительного, так уж устроен человек: стоит завидеть или почувствовать близкую цель, как враз забываешь обо всех невзгодах и прежде всего — об усталости…

Вышли из лесу. На взгорке увидели первые хаты деревни.

Тянуло сладковатым дымком, слышалась песня. На душе у всех стало почти празднично. Шутка ли, опасались даже говорить, а тут поют… Еще прибавили шагу. Оказалось, у последней избы собрались парни и девчата. На широкой завалинке сидел рыжий паренек и громко играл на гармошке. Синяя рубаха расстегнута, милицейская фуражка сдвинута на затылок, из-за спины торчит дуло немецкого автомата. Глаза у паренька мечтательно полузакрыты. Рядом с ним девушка озорно выводит:

Гармонист, не зови,

Сказки не рассказывай,

Ты чего-нибудь взорви,

А потом ухаживай…

Пикунов, обласкав девушку взглядом, от удовольствия даже крякнул.

— Ай да дивчина, хорошо поет!..

Десантники рассмеялись.

В это время группу обогнала тройка верховых. Лицо первого, бронзовое от загара, худощавое, Рабцевичу показалось знакомым. Конник на полном скаку осадил лошадь, с проворством бывалого наездника слетел с нее, лихо бросил поводья товарищу.

— Кого ж я бачу!

Рабцевич нерешительно шагнул навстречу. Потом вдруг раскинул руки. Человек в немецком кителе, перетянутом ремнями, в гражданских брюках, в сапогах, с биноклем на груди, полевой сумкой на одном боку и маузером в деревянной кобуре на другом оказался земляком и партизанским другом времен гражданской войны.

— Комар, Герасим Леонович! — воскликнул Рабцевич. — Неужели ты?

Обнялись. Их сразу же обступили бойцы группы, партизаны…

— Откуда объявился, Маркович? — тискал и тормошил его Комар.

— С Большой земли, Герасим. — Еле высвободившись из жарких объятий друга, Рабцевич представил ему Линке: — Мой комиссар — Карл Карлович Линке.

— Немец? — не сумел скрыть удивления Комар и пристально оглядел несколько растерявшегося Линке.

— Антифашист, коммунист, — пояснил Рабцевич.

Познакомившись со Змушко и бойцами группы, Герасим Леонович вдруг пробасил:

— Вот, бисов сын, что ж мы посеред шляха стоим, а ну марш в хату! — Он тут же дал распоряжение всаднику, державшему его лошадь, устроить бойцов группы на ночлег, а сам, взяв Рабцевича под руку и все еще не переставая удивляться встрече, повел его и заместителей в штаб.

В одной половине просторной хаты жили старенькая хозяйка да муж ее, в другой — комиссар Комар и командир отряда.

— Располагайтесь! — Герасим указал на скамейки, окружавшие большой дощатый стол, выскобленный до желтизны, и пошел на хозяйскую половину.

Горница была большая, светлая. В переднем углу висела икона, покрытая расшитым полотенцем, на стене — две большие, неумело раскрашенные фотографии мужчины и женщины, под ними — фотокарточка улыбающегося подростка; чуть ли не полстены, отделявшей хозяйские комнаты, занимала побеленная русская печь, от нее тянуло теплом, — должно быть, недавно стряпали, топили ее; у глухой стены стояли две накрытые одеялами кровати…

С шумом, задорно потирая руки и похлопывая, появился улыбающийся Комар.

— А ты, я вижу, хорошо устроился. Не боишься, что фашисты нагрянут? — усмешливо спросил Рабцевич.

— А чего их бояться, мы ж у себя. Вот они нас стали бояться, поняли: неодолим народ, если взялся за оружие. Ты это не хуже меня знаешь.

Вошла старушка в чистеньком шерстяном платье. От него густо пахло нафталином.

На столе появились миски, большой, пышущий жаром чугунок тушеной картошки с мясом, крынка молока, ломти хлеба.

— Кушайте! — с поклоном потчевала хозяйка.

Комар благодарно посмотрел на нее:

— У меня гость важный: друг. Сто лет не виделись.

«Да, — подумал Рабцевич, — не виделись мы давненько». Последний раз Комар был у него, когда Рабцевич возвратился из Испании и возглавил в своем родном Кировском районе отдел здравоохранения. У Комара кто-то заболел из родственников, ему срочно понадобилось редкое лекарство. Рабцевич достал. Договорились собраться семьями, даже день назначили. Но встретиться больше не довелось. В ноябре тридцать девятого, после воссоединения Западной Белоруссии с БССР, ЦК КП(б)Б направил Рабцевича в Брест, где он стал членом Временного управления города и заведующим отделом здравоохранения. В Западной Белоруссии шли революционные преобразования, Рабцевич национализировал больницы, поликлиники, аптеки, конфисковывал медикаменты у частных предпринимателей…

— Не будем терять времени, — весело проговорил Комар и стал раскладывать в миски картошку.

За дверью послышался шум, и в горницу ввалился бородатый мужик гигантского роста с руками молотобойца.

— Да что ж такое получается, Герасим Леонович? — заговорил с порога. — Гнать в шею такого завхоза надо, совсем о людях не думает…

Комар молча повернулся в его сторону.

— У Захарова от сапог одни голенища остались, вместо подметок щепу подвязывает, а завхоз говорит, что нет обувки. Я сам видел у него новенькие сапожки. Куда их дел? Что ж, Захарову лапти, что ли, носить? — напирал вошедший.

— А это ты, Фрол Семеныч, здорово сказал! — рассмеялся Герасим. — Лапти по такой погоде в самый раз. И по болотам в них лазить очень даже удобно — вода вольется, выльется, и нога сухая. — Помедлил. — А сапог у него действительно нема: Василию-пулеметчику отдал — совсем хлопец оказался босой.

Не успела дверь за бородачом закрыться, прибежал юноша. На конопатом раскрасневшемся лице алмазной россыпью блестели капельки пота, в глазах — радостное удивление.

— Герасим Леонович, мы листовку все-таки написали. Почитайте. — И протянул комиссару листок.

Комар, медленно шевеля губами, прочитал, сверкнул глазами.

— Молодцы, хлопцы. Здорово! Перепишите десятка два и сегодня же ночью, как договорились, расклейте. Только на рожон не лезьте!

Когда за вылетевшим из горницы юношей захлопнулась дверь, Комар пояснил с улыбкой:

— Командир в отъезде, дак я верчусь, как бисов сын, — туды, сюды, все надо.

Только принялись за еду, как в дверь постучали и в горницу осторожно вошли и остановились у порога сразу десять человек — старики, старухи, женщины с детьми.

Белобородый старик, опершись на темную от времени еловую палку, глухо откашлялся.

— Да мы, Герасим Леонович, не к тебе… — Он замялся, переступил с ноги на ногу, отчего тихо скрипнула половица. — Тут кажут, у пришлых комиссаром немец. Так мы до него, не откажи глянуть…

— Ну и народ, уже все знают! — раскатисто засмеялся Комар. — Выходи, комиссар, коль народ тебя бачить пришел.

Линке, не зная, как себя вести, нехотя поднялся из-за стола. Он был по-юношески строен. И если бы не морщинки на лице и мешки под глазами, говорящие о пережитом, никто не поверил бы, что он всего на два года моложе Рабцевича.

Старик подступил к нему и, сузив выцветшие глаза, оглядел всего — от хромовых сапог до красноармейской фуражки.

— Гэта так, — старик вздохнул, — и все же немец. Чудно, немец иде против немцев.

— Я, папаша, не против немцев иду, я против фашистов. Вспомните, как у вас в гражданскую войну было: не русский против русского шел или белорус против белоруса, а рабочие и крестьяне — против помещиков и буржуев, — пояснил Линке.

И вновь крестьяне подивились: немец так чисто говорит по-русски, а главное, вместе с партизанами будет воевать.

До утра просидели Рабцевич с Комаром. Обо всем переговорили. Комар рассказал об обстановке в Кировском районе, где успешно действовали несколько партизанских отрядов. Несмотря на наличие в некоторых населенных пунктах (и прежде всего в самом Кировске) фашистских гарнизонов, на частые рейды карателей, хозяевами положения в районе являлись партизаны.

— Главная беда у нас в том, что нема взрывчатки и минеров, — признался Комар.

Рабцевич дружески похлопал его по плечу, успокоил:

— Не горюй, Герасим, поделимся с тобой взрывчаткой, много не дадим, у самих мало, но для начала хватит, потом добудете. Подготовим вам и минеров. Однако и ты сделай одолжение: дай часть своих людей, так-то легче будет освоиться.

Рабцевич тут же приказал Змушко выделить кировцам немного принесенной с собой взрывчатки, поручил Шагаеву, Пантолонову и Жавнеровичу подготовить группу подрывников.

Немного вздремнули. Устроились прямо на полу. Удобства не ахти какие, хозяйка постелила на пол одежду — всю, какую нашла. Главное, что в помещении, а не в лесу или на болоте, посреди мошкары.

Разбудил всех беспокойный Комар. Спал он или нет, но был бодр и весел.

— Вставай, Игорь, посмотри, каких я тебе людей привел. — Еще вечером Рабцевич попросил называть его только по кличке.

— Сейчас, сейчас! — Рабцевич подошел к окну.

На улице выстроили в шеренгу несколько рослых, крепких парней.

— А почему не у всех оружие? — спросил Рабцевич.

— Где ж его взять? — вопросом на вопрос ответил Комар. И тут же добавил: — Они у меня отчаянные, добудут.

Рабцевич недовольно засопел.

— Мне, Герасим, не столько отчаянные нужны, фашиста ведь только этим не одолеешь. Нужны хитрые, смекалистые.

Комар в усмешке прищурил глаза.

— Копаешься?.. Узнаю тебя! Да они ж белорусы, а когда ты слыхал, чтоб белорус да без хитрости был?

Рабцевич обернулся к Змушко.

— Альберт, — это кличка Змушко, — выйди познакомься, отбери, потом я побеседую.

Объяснив Комару, что группа имеет специальное задание и люди нужны проверенные, надежные, Рабцевич отобрал пятнадцать человек.

К обеду, чтобы не стеснять Комара своим присутствием, Рабцевич вывел бойцов за деревню. Остановились в лесу, недалеко от опушки. Для жилья соорудили шалаши, строить землянки не было смысла — все равно скоро уходить.

Под деревней Столпище Рабцевич пробыл чуть больше двух недель. За это время бойцы под руководством Линке и Змушко сделали несколько вылазок к фашистам. В деревне Михалево разгромили небольшой вражеский гарнизон; на железной дороге у станции Ящицы сожгли сарай, где хранилось сено; потом подорвали вражеский состав со скотом; в деревне Поболово взорвали маслозавод.

Взорвать завод, расправиться с фашистским главарем и охраной помогли русские военнопленные, работавшие там. Их было трое, и все попросились в отряд. Среди них выделялся Сергей Храпов, который впоследствии стал любимцем отряда…

Потом в группу влилось еще несколько человек из подпольной комсомольской организации деревни Китин.

Людей у Рабцевича прибавилось. Это была уже не группа, а целый отряд. Дело оставалось за базой.

Как-то, проводив Линке в деревню, где он по просьбе Комара должен был побеседовать с партизанами о положении на фронтах, Рабцевич с несколькими бойцами побывал на месте намеченной в Москве базы. Возвратился Александр Маркович под вечер задумчивый, усталый. Нехотя поужинал и закурил возле своего шалаша. К нему подсел Линке. Помолчали.

В стороне на полянке бойцы кипятили в кастрюле на костре чай. Доносились шутки. Рабцевич смотрел на бойцов, но думал о своем. Очнулся, услышав басовитый голос:

— Я — старшина Процанов, разрешите обратиться.

Рабцевич поднял голову. Старшина был настолько худ, что форма сидела на нем точно с чужого плеча. Большие серые глаза смотрели неуверенно.

— Слушаю, — проговорил Рабцевич.

— У меня тяжело больны дочка и жена, — робко начал старшина.

— И что?

— Разрешите сходить домой.

— Откуда узнал о болезни? — Рабцевичу было известно, что у Процанова трое детей, семья живет под Бобруйском.

— Вернувшийся из деревни партизан передал.

Рабцевич исподлобья взглянул на Линке. Тот делал вид, что занят самокруткой, а сам следил за разговором.

— А сколько на это надо времени?

— Дня хватит.

Рабцевич достал из маленького кармана галифе часы, положил на ладонь. Не глядя на бойца, сказал тихо:

— Вот что, сейчас двадцать часов, чтоб к восьми утра был здесь. По приезде доложи.

Старшина, все это время стоявший по стойке «смирно», развел руками.

— Что-то непонятно? — спросил Рабцевич и, помедлив, добавил: — Возьмите мою лошадь и не тяните время.

Старшина отдал честь и, четко повернувшись, побежал к пасшейся поблизости лошади — подарку Комара.

— Только не загоните коня! — крикнул вдогонку Рабцевич.

Блекла заря, приближалась ночь, но наползала, казалось, не с неба, которое все еще было светлым, а снизу, из-за деревьев.

— Я мать свою не видел с тридцать девятого и до сих пор не могу к ней выбраться, — после некоторого молчания проговорил Рабцевич, — все времени нет. А тут — дня еще не прошло как в отряде, и уже домой… — Хрустнув суставами, он поднялся, прошелся взад-вперед, резко остановился. — Нет, Карл, так дальше не пойдет.

Линке молча вскинул на него глаза. Он не понимал, к чему клонит командир.

— Нам надо срочно искать место для базы. — Рабцевич достал из планшетки топографическую карту, расстелил на траве, опустился перед ней на колени. — Давай-ка, Карл, подумаем, куда перебираться будем…

Это предложение показалось Линке странным. Зачем думать о базе, искать для нее место, когда давно уже все обговорено и согласовано.

От костра донесся беспечный смех. Рабцевич хотел было крикнуть, чтобы замолчали, но сдержался.

— Пойдем в шалаш, там спокойней.

Сложив карту, забрался в шалаш. Нащупал коптилку из снарядной гильзы, поставил поудобнее, чтобы не опрокинулась, и вновь разложил карту.

— Теперь послушай, почему я решил покинуть Кировский район.

Перехватив удивленный взгляд Линке, Рабцевич заметил:

— Да ты не смотри на меня так, сейчас поймешь. — И, загибая пальцы, продолжал: — Первое, край здесь, сам видишь, партизанский. Налажена связь с подпольем, население тоже поддерживает партизан… И мы, если останемся здесь, будем только мешать. Согласен? — Не дожидаясь ответа, будто опасаясь возражения, загнул следующий палец. — Из сорока четырех человек, которые у нас имеются на сегодня, двадцать три местные. А что это значит? Сейчас пришел Процанов, завтра, уверен, кто-то попросится крышу починить у хаты, потом любимую повидать… И так наверняка каждый день. Улавливаешь? Это будет не только расхолаживать, отвлекать от дела бойцов из местных, но и наводить ненужную тоску на тех, у кого здесь никого нет — ни родных, ни знакомых.

Вопросительно глянул на Линке и опять не дал ему раскрыть рта:

— Следующее. Противнику известно, что здесь действуют партизаны. Фашисты боятся их и потому устраивают частые карательные экспедиции. В таких условиях местным отрядам проще: каратели появились — они снялись и ушли. У них база там, где она действуют, у нас база должна быть постоянной, на одном месте. Там должно находиться руководство, склады, лазарет, банька… А как же иначе! Группы, уходя на задание, берут только самое необходимое. Выполнили задание — возвращаются, отдыхают, пополняют боеприпасы, продовольствие — и опять в путь. Лишь при таком условии сможем малыми силами держать под контролем не только большую территорию, занятую врагом, но и коммуникации фашистов. Ведь главные наши задачи — разведка и диверсии на шоссе и железной дороге.

— Где мы найдем такое место для базы? — задал вопрос Линке.

Глаза Рабцевича, блеснув, сузились.

— Хорошенько поищем — найдем. Мы — отдельная самостоятельная единица, имеем специальное задание, а потому должны действовать автономно. — Увидев, что Линке собирается возразить, добавил: — Знаю, знаю, что скажешь. В Москве, мол, велели согласовывать свои действия с партийным подпольем, партизанскими штабами, но так это согласовывать…

Обследовав карту квадрат за квадратом, перебрав все плюсы и минусы того или другого участка, внимание остановили на лесном массиве между деревнями Плесовичи и Гармовичи Жлобинского района.

— А тебя не озадачивает, что кругом фашистские гарнизоны? — спросил Линке. — Смотри, они есть в Красном Береге, Радуше, Клинске, Паричах…

— Я помню об этом, Карл, зато какие преимущества! — Указательный палец Рабцевича заскользил по карте. — Кругом болота, леса, реки… Все это позволит нам свободно выходить к Бобруйску, Осиповичам, Жлобину, Калинковичам, оседлать железные дороги. Действуя далеко от базы, собьем фашистов с толку — они нескоро догадаются, что искать нас надо не в местах диверсий. Согласен?

Линке кивнул.

Утром Рабцевич отправился в деревню. Надо было обговорить с Комаром вопросы снабжения продовольствием (хотя бы на первое время), а заодно и попрощаться с другом.

Рабцевичу понравилось, что старшина на целый час раньше вернулся из дома. «Чувствуется, дорожит доверием», — подумал Рабцевич и сказал:

— Будешь у меня хозяйственником.

Процанов попытался было возразить, что не смыслит ничего в интендантских делах, хочет на задания ходить вместе со всеми, фашистов бить, да где там…

— Ты что, думаешь, легко будет? Хозяйственник в таком подразделении, как наше, это ж самый главный человек! Людей надо одеть, обуть, накормить, на ночлег устроить. Да мало ли еще хлопот. А склады, сам понимаешь, у фашистов. И выходит, навоюешься вволю, пока что-нибудь добудешь. Первое время один действуй, потом, когда оглядимся маленько, притремся, помощников дам.

Комара застали в штабе.

— Уходим мы, Герасим, из этого района — не хотим у тебя хлеб отбивать.

— Тебе виднее, — кивнул Комар, — но если что, знай — у тебя здесь верный товарищ.

Рабцевич хитровато улыбнулся:

— Даже другом боишься себя назвать.

Комар хмыкнул.

— Опять, бисов сын, придираешься? Говори прямо, что надо…

Рабцевич рассказал о своих трудностях с продовольствием.

Комар тряхнул головой, прищурился:

— Ох, Маркович, фу ты, Игорь!.. — И засмеялся.

Комар оказался щедрей, чем Рабцевич предполагал. На три подводы он погрузил пару мешков муки, мешок овса, десять мешков картошки, коровью тушу и бочку соленых огурцов.

Возвратились в лес. Не торопясь собрались и к вечеру снялись с места.

Тяжело было Рабцевичу уходить из родных краев. Здесь он родился, вырос, в гражданскую партизанил, после коллективизации работал в колхозе, отсюда добровольцем уехал в Испанию, сюда же через год возвратился израненный, с наградой…

Не хотелось уходить, но дело требовало. Да и Центр, с которым наконец удалось связаться по рации соседнего партизанского отряда, согласился на перебазирование.

Сорок с лишним километров пути преодолели за двое суток. В отличие от недавнего перехода чувствовали себя уверенно: бойцы из местных были проводниками. Трудной оказалась переправа через железную дорогу и реку Олу, но осилили ее за одну ночь. До цели добрались без единого выстрела.

Остановились в урочище Волчий дуб. Место сразу понравилось: взгорок, на нем смешанный лес, ключевой ручей, а кругом, насколько хватал глаз, — болота.

Не мешкая принялись за строительство базы. Работали так, будто не было изнурительного ночного перехода. Да это и не удивительно: в отряде была молодежь — ребята крепкие, сильные, на дела горячие.

Быстро, прямо-таки на глазах, среди вековых деревьев появились землянки, шалаши. Стало вроде бы теплей на душе: все равно что до родных хат добрались.

Недолго здесь суждено было стоять отряду. Спустя два месяца фашисты блокировали район. Рабцевич, не вступая в бой с карателями, увел отряд в деревню Рожанов, что приютилась в междуречье Орессы и Птичи в партизанском крае. Но это было потом…

После ужина Рабцевич и Линке сели на траву покурить. Между деревьями там и тут потрескивали небольшие костры, возле них сидели и лежали бойцы, вместе с которыми Рабцевич летел из Москвы, немного дальше — комаровцы, в стороне — бывшие военнопленные из Поболово, потом еще, еще и еще.

Рабцевич смотрел на бойцов, и в глазах рябило от пестроты одежды. Уже второй год, как он вновь стал военным. За это время попривык к форме, даже сроднился с ней. Она невольно подтягивала и ко многому обязывала. Сейчас же все были одеты кто во что горазд. Одни — в гражданские пиджаки, рубашки, брюки, другие — в немецкие, итальянские френчи и только десантники — в красноармейской форме.

«Не воинское подразделение, а маскарад», — подумал Рабцевич и вздохнул.

— Тебя что-то тревожит? — спросил комиссар.

— Да понимаешь, — Рабцевич глазами показал на костры, — выходит, каждая группа у нас сама по себе, не вижу я в них пока единого целого.

Линке улыбнулся.

— Странно, но и я об этом думаю. — Из нагрудного кармана он достал листок. — Посмотри, у Комара взял.

Это была партизанская присяга. Рабцевич прочитал, пожал плечами:

— Как тебя понимать?

— А просто, принять ее надо, она и объединит, сплотит бойцов…

Рабцевич закурил, сощурился, точно дым от самокрутки попал в глаза.

— Так она ж партизанская, а у нас подразделение специальное, надо, чтоб в присяге это чувствовалось.

— Тогда давай напишем свой текст.

Они спустились в землянку, и каждый написал свой текст, потом поспорили, переписали, сократили, и в конце концов присяга была готова.

Утром Рабцевич объявил, что перед обедом состоится общее построение отряда, будут принимать присягу. Взгляд его задержался на бойце из местных, который стоял как раз напротив. Вид у него был неприглядный: волосы не чесаны, рубашка расстегнута, на пиджаке ни одной пуговицы.

Боец перехватил взгляд командира, покраснел и торопливо стал приводить себя в порядок: застегнул рубашку, одернул пиджак.

Рабцевич ознакомил всех с текстом присяги.

И началось: засуетились, забегали бойцы…

У Линке был кожаный кошелек с множеством отделений, в которых хранилось все для сапожно-портновского дела — от набора иголок, моточков ниток разного цвета, пуговиц до шила и ножниц. Комиссар невольно стал центром всеобщего внимания. То и дело слышалось:

— Товарищ Карл, дайте, пожалуйста.

— У вас не будет черной нитки?

— Мне бы пуговицу для гимнастерки, вчера потерял, не одолжите?

— Будьте добры, шильце.

Линке с улыбкой раздавал свои запасы. Чувствовалось, это доставляло ему удовольствие.

Рабцевич, молча наблюдавший за суетой возле комиссара, не выдержал:

— Карл, ты же не нянька. У каждого бойца должны быть нитка, иголка, запасная пуговица.

Линке улыбнулся.

— Привыкнут, освоятся — все будет.

В два часа дня объявили сбор на полянке.

За столом из грубо отесанных досок разместились Рабцевич, Линке, Змушко. Остальные расселись кто где: на подвернувшемся чурбаке, лапнике, прямо на траве. Рабцевич не без удовольствия отметил нарядно-торжественный вид бойцов. Все постриглись, побрились, некоторые умудрились даже погладить рубашки, гимнастерки, брюки.

«Что касается стирки, ясно, — подумал командир, — вода под боком, но как погладились? — Вспомнил Процанова, строгавшего скалку… — Старинный метод использовали…» Рабцевич встретился взглядом с бойцом, вид которого ему не понравился утром. Тоже аккуратно причесан, пиджак застегнут на все пуговицы — деревянные, обожженные.

Рабцевич поднялся, в широкоплечей крепкой фигуре чувствовалась сила, уверенность.

— Товарищи бойцы! — раздался его твердый, властный голос. Этим обращением Рабцевич хотел подчеркнуть, что отныне здесь нет партизан из местных, военнопленных, десантников из Центра, есть только бойцы спецотряда. — Для принятия присяги встать!

Все замерли по стойке «смирно». Рабцевич достал листок с текстом присяги, положил перед собой и, не глядя в него, произнес взволнованно:

— Я, боец отряда «Храбрецы», торжественно клянусь быть преданным нашей великой Родине.

Все на полянке вздохнули и потом, разделяя каждое слово, повторили сказанное командиром.

Рабцевич видел, как менялись лица бойцов. Вначале на некоторых были улыбки, рассеянность, но потом, особенно после слов: «Если я нарушу эту мою торжественную клятву, пусть меня постигнет суровая кара советского закона, презрение товарищей», — они посуровели.

Рабцевич мельком глянул на Линке. Увидел огромные горящие глаза. Комиссар клялся вместе со всеми.

Наступила тишина, но еще некоторое время все находились во власти торжественных слов присяги.

Рабцевич перевел дух.

— Теперь, товарищи, каждый должен подойти и расписаться.

К столу по очереди подходили бойцы. Как же они все изменились! Те же люди — и не те: теперь их накрепко связала кровная клятва.

После подписания присяги Рабцевич объявил, что в отряде создаются две разведывательно-диверсионные группы и штаб. Первую группу возглавит Михаил Пикунов. Он должен уйти под Бобруйск и там начать действовать. Командиром второй группы назначался Григорий Игнатов (его все знали как Аркадия). Районом действия разведгруппы должны были стать окрестности города Жлобина.

Михаил Пикунов и Григорий Игнатов дружили. А внешне да и по характеру ни в чем не походили друг на друга. Пикунов — коренастый, крепкий, острый на язык весельчак. Игнатов — худой, угрюмо-молчаливый. Пикунов из подмосковного поселка Немчиновка, Игнатов — из города Алексин, что под Тулой. Встретились они в одной из рот мотострелкового полка, стоявшего под Львовом в сороковом году. Полк тогда вел борьбу с вооруженными бандами буржуазных националистов, обосновавшихся в лесах Западной Украины. Вместе с Игнатовым и Пикуновым служил и Михаил Шагаев, родом из подмосковного поселка Усово. Когда началась Великая Отечественная война, они втроем участвовали в боях за Львов, Киев, потом все вместе попали на курсы минеров в Воронеж, а оттуда к Игорю.

…Итак, при штабе остались Рабцевич, Линке, Змушко и несколько бойцов из местных. Змушко, как начальник разведки, должен был тщательно обследовать окрестности, чтобы наладить связь отряда с населением.

В группу Игнатова вместе с Росликом, Шагаевым, Пантолоновым, Жавнеровичем, прилетевшими из Москвы, вошли местные Таранчук, Шинкевич, Кожич и Дашковский.

В группу Пикунова вместе с десантниками Шахно, Синкевичем, Пархоменко и Громыко вошли Храпов, Капельян, Царьков, Шевчук, Герасимович и Козлов.

— На первых порах, — продолжал Рабцевич, — группам необходимо освоиться, взять под наблюдение железные и шоссейные дороги, чтобы мы знали о каждом вражеском составе, о любой машине, идущей в сторону фронта. В бой с фашистами пока не вступать…

И только он это сказал — среди бойцов послышался недовольный шепоток.

Рабцевич замолчал, остановил взгляд на командире первой группы.

Пикунов поднялся, вытянулся.

— Мы тут, товарищ командир, говорим, что нам сейчас надо бы не только связь с местным населением налаживать, за дорогами наблюдать, но и фашистов громить, мы же для этого посланы…

— То, что я сейчас сказал, — приказ, — резко проговорил Рабцевич. И, сделав паузу, добавил: — Чтобы умело и наверняка бить врага, надо прежде хорошо изучить его. Осмотримся, тогда и начнем бить, чтобы каждый фашист чувствовал себя приговоренным к смерти.

Били, бьем и бить будем

Спустя некоторое время Змушко доложил, что группы справились с поставленной задачей. Рабцевич вызвал командиров.

Первым явился Игнатов.

— Докладывай, Аркадий! — Сев за стол, Рабцевич приготовился слушать. А слушать он умел, давно взял за правило не перебивать человека, дать ему возможность высказаться.

Скуп на слова был Игнатов, он коротко доложил, где стоят вражеские гарнизоны, их количественный состав, как вооружены. Игнатов установил связь с рабочим ремонтной бригады станции Красный Берег и теперь регулярно получал сведения об охране фашистами участка железной дороги Жлобин — Бобруйск.

Выслушав Игнатова, Рабцевич не без удовольствия сказал:

— Что ж, Аркадий, хорошо. — И улыбнулся.

Бойцы отряда уже привыкли к суровости, угрюмости командира. Казалось, легче отыскать летом снег в Белоруссии, чем увидеть его улыбающимся. И поэтому, когда улыбка вдруг появилась на его полном лице, Игнатов озадачился: «К чему бы это?»

— По докладу вижу, — сказал Рабцевич, — пора переходить к более решительным действиям. Подбери удобное место и организуй диверсию, но действуй с умом.

— Слушаюсь.

Игнатов уже было собрался попросить разрешение выйти, как к нему подошел Линке:

— Ну что, Аркадий, теперь по-настоящему начнем громить фашистов! Только зря не рискуй, поосмотрительней будь.

— Постараюсь, — сказал Игнатов, — а как же иначе.

Нравился Аркадию комиссар. Они сразу, еще при формировании в Москве, нашли общий язык. Часто и подолгу беседовали. Здесь, в тылу врага, вместе ходили в первую разведку под деревней Столпище, потом на диверсию. Игнатов знал о жизни Линке в бедной немецкой семье в небольшом городке Герсдорфе, в бывшей Австро-Венгрии. Карл рано начал трудиться: был на фабрике чернорабочим, потом ткачом. В пятнадцать лет его приняли в австрийский союз социалистической молодежи. Вскоре за участие в стачках Линке уволили с фабрики. Он переехал в Германию. С головой окунулся в революционное движение. Стачки, демонстрации, аресты, тюрьмы — вот его жизнь. В тысяча девятьсот двадцать четвертом году Линке возвращается на родину. Вступает в Коммунистическую партию Чехословакии, становится одним из руководителей стачечной борьбы. Реакция преследует его. В тысяча девятьсот тридцатом Линке по решению ЦК КП Чехословакии с семьей (женой и сыном) переезжает в Советский Союз. В Москве несколько лет трудится на трикотажной фабрике, в тридцать седьмом году его переводят в Исполнительный Комитет Коминтерна, после он работает в Главном управлении текстильной промышленности. Начинается война, и Карл Карлович вместе с девятнадцатилетним сыном комсомольцем Гейнцем обороняет Москву в суровую зиму сорок первого года. В апреле сорок второго года сын в составе чекистской группы «Местные» вылетает в тыл врага, а спустя два месяца вылетает на задание и сам Карл.

Игнатов ценил в комиссаре доброту к людям. Общительностью, сердечностью Линке как бы дополнял сдержанного Рабцевича.

За Игнатовым захлопнулась дверь.

Молча стояли командир и комиссар. Трудно провожать людей на задание, тем более в тылу врага. Кто знает, что может выпасть на долю уходящих…

— Все будет хорошо, — глянув на командира, ободряюще сказал Линке.

— Не сомневаюсь в этом, — ответил Рабцевич. — Я знал, кого беру с собой. — И тут же тише добавил: — Все будет как положено.

Группу Игнатова вел Иван Дашковский, хорошо знавший местность. К железной дороге вышли недалеко от деревни Коврин. К полотну сразу подходить не решились. Дорога на этом участке раньше не охранялась. Однако последний раз бойцы группы были здесь сутки назад, с тех пор многое могло измениться.

Чтобы понаблюдать за обстановкой, прилегли в придорожных кустах.

Стояла темная осенняя ночь, тучи низко повисли над землей, пряча от людских глаз все вокруг. Дождя не было, но воздух казался тяжелым, влажным.

Подрывники тихо лежали на сырой траве. Глаза скоро привыкли, присмотрелись, и мрак отступил. Увидели пустынную насыпь, рельсы… Кругом тихо, холодно, а бойцам жарко от нетерпеливого ожидания.

«Идет!» Игнатов уловил еле заметное подрагивание почвы. А скоро со стороны станции Телуша донесся шум идущего поезда.

«Можно ставить», — решил Игнатов и, рывком вскочив на ноги, вместе с Шагаевым кинулся к насыпи.

Остальные бойцы с трех сторон заняли оборону.

Игнатов и Шагаев финскими ножами, словно саперными лопатами, врезались в гравий и вырыли ямку. Сколько таких ямок они понаделали, занимаясь на курсах в Воронеже! Дело привычное. Сложнее установить мину.

Игнатов ввинтил детонатор, аккуратно присыпал мину гравием, чтобы не заметили ни обходчик, ни патруль. Поднялись и, отбежав к своим, залегли. Пошел дождь — мелкий, противный.

Решили зря не мокнуть, возвращаться на базу. Впереди по-прежнему шагал Дашковский — вел бойцов другой дорогой. С первых дней пребывания в тылу врага Игнатов взял за правило два раза по одной стежке не ходить, чтобы не напороться на карателей.

Поднялись на пригорок, невдалеке в поле увидели огонек костра. Возле него находились люди, кони.

— Да гэта хлопцы в ночном, — догадался Дашковский.

Подошли. У пылающего костра лежали, сидели мальчишки в ватниках. Чуть поодаль, похрупывая сочной травой, паслись три лошаденки.

Увидев бойцов, мальчишки испуганно вытаращили глаза — верно, приняли их за полицаев…

На железной дороге между тем нарастал шум приближающегося поезда. Минута, другая — и взрыв. Вспыхнуло небо, послышались новые взрывы, затрещали автоматные и пулеметные очереди.

— Ура! — вскочив, что есть силы закричал белобрысый парнишка и запустил в темноту шапку-ушанку. — Наши бомбят, на-а… — И осекся, уставившись испуганно-радостно на подрывников.

— Ну что, хлопцы, притихли? — не выдержал Игнатов. — Свои мы… — Он шагнул к костру, и мальчишки увидели звездочку на пилотке.

— Неужели десантники? — словно не верил своим глазам парнишка.

— Они самые.

…Дашковский и Шагаев, посланные утром в разведку на место диверсии, установили, что ночью подорвался состав с живой силой противника…

Гитлеровцы подогнали к месту взрыва санитарный поезд и почти сутки грузили в него убитых и раненых.

Еще раз проверив результаты диверсии, Рабцевич послал в Центр радиограмму:

«8 сентября 1942 года в 23 часа 55 минут на перегоне между станциями Красный Берег — Телуша группой Игнатова пущен под откос эшелон противника, который следовал в сторону Жлобина».

Через неделю на базу пришел посыльный от Пикунова. Он принес донесение о подрыве вражеского состава с продовольствием и техникой.

— Вот это отлично, — прочитав донесение, сказал Рабцевич. — У нас жертв нет. Да и противник почувствовал наше присутствие.

Он стал просматривать номер фашистской бобруйской газеты «Новый путь», которую также передал посыльный. Внимание привлекла небольшая заметка, в которой фашисты сетовали на то, что «бандиты из леса» — так они именовали партизан — ведут борьбу не по правилам. В этой заметке упоминался состав, который подорвала группа Игнатова. Гитлеровцы писали, что это был санитарный поезд.

— Как тебе нравится, Карл, брехня фашистская? — обратился Рабцевич к Линке. — Выходит, они на фронт гнали состав с ранеными…

Линке, прочитав, усмехнулся:

— А чего тут удивляться, фашисты еще ни разу не говорили правду!

Крепкие корни

Был поздний осенний вечер. В штабной землянке шло совещание. В помещении было всего трое — Рабцевич, Линке и Змушко. На столе стояла коптилка. Рыжевато-коричневое с черной бахромой пламя отбрасывало на бревенчатые стены колеблющиеся, ломаные тени.

Змушко доложил добытые разведданные. Пикунов и Игнатов подобрали среди местного населения надежных людей, которые не только информируют о всех передвижениях противника, но и отправляются в качестве проводников на диверсии, потом устанавливают размеры нанесенного фашистам урона. Змушко побывал в родных местах, рассказал о земляках, готовых помогать отряду.

— Спасибо за информацию, — сказал Рабцевич, когда начальник разведки закончил доклад.

Командир достал топографическую карту, расстелил на столе.

— Вот зона действия нашего отряда: Осиповичи, Бобруйск, Жлобин. В каждом из этих городов крупный железнодорожный узел. Вот сюда теперь и должно быть нацелено наше внимание. Твоя задача — помочь группам установить связь с патриотами на этих узлах. Потом займешься Калинковичами. Ясно?

Змушко кивнул.

— Еще раз прошу тебя, предупреди командиров групп, всех, кто работает со связными: быть как можно осторожней.

То, как важна конспирация в работе со связными, Рабцевич хорошо познал на собственном опыте. Еще с гражданской он помнил, что бывает, когда оккупанты пронюхивают о связях с партизанами.

Зимой восемнадцатого года белопольский генерал Довбор-Мусницкий поднял мятеж. Его корпус легионеров, созданный еще Временным правительством, занял Могилевскую губернию. Последовали грабежи, насилия… Рабцевич вместе с Кириллом Орловским и Константином Русановым организовали партизанский отряд, чтобы бороться с белополяками. Бойцом отряда был и брат Александра Марковича — Михаил.

Оккупанты проведали, что в партизанском отряде, который встал на их пути, словно кость в горле, воюют два брата Рабцевича. Белополяки схватили их отца и бросили в бобруйскую тюрьму. Они требовали выдачи сыновей. Марк Евстафьевич мужественно перенес жестокие пытки. Но после тюремных застенков так и не поднялся…

— Товарищ Игорь, — сказал Змушко, — я уже говорил вам, что на конспирацию всегда обращаю особое внимание.

— Да, да, знаю. И все-таки…

С полянки послышалась песня. Рабцевич вышел из-за стола, открыл тяжелую бревенчатую дверь. В землянку потянуло дымком.

— Хо… картошку пекут! — радостно потирая руки, воскликнул Линке. — Сейчас полакомимся!

Вышли из землянки. Бойцы у костров приглашали:

— Товарищи, к нам идите!..

У Рабцевича, Линке, Змушко, на заботливо постланном возле ближнего костра лапнике, появились дымящиеся картошины.

— А что же петь перестали? — спросил Рабцевич. — Не годится так. — Он поискал глазами Храпова. — Запевай, Сергей, мы поможем, только вот с угощением разделаемся.

Храпов тихо запел. Голос у него был сочный, чистый. Пел он свободно, без напряжения, как поет только одаренный человек. Что там печеная картошка, все забыли про нее. Даже деревья, плотно обступившие полянку, казалось, замерли. Волшебно звучал в ночи голос. Тихо потрескивали сучья в костре, но эти звуки не мешали песне, вплетались в слова, придавая им особую романтичность.

Рано утром Змушко ушел вместе с группой Пикунова. Он решил начать штурм железнодорожных узлов с Осиповичей. Однако проникнуть туда оказалось нелегко. Сильно укрепили фашисты Осиповичи. Все подступы были закрыты. Змушко, Пикунов и его заместитель Шевчук решили хитростью взломать фашистский заслон. Стали искать надежных людей близ города. Установили связь с Константином Яковлевичем Берсеневым — учителем из деревни Корытное. Он, в свою очередь, — со своими знакомыми, живущими под Осиповичами, а после и в самом городе. Так постепенно, шаг за шагом, они пробирались к намеченной цели. Несколько дней ушло на поиски, и наконец вышли на электромонтера железнодорожной электроподстанции Федора Андреевича Крыловича.

Первый разговор с Крыловичем (как, впрочем, и вся последующая работа с этим энергичным человеком) был не из легких. Узнав, кто перед ним, Крылович тут же попросился в отряд. Дело обычное: все, с кем приходилось говорить, просили о том же.

Комсомольцу Крыловичу было двадцать шесть лет. Еще в начале войны он попытался уйти на фронт, но его, как железнодорожника, у которого была бронь, не взяли. Потом пришли фашисты. Они принудили его вернуться на подстанцию. Тогда Крылович сколотил подпольную группу. Комсомольцы добыли приемник, стали слушать Москву, распространять листовки, по возможности портить оборудование. Однако этого Крыловичу было мало. Он мечтал громить фашистов с оружием в руках. И вот он встретился с чекистами…

Змушко было нелегко убедить Крыловича, что гораздо больше пользы он принесет отряду, работая на подстанции.

С тех пор Центр стал регулярно получать сообщения о движении фашистских составов через Осиповичи.

Впоследствии связь с Крыловичем предложили осуществлять Шевчуку. Непростым делом оказалась работа с ним. Горячий, эмоциональный по натуре, Крылович при каждой встрече требовал одно — взрывчатку. Пойти на это Шевчук и Рабцевич не могли. В отряде не было малогабаритных магнитных мин со взрывателями замедленного действия, обычное же минное устройство, которое использовали при подрыве железнодорожных путей, трудно было не только незаметно заложить, но и взорвать в нужный момент.

На последнюю встречу Крылович пришел особенно возбужденный.

— Принесли взрывчатку? — едва увидев Шевчука, спросил он.

Вместо ответа Шевчук протянул кисет. Сам он не курил, но, когда выходил на связь, прихватывал на всякий случай табак.

— Вы не уклоняйтесь, а скажите прямо, — отстранив руку, сказал Крылович, — когда я смогу уничтожать фашистов? Стар и млад воюют, а я?!

— Да ты, горячая голова, не кипятись, — урезонивал Шевчук. — Обещаю принести мины в следующий раз. Товарищ Игорь на последнем совещании командиров групп, их заместителей говорил, что Москва вот-вот пришлет специальные мины, предназначенные для диверсий.

— Надоело ждать! — не в силах сдержаться, выкрикнул Крылович. — Не принесете мины, сам добуду взрывчатку, кстати, мне обещали надежные люди.

Эти слова не на шутку встревожили Шевчука: самостоятельный поиск и добыча взрывчатки могли привести к провалу Крыловича, других подпольщиков. Надо было остановить Федора. Шевчук вынул газету «Правда», протянул ему.

То, что случилось в следующую минуту, превзошло все ожидания. Крылович схватил газету, на лице появились удивление, радость, восторг. Он торопливо развернул ее, пробежал первую полосу, затем перелистал. Не выпуская газету из рук, жадно закурил и улыбнулся.

— «Правда»! — Глянул на число газеты, почесал затылок. — Да она совсем свежая! Вот здорово! — И с упреком уставился на Шевчука. — Да что ж вы сразу-то мне ее не показали, разве ж так можно?

Шевчук хотел ответить, но Крылович уже на него не смотрел, разглядывал первую полосу.

— Портрет Сталина. — Он вновь улыбнулся. — Как живой! А тут Указ о присвоении звания Героя Советского Союза гвардии лейтенанту Красной Армии… — Стал читать. Его большие карие глаза влажно заблестели. — Вот спасибо! Оставьте мне эту газету, покажу товарищам…

— Конечно же дам, я ведь ее вам принес. И даже не одну. Вот, здесь за целую неделю… — улыбнулся Шевчук.

Но это было в прошлый раз, и Шевчук просто не знал, как и с чем пойдет на следующую встречу. Своими сомнениями он поделился с Рабцевичем. Однако волнения оказались напрасными — Москва слово сдержала.

Магнитные мины передали Крыловичу и от Шевчука, и от Павла Воложина. И наступили для него мучительные дни: без мин тяжело, а с минами еще тяжелее. Станция почти всегда была забита эшелонами, но Крыловича сдерживал приказ Рабцевича: мины ставить только на транзитные поезда. Летели дни, а с транзитными получалась прямо игра — стоило Крыловичу уйти с путей, как там появлялся нужный состав. Сразу же вернуться он не мог — это вызвало бы у охраны подозрение. Дожидаться на путях нового состава — еще опаснее. И он терзался от мыслей, что в отряде его бездействие могут истолковать по-своему: прежде настойчиво требовал взрывчатку, а когда дали — тянет.

Тогда Крылович решил приучить фашистов к необходимости своего присутствия на путях. Умышленно стал портить электропроводку, оборудование — там провод поставит другого сечения, «жучок», там исправный прибор на неисправный заменит, «посадит» мотор. А начальству постоянно говорил: мол, электрооборудование в парке поставлено в незапамятные времена, чем постоянно латать, его лучше заменить на новое.

…День 31 июля сорок третьего года выдался на редкость беспокойным. Через Осиповичи шли и шли составы. Крылович издергался, а поставить мину так и не смог. Тогда перед уходом домой он оголил провод входного светофора. Давно собирался дождь, и Крылович подумал, что, если ливень разразится, светофор непременно закоротит.

Пришел домой, наработался по хозяйству, устал, а дождя все не было. Не заметил, как сморил сон.

Проснулся от настойчивого стука в дверь.

Домашние всполошились: «Кто бы это?..»

На всякий случай Крылович достал из-под кровати топор.

Оказалось — охранник. Станционное начальство требовало Крыловича к себе. Пока шел — извелся: «По работе вызвать меня вроде бы не должны — в депо и на станции есть дежурный электрик, значит…»

В темном переулке хотел броситься на охранника: задушить — и дело с концом. Но что-то удержало его, и не напрасно. Выяснилось — из строя вышел светофор, а дежурный электрик внезапно заболел.

Крылович побежал за инструментом. Вернувшись в диспетчерскую, охранника уже не застал. Дежуривший на станции старый немец приказал:

— Полицай потом будет прийти, идти один делать ремонт.

Крылович бросился к тайнику, прихватил мины.

Над станцией стояла темень, крепко пахло мокрым шлаком. А кругом ни души. Впереди тяжело запыхтел паровоз. Из глубины выбился слабый луч прожектора, блеснули рельсы, замелькали черные силуэты цистерн. «Вот то, что нужно!» Крылович достал из-за пазухи мину, выдернул чеку. «Все! Механизм должен сработать через три часа, поезд к этому времени уйдет далеко…»

Крылович протянул руку к цистерне и разжал пальцы. Мина прилипла к металлу. «Вот и все!» Он смотрел, как исчезает в темноте поезд. Но вдруг, звякнув буферами, состав затормозил. «Новость…» Было похоже, что останется здесь на ночь, Крылович уже хотел бежать к вагонам, чтобы отыскать злосчастную мину, как услышал властное:

— Хальт! — Перед ним выросли два солдата с автоматами.

«Неужели видели?» — застучало в висках.

Солдаты встали с разных сторон. Крыловичу сделалось жарко. «Будут обыскивать?..»

— Документы!

Федор через силу улыбнулся, показал пропуск, объяснил, куда и зачем идет. Луч карманного фонаря ослепил его, задержался на пропуске.

— Хорошо, — наконец сказал солдат.

Со светофором, чтобы не навлечь подозрение, решил повозиться. Не торопясь, заизолировал провод, переменил лампу и только тогда пошел обратно.

Где-то впереди метался в темноте тусклый зайчик переносного фонаря, звонко постукивали молоточки обходчиков вагонов, позвякивал металл.

«Готовят к отправлению…» — понял Крылович и пошел на удаляющийся свет. Перед ним оказался прежний состав с горючим. Вторую мину, для верности, он поставил на цистерну, недалеко от хвоста поезда.

Крылович поспешил к станции, доложил начальству о том, что было со светофором. Думал, отпустят домой, но дежурный, подслеповато щурясь, посмотрел на часы и усмехнулся.

— Спешить дома не сто-о-ит, скоро работа приходит… — и приказал в соседней с диспетчерской комнате заменить электропроводку.

Хочешь не хочешь, а надо подчиняться. Крылович взялся за работу. Но чем ближе время взрыва, тем беспокойнее на душе.

С путей послышался долгожданный гудок. Крылович распахнул окно. Так и есть! Маневровый локомотив затаскивал в тупик злосчастный состав.

Не зная, как поступить, Крылович вернулся к проводке. Все валилось из рук. Опять глянул в темноту. Маневровый тянул новый состав.

Не заметил, как в комнату вошел, словно прокрался, диспетчер — неприятный, желчный старик.

— Ты, парень, чего у окна вертишься, почему не работаешь? — подозрительно покосился он.

Вопрос заставил насторожиться: мало ли что на уме у фашистского прихвостня?

Вновь взялся за работу. Но попробуй успокоиться, когда вот-вот грохнет, а тебе хоть краешком глаза не терпится глянуть на это зрелище. «Подойти к окну нельзя — если после взрыва начнут разбираться, этот фашистский холуй на меня первого укажет…» — подумал Федор.

И все-таки Крылович увидел взрыв. Когда начал соединять провода, обнаружил, что забыл принести изоляционную ленту. Пришлось идти за ней.

На станции было темно и тихо. Смолк маневровый, растолкав по путям заночевавшие составы. Парило, как перед грозой. И тут в ночи, там, где чернели стальные цилиндры, раздался хлопок. Во мраке вспыхнуло багровое пламя — словно кровь, просочившись, потекла сквозь черную ткань…

«Что-то теперь будет?..» Крылович уловил слабое шмелиное жужжание… «Самолет! Вот она, спасительная мысль!..»

— Русские самолеты! — закричал он и побежал по платформе.

По станции, опережая его, понеслось эхо: «Русские самолеты! Русские самолеты!..»

Завыла сирена, вспыхнули прожектора, разом осветив вереницы вагонов, железнодорожные пути…

Диспетчер, бледный и потный, стоял у раскрытого окна и охрипшим голосом кричал в телефонную трубку:

— Над Осиповичами русские самолеты, горит состав с горючим!

Увидев Крыловича, он зажал микрофон трубки рукой и процедил сквозь зубы:

— Где тебя черти носят? Беги на пути, посмотри, что к чему, и сюда. Начальство требует.

Станцию уже оцепили. На путях началась паника. Русская речь мешалась с немецкой. Все кричали. У горящей цистерны суетились солдаты, полицейские из железнодорожной охраны, рабочие аварийной бригады. Они пытались отогнать горящую цистерну, чтобы огонь не перекинулся на другие цистерны. Отцепили, но так и не сдвинули с места. Помчались искать маневровый. Нашли. Но он долго не мог попасть на нужный путь. Сквозь гвалт пробился истошный крик:

— До стрелки чеши, раззява, и сразу сюда. Того гляди жахнет.

Из разодранного, как после жестокой собачьей драки, брюха цистерны выбивалось пламя. Оно обволакивало землю, полыхало, текло…

Локомотив приблизился к горящей цистерне, стал оттаскивать ее. Наконец она взорвалась. Сделалось светло как днем. Огонь разметало на сотни метров. Потом взорвалась вторая цистерна, третья, четвертая. Пламя перекинулось на составы с танками, авиабомбами. Казалось, горело все — составы, земля, небо. Будто ад разверзся. Все бежали куда-то, кричали. И вдруг земля словно приподнялась и зашаталась. Огромный взрыв потряс округу. Над станцией взметнулся гигантский огненный смерч. Бомбы и бочки, падая, взрывались.

Десять часов полыхало пламя над городом, и десять часов земля беспрестанно вздрагивала от взрывов…

В радиограмме Рабцевич сообщил о диверсии Крыловича следующее:

«…В результате пожара сгорели 4 эшелона, в том числе 5 паровозов, 67 вагонов снарядов и авиабомб, 5 танков типа «тигр», 10 бронемашин, 28 цистерн с бензином и авиамаслом, 12 вагонов продовольствия, угольный склад, станционные сооружения. Погибло около 50 фашистских солдат».

Когда стали рваться вагоны со снарядами и с авиабомбами, разбежалась не только станционная охрана, но и охрана фашистского концентрационного лагеря в ста пятидесяти метрах от железнодорожного полотна, и узники оказались на свободе…

Крыловичу передали еще несколько магнитных мин. Через два дня ему удалось заминировать проходящий через станцию состав с горючим. Поезд взорвался в пути.

Фашистское начальство рассвирепело. Оно приказало арестовать чуть ли не всех рабочих депо. Подпольщики предложили Крыловичу немедленно покинуть город, но он колебался: как быть с семьей? И тогда ему разрешили уйти в соседний партизанский отряд.

* * *

День ото дня рос отряд Рабцевича. Вскоре появилась возможность создать новую разведывательно-диверсионную группу и направить ее под Калинковичи. Встал вопрос о выборе командира. Нужен был испытанный и проверенный в деле человек. Рабцевич еще раз перебрал всех, кто с ним прилетел, и остановился на Михаиле Владимировиче Синкевиче. Ему тридцать два года. За плечами уже немалый жизненный опыт, семья…

Родился и вырос Синкевич в Минске. Войну встретил на границе с Маньчжурией.

В то время он был электромонтером поездов дальнего следования. Поезд, на котором прибыл на границу, тут же отправился в Москву. В столице Синкевич попытался добровольцем уйти на фронт — не отпустили с работы. Вывозил заводское оборудование из Смоленска, работал электромонтером на железнодорожных вокзалах в Рязани, Воронеже и наконец в сентябре после настойчивых просьб вновь попал в Москву. Его зачислили в ОМСБОН[1] НКВД СССР. С тех пор Синкевич неразлучен с Рабцевичем.

В памяти Александра Марковича еще свеж был случай, происшедший с Синкевичем (в отряде его звали Сенькой) в начале сорок третьего года. Это была обычная диверсия недалеко от станции Татарка. Связной из Осиповичского депо сообщил, что станционное начальство со дня на день ожидает какой-то важный поезд. Вот и решили его взорвать.

К дороге группа Пикунова (был в ней и Синкевич) подошла уже ночью. На опушке леса залегли — осмотреться. Дождались, пока прошел фашистский патруль, потом контрольная дрезина, и полезли на насыпь. Мину заложить поручили Синкевичу и Громыко. Финскими ножами выдолбили лунку. Щебенка смерзлась и была подобна граниту: перед этим несколько дней стояла оттепель, даже дождь шел, а потом ударил мороз. Наконец подложили под рельс десятикилограммовый заряд взрывчатки, прикрыли щебенкой — и к своим.

Лежали на стылой земле, ждали. К полуночи послышался слабый стук колес — словно листва прошелестела. Из ночи выплыла дрезина. Спустя некоторое время показался состав. Все складывалось, как и хотелось… Но что это? Бойцы не верили глазам своим: поезд шел по другому, не заминированному пути. Значит, фашисты схитрили, рассчитали: если партизаны вдруг заминируют путь, ведущий к фронту, поезд все равно спокойно минует опасность.

— Мать честная, — не сдержался Пикунов, — да что ж это такое?..

И тут все увидели, что с земли вскочил Сенька и полез на насыпь.

— Ты куда? — окликнул Пикунов. И поняв, что бойца уже не остановишь, в сердцах добавил: — Сумасшедший!

Все в напряжении замерли, наблюдая, как к товарищу, копошившемуся на полотне, черной сопящей громадой приближался состав.

— Вот голова, — не выдержал Шахно, — раздавит ведь!..

И вдруг в то самое время, когда между Синкевичем и составом уже и расстояния-то не осталось, словно из-под колес выпрыгнул боец и покатился под насыпь. Прогремел взрыв.

Отойдя подальше от железной дороги и убедившись, что группу никто не преследует, бойцы остановились перекурить. Свернули по цигарке, Синкевич чиркнул спичкой, и все увидели его руки — они были в крови…

Рабцевич уважал Синкевича за смелость и находчивость. Недаром, когда надо было отправиться на совещание руководителей партизанских отрядов в Любаньские леса, где размещался подпольный обком партии, на встречу со связным или по другим каким делам, брал с собой именно его. Раз Синкевич с ним, все будет в порядке. Казалось, шло к тому, чтобы назначить его командиром. И тем не менее Рабцевич не торопился с назначением, решил посоветоваться с Линке. Разговор с ним начал неторопливо, издалека.

— Давай-ка, Карл, разберемся, что за картина у нас вырисовывается со связниками.

Линке, писавший конспект для своего выступления перед местным населением на митинге, оторвался от бумаг.

— А получается не совсем то, что хотелось бы, — продолжал Рабцевич. — Возьмем Осиповичи — Бобруйск, там у нас действует целая группа, со связными поддерживает постоянный контакт. Прикрыт у нас и Жлобин — там хорошо справляется со своими обязанностями группа Игнатова. В Калинковичах и Мозыре работает пока один Змушко. Но он ведь отвечает за разведку всего отряда. Ему надо успеть вовремя побывать и под Бобруйском, и под Жлобином, проверить, как там обстоят дела, помочь, если надо. Да еще тут свой участок. Вот и вынужден разрываться человек на части. А со связными, замечу тебе, что со школьниками, постоянная работа нужна: воспитание, обучение, моральная поддержка — хотя бы своим постоянным присутствием. Ясно: необходима новая группа. Люди у нас есть, дело за командиром.

Стараясь уловить реакцию комиссара, Рабцевич не спускал с него глаз.

Линке молча вздохнул, собрал в аккуратную стопку исписанные листочки, задумчиво наклонил голову. В его голубых глазах блеснула лукавинка.

— Ты, наверное, ждешь от меня кандидатуру? — Улыбнулся широко, отчего на щеках появились ямочки. — А ведь ты правильно решил.

— Ты что имеешь в виду? — Рабцевич поперхнулся.

— Знаю, что думаешь назначить командиром Синкевича.

На усталом от постоянного недосыпания лице Рабцевича обозначились растерянность, удивление.

— Откуда знаешь, что я решил?

Линке покачал головой.

— Ну если комиссар не знает, о чем думают бойцы и тем более командир — то грош ему цена. Не сомневайся, достойная кандидатура…

Рабцевич рассмеялся.

— Ну и хитер!.. — А про себя подумал не без удовольствия: «Повезло мне с комиссаром, понимает с полуслова».

Спустя несколько дней Синкевич с новой группой ушел под Калинковичи.

Надежды Рабцевича оправдались: Синкевич оказался не только находчивым, смелым человеком, но и способным руководителем. Все у него ладилось. Он сделал несколько удачных вылазок на железную дорогу Калинковичи — Птичь, с помощью молодых учителей Ольги Негрей и Ольги Войтик из деревни Михновичи вышел на калинковичских подпольщиков. Вскоре у него появились свои, надежные люди в железнодорожном депо, на лесозаводе, мясокомбинате. Синкевич приступил к организации диверсий на этих предприятиях. Для поддержания связи с патриотами Калинковичей он привлек Домну Ефремовну Скачкову — жительницу деревни Антоновка, мать четверых детей. Впоследствии доставленными Скачковой минами Николай Дворянчиков взорвал токарно-механический цех железнодорожного депо станции Калинковичи, уничтожив все электрооборудование цеха и тридцать станков. Екатерина Матвеева и Екатерина Белякова вывели из строя на мясокомбинате колбасный цех с его механическими мясорубками и запасами сырья…

Осенью сорок третьего года появилась возможность взорвать пилораму калинковичского лесокомбината, выпускающую железнодорожные шпалы для гитлеровцев. Осуществить диверсию вызвался рабочий комбината Антон Клещев. Доставить ему мину Синкевич опять попросил Скачкову. Тяжелой оказалась эта поездка.

Спокойно, на виду у всей деревни, проехала Домна Ефремовна вдоль домов. Любопытным (а такие и в Антоновке имелись) ответила, что едет на мельницу — мука вот-вот кончится, — а лошадь купила в соседней деревне.

Выехала за околицу. Впереди неизвестность, а Домна мыслями с домом никак не расстанется. Все дела свои, какие помнила, перебрала в уме. «А вообще-то счастье мне подвалило с лошадью, завтра непременно из леса заготовленные дрова перевезу. Заодно, если в дальнем стогу еще не сгнила прошлогодняя солома, привезу и ее возок — крыша-то в сенях совсем провалилась…» Потом в памяти Домны всплыла меньшая дочь: стоит кроха совсем разутая, а на дворе того гляди снег появится. «Что же делать? — Но тут же успокоила себя: — После мельницы загляну на базар».

Размышляя так, не заметила, как миновала поле, лес и выехала к железнодорожному переезду, за которым начинался город с его окраинными одноэтажными домишками. У шлагбаума увидела фашиста — такого дюжего, что жутко стало. Другой выглядывал из будки. Здоровяк нехотя поднял руку, приказывая остановиться. Домну будто ледяной водой окатило.

— Аусвайс!

Она отвернулась, покопалась за пазухой, протянула документ. Здоровяк взял его, глянул на мешок.

— А это что такое?

— Да рожь на мельницу везу.

Фашист, уписывавший хлеб с большим куском мяса, что-то прокричал из будки. Здоровяк неторопливо просмотрел аусвайс, похлопал мешок, словно поросячью тушку, ткнул его кулачищем, сказал, «гут» и, крутнув рукой — мол, проезжай, — пошел к будке.

«Кажется, пронесло!..» — вздохнула Домна. На душе полегчало. И когда уже совсем успокоилась, когда ничего страшного, как ей казалось, не могло случиться, перед ней, словно из-под земли, выросли два полицая. Один — молодой, высокий, узкоплечий, в уголке рта длинная травинка; другой — средних лет, надутый, как индюк. Встали на пути, нацелив новенькие карабины.

— Документы, — не вынимая травинки изо рта, сказал молодой.

— Какие такие документы? — возмутилась Домна. — Эвон на перекрестке только что проверил.

— Документы, — потирая пальцами так, как показывают, когда требуют денег, повторил молодой.

Пожилой искоса смотрел на Домну.

Домна, приняв все это за розыгрыш, натянула было поводья, прикрикнула на лошадь.

Молодой схватился за оглоблю.

— Кому говорю!..

Домна опять достала из-за пазухи цветной платочек.

— Куда и зачем едешь? — вертя в руках аусвайс, спросил молодой.

— На мельницу.

— А почему вдруг в Калинковичи?

— Да где же мне еще молоть?!

— Ты мне зубы не заговаривай, отвечай толком. Не скажешь, поедем в управу.

Домне не по себе стало от ледяного голоса, колючего взгляда.

— Да ближе нет у меня мельницы, нету, понимаешь ли?

Полицай будто и не слышал ее.

— А может, не зерно везешь? — Он примкнул к карабину штык, замахнулся на мешок.

Но проколоть его Домна не позволила, разъяренной тигрицей бросилась на полицая.

— Ты что, ирод поганый, детей моих без хлеба оставить задумал или хочешь, чтобы глаза тебе выцарапали?! — И толкнула его с такой силой, что он чуть было не свалился.

Пожилой заржал, точно племенной жеребец.

— Не баба — огонь, ну как есть моя Нюрка! — Он отстранил молодого, подошел к Домне. — И чья же ты такая будешь? — Масляно прищурясь, нагло оглядел ее с ног до головы.

Все еще тяжело дыша, Домна, как могла, улыбнулась.

— Скачкова я, Домна Ефремовна, из Антоновки…

Полицай взял у молодого пропуск, для приличия мельком глянул в него и отдал Домне.

— Вообще-то мы проводить тебя можем, а если после мельницы часть муки на горилку променяем, и вовсе породнимся.

Домну чуть не перевернуло от этих слов. Полицай между тем уселся на подводу. Молодой потянулся за вожжами. Домна замахнулась на него концами.

— Уйди, сосунок!

Пожилой едва успел схватить ее за руку.

— Уймись, баба, дай мальцу порезвиться.

Делать было нечего, пришлось подчиниться, а душа так и зашлась, пресвятую богородицу вспомнила. «Что же теперь будет? Высыпет мельник в бункер зерно, и всем станет ясно…» В ее глазах свет стал меркнуть, будто фитиль в лампе кто подвертывал, совсем как при куриной слепоте, хотя на улице был солнечный день. Вспомнила детишек, пожалела, что старуху-мать не отвела с ними в лес. «Если меня схватят, нагрянут в деревню, дом спалят, а их, крошек…»

Пожилой полицай что-то говорил ей. Слова у него были как пуховые подушки — мягкие, ласковые, но значения их Домна не понимала, все о своем печалилась: «Крошки, мои крошки!..» Искоса глянула на полицаев. Пожилой что-то нашептывал ей на ухо. Молодой внимательно наблюдал, хитровато улыбался. Его маленькая голова на длинной шее покачивалась в такт движению, а тонкий нос с загнутым, как у лыжи, кончиком все время пытался что-то поддеть. «Оружие крепко держат, не вырвешь», — подметила Домна.

Когда они подъезжали к мельнице, от ее ворот отъехала телега, груженная белыми, словно напудренными, пузатыми мешками.

Внутри у Домны все похолодело. «Неужели конец?»

Пожилой слез с телеги и, придерживаясь за край, с хрустом в коленях присел раз, другой, от удовольствия крякнул, прогнув спину, и потянулся. Молодой хихикал, от чего рот у него растянулся, будто резиновый, от уха до уха.

— А я-то думал, Фомич, и к чему это у меня с самого утра нос чешется?

Домне надо было тоже что-то сказать, сделать, ну, хотя бы встать для начала, но пошевелиться она не могла. «Да что же это со мной? — ужаснулась и, мысленно прикрикнув на себя, как делала не раз в трудную минуту: — А ну, вставай!» — вскинулась и вместе с полицаями вошла в здание мельницы.

В просторном помещении кроме паровой машины и мельницы ничего не было. Из топки доносилось гудение, в прорези чугунной дверки виднелось бушующее пламя.

«Ну придумай же что-нибудь, пока время есть, — попросила себя Домна, — ведь ты можешь, недаром к тебе чуть ли не всякий за советом бежит…» Но былая находчивость покинула ее.

Пожилой полицай, стоявший за ней, спросил громко:

— Есть тут кто аль нет? — Его глухой голос, словно булькающая вода, ударился о запыленные стены и застрял в паутине углов.

— А-а, — послышалось откуда-то из-за стены.

И тут же из боковой двери вышел средних лет мужик. Вытирая мокрые руки о подол белой от муки, а когда-то черной рубахи, облизывая сальные губы, недовольно спросил:

— Чего надо?

Домна даже вздрогнула от этих слов. Мельник показался ей похожим на проходимца, который в прошлом году продал ей на рынке кожаные сапоги на картонных подметках. На второй день угодила она под дождь и домой принесла одни голенища. «Вот совпадение, — удивилась она, — даже глаза такие же — маленькие, как у сурка». И тут ее осенила мысль. Домна подошла к мельнику и схватила его за грудки, да так, что рубаха под ее цепкими пальцами, давно привыкшими к мужской работе, затрещала.

— Ах, вот ты где мне попался, поганец… — Она трясла его что было сил.

— Да ты бешеная, что ли? — забормотал мельник, тщетно пытаясь высвободиться.

Этого только и ждала Домна.

— Вот паразит, — взъярилась пуще прежнего, — он меня еще и бешеной обзывает. Да ты знаешь, кого обокрал?.. — У нее на глазах проступили слезы. Она сделала вид, что готова его исцарапать, избить.

Растерявшиеся было полицаи еле оторвали ее от перепуганного мельника. Домна не унималась: вырывалась, кричала, топала ногами, плевалась в сторону мельника.

— Да он моих детей обокрал!

Мельник до сих пор никак не мог взять в толк, что же все-таки происходит, а тут вдруг прозрел.

— Да она, гляньте, того… бешеная… Гоните ее…

Пожилой полицай отшатнулся, пропустил Домну и внимательно глядел на нее. На лоснящемся лице появилась гримаса. Он брезгливо сграбастал ее, подошел к двери и вышвырнул во двор.

Домна не сразу поняла, что произошло.

— А как же с помолом? — забарабанила в закрывшуюся дверь, заплакала.

На стук вышел пожилой полицай. Глаза — что у хищника, лапищи, сжатые в кулаки, хрустят.

— Сгинь, нечистая сила, и чтоб духу твоего здесь не было!

Домна испуганно попятилась, коснулась телеги, села, нащупала вожжи, дернула…

Больше в тот день у Домны приключений не было. Знакомой дорогой доехала до Клещева, передала мину и со спокойной душой поехала к детишкам…

Спустя несколько дней в дневнике Рабцевича появилась запись:

«На станции Калинковичи связными Клещевым и Беликовым взорваны локомобиль и пилорама. Завод выведен из строя. Мину Клещеву доставила Домна Скачкова».

* * *

…Стоял вьюжный и холодный февраль сорок третьего года. Рабцевич только что возвратился в Рожанов после встречи со связником. Несмотря на то, что ездил на встречу на лошади, устал. Сказывалась бессонная ночь.

Хозяйка заботливо накрыла на стол. Он взялся было за еду, но кусок не шел в горло. Опять вспомнился Линке. Вчера Рабцевич проводил его к Ваупшасову — командиру партизанского отряда, действовавшего неподалеку. На последнем совещании руководителей партизанских отрядов, организованном подпольным обкомом партии, Ваупшасов пообещал Рабцевичу выделить одного из своих радистов вместе с радиостанцией для налаживания постоянной связи с Центром.

Необычно быстро собрался комиссар. Рабцевич даже удивился такому проворству. А когда глянул в его голубые глаза, понял — комиссар надеялся встретиться с сыном, который воевал в отряде Ваупшасова.

Ходко пошел Линке, сопровождавшие его бойцы едва поспевали следом.

— Привет Гейнцу! — крикнул вдогонку Александр Маркович.

Линке обернулся. Во все лицо — радостная улыбка. А у Рабцевича под лопаткой что-то судорожно дернулось и неприятно ожгло. Вспомнилась семья — дети, жена. Вроде бы и беспокоиться было не из-за чего — живут в Куйбышеве, далеко от фронта, — а душа болит. Съездил на встречу со связником. Думал забыться — не получилось. «Да что это со мной, — досадливо подумал Рабцевич, — не годится так…» Достал тетрадку, принялся составлять сообщение в Центр по сведениям, полученным от связника…

На улице радостно заскулил хозяйский пес — грязный, хвост в репейнике. Рабцевич накинул на плечи полушубок, вышел на крыльцо. Во дворе Пикунов гладил визжавшего от радости пса, за калиткой выстроились бойцы, в снегу, мокрые… Командир привычно сосчитал их. «Двадцать. Все». И что-то сдвинулось с сердца, вздохнулось легко, свободно.

Пикунов увидел Рабцевича, скомандовал: «Сми-ирно!» — и побежал к крыльцу. Насмерть перепуганный пес, зажав хвост между прогибающимися лапами, шарахнулся в сторону…

Приход групп на базу всегда был праздником: бойцы могли здесь хоть немного отдохнуть, а Рабцевич рад был увидеть товарищей здоровыми.

Выслушав доклад о прибытии, Рабцевич приказал Процанову распределить бойцов по дворам и вместе с Пикуновым вошел в хату.

Скинув полушубок на скамейку, он весело посмотрел на Михаила.

— Пришел?!

— Пришел, товарищ командир! Разрешите доложить?..

Рабцевич сел за стол.

— У тебя срочное?..

Пикунов, отняв руку от козырька, отрицательно мотнул головой.

— Тогда присаживайся к столу, вместе поедим.

— Не откажусь, — обрадовался Пикунов.

От его светящейся улыбки на сердце у Рабцевича потеплело, словно погрел иззябшую душу у жаркой печки.

Хозяйка принесла еще миску картошки, кринку молока, лепешки. Пикунов подсел к столу, вчетверо сложил хрустящую ржаную лепешку, откусил.

К Пикунову Рабцевич всегда питал какие-то особые чувства, совсем не похожие на чувства командира к подчиненному. Еще в Москве, формируя отряд, он обратил внимание на этого симпатичного сержанта и сразу же выделил его среди других.

Обычно, прежде чем принять в отряд бойца, он просматривал анкетные данные, потом наблюдал за ним на занятиях, вызывал к себе на беседу либо приходил сам. И лишь после предлагал вступить в отряд или уходил, так и не объяснив, зачем отнимал у бойца время. Пикунов понравился сразу. Потом уж узнал его биографию. У него было среднее образование. В школе верховодил комсомольцами, в армии окончил курсы младших командиров, понюхал пороху, прошел через бои с фашистами… Впервые Рабцевич увидел его на практических занятиях по топографии. Из всего взвода он первым пришел по азимуту к контрольной точке. Потом сержант стрелял из пистолета и автомата. Такой стрельбе мог позавидовать любой — все пули легли в центр мишеней. Рабцевич видел Пикунова и на других занятиях. Ну а беседа с ним покорила: начитанный, сообразительный, культурный. Однако Рабцевича настораживала излишняя лихость сержанта. Стараясь выполнить задание возможно лучше, он подчас забывал об осторожности. Так случилось и на учебном гранатометании. Кинул гранату и не спрятался в укрытие — захотел посмотреть, куда она упадет…

И все же Рабцевич взял его, а когда решался вопрос о назначении командиров групп, сразу остановился на нем. Пикунов, как никто другой, умел ладить с людьми, хорошо ориентировался в любой обстановке. Но тревога за него осталась и была не напрасной…

Справившись с едой, Рабцевич поблагодарил хозяйку за вкусный завтрак и стал неторопливо скручивать цигарку.

— А теперь давай выкладывай, Михаил, что там у тебя за груз. На сытый желудок оно ведь лучше рассказывается.

В глазах Рабцевича появились веселые огоньки, две резкие морщины, расходящиеся по обеим сторонам, обозначились сильнее, он улыбнулся.

Пикунов неторопливо рассказал, что за прошедший месяц его группа совершила две удачные диверсии на железной дороге, установила связь с медицинской сестрой бобруйского фашистского госпиталя Анастасией Игнатьевной Михневич, вышла на связь с официантками столовой фашистского аэродрома в Бобруйске Клавой и Ниной. И самое главное, через них добыла сведения о количестве самолетов, базирующихся на аэродроме, о ремонтных мастерских, об обслуживающем персонале.

«Молодец», — подумал Рабцевич, с интересом слушая Пикунова. Уже собирался поблагодарить Михаила, как вдруг он стал рассказывать о своей последней вылазке с бойцами Шахно и Пархоменко на станцию Татарка, чтобы расправиться с предателем.

Они удачно миновали казарму фашистского гарнизона, подошли к хате. И все бы хорошо, не залай пес. Поднялась тревога, пришлось поспешно уходить.

Лицо у Рабцевича сделалось каменным, неприятным холодком блеснули глаза.

— Мальчишка, — сказал глухо, — в войну играешь…

Александру Марковичу было трудно дышать. Он расстегнул ворот гимнастерки. У него в памяти был еще свеж случай, когда Пикунов днем со своей группой пришел в деревню Замен Рынья и на виду у крестьян разоружил полицейских. Благодаря счастливой случайности все обошлось благополучно — полицейские поначалу приняли его за свое начальство. Впоследствии полицаи этой деревни доказали, на что они способны. Они устроили засаду на группу Игнатова, возвращавшуюся с задания. И только выдержка командира, его боевой опыт спасли группу от разгрома. Но в этом бою Игнатов потерял своего верного друга и помощника Ивана Ивановича Шинкевича. Было это всего несколько дней назад.

— Вот что, Михаил, последний раз тебя предупреждаю. — Рабцевич встал, взял с печки кисет.

Пикунов побледнел. Под столом, словно близкая автоматная очередь, хрустнули пальцы его рук, сжатых в один большой кулак.

Михаил хотел что-то сказать, но не успел. В сенях скрипнули половицы, потом постучали в дверь.

— Кто там? — спросил Рабцевич. Ему сделалось неприятно оттого, что кто-то мог подслушивать.

В комнату робко втиснулся Процанов.

— Что, всех бойцов распределил? — вопросом встретил хозяйственника Рабцевич.

— Всех, товарищ Игорь.

Рабцевич посмотрел на все еще бледного Пикунова, с болью ощутил его недружелюбность.

— А как у тебя, Федор Федорович, обстоят дела с баней? — спросил он Процанова.

— Да что с ней может быть? — удивился хозяйственник. — Стоит…

— Затопили?

— Так у нас сегодня, товарищ Игорь, не банный день. — Все еще не понимая вопроса командира, Процанов развел свои длинные жилистые руки.

— Не банный, говоришь? — сдержанно повторил Рабцевич. — Сам не мог додуматься, что бойцы не из теплых хат пришли, — из леса и что для них сейчас нет ничего важнее горячего пара?.. Так вот, — сказал он тихо, но удивительно ясно выговаривая не только каждое слово, каждую букву, — сейчас же наладь баню и, когда бойцы помоются, доложишь.

— Слушаюсь, — нахохлился Процанов. — Можно идти?

За старшиной мягко закрылась дверь, затих за калиткой деревянный стук задубевших на холоде и не успевших отойти в хате кирзовых сапог, а Рабцевич еще не скоро нашел, что сказать Пикунову.

— Ладно, Михаил, — наконец промолвил он примирительно, — иди готовь людей в баню.

Пикунов облегченно вздохнул, улыбнулся всегдашней своей доброй улыбкой.

— Но прошу тебя, Миша, без нужды не лезь в омут головой, ты же чекист и знаешь, что врага умом и хитростью одолевать следует…

Через два дня Пикунов с группой вновь ушел на свою базу.

Поход Линке затянулся. Уже пришел радист Глушков с рацией и дружеским письмом от Ваупшасова, а Линке все не было. Рабцевич забеспокоился…

Линке возвратился лишь в начале марта. Оказалось, он по пути заглянул к Пикунову. Там провел с бойцами и населением окрестных деревень несколько бесед о положении на фронтах и даже сходил с группой на диверсионную операцию. Потом встретился с Федором Михайловичем Языковичем, секретарем Полесского обкома, уполномоченным ЦК КП(б) Белоруссии для дальнейшего развертывания партизанского движения и подпольной работы в Полесье. Теперь отряду необходимо поддерживать связь не только с Минским обкомом, но и с Языковичем, который вскоре после своего прибытия создал штаб партизанского соединения Полесья. Для Рабцевича эта встреча была очень важной. Многие вопросы по координации действий разведывательно-диверсионных групп (и прежде всего — вопросы партийной жизни, ведения агитационно-массовой работы среди населения) согласовывались с подпольными партийными органами. С ними решались и различные хозяйственные вопросы: размещение отряда, групп, обеспечение продовольствием… Кроме того, подпольные партийные органы постоянно информировали отряд о пленуме ЦК КП(б) Белоруссии, совещаниях руководителей соединений и отрядов, проходивших в Москве.

Ф. М. Языкович обещал Линке в ближайшее время побывать в деревне Рожанов. Выполнить свое обещание Языкович не успел. Во время проведения одной из дерзких диверсионных операций на железной дороге Брест — Гомель он погиб. Однако созданный им подпольный обком Полесской области, утвержденный в апреле 1943 года ЦК КП(б) Белоруссии, продолжал действовать…

Закончив свой рассказ, комиссар решил закурить. Он достал аккуратно разрезанную на дольки газету.

Рабцевич пододвинул ему свой кисет.

— Э-э, нет! — Линке улыбнулся.

— Почему?

— После твоего табака мое горло на ленточки рвется.

Посмеялись.

Рабцевич посмотрел на Линке, и по его глазам почувствовал, что комиссар намеревается еще что-то сказать, но, очевидно, не знает, с чего начать.

— Ты все сказал?

— Да нет, Игорь, не все… Пикунов женится.

— Что? — Рабцевич изумленно откинул голову. — Как?

— А как женятся? Конечно, со свадьбой…

— А ты что?

— А что я? Война, она ведь свадеб не отменяет. — Однако, видя, что известие ошеломило командира, добавил: — Вообще-то я попросил, чтобы он немного со свадьбой обождал, ну… до возвращения на базу. Я обещал, что мы в отряде справим ему свадьбу.

Рабцевич бросил в печку прижегший пальцы окурок.

— Доконает меня этот мальчишка, право, доконает.

Рабцевич решил в ближайшие дни побывать на базе у Пикунова, проверить, как у него дела, и заодно поговорить по душам. Но Пикунов, словно предчувствуя намерение командира, сам пожаловал в Рожанов — в группе кончились боеприпасы. Поговорить сразу с ним Рабцевичу не удалось. Пришел Игнатов со своей группой. А тут еще радиограмма из Центра поступила:

«Игорю! В ночь с 17 на 18 марта к вам будет выброшена группа старшего лейтенанта Бочерикова. Встречайте. Фомич».

Пришлось организовать встречу.

Группа спустилась с парашютами на поле за деревней. В ней было одиннадцать человек. Только распределили бойцов по хатам, как из Центра последовала новая радиограмма — о высылке еще одной боевой группы, под командованием сержанта Ежова. И на этот раз прилетело одиннадцать человек. А всего — двадцать два бойца. Двое — Бочериков и Ивченко — были коммунистами, остальные комсомольцами.

— Хорошее пополнение, — говорил Линке. — Теперь, Игорь, нам надо создавать в отряде комсомольскую организацию.

На следующий день после приземления последней группы в деревне Рожанов состоялось комсомольское собрание. Секретарем комсомольской организации избрали бойца группы Пикунова Василия Козлова. Он был из местных, учитель, хороший товарищ и человек отважный. В каждой группе избрали комсорга.

С прибытием пополнения отряду стало полегче — все до единого в обеих группах минеры-подрывники. Кроме того, в каждой группе был свой радист с рацией, и теперь отряду гарантировалась бесперебойная связь с Центром.

Чтобы новые группы быстрее освоились с обстановкой и начали действовать самостоятельно, Рабцевич группу Бочерикова направил вместе с Пикуновым, Ежова — с Игнатовым…

Вечером бойцы двух сводных групп выстроились на улице перед штабом отряда. Рабцевич сам провожал их. Сказал несколько напутственных слов и подошел к Пикунову. Прежде не довелось поговорить с ним.

— Миша, удачи тебе! — сказал и, отвернувшись, тяжело пошел к своей хате.

Вечером 17 апреля 1943 года группа Пикунова возвращалась с очередной операции. Все безмерно устали, но были счастливы — сбросили под откос фашистский состав с военной техникой и снаряжением из нескольких вагонов. Не часто случалось такое. Все разговоры вертелись вокруг последней диверсии. Бойцы шутили, смеялись, сыпали анекдоты. И вдруг дозорные сообщили, что от Сторонки ветер несет запах дыма и вроде бы варева. Это было странно: вот уже полгода деревня пустовала. Крестьяне, спасаясь от карателей, ушли в лес, поселились в землянках. Появление людей в Сторонке встревожило бойцов.

Разведка доложила, что в деревне местные крестьяне топят баню. Это известие обрадовало. Ночь бойцы пролежали в мокрой одежде на стылой земле — успех не дался даром.

— Пожалуй, и нам не грех попариться, — сказал Пикунов, — жаль пропустить такое. — И, не сворачивая, повел группу к бане, стоявшей метрах в двухстах от околицы, прямо у перелеска, — в случае чего из нее можно незаметно уйти.

Бойцы напилили и накололи дров, натаскали воды, Санкович сбегал в деревню за березовыми вениками. Добавили дров в притухшую было печку и сели на лавки в предвкушении блаженного чуда парилки, жадно и нетерпеливо поглядывая на остывшие булыжники каменки. Несмотря на то, что в бане было еще жарко, кожа у всех покрылась мурашками — намерзлись прежде изрядно. Но вот в каменку плеснули кипятку, от сизых булыжников пошел пар, и люди повеселели.

— Хорошо-то как! Вот это да-а! — послышалось со всех сторон, дружно заработали веники.

Неожиданно на пороге в клубах пара, словно бог на облачке, в овчинном кожушке и самодельной шапке появился дед Жаврид с большим деревянным ковшом в руках.

— Хлопцы, дак я вам кваску принес. — И на лице у него появилась умильная улыбка.

Квас плеснули в каменку. Вместе с взорвавшимся паром в нос ударил густой хлебный дух. Можно было подумать, что бойцы были не в бане, а в пекарне, где шло колдовство над заварными караваями.

— Вот те квас, ай да квас! — Еще подбавили. — Ну и банька! Ах да банька!

Бойцы усердно хлестали друг друга вениками, обливались ледяной водой, блаженствовали…

Наслаждению этому, казалось, не будет конца. И вдруг откуда-то из-за слезящегося окна в баню пробился детский голосок:

— Не… не… — Сил у него никак не хватало на то, чтобы полностью одолеть непомерно тяжелое слово.

Враз в бане оборвался шум, сделалось тихо-тихо, так, что слышно было, как под половицами, гулко шлепаясь, стекала вода.

— Фашисты! — прокричал появившийся на пороге Шкарин.

С силой ударившаяся о наружную стенку дверь, жалобно скрипнув ржавыми петлями, чуть было не втолкнула его в баню.

В узком предбаннике сделалось тесно. Бойцы хватали одежду, втискивались в нее и выбегали на улицу. Раньше всех выскочил из бани Пикунов. Подпоясывая телогрейку широким ремнем, озабоченно спросил у растерявшегося Шкарина:

— Где, говоришь, фрицы?

Ответил вывернувшийся откуда-то из-под ног белесый малец.

— Да там они, дяденька! — И показал ручонкой на большак, что тянулся за деревней. — Приехали на лошадях и на машинах… Тикать вам надо!

Пикунов поправил шапку-ушанку, задумчиво прикусил губу.

— Командир, — сказал Шахно, — хлопец прав, уходить надо.

— Это мы всегда успеем сделать, — ответил Пикунов, — но сначала надо прикинуть, что к чему. — И приказал: — За мной, товарищи!

Бойцы, увлекаемые Пикуновым, побежали к опушке леса.

Добрались до места, залегли. До большака, на котором виднелись два грузовика и десяток подвод с фашистами, было не больше ста метров. На подножке головной машины стоял гитлеровский офицер, что-то кричал, отдавал распоряжения.

— Командир, уходить надо, каратели, — опять сказал Шахно.

Пикунов ответил не сразу.

— Видишь, у двоих солдат, что стоят во второй машине, шесты обмотаны материей, — проговорил он, — должно быть, плакаты, а в кабине рядом с водителем сидит кто-то в гражданском. Это не иначе как агитпоезд.

Чуть ли не с первых дней войны гитлеровцы создали специальные агитационные бригады, которые, разъезжая по белорусским деревням, пропагандировали фашистский образ жизни, уговаривали обеспечивать гитлеровскую армию продовольствием и фуражом, призывали местное население сотрудничать с оккупационными властями. На одном из последних совещаний актива отряда Рабцевич подробно рассказал об агитпоездах. Он требовал от командиров групп делать все, чтобы не дать возможности фашистам вести агитационную работу среди белорусского населения.

Откуда могли знать Пикунов и его бойцы, что шесты в руках фашистов — всего-навсего дорожные указатели, что это был не агитпоезд, а карательный отряд и что такие же отряды остановились и с другого конца Сторонки, за деревней Корытное и дальше. А не развертывались они в боевые порядки потому, что ждали сигнала к началу действий.

— Сейчас мы им покажем, как надо агитировать, век будут помнить!

Пикунов весело подмигнул Шахно и приказал рассредоточиться, ждать его сигнала. Рядом залег Козлов с ручным пулеметом, с другой стороны пристроился Санкович, за ним Пантолонов.

Фашистский офицер тем временем спрыгнул с подножки грузовика, нетерпеливо зашагал взад-вперед, то и дело посматривая на часы. Пикунов взял его на мушку.

— Огонь!

Бойцы открыли пулеметную, автоматную, ружейную стрельбу. Ярко вспыхнул и загорелся головной грузовик, ткнулся лицом в дорогу офицер, послышались крики, стоны.

— Вот как надо произносить речи!

Пикунов засмеялся. Он рассчитывал, что фашисты драпанут и тогда он поведет людей в атаку… Но вышло иначе: гитлеровцев не ошеломило внезапное нападение. Под градом пуль они ловко соскакивали с машин, повозок и, занимая оборону, открывали огонь.

Пикунов понял, что ошибся, когда поблизости стали рваться мины. Как ни обидно было это сознавать, но он сам вовлек бойцов в ловушку. Надо было срочно искать выход из создавшегося положения, пока каратели не развернулись в боевые порядки. Лучший вариант отхода — стремительный бросок через большак и болото в бурелом.

Он приказал передать по цепочке, чтобы все пробирались на сухую гряду к шалашу. Лес с этого края почти вплотную подступил к дороге, и преодолеть расстояние до болота было сравнительно легко, если не считать сам большак, всего несколько метров… Ведя огонь и тем самым отвлекая внимание на себя, Пикунов дал возможность удачно проскочить большак Шкарину, Козлову, Храпову, остальным.

«Всего несколько метров, потом небольшая лощина, какое-то время вне досягаемости пуль, а там пойдут кочки, кусты, деревья — родная природа прикроет». Пикунов уже почти пробежал большак и даже подумал о том, что удачно все-таки выпутался, оставалось всего с метр-полтора… Собрался прыгнуть с насыпи, как что-то больно дернуло его за бок. Ощущение такое, будто зацепился за острый крюк. Земля вздрогнула, качнулась в одну сторону, в другую, и он на мгновение, всего лишь на мгновение соскользнул с нее…

Открыл глаза и подивился — все небо в кровавых точках. В ушах зазвенело. До него донесся знакомый голос, но он никак не мог понять, чей, пока близко перед собой не увидел озадаченного Шкарина.

— Командир, да ты, никак, ранен?

И только тогда Пикунов понял, где он находится, что с ним стряслось.

— Как, успели? — спросил, с трудом шевеля враз пересохшими губами.

— Да, командир. — Шкарин осторожно сволок Пикунова с большака, за насыпью взвалил на плечи, подхватил два автомата и, широко расставляя ноги, пошел к кустам.

Страшная боль пронзила обмякшее тело Пикунова.

— Подожди, друг, — умоляюще простонал он, — дай отдохнуть.

Боец сделал несколько шагов и бережно опустил командира за грядкой сиротливо торчащих, совсем раздетых ивовых кустов. Глянул на свои руки и обмер — они были в крови, в крови оказалась и одежда.

— Да тебя, командир, перевязать надо. — Он стал было расстегивать свою телогрейку, но в это время на большаке послышался топот кованых сапог.

— Фашисты!

Шкарин схватил автомат, дал короткую очередь, и пяток фашистов сразу вывалились из шеренги бегущих.

Рывком, забыв про боль, Пикунов перевернулся на живот, схватил автомат, нажал на спусковой крючок, но выстрела не последовало — кончились патроны. Он судорожно полез в подсумок за другим магазином и нащупал полевую сумку. Страшная мысль помутила сознание: он ранен и, теперь уже ясно, не уйдет от карателей. А в сумке донесения связных, документы. Нельзя, чтобы они достались врагу.

— Так как же быть, Миша? — спросил сам себя и посмотрел на Шкарина. Это была его надежда.

Шкарин, пристроившись за кочкой, вел огонь по карателям.

«Надо торопиться, Миша», — подумал Пикунов, с трудом снял сумку, кинул Шкарину.

— Друг, бери и беги к нашим, а я прикрою.

Шкарин продолжал лежать.

— Командир, не оставлю тебя!..

В глазах Пикунова опять появились кровавые точки.

— Что?! — Ветер донес обрывки немецкой речи. Михаил увидел выглядывающего с большака фашиста, прицелился, выстрелил и, собрав последние силы, приказал Шкарину: — Выполняй!

На глаза бойца навернулись слезы.

— Друг, нельзя, чтобы документы попали к врагу! Понял? — Михаил больше не смотрел на Шкарина, знал: не ослушается.

Пикунов положил перед собой пару лимонок, пистолет — все, что осталось с ним. Странное дело, он не чувствовал боли, забыл про нее. Внимание его теперь было приковано к большаку — там фашисты, их нельзя подпускать к полевой сумке.

— Прощай, командир, — услышал он за собой знакомый голос, потом торопливые шаги, но ничего не ответил.

…На следующий день группа возвратилась к месту, где остался командир. Жители деревни Сторонка после ухода карателей подобрали Пикунова и перенесли в хату.

Лицо у него было спокойное, лишь немного бледнее обычного. Казалось, он просто спал.

Похоронили Пикунова в лесу около деревни.

* * *

Смерть Михаила Рабцевич воспринял как личное горе. Словно сына любимого потерял. Ни с кем не хотелось говорить. Он вывел из стойла лошадь, взнуздал ее и поехал за деревню на строящийся аэродром. Думал уехать тайком, но Линке, понимая состояние командира, снарядил охрану. Рабцевич ехал и вспоминал Пикунова. «Смерть, как она некстати… А когда, собственно, она бывает кстати?..»

Мысли Рабцевича перекинулись на далекую Испанию. Вспомнилась ночь на семнадцатое июля тридцать седьмого года. Это было спустя несколько месяцев после приезда его на Пиренейский полуостров. Командование республиканской армии готовило наступление. Во что бы то ни стало требовался «язык». Добыть его поручили Рабцевичу. На задание Александр Маркович отправился с адъютантом — двадцатидвухлетним рабочим Леоном и еще несколькими бойцами. Линию фронта преодолели легко. Еще днем Рабцевич тщательно изучил местность по карте, побывал на наблюдательном пункте. Все благоприятствовало походу. Во вражеских окопах было тихо, казалось, что там все спят. Дневная изнурительная жара сменилась приятной, убаюкивающей прохладой. Незаметно подкралась безлунная ночь, но высокое небо густо усеяли звезды, их света вполне хватало, чтобы разглядеть каждую тропку, каждый кустик. Рабцевич с трудом сохранял спокойствие — нервы натянулись в струну. Это было первое задание, которое ему предстояло выполнить с такими юными бойцами. И от того, насколько это окажется удачным, зависело будущее группы. Стали подниматься в гору. Бойцы шли за ним осторожно, шаг в шаг, но постепенно к этой осторожности прибавилась уверенность. «Языка» они решили добыть на шоссе, ведущем к городу Санадопулосу. Южные ночи длинные, и Рабцевич рассчитывал, что до рассвета они успеют не только дойти к шоссе и вернуться обратно, но и, если потребуется, пробыть в засаде не меньше четырех часов. Притаились метрах в пятидесяти от шоссе, в колючем кустарнике. Кругом все спало. Спали горы, зубцами вершин упершись в черное искристое небо, спало шоссе, источавшее накопленное за день тепло. И надо всем этим стояла какая-то хрустальная тишина. В горах прозвучал выстрел — и затих вдали эхом слабеющей очереди. Рабцевич увидел: сжал автомат Леон, нацелил в темноту винтовку Хосе, Антонио прижался к Марчелло… Для них, толком еще не обстрелянных, это была первая ночь в тылу врага. «Да, — подумал Рабцевич, — им еще надо свыкнуться с обстановкой». И поэтому, когда из-за склона донесся шум мотора, приказал бойцам оставаться на месте, а сам перебежал к дороге и залег в кювете.

Шум нарастал. В небо уперлись два расходящихся кверху светлых столба. Прошло мгновение, и вот из-за горы, как призрак с горящими глазами, выехала легковая автомашина. Рабцевич подождал, пока она подъедет ближе, вскочил на ноги и почти в упор швырнул бутылку с горючей смесью. Глухо звякнуло разбитое стекло, машина превратилась в яркий костер, из нее выскочило три франкиста. Увидев офицера республиканской армии, молча нацелившего на них карабин, все как по команде подняли руки. Подбежавшие бойцы помогли Рабцевичу связать пленных, отвести в сторону от дороги. Рабцевич снова залег в кювет, рассчитывая, пока темно, еще попытать счастья. Пролежал пластом около двух часов, однако никто больше не появился.

Двинулись в обратный путь. Шли прежней дорогой. Но идти стало тяжелее: пленные оступались, падали, из-под их ног шумно осыпались камни. Рабцевич приказал Леону идти впереди, сам пошел рядом с пленными — приближалась линия фронта, и за ними нужен был глаз да глаз.

Все складывалось как нельзя лучше. На темном фоне спящей земли закурчавились силуэты деревьев. Теперь надо было взять несколько левее и пройти садом, чтобы франкистские окопы оказались справа. Остаток пути по вражескому тылу предстояло пройти так, чтобы ничем не потревожить часовых. Когда шли туда, с этим легко справились. Теперь с ними были пленные. Почувствовав близость линии фронта, они стали упираться. Пришлось каждого взять за руку.

За деревьями мелькнул долгожданный просвет звездного неба. Скоро должна быть лощина, а там в нейтральной зоне можно и отдохнуть. Все шли мелким чутким шагом, поддерживая друг друга. И тут их окликнули:

— Стой, кто идет?!

Словно выполняя эту команду, остановились. Наступила короткая, но похожая на вечность пауза. На размышление не было времени. Да этого и не требовалось — Рабцевич еще на наблюдательном пункте продумал возможные варианты перехода линии фронта.

— Кто идет? — вновь раздался настойчивый голос, и тут же прозвучал выстрел, за ним другой. Послышались голоса и со стороны окопов, расположенных справа.

Темнота, совсем недавно мешающая идти, теперь была на руку.

— Леон, — сказал Рабцевич, — уходите влево, тут недалеко.

И, сделав несколько прыжков вправо, швырнул гранату в сторону, откуда послышался окрик. Рабцевич бежал, падал, вставал, стрелял — отвлекал внимание франкистов. А мысли его были с группой, с «детьми». «Как они там, ушли?..»

Ожила вражеская сторона. Франкисты стреляли трассирующими пулями. Они словно решили высветить ночь. И пули летели справа от Рабцевича, слева, сверху.

Из этого пекла, раненный, он выбрался лишь на рассвете. Группа была уже в штабе. Среди бойцов не было только Леона. Шальная пуля настигла его…

Пленные оказались весьма осведомленными. Это были начальник транспорта одной из франкистских частей, его адъютант и шофер.

Давно все это случилось, ох как давно! Шесть лет минуло. Сколько воды утекло с тех пор, скольких товарищей уж нет в живых.

Рабцевич устало огляделся. Лошадь остановилась, пощипывала траву. Рабцевич нагнулся, поднял сползшие на гриву поводья, натянул их.

Работа на аэродроме, который строили бойцы отряда, соседней 123-й Октябрьской имени 25-летия БССР бригады, шла полным ходом. На огромном поле, усеянном островками деревьев, собралось с полсотни человек. Тут же стояло пять подвод. Бойцы расчищали поле: спиливали, выкорчевывали деревья, сравнивали холмики, закапывали воронки, траншеи. Работали старательно. Глядя на них, Рабцевич успокоился, забылся. Мысли его вновь перекинулись на дела и заботы, связанные с боевой жизнью отряда, выполнением каждодневных задач.

Вместо убитого Пикунова командиром разведывательно-диверсионной группы Рабцевич назначил Степана Бочерикова. Это был двадцатисемилетний кадровый военный. Перед самой войной окончил военно-политическое училище. До прибытия в отряд был политруком роты в 11-м отдельном гвардейском батальоне минеров-парашютистов, действовавшем на Западном фронте.

Возглавляемая им группа ушла на прежнюю свою базу.

Пахота

С наступлением погожих дней Линке заметил, что Рабцевич стал все чаще появляться в поле за огородами. Примостившись на слеге изгороди, он сворачивал цигарку и о чем-то сосредоточенно думал. Однажды Линке застал его с горстью земли в руках. Рабцевич нежно растирал ее в ладонях, нюхал, зачем-то смотрел в небо, на подернутые зеленой дымкой кусты, опять нюхал землю.

— Игорь, — шутя сказал Линке, — уж не колдовством ли тут занимаешься?

Рабцевич тяжело вздохнул, посмотрел на него долгим внимательным взглядом.

— А ты знаешь, Карл, я ведь семь лет был председателем колхоза. Тяжело мне видеть вот такой нашу кормилицу-землю — жалкой, заброшенной. Посмотри, на что она похожа. — Рабцевич горестно развел руками…

И Линке как бы впервые увидел это поле, уже два года кряду не знающее заботливой руки хлебопашца. Война, обрушившая на людей страшные испытания, заставила позабыть об истинном назначении земли — родить на радость людям хлеб.

— А что сделаешь, — Линке понимающе вздохнул, — вот прогоним фашистов, тогда и поля свои приберем, как полагается.

— Нет, Карл, не годится нам дожидаться этого времени. Да и положение обязывает…

Одной из трудных проблем отряда было снабжение продовольствием. Оружие, боеприпасы, газеты доставлялись главным образом с Большой земли. Иногда Центр присылал галеты, сахар, соль, табак, но разве этим накормишь людей? Картошку, муку получали из деревень. Район действия отряда был поделен на две зоны — оккупационную, где стояли фашистские гарнизоны, и партизанскую. В свою очередь, партизанская зона была строго разбита между отрядами на участки. Каждый участок, закрепленный за определенным отрядом, не мог быть использован для питания другим… «Храбрецам» отвели две деревни — Рожанов и Бубновку. Но что могли дать эти две деревни, когда работников в них осталось всего ничего — стар да мал…

— Помочь мы должны нашим крестьянам, Карл, — после некоторого молчания сказал Рабцевич, — помочь провести весеннюю посевную. Таково указание Центрального Комитета Компартии Белоруссии.

— Дело, — поддержал комиссар.

Вскоре состоялось собрание партийно-комсомольского актива отряда.

Свое выступление Рабцевич начал не с директивы из Центра, не с рассказа об удачно проведенной кем-то диверсии или намеченной операции, как того ожидали собравшиеся. Он заговорил о пахоте, о весеннем севе. Размышлял о крестьянских заботах, а вид у него был такой, будто с активом обсуждал план предстоящего боя, от которого зависело дальнейшее существование отряда.

— Так вот, товарищи, — продолжал он, — пришла весна, настало время, когда, как говорится, день год кормит. Нас кормит разоренный войной народ, поэтому…

Промеж собравшихся пошел шепоток.

— Это что ж, винтовку на плуг придется сменить? — сказал вроде бы с усмешкой кто-то.

У Рабцевича посуровело лицо. Но эту случайную, необдуманную реплику оставил без внимания.

— Первейшая наша задача сейчас — помочь крестьянам вспахать землю и посеять рожь, овес, — сказал он, — нельзя терять ни часа. Ответственным за посевную на базе назначаю Процанова…

И не успел он это сказать, как со своего места в углу у стены вскочил хозяйственник.

— Как? — спросил удивленно. — Да у меня, товарищ Игорь, и без того забот полон рот…

— Знаю, Федор Федорович, все знаю.

Процанов говорил правду: с одним только питанием отряда голова кругом, а с одеждой, обувью — совсем беда. Бойцы рвут ее по болотам да лесным чащобам. Пришлось мастерскую по починке одежды, обуви устроить. И опять же проблема: где материал для починки брать?

— Товарищ Игорь, не по силам мне заботиться о посевной, — взмолился Процанов.

— У вас все, Федор Федорович? — спросил Рабцевич.

Процанов, ища поддержки, посмотрел на Линке, потом на другого, третьего и кивнул:

— Все.

Рабцевич дал понять, что обсуждать этот вопрос больше не намерен, и заговорил о роли актива отряда в посевной.

— В первую очередь помогите многодетным семьям, — закончил он…

Затихшая было кузница вновь подала свой голос. Там, как в славные довоенные годы, закипела работа — ремонтировали, ладили плуги, бороны — в общем, готовились к посевной.

Процанов совсем потерял покой. Без того худой и мосластый, еще больше осунулся, даже вроде бы вытянулся. Но когда Рабцевич, посоветовавшись со стариками, сказал ему: «Пора, Федор Федорович, начинать», — он, как положено, вывел на дальнее поле всю деревню и всех своих бойцов, лошадей.

Было раннее утро. На высоком голубом небе от края и до края не виднелось ни облачка, из-за горизонта поднималось солнце. День обещал быть хорошим.

Перед началом работы Рабцевич решил, что напутственное слово будет кстати. Оглядел собравшихся. Впереди, как положено на деревенском сходе, дети, за ними матери, старики, старухи, потом бойцы. Недалеко от людей покорно стояли запряженные, подготовленные к пахоте лошади. Рабцевич не видел стоявших в задних рядах, а говорить он привык, видя всех, чтобы и зрительно общаться с каждым. Озабоченно поискал глазами, на что можно подняться. Взгляд его перехватил Процанов и тут же подогнал телегу, на которой привез семена. Рабцевич влез на нее: «Совсем как на трибуне».

Поднял руку, чтобы успокоить шумевшую детвору, и начал:

— Друзья! — Его глуховатый голос зазвучал торжественно. — Сегодня у нас необычный, праздничный день.

Он посмотрел на лозунг, который Линке и комсомолец Сидоров написали на куске красной материи, натянули на двух больших шестах, так, чтобы видно было всем:

«Товарищи, вспахать и засеять поле — это сегодня равносильно тому, чтобы пустить под откос фашистский состав!»

Протянул руку к плакату и сказал:

— Совсем не случайно воин становится сеятелем. Эти слова говорят о непобедимости нашего народа.

Детвора закричала «Ура!», взрослые радостно зашумели, старушки потянулись к уголкам платков, чтобы смахнуть подступившие слезы.

Рабцевич не без удовольствия посмотрел на счастливого Линке. Да, комиссар знает, чем поднять дух людей. И закончил:

— Потрудимся на славу, чтобы земля отблагодарила нас обильным урожаем.

Ему уступили плуг, дав возможность как старшему проложить первую борозду. Рабцевич прошел за плугом с полсотни метров и передал его хозяину. Пахота началась, теперь он мог уходить. Полесский подпольный обком пригласил Рабцевича на завтрашнее совещание командиров партизанских отрядов области, предстояло подготовить выступление.

Однако сразу в деревню не пошел, спустился к реке. На всякий случай надо проверить посты — мало ли что могло случиться.

Все было в порядке, и от сердца отлегло.

Тезисы выступления написал быстро. Знал, что не откроет их — не любил говорить по бумажке, но уважал порядок, текст или план выступления писал для того, чтобы систематизировать свои мысли.

После обеда Александр Маркович решил немного поспать. Дорога-то предстояла дальняя, и без отдыха ее не одолеть. Лег, закрыл глаза. И вдруг отчетливо увидел своего старшего сына — Виктора. Стоит мальчишка в телогрейке, лицо потное, чумазое, а кепка того и гляди с головы съедет, чудом на затылке держится, в руках заводной ключ. Сын изо всех сил старается завести полуторку. А она стоит как заколдованная и молчит.

— Да ты свечу посмотри, сынок, — не выдержал Рабцевич и проснулся…

На прошлой неделе отряду сбросили почту: свежие газеты, журналы, письма. Рабцевичу было сразу десять писем: пять от жены, три от дочери Люси и два от Виктора. Соскучились, вот и постарались. Жена писала, что наконец дали его адрес. Дома было все в порядке. Дочь Люся и сын Светик (так в семье звали меньшего — Святослава) учатся, а Виктор устроился на работу. Он шофер и получает теперь рабочую карточку. «Нам стало немного легче…» — писала жена.

Весь тот вечер Рабцевич читал письма. Каждое чуть ли не наизусть выучил. Начитался — будто на побывку съездил. На душе стало и легко — дома все в порядке, — и грустно. Нельзя вот сейчас обнять всех родных, расцеловать.

«А ведь действительно большой стал Виктор. Кормилец», — подумал Рабцевич, перевернулся на другой бок и закрыл глаза, надеясь уснуть, но не смог. В хате было жарко и душно, пахло щами и томленой картошкой — хозяйка за перегородкой гремела посудой. Захотелось курить. Свернув цигарку, подошел к окну…

На ближнем поле, что начиналось сразу за огородами, увидел лошадь и человека. Присмотрелся. Человек пахал землю. Рабцевич признал в нем бойца, недавно пришедшего в отряд, обеспокоился: «Что ж он там делает? И себя и лошадь загонит, а землю, как положено, не вспашет».

По мере приближения пахаря все отчетливее слышалось понукание, в котором чувствовались досада и недовольство. Боец чуть ли не лежал на плуге. Лошадь, широко расставляя дрожащие ноги, шла медленно и тяжело.

«Не иначе бывший горожанин…» Рабцевич торопливо надел безрукавку, шагнул за порог. Не раздумывая, перепрыгнул через слегу изгороди и очутился прямо перед бойцом. Спросил язвительно:

— И много ты так намереваешься вспахать?

Боец остановил лошадь, рукавом вытер раскрасневшееся потное лицо… Гимнастерка на нем — впору выжимать, прилипла к широкой груди. Загнана и лошадь…

— Да разве много вспашешь на таком заморыше, товарищ командир…

— Тебе хоть показали, как пахать-то надо?

— А зачем бойцу показывать, он и так все должен уметь делать, — браво ответил горе-пахарь, и на его скуластом лице показалась неуместная улыбка.

Рабцевич решительно оттеснил его от плуга.

— Нет, дорогой, так бывает только у самонадеянных людей, а нормальному человеку прежде надо подучиться…

Он дал передохнуть лошади и лишь после взялся за рукоятки плуга, легонько встряхнул вожжи и сказал ласково: — Ну, милая! — И пошел, оставляя после себя ровную борозду.

Боец сконфуженно почесал голову, пошел рядом, оправдываясь:

— Лошадь попалась норовистая…

— Ты вот лучше смотри да на ус наматывай, — строго заметил Рабцевич. — Видишь, как я держу рукоятки? Их надо немного приподнимать, иначе лемех уйдет в самую глубь и будет не пахота, а мука, да и лошадь не выдюжит. Но и не слабо надо держать, а то чертить землю будешь — и все… И помни, основная рука у пахаря левая, она регулирует ход плуга. — Рабцевич шел, слегка припадая на левую ногу, то ступал по непаханному краю, то в борозду. От лошади крепко пахло потом. Вдыхая этот мускусный запах, он невольно вспомнил, как когда-то учил своих хуторян работать на конной жатке…

В 1930 году, после шестнадцатого съезда партии, послали Рабцевича колхоз организовывать в Качеричах. Беднота поддержала его, и стал Александр Маркович председателем. По теперешним меркам хозяйство совсем крохотное — пяток хуторов да родная деревня, а забот хоть отбавляй. Трудно было. А тут еще контра разная покоя не давала. Все равно что на фронте, только что не в окопах да врага вроде бы не видно. Но без личного оружия ни на шаг… Кое-как засеяли поле. И вот хлеб поспевать стал. Предстояла уборка. И опять проблема — никто из колхозников на конной жатке работать не мог. Известное дело, хуторяне, к технике не приспособлены. Всего и знали-то, что плуг, мотыгу да серп. А тут конная жатка. Для самого Рабцевича она не была в диковинку. До шестнадцатого года вместе с батькой батрачил. Поля помещичьи — не куцые крестьянские наделы, серпом на них не управишься…

Теперь вот снова пришлось Рабцевичу учить крестьян нехитрому мастерству.

Рабцевич прошел один круг, а это, если развернуть по прямой, чуть меньше километра, повернул на другой.

Удивительно спокойно, без понукания шла лошадь: хозяйскую хватку почувствовала. А он уже выдохся, видимо, отвык. В руках дрожь появилась, ноги совсем отяжелели… «Сколько лет прошло с тех пор, как последний раз вот так за плугом хаживал?!» — подумал невольно.

— Товарищ командир, я уже понял, что следует делать, — услышал он голос бойца, все время шедшего сбоку.

— Понял, говоришь? — Рабцевич остановил лошадь, разогнулся. И сразу по всему телу, наполненному блаженной истомой, прошел приятный хруст, загудело и стало мелко покалывать в пояснице. — Это хорошо, что понял, сейчас посмотрим, — сказал, уступая плуг. Браво развернулся и, будто что-то припоминая, внимательно посмотрел на бойца. — Однако почему ты пашешь здесь, а не вместе со всеми? Мне помнится, утром ты был там…

— Был, — краснея, проговорил боец, — но старшина меня послал сюда, сказал, что только лебеда может расти после моей пахоты.

— Вот как! — И забыв про усталость, пошел за бойцом, то и дело поправляя его, показывая.

Тайное становится явным

Как-то еще весной сорок третьего года, просматривая газеты, полученные с Большой земли, Рабцевич обнаружил в «Правде» заявление английского правительства, переданное агентством «Рейтер», о намерении Германии применить отравляющие вещества на русском фронте.

Известие озадачило Рабцевича. Если это действительно так («Рейтер» отмечало, что сведения получены из различных источников), значит, фашисты должны подвозить отравляющие вещества к линии фронта. Вполне возможно, что специальные составы могут пройти и по железным дорогам, контролируемым отрядом…

Вскоре из Центра поступила радиограмма. В ней сообщалось об опознавательных знаках составов, автомашин, в которых фашисты могут перевозить отравляющие вещества. Гитлеровцы держат в строжайшей секретности эти перевозки, усиленно охраняют железнодорожные вагоны, автомашины, на которых нанесены эмблемы в виде подков или горшков.

Рабцевич тут же собрал командиров групп, их заместителей, зачитал радиограмму из Центра.

Среди присутствующих послышалось:

— Да они не посмеют применить газы, это запрещено!

— Фашисты все могут, — сказал Рабцевич.

Обязав командиров усилить наблюдение на контролируемых дорогах, он приказал объяснить всем бойцам, связным, на что следует обращать особое внимание, что делать и как себя вести, обнаружив подозрительные составы, автомашины.

Спустя некоторое время связные из городов Жлобин, Калинковичи, Мозырь сообщили, что фашисты концентрируют там отравляющие вещества. Особого внимания заслуживала информация, полученная в начале июня от связного Григория Науменко, с которым поддерживали тесную связь Игнатов и Таранчук.

Науменко работал электромонтером в аварийно-спасательной бригаде на станции Красный Берег. Этот невысокий, худенький восемнадцатилетний паренек выглядел совсем подростком. Но его смелости, находчивости удивлялся даже отец, работавший с ним в одной бригаде.

Григорий рассказал, что на станции Красный Берег, в железнодорожном тупике крахмального завода, он обнаружил подозрительный состав. Окна всех вагонов, за исключением того, в котором размещается охрана, закрыты черной материей. В начале и в конце состава на открытых платформах установлены крупнокалиберные зенитные пулеметы. У охранников автоматы, противогазы. Близко никого, даже немцев, к составу не подпускают.

Игнатов и Таранчук попросили Науменко побольше разузнать о составе, а после подобрать место для совершения диверсии.

Науменко имел возможность часто бывать на участке железной дороги, обслуживаемом аварийно-спасательной бригадой. Он знал не только, как и где охраняется дорога, но и обо всех изменениях на ней. Григорий не раз указывал командирам лучшие места для совершения диверсий, советовал, как незаметно подойти к железной дороге. И диверсии у Игнатова всегда проходили удачно. Группа подрывала состав, потом на это место немцы высылали аварийно-спасательную бригаду, и отряд получал точные данные об уроне, понесенном фашистами.

Григорий подсказал Игнатову, что лучшее место для диверсии — перегон между станциями Красный Берег и Малевичи. На участке, кроме патрулей, охраны нет, единственная трудность — подход к дороге: местность открытая, безлесная.

— Вряд ли там фашисты нас будут ждать, — сказал Игнатов.

Ночью шестого июля сорок третьего года он с группой, в которую входили Николай Рослик, Сергей Храпов, Алексей Плетнев, Иван Дашковский, Николай Брюшко и Федор Говор, отправился на диверсионную операцию. Удачно преодолели реку Добысну — мост оказался неохраняемым — и подошли к железной дороге. Не видно ни зги. Но все же участок, где насыпь была покруче, подобрали. В придорожных кустах залегли. Казалось, ничего-то на свете не было, кроме этой темноты. Немного подождали. Игнатов с Брюшко уже взобрались было на полотно, чтобы поставить мину, как со стороны станции Малевичи послышались шаги и собачье поскуливание… Прислушались. Бесшумно скатились с насыпи, отползли к своим, затаились. Шаги приближались. Изредка вспыхивал луч карманного фонарика, шарил по шпалам. Это был патруль — два автоматчика с собакой. Дойдя до того места, где только что находился Игнатов с товарищем, собака громко залаяла и, натянув поводок, потащила немцев к кустам.

«Учуяла, подлая!» — выругался Игнатов и приготовил автомат. Не хотелось открывать огонь, но…

На насыпи вновь вспыхнул карманный фонарик, его тусклый луч пошарил в вязкой темноте и, не достав до кустов, погас. Немец потоптался на месте, резко дернул собаку, отчего она жалобно заскулила, и пошел дальше. Когда шаги наконец затихли в ночи, бойцы облегченно вздохнули: «Пронесло!» Игнатов с Брюшко еще немного выждали и опять поползли к насыпи. Брюшко быстро выкопал лунку, Игнатов поставил мину, тщательно ее замаскировал, припал ухом к рельсу: он еле слышно вибрировал.

— Идет от Красного Берега!

Отползли в кусты, немного переждали там и пошли прочь от железной дороги, чтобы избежать столкновения с фашистами.

Услышали взрыв, скрежет металла, увидели пламя, вздыбившиеся вагоны и заторопились на базу…

* * *

Григорию Науменко в ту ночь спать почти не пришлось. Едва сомкнул глаза, как с улицы донесся шум машины. Затем — беспокойный стук в дверь.

Оказалось, за ним приехал сам начальник аварийно-спасательной бригады лейтенант Юган.

— Быстро собирайся! — приказал он.

Такие вызовы были далеко не редкими, к ним привык сам Григорий, привыкла и его семья. Вызов ночью — значит, где-то опять поработали партизаны.

О том, что причиной вызова является диверсия группы Игнатова, подумал лишь тогда, когда машина поехала в сторону Малевичей. Место диверсии было плотно оцеплено, но подходить к составу под откосом фашисты не решились.

По приказу Югана Науменко тут же подключил телефон к линии. Прибывший на место происшествия жандармский офицер приказал ему пройти к железной дороге и осмотреть состав.

У Науменко мелькнула страшная догадка; пошел, а тревога не оставляла. Это был тот эшелон, который он видел в тупике крахмального завода. Возле разрушенных вагонов валялись какие-то баллоны: большие — голубого цвета и маленькие — коричневые. Кое-где трава присыпана белым порошком. Из-под перевернутой платформы, на которой стоял зенитный пулемет, слышались стоны…

У Науменко защипало глаза, они заслезились, началась тошнота. Григорий повернул обратно, сделал несколько шагов — и замер. «Черт возьми, надо было собрать немного порошка. Теперь уже поздно!..»

Жандармский офицер, выслушав Науменко, приказал ему надеть противогаз и попытаться спасти оставшихся в живых немцев.

Радость захлестывала Науменко, но он сдержался.

Под обломками вагона Григорий нашел прорезиненную сумку и торопливо стал складывать в нее пакеты с порошком серого и белого цвета; положил и маленький баллон (большой было просто не унести), противогаз, прорезиненную накидку. Он торопился — уже светало, гитлеровцы могли заметить, что он занимается не тем, чем приказано. Наполнив сумку, он вытащил из-под платформы немца, который не подавал признаков жизни, и поволок его к командному пункту. У кустов остановился, чтобы спрятать сумку и передохнуть.

Наконец к месту крушения прибыл специальный поезд с эсэсовцами и группой солдат в защитной одежде. Полицейских, стоявших в оцеплении, сняли. С ними отпустили домой и Науменко, почувствовавшего себя совсем плохо.

Едва добрался до постели, как забылся крепким сном. Родители, помня о ночном вызове, не тревожили сына. Целые сутки проспал он, а когда проснулся, сразу же вспомнил про сумку. Он спрятал ее далеко от железнодорожного полотна, но душа болела — кто их, фашистов, знает, может, вздумают прочесать прилегающую местность.

Голова болела отчаянно, но делать нечего — надо идти на работу. Он рассчитывал, что Юган непременно пошлет его на линию, к месту диверсии, как это делал всегда.

Так и случилось. Стоило Науменко появиться в конторе, Юган тут же выписал ему специальный пропуск и немедленно отправил осматривать участок телефонной проводки под Малевичами.

— Ты есть честный работник, — сказал он вдогонку.

Место диверсии Науменко не узнал. Со времени взрыва прошло немногим более двух суток, но искореженных вагонов и паровоза, рассыпанных порошков, баллонов не было и в помине. Поврежденные рельсы и шпалы заменены новыми. И вдобавок ко всему вдоль железнодорожного полотна выросли дзоты.

Часовой, остановивший его, тщательно проверил документы, осмотрел тяжелую сумку с инструментами…

Повреждений на телефонной линии вроде бы не было. Делать здесь нечего. Но в кустах оставалась сумка.

И Науменко приступил к работе. Нацепив кошки, стал залезать чуть ли не на каждый столб. Насвистывая задорный мотивчик, он менял изоляторы, которые еще долго могли служить, подтягивал провода. Он работал и все время думал, шарил глазами по земле, а когда наконец сверху увидел серенький краешек, чуть не вскрикнул: «Цела, родимая!»

За два раза содержимое сумки перенес в безопасное место и там спрятал. Часовые больше не проверяли его, видели, как старательно он работал, и, очевидно, думали, что в деревню действительно ходил передохнуть и подкрепиться.

К Игнатову Науменко пришел на следующий день.

По рассказу связного командир группы написал справку о совершенной диверсии, ее последствиях и вместе с трофеями отправил на базу в отряд. Нести трофеи, уложенные в вещмешок, поручили Геннадию Девятову, Николаю Ежову и Аркадию Зарубе. Бойцам предстояло пройти около двухсот километров. Отправляя их в дальний путь, ни Игнатов, ни Таранчук не знали, какие злоключения выпадут на их долю.

За десять дней бойцам удалось пройти около ста пятидесяти километров, миновать реки Олу, Березину, Ипу, Вишу, порядком изодраться, наголодаться. Шли кружным путем, по непроходимым болотам, лесным чащобам, далеко в стороне оставляя человеческое жилье. Через особенно трудные участки проходили ночью. Наконец выбрались в партизанскую зону. Выбрались — и вздохнули облегченно. Теперь до базы рукой подать, а если учесть доброе отношение населения к партизанам, то и вовсе почти дома.

Тем не менее они торопились. В первой же свободной от фашистов деревне поели, раздобыли лошадь и дальше поехали, дав возможность отдохнуть в кровь истертым ногам. Ехали осторожно, ни на минуту не забывая о возможности неожиданной встречи с карателями. В попадающихся на пути селениях выспрашивали надежных людей о том, что делается в соседних деревнях, и лишь когда убеждались, что кругом все спокойно — карателей поблизости нет, — ехали дальше…

И вот уже на землю опустилась ночь. Решили не останавливаться, отдыхать по очереди. Ежов и Заруба удобно устроились на свежем сене. Девятов остался за возницу. Спокойно шла в темноту дремавшая лошадь.

«Скоро будем у своих, хорошо, — думал Девятов, — отдадим груз и двинем обратно…» На душе у него было светло и радостно.

Вот-вот должна была показаться деревня Первая Слободка. Там Девятов рассчитывал напоить и накормить лошадь, поговорить с селянами. Ну откуда было знать жителям соседней деревни, что этим вечером на станции Птичь остановился фашистский эшелон и каратели под прикрытием темноты заняли ряд селений и среди них Первую Слободку…

— Хальт! — словно выстрел, прозвучал в ночи голос.

Дремавшие бойцы вскочили.

— Фашисты, уходить надо…

Девятов с силой ударил вожжами лошадь, крикнул «Но-о!», схватил драгоценный вещмешок и спрыгнул на дорогу. За ним — Ежов, Заруба. Лошадь, громыхая телегой, помчалась в деревню. И тут же послышалась автоматная очередь, за ней еще и еще.

Бойцы побежали прочь от деревни. Пули, тинькая, посвистывая, летели вслед.

Девятов с налету ударился обо что-то острое. Затрещала одежда, заныла нога, рука, грудь. Перед ним был забор из колючей проволоки. Пошарил — высокий.

Звуки стрельбы, перемешиваясь с немецкой речью, приближались. Девятов полез по прогибающейся шаткой проволоке. Что-то резануло спину. Перевалился через забор, побежал. Ноги заплетались. Упал. Нестерпимая боль пронзила все тело.

«Неужели ранен?!» Вскочил, побежал… И снова упал… «Мешок, где же он?» Стал искать. Мешали высокие жесткие стебли… «Так это же хлебное поле! Значит, недалеко лес…» Схватил мешок, побежал. «Только бы не догнали!»

Стрельба помаленьку стихала, уходила в сторону.

«Товарищи уводят…» Он вновь упал, встать не хватило сил, пополз…

Уже утром около себя услышал чьи-то тихие шаги. Открыл глаза, попытался подняться — и не смог…

Словно из тумана выплыли ржаные колосья, кусочек дрожащего синего неба и склонившееся над ним настороженное женское лицо.

— Кто вы? — спросил он.

— Мотя, — растерянно сказала женщина и опустилась перед ним на колени. Это была Матрена Митрофановна Степук — жительница деревни Первая Слободка. — Жи-ив?!

Осторожно расстегнула ворот его гимнастерки. Попробовала снять, но мокрая от крови гимнастерка в некоторых местах присохла к телу. Попыталась разорвать ее…

Девятов вскрикнул.

— Потерпи, родной, — ласково прошептала Мотя, — могут услышать. — Она стала потихоньку заворачивать гимнастерку, нежно дуя себе под руки, будто так можно если не унять, то хотя бы ослабить чужую боль. А завернув, ужаснулась. — Как же они тебя?!

Девятова поразили эти испуганные глаза. Мотя сдернула с себя косынку, попыталась обвязать простреленную грудь. Косынка оказалась короткой.

— Я сейчас…

Мотя, не разгибаясь, вошла в рожь и вскоре появилась с сорочкой в руках. Привстала, беспокойно огляделась и торопливо начала рвать ее. Потом осторожно принялась пеленать окровавленное тело. Ее худое, милое лицо, на котором от выстраданного и пережитого легли преждевременные морщинки, разрумянилось, покрылось капельками пота. Перепеленав, устало разогнулась, хотела что-то сказать и вдруг замерла, прижавшись всем телом к Девятову.

Ветер донес звуки шагов, чужую речь.

— Тебе здесь оставаться нельзя, — прошептала она, когда все стихло. Подсунула под мышки бойца руки, попробовала его тащить.

В глазах Девятова небо сделалось огненным, лицо Моти тоже запылало, и он потерял сознание…

Очнулся нескоро. Лежал на одеяле, рядом увидел автомат. Вместе с Мотей теперь стояли еще две женщины, скорбно смотрели на него.

Заметив, что боец наконец открыл глаза, Мотя просветлела лицом:

— Что, родной?

— Мешок, — высохшими до шуршания губами прошептал Девятов. — Где мой мешок?

— А его возле тебя не было, — растерянно сказала Мотя.

— Поищите, мне без него никак нельзя…

Мотя моргнула и поспешно встала.

Все трое, не разгибаясь, вышли из кустов.

Девятов терпеливо ждал. Прошло, наверное, с час. Хотя в его положении, когда не было сил молча сносить страшную боль, и мгновение могло показаться вечностью. Со стороны деревни послышалась стрельба. Навязчивое беспокойство овладело бойцом: «Уж не Мотю ли?..»

Поднялось над головой и медленно стало сползать в сторону солнце, а ее все не видно. Без Моти Девятов был беспомощен и потерян.

Она появилась, когда небо стало чернеть, густой тенью налились кусты. В руках держала вещмешок и еще какой-то узелок.

— Заждался, наверное, — сказала виновато. — Немцы мешали… — Мотя положила рядом с Девятовым вещмешок. — Вот, брат нашел в поле, недалеко от забора… — Присела, стала разворачивать узелок. — Я тут поесть тебе принесла, попить…

— Это по нему стреляли? — спросил Девятов.

Мотя грустно улыбнулась.

— Увернулся…

Девятов вздохнул, и тут же его пробил мучительный кашель. Мотя испугалась, быстро достала из свертка бутылку. Кашель отступил. Потом смочила остатками воды косынку, заботливо, что-то пришептывая, протерла бойцу пылающий лоб, лицо. Девятов, забыв про боль, смотрел на нее и думал: «Бывают же на свете женщины с такими руками!..»

На следующий день сквозь тревожную дремоту он уловил что-то похожее на скрип телеги. Насторожился. В его сторону кто-то ехал.

Оказалось, Мотя, а с нею мужчина.

— Я сделала, как ты хотел, — сказала она. — Федос Рыбак отвезет тебя к своим.

Они положили Девятова на телегу.

— Только не волнуйся, — укрывая бойца сеном, успокаивала она, — все будет хорошо.

Федос привез Девятова в урочище Печек. Ну а там его встретили сбившиеся с ног товарищи по отряду.

Рабцевич приказал доставить в Москву с таким трудом добытые у врага отравляющие вещества Николаю Прокопьевичу Бабаевскому, который только что заменил Змушко, направленного в Полесское партизанское соединение.

Рабцевич хотел отправить в Москву на излечение Девятова, но боец чуть ли не со слезами упросил оставить его в отряде.

— Я с вами прилетел сюда, — сказал он командиру, — вместе с вами хочу и дальше воевать.

— Да ты посмотри, ранение-то у тебя какое, — сочувственно проговорил Рабцевич, — а у нас ведь нет врача.

— Я сильный, поправлюсь…

Девятова поместили в местный лазарет под наблюдение медсестры Наташи Андриевич.

Через несколько дней Центр получил вещественные доказательства намерения гитлеровцев применить отравляющие вещества на советско-германском фронте.

Бой под Антоновкой

Было раннее сентябрьское утро. Линке и Рабцевич, раздевшись по пояс, пилили дрова. Всякий раз, когда позволяла обстановка, комиссар старался помочь в хозяйственных делах: пилил, колол дрова, вскапывал землю, поправлял грядки, косил траву, носил воду… Иногда, как вот и сейчас, ему удавалось увлечь Рабцевича.

Небо было хмурое, неприветливое, но в траве, кустах, деревьях словно горело солнышко — это рдела многоцветьем сочных красок опавшая листва.

Распилив одно бревно, тут же взгромоздили на козлы другое — большое, толстое, покрытое корявым панцирем коры. Наточенная, удачно разведенная, пила вновь зазвенела, вгрызаясь в крепкий кряж.

— Карл, расскажи поподробнее, как прошло совещание, что было нового, — заметил Рабцевич.

— Ты же знаешь, Игорь, что в августе ЦК КП(б) Белоруссии вместо погибшего Языковича первым секретарем подпольного обкома направил Ивана Дмитриевича Ветрова. Вот он и собрал нас, комиссаров партизанских отрядов, на совет, как усилить эффективность диверсий на железных дорогах и шоссе. На всей оккупированной территории началась рельсовая война. Я даже не мог представить, как велик ее размах. Например, в первый день этой операции партизаны нашей Белоруссии вместе с партизанами Ленинградской, Калининской, Смоленской, Орловской областей подорвали более сорока двух тысяч рельсов. Сталин, услышав эту цифру, сказал: «Хорошо партизаны помогли фронту». И тут же приказал представить отличившихся к наградам…

— Еще что?

Линке подробно рассказал об указаниях Ветрова, выступлениях комиссаров.

Рабцевич слушал внимательно, а когда Линке закончил, сказал веско:

— Чувствуется, твердая рука у Ивана Дмитриевича. — Он поставил пилу между ног, вроде бы оперся на нее. — А как сам-то сейчас выглядит? Я ведь его знал, когда он был прокурором республики.

— Как? — Вспоминая, Линке стал руками показывать рост, ширину плеч Ветрова, но, перехватив удивленный взгляд Рабцевича, смущенно улыбнулся: — Не мастер я описывать внешность человека.

В доме напротив сильно хлопнула дверь, испуганно взвизгнули доски крыльца. Это Пантолонов, на ходу надевая гимнастерку, широко зашагал к реке. В последнее время он стал часто побаливать, очевидно, застудился на заданиях, и Рабцевич перевел его из группы Игнатова на хозяйственные работы к Процанову. Сейчас он отвечал за переправу.

На том берегу реки Птичи стояла небольшая группа людей и махала шапками, привлекая внимание переправщика.

Пантолонов с разбегу прыгнул в лодку, отчалил от берега; вторая большая лодка была у него на буксире.

Рабцевич, ни слова не говоря, оделся, пошел к реке. Возвращения групп пока не ждали, ему интересно было посмотреть, кто это пожаловал.

Его обогнал соседский мальчишка.

— Наши идут, — закричал он и, придерживая рукой спадающие штанишки, понесся к реке.

Возле калитки появилась бабка Лукерья, у которой погибли сын и муж. Из-за страшного горя помутился ее рассудок. С тех пор она стала встречать и провожать все группы. Если бойцы приходили с хорошей вестью, без потерь, она определяла это на удивление точно — улыбалась, если с плохой — навзрыд плакала.

Рабцевич прошел мимо Лукерьи. Она поклонилась в пояс, командир уважительно кивнул ей в ответ.

Лодки тем временем отчалили от противоположного берега. На первой был вроде бы Синкевич. Рабцевич напрягся: «Он. — И тут сознание полоснуло: — А почему не вся группа?.. Из четырнадцати человек лишь половина. Неужели?..» Оглянулся. Белый как полотно Линке, рядом сгорбился Процанов, за ним, в отдалении, высыпавшие из домов жители. Все молча, напряженно ждали.

Лодки причалили.

Уже по тому, как Синкевич виновато глянул в его сторону, как неуверенно стунил на берег, Рабцевич понял: несчастье…

— Ой, мать моя родная! — заголосила бабка Лукерья.

Ее плач ударил Рабцевичу по нервам, внутри прокатилась дрожь, начало знобить.

— Товарищ командир, — сказал Синкевич, — разрешите…

Рабцевич рукой показал, чтобы не докладывал, а шел следом. И, повернувшись, не отдавая приказания Процанову (хозяйственник давно усвоил: возвратившихся с задания бойцов сразу надлежит накормить, сводить в баню, устроить на отдых), он торопливо пошел к своей хате.

В горнице Рабцевич вновь осмотрел командира группы. Как же он не походил на всегда бравого, опрятного Синкевича — гимнастерка, брюки порваны, лицо в щетине.

— Докладывай! — приказал Рабцевич и опустился на скамейку.

Рабцевич слушал и не верил в случившееся.

Группа Синкевича возвращалась на свою стоянку 6 сентября 1943 года. Она ходила в деревню Шиичи не на задание — день был что ни на есть мирный. Из окрестных деревень собрали крестьян и почитали «Правду», ответили на вопросы. Беседа получилась на редкость задушевная. Поговорили о победах Советской Армии на фронтах, помечтали о дне освобождения. На сердце у всех стало теплей, легче.

Близился вечер. Уставшее за осенний день солнце, готовое вот-вот в бессилии свалиться за горизонт, висело над притихшей землей.

Путь у бойцов был дальний: партизанские дороги пролегали все больше по бездорожью. Устали порядком и поэтому, когда Синкевич объявил, что предстоит заглянуть в Антоновку, свернули к деревне с радостью. В Антоновке жили связные отряда Домна Ефремовна Скачкова и Нина Никитична Нижник. Нужно было получить у них сведения, оставить новое задание…

Сразу из леса выходить не стали. Сначала Синкевич послал глазастого Ивана Бабину на высоченную раскидистую сосну, что стояла у кромки леса, понаблюдать за окрестностью — мало ли что? Хотя наперед знал, что в деревне никого нет: фашистские власти вчера почему-то стянули полицаев и карателей к станции Птичь.

Деревня стояла по-сиротски смиренная. О том, что в ней живут люди, напоминал лишь слабенький дымок, срывающийся с трубы одной из хат. Пустынная улица не вызывала ни у кого подозрения — крестьяне, и тем более дети, даже когда в деревне не было карателей, прятались по хатам.

Синкевич, осторожно и мягко ступая, пошел впереди, за ним, на значительном расстоянии, остальные — Константин Пархоменко, Петр Шахно, Михаил Литвиненко, Иван Касьянов, Бисейн Батыров, Кузьма Кучер, чуть поодаль поляки Станислав Юхневич и Чеслав Воронович, потом Яков Малышев, Алексей Бойко, Николай Алексеенко, Павел Сковелев, Иван Бабина — четырнадцать, один к одному, крепких хлопцев. Синкевич давно взял за правило: днем ходить на связь всей группой. Сам обычно сворачивал к связным, бойцы расходились по другим хатам. И получалось, что, посещая деревни, сразу убивал трех зайцев: от связных отвлекал подозрение — его люди заглядывали в каждую хату; давал бойцам возможность необременительно для местных жителей поесть домашнего, да и в крестьянах укреплял веру в то, что у них есть надежные друзья, которые всегда рядом, всегда придут на помощь.

Любили бойцы такие остановки, ноги, казалось, сами несли к деревне. Однако шли сторожко.

За кустами показалась крытая дранкой хата. Удачно хата стояла — от леса почти до самого крыльца тянулся кустарник, в любое время можно было незаметно подойти к ней.

Мирно, спокойно было кругом. И вот, когда бойцы не ждали ничего, кроме домашнего уюта, когда они всеми мыслями были в хатах, а до них оставалось пятьдесят-шестьдесят метров, навстречу из кустов поднялся офицер, за ним вскочили солдаты.

«Десять», — мгновенно сосчитал Синкевич.

— Здавайс, ви окружан! — скомандовал офицер, выставив вперед пистолет.

Синкевич остановился. Нельзя сказать, что он растерялся, хотя появление карателей для него было полной неожиданностью. «Раз так открыто встали, — подумал он, — значит, уверены в своей силе. Повернуть? Пожалуй, бесполезно: путь отхода если уже не занят, так хорошо пристрелян. Тогда — только вперед!»

— Ну, ви, кидай шмайсер! — приказал офицер.

Синкевич не дал ему закончить. Нажав на спусковой крючок автомата, крикнул:

— За мной! — И, словно в беге с препятствиями, перепрыгивая кочки, кусты, канавы, метнулся в сторону от ткнувшегося в траву офицера.

Все произошло настолько быстро, что не успели каратели открыть прицельный огонь, как были смяты. Бойцы устремились за командиром к спасительному лесу, но у самой опушки тоже оказались каратели. Услышав стрельбу и затем увидев бегущих на них бойцов, солдаты повели плотный огонь из пулеметов, автоматов, карабинов. Синкевич с группой кинулся было к огородам, рассчитывая через пустырь, расположенный за ними, выбраться на другой конец деревни и там прорваться к лесу. Их остановил мощный пулеметный огонь. Повернули влево — к щетинистому, только что скошенному хлебному полю, но выбежать на него значило превратиться в мишень. Бросились к кустарнику, залегли — надо было прийти в себя, осмотреться.

Место оказалось удачным — с небольшого взгорка хорошо просматривалась окрестность.

Синкевич пересчитал бойцов. Отсутствовал Малышев. Поискали в ближних кустах — не нашли: где-то напоролся на вражью пулю… Надо было думать о живых. Стали готовиться к обороне. Проверили оружие — свое и трофейное, найденное во время поиска товарища. У них было три пулемета: один — «Дегтярев» — у поляков Станислава Юхневича и Чеслава Вороновича и два трофейных. Пулеметы поставили с трех сторон и тем самым перекрыли подступы к взгорку. Требовалось во что бы то ни стало продержаться до темноты, а потом под ее прикрытием прорваться.

Опомнившись, гитлеровцы оцепили взгорок.

— Скоро атаку начнут, — предупредил Синкевич товарищей.

И тут со стороны пустыря послышалось:

— Рус Иван, сдавайс!

Точно не человек прокричал — собака тявкнула, трусливо, будто из подворотни.

— Вот паразит, — в сердцах выругался Бабина, — по-русски говорить не научился, а тужится. — И послал автоматную очередь в сторону, откуда донесся голос.

Тут же над деревней занялся дружный автоматный и пулеметный хор. Пули летели со всех сторон: трассирующие, похожие на ровные пунктирные строчки, обычные пули, холодящие душу визгливым, пронзительным посвистом.

Как по команде стрельба прекратилась, и бойцы увидели ползущих на них гитлеровцев, их было не меньше двух рот.

— Началось, — вздохнул кто-то.

От этого вздоха повеяло неприятным холодком.

— Только без паники… — подбодрил Синкевич. Он сломал мешавшую ему смотреть ветку, поудобней устроился на своем месте. — Дотемна продержимся, а там мы спасены… — сказал он.

Хотя сам пока не представлял, удастся ли продержаться столько времени. Это был первый открытый бой, в котором он видел врага и враг видел его. До сегодняшнего дня он избегал подобного боя. Этого требовало прежде всего назначение группы — разведка и диверсия, и он неукоснительно выполнял приказ.

«Надо выдержать первый натиск, — думал Синкевич, — потом люди пообвыкнутся, легче будет…»

А каратели все ползли. Синкевичу бросилось в глаза, что делали они это с неохотой. Ползущий следом офицер все время что-то зло выкрикивал солдатам.

«Ну ничего, занимайтесь друг другом», — вновь подумал Синкевич, стараясь не прозевать момента для открытия огня. Он понимал, как это важно — открыть огонь раньше противника. Скомандовал:

— Приготовить гранаты! — И когда до первой цепи оставалось не больше тридцати метров, кинул лимонку. Вслед за ним швырнули гранаты бойцы…

В облаке пыли Синкевич увидел поднявшегося офицера. Размахивая пистолетом, он призывал солдат к штурму взгорка. И солдаты поднялись, но прежде чем успели сделать несколько шагов, заработал «Дегтярев», трофейные пулеметы, автоматы бойцов. Открыли огонь и каратели, но уже не столько для того, чтобы расчистить себе дорогу, сколько для поднятия собственного духа.

Дружный огонь бойцов заставил гитлеровцев повернуть вспять. Атака захлебнулась.

— А-а-а, — радостно закричал Алексей Бойко, — тикаете!

Он встал и начал расстреливать убегающих фашистов.

— Берегись! — предупредил Синкевич.

Но поздно — вражеская пуля угодила Алексею в голову.

Еще несколько раз каратели пытались овладеть взгорком, и каждый раз все больше и больше трупов оставляли на подступах. От ярости они обезумели, но сделать что-нибудь с горсткой бойцов не могли.

Таяли патроны, их действительно могло не хватить до темноты. Совсем худо становилось.

— Командир, а не попытаться ли прорваться? — сказал подползший к Синкевичу Юхневич. — Не будем же мы ждать, когда каратели одолеют нас. У меня есть план. Я и Чеслав отвлекаем огонь на себя, вы с остальными бойцами прорываетесь к лесу.

Синкевич молча посмотрел на поляка.

Станислав предлагал спасение ценой жизни — своей и товарища.

— Так я жду, командир, — торопил Юхневич.

Синкевич не ответил, ему показалось, что гудят машины.

— Ты ничего не слышишь? — спросил он у Станислава.

— Вроде бы машины.

И точно: над околицей появилось облачко пыли, и вслед за ним на улицу выехал грузовик с солдатами, потом еще и еще… Бойцы насчитали десять грузовиков. К трем передним были прицеплены пушки.

С остановившихся грузовиков соскакивали фашисты, отцепляя пушки, разворачивали стволами в сторону взгорка.

Синкевич с надеждой посмотрел на темнеющее небо. Время клонилось к ночи. Отцвел и поблек багрянец заката, заметно загустел, теряя прозрачность, воздух, стали сливаться в единое пятно деревья, кусты…

«Вот, кажется, и дождались темноты», — подумал Синкевич.

Над взгорком послышался вой, напоминающий звуки сверла, скользящего в гранитной породе. И почти тут же за ним, у самого леса, там, где залегли каратели, прогремел взрыв, другой, третий. Донеслись ругань, вопли, стоны. Гитлеровцы ударили по своим. Через какое-то время серия снарядов легла близ взгорка.

— Пристреливают, — сказал Касьянов.

— Похоже, — покусывая губы, раздумчиво произнес Синкевич.

Михаил достал кисет. Нестерпимо захотелось курить, и он решил не отказывать себе в таком малом удовольствии. Страха у него не было, а руки, сворачивавшие цигарку, мелко дрожали, и махорка на клочке газеты прыгала подобно камешкам на сетке при сеянии песка. Наконец, скрутив цигарку и запалив кресалом трут, закурил. Жаль только, не крепкий был самосад, а так, легкий табачишко, однако курил жадно.

Бойцы молча переглядывались. Синкевич понял, что они прощались друг с другом, но был бессилен чем-либо помочь… И вот тут он заметил: между взрывами обязательно выдерживается пауза в полминуты.

«А что, если воспользоваться паузами и попытаться прорваться к лесу?» Мысль обожгла своей нереальностью, но она и приободрила: только это могло спасти.

Синкевич не хотел терять времени на то, чтобы объяснить свой замысел. Как только прозвучали очередные взрывы, резко поднялся и скомандовал громко:

— За мной!

Секунда в спокойной обстановке — миг, сейчас же она равнялась целой жизни.

Пробежав метров пятнадцать — двадцать, бойцы кинулись на землю. Прогремели взрывы, по телу ударили комья земли, остро запахло пороховой гарью. Опять рывок. Успели сделать всего несколько шагов, и тут прозвучали новые взрывы — один снаряд упал перед ними, другой позади… И самое неожиданное в том, что слева ударил пулемет: откуда он только взялся?

Бежать вперед стало невозможно, а оставаться на открытом месте, среди разрывов снарядов и пулеметного огня, — гибельно. И тогда, вжимаясь в траву, к пулемету пополз, а потом побежал во весь рост Иван Бабина. Пулеметный огонь перенесли на него. Все же Иван успел проскочить в огород последней хаты, залечь в борозде. Отсюда до пулемета свободно можно было добросить гранату. Иван пошарил у пояса и вспомнил, что отстегнул ее, положил перед собой на взгорке. Теперь надо во что бы то ни стало незаметно подползти к пулемету вплотную. Но стоило Ивану шевельнуться, как фашисты открывали огонь: пулеметный расчет, почувствовав опасность, не спускал с него глаз. Соображая, что делать, Иван посмотрел туда, где находились товарищи. Лавируя между взрывами, бойцы добежали до густого кустарника, смыкающегося с лесом, укрылись там надежно.

Теперь время отходить и самому. Иван пополз вдоль грядки, намереваясь через пустырь пробраться к пулеметчикам. Послышалась очередь… Ивана что-то дернуло за одежду, опалило спину, но он не остановился, пока не дополз до конца грядки. Однако, чтобы выбраться на пустырь, требовалось перелезть через штакетник. И в это время справа застрочил «Дегтярев», который не выпускал из рук Станислав.

Путь отхода был свободен.

— Пора, — поторопил Иван товарищей, — нельзя терять ни минуты.

Он поднялся, но отходить оказалось некуда: со всех сторон, даже оттуда, где совсем недавно рвались снаряды и где скрылся Синкевич с бойцами, двигались фашисты. Они шли во весь рост, взяв автоматы на изготовку, шли подчеркнуто тихо, выдерживая шаг, интервал; все это смахивало на психическую атаку.

Первым из оцепенения вышел Иван:

— Надо занимать круговую, да на троих многовато фрицев.

— Не беда, вот только патронов почти нет, — досадливо заметил Чеслав.

Бойцы стали готовиться к отражению атаки. С одной стороны в борозде опустевших грядок с автоматом пристроился Иван, с другой — Чеслав и Станислав с пулеметом.

Быстро сжималось кольцо вокруг бойцов, фашисты шли плотной стеной в две шеренги, потом в три…

— Жди не жди, — проговорил Станислав, — а пули тоже надо успеть израсходовать.

Он прицелился, почти в упор ударил по фашистам. Короткими очередями повел огонь из автомата Иван.

Гитлеровцы залегли. В бойцов со всех сторон полетели гранаты.

И вот уже фашисты с победными криками поднялись в атаку. «Дегтярев» вновь встретил их прицельным огнем. Молчал только автомат Бабины, раненый Иван упал ниц.

Когда кончились патроны и пули, Станислав и Чеслав встали во весь рост — высокие, сильные.

— Прощай, Чеслав, — сказал Станислав и, взяв пулемет за дуло, двинулся навстречу фашистам.

— Прощай, — громко отозвался Чеслав и пошел с ним рядом.

Фашисты, вооруженные автоматами, гранатами, финскими ножами, в нерешительности остановились. Они выжидающе смотрели на идущих навстречу партизан. Офицер что-то тихо говорил солдатам — вероятно, приказал не стрелять.

Тишину разорвала автоматная очередь: собрав оставшиеся силы, Иван выпустил последние патроны.

— Ванюша, держись! — что было сил крикнул Станислав и врезался в самую гущу карателей.

Размахивая прикладом пулемета налево и направо, он прокладывал дорогу к товарищу.

Ни на шаг не отставал Чеслав. При каждом ударе стволом автомата он зло приговаривал:

— Это тебе, гад, за Белоруссию! Это тебе, подонок, за родную Польшу! Это тебе, нечисть, за любимую Варшаву!

Но силы были слишком неравны…

В этом бою погибло семь бойцов группы. Каратели потеряли несколько солдат и офицеров.

…Синкевич кончил говорить, но, судя по его мелко дрожащим губам, воспаленно горящим глазам, мыслями все еще был там, под Антоновкой.

Тихо стоял, прислонясь к печке спиной, будто отогреваясь от внезапно обрушившегося неприятного холодка, Линке.

— Так… — Рабцевич качнулся взад-вперед, перевел взгляд на Линке. — Что предложишь, комиссар? Как поступить с командиром группы?

Линке ответил не сразу.

— За то, что, попав в такое положение, не растерялся, не дал погибнуть всей группе, его следовало бы наградить. Но, думаю, наши потери могли бы быть меньше, если бы он, перед тем как войти в Антоновку, не только наблюдал за деревней, но и выслал дозор. — Линке помолчал. — В таком случае его следовало бы наказать.

Рабцевич резко встал, приказным тоном произнес, глядя на Синкевича:

— Отстраняю-тебя от командования группой. Можешь идти!

Синкевич повернулся, шагнул к двери. Из рваного сапога вылезла портянка.

— Постой, — окликнул Рабцевич. — Найди Процанова, скажи, что я приказал выдать тебе и бойцам новое обмундирование. Все!

Командир и комиссар видели в окно, как Синкевич медленно, будто не зная, куда идти и что делать, спустился с крыльца, постоял и потом побрел через двор.

— Не следовало бы его отстранять, — покачал головой Линке, — он ведь, можно сказать, на том свете побывал…

В расширенных глазах Рабцевича блеснуло пламя.

— А почему же ты мне это раньше не предложил? Или теперь жалко стало? — Волнуясь, полез за кисетом. Сделал одну затяжку, другую и, несколько успокоясь, добавил: — Ты видел его состояние? Глаза видел? Его сейчас нельзя оставлять командиром. Вот забудется, придет в себя, тогда и решим.

На новое место

В начале ноября из Центра пришла радиограмма. В ней в связи с приближением Советской Армии отряду приказывали перебазироваться под Пинск.

Рабцевич хорошо знал Пинщину еще с гражданской.

После изгнания белополяков и кайзеровцев из Качеричей Рабцевича избрали в волостной революционный комитет. Заведовал земельным отделом, участвовал в распределении помещичьих земель среди крестьян. Тогда же, в семнадцатом, стал членом РСДРП(б). В конце 1918 года добровольцем вступил в Красную Армию. Вскоре Рабцевича направили на курсы командного состава. Учеба в Москве неоднократно прерывалась боевыми заданиями: курсантов бросали то на один, то на другой фронт. Участвовал Рабцевич и в боях с Юденичем на подступах к Петрограду. В феврале 1920 года по окончании курсов его назначили начальником полковой команды пеших разведчиков 29-го стрелкового полка. В один из январских дней 1921 года Рабцевича вызвал член Реввоенсовета Западного фронта товарищ Жан и предложил отправиться в длительную командировку в Западную Белоруссию. Три с половиной года провел тогда Рабцевич под Барановичами, Пинском, вдоль и поперек исходил местные леса и болотные топи.

Как же пригодился теперь опыт тех далеких лет!..

Посоветовавшись с Линке, начальником разведки Николаем Прокопьевичем Бабаевским и начальником штаба Федором Федоровичем Побажеевым, Рабцевич решил сначала послать под Пинск одну из боевых групп, чтобы она подыскала место для базы, а уж потом отправиться в дорогу всем отрядом.

— Карл, — сказал Рабцевич, — думаю, тебе следует возглавить это дело… Группу Игнатова возьмешь с собой?

— Конечно…

Еще когда стояли под деревней Столпище, Линке ходил с Игнатовым на диверсионную операцию. Между комиссаром и бойцами группы установились дружеские отношения. Шло время, взаимная симпатия росла. Когда выдавалось время, Линке с удовольствием приходил к игнатовцам, проводил занятия с бойцами, участвовал с ними в операциях.

— Вот и хорошо, — сказал Рабцевич, — пойдете вместе…

Александр Маркович тут же написал письмо давнему другу Василию Захаровичу Коржу, командовавшему под Пинском партизанским соединением, попросил оказать комиссару необходимую помощь.

Собирались обстоятельно, но недолго. Уже прощаясь, Рабцевич заметил:

— Под Пинском будешь заходить в деревни, передай старожилам привет от Виноградского (в гражданскую у меня кличка такая была) — примут как своего, не только расскажут, покажут, но и пособят, чем смогут.

Только Линке ушел, как из Москвы поступила новая радиограмма. Центр требовал отчета о деятельности отряда. Эта директива не застала Рабцевича врасплох. Ему было что рассказать о своих людях. В отряде уже было сто четыре человека, на их счету сорок два пущенных под откос эшелона, более двух тысяч уничтоженных оккупантов. В Бобруйске, Жлобине, Калинковичах, Мозыре активно действовали связные.

Отчет написал быстро. Можно было передать его шифром по рации. Но в распоряжении Рабцевича находились еще добытые разведчиками секретные документы врага. Встал вопрос о том, кто доставит их в Москву.

— Пожалуй, лучше всего это сделать тебе, — сказал Рабцевич Бабаевскому. — Ты уже летал в Москву, со всеми знаком, тебе и карты в руки. Сам знаешь, как необходим нашему командованию план взрыва фашистами важных объектов Бобруйска на случай своего отступления и схема укрепления фашистами Калинковичей.

На том и договорились. Утром 7 декабря 1943 года начальник разведки Бабаевский и начальник штаба Побажеев отправились в Москву.

Участок белорусской земли шириной почти в сорок километров, от Паричей до Озаричей, и глубиной до самого фронта, который придвинулся чуть ли не вплотную к Жлобину, был освобожден партизанами от фашистов. Получился своеобразный коридор до передовых частей Советской Армии. Этим коридором и решил воспользоваться Рабцевич. Ему нужно было оружие для связных, изъявивших желание уйти с отрядом на Пинщину. Рабцевич надеялся получить это оружие на армейских складах.

Синкевич, который вновь командовал группой, разведал дорогу, и Рабцевич 10 декабря на санитарном фургоне, недавно угнанном у фашистов, отправился к линии фронта в район Гороховичи — Любань. Он сам вел машину.

Свободно, без приключений доехали до передовой и попали к бойцам Севской дивизии, бывшим московским ополченцам. Рабцевич сразу же отправился к командиру полка, а от него на склад дивизии за оружием, патронами, взрывчаткой, обмундированием, солью… Машину набили доверху: Процанову и гвозди надо, и дратва нужна, а когда увидел, что офицер подметок дает сколько ни попроси, от избытка радости обнял его.

— Ну, друже, ну спасибо, браток, век тебя мои бойцы не забудут!

Вечером засобирались в обратный путь. И тут Рабцевич увидел у полчан противотанковое ружье. Он сразу загорелся мыслью приспособить его для нужд своего отряда. Ведь с помощью ПТР можно издали вывести из строя вражеский эшелон: бронебойные пули свободно пробьют котел на паровозе. Командир полка распорядился изыскать возможность и выдать Рабцевичу пару таких ружей и пару ящиков патронов к ним.

В отряде сначала не оценили достоинств ружья. Но вскоре, после первого же выхода на железную дорогу, изменили свое мнение. Паровоз подбили бойцы группы Бочерикова, даже не выходя из леса. Железнодорожное движение приостановилось. Фашисты не сразу определили, что произошло с паровозом, и, пока подогнали новый, прошло ни много ни мало — шесть часов…

Только-только Рабцевич вернулся из Севской дивизии в Рожанов, как от первого секретаря Полесского подпольного обкома партии Ветрова прискакал порученец с письмом. Иван Дмитриевич просил Рабцевича помочь партизанам собрать продукты у населения для Советской Армии.

Через несколько дней в Рожанов прибыла группа красноармейцев. Однако помочь им в заготовке продуктов не удалось. Фашисты, стягивая войска к фронту, заняли близлежащие города и поселки — Октябрьский, Копаткевичи. Коридор был закрыт. В селах Озаричи, Петриково, Копцевичи, Рудня фашисты создали концентрационные лагеря.

Рабцевич приказал всем группам собраться на базе. Отряд привели в боевую готовность, ждали: вот-вот фашисты пойдут в наступление.

Неожиданно из Центра пришла радиограмма. В связи со скорым наступлением Советской Армии отряду приказывали немедленно перебазироваться.

Выход из деревни наметили на 6 января 1944 года. С раннего утра все было собрано: оружие, боеприпасы, продовольствие. Обоз получился в двадцать саней.

Жителям деревни Рабцевич объявил, что перед уходом состоится митинг. Ждали приезда Ветрова. Но его не было ни в десять часов, ни в одиннадцать. Рабцевич обеспокоился не на шутку, но тут в деревне появился порученец, сообщил, что Ветров задерживается и нагонит отряд в пути.

Рабцевич пристально оглядел селян. Каждый был ему знаком и дорог. Они не только поили, кормили, обстирывали отряд, но и не раз ходили проводниками с группами на задания, выполняли другие поручения. Больше года в Рожанове находилась база отряда. И за все это время фашисты не осмелились подойти к деревне, лишь раз попытались уничтожить ее с воздуха. Во время налета фашисты разрушили тринадцать хат, разбомбили склад с имуществом, но деревня выстояла.

— Мои дорогие друзья, славные жители белорусской деревни Рожанов! — начал командир отряда. — В этот прощальный час говорю всем вам сердечное спасибо за то, что вы сделали для нас.

Александр Маркович понимал: того, что сейчас скажет, недостаточно, чтобы оценить всю мужественную доброту этих простых людей. Он говорил о том, что жили они здесь, воины и крестьяне, одной большой семьей, делая все для победы над врагом. Был крепкий мороз, но Рабцевич его не замечал. Он снял шапку и со словами «Спасибо, большое спасибо вам!..» низко поклонился.

Потом слово попросил Бочериков. Выступили и крестьяне.

Прощались, как близкие родные, — целовались, плакали, наказывали беречь друг друга.

Всей деревней, как были на митинге, крестьяне пошли провожать отряд далеко за околицу и долго потом не расходились. Не думали не гадали, что вскоре в Рожанов нагрянут каратели и жестоко расправятся с ними…

Тяжело было уходить из деревни Рабцевичу. Здесь погибли его боевые товарищи — Михаил Пикунов, Иван Шинкевич, Иван Бабина, Станислав Юхневич и Чеслав Воронович, Кузьма Кучер и другие… Особенно мучительной была смерть Кучера. При выполнении одного из заданий он угодил в засаду и, раненный, попал в руки карателей. В его вещмешке нашли магнитные мины. Стали пытать, кому нес их. Кучер молчал. Тогда фашисты забили его насмерть.

…Иван Дмитриевич Ветров со взводом автоматчиков нагнал отряд уже в деревне Буда.

Рабцевич выехал ему навстречу, доложил.

Вместе подъехали к выстроившимся бойцам. Разгоряченный долгой дорогой конь Ветрова никак не хотел стоять на месте. Ветров пришпорил его, натянул поводья, и конь, почувствовав властную руку седока, замер.

— Товарищи бойцы! — заговорил Ветров. — Я приехал сюда, чтобы сердечно поблагодарить вас от имени подпольного обкома партии и штаба партизанского соединения Полесья за все то, что сделали вы для приближения радостного часа победы. Ваши героические дела — хороший пример для всех. И мне хочется от души пожелать вам, товарищи, чтобы на новом месте вы так же беспощадно били ненавистных захватчиков!

Троекратное «Ура!» прозвучало над деревней.

Рабцевич был растроган высокой оценкой боевых дел отряда, которую дал Ветров.

— От имени бойцов и командиров, — сказал он в своем выступлении, — заверяю, что наказ партии выполним с честью!

Уже прощаясь, Ветров с сожалением заметил:

— Не так бы, Игорь, проводить тебя следовало, но что поделаешь — обстановка не позволяет, да и мне еще надо успеть на совещание в партизанскую бригаду Федора Илларионовича Павловского. Ждут.

Распростившись с Ветровым, отряд двинулся дальше. Впереди у него была изнурительная дорога. Большинство встречавшихся на пути деревень заняли фашисты. Лошади вязли в глубоком снегу. Сани приходилось тащить на себе. Иногда попадались деревни, свободные от гитлеровцев. Можно было бы отдохнуть, просушиться. Но почти всюду свирепствовал тиф. Ночевали в лесу у костров, а порой и обогреваться не удавалось.

Наконец добрались до деревни Бунос. У многих развалилась обувь, ее нужно было заменить или хотя бы отремонтировать. К тому же Рабцевич знал, что поблизости штаб Пинского партизанского соединения, он надеялся встретиться с Василием Захаровичем Коржом.

Синкевич, посланный в разведку с группой бойцов, без особого труда нашел штаб и проводил туда Рабцевича.

Корж жил в бревенчатой хате, перенесенной партизанами в лес из соседней деревни. Узнав о приезде Рабцевича, он вышел на крыльцо. Друзья обнялись, расцеловались.

Дружба между ними началась еще в двадцать втором году, когда Корж пришел в отряд Кирилла Прокофьевича Орловского. Часто встречались они и после. Перед Великой Отечественной войной работали почти рядом: Корж — в Пинском обкоме партии, Рабцевич — в Бресте.

— Какой ты, друг, стал важный! — войдя в хату, сказал Рабцевич, весело оглядел Коржа с ног до головы, вновь обнял, похлопал по спине. — А знаешь, Вася, тебе чертовски идет генеральская форма! — И заразительно рассмеялся.

Поездка Рабцевича оказалась удачной. Кроме Коржа он повидался с первым секретарем Пинского подпольного обкома партии А. Е. Клещевым. Уточнили место базирования отряда, наметили запасные стоянки, скоординировали партийные и боевые действия. Рабцевич почувствовал локоть друзей — не в одиночку придется воевать на новом месте.

Свой отряд он перевел в деревню Чучевичи и там решил ждать Игнатова. А чтобы не терять времени даром, направил боевые группы на разные участки железной дороги Барановичи — Лунинец. Одновременно с Бочериковым и Синкевичем на задание ушла группа Михаила Громыко.

Первый же выход на железную дорогу принес удачу. В Центр полетели радиограммы:

«25 января 1944 года на перегоне между станциями Ганцевичи — Люсино в 20 часов 35 минут взорван эшелон противника с военной техникой, следовавший на станцию Лунинец. Уничтожены: паровоз и 2 вагона с техникой. В подрыве участвовали: Синкевич, Чмут, Дворянчиков, Кожич, Герасимович А., Батыров, Корзун, Шахно, Гурко, Носовцов. Проводник Бобок Ф. П. из деревни Люсино. Группа Синкевича»;

«31 января на перегоне между станциями Люсино — Малковичи в 20 часов 50 минут взорван эшелон с живой силой противника. Уничтожены: паровоз и 4 вагона с солдатами и офицерами, остальные вагоны получили повреждения. В подрыве участвовали: Бочериков, Тюлькин, Ильин, Сидоров, Маслов, Семенов, Заруба, Бендерин. Проводник — житель Малковских хуторов Зенько П. М. Группа Бочерикова»;

«1 февраля на перегоне между станциями Люсино — Ганцевичи в 19 часов 30 минут была заминирована железная дорога. Следовавшая по путям охрана в количестве 50 человек обнаружила мину и попыталась ее обезвредить. Посредством шнура и упрощенного взрывателя мина была взорвана. Убито 11 солдат противника, 6 — сильно контужено и несколько человек ранено. Группа Сидора». (Сидор — кличка Громыко.)

6 февраля в деревню Чучевичи от Линке и Игнатова прибыли бойцы во главе с Василием Козловым. Они сообщили, что место для базы подобрано, ждут отряд.

В пути у шестерых бойцов поднялась температура.

— Тиф, — сказал врач Строганов.

Известие сильно расстроило Рабцевича и комиссара, ведь каждый обстрелянный боец был на вес золота.

Первый хлеб

На новом месте все пришлось начинать сначала. Площадку для базы Линке с Игнатовым выбрали удачную. Это была небольшая возвышенность в лесу среди болот под деревней Липники, сравнительно недалеко от железных дорог Пинск — Лунинец, Барановичи — Лунинец. Они даже избушку с подслеповатыми окошками срубили. Ее тут же отвели под лазарет.

Рабцевич вместе с Линке и Процановым обошли площадку, наметили, где поставить баню с прачечной, склады, конюшню, жилые помещения. По опыту гражданской войны Рабцевич знал, что землянки в этой местности строить нельзя: весенние паводки, которые были не за горами, затопят всю округу; кроме того, вода близко к поверхности земли, копнешь лопатой раз-другой, и она появляется. Решили рубить небольшие избушки, подобные той, что отвели под лазарет.

— Чувствуешь, сколько у тебя работы? — спросил Рабцевич Процанова.

Хозяйственник задумчиво мотнул головой.

— Понятно… — И вдруг взмолился: — Товарищ Игорь, будьте добры, переведите меня бойцом в какую-нибудь группу. Война, глядишь, скоро кончится, а я еще не только состава не подорвал, но даже ни одного фрица на тот свет не отправил. Неужели я не воин?

Рабцевич насупился, хмуро глянул на Процанова.

— Мы же, помнится, договорились: твои эшелоны — это обутые, одетые, накормленные и обстиранные бойцы.

— Товарищ Игорь, — не унимался Процанов, — у нас же есть люди постарше, вот хотя бы… — Он назвал несколько фамилий. — Они справятся, а я охотно пойду на железку, да куда ни пошлете — соглашусь.

Рабцевич внимательно поглядел на хозяйственника, отвернулся.

— Ладно, вот отстроимся, тогда решим.

— Да я, товарищ Игорь, — обрадовался Процанов, — да я все сделаю, как прикажете!

Осмотрев площадку, Рабцевич собрал совещание актива отряда. На нем решили строить базу, не прекращая боевых действий. Поэтому небольшие группы во главе с Бочериковым, Игнатовым, Синкевичем, Громыко тут же отправились на задания. Кроме диверсий на железных и шоссейных дорогах, установления связи с местным населением им поручалось добывать медикаменты. Благодаря своевременным мерам тиф удалось остановить. В этом большую роль сыграли не только врачи, медсестры отряда, но и медчасть соседнего, 208-го партизанского полка имени И. В. Сталина.

Работа на базе закипела. С раннего утра до глубокой ночи над стройкой слышалось задорное пение пил, перестукивание топоров, молотков.

Однако сложным оказалось не строительство, а питание отряда. В Рожанове с этим было проще — расселились по хатам, там и кормились. Теперь бойцы сами готовили пищу.

Не мудрствуя лукаво, решили питаться по группам, приготовление пищи поручить девушкам — бывшим связным. В группе Синкевича этим занималась Ольга Войтик — учительница из деревни Михновичи, которая в свое время вместе с другой учительницей, Ольгой Негрей, помогла Синкевичу установить связь с подпольщиками города Калинковичи. При выполнении одного из заданий Негрей попала в гестапо. Фашисты пытали ее и, ничего не добившись, живьем закопали в землю. Ольга Войтик стала членом отряда. Вместе с подругами пекла лепешки, готовила другую еду…

Как-то бойцы чуть ли не в один голос попросили: «Хотим хлеба, настоящего печеного хлеба!»

— Будет печка, испеку, — пообещала Ольга.

Мастер-печник тут же нашелся. Да и за материалом далеко ходить не пришлось: на погорелках ближней деревни в достатке набрали не только добротного кирпича, но и всякого литья, кованых приспособлений для печки, начиная от вьюшки, дверок и вплоть до заслонки.

Вскоре на удобном месте, около жилых построек, сложили большую русскую печь, даже под навес поставили, обожгли. И сразу же к Ольге: «Обещала?.. Выполняй!»

Синкевич принес ей закваски из деревни Вулька, бойцы раздобыли дубовую квашню.

С вечера, как только группа ушла под Пинск, Ольга с подружками принялась за стряпню. Так вышло, что сама она ни разу в жизни не пекла хлеб. Сначала мать не доверяла, а потом, когда стала взрослой, не доводилось — училась в педучилище вдали от дома. Признаться подругам в своем неумении постеснялась, хотя и они мало чем могли ей помочь. Утешало то, что помнила порядок, как мать пекла. Ольга взяла немного муки. Тесто хорошо промесила и, когда оно стало отлипать от рук, сложила в квашню, верх разровняла, спрыснула водичкой. Квашню закутала в овчинку, поставила в теплое место в своей хатке — у буржуйки. Утром протопила печь, кочергой разгребла по бокам и под заслонку угли, смоченным водой березовым веником тщательно подмела под и прикрыла печь заслонкой, чтобы жар не выходил. На стол, посыпанный мукой, вывалила подошедшее тесто, разрезала его на четыре куска, из них скатала ровные кругляши, и на деревянной лопатке сунула их в печь на под.

— Теперь, родная, не подведи. — Ольга, как, бывало, делала мать, ласково похлопала по теплым бокам печи, словно это было живое существо…

— Через три часа, девочки, — сказала она помогавшим подружкам, — хлеб будет готов.

Потом, чтобы не терять времени, все вместе принялись готовить обед. Надо было поспеть к приходу группы. Старались. Уж очень хотелось угодить бойцам.

Спустя часа полтора возле печки нет-нет да и стали задерживаться бойцы других групп. Спрашивали:

— Никак, девчата, хлеб печете?

— Ага, — радостно отвечали девушки.

— Угостите?

— Конечно!

Группа о своем прибытии заявила еще издалека радостными восклицаниями:

— Братцы, чует мой нос, хлеб уже поспевает!

— Ого-о!

— Ну, тогда поедим!

Обычно бойцы, вернувшись с задания, тут же разбредались по своим хаткам, отсыпались и уже потом принимались за еду. Теперь все собрались возле печки: ведь в таком случае, как бы ни устал, не уснешь…

— Милые, распрекрасные вы мои девочки, чем нас порадуете? — весело спросил Михаил Чмут. Он живо заглянул в одну кастрюлю, в другую. — Щи наваристые-то какие!.. Может, красавицы, нальете?

Получив отказ, он сунулся к печке, схватился за заслонку, но, схлопотав затрещину, заливисто рассмеялся.

— А щи-то и впрямь вкусные, я уже не говорю про хлеб — пышный, пахучий… — Он уселся на скамейку, шумно сглотнул слюну.

— Не томи ты нас, Ольгуша, — попросил Алексей Герасимович. — Сил больше нет терпеть.

— Да что ж я сделаю, товарищи мои дорогие, — хлеб должен пропечься, — пояснила Ольга. — Она глянула на часы — немецкую штамповку, одолженную по такому случаю у бойца. — Через полчасика выну хлеба. — Чтобы убедиться в точности сказанного, заглянула в печь.

Глянул в печь и подоспевший Чмут.

— Братцы вы мои, хлеба-то какие!.. Готовы уже, с места мне не сойти!..

— А вот и начальство идет, — тихо сказала Ольга, поправляя косынку, румянец выступил у нее на лице.

Из-за деревьев, о чем-то переговариваясь меж собой, вышли Рабцевич и Синкевич.

Увидев бойцов вокруг печки и за столом, Рабцевич спросил:

— Обедать собрались?..

— И даже с хлебом, — расплывшись в улыбке, похвастался Синкевич. Из-за спины командира отряда он показал бойцам, чтобы освободили место за столом: — Давайте с нами за компанию.

Рабцевич окинул взглядом забеспокоившихся у печи девчат.

— Если с хлебом, не откажусь. — Он сел за стол. Рядом, потеснив бойцов, уселся Синкевич.

— Предупреждаем, товарищ Игорь, — раздался чей-то шутливый голос, — это у нас пробная выпечка. Можно не дождаться!

Рабцевич глянул настороженно, но, увидев веселые лица бойцов, засмеялся.

— Дождусь!

Дружный смех совсем смутил девчат.

Ольга открыла заслонку, глянула в печь.

— Девчата, разливайте щи, сейчас хлеб подам…

На столе вместе с большой кастрюлей появились миски, тарелки, котелки, ложки.

Ольга, поддев лопаткой, выволокла каравай из печи и, поднеся к столу, осторожно поставила перед Рабцевичем.

— Вот это хлеб! — не удержался Пархоменко, все это время терпеливо дожидавшийся обеда.

Каравай действительно был отменный: большой, пышный, с аппетитной коричневой корочкой.

— А пахнет-то, — возрадовался кто-то с конца стола, — даже отсель слышно!

Рабцевич невольно поддался соблазну и, нагнувшись над караваем, втянул воздух. Разогнулся, выдохнул:

— Какую же власть имеет хлеб над человеком!

Синкевич достал финский нож, тщательно протер лезвие о рукав ватника, попросил:

— Товарищ командир, режьте…

За столом вмиг сделалось необычно тихо. Все уставились на Рабцевича.

Чувствуя необычность происходящего, Рабцевич встал, прижал горячий каравай к груди и, как, бывало, в далекие времена делал отец, вытянул руку, приставил нож к караваю, вонзил в него и потащил на себя…

Но что такое? Вместо обычного в таком случае мягкого хруста из-под ножа послышался треск, напоминающий звуки не то ломающегося, пересушенного зноем сучка, не то рвущейся парусины. И тут же на стол, гулко стукнувшись, упала горбушка. Собственно, это была не горбушка, а подсушенная корочка без мякоти.

Вздох недоумения, растерянности, огорчения вырвался у всех.

Рабцевич удивленно посмотрел направо, налево, перед собой и неожиданно для всех улыбнулся.

— Когда у моей мамаши почему-либо не получался хлеб, отец шутливо говорил: «Ну, мать, у нас в доме сегодня не иначе как Христос ночевал!» — Засмеявшись, он хотел что-то веселое отпустить в адрес пекаря, но, увидев заплаканную Ольгу, сочувственно хмыкнул и положил опавший каравай, похожий теперь на большую лепешку, перед Синкевичем. — Отрезай свой кусок.

За столом зашумели, каравай-лепешка пошел по кругу…

Неудавшийся хлеб скрасили вкусные щи и не менее вкусные белорусские клецки.

Благодаря девчат за обед, Рабцевич ободряюще заметил огорченной Ольге:

— А ты, дивчина, не вешай носа и вытри слезы — бойцу не положено нюни распускать. Еще такие нам хлеба испечешь, что все порадуются.

Рабцевич оказался прав: Ольга Войтик вскоре наловчилась выпекать такие прекрасные хлеба, что даже из других групп приглашали наладить выпечку караваев.

Победное шествие

В начале марта сорок четвертого года из Центра поступила радиограмма о прибытии на аэродром Василия Захаровича Коржа, Бабаевского и Побажеева. Рабцевичу приказывали организовать встречу: товарищи прилетят с большим грузом.

На аэродром отправилась группа Игнатова, только что проведшая диверсионную операцию. На железной дороге в районе Парохонска было взорвано четыре эшелона противника.

Бабаевский привез не только взрывчатку, мины, но и обмундирование: бойцы совсем обносились. Не забыл прихватить с собой и почту.

Получил несколько писем и Линке. Но на этот раз вместо радости они принесли горестную весть: 22 января 1944 года погиб Гейнц.

Линке сидел над рассыпанными письмами и невидяще смотрел перед собой. Чем мог утешить его Рабцевич? Чем хоть в какой-то мере приглушить горе отца, потерявшего единственного сына? В то время, наверное, только одним — беспощадной местью фашистам.

— Что поделаешь, Карл, — сказал Александр Маркович, пытаясь успокоить друга, — война без жертв не бывает…

— Игорь, — проговорил Линке с болью, — я антифашист!

И в этих словах было все: твердость духа, сознание того, что сын отдал жизнь ради победы над ненавистным фашизмом, во имя свободы.

День шел за днем, событие сменялось событием. Бабаевский возглавил работу по созданию широкой сети связных, без которой нельзя было успешно вести боевые действия. В короткий срок справился он с важной работой, со многими связными встретился лично. Об этом в отряде не знал никто, кроме Рабцевича и Линке. И опять, налаживая связи, Бабаевский, как в свое время и Змушко, шел от знакомого к знакомому, от хутора к деревне, от деревни к городу, стремясь вовлечь в борьбу с фашистами как можно больше людей, а это позволяло проникнуть в разного рода комендатуры, комиссариаты…

В начале апреля Бабаевский вышел на связь с молодежной подпольной группой «Запорожцы» из деревни Купятичи. В группу входило восемь человек. Руководил ею двадцатичетырехлетний Федор Лисовец. Синкевич передал ему четыре магнитные мины и предложил взорвать склад на аэродроме близ деревни Галево. Это были штабеля авиабомб, покрытые брезентом. Аэродром круглосуточно охранялся — солдаты находились на вышках, там стояли мощные прожекторные установки и пулеметы.

На задание пошли четыре подпольщика: Александр Григорьевич Лисовец (младший брат Федора), Иван Михайлович Пекун, Иван Платонович Пекун и Сергей Платонович Журбило (он работал на аэродроме и хорошо знал не только расположение склада, но и подходы к нему). Каждый взял по мине.

Трижды приближались к аэродрому и каждый раз неудачно. Больше того, последний выход чуть не обернулся трагедией.

К аэродрому подползли со стороны поля. В кустах затаились, выбирая удобный момент для броска к складу. Кусты еще не оделись листвой, но стояли плотной стеной, хорошо прикрывая лежавших, на земле людей. На вышках через каждые десять минут вспыхивали прожектора, лучи их, прощупав забор, штабеля, кусты, подступы к ним, гасли. За десять минут, в промежутке между вспышками, надо было проникнуть на аэродром, заложить мину и вернуться в укрытие.

Александр Лисовец велел рассредоточиться вдоль забора, каждому занять место против своего штабеля и, как только прожектора потухнут в третий раз, ползти на аэродром. Преодолеть забор труда не составляло. Слабо натянутая проволока приподнималась, и под ней свободно можно было проползти.

Кругом стояла тишина. Спала деревня, спали немецкие казармы, спокойно было и на вышках. Поползли. И надо же такому случиться, что кто-то наступил на ветку, она треснула, да так громко, что в ночной тиши это прозвучало выстрелом. На ближней вышке тут же вспыхнул прожектор, слепящий луч обежал склад, забор и словно прилип к кустам. Потом донеслось дребезжание, очевидно, солдат крутил ручку телефона, встревоженный часовой торопливо говорил что-то.

Положение ребят было незавидное. И бежать-то некуда: впереди — склад, к которому теперь не подберешься, только пошевелись — мигом прошьют из пулемета; позади — открытое поле. «Запорожцы» лежали ни живы ни мертвы. Перевели дух только тогда, когда один за другим потухли все прожектора. Крадучись поползли к деревне. По домам разошлись уже перед рассветом.

Деревня спала. Где-то хрипло прокричал петух. У комендатуры послышались голоса, должно быть менялись часовые.

Сергей Журбило пробрался в свой палисадник и, не заходя на крыльцо, чтобы не скрипнуло, проник в сени через окно. Осторожно, на цыпочках, прошел в переднюю. В доме было тихо, братья и сестры сладко посапывали. Тихо было и в углу, где спала мать.

Сергей быстренько скинул мокрые, грязные сапоги, брюки, телогрейку и залез под одеяло.

Домашнее спокойствие передалось Сергею, и он вскоре заснул крепко. Во сне ему привиделся сон. Будто бы его с товарищами приняли в отряд. Они только что возвратились с задания — взорвали-таки склад. Встречал их сам Игорь. Сергей еще ни разу не видел командира, разглядывал его с любопытством. Высокий, сильный, усы и борода черные, как у цыгана…

— Ну что ж, товарищи бойцы, — сказал Игорь, и голос у него был такой же приятный, как у дедушки, так бы и слушал его, — спасибо за службу!

Все закричали «Ура!», захлопали в ладоши. И тут Сергей проснулся: не хлопки то были — кто-то колотил в дверь.

— Кто там? — Мать, орудовавшая ухватом возле печи, перекрестилась и, что-то нашептывая, пошла в сени.

Застучали кованые сапоги. То были фашисты — офицер и два солдата. Переступив порог, они начали делать обыск — заглядывали под нары, за печку, в подпол… Зачем-то осмотрели обувь у порога. Сергей увидел свои сапоги, они были чистые и сухие… Офицер подошел к матери и что-то спросил по-немецки. Солдат, глядя на мать поверх очков, перевел:

— Матка, к тебе ночью кто приходил?

— Не было никого, — твердо сказала мать.

Офицер выслушал солдата, недоверчиво взглянул на мать и направился к выходу.

Сергей подошел к матери, благодарно прижался к ней. Мать прислушалась к удаляющимся шагам, перекрестилась с облегчением.

— Горе ты мое, вгонишь меня в могилу со своими проделками.

В тот день фашисты обошли многие дома. Как потом выяснилось, искали партизан. Оказалось, утром около аэродрома гитлеровцы обнаружили следы, которые привели в деревню.

Как ни тяжело было, но пришлось на несколько дней затаиться, подождать удобного случая.

И он представился.

На очередной встрече Синкевич сообщил Федору Лисовцу о том, что двадцатого апреля фашисты готовятся отпраздновать день рождения Гитлера. Рабцевич предложил отметить это «событие» по-партизански — массовой диверсией.

И вот наступило девятнадцатое апреля. С утра в деревне фашисты наводили порядок в домах, где жили, подкрашивали танки — в то время в Купятичах стояла эсэсовская танковая часть. Под вечер всюду появились флаги со свастикой, послышалась бравурная музыка, солдаты распевали песни.

— Сегодня ночью — самое время, — сказал Александр Лисовец. — Гитлеровцы начнут гулять с вечера, а напившись, потеряют бдительность…

Подползли к аэродрому. Вдоль забора прохаживался солдат с автоматом. Часовые стояли и с двух других сторон аэродрома. Это непредвиденное обстоятельство нарушило план. Надо было искать выход…

Несмотря на поздний час, со стороны административного здания аэродрома все еще доносилась музыка. Это было на руку подпольщикам: можно не только незаметно собраться, но и посоветоваться. Решили понаблюдать, прежде чем действовать.

Часовые с двух сторон сходились под вышкой, весело перекидывались фразами, иногда позволяли себе даже вместе покурить. Почти не оглядываясь, они расходились. У вышек опять собирались вместе и снова шли в разные стороны. На переходы из конца в конец и обратно у них уходило около получаса.

Дежурившие на вышках фашисты включали теперь прожектора чуть ли не через каждые пять минут и метр за метром просвечивали местность. Пробраться к штабелям можно было только тогда, когда часовые двигались в противоположные стороны и были потушены прожектора. А это значило, что в распоряжении подпольщиков оставалось три-четыре минуты. За это время надо выползти из кустов, преодолеть колючую проволоку, добраться до штабеля и поставить мины, дождаться, пока потухнут прожектора, и в считанные минуты скрыться в кустах.

Александр Лисовец послал Ивана Михайловича и Ивана Платоновича Пекун на склад со стороны деревни Галево, сам с Сергеем Журбило решил дождаться, когда часовые вновь разойдутся и во второй раз погаснут прожектора, а затем пробраться на аэродром. Потом, когда мины уже будут поставлены, добираться домой самостоятельно.

И опять судьба оставила Сергея Журбило одного. Он видел свой штабель даже тогда, когда гас прожектор. Он ждал условного времени, почти вплотную приблизившись к тропинке, по которой, что-то мурлыча себе под нос, медленно, как ходят на похоронах, прошел часовой. На еще не просохшей земле шаги его были мягки, приглушенны.

Время! Сергей нащупал и приподнял проволоку, хотел юркнуть под нее и почувствовал, что зацепился. Попробовал поднять проволоку повыше — не получилось: колючка впилась в телогрейку. По лицу потек пот, нечем стало дышать. Всего-то три-четыре минуты! Вот он, штабель, а сам, как глупая рыбешка, попался на крючок. И дернуть нельзя. Он клял свою неосторожность, неуклюжесть. Не знал, что фашисты, в прошлый раз обнаружив следы, вдоль всего забора протянули дополнительно колючую проволоку. Стараясь унять озноб, Сергей напрягся и осторожно отцепил проволоку. Как кстати играла музыка. За ней почти не слышен был треск рвавшейся телогрейки… Едва заполз за штабель, как вспыхнул прожектор с одной стороны, потом с другой. Лучи пробежали над ним, за ним. Сергей достал мину, выдернул чеку…

Обратно до кустов он дополз благополучно. Зажегся и погас прожектор. Теперь скорее в поле, а сил уже нет.

Четыре мины заложили подпольщики на складе, и все они взорвались утром, когда фашистские солдаты и офицеры щеголяли по деревне в парадных мундирах. У кромки леса, близ аэродрома, небо рвалось в клочья, дыбилась земля. Казалось, что из-под земли со страшным грохотом выбиваются дьявольские силы.

Две недели фашисты не появлялись на аэродроме. На всех перекрестках развесили объявления: каждый, кто найдет бомбу, должен немедленно сообщить об этом в немецкую комендатуру. За недонесение грозили расстрелом.

Как ни старались фашисты, найти тех, кто произвел взрыв, им не удалось…

Спустя некоторое время Лисовец докладывал командиру группы Синкевичу о боевых делах своих ребят:

— Четырнадцатого мая в деревне Купятичи мы с Владимиром Симоновым заминировали два танка из танковой бригады СС, которые готовились отправлять на фронт. Заминированные танки пришли в деревню Бужеровичи, где и взорвались. Два танка вместе с экипажами уничтожены. Двадцать пятого мая на железной дороге Пинск — Лунинец на перегоне Пинск — Городище в шести километрах к востоку от Пинска Джигило Федор, Пекун Александр, Журбило Сергей, Лопушко Дмитрий заложили мину, на которой подорвался эшелон противника. Разбиты: две платформы с рельсами, три платформы с зенитными пушками, четыре вагона с живой силой. Убито девять немецких солдат и офицеров, ранено свыше ста человек. Повреждено пять вагонов. Движение на дороге было остановлено на одиннадцать часов.

Через две недели, 9 июня, на перегоне Городище — Пинск подпольщики подорвали состав противника на двойной тяге.

Так действовала группа «Запорожцы».

Однако вернемся к «празднованию» дня рождения Гитлера. «Храбрецы» отметили его не только взрывом авиасклада, но и еще одним сюрпризом.

* * *

Неизвестно, кому на ум пришла эта идея, только в отряде все сразу заразились ею.

Сергею Сидорову через связных добыли краски, он принялся за работу. Из реек сделал раму, натянул на нее простыню и стал срисовывать Гитлера с карикатуры из газеты.

Сергей рисовал на полянке перед жилыми постройками, поэтому вокруг него всегда было шумно: звенели шутки-прибаутки и даже частушки…

Посмотреть на его работу приходили и Рабцевич с Линке.

— Похож, похож, бесноватый, — сказал Рабцевич, когда на белом листе стал вырисовываться предводитель фашистских палачей, — только для большей выразительности челку ему сделай подлиннее, выдели зубы, они у него редкие, а глаза выпучены…

Сергей, прислушиваясь к советам, старался вовсю. Шумно радовался вместе со всеми, если что-то получалось.

Наконец портрет был готов. 20 апреля его решили выставить на обозрение фашистам. Выполнить это задание поручили группе Бочерикова.

Еще до рассвета подобрали близ деревни Люсино подходящее место — придорожное поле. Портрет укрепили на больших шестах невдалеке от шоссе Лунинец — Ганцевичи. Дорога здесь как раз делала изгиб, портрет хорошо был виден отовсюду. А чтобы гитлеровцы не смогли убрать его, вокруг поставили несколько противопехотных мин. Отошли в сторону, залегли на опушке леса и стали с нетерпением ждать. Интересно было, как воспримут фашисты все это.

Уже давно рассвело, поднялось и стало припекать весеннее солнце, а шоссе было пустынно. Кое-кто поговаривал, что место подобрали не совсем удачное, и тут со стороны Лунинца затарахтел мотор машины. Сразу смолкли разговоры. Бойцы впились глазами в полоску шоссе. Вскоре увидели грузовик, который, взлетая на многочисленных выбоинах, гремел пустым кузовом.

Все надеялись, что шофер остановится, выйдет из кабины. Уже решили: если вдруг вздумает направиться к портрету — снять немца, чтобы не портил затею. Но фриц не остановился — проскочил. Может, торопился, струсил: ехал-то один.

— Ничего, товарищи, — сказал Бочериков, — сейчас этот ганс домчит до своих и непременно доложит, что увидел на шоссе, а офицеры это без внимания не оставят…

Командир оказался прав. Не прошло и получаса, как со стороны Ганцевичей показалась легковушка с гитлеровцами.

Затормозила она напротив портрета. Фашисты некоторое время молча глядели на портрет, очевидно, соображали, что к чему. Потом из машины вылез солдат. Он шагал осторожно, шаря по земле напряженным взглядом. Четверо в машине замерли у раскрытых окон. Сделав несколько шагов, солдат остановился.

Тем временем на шоссе показалось еще несколько грузовиков с солдатами, они горланили какую-то песню. Подъехав к легковушке, грузовики остановились. Как по команде смолкла песня. Фашисты, проворно соскочили с машин, столпились на обочине шоссе, будто на смотровой площадке. Потом несколько человек во главе с офицером отделились и, взяв автоматы на изготовку, пошли вслед за первым солдатом. Не дойдя метров тридцати до портрета, тот швырнул в него камень. Он угодил Гитлеру в зубы, выдрал клок листа.

— Ну что же он так, — слезно воскликнул Сидоров, — я старался, а он вдруг раз — и зубы вышиб.

Бойцы схватились за животы, крепились, чтобы не рассмеяться.

— Ты уж погоди со своими шутками, — одернул Сидорова Бочериков. — Дай представление досмотреть.

С обочины дороги что-то закричали. Солдат в ответ огрызнулся и, швырнув оставшиеся камни в портрет, повернул назад. Не успели они сделать и десятка шагов, как взорвалась первая мина. Они побежали назад и напоролись еще на пару сюрпризов.

— Вот так-то, — воспрянул духом Сидоров, — а то думали, небось, задаром полюбоваться.

С обочины опять закричали. Оставшиеся в живых фашисты стали из автоматов бить по шестам, но не тут-то было — метких стрелков среди них не оказалось.

Больше часа стоял простреленный портрет Гитлера. И не было ни одной машины, которая, проезжая мимо, не задержалась бы на обочине. Фашисты по-прежнему стреляли в портрет, кидали камнями, палками, а он стоял.

Потом приехали минеры, обезвредили сюрпризы и сняли портрет.

В окрестных деревнях долго смеялись над тем, как фашисты истратили не одну сотню патронов и вдобавок ко всему потеряли несколько человек убитыми.

* * *

В апреле сорок четвертого отряд провел несколько успешных операций, в результате которых было уничтожено три вражеских эшелона, в том числе один с боеприпасами, подбито восемь паровозов, везших на фронт составы с живой силой и техникой, на шоссейных дорогах подорвано шесть грузовиков с солдатами и различным имуществом.

Однако не обошлось без собственных жертв.

Приближался праздник 1 Мая, а в отряде был траур. Еще не опомнились от гибели комсорга группы Синкевича — Михаила Литвиненко, подорвавшегося во время минирования шоссе, как обрушилось новое горе — погиб Сергей Храпов.

Необычная судьба выпала на долю этого бойца. Родом он был из подмосковного города Луховицы. С детства увлекался сценой, мечтал стать артистом; когда был призван в армию, сбылась его мечта: стал солистом ансамбля песни и пляски Белорусского военного округа.

Двадцать первого июня сорок первого года ансамбль давал концерт на заставе под Брестом. А ранним утром двадцать второго началась война. Храпов стал защитником Брестской крепости. Тяжелый, неравный, кровопролитный бой. Потом ранение, плен, лагерь для военнопленных, тяжкий труд на маслозаводе в поселке Поболово под Жлобином.

Осенью сорок второго Степан Змушко установил связь с одним из рабочих этого завода — Николаем Говорушко. Тот познакомил его с Храповым и Капельяном. Прежде чем принять их в отряд, поручили взорвать маслозавод. Задание это они выполнили и с осени сорок второго стали бойцами отряда.

Храбро воевали, умело. Особенно отличался Храпов — на его счету было шестнадцать вражеских эшелонов, пущенных под откос. Любили Сергея в отряде. Он был одним из тех, кто не терял бодрости духа ни при каких обстоятельствах. Бывало так: люди измотались, измучились на задании, нервы у всех натянулись в струну, желание одно: обсушиться да поспать. А он вдруг затягивает задорную, согревающую душу песню; или войдет в круг свалившихся от смертельной усталости бойцов, ударит ладонями о колени и начнет лихо отплясывать. Все умел: петь, плясать, проникновенно читать стихи.

И вот Храпова не стало…

Это случилось двадцать четвертого апреля. С самого утра он был весел, пел частушки, рассказывал забавные истории. Может, чувствовал, что последние часы живет, хотел досыта выговориться, напеться.

На задание вышли небольшой группой. Он шутил и в пути.

Стали подходить к железной дороге. Растянулись. Храпов шел впереди, за ним, на значительном расстоянии, Сидоров, потом Козлов, а уж после Санкович и Авдеев с противотанковым ружьем.

День был солнечный, безветренный. Мирно, покойно. В кустах самозабвенно заливалась пичужка, видать, после холодной ночи теплу возрадовалась.

Взрыв раздался внезапно. Впереди поднялся столб пыли и огня. Все упали ничком. Чуть погодя из этого столба вырос Храпов.

— Что-то ничего не пойму, — сказал он и, припадая на правую ногу, пошел к товарищам.

Сидоров в испуге посторонился. У Храпова не было стопы, и он наступал на обнаженную кость. Пройдя несколько шагов, упал вниз лицом.

Со стороны железной дороги послышалась стрельба.

Бойцы подхватили Храпова, побежали к болоту. Остановились в безопасном месте. Наскоро срубили пару сосенок и, обтянув плащ-палаткой, положили на них Храпова. Он был без сознания. Бойцы привыкли видеть его неугомонным, непоседливым, а теперь он лежал тихий и беспомощный.

Храпов открыл глаза, обвел всех измученным взглядом, улыбнулся.

— Друзья, чего это вы плачете?.. Думаете, что «яблочко» теперь не смогу сплясать? Не беда — петь-то могу. — И запел:

Среди пинских болот затерялося

партизанское наше село.

Горе горькое по свету шлялося

и на нас вот теперь набрело…

Поет, а голоса нет, только губами шевелит.

Через несколько часов в отряде Храпову ампутировали ногу, но спасти его не смогли. Он умер на следующий день.

Молчаливые, убитые горем ходили бойцы. Тяжело переживали утрату руководители отряда. Оборвалась песня…

Над базой, где собрался почти весь отряд на открытое комсомольское собрание, было непривычно тихо. Даже природа, и та, казалось, горевала. Солнце, светившее несколько дней кряду, спряталось за тяжелые траурно-черные тучи. На землю сгустившимися мрачными красками легла печаль. Деревья, кусты, прошлогодняя трава, свалявшаяся листва сделались еще более темными, унылыми.

На войне люди неизбежно привыкают к смерти, потому что идут с ней все время рядом и через нее. Но смерть Храпова словно выбила всех из седла.

Все ждали появления командования отряда, которое было в штабной хатке на партийном собрании. Наконец открылась дверь и появился Линке, за ним Рабцевич, Бабаевский, Побажеев, другие коммунисты. Они сели к столу, накрытому кумачом. Комсомольский вожак Василий Козлов открыл собрание.

Минутой молчания почтили память погибших товарищей. Потом выступил Линке. Он рассказал о Первомае — всемирном празднике трудящихся. Вспомнил, как участвовал в маевках, арестовывался за участие в них, а в тридцать первом году впервые прошел с демонстрацией по ликующей Красной площади. Затем Карл Карлович заговорил о фашистской чуме, о задачах отряда, каждого бойца, командира.

— Давайте же поклянемся, товарищи, — сказал комиссар, заканчивая выступление, — не щадить оккупантов, отомстить фашистам за смерть боевых собратьев!

И все в один голос, спрессованный из лютой ненависти к захватчикам, ответили:

— Клянемся!

Выступили и лучшие бойцы отряда — коммунисты и комсомольцы. Бронебойщик Василий Козлов дал слово подбить не менее двух вражеских паровозов, Геннадий Девятов (он только поправился после тяжелого ранения) и Сергей Сидоров — пустить под откос по вражескому эшелону…

Рабцевич подвел итог собранию. Его выступление было кратким. Он наметил, кто, где и что будет делать к празднику 1 Мая.

— Наша задача, — сказал командир, — сделать все, чтобы в эти праздничные для нас дни фашисты еще острее почувствовали, что у них горит земля под ногами.

Прямо с собрания группы уходили на задание. Бабаевский отправлялся с Синкевичем. Побажеев — с Бочериковым, Линке — с Игнатовым. На складе получали патроны, мины, гранаты, сухой паек — хлеб, колбасу. В первые же дни после прихода на Пинщину отбили у фашистов большое стадо коров. Некоторых раздали крестьянам, передали в 208-й партизанский полк, остальные паслись поблизости. На базе наладили коптильню — научились делать колбасу.

Провожал бойцов сам Рабцевич. На поляне выстроилась группа Игнатова.

— Больные есть? — спросил Рабцевич.

— Нет, — дружно ответил строй.

— Вот и хорошо. — Рабцевич облегченно вздохнул, его лицо заметно повеселело.

— Здоровому человеку всегда легче воевать, — впервые за много дней скупо улыбнулся Линке.

— Желаю успеха вам, товарищи, — сказал Рабцевич. На прощание крепко пожал руку комиссару. — Удачи тебе, Карл!

* * *

Действия бойцов спецотряда, местных партизан были настолько ощутимы, что на какое-то время парализовали движение на железной и шоссейных дорогах. В ответ фашисты организовали несколько карательных экспедиций. Ничего не добившись, они стали концентрировать силы в Парохонске, других населенных пунктах, готовясь к новым операциям.

И тут Бабаевский сообщил, что конное подразделение словаков, дислоцирующееся в деревне Любель, перебив свое командование, ушло в лес, где встретило местный партизанский отряд «За Родину» и влилось в него.

— Вот это здорово, Николай! — сказал Рабцевич. — Как видишь, твои старания не пропали даром.

…Эта история началась сразу же после возвращения Бабаевского с Большой земли. Словацкое подразделение тогда стояло в деревне Вылазы. Солдаты охраняли участки железной дороги.

В отряде решили начать агитационную работу по их разложению. Нужен был человек, через которого для начала удалось бы завязать с ними переписку…

После тщательного отбора Бабаевский остановился на жительнице деревни Сошно Дарье Александровне Малашицкой. Рабцевич одобрил кандидатуру. Оставалось заручиться согласием самой Малашицкой. С этой целью апрельской ночью и отправился к ней начальник разведки. С ним пошли проводник из местных — сосед Малашицкой — и трое бойцов охранения.

В то время фашисты не имели гарнизона в Сошно, если, конечно, не считать бригады немецких железнодорожников, живших в церкви. Однако жили рабочие обособленно, посты выставляли только возле казармы. Поэтому каких-либо препятствий для встречи не предвиделось.

Огородами пробрались к хате Малашицкой. Кругом было спокойно, непривычно для военного времени тихо. Деревня спала. Бойцы охранения заняли свои места — двое залегли в кустах у ограды на улице, один на огороде. Проводник тихо постучал в окошко, низ которого был заделан куском железа. Бабаевский, чтобы случаем не напугать хозяйку, прижался к стене хаты, затаился.

— Кто? — послышался заспанный голос.

Проводник назвался.

— Чего тебе? — недовольно спросили из-за окна.

— Да открой же скорее, Дарья, дело к тебе имею.

Из хаты донеслось приглушенное покашливание, торопливое шлепанье босых ног.

Дверь приоткрылась, в образовавшуюся щель просунулась женская голова в наспех накинутом платке.

— И чего тебе, окаянный, не спится? — проворчала хозяйка. — Входи, полуночник. — Она распахнула дверь.

— Да я тут не один, — виновато проговорил проводник, пропуская вперед Бабаевского.

В сумрачной горнице непросто было различить присутствующих, их близость угадывалась по дыханию.

— Ты кого это ко мне привел? — спросила хозяйка.

Бабаевский опередил проводника, представился:

— Я заместитель командира отряда Игоря. Звать Николаем. Если не возражаете, поговорить с вами надо.

Малашицкая вздохнула.

— Возражай не возражай, а ты уже в хате. Говори, чего надо?

Бабаевского не смутил тон хозяйки. Он знал о ее крутом нраве. Попросил проводника выйти. Сработала привычка: прежде чем заговорить с кем-либо о деле, остаться без свидетелей. В народе недаром бытует пословица: «Береженого бог бережет», чекисты называют это конспирацией.

— Так спрашивай, — нетерпеливо заметила Малашицкая, едва затихли во дворе шаги проводника, — что надо?

— Для начала, Дарья Александровна, пройдем куда-нибудь в уголок, зажжем лампу, коптилку, — предложил Бабаевский. — Знаете, как-то не привык знакомиться в потемках.

— Тогда иди сюда. — Она нащупала его руку, потащила за собой. Рука у нее была по-мужски крепкая. Сделав несколько шагов, сказала: — Постой! — а сама загремела чем-то железным.

— Эт на-а, паралик ее расшиби, печь погасла. Теперь огнем, разживиться можно если только у соседки.

Бабаевский протянул ей пачку немецких спичек.

Малашицкая зажгла тонкую длинную лучину, воткнула в печь между кирпичей. Слабо озарилось место, где они находились. Это было запечье, отгороженное от горницы шторкой из грубой серой ткани. Огонь в топке никак нельзя было увидеть с улицы. Бабаевскому понравилась сообразительность хозяйки. Подумалось: «Должно быть, это место не впервые использует для подобных встреч». Сел на щербатую коричнево-черную, крепко сработанную скамейку. Малашицкая стояла, прижавшись к печке. Некоторое время молча смотрели друг на друга.

Малашицкая выглядела много старше своих шестидесяти двух лет, и в этом не было ничего удивительного. С двадцать девятого года осталась без мужа. На руках пятеро детей. А помощи ждать неоткуда. В тридцать девятом, когда Западная Белоруссия стала советской и вроде бы солнышко взошло в ее жизни, подросли дети, старшую, Михалину, выдала замуж. Да умерла средняя — Надежда. Не успело забыться это горе — война грянула. У Михалины фашисты повесили мужа (он был депутатом сельского Совета), а саму угнали на каторжные работы в Германию. Сыновья Григорий и Петр ушли в лес партизанить. Осталась она с младшей — Катериной. Чем могла, партизанам помогала: кормила, обстирывала, белье штопала, — ничего не жалела. И тут вновь несчастье постучалось в ее хату. В феврале сорок четвертого под Брестом погиб Григорий.

Бабаевский глядел на Малашицкую и на какое-то время даже засомневался: а справится ли эта немолодая, измученная женщина с заданием? Успокоился, поглядев в глаза — живые, необычайно ясные.

— Видите ли, уважаемая Дарья Александровна, я много о вас слышал, все собирался познакомиться. — Его взгляд столкнулся с колючей усмешкой хозяйки. — Простите, что выбрал такое позднее время.

— Чего уж извиняться, коль пришел. Скажи лучше, зачем понадобилась?

Бабаевский понял, что она не терпит многословия, не нуждается в лишних объяснениях.

— Я хотел бы вас попросить выполнить одно очень важное поручение отряда.

И опять усмешка, пройдясь по ее впалым щекам, застряла в глазах.

— Господь с тобой, мил человек, на погост мне пора собираться, уже бельишко припасла, а ты задание. Отзаданилась, теперь за меня сынок мой последний воюет.

Голос ее дрогнул, сорвался, взблеснули от боли глаза. Казалось, еще мгновение — и расплачется старая женщина. Но не расплакалась: закусила губу, и глаза тут же высохли.

Бабаевский подивился ее воле, обрадовался: «А ведь не ошибся — сильный она человек».

— Дарья Александровна, — продолжал Бабаевский, — как это в народе говорится: вы еще любой молодой сто очков вперед дадите. Не будь я уверен в том, что справитесь с нашим поручением, не пришел бы сейчас.

Из рассказов бойцов, односельчан Малашицкой Бабаевский знал, что она не тщеславна, не любит, когда ее хвалят, выпячивают, но сейчас после его слов она разом переменилась, помягчала, подобрела.

— Ну что, господь с тобой, говори, что надо.

Бабаевский облегченно вздохнул и стал рассказывать о задании.

Они просидели чуть ли не до утра, обо всем поговорили: о политике, о довоенной колхозной жизни, о положении на фронте. Ей все хотелось знать, на все получить ответ.

Бабаевский от имени руководства отряда написал обращение к вражеским солдатам. Набросал Малашицкой несколько вариантов, как подступиться к ним, выбрать нужного человека, и ушел.

Несколько раз ходила Малашицкая в Вылазы, а это от ее деревни ни много ни мало — целых четыре километра. Да если бы все дело было только в количестве километров. На пути как заноза торчал железнодорожный переезд, у шлагбаума — дотошная охрана. Не только перевернут поклажу — расспросами замучают: куда да зачем? Отговаривалась как могла. Письмо-обращение, чтобы, случаем, не обнаружили, аккуратно сложила и спрятала под платком в пучке волос.

Невыносимо сложно оказалось завести знакомство среди солдат. Раньше ей не стоило труда завязать разговор с человеком. Легко с людьми сходилась, быстро находила общий язык. Теперь ее словно подменили: видно, сказывалась ответственность перед отрядом — пообещала выполнить поручение наилучшим образом.

Все перепробовала Малашицкая, чтобы поближе быть к солдатам. Попыталась определиться к ним в прачки, уборщицы или на кухню — не получилось. Тогда стала вязать носки и менять у солдат на продукты.

Как-то повстречался ей с виду добродушный парень с подкупающей простецкой улыбкой. По-русски он изъяснялся вполне терпимо.

За носки он дал немного соли и впридачу большой кусок сахара.

— Это, — сказал, — внукам отнесешь.

Понравился ей солдат. Хотела поговорить, но его позвали в казарму. Постояла на дороге, подосадовала и опять ни с чем вернулась домой.

Но судьба свела с ним еще раз.

Отправилась как-то в Вылазы. Благополучно миновала переезд, до деревни осталось с километр. И тут разболелась нога: к непогоде или еще по какой причине, но вдруг не стало мочи идти. Присела на обочине, задумалась. И что такое? Он идет. Увидел, обрадовался:

— А, старая знакомая! — Сел рядом. — Я тебя не раз вспоминал. Носки мне понравились. — Он повалился спиной на траву, широко раскинул руки. — Жить — хорошо! — Приподнялся. — А будет еще лучше. Сейчас для главного удара силы копим.

Кровь ударила в голову Малашицкой, нехорошо стало.

Разбитая, усталая, так и не дойдя до Вылазов, вернулась она домой. В голове все смешалось. И самое страшное, что не знала, как теперь быть, что делать. Она уже не верила в эту затею. Приди тогда Бабаевский, непременно отказалась бы от поручения. Но минул день, и здравый рассудок взял свое.

Было солнечно, жарко. Она готовила еду. Чистила картошку, резала лук, а думала о письме.

С улицы послышался тяжелый конский топот, потом совсем рядом команда, вслед за этим шум, смех, разговоры. Глянула в окно: «Легки на помине…»

Солдаты спешились, заполнили улицу. Один уже приоткрыл калитку во двор Малашицкой.

«Господи, пресвятая богородица!..» Не успела Дарья Александровна сунуть чугунок в печь, как в дверь постучались.

Вошел солдат-словак. Она мельком оглядела его и ужаснулась: страшен, что война, лицо угревато-оспинное, длинное туловище и короткие кривые ноги. Таким только детей пугать.

— Мне бы попить, — вытирая рукавом потный лоб, сказал, немного коверкая русские слова.

Малашицкую даже озноб прошиб. Хотела отказать: мол, к колодцу еще не ходила, — но, подавив неприязнь, спросила:

— А чего тебе, мил человек, водицы аль другого?

И, не дожидаясь ответа, добавила:

— А если я тебя морсом клюквенным угощу?

Солдат, переминаясь с ноги на ногу, раскрыл рот да так и замер.

Малашицкая, погремев в сенях у кадушки, принесла большой ковш морсу с плавающими ягодами.

— На-кась, жажду как рукой снимет.

Солдат, словно не веря глазам своим, что привалило такое угощение, бережно принял ковш, сглотнул слюну и стал пить. Острый кадык его так и задвигался от громких блаженных глотков. Немного отпив, старательно вытер ладонью усы, с благодарностью посмотрел на хозяйку и вновь приник к ковшу. Несколько раз он принимался пить, пока не одолел весь морс. А выпив, устало опустился на скамейку.

Потом пошарил по карманам маленькими жилистыми руками с грубыми, узловатыми пальцами, достал алюминиевый портсигар и вздохнул сокрушенно — сигареты кончились.

Малашицкая, видя все это, достала с печки кисет, приготовленный для сына. Подумала, где можно взять какой-нибудь клочок газеты: своих она не получала, а читать фашистские — душа не принимала. Открыла комод, там под бельем лежала газета, постеленная еще с довоенных времен, оторвала от нее чуток.

Солдат скрутил цигарку, закурил. Потом с придыхом, страшась раскашляться от перехватившего дух самосада, спросил:

— А скажите, почему это вы ко мне так хорошо сейчас отнеслись? Я ведь… в какой дом не зайду — отовсюду гонят, смотрят с ненавистью. А вы…

— А чего я? — Малашицкая вздохнула. — И вы — человек.

С тех пор солдат стал часто заходить к Дарье Александровне. В одно из посещений попросил вдруг проводить его в лес к партизанам. Обрадовалась Дарья просьбе, но вид сделала, что не поняла его, и, как говорила про весенний сбор клюквы, когда она, ядреная, особенно радует глаз, так и продолжала. Однако, едва солдат собрался уходить, сунула ему письмо, благо понимал он по-русски.

— Прочти…

Он развернул, пробежал глазами, внимательно посмотрел на Малашицкую и разом переменился в лице: побледнел, посуровел…

Внутри у старой женщины все похолодело. «Господи, неужели не тот? Тогда зачем ему понадобились партизаны? — Ей припомнились частые приходы в последнее время оккупантов в Сошно. — Как это я раньше не сообразила?»

Солдат, не торопясь, прочитал письмо и вновь уставился на Малашицкую. Что-то неприятное было в его тяжелом взгляде, в шумном, прерывистом дыхании.

«Точно… не тот! Вот дуреха!» В ушах неприятно зашумело, зазвенело, а после опять услышала его глуховатый голос:

— Письмо возьму с собой, дружку покажу. Завтра зайду.

Что и как ответила — не помнила. Пришла в себя, когда с улицы послышался конский топот и в открытое окно ветер принес запах полыни. Постояла, подождала, пока все стихнет, и вышла из хаты. Огородами, кустарником, чтобы не видели соседи, пробралась в лес.

— Дарья Александровна? — удивился Бабаевский, увидев ее.

— Я, Николай, я, — прошептала, — пришла посоветоваться.

И стала рассказывать о случившемся. Рассказывала торопливо, подробно.

— Ты понимаешь, не понравился он мне. Уж больно вид у него был страшный, когда читал письмо.

Бабаевский мягко улыбнулся.

Малашицкая вспыхнула. От внезапной злости дышать стало нечем.

«Ему, видите ли, смех, а тут!..» Хотела наговорить, накричать, но не успела.

— Вы, Дарья Александровна, — продолжая улыбаться, сказал Бабаевский, — успокойтесь. Признаться по совести, я другой реакции на письмо и не представлял. Сами поймите, человек просит проводить к партизанам, значит, думает о связи с ними, а может, о переходе. И все благодаря вам. Но одно дело думать о партизанах и совершенно другое вступить с ними в связь, начать действовать. Так что будьте спокойны, все развивается как положено. Кстати, увидите его, передайте, что я хочу с ним поговорить.

Вскоре Бабаевский встретился с солдатом-словаком. Разговор был откровенный. Хоть и помнил начальник разведки спецотряда рассказ Малашицкой, но расспросил, откуда родом, где служил. И только после этого предложил начать агитационную работу среди солдат-словаков.

Малашицкая стала выполнять задачи курьера: от Бабаевского носила листовки словаку, от него доставляла донесения.

Однажды Бабаевский поручил Малашицкой передать солдату-словаку письмо Рабцевича и пачку советских газет.

Пришлось задуматься. Переход с такой поклажей через переезд исключался. Солдат-словаков, как назло, из Вылазов уже который день не выпускали — их руководство боялось, что в подразделение занесут свирепствующий вокруг тиф.

И все же Дарья Александровна нашла выход. Дождавшись ночи, проверила, крепко ли спит дочь, переоделась во что похуже и, взяв припрятанную посылку, отправилась в путь. Ночь выдалась темная, холодная. Трава ледяной росой обжигала босые ноги. Идти было тяжело. Пока шла полем, еще что-то различала, а в лесу даже растерялась. Постояла, сориентировалась, где должен быть переезд, вытянула вперед руки, чтобы не напороться на кусты, ветки деревьев, и взяла левее…

Железную дорогу не увидела — угадала по вспышкам ракет, которые время от времени дырявили небо. Идти дальше стало опасно. Вдоль железнодорожного полотна фашисты выставляли секреты, и неизвестно, где они затаились на этот раз. Стоило на них наткнуться, пиши пропало. За годы войны насмотрелась на расправы… Фашисты были беспощадны к тем, кто даже днем осмеливался переходить железную дорогу в неположенном месте. А у нее, ко всему прочему, посылка.

На опушке за деревом остановилась. Из темноты, щелкнув, вылетела ракета. Роняя искры, высветила рельсы, лобастый дзот на взгорке, часового…

Малашицкая решила, что удачно вышла к дороге, здесь и постарается перебраться через нее. Расчет был прост: невдалеке от дзота фашисты вряд ли выставили секрет — смысла нет, а вот дальше… кто знает. Надо только выбрать момент.

Подождала, когда затухнет новая ракета, легла в траву и поползла. Смешно и грешно: старая женщина, самое время на печи кости греть, сны про будущую счастливую жизнь разглядывать, а она путешествует, да как — на брюхе…

На сколько метров фашисты оголили лес по обе стороны, она не знала, но, пока ползла до насыпи, совсем обессилела, а впереди — еще небольшой подъем, железнодорожное полотно, спуск и такой же конец до опушки… Все это не так уж страшно — скрипнет зубами, доползет. Да только вдруг почувствовала, что нога немеет. Знала, что студить нельзя, но в обувке, пускай даже самой легкой, разве учувствуешь сушняк в лесу, а шум ей был совсем некстати.

Призывая всех святых на помощь, стала растирать, гладить, щипать ногу… В небо взвилась новая ракета. Неприметным комочком замерла Малашицкая. А как только огонь померк, сноровисто, забыв про ногу и усталость, на одном дыхании вскарабкалась на полотно, перебралась через рельсы по колючей щебенке на ту сторону насыпи и съехала вниз.

Некоторое время лежала пластом, сердце колотилось и казалось, что, если бы не прижалась так к земле, непременно бы вылетело. Однако отдыхать недосуг. Через силу выпростала руку, ухватилась за траву, подтянула свинцовое тело, выкинула другую руку и поползла…

В Вылазы она не пошла. У нее с Павлом на всякий случай было обговорено укромное место за околицей. Там и оставила свою посылку. Павел будет чистить коня — заберет.

До своего дома Малашицкая едва добралась. В сенях скинула измазанное платье, вымыла ноги и, войдя в хату, от непомерной усталости повалилась на кровать.

Утром, едва в окно пробился рассвет, поднялась. Ступила на ноги — и чуть не упала. Глянула на них и ужаснулась — они распухли, были в ссадинах…

Шли дни. Тот, первый солдат обрастал надежными людьми. Письма, газеты, листовки делали свое дело.

Бабаевский уже согласовал с Рабцевичем план перехода солдат в отряд, как вдруг подразделение снялось и ушло за реку Ясельду в деревню Любель.

Причина перевода стала известна только на следующий день. Из Пинска в Любель пожаловал высокий фашистский чин. Тут же сыграли общий сбор, зачитали приказ, согласно которому все подразделение поступало в распоряжение полка СС для проведения совместной карательной экспедиции против партизан. А вечером, когда офицер собрал у себя нескольких человек обсудить план карательной экспедиции, в хату ворвались солдаты, твердо решившие перейти к партизанам. Схватка была недолгой…

Сообщение Бабаевского о переходе словаков к советским партизанам обрадовало Рабцевича.

— Теперь, — повеселев, сказал он, — фашистам нужно время, чтобы опомниться, а мы успеем подготовиться к встрече.

Заложив руки за спину, он нетерпеливо заходил по хатке. Последние успехи отряда придали ему уверенности: он стал разговорчивей, подвижней, улыбался.

— Да, вот, — он подошел к Бабаевскому, — увидишь Дарью Александровну, поблагодари ее от меня. — Задумался. — Этого, пожалуй, маловато. Зайдешь к Процанову, возьмешь несколько кружков колбасы… Ну, в общем, сам сообразишь, чем можно порадовать сейчас старого человека. Действуй.

Фашисты долго готовили карательную экспедицию. А когда вторглись в леса, предупрежденные заранее партизанские отряды и разведывательно-диверсионные группы уже вышли из опасной зоны. Ничего не обнаружив, каратели в деревне Доброславка схватили нескольких крестьян. С их помощью надеялись напасть на след народных мстителей. Пытали, но из этой затеи ничего не вышло. Тогда фашисты в устрашение местных жителей дотла сожгли деревню…

В то же время гитлеровцы усилили охрану железных дорог. Так, на железной дороге Пинск — Лунинец через каждые пятьсот метров — километр построили доты, оборудовали их радио- и телефонной связью, мощными прожекторами, вооружили пулеметами. На расстоянии двухсот метров друг от друга на ночь выставляли посты. В дни интенсивного движения поездов расстояние между постами сокращалось до ста метров. По обеим сторонам железной дороги лес вырубили на сто пятьдесят — двести метров. Часовые при малейшем подозрительном движении в придорожных кустах или сомнительном шорохе, доносившемся из леса, открывали огонь. Тут же наряды солдат прочесывали местность. Если фашистам не хватало своих сил, на помощь прибывал бронепоезд, огнем пушек, минометов, пулеметов наводил ужас на все живое. После его ухода от попавших под обстрел деревень оставались груды развалин да траурно-черные печные трубы, от лесов — расщепленные пни. Кроме внезапных вызовов бронепоезд раз в сутки, в полночь, пускали по всему участку от Пинска до Лунинца, и он наводил «порядок». Фашисты в своей газете хвастливо заявляли о неприступности железной дороги на этом перегоне.

Рабцевич решил взорвать бронепоезд.

Выполнить задание поручили группе бойцов во главе с Синкевичем.

В поисках подходящего места для диверсии восемь раз выходила группа к железной дороге в междуречье Ясельда — Бобрыки. Проводниками были связные братья Косяк — Николай и Федор, которые знали местность не хуже бывалых лесников. Они провели группу там, где, казалось, пройти невозможно. Однако найти брешь в охране не удалось. Стало очевидным: незаметно появиться на железнодорожном полотне и тем более заложить мину нельзя. Но это еще не все. Выполнение задания осложнялось из-за того, что в километре от железной дороги и параллельно ей пролегало шоссе Пинск — Лунинец, которое патрулировали мотоциклисты. В случае тревоги на железной дороге шоссе тут же перекрывалось. И тогда Синкевичу пришла идея атаковать бронепоезд. Стремительно, как ветер, налететь на стальную громаду и подорвать. Еще раньше он обнаружил тянущуюся из леса в сторону железнодорожной насыпи заброшенную и едва заметную канаву. Лежащего в ней человека уже в четырех-пяти метрах было не видно, а канава подходила почти к самой насыпи.

О плане Синкевича Бабаевский доложил Рабцевичу.

— А как люди? — недоверчиво спросил командир. — О бойцах вы подумали?

— Это в каком смысле? — насторожился Бабаевский.

— Риск велик…

Наступила пауза.

— Разрешите сходить на место, посмотреть, — после некоторого раздумья сказал Бабаевский.

— Что ж, сходите…

На железную дорогу отправились днем: ночью ее не рассмотришь, да и опасность нарваться на мины или секреты больше.

Братья Косяк вывели прямо к канаве. Залегли в сухих зарослях прошлогоднего бурьяна. Было тепло. Ярко светило солнце. Видимость отличная.

Бабаевский стал рассматривать железную дорогу в бинокль. В этом месте полотно ровное, как линейка. Справа и слева на изгибах доты. Причем ближе к станции Ясельда сразу два: с одной стороны насыпи и чуть подальше — с другой. Из дотов хорошо просматривался не только участок железной дороги, но и подступы к ней. Бабаевский знал, что ночью фашисты выставляют между дотами часовых, подобраться к насыпи трудно.

Пора было уходить. Бабаевский дважды успел все осмотреть справа налево, но не торопился. Протер тряпочкой стекла бинокля и снова поднес его к глазам. Синкевича так и подмывало заговорить, однако молчал: Бабаевский еще перед выходом предупредил — у железной дороги не вести никаких разговоров.

Со стороны Ясельды послышался перестук колес. Вслед за этим из-за поворота вынырнула дрезина, на прицепе — небольшая платформа со шпалами. Бабаевский, отложив бинокль, следил за ее движением. Миновав канаву, дрезина остановилась. С нее слезли рабочие. Послышались немецкая речь, смех. Не торопясь, рабочие выгрузили шпалы, сложили их штабелем, и поехали дальше.

Потом от Парохонска прошел товарняк, судя по грохоту, пустой. Бабаевский проводил его взглядом и, когда все стихло, рукой показал: надо уходить.

Молча поползли в лес, а там пошли быстрым шагом. Привал устроили уже за шоссе. Закурили. Бабаевский все так же молча уселся на поваленную в бурю сосну, задумался. Бойцы Касьянов и Кожич тихо присели рядом. Братья Косяк, свернув по толстенной цигарке, принялись оживленно обсуждать виденное на железной дороге:

— Вот бы по немцам в дрезине резануть, а то ишь разъезжают.

— И я так думаю!

Увидев, что на них смотрит Синкевич, братья замолчали.

Между тем тот не видел проводников и не слышал. Думал о своем, беспокойно расхаживал. Наконец не выдержал:

— Ну так как, товарищ командир?..

— Все нормально, Сеня, место выбрано правильно, план хороший, — вскинул Бабаевский белесые брови. — У меня к тебе единственная просьба: после взрыва, пока не опомнились фашисты, как можно быстрее надо вернуться в лес. Сто пятьдесят метров под перекрестным огнем — расстояние огромное.

На подрыв бронепоезда отправились четырнадцатого мая.

Через шоссейную дорогу перебрались засветло. Проверили, не обнаружил ли их кто, и только тогда углубились в лес. Подошли к железной дороге. Залегли.

Примерно в половине десятого из дальнего дота появились солдаты. Кое-кто из них пошел к станции Ясельда, другие — к Парохонску. Солдаты двигались медленно, с обеих сторон тщательно осматривали рельсы, насыпь, по пути выставляли посты. Как обычно, один солдат встал метрах в ста от канавы справа, другой — на таком же расстоянии слева. Остальные проследовали дальше. Часовые осмотрелись, пошли навстречу. Не дойдя метров пятидесяти друг до друга, остановились, о чем-то громко и весело поговорили и разошлись.

Стемнело сразу. Периодически то с одной, то с другой стороны вспыхивали прожектора, в небе то и дело зависали ракеты, иногда сразу несколько штук. Холодный свет, чем-то напоминавший лунный, не ярко, но ровно заливал округу.

Часовые опять сошлись, один другому сказал что-то, правда, не так весело, и, зябко ежась, ушел. Бойцы невольно ощутили холод.

— А ведь правду говорят старики, что редкий май без заморозков обходится, — заметил Касьянов.

— Мороз это плохо, — шепнул Чмут.

— Почему?

— Да если продержится еще чуток, огурцов опять не будет, — вполне серьезно сказал Чмут.

— Да иди ты… — вмешался Кожич. — Огурцы-то в июне сажают. При чем тут заморозки?

Чмут, братья Косяк едва сдерживали смех.

Синкевич погрозил кулаком, а про себя подумал: «Пусть посмеются…» Подождав, пока потухнут прожектора и сгорит очередная ракета, сказал:

— За мной, товарищи! — И пополз из леса. За ним Касьянов, Чмут.

Оставшиеся в охранении взяли на прицел часовых.

Ползти по узкой канаве с двадцатикилограммовым зарядом тола, запрятанным в мешок, было необычайно трудно.

В воздухе зависла новая ракета. Подрывники вжались в землю. Каждому казалось, что ракета висит именно над ним. Потом опять вспыхнул прожектор, луч пробежал над головами, осветил полотно и погас. Подрывники вновь поползли. И вдруг — что такое? — у Синкевича часто задергался шнур, который он тянул за собой. Это из охранения подали сигнал «Внимание!».

Опять вспыхнула ракета, и Синкевич увидел: со стороны дальнего дота по путям движется несколько человек.

«Час от часу не легче! Если гитлеровцы решили выставить дополнительные посты, часового поставят и у канавы. Что делать?» Синкевич решил не ждать, пока погаснет ракета, осторожно пополз дальше, за ним — бойцы.

Немцы приближались. Все отчетливей было слышно, как цокают о гравий, гулко ударяются о шпалы сапоги.

Обидно — до насыпи осталось метров тридцать, не больше, и, по всей вероятности, вот-вот должен появиться бронепоезд. Надо торопиться. От того, насколько близко они подползут сейчас к путям, во многом будет зависеть исход операции.

Фашисты остановились возле часового. Это были офицер и два солдата. Офицер громко заговорил с часовым и вдруг насторожился. При свете ракеты его большие очки блеснули, словно вспыхнувшие фары. Он ткнул пистолетом в сторону канавы.

Взяв автомат на изготовку, от группы отделился солдат. Над железной дорогой вновь зависла ракета. Подрывники замерли.

Солдат прошел в нескольких шагах от них, трава, покрытая инеем, шуршала под его ногами. Немец остановился, потоптался на месте. Подрывники вздрогнули, когда прозвучал его надтреснутый голос, с насыпи ответили. И вновь все затихло: ушли фашисты.

Из тягостного оцепенения Синкевича вывел протяжный гудок паровоза со стороны Ясельды. Это мог быть бронепоезд.

И вот уже блестящая игла прожектора проколола лес, а затем, вытянувшись над полотном, высветила рельсы, шпалы.

Синкевич проворно пополз. А когда наконец уперся в бугор, радость так и захлестнула его: «Успел!» Он подтянул мешок, чтобы удобней было на него опереться и затем быстро подняться.

Бронепоезд шел со скоростью не меньше сорока километров. Замерли часовые. До расчетной точки взрыва бронепоезду оставалось пройти меньше ста метров. Уже ничего не слышно было, кроме тяжелого стука колес.

— Пора, — сказал Синкевич и, стремительно вскочив, побежал к насыпи. За ним — товарищи…

Секунда, две — и подрывники на полотне. Теперь часовые наверняка увидели их, однако что-нибудь предпринять не смогли, их срезали меткие очереди партизанских автоматов. Бронепоезд приближался с каждой секундой. Синкевич выдернул чеку взрывателя, бросил мешок. То же сделали остальные.

Взвизгнули, заскрежетали тормоза — но было поздно. Подрывники сделали прыжок, другой, третий — и свалились в канаву. Мощный взрыв потряс округу. Взрывная волна вжала их в землю, опалив горячим дыханием.

Синкевич и его товарищи побежали к лесу. Над местом взрыва стало светло как днем. Загорелся перевернутый паровоз, с двух сторон полотна железной дороги лихорадочно заметались лучи прожекторов, небо, будто на карнавале, осветилось красными, белыми ракетами, воздух прочертили трассирующие пули.

Подрывники знали: если сумеют добежать до леса и затем раньше карателей перемахнут через шоссе, то будут спасены.

* * *

Вскоре после взрыва бронепоезда последовали новые диверсии на железной дороге.

Фашисты свирепствовали. Они вновь вторглись в лес. На своем пути сожгли несколько деревень: Плоскинь, Гребень, Бобрыки, Плотницу, Задубье, Заберезье. Но тех, кого искали, не нашли.

Между тем отряд «Храбрецы» рос. Рабцевич создал новую разведывательно-диверсионную группу и направил ее в район станций Малковичи — Люща. Ее командиром назначили Геннадия Иосифовича Девятова. Бойцом группы стал Процанов. Он наконец упросил Рабцевича дать ему возможность вместе со всеми бить фашистов.

Успешно действовала группа Девятова. На железной дороге она подбила из ПТР паровоз, который тянул вражеский состав, на шоссейной дороге взорвала автомашину.

Из всех крупных городов ближе всего к базе отряда был Пинск. Рабцевич придавал особое значение изучению обстановки в нем. В городе уже имелись надежные связные. Начальнику разведки Бабаевскому удалось с помощью своих людей проникнуть даже в гебитскомиссариат Пинска. Одним из активных связных был двадцатилетний Василий Севко, монтер временной электростанции. Собственно, электростанцией называли мощный дизельный трактор, снабженный динамо-машиной. Вырабатываемый ток ночью предназначался для фашистской больницы, днем — для мельницы.

На одной из встреч Севко передал Бабаевскому схему всей электросети города. Севко раздобыл ее в столе своего начальника, нанес места дислокации фашистских частей, контрольных постов в городе и на подступах к нему. Бабаевский передал Севко магнитную мину и тол для организации взрыва трансформатора.

Придя домой, Севко спрятал мину и брикеты тола в своем сарае, среди дров. Каково же было его удивление, когда однажды, вернувшись с работы, он обнаружил брикеты тола на топившейся печке. В груди все так и похолодело.

— Мама, что вы задумали? — спросил он, взяв брикет.

— Да вот кто-то мыло спрятал в дровах, так я решила его посушить.

— Да вы знаете, что это такое? — собрав с печки брикеты, сказал Василий. — Это же взрывчатка.

Мать чуть не вскрикнула. Лицо ее побелело, она беспомощно опустилась на стул.

— Господи, так кто ж ее подсунул-то нам?

— Да это моя, мама…

— Как? — Мать испуганно посмотрела на Василия, хотела что-то еще спросить и не смогла — слова застряли в горле.

Несколькими днями раньше по городу расползлись слухи о том, что в кабинет фашистского гебитскомиссара партизаны бросили гранату. Она взорвалась в то время, когда фашиста в кабинете не было. В городе начались облавы. Хватали всех, на кого падало хоть малейшее подозрение, и тут же расстреливали.

И вот теперь сын притащил домой взрывчатку…

— И что ж с ней делать будешь? — прошептала мать.

— Как что? Взорву, — решительно сказал Василий.

Мать заплакала. Василий сложил брикетики стопкой, завернул в тряпицу и направился к двери.

— Постой, сынок. — Мать устало поднялась, пошатываясь, подошла к нему, обняла. — Ведь если тебя, родной, схватят, я не выдержу.

Василию стало жалко мать. Перед глазами мелькнула страшная картина. В прошлом году фашисты угоняли молодежь на работу в Германию. Не обошли и дом Севко. Младший брат Василия получил повестку. На сборный пункт не пошел, задумал с наступлением темноты уйти в лес, да не успел. Перед вечером за ним пришли фашисты…

— Не волнуйтесь, мама, все будет хорошо, — как мог, успокоил Василий мать.

Тол вместе с миной, которую мать не заметила, он зарыл в углу сарая. Так было надежней, к тому же он еще не знал, когда удастся совершить диверсию.

…Севко решил, что одному не справиться с заданием, привлек Николая — товарища по работе, которого считал надежным человеком.

После смены они прошли по Первомайской. Даже покурили недалеко от входа в подземелье, где стоял трансформатор. На двери висел амбарный замок. Без ключа не открыть. Подумали о петлях. Они были массивные, кованые. Но можно без особого труда поддеть их ломом и выдернуть. Напротив входа в подземелье располагалась фашистская пожарная часть. Петли без шума не выдернешь, а там вечно бодрствующий дежурный. Решили рискнуть, а чтобы меньше было шуму, накрыть это место пиджаком. Диверсию задумали совершить, когда Василий будет работать в ночную смену. Запустит трактор и уйдет.

Засветло, чтобы не напороться на случайный патруль, обходя контрольные посты, Василий перенес мину и тол к себе на работу. Как обычно, заправил дизель, смазал, запустил. И не заметил, что землю уже окутала теплая летняя ночь. Пришел охранник австриец Штефан, уселся рядом. Коверкая русские и белорусские слова, иногда дополняя речь жестами, стал рассказывать о своей жене, детях, живущих где-то под Веной. Он рассказывал и не спускал глаз с сумки, где лежали мина и завтрак. Василий, делая вид, что внимательно его слушает, извелся: «Черт знает что на уме у этого австрийца, возьмет да и заглянет в сумку…» А ведь положил-то ее Василий на самом виду только потому, что хорошо изучил характер австрийца. Осматривая обычно территорию, обращая внимание на различные мелочи, он никогда не трогал то, что лежало у дизеля. А тут… Неужели что-то заподозрил?

Как правило, австриец выходил к нему ночью из своей комнаты, перекидывался парой-тройкой слов, делал круг, большой или поменьше, около дизеля и уходил. А сейчас вот разговорился.

Василий потянулся к сумке.

— Совсем забыл, мне тут мама поесть собрала, положила и на вашу долю. — Он достал сверток, отрезал внушительный кусок розового сала с чесноком, ломоть черного хлеба и протянул сразу подобревшему Штефану.

Вместе поели, выкурили по цигарке душистого домашнего табачку. И только тогда австриец, одолеваемый зевотой, ушел.

«Вот окаянный, за салом приходил, а я-то думал…»

Василий подождал с часок, осмотрел трактор — работает нормально — и осторожно выскользнул со двора.

На набережной в кустах его уже поджидал Николай. Чтобы зря не рисковать, на Первомайскую они пробрались дворами. На улице не было ни души. Из окна дежурной комнаты пожарной части сквозь зашторенное окно пробивалась слабенькая полоска света. Кругом стояла тишина, только слышно было, как шелестит на ветру листва.

К двери подошли вдвоем. Николай достал ломик и поддел петлю. Быстро открыли дверь. Василий вошел, Николай прикрыл за ним дверь.

Василий включил фонарик. Вниз вела деревянная отлогая лестница, из глубины тянуло сыростью. Василию показалось, будто часто и громко затикало. Замер. Это колотилось его сердце. Пересилив страх, начал спускаться. Впереди мелькнули кабель в свинцовой оплетке, трансформатор. Василий достал из-за пазухи сверток, развернул.

Сверху слабо, тревожно постучали. «Предупреждение. Должно быть, кто-то показался…» Василий выдернул чеку, сунул связку из мины и тола в трансформатор и, спотыкаясь, стал подниматься.

На улице было тихо. Приоткрыл дверь и вышел осторожно.

Николай смотрел за угол, рукой показывал, чтобы Василий торопился.

Было темно, однако патруль их заметил. Раздался властный окрик.

Друзья юркнули в первый попавшийся двор, перемахнули через забор. За ними послышались крики, топот. Опять забор, на этот раз каменный, сад… Давно в ночи затерялся шум погони, а они все бежали и только на набережной расстались. Николай пошел домой, Василий — к трактору, где ждала его новая неожиданность.

Около дизеля сидел старший бригады Иван — кляузный, неприятный человек.

— Почему от рабочего места уходишь? — напустился он на Василия.

— Да я… купаться ходил, — оправдываясь, проговорил Василий, — что-то на сон потянуло.

— Купаться? — подозрительно щурясь, переспросил Иван. И тут же сунул под нос Василию костлявый кулак. — Смотри у меня!

— А что, искупаться нельзя? — вытирая рукавом мокрое лицо, шею, виновато проговорил Василий.

— Нельзя. — Иван встал, придирчиво, словно выискивая что-то, обошел двор и, снова погрозив кулаком, ушел, посеяв в душе Василия сомнение, тревогу.

Василий огляделся, увидел свою раскрытую сумку. «Ковырялся, гад».

Утром, сменившись, он решил заглянуть на Первомайскую. Дорогу ему преградил полицай — проход по улице был закрыт. Угол дома, где был вход в подземелье, разворочен, на мостовой валялись кирпичи, бревна, доски…

Родные Севко жили у самого рынка и потому уже знали о ночном взрыве, с нетерпением ждали Василия. Как только он сказал, что надо немедленно уходить в лес, сразу стали собираться.

Опасения Василия были не напрасны. Едва они ушли, в дом нагрянули фашисты. Привел их Иван.

В лесу — опять неожиданность. Когда он проходил мимо хатки Рабцевича, из нее вышел Александр Пекун. При виде его Василию стало не по себе. Он знал Александра как переводчика и секретаря самого гебитскомиссара Клейна. По городу Александр всегда ходил с важным, надменным видом. Василий опасался его. И вдруг — он в лагере. «Значит, свой?! Так вот чья граната влетела в кабинет главного фашистского палача города».

После беседы с Рабцевичем Василия зачислили в группу Синкевича. Отца, мать и сестру определили в соседний семейный партизанский лагерь.

* * *

В журнале отряда появились записи о новых диверсиях на железной дороге.

31 мая группа Синкевича на перегоне Городище — Парохонск взорвала эшелон противника с живой силой и техникой. Разбила паровоз и семь четырехосных вагонов, повредила две платформы с автомашинами.

1 июня группа Игнатова на перегоне Барановичи — Лесная пустила под откос эшелон противника с военными материалами. Были разбиты паровоз и одиннадцать вагонов. Уже возвращаясь с диверсии, переходя Варшавское шоссе, игнатовцы взорвали восемь телеграфных столбов и шестнадцать столбов проводной сети.

5 и 7 июня отличилась группа Громыко. В районе станций Малковичи и Люща она подбила из ПТР два паровоза противника, везущие воинские составы с танками и автомашинами.

8 июня диверсию совершила группа Девятова. На железной дороге Барановичи — Лунинец она взорвала вражеский эшелон. Было повреждено две платформы, паровоз и четыре вагона с военным имуществом…

Между тем обстановка в районе действия отряда накалялась. Гитлеровцы скапливались в Логишине. В город вступили новые фашистские пехотные части, танки, артиллерия.

Сосредоточение вражеских сил недалеко от базы отряда объясняли следующим. Возможно, фашисты, потеряв надежду разгромить партизан силами местных гарнизонов, попросили помощи у командования и теперь готовили крупную карательную экспедицию, а может быть, они укрепляли город в связи с ожидаемым наступлением Советской Армии. О том, что такое наступление готовится, Рабцевич узнал еще в конце мая, из радиограммы Центра. Приказывалось немедленно направить в район Бобруйска разведывательно-диверсионную группу с заданием — сорвать план взрыва отступающими фашистами важных объектов города. В Бобруйск снарядили группу Бочерикова…

Вместе с командиром партизанского полка Рабцевич обсудил создавшееся положение. Картина оказалась незавидной. Если фашисты начнут карательные действия, то партизанский полк и отряд Рабцевича смогут противопоставить танкам и артиллерии всего несколько легких пушек да противотанковые ружья. Соотношение сил явно не в пользу партизан. У них было одно преимущество — отличное знание местности, но это преимущество могло стать решающим.

На базах приняли все меры предосторожности: строго запретили разжигать костры, готовить днем пищу, скапливаться большими группами, и тем более на открытых местах. На кухне разрешалось использовать только сухие дрова. Жилые постройки замаскировали под кустарники. Далеко от баз выставили дозоры. Все это было не напрасно.

Утром 16 июня над лесом появился фашистский разведывательный самолет. Все замерло на базах. Самолет с полчаса кружил на большой высоте, потом повернул назад.

Стало ясно: разведчик не обнаружил базы отряда и партизанского полка. Да и вообще, судя по всему, фашисты не знали, где находятся партизаны.

Не успел самолет улететь, как со стороны деревни Доброславки загрохотали вражеские пушки. В лес двинулись танки, за ними — цепи солдат.

Рабцевич, внимательно выслушав радиста Климова, задумался. «Если не остановить фашистов, — размышлял он, — немцы вскоре смогут подойти к базе».

В штабной хатке, где собрались все командиры разведывательно-диверсионных групп и представитель 208-го партизанского полка, наступила напряженная тишина.

— Я думаю, товарищ Игорь, мы правильно решили, — сказал Линке.

Он понимал: на обсуждение времени нет, тем более что план отражения натиска фашистов уже готов, оставалось привязать его к местности.

— Что ж, хорошо. — Рабцевич провел ладонью по лицу, будто снимая усталость. Повернулся в сторону Громыко. — Сидор, двигайся сюда. — И ткнул пальцем в разостланную на столе топографическую карту. — Вот Доброславка, а вот дорога, по которой пойдут немцы. Твоя задача — заставить их свернуть с этого пути.

— Танки — свернуть? — недоуменно спросил Громыко.

— Фа-шис-тов, — гневно сверкнув глазами, по слогам произнес Рабцевич. — Увести от базы, и как можно дальше! Поэтому ты со своей группой прямиком проскочишь к деревне Плоскинь. Вот сюда. — Он опять ткнул в карту. Убедившись, что командир сориентировался, продолжал: — Ударишь из противотанковых ружей. Удар с тыла их, безусловно, всполошит и остановит. Здесь постарайся как можно больше наделать шуму. Понятно? Когда они развернутся, начнешь смещаться влево, немцы, естественно, потянутся за тобой, тогда сделаешь крюк к болоту. Что дальше, сообразишь сам.

— Ясно, — сказал Громыко, — можно идти?

— Действуй, только держись от танков подальше.

Еще не захлопнулась за Громыко дверь, а Рабцевич уже объяснял Девятову:

— Тебе, Геннадий, такое задание. — Помедлил. — Ты со своей группой выдвинешься к деревне Гребень. Времени хватит, но не мешкай. Задача та же — противника уводишь вот в это болото…

Отправив группы, Рабцевич и несколько командиров вышли из хатки. На базе было тихо. У лазарета, где еще оставались больные, возле складов, под деревом, стояли подводы. Бойцы-возницы ждали команду к отправке.

Группы Громыко и Девятова отменно справились со своей задачей. Сначала отстали вражеские танки, потом пушки, пехота же, преследуя бойцов, завязла в болоте, а после повернула на исходные позиции.

В течение всего дня в небе висели вражеские самолеты, обстреливали лес, кидали бомбы по тем местам, откуда бойцы успели уйти.

На следующий день в журнале отряда появилась запись:

«16 июня 1944 года в 7 часов противник при наличии танков, артиллерии и авиации повел наступление на нашу базу и партизанский полк. После 15-часового боя и проведенного маневра противник, понеся потери, отошел в свои гарнизоны. Отряд потерь не имел…»

* * *

Рано утром 24 июня к Рабцевичу постучались.

— Войдите, — делая пометки на карте, сказал командир. Он составлял радиограмму в Центр.

Еще вечером Бочериков сообщил:

«Нахожусь в деревне Макаровка, в двадцати километрах от Бобруйска, послал разведку — чтобы найти верный путь в город».

Группа оказалась в районе действий карательных экспедиций. Пришлось уходить от преследования и вместо двухсот километров сделать крюк в четыреста. От гибели спасли болотные топи…

Вошел радист Глушков, улыбаясь, доложил с порога:

— Товарищ командир! Сегодня в шесть часов утра началось наступление наших войск!..

Через какую-то минуту помещение, где находилась рация, было забито до отказа. Звучал голос Левитана:

«…Войска Первого Белорусского фронта под командованием генерала армии Рокоссовского, прорвав оборону противника южнее города Паричи, перешли в наступление!..»

— Наконец-то! — сказал Рабцевич.

Он давно ждал этого дня — с тех пор, как проводили группу Бочерикова. И вот он наступил…

«Надо действовать!» — подумал командир и посмотрел на Линке. Комиссар улыбнулся. «Дождались!» — говорили его радостные глаза. Рабцевич перевел взгляд на Бабаевского.

— Вот что, Николай, — сказал, едва смолк голос диктора, — обеспечь сбор командиров групп. Завтра проведем совещание. Подготовь план работы со связными на период наступления нашей армии…

Бочериков вошел в город вместе с частями Советской Армии. Благодаря стремительному наступлению наших войск фашисты не смогли осуществить свой чудовищный план. Бочериков с бойцами по горячим следам задержал и передал армейской контрразведке четырех предателей, среди которых был заместитель коменданта бобруйского лагеря для военнопленных, известный садист и палач.

Вместе с Линке и Бабаевским Рабцевич разработал план разгрома вражеского гарнизона. Предстояло захватить станцию Малковичи, перекрыть железную и шоссейную дороги, тем самым перерезать фашистам пути отхода. Рабцевич согласовал свой план с Василием Захаровичем Коржом. После этого он поставил и определил задачи каждой группе. Операция начиналась в ночь на 4 июля.

— Помните, товарищи, — напутствовал Рабцевич, — это наш последний бой, поэтому каждый должен тщательно обдумать, что и как будет делать, чтобы избежать ненужных жертв. Предстоит не только взять станцию Малковичи, но и удержать ее до подхода наших войск. А как сложится обстановка — предугадать трудно.

Станцию захватили стремительно, деморализованный гарнизон уничтожили.

Рабцевич отдал распоряжение группам приступить к проведению второго этапа операции.

К рассвету разобрали и заминировали железнодорожные пути, ведущие к станциям Люсино и Люща, заминировали шоссе, перекресток и проселочные дороги. Бойцы, вооруженные противотанковыми ружьями и пулеметами, заняли позиции.

Линке, Бабаевский и Побажеев руководили действиями групп на местах. Рабцевич находился в Малковичах, осуществлял общее руководство операцией.

12 июля наши войска подошли к станции Малковичи. Советские войска встретились с отрядом «Храбрецы». Позади у игоревцев осталось два года жизни в тылу врага…

* * *

В итоговом донесении Рабцевич сообщал, что за семьсот сорок один день боевых действий в тылу врага отряд совершил более 200 диверсий, подорвал бронепоезд и 91 эшелон, 24 танка, в том числе 5 «тигров», 26 бронемашин, 102 автомашины, 2 катера, вывел из строя 5 шоссейных мостов и многое другое. Кроме того, в Центр регулярно поступали сведения разведывательного характера о замыслах и действиях оккупационных властей, передвижении фашистов, их численности и размещении. Советская авиация, используя данные отряда, неоднократно бомбила скопления фашистских войск и техники в Осиповичах, Бобруйске, Жлобине, Калинковичах и окрестностях. За все время боевых действий погиб 21 человек.

После соединения с войсками Советской Армии отряд прибыл в Слуцк. Часть бойцов сразу была направлена на передовую, другая сначала поехала в Минск, для участия в партизанском параде, а после ушла на фронт. Некоторых направили работать в органы госбезопасности. Получили новое назначение и командир с комиссаром. Линке срочно вызвали в Москву. Рабцевич остался в распоряжении органов госбезопасности Белоруссии.

…Александр Маркович пришел наконец домой. Скинул ботинки, расстегнул ворот гимнастерки и прилег на кровать поверх шерстяного солдатского одеяла. Тело приятно заныло, загудело. Сказалась усталость: почти сутки провел без отдыха, прощался с бойцами, командирами отряда.

Закрыл глаза, и в сознании возникли картины прошлого. Вся жизнь вдруг предстала перед ним. Но не день за днем, шаг за шагом, а отрывками, без какой-либо последовательности.

Вспомнил самое начало войны. Шоссейная дорога запружена беженцами, повозками, машинами. Все спешат уйти. Лица испуганные, растерянные, заплаканные. В этой толпе пробирается и он с сыном Виктором. Позади не смолкает грохот: бьют орудия, строчат пулеметы.

— Воздух! — истошно кричит кто-то.

Поднимается паника, машины, люди сворачивают с шоссе.

Рабцевич с сыном бежит в поле. С воем проносятся над землей «юнкерсы». Пулеметные очереди вспахивают землю, слышатся стоны, крики, проклятия. Рабцевич оглядывается на только что оставленный Брест. Город в разрывах снарядов, в огне. Горит завод, где он в последнее время работал коммерческим директором. «Как хорошо, — думает невольно, — что семью отправил на лето к родным в Кировск…»

А вот Рабцевич на барском поле. Как заведующий земельным отделом Качеричского волостного революционного комитета участвует в распределении помещичьих владений среди крестьян, аршином меряет землю. За ним с красным флагом, с гармошкой идут радостные, возбужденные односельчане.

— Это твой, Кондрат, — говорит Рабцевич, втыкая в землю колышек. — Паши, сей… Теперь голодными твои дивчины не будут!..

— Спасибо, Александр Маркович, — смеется селянин, смахивая слезы с шершавого, в щетине, лица. Он старается обнять Рабцевича.

— Это не мне надо говорить спасибо, Кондрат, — Советской власти…

Но что такое? Вместо крестьянина он видит перед собой широкоплечего приземистого венгерского писателя Мате Залку. Прославленный генерал Лукач — герой республиканской Испании, которого он встретил однажды на горной дороге во время перехода, пожимает ему руку, обнимает…

Рабцевич сидит за столом, пишет письмо в НКВД СССР:

«В настоящее время, когда Родине угрожает опасность, прошу дать мне возможность защищать Родину. Я должен отправиться в тыл врага и громить его тыл…»

И вновь перед ним шоссе, но уже пустынное, заснеженное Волоколамское. Рабцевич командует ротой в мотострелковой бригаде особого назначения НКВД.

— Иванов, — приказывает вытянувшемуся перед ним лейтенанту, — вы со своими людьми минируете участок от леса до дороги. — Обращается к другому командиру: — Вы делаете то же самое, но с левой стороны. Задание понятно? — И сам с группой бойцов начинает устанавливать мины.

— Танки не должны прорваться к Москве, не должны, — говорит хлопцу, который примостился рядом…

Рабцевич ввинчивает запал, но перед ним уже не мина, а граната. Идет бой. Кайзеровцы наступают. Их так много, что не может справиться пулемет. Рабцевич кидает гранату, еще, еще. Бой обрывается. Командир 6-го гренадерского полка Западного фронта на его опаленную гимнастерку прикрепляет Георгиевский крест, вручает погоны унтер-офицера. Рабцевич залезает в окоп, а там стоит шум: товарищи читают большевистскую газету.

— Как все правильно пропечатано, — скручивая цигарку, говорит один солдат, — ведь если пораскинуть мозгами, выйдет, что ни мы, ни простые немцы не хотим войны.

— Это уж точно, — поддерживает его другой, — мне плуг родней винтовки.

И вот уже говорят все разом:

— Долой войну!

— Хватит нам убивать друг друга!

— Мы такие же, как и они, крестьяне, рабочие!

— Айда к ним!

Солдаты вылезают из окопа.

— Товарищи немцы, братья, погодьте, не стреляйте!..

На той стороне тоже слышатся возбужденные голоса. Немецкие солдаты идут навстречу. Ни у кого нет оружия.

— Сволочи, что делаете? — перекошенный злобой, кричит ротный. Размахивая револьвером, намеревается остановить солдат. Подскакивает к Рабцевичу, хватает за грудь. — А ты, скотина, как смеешь? Ты же георгиевский кавалер!

Рабцевич выхватывает у него револьвер, отбрасывает в сторону, идет дальше.

Солдаты встречаются, начинается братание, кругом смех, восторженные возгласы. Александр обнимается с каким-то молоденьким, как сам, немцем. Они находят ящик, должно быть, из-под снарядов, садятся. Закуривают из одного кисета. Немец весело лопочет. Рабцевич не знает немецкого, но ему до удивления все понятно. Немец рабочий, у него есть жена и маленький Ганс, он сегодня же поедет домой.

— А я, — Рабцевич вздыхает, — я землю люблю…

Он радостно смотрит на немца, и вдруг лицо солдата уплывает. Перед ним Линке.

— Вот чудеса! Так это же Карл!

Карл что-то говорит.

Рабцевич открывает глаза. И точно — перед ним Линке со свертками в руках.

— Спишь? А я тут сухой паек получил. Завтра в шесть часов утра поеду домой! Ха! Вставай, провожаться будем!

Линке развернул свертки, финским ножом порезал колбасу, хлеб, открыл банки с консервами.

— А я думал, что не увижу тебя, — улыбнулся Рабцевич, подсаживаясь к столу. — Обидно было бы не поговорить напоследок.

До отъезда Линке так и просидели, вспоминая прошлое, мечтая о будущем.

Иначе нельзя

6 ноября сорок четвертого года газета «Правда» опубликовала Указ Президиума Верховного Совета СССР:

«За образцовое выполнение специальных заданий в тылу противника и проявленные при этом отвагу и геройство присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда»…»

Далее указывались награжденные, среди них и Рабцевич.

Стали поступать поздравления — письма, телеграммы, открытки.

Одним из последних поздравил Александра Марковича Карл Линке. Это было в конце мая сорок пятого. Рабцевич взял конверт в руки, увидел знакомый почерк: «Жив!»

Оказалось, после приезда в Москву летом сорок четвертого Карл Карлович получил новое задание. Ему вновь пришлось прыгать с парашютом, но уже на территорию Словакии, охваченную антифашистским восстанием. Пробыл там семь месяцев, был ранен. Сейчас в Москве, но чувствует, что пробудет в столице недолго, — уже готовится к отъезду.

Так оно и вышло: вскоре Линке уехал в Германию, где принял активное участие в создании государства трудящихся на немецкой земле, стал одним из первых его генералов.

Впоследствии министр национальной обороны ГДР Хайнц Гофман напишет:

«После освобождения Германии он отдал весь свой большой боевой опыт социалистическому строительству, усилению и укреплению рабоче-крестьянских сил. Его имя неразрывно связано со строительством вооруженных сил, особенно с созданием и развитием национальной армии Германской Демократической Республики».

Рабцевич надеялся увидеться со своим бывшим комиссаром, строил планы, но им так и не довелось больше встретиться.

По окончании войны Рабцевич работал в органах госбезопасности Белоруссии. Неоднократно избирался в Минский горсовет, Минский горком партии…

Однако многие годы, проведенные в тылу врага в гражданскую, испанскую и Великую Отечественную войны, не прошли бесследно. Особенно подкосила Рабцевича трагическая гибель дочери.

Рабцевич крепился, но все больше чувствовал, что работать ему не под силу.

В пятьдесят втором году вышел на пенсию. Напряженная, по минутам расписанная жизнь сменилась тягостной тишиной. Все время был в гуще событий, все вокруг кипело, бурлило. И вдруг — покой. Не надо никуда рваться, спешить. А что тогда надо? Сидеть на лавочке перед домом и ждать?..

Видя состояние мужа, жена Елена Константиновна подбадривала:

— Не мучь себя, Саша, ты заслужил отдых.

А он не хотел отдыхать — разве для этого он жил, к этому стремился?

Однажды к нему разом нагрянули, будто сговорились, Кирилл Прокофьевич Орловский, Василий Захарович Корж, Станислав Алексеевич Ваупшасов.

Долго сидели в тот вечер друзья. Пока говорили о прошлом, Рабцевич смеялся, шутил — ему было что вспоминать. Но потом, когда разговор переключился на теперешнюю жизнь, замолчал. О своей работе рассказывали Корж, Ваупшасов. Особенно радовался Орловский — он возглавил один из самых разрушенных в войну колхозов, теперь хозяйство поднялось.

— С утра и до поздней ночи кручусь как заводной, — смеялся Кирилл Прокофьевич. — Недавно отгрохали новый коровник, развернули жилищное строительство. Мечтаю, только бы сил хватило, в каждый дом паровое отопление провести. Чтобы люди у меня жили не хуже, чем в городе.

Все рассказывали, а Рабцевичу рассказать было нечего. Ковырять свои болячки? Нет, не по нему это…

Утром друзья разъехались, и опять Рабцевич остался один. Поехал за город, выкопал елочку, кленок, троечку березок, привез домой. Во дворе нашел место, посадил. Поработал и почувствовал, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Добрался до лавочки, сунул под язык таблетку, тело свинцово отяжелело, голова ясная, а тело…

— А, вот ты где?! — окликнул его знакомый голос.

Перед ним стоял, широко улыбаясь, покручивая пышный ус, Василий Захарович Корж.

— Вернулся? — обрадовался Рабцевич.

— На встречу иду, пионеры пригласили, за тобой зашел. Думаю, не откажешь мальчишкам и девчонкам в удовольствии послушать тебя?

— Так я же не готовился, — растерялся Рабцевич.

Корж рассмеялся:

— Чудак, да ты к подобной встрече всю жизнь готовился. Ладно, давай переодевайся, и пойдем.

Так Корж утащил Рабцевича на первую встречу с пионерами.

И началось. Рабцевича стали приглашать всюду. Его хотели видеть курсанты учебных организаций ДОСААФ, школьники, студенты, рабочие, воины, писатели, ученые. Рабцевич никогда не отказывал. Он много ездил по республике. Выступал с лекциями, беседами, рассказывал о размахе партизанского движения в Белоруссии в пору войны, о людях, которые отдавали ради победы все, зачастую и саму жизнь.

Александр Маркович умел находить доверительные слова для слушателей, беседы строил так, что рассказ о партизанах и связных неизменно вызывал чувство гордости их самоотверженностью, помогал глубже постичь истоки патриотизма.

Как-то, рассказывая жене о своих впечатлениях от встреч и бесед с людьми, Александр Маркович признался:

— Лишь сейчас я понял, что нужно рассказывать не столько о том, что мы делали, сколько зачем делали. Молодых надо учить быть людьми.

Рабцевичу много писали. Ребята просили прислать фотокарточки, личные вещи для организации в школах уголков, музеев Великой Отечественной войны. Особенно дороги были письма от связных отряда, которые не получили документы о своем участии в борьбе с оккупантами.

Александр Маркович шел в органы госбезопасности, просматривал архивные документы, подробно отвечал на письма, высылал нужные справки.

Общественная работа увлекла его, он опять не знал покоя.

А здоровье Рабцевича ухудшалось с каждым днем.

Однажды утром он с трудом поднялся. Болело сердце, в голове шумело, в груди жгло и ныло. Хотелось полежать. Но он встал, принял лекарство и начал одеваться.

— Ты куда? — всполошилась Елена Константиновна.

— На встречу с пионерами.

Елена Константиновна уложила его.

— Сейчас придет врач, а ты…

Превозмогая боль, Александр Маркович улыбнулся:

— Надо, мать, идти, иначе нельзя, ребятишки ждут…

11 апреля 1961 года Рабцевича не стало.

Трудящиеся Минска провожали прославленного партизана в последний путь. Похоронили Александра Марковича на военном кладбище, на аллее Героев.

Примечания

1

Отдельная мотострелковая бригада особого назначения. (Прим. авт.).

Content

За гранью возможного

Испытание на прочность

Били, бьем и бить будем

Крепкие корни

Пахота

Тайное становится явным

Бой под Антоновкой

На новое место

Первый хлеб

Победное шествие

Иначе нельзя

Примечания