Ирина Майорова

Турецкий берег, край любви

АРЕСТ

В камере темно и душно. Крошечное зарешеченное окошко под самым потолком почти не пропускает света, а уличный воздух цедит со щедростью самоварного крана.

Таня сидит на отполированной задами сотен арестантов лавке, прислонясь затылком к шершавой стене. Перед глазами, как будто кто-то склеил кольцом кинопленку, одна и та же сцена.

Вот она выходит из зала прилетов аэропорта Антальи, щурясь, смотрит по сторонам. Видит идущего ей навстречу Мустафу, бросается к нему… В это мгновение откуда-то появляются люди в форме. Хватают ее за руки, надевают наручники. Мустафа лежит на пыльном бетоне лицом вниз. Потом их обоих ведут внутрь здания аэропорта. Она выворачивает шею – пытается увидеть Мустафу, спросить, что все это значит. Но полицейские, которые взяли его в плотное кольцо, замедлили шаг. Видимо, нарочно, чтоб они не разговаривали.

В большой комнате один из полицейских ставит на стол Танин саквояж и вытаскивает оттуда сувениры, пакет с футболкой, косметичку. Последним достает сверток, который ей в Стамбуле дал Мурат. Выдергивает из черной пластиковой подставки нож для резки бумаги, вспарывает пакет. В нем – белый порошок. Полицейский смотрит на Таню:

– What is it?[1]

Она мотает головой: не знаю.

Он переходит на немецкий:

– Was ist das?[2]

Таня снова мотает головой.

– Is it heroin? Ist das Heroin?[3]

«Он спрашивает или утверждает? – не может понять Таня, и тут ее пронзает, как молнией: – Героин?! Откуда в пакете героин?! Подбросили на проверке багажа, когда саквояж просвечивали в темной камере? Нет, это невозможно! А в самолете саквояж все время был со мной, стоял под креслом».

Подавшись вперед, она присматривается к пакету. Тот самый, что ей дал Мурат, – синий, с желтым рисунком, обмотан широким скотчем… Но он же сказал, сувенир для брата. А Мустафа? Он знал, что будет в пакете? Нет, нет, нет! Он не знал. Он не виноват! Это она перед ним виновата. Она должна была еще там, в Стамбуле, посмотреть, что в свертке. В Москве же всегда на вокзалах, в аэропортах предупреждают по громкоговорителю, чтоб ничего не брали у посторонних. В Стамбуле, наверное, тоже предупреждали, но она не поняла, потому что говорили на турецком и английском. И потом, какой же Мурат посторонний?

В комнату вводят Мустафу. Сажают напротив. Что-то спрашивают по-турецки, показывая то на Татьяну, то на разваленный надвое сверток. Он молчит, отвернув лицо в сторону и избегая встречаться с Таней глазами.

Вскоре его уводят, а полицейский жестом велит Тане встать. Подводит к столу и начинает складывать в саквояж вещи. Продевает сквозь ручки бумажную ленту, склеивает концы, ставит печать. На столе остаются только пакет с белым порошком и Танин сотовый.

В голове сами собой составляются две фразы на английском:

– May I call? I have a right for one call[4].

В изумленных глазах полицейского Таня читает: «Надо же! А прикидывалась, что не понимает по-английски! Та еще штучка!»

Немного поколебавшись, он пододвигает аппарат на край стола. Таня берет телефон руками в наручниках, неловко откидывает крышку, находит в памяти номер Марины.

Татьяна и сейчас, спустя несколько часов, не знает, почему решила позвонить именно Марине. Не в офис турагентства, номер которого забит в память, не маме… Нет, маме она звонить ни за что не стала бы. Известие о том, что дочь арестована и сидит в турецкой кутузке за наркотики, ее бы убило…

Сколько от Сиде до Антальи? На карте Турции эти города совсем рядом. Значит, Марина уже в Анталье и сейчас что-то делает, чтобы Таню выпустили. Ищет адвоката, разговаривает с консулом. А если она никуда не поехала? Пообещала сгоряча, а потом передумала. Ну кто ей Таня Дронова? Не подруга даже. Хорошая знакомая, приятельница, участница ежесубботних релакс-мероприятий в сауне, традиционно завершающихся обедом в ближайшем ресторанчике.

Нет, если бы все зависело только от Марины, она бы поехала. Обязательно поехала бы. Но она же в Сиде не одна, а с Игорем. И если он скажет: «Сиди и не дергайся!», она не ослушается. Перечить и настаивать на своем не будет. У них в эти две отпускные недели должно все решиться… Пусть тогда Насте позвонит! Хотя зачем? Уж та точно никуда не поедет. От Мармариса до Антальи километров четыреста, но дело даже не в расстоянии… Настя не из тех, кто бросается на помощь. Она этого и не скрывает. Сколько раз приходилось от нее слышать: «Да, я эгоистка. Жизнь научила, что по-другому нельзя». А когда узнает, что случилось с Татьяной, наверняка скажет: «А я предупреждала! Целый вечер втолковывала этой дуре: с турецкими мужиками связываться нельзя! Теперь пусть сама выкручивается».

Так получилось, что в Турцию они поехали почти одновременно – с разницей в два-три дня. В разные отели, в разные города. Таня Дронова в Santai в Белеке, Марина Миронова – в Voyage Sorgun Select в Сиде, Анастасия Тищенко – в Iberostar Grand Azur в Мармарисе. Их последняя перед отпуском встреча в сауне и традиционный ужин в ресторанчике прошли под девизом: «Готовим Дронову к отдыху на вражеской территории!» Особенно усердствовала Тищенко. Методично и бесстрастно она поведала с десяток историй про «жертв пиписечных мальчиков», от которых у Татьяны свело судорогой желудок. В их тесном кругу Анастасия вообще не стеснялась в выражениях, а в данном случае сама тема предполагала отсутствие эвфемизмов.

Одна из жертв работает в ее отделе. Ездит в Турцию раз в квартал: двенадцать недель пашет, как проклятая, за любые сделки хватается, лишь бы лишнюю сотню долларов заработать, а потом все на путевку и подарки альфонсу спускает. А теперь квартиру свою продавать собралась. Говорит, турецкий друг хоть сейчас готов на ней жениться, да не может – ему сначала нужно трех сестер замуж выдать, а денег на приданое нет.

Заканчивая историю про коллегу, Тищенко заявила: «Чтоб мне век мужика не видать, если этот козел не оберет Ленку до нитки, а потом бросит! И ведь до встречи с ним нормальная, здравомыслящая тетка была. Так что же о тебе, Дронова, с твоим до неприличия ничтожным сексуальным опытом говорить? В скольких ты там связях нам с Маринкой прошлый раз призналась? В двух? И это в 28 лет! Уписаться можно! Короче, Танюха, держись от турецких мачо подальше. Уши не распускай: говорить они умеют, такие сказки наплетут – Шахерезада в гробу от зависти перевернется. Пасись среди наших – авось кто-нибудь и попадется. А нет – так по немцам ударяй, австриякам. Эти пухленьких любят…»

Так что Настя права. Она действительно предупреждала. А Татьяна, получается, на ее предостережения наплевала. И поэтому не имеет права рассчитывать на помощь.

«А Тина?! – вдруг вспомнила Таня. – Почему я позвонила Марине, а не ей? Теперь поздно. Свое право на один звонок я уже использовала».

В замке заскрежетал ключ. Дверь распахнулась. На пороге стояли двое мужчин, один в форме, другой – в штатском. Заговорил второй:

– Русский консул нет. Ночью – нет. Завтра – тоже нет. Выходной. Вы сидеть здесь. Ждать.

…От пюреобразного супа почему-то пахло принесенным с мороза бельем. Таня проглотила одну ложку, вторую. Удивительно, но варево оказалось вполне съедобным. Выхлебав содержимое мисочки, Дронова пододвинула к себе плоскую тарелку, на которой лежал кусок мяса, отварные морковка, фасоль и горстка картошки фри.

«Надо же, как здесь арестантов кормят», – отрешенно подумала она.

Мясо оказалось жестким. Кое-как оторвав зубами крошечный кусочек, Дронова попыталась его разжевать, но не смогла. Пристроив серый ошметок на краю тарелки, взяла одну соломинку картофеля фри, но тут же положила обратно. Есть не хотелось. Совсем.

«Вот тебе и повод похудеть, – равнодушно, как будто речь шла о ком-то другом, подумала Дронова. – Если в день терять по килограмму, то за неделю можно скинуть целых семь… – И тут ее словно обдало жаром: – Семь дней! Целую неделю провести здесь?! – Таня огляделась по сторонам. Новая волна ужаса накрыла ее с головой, стало трудно дышать. – А если… Если суд решит, что я все знала и согласилась везти героин? Тогда несколько лет… Или вообще… – Таня впилась ногтями в ладони. – В фильме, где Николь Кидман играла… Там героиню тоже обманули, она не знала, что везет наркотики… Но ее все равно приговорили к расстрелу. В какой стране это было? В Турции? Кажется, нет. В Эмиратах? В Таиланде? Страна была мусульманская, это точно. Наверное, везде, где ислам, за наркотики – смертная казнь…»

Резкая короткая боль разорвалась в области затылка, тоненькая теплая струйка потекла по шее, потом по спине. Таня коснулась выпирающего позвонка. Поднесла ладонь к лицу. Пальцы были липкими и пахли потом.

«А показалось, что кровь. Откуда она могла взяться? Наверное, я схожу с ума… Нет, меня отпустят! Мустафа скажет, что я ни при чем, что это ошибка. Что во всем виноват Мурат…»

Таня внушала себе то, во что совсем не верила. Мустафа ни за что не пожертвует свободой брата ради ее оправдания. Ведь тогда от него отвернутся все родные. Думать о том, что она была нужна Мустафе только как наркокурьер, Таня себе запретила. Наверное, из чувства самосохранения. Чтобы не стать в собственных глазах ничтожеством. Грязью, пылью, использованной и выброшенной за ненадобностью вещью.

Убиравший посуду охранник что-то спросил, ткнув пальцем в почти нетронутое второе.

«Наверное, беспокоится, что не понравилось», – решила Татьяна и, вымученно улыбнувшись, сказала:

– It is very tasty. But I am not hungry[5].

И опять, как несколько часов назад в кабинете полицейского начальника, слова слетели с языка сами собой. А ведь ни в школе, ни в институте по иностранному Дронова никогда не получала выше тройки. По-английски она стеснялась даже попросить воды или чашку кофе – в ушах постоянно звучала традиционная отповедь вузовской преподавательницы: «Ну что мне с вами делать, Дронова? Словарный запас, можно сказать, нулевой, а произношение, как у телятницы из вымирающей нижегородской деревни». А еще англичанка рассказывала о толчке и прорыве, которые случаются, когда человек попадает в иноязычную среду и стрессовую ситуацию. У Дроновой сейчас и то и другое в наличии. И язык «прорезался».

Таня едва дождалась, когда за охранником закроется дверь. Отчаяние рвалось наружу диким, звериным воплем. Она зажала рот ладонью, стиснула до ломоты в скулах зубы и, раскачиваясь взад-вперед, тихонько завыла. Размеренное покачивание и монотонный скулеж, как ни странно, помогли – истерика как будто отступила. Ее место заняло тупое безразличие. Снова прислонившись к стене, Дронова закрыла глаза. И тут же перед ее мысленным взором встала картина, которую она увидела в первое турецкое утро. Солнечное, безмятежное, обещавшее череду счастливых, полных радостными событиями дней.

ПЕРВОЕ УТРО

Было семь часов утра, и у бассейна царило безлюдье. Но на большинстве лежаков уже валялись какие-то журналы, книжки, маленькие, явно не отельные полотенца, шлепанцы. Народ подсуетился, заняв места, и отправился кто – на завтрак, кто – играть в большой теннис, кто – досыпать. Дронова с трудом отыскала шезлонг, на котором ничего не лежало, только к спинке была привязана красная ленточка, расстелила на нем взятое из дома небольшое полотенце и бросила сверху пластиковый пакет с русско-английским разговорником, романом «Духless» Минаева и купленным в магазинчике возле дома пакетиком «Бон Пари».

Отражение утреннего солнца дробилось в воде – каждый гребешок мелкой бирюзовой ряби украшала крошечная золотая корона. Посреди бассейна на обложенном со всех сторон голубым кафелем островке росла огромная пальма.

Захотелось разбежаться, прыгнуть в эту искрящуюся воду, доплыть до островка с пальмой, сесть, подтянувшись на руках, на бортик и, щурясь от солнца и счастья, болтать ногами…

Однако в бассейне никто не купался. Может, по местным правилам так рано нельзя? Таня вспомнила, что, когда вчера шла на ужин, бассейн был пуст. А вдруг тут можно плавать только в определенные часы?

Дронова была очень законопослушна. С прошлой осени она, учитель химии одной из московских школ, занималась репетиторством, чтобы позволить себе отпуск в Турции, и из каждой полученной суммы сразу вычитала 13 процентов – на уплату налогов. Коллега-«англичанка», у которой Татьяна спросила, где и как заполняют декларацию, вытаращила глаза: «А зачем тебе? Ты что, собираешься в налоговую? С ума сошла! Никто ж никогда не докажет, чего и сколько ты брала. Да и не захочет доказывать – оно им надо, с такой мелочью возиться!» И потом, встречая Дронову в учительской или в коридоре, смотрела с жалостью и недоумением…

Татьяна решила было поискать щит с расписанием работы бассейна, но передумала. Даже если купание разрешено, сейчас она плавать не станет. Ведь после этого придется как минимум полчаса сушиться, чтобы на сарафане от мокрых плавок и лифчика не проступили темные пятна. Вообще-то народ тут ходит и с мокрыми задами, и с вываливающейся из декольте грудью. Причем появляется в таком виде и в Интернет-кафе, и в главном фойе, где ресепшн, и даже в ресторане, так что туркам пришлось мальчиков возле входов поставить. Вчера Таня стала свидетельницей стычки между блюстителями дресс-кода и русской девицей в шортах и бюстике. Караулившие вход в главный ресторан привратники настаивали, чтобы «наяда» прикрыла верх, а та категорически не желала возвращаться в номер. Дронова наблюдала за этой разборкой, завидуя изящной фигурке жертвы дресс-кода и ее бойкому английскому и в то же время злорадствуя: ведь, несмотря на обольстительные улыбки и кокетливые ужимки, той все же пришлось сгонять за рубашонкой. Получать выговор от начальства и урезанную зарплату мальчики не пожелали.

Так и не искупавшись, Таня отправилась на завтрак. Мимо булочек, пирожков и рогаликов прошла отвернувшись. Побывавшие в Турции коллеги предупреждали: сдоба – это единственное, на что тут можно крепко подсесть. Все остальное, несмотря на кажущееся разнообразие, надоест через три дня. А Дронова еще в Москве дала себе слово не поддаваться искушениям «шведского стола» и вернуться из отпуска с тем же весом, что приехала. Это в худшем случае. В лучшем – сбросив пару-тройку килограммов.

Таня положила на тарелку резаных овощей, в глубокую плошку насыпала мюсли, полила йогуртом и вышла на открытую террасу. Солнце еще не палило, и большая часть обитателей отеля предпочла ранний завтрак на свежем воздухе. Дувший с моря легкий ветерок раскачивал ярко-красные колокола росших по периметру китайских роз, шуршал бумажными салфетками, заворачивал углы крахмальных скатертей.

На террасе Дронова обнаружила целый ряд лотков с фруктами. С него на десертную тарелку перекочевали три полузеленые сливы, яблоко и шесть четвертинок жиросжигающего грейпфрута. Напротив, с другой стороны прилавка, примерно таким же ассортиментом затаривалась дама лет пятидесяти. Татьяна прикинула: 92–94 килограмма, размер 56. Толстуха, перехватив ее взгляд, кивнула на свою тарелку, потом – на Дроновскую, заговорщицки подмигнула и хлопнула себя по животу похожей на подовый каравай пышной и коричневой от загара кистью:

– Бодибилдинг!

Дронова в ответ смущенно улыбнулась.

Покончив с овощами и мюсли, Татьяна поняла, что только раздразнила аппетит. Она проводила тоскливым взглядом тарелку с омлетом и сосисками в руках мальчугана лет семи, резко поднялась и решительно направилась в крытый зал ресторана. Взяла два рогалика, пирожок с курагой и ватрушку, на обратном пути налила себе из автомата чаю. Однако наслаждаться хорошо пропеченной сдобой мешало чувство вины: ведь клялась же себе, что будет есть только овощи, фрукты и нежирное мясо.

В четвертинки грейпфрута Дронова вгрызалась с остервенением, представляя, как горько-кислый сок гонится по пищеводу за рогаликами-ватрушками. Последние истребители жира шли с трудом – в желудке неприятно щипало. Вставая, Таня осмотрела последствия завтрака – горка выеденных кожурок выглядела вызывающе нескромно. Чтобы не встретить изумленный взгляд официанта, когда тот подойдет забирать грязную посуду, к выходу она направилась чуть ли не бегом.

У бассейна ее ждал неприятный сюрприз: на занятом сорок минут назад шезлонге по-хозяйски разлеглась какая-то девица. Татьянина сумка стояла рядом, поверх нее было небрежно брошено полотенце.

Дронова потопталась рядом, не зная, как привлечь внимание нахальной захватчицы – на глазах у той были темные очки, и понять, дремлет она или нет, не было никакой возможности.

– Excuse me[6], – пролепетала Таня. – This is my[7]… – Как будет по-английски «шезлонг», она не помнила.

Девица повернула голову, приподняла очки. Окинув Татьяну взглядом с головы до ног и ни слова не говоря, она ткнула пальцем в красную ленточку, спустила очки на нос и приняла прежнюю позу.

– Как же так? – еле слышно проговорила Дронова. – Я же почти в семь часов заняла.

Девица не реагировала. Зато с соседнего лежака поднялся мужичок лет шестидесяти.

– Это она ваши вещи скинула?

Таня кивнула.

– А еще возбухала тут! Ругалась не по-нашему… Двумя пальчиками взяла ваши сумку и полотенце, морду скривила. Пашка, ну-ка иди сюда!

Послышалось шарканье, и рядом с мужичком возник нескладный подросток лет четырнадцати. На его усыпанной угрями физиономии читались скука и обреченность.

– Мой внук, – представил мальчишку Татьянин защитник. – Английский знает от и до, в прошлом году в Лондоне три недели учился. Сейчас он этой шмаре все объяснит. Пашка, – мужичок ткнул пальцем в девицу, которая продолжала спокойно лежать, подставив солнцу длинное, сухощавое, лишенное талии и бедер тело, – объясни ей, что так не делают.

– Ну де-е-ед, – проскулил Пашка. – Ну фиг ли связываться? Вон там еще полно лежаков свободных. Пусть туда ложится.

– Да ты чего! Давай объясняй, а то я сам…

– Да ты ж, дед, по-английски – ни бум-бум, – снисходительно ухмыльнулся Паша.

– А мне и не надо! Вот счас возьму да и переверну ее лежак. – И дед решительно шагнул в сторону захватчицы.

– Ой, пожалуйста, не надо, – вмешалась Таня. – Прошу вас. Я действительно устроюсь где-нибудь в другом месте…

– Да что вы за тюхи-то! – вспылил дед, брызгая слюной. Лицо у него покраснело.

Таня перепугалась, что сейчас из-за нее разразится международный скандал – с вызовом полиции, приездом городской администрации, русского консула. Вон и девица приподнялась на локтях, сдвинула очки на макушку и зыркает настороженно блеклыми, похожими на размороженный хек глазками.

– Я вас умоляю… Пожалуйста… – Татьяна прижала к пышной груди сжатые в кулачки ладони.

– Здравствуйте! Что у вас тут произошло?

Татьяна обернулась и увидела хрупкую блондинку в свободных брюках-шароварах, просторной тунике с длинным рукавом и прозрачном шарфе на голове.

Дронова, путаясь и повторяясь, изложила суть конфликта. Блондинка холодно улыбнулась немке и сделала успокаивающий жест:

– No problem.

Потом взяла Татьяну под локоть – та свободной рукой едва успела подхватить сумку с полотенцем – и повела в сторону толстенного дерева сразу за будкой аниматоров.

– Стой здесь! – скомандовала незнакомка. – Я сейчас.

Вернулась она через полминуты с турецким мальчишкой-подростком, который тащил шезлонг.

– Ну вот, тут даже лучше, чем у бассейна. Там, как пожарче станет, начнется война за зонтики. А у тебя тут крона густая, под ней всегда тень, а решишь позагорать – выдвинешь немного лежак.

– Но тут же газон.

– Ну и что? Мы ж не в Лондоне. Можешь прямо на траве разлечься – слова никто не скажет. Вот увидишь, к полудню рядом целое лежбище образуется. Ой, а мы даже не познакомились. Меня Тина зовут. А тебя?

– Таня. А ты… – Дронова еще раз окинула взглядом совсем не курортный наряд новой знакомой, – здесь тоже отдыхаешь?

– Нет, я работаю в магазинчике сувениров внутри отеля. Там в витрине кальяны всякие выставлены, тапочки вышитые. Ты, кстати, не вздумай у меня подарки родным покупать, в городе все в три раза дешевле.

– А тебя начальство заставляет так одеваться?

– При чем тут начальство? Просто так положено. Я ж тут замужем. За турком.

– Да-а-а?! – протянула Дронова и с еще большим интересом посмотрела на Тину. – И как тебе?

– Нормально. Исмаил у меня хороший. Вот, работать отпустил. Хотя у них принято, чтоб жены дома сидели. Считается, что семью мужчина должен кормить.

– Слушай, а правду говорят, что турки… – Татьяна замялась, – к русским девушкам неравнодушны?

– Наоборот, это наши бабы к ним неравнодушны! – запальчиво возразила Тина. – Вешаются, как… Смотреть противно. Между прочим, и на порядочных женщин… – Тина сделала многозначительную паузу, – …тень бросают. А если вешаются, чего ж не поиметь по полной программе? Короче, пользуются турки русскими бабами на всю катушку, но почти никогда не женятся, – в голосе Тины прорезались самодовольные нотки.

И новая знакомая вкратце обрисовала Дроновой, как она сама выразилась, диспозицию. Чтобы жениться, турку надо сначала заработать на калым. Местные девушки себя блюдут, так что добрачные отношения с ними исключены. Европейские женщины раскованы, охочи до приключений, но скупы и в большинстве своем некрасивы, к тому же за ними нужно долго ухаживать. В общем, здешним казановам приходилось совсем несладко до тех пор, пока на берега Средиземного и Эгейского морей не повалили россиянки и украинки, которые мигом лишили шансов всяких там немок, француженок и англичанок. Отзывчивые на ласку, на комплименты, а особенно на волшебные слова «Будь моей женой», они к тому же с готовностью открывали кошельки в ответ на подаренный сердечным другом дешевый перстенек.

– Представляешь, у моего мужа есть друг Халис. Надо сказать, красавец писаный, – для убедительности Тина закатила глаза. – Так он за прошлое лето пять «ролексов» получил. Настоящих. Целый бизнес наладил. Тетка, которая почин дареным «ролексам» положила, лет на пятнадцать Халиса старше. Увидела, что он дешевенькую штамповку на руке носит, смоталась в Анталью и купила там не слишком навороченную модель за пять тысяч баксов. Улетала тетка с твердой уверенностью, что осенью Халис прибудет к ней в Питер для оформления отношений. Еще, наверное, и приземлиться не успела, а он уже другую присмотрел. Помнишь, как в детской сказке про дудочку и кувшинчик: «Одну ягодку беру, на другую смотрю, третью примечаю…» Остальным оприходованным за сезон дамам Халис уже сам намекал, что именно хочет получить в подарок. И даже в магазин сопровождал. В тот самый, куда всякий раз после отбытия «невесты» презентованный ею «ролекс» сдавал. Конечно, деньги за товар он получал с небольшим вычетом, магазину-то ведь тоже заработать надо. Но тем не менее за один сезон на подержанный «мерседес» натрахал.

Вдруг что-то громко хрюкнуло, потом раздался звук, похожий на звон сыплющихся монет, и полилась незатейливая песенка с пожеланиями доброго утра на пяти языках.

– Блин! Десять часов! – вскочила Тина. – Все, подруга, я побежала, в обеденный перерыв тебя навещу. Тут хоть и полно русских, а поговорить не с кем. Ребята-аниматоры круглые сутки должны туристов развлекать. Их главный, мистер Тони, однажды увидел, что девчонка-украинка со мной болтает, разорался, обещал штраф на нее наложить. А с чего там вычитать-то? С жалких трехсот «зеленых»?

При упоминании имени мистера Тони Дронова смущенно зарделась.

Вчера вечером, несмотря на усталость (подъем в пять утра, четыре часа в аэропорту в ожидании отправления задержанного чартера, перелет, выматывающие заезды в гостиницы для высадки других туристов и наконец заселение в номер), она все-таки сходила на шоу в амфитеатре, которое вел этот самый мистер Тони. Дроновой главный аниматор понравился сразу. Он свободно говорил на английском и немецком (во всяком случае, насколько она могла судить) и очень смешно коверкал русские слова. Невысокий, коренастый, абсолютно лысый, но очень обаятельный, он больше походил на француза, чем на турка.

А еще мистер Тони был чрезвычайно пластичен. Глядя, как он с грацией тигра движется по сцене, Таня дала волю воображению. После шоу, наверное, будет дискотека, и мистер Тони пригласит ее на медленный танец. Или Таня сама его пригласит. Прикрыв глаза, она представила себя в объятиях загорелого красавца, но тут у нее за спиной раздался девчоночий голос, сказавший по-русски:

– Говорят, мистер Тони предпочитает сразу с тремя. И чем моложе, тем лучше. Может, подпишемся?

Дронова еле сдержалась, чтоб не обернуться сразу. Сделала это через минуту, изобразив, что ищет кого-то на задних рядах.

За ней сидели три девицы лет восемнадцати в крошечных шортиках и топиках-лифчиках.

Таня непроизвольно бросила взгляд на свой итальянский, купленный на посленовогодней распродаже костюм – широкая, длинная, почти до щиколоток юбка, кофта с рукавом три четверти. Еще полчаса назад, стоя в нем перед зеркалом, Дронова в очередной раз похвалила себя за удачное приобретение. Тогда ей казалось, что костюм выглядит дорого и элегантно, теперь она поняла, как он нелеп и смешон. К глазам подступили злые слезы: «Вырядилась! Вон, даже семидесятилетние немки выставляют свои обвислые ляжки напоказ. А у тебя нормальное молодое тело, пусть и полноватое!»

Она уже не смотрела на сцену, а ждала, когда все закончится и можно будет, не наступая на ноги соседям, пробраться к выходу и скрыться в своем номере. Дронова и сама не знала, что ее больше расстроило: собственный старушечий облик или реплика этой смазливой соплюхи про мистера Тони.

Порог номера Таня перешагнула, полная решимости даже не смотреть в сторону турецких обольстителей и срочно довести до ума взятый из дома гардероб.

Сначала маникюрными ножницами отрезала штанины джинсов. Намеревалась до середины бедра, но потом сказала себе: «К чему эти полумеры? Резать так резать!» В результате новоявленные шорты прикрывали только филейную часть. Еще полчаса ушло на выдергивание ниток, после чего края коротюсеньких штанишек украсила кокетливая бахрома. Затем пришел черед легкого халатика розового цвета с нашитыми по всему полю красными бантиками, в первозданном виде доходившего Дроновой до середины икр. Скроенный в форме годэ, он никак не хотел поддаваться ровному обрезанию, и в результате многочисленных подравниваний укоротился до длины поварской куртки. Подшивая низ «руликом», Таня уже почти засыпала. И даже пару раз больно кольнула палец иголкой.

Утром, натянув шортики с бахромой, Дронова едва не расплакалась – в ЭТОМ она никогда не осмелится выйти из номера, да и лететь обратно теперь не в чем. Разве что в том самом итальянском костюме, в котором она вчера была на шоу. Обкромсанный халат даже примерять не стала. Надела поверх купальника так и не отвисевшийся за ночь хлопчатобумажный сарафанчик в ромашку.

Скорбь по испорченным нарядам тут же улетучилась, едва Таня вышла из корпуса и увидела высоченные пальмы, огромные кусты олеандров, увешанные роскошными гроздьями-соцветьями розового, сиреневого, белого цвета, бассейн с крошечными золотыми коронами на волнах… После пыльной, загазованной Москвы этот отельный оазис показался ей раем…

Попрощавшись с Тиной, Дронова отправилась к будке аниматоров – посмотреть расписание мероприятий у бассейна. Первым пунктом стояла «монинг гимнастик». Но на нее Таня решила не ходить, когда увидела, что девочке-тренеру удалось сагитировать только двух малолетних пацанов и тетку лет семидесяти. Зато на аква-аэробику поплыла. И не пожалела. Во-первых, молотить ногами, сидя на краешке бассейна и поднимая при этом столп брызг, было забавно и весело, а во-вторых, когда женщины, стоя по шейку в воде, делали упражнения для упругости бюста, в их рядах появился симпатичный мужчина на огромном надувном крокодиле. Он ловко, как слаломист, лавировал на своей рептилии между дамами и раздавал направо-налево по-английски комплименты. Дроновой он сказал что-то вроде: «Создаваемая вашим бюстом волна – самая высокая», но пока до Татьяны дошел смысл этой фразы, успел отплыть на изрядное расстояние. Она запоздало улыбнулась хвосту аллигатора и сказала «сенкью».

К барной стойке невдалеке от центрального бассейна Дронова, завязав поверх закрытого купальника разрисованное рыбками и экзотическими водорослями парео, шла танцующей походкой. Негр-бармен – высокий, хорошо сложенный, но чуть полноватый – улыбнулся ей ослепительно-белой улыбкой, и настроение у Татьяны поднялось еще на два деления.

Усаживаясь в шезлонг с чашкой щедро посыпанного корицей капуччино в руке, Дронова с благодарностью подумала о Тине: «Какая она все-таки милая! Заботится о соотечественниках… Хотя какой ей с этого навар? Пока мою проблему решала, чуть на работу не опоздала».

Если бы Татьяна тогда знала, какой бедой обернется ее знакомство с симпатичной и доброй, всегда готовой прийти на выручку соотечественникам Тиной…

Только что теперь мучить себя этими «если бы» да «кабы»? Все уже случилось. И помощи ждать неоткуда.

ВОПРОС РЕБРОМ

У примы одного из московских окружных телеканалов Марины Мироновой в эти две отпускные недели должна была решиться судьба. Вот так – ни больше, ни меньше. Ее роман с бизнесменом Игорем Грохотовым длился полтора года и вошел в ту фазу, когда следовало поставить вопрос ребром: «Ты намерен на мне жениться?»

Год назад, когда они в первый раз отдыхали вместе, это было не просто неуместно и даже неприлично, но и чревато. Рано было. Тогда Грохотов еще не привык к ней, не привязался. А сейчас он сам признается, что, если не встречается с Мариной хотя бы раз в неделю, чувствует себя не в своей тарелке. Грохотов не склонен к сантиментам, и это его признание можно расшифровать так: «Ты мне необходима. Я хочу, чтоб ты была рядом». Значит, пора ставить точки над «i». И делать это нужно сейчас, когда они вдвоем и вдалеке от Москвы, где Грохотов даже на то время, когда они в постели, не отключает телефон. Где он всегда «на связи», всегда куда-то торопится, где может оставить любовницу в ресторане за десертом и умчаться на важную встречу или на объект, на котором случилось очередное ЧП.

Марине 38 лет. Возраст критический. Только не надо возражать и рассказывать ей про какую-нибудь свою приятельницу или знакомую, удачно вышедшую замуж в 50 «с хвостиком»! Марина и так замужем, у нее есть взрослый сын. По обывательским меркам, она и в профессии устроилась неплохо. Но только ее такая жизнь не устраивает! И если самой не удалось пробиться туда, где обитает элита, если не получилось стать звездой, знаменитостью, то пусть ее в круг избранных введет Грохотов. В конце концов, она этого достойна!

Отель, в который привез Марину любовник, расположился на берегу моря среди мачтовых сосен. В кафешке, выполнявшей роль ресепшн, гостям предложили заполнить анкеты и побаловать себя чашечкой кофе или стаканчиком минералки. А потом им, слегка расслабленным тихой музыкой, прохладой от кондиционера, полумраком и угощением, с милой улыбкой объявили, что заселиться они смогут лишь через два часа и не в свой съют, а в бунгало.

– Вам сказочно повезло! – заливался соловьем представитель «ДЕЦЛ-тура». – В основном корпусе очень шумно, а вы окажетесь в тихом, укромном, можно даже сказать, интимном уголке! У нас все просят бунгало, но мы приберегли его для вас как для самых дорогих гостей!

Игорь взревел, как бык:

– Ну уж нет! Со мной этот номер не пройдет! Мне нужен заказанный съют!

Марина с изумлением отметила, что голова представителя агентства при первом же грохотовском рыке ушла в плечи.

Обещание «Мы что-нибудь придумаем, вы только не волнуйтесь!», с трудом вставленное в поток изрыгаемых Игорем проклятий и угроз, действия не возымело. Казалось, из раздувшихся ноздрей Грохотова вот-вот пойдет пар. Улучив момент, Марина пробормотала: «Я пока пройдусь по территории», выскочила из кафе-ресепшн в палящий зной и зашагала по дорожке, проложенной между многовековых сосен: на каждом дереве – табличка с информацией о его возрасте и о том, что оно охраняется государством.

Справа на изумрудной полянке, под кустом китайской розы дремал огромный рыжий кот. Каким-то шестым кошачьим чувством он уловил Маринин взгляд – приоткрыл правый глаз и широко разинул розовую пасть, издав при этом тягучее: «А-ууу!» То ли зевнул, то ли поздоровался.

А вот и одно из двухэтажных бунгало. Марина подняла голову. Могучая сосновая крона нависала прямо над крышей. Она отступила на несколько шагов. Ничего себе: дерево проросло сквозь дом! Хотя как оно могло прорасти? Значит, при строительстве сосну просто вписали в проект. Марина заглянула внутрь коридорчика, в который выходили двери номеров. Точно: огромный ствол стоит посередине, как колонна. По выложенной мраморными плитами лестнице Миронова поднялась на второй этаж.

Дверь одного из номеров оказалась открытой, там убирала горничная.

– Здравствуйте. Можно мне посмотреть?

Черноглазая толстушка лет тридцати выключила пылесос и приветливо улыбнулась.

– А можно, я пройду на балкон? – Миронова кивнула головой в сторону распахнутой балконной двери и «пошагала» в воздухе указательным и средним пальцами.

Продолжая улыбаться, толстушка кивнула.

Пол небольшого деревянного балкона был усыпан сосновыми иголками. Марина с наслаждением вдохнула напоенный смоляным ароматом горячий воздух. Обернулась. Горничная стояла за ее спиной.

– Nacht. Ziekade. Vogel[8].

– Что? – не поняла Марина.

Женщина состроила озорную гримаску, закрыла ладонями глаза и искусно изобразила пение цикады. Потом сложила губы трубочкой и тихонько засвистела – чисто и переливчато.

– А-а, ночью здесь поют цикады и птицы! – догадалась Марина и восторженно захлопала в ладоши.

Горничная, смеясь, закивала головой.

Вниз по мраморным ступенькам Марина спускалась бегом, на ресепшн влетела запыхавшись. Хотела с порога крикнуть: «Соглашаемся на бунгало! Там так здорово!», но ее опередил Игорь:

– Ты где ходишь?! Я решил все проблемы! Идем заселяться в наш съют – вещи уже увезли!

К главному корпусу они шли молча. Рыжий котяра лежал на том же месте, его ярко-зеленые глаза были широко открыты. Они проводили Игоря, потом вернулись к замедлившей шаг Марине. Во взгляде кота читалось осуждение.

«Что б ты понимал!» – одними губами прошептала она и почти бегом догнала любовника.

Съют оказался куда роскошнее номера, который она видела в бунгало. Две комнаты, ворсистое половое покрытие без пятен и проплешин, мебель не из опилок, а из натурального дерева. Но Марина все равно расстроилась…

– Ну ты как, малыш? Не очень устала? – осведомился Грохотов снисходительно. – Тогда мыться, потом обедать, потом легкий секс и сон. Все равно до четырех на пляже делать нечего – сгорим.

После «легкого секса» Игорь повернулся на бок и сразу же уснул.

Марина задремала всего минут на пятнадцать, а потом долго лежала, глядя в потолок и думая о новой девице сына – тощей брюнетке с вечно хмурым выражением лица и жуткой привычкой, разговаривая, пощипывать себя за кончик длинного и тонкого, как она сама, носа. Внезапно в голову пришла мысль: «Если Борька на ней женится, нужно будет сразу сводить ее на консультацию к Ривкину. И рожать только к нему. С таким узким тазом придется делать кесарево».

– Тьфу ты! – прошептала Марина и села на кровати.

Ну кто сказал, что Борька женится на этой, как ее… Юле? Мальчишке всего 18, а то, что он, сопляк, ведет бурную половую жизнь, так они сейчас все такие. А может, еще и не ведет. Хочет выглядеть в глазах окружающих секс-гигантом, вот и врет про похождения. Или просто дразнит мать.

На память пришел их с Борькой последний разговор.

Марина складывала в чемодан пакеты с вещами, когда сын влетел в комнату и с ходу попросил оставить деньги на непредвиденные расходы.

– На сигареты? – уточнила Марина. – Не дождешься!

– Но почему сразу на сигареты? Ты ж знаешь, я бросил. А вдруг мне на свидание пойти придется: надо ж цветочек купить, то да се…

– Про то да се поподробнее, пожалуйста.

– Ну ты чего, не понимаешь, что ли? Вон даже на твоем зачуханном канале в каждом рекламном блоке ролики про безопасный секс.

– Ну ты, Борька, бесстыжий! Такое с матерью обсуждать!

– Ну а с кем? Не с отцом же! Что он в этом понимает? – Борис подмигнул и расплылся в нагловатой улыбке…

Борька вырос, у него своя жизнь, и мать ему нужна только как источник денег, шмоток и комфорта. Но сейчас Марине такое положение дел только на руку. Никакой трагедии для сына из ее развода с Валерием не будет. Судя по последнему разговору, Борька в курсе, что у матери есть любовник, и совершенно по этому поводу не переживает. Может, даже имеет представление, кто именно ходит у родительницы в хахалях, знает, что Грохотов отнюдь не беден, и видит в новом браке матери выгоду для себя… Вряд ли Игорь захочет, чтобы Борька жил с ними в одном доме, но крохоборствовать, контролируя, сколько жена дала денег сыну от первого брака на карманные расходы и какую сумму потратила на покупку джинсов и курток, не станет. Не сказать, что Грохотов безоглядно щедр, но и не мелочен – это точно…

Марина тихонько спустила ноги с кровати и пошлепала в ванную. Там надела купальник, шорты и футболку, затянула в хвост шелковистые каштановые волосы. На прикроватной тумбочке оставила записку: «Я выспалась. Буду у главного бассейна. Если не найдешь, звони».

По дороге Миронова заглянула в бар выпить кофе. Не из автомата, а настоящего, турецкого.

За барной стойкой сидела забавная пара: сухощавый, даже скорее изможденный мужчина лет тридцати пяти и высокая, грузная дама годков на десять постарше. Роднили их набрякшие веки и цвет щек – помидорный с примесью свекольного сока. Физиономии законченных алкоголиков. Однако одеты оба были прилично, даже с претензией на легкий шик. На даме – сарафан из натурального шелка с накидкой-фигаро, на кавалере – рубашка и брюки терракотового цвета и пестрый шейный платок.

Пока Мироновой варили кофе, парочка успела расправиться со стоявшими перед ней коктейлями и заказала еще по одному. Марина проследила за процессом изготовления: виски, ликер, сок, лед. Судя по тому, что никаких уточняющих вопросов от мальчика с галстуком-бабочкой не поступало, эти двое были здесь завсегдатаями и пили всегда одно и тоже. В больших количествах.

Мужчина, перехватив взгляд симпатичной шатенки, приподнял стакан и улыбнулся. Миронову аж передернуло. Допив кофе, она поднялась и, проходя мимо парочки, навострила уши: интересно, о чем эти двое могут разговаривать?

Алкоголики лопотали по-французски. Марина от неожиданности приостановилась и приоткрыла рот.

– Vouleз-vous gjos rejoinder msdsme?[9] - Мужчина слез с высокого барного стула и теперь стоял, расставив ноги на ширине плеч.

«Чтобы не упасть», – догадалась Марина, натянуто улыбнулась и помотала головой:

– Merci[10].

«Ни фига себе, французы! – продолжала изумляться Миронова, пробираясь к свободному лежаку. – А я готова была голову дать на отсечение, что наши…»

Раздевшись, она присела на лежак и стала укладывать шорты и футболку в пластиковую сумку. Вдруг кто-то коснулся ее предплечья. Марина оглянулась. Рядом стояла девчушка лет двух, может, чуть больше, и протягивала ей мячик. Крошечные губки собраны в гузку, русые бровки насуплены. Марина взяла протянутый мячик, спросила:

– Ты с кем, малышка? Где твоя мама? – Она огляделась по сторонам. Соседние лежаки были либо пусты, либо заняты сладко спящими отдыхающими. Девочка сердито хлопнула Марину пухлой ладошкой по бедру и изобразила, что подкидывает мяч. – Хочешь, чтобы я с тобой поиграла? – сообразила наконец Миронова. – Ну давай.

Она взяла малышку за руку и, продолжая высматривать родителей новой подружки, повела ее на полянку.

Мяч полетел вверх, девчушка запрокинула головенку, не удержала равновесие и шлепнулась на попку. Марина испуганно ойкнула, бросилась поднимать и успокаивать, но малышка и не думала плакать. Она завороженно смотрела на ярко-красную букашку, которая ползла вверх по тонкой травинке.

Откуда-то справа донесся встревоженный женский голос:

– Марьяна! Марьяна!

– Это, наверное, тебя ищут. Сейчас нам попадет. – Марина взяла девочку на руки и пошла на голос. Молодая женщина с русыми вьющимися волосами бежала навстречу. «Похожа на Таньку Дронову, – промелькнуло у Марины в голове. – Такая же пухленькая, и прическа, как у Татьяны. Все-таки короткое каре на кудрявых волосах смотрится лучше, чем на прямых…»

Передавая малышку матери, Миронова виновато проговорила:

– У вас милая дочка… Мы немного поиграли… Очень хорошая девочка…

Женщина благодарно улыбнулась и ушла, прижимая к себе непоседу. Миронова проводила их взглядом. Мама и дочка присоединились к компании, которая, сидя кружком на траве, с аппетитом поедала арбузы. Мимо них, как вереница муравьев, шествовали туристы, неся в руках огромные куски сладкой ягоды. Кто-то, не удержавшись, на ходу вгрызался в сочную мякоть, и упавшие капли, вскипая на раскаленной дорожке, мгновенно испарялись, оставляя после себя липкие пятна.

Марина вернулась к шезлонгу, поправила полотенце. Вожделенной расслабленности, о которой она грезила в Москве, не было и в помине. Она лежала, вытянувшись в струнку и прижав ладони к бедрам. «Не могу, не хочу так больше… Все надоело: работа на зачуханном третьесортном канале, грызня и сплетни в дружном творческом коллективе, свое и чужое вранье. Хочу не работать, жить в богатом особняке, ездить на дорогой машине, ходить на премьеры и презентации, родить дочку – такую, как эта Марьяша, – с розовыми налитыми щечками, со светлыми мягкими кудряшками… Сегодня же вечером я должна поговорить с Игорем. Устроить ему феерический секс, доставить полный комплект удовольствий, а потом поговорить. А в оставшееся до кроватки время мне нужно быть образцом нежности и уступчивости. Контролировать себя каждую минуту, чтоб он и думать забыл о моем срыве в самолете. Ведь я же сама чуть все не испортила!»

– Ты что, еще не купалась?

Марина вздрогнула и открыла глаза. Игорь стоял в изножье ее лежака с полотенцем на плече.

– Нет.

– Ну так пошли на море.

– Я лучше в бассейн.

– В бассейне ты и в Москве поплавать можешь. Давай-ка быстренько в море.

К морю они шли обнявшись.

ПЛЯЖНЫЙ МАЧО

Выбравшись за территорию отеля, Настя остановилась. Еще в Москве, планируя свой первый отпускной вечер, она решила пройтись по набережной Мармариса, изобиловавшей, если верить Инету, кабачками с живой музыкой. Причем, что отрадно, разножанровой: джазом, блюзом, шансоном… Насте нравились латиноамериканские мелодии, и она хотела отыскать местечко именно с таким репертуаром.

Iberostar Grand Azur располагался примерно посередине растянувшейся на несколько километров набережной. Ну и где тут играют латинос? Справа или слева? Спросить бы у кого… Настя с полминуты понаблюдала за двигавшейся в обе стороны публикой. Веселая и явно успевшая накачаться местным «Эфесом» молодежная компашка. Три супружеские пары, чинно шествующие друг за другом, как запряженные цугом лошади. Несколько женщин разного возраста с детской коляской, в которой благим матом орет ребенок. Ну не у них же спрашивать!

И тут метрах в десяти слева от себя Тищенко увидела светлокожего мужчину (явно не турка), одетого в длинные брюки и рубашку. Скорее всего, не турист, поскольку отдыхающие даже в качестве вечерней одежды предпочитают бесформенные штаны до колена и майки-«алкоголички». Вот он-то как раз и может знать… Между тем потенциальный источник информации зачем-то остановился возле зарослей кустарника, наклонился, а потом и вовсе присел.

Настя двинулась к нему.

Пока она неспешно преодолевала разделявшие их метры, мужчина успел подняться и сейчас при свете фонаря рассматривал содержимое небольшого яркого пакета.

– Excuse me! Could you[11]… – договорить она не успела – из кустов с громким лаем выскочил пес. Хозяин еле удержал питомца на поводке. Он что-то кричал собаке, извинялся перед Настей. Говорил владелец пса, похоже, по-шведски.

– Ни на кого даже не тявкнул, а меня чуть не растерзал… Стаффордширский терьер, между прочим, – пробормотала Настя, замедляя шаг и восстанавливая дыхание. – Скорее всего, сука. Почувствовала конкурентку…

На работе Анастасию Тищенко звали Стаффом – за мертвую хватку, нечувствительность к укусам коллег, нападкам начальства и жалобным поскуливаниям клиентов о бедственном материальном положении, предстоящей операции маме и тому подобном. В прошлом году подчиненные, решив подарить ей на день рождения щенка стаффорда, даже позвонили заводчице с просьбой зарезервировать собаку за агентством недвижимости «Мой город». Однако восстала главный бухгалтер Надежда Петровна, собачница со стажем: «Таким, как Тищенко, нельзя доверять ничью жизнь, а тем более щенка. Она в принципе не способна заботиться ни о ком, кроме себя, даже своих родителей знать не хочет. А вы ей собаку. Щенок у нее погибнет!» Живого стаффорда тогда заменили мягкой игрушкой.

Из ресторанчиков и кафешек пахло пряностями, жареным мясом и цитрусовыми. Иногда в кулинарный «букет» добавлялся цветочный аромат – он исходил от экзотических деревьев и кустарников, которыми изобиловала набережная и территории расположенных прямо за ней элитных отелей.

Пройдя с полкилометра, но так и не услышав ничего, кроме турецких песен, до дурноты надоевших ей еще в прошлом году, Анастасия решила «приземлиться» в маленьком баре, где все музыкальное сопровождение составляли позвякивание бокалов и тихое жужжание блендера. Взгромоздилась на неудобный табурет и попросила воды со льдом и лаймом. Сделав первый глоток, зажмурилась от удовольствия, а когда открыла глаза, на соседнем табурете уже восседал турок лет сорока в ослепительно белой рубашке. Бесцеремонно ткнув пальцем в пластиковый браслет с названием отеля на Настином правом запястье, уверенный в собственной неотразимости самец изрек на чудовищном русском:

– Хотэл – класс! Ты очень красивая. Пойдем гулять пляж.

– Ишь чего захотел! – прошипела, не поворачивая головы, Настя.

– Хотэл? Иберостар? Туда минэ не можно. Пляж! – Турок сделал гостеприимный жест, поведя рукой в сторону моря, и тут же, ухватившись двумя пальцами за браслет, легонько потянул Настю с табурета.

Она могла бы отшить этого любителя халявного секса в одну минуту: жесткий взгляд и слово «полиция» – вот и весь рецепт. Но Тищенко захотелось немного развлечься и, отлепив пальцы кавалера от пластиковой белой полоски на своем запястье, она пообещала:

– Потом.

– «Потом», – повторил турок и непонимающе уставился на Анастасию. Английский новоявленный ухажер знал примерно так же, как и русский. Насте пришлось напрячь мозги, чтобы припомнить, как будет «позже» на немецком, с которым у турка, кажется, было чуть лучше.

– Warum spa$ter? – переспросил он. – Jetzt![12]

– Ich bin durstig. Trinken. Bier. Deutsches. «Holsten»[13].

Угощение дамы пивом, да еще не местным «Эфесом», а дорогим немецким «Хольстеном» явно не входило в планы мачо. Однако поколебавшись, он все же его заказал. Себе попросил налить «Эфес». Сделав пару глотков, Анастасия ткнула пальцем в большую тарелку с пряными, чуть подсушенными морепродуктами. Бармен вопросительно посмотрел на турка – тот кивнул.

Свою кружку кавалер выхлестал залпом и теперь неотрывно отслеживал снижение уровня жидкости в Настином бокале. А она, неторопливо прикончив «Хольстен» и коктейль из морепродуктов, попросила мартини с грейпфрутовым соком-фреш и мороженое со свежей клубникой. Заказ был сопровожден адресованной мачо наивной улыбкой. Тот нервно рассмеялся. В глазах, еще несколько минут назад источавших только сладкую похоть, теперь посверкивали ледяные искорки. Ухажер наверняка прикидывал, как эта «наташа» будет отрабатывать деликатесы.

Покончив с коктейлем и мороженым, Анастасия достала из сумочки длинный мундштук, вставила туда сигариллу по пять долларов за штуку и с наслаждением затянулась. Изредка она позволяла себе такие легкомысленные траты…

Теперь мачо гипнотизировал папироску, но коричневая, скатанная из листа табака трубочка тлела едва-едва. Наконец мундштук был упакован в длинный мешочек и занял прежнее место в сумочке. Красавчик в нетерпении сполз с барного стула.

Настя в его сторону даже не взглянула. Навалилась грудью на стойку и, церемонно колыхнув ресницами, вполголоса поинтересовалась у бармена местонахождением туалета.

– You can find it there[14]! – Парень изящно качнул кистью вправо от себя и лукаво улыбнулся. Анастасия изобразила недоумение. – That’s alright, lady[15], – поспешно заверил ее бармен и принялся рассматривать на свет бокал, который только что усердно тер белоснежной салфеткой.

Хмыкнув, Настя направилась в указанном направлении. Этот парень за стойкой явно просек ее планы и столь же явно им симпатизировал. С чего бы это? Может, кто-то из таких вот наглых, уверенных в своей неотразимости типов увел у него девушку?

Через несколько минут Тищенко приоткрыла дверь туалета и высунулась наружу. Ей был виден только кусок стойки и две пары рук. Вот волосатые пальцы протянули несколько купюр, тонкие, безволосые их пересчитали и положили на прилавок сдачу. Значит, мачо сполна расплатился, и бармену не придется отвечать своим кошельком за ее кидалово. Настя на цыпочках выскользнула из двери и шмыгнула в заросли китайской розы, примыкавшие к задворкам пивбара.

– Вот так-то, красавчик! – шептала она себе под нос, быстрым шагом направляясь в сторону отеля. – Хрен тебе, а не Настя! Не пробовал ты динамо-машины, так попробуй! Чтоб не думал, что все русские бабы – дуры и бляди!

Вставляя карточку-ключ в щель, Тищенко коротко хохотнула: «Как же этого красавца, наверное, перекосило, когда бедолага понял, что телка его бортанула, да еще и нагрела!»

Она потянула за дверную ручку, замок негромко чпокнул. В то же мгновенье раздался ответный чпок, и в коридоре возник Николай. В трусах, футболке и почему-то в носках.

«Ну что еще?!» – чуть не взвыла Тищенко, однако сдержалась и вопросительно посмотрела на соседа. Тот окинул Настю осуждающим взглядом, в котором читалось: вы вот вся расфуфыренная и в бриллиантах по кабакам ходите, а мы тут мучаемся.

Веселое хулиганистое возбуждение как рукой сняло. Обреченно вздохнув, она спросила:

– Что случилось?

– Да ничего нового! – с вызовом воскликнул Николай. – Нам кровать до сих пор так и не принесли! А ведь уже первый час ночи. Никиту мы были вынуждены уложить на своей.

– Так вы бы еще раз вниз сходили.

– Да ходили мы! Без толку!

– Ну, а мне что прикажете делать? – повысила голос Настя. – Я что, ваш индивидуальный сопровождающий? Ваши проблемы решать откомандирована?

– Да нет, конечно, вы нам ничего не должны, – разом поник Николай. – Извините. Просто уж сказали бы, что сегодня кровать не принесут, так мы бы как-нибудь устроились. Спать хочется невозможно, а тут сиди и жди – вдруг все-таки притащут.

– Ладно, – сжалилась Анастасия. – Пойдемте вниз!

Николай с женой и сыном поселились в отеле одновременно с Настей и уже успели достать ее до печенок. И это всего за пару часов общения. Если так пойдет дальше, к концу отпуска Тищенко при одном виде соседей будет трясти, как от электрического разряда. Надо было попросить поселить ее подальше от этого семейства, ведь занудствовать ребята начали еще при оформлении.

В прохладном полутемном холле их, вновь прибывших, ждал отельный гид – симпатичный турок по имени Хасан, сносно говоривший по-русски. Он помог заполнить гостевые карты и нацепил всем четверым на запястья белые пластиковые браслеты с названием отеля.

– Зачем это? – спросила, тряся в воздухе кистью, коротко стриженная шатенка, попросившая называть ее Никой.

Хасан сделал вид, что ищет в папке какую-то бумагу:

– Это знак, что у вас «ультра все включено». Чтобы официанты и бармены видели, что вы VIP-гости и вас нужно обслуживать сразу.

Ника покосилась на соседний столик, за которым раскатисто гоготали немцы:

– А у них почему на руках ничего нет?

– У них полупансион: только завтрак и ужин. Без обеда.

– А нам почему такой вариант не предложили? Днем в жару вообще есть не хочется.

– Не знаю. Нам говорят, что все русские хотят платить больше на месте, а тут есть и пить… как это… о! на полную катушку! Сейчас я вам дам памятки, чтобы вы знали, в какое время и в каком баре можно заказывать еду и питье бесплатно, а когда нужно платить.

– Как платить? – оторопел Коля. – У нас же все-превсе включено!

– Зачем испугался? Платить не надо! Ходи по отелю, по пляжу, по бассейну. Всегда есть бар, где сейчас вода-еда бесплатно. Надо только вот это расписание хорошо выучить. Дня два носи бумагу с собой, а потом запомнишь. Это немножко неудобно. Но совсем-совсем немножко… – Гид показал пальцами, насколько немножко, и лучезарно улыбнулся: – На сегодня я с вами прощаюсь. Идите в номера, оставьте багаж, и на ужин. Основной ресторан скоро закроется, и вам достанется кушать только бутерброды и пирожные в снек-баре.

Через пять минут, побросав чемоданы и умывшись, Тищенко и ее новые знакомые Николай, Ника и Никита встретились у лифта. Лицо у Коли было озабоченное.

– Представляете, – обратился он к Анастасии, – нам не поставили третью кровать. Я позвонил на ресепшн, но там по-русски не понимают. Хотел набрать мобильный нашего гида, но Ника сказала, что неудобно – человек отдыхать домой поехал, а тут мы со своими проблемами.

– Почему неудобно? – равнодушно возразила Настя. – Он за это деньги получает. Конечно, надо звонить.

На часах было без двадцати девять, и освобождавшиеся столики на свежем воздухе официанты заново не накрывали: сдернув грязные скатерти, задвигали стулья. Пришлось довольствоваться местом внутри. Здесь работал кондиционер, но не было ни светильников-факелов, ни живой музыки в исполнении инструментального квартета, только что отлабавшего «Ах, Одесса!». Этот бессмертный шлягер в репертуаре местных музыкантов позволил Тищенко сделать вывод, что про практическое отсутствие россиян и украинцев с белорусами ей в турфирме наврали. Впрочем, сказки о подавляющем большинстве немцев, французов и англичан среди контингента рассказывают почти во всех российских агентствах. А что делать, если русский турист категорически не хочет отдыхать в компании соотечественников!

Пройдя вдоль прилавков с закусками, Настя наковыряла в тарелку мидий и креветок и в очередной раз задала себе вопрос: в кулинарии какой страны турки позаимствовали рецепты салатов с макаронными изделиями? Даже в Италии, на родине спагетти и тальятелли подобное месиво не подадут ни в одной самой затрапезной забегаловке.

Прибавив к морепродуктам овощей, Тищенко вернулась к столику, за которым разместилась вместе с семейством Николая. Тищенко предпочла бы ужинать в одиночестве, но в ресторан они вошли одновременно, и искать место поодаль было бы невежливо.

Соседи затарились по полной программе: на столе уже стояли самые большие в арсенале ресторана тарелки, наполненные макаронными салатами, кусками холодной рыбы и мяса. А Николай, Ника и Никита гуськом шествовали к столу, торжественно неся перед собой горячее: картошку, пюре и фри, куски курицы, индейки и говядины. Гору еды на тарелке возглавлявшего процессию Коли венчала зажаренная целиком рыбина. На картофельно-мясной вершине она удерживалась с трудом – коричневый хвост задорно покачивался в такт шагам главы семейства.

– Ой, а вы что, ничего не нашли? – заглянув в тарелку Насти, изумилась Ника. – Вон в тот дальний конец идите – там еще всего полно!

– Нет, спасибо, я не очень проголодалась, – пробормотала Тищенко, пытаясь насадить на вилку мидию.

– Может, вам тогда хотя бы фрукты принести? – галантно предложил Николай. – Я когда шел мимо, попробовал кусочек арбуза – очень сочный и сладкий. И пирожных там еще завались. Давайте принесу!

– Спасибо, не надо.

– Да вы не стесняйтесь! Чего нам церемониться? Наоборот, поддерживать друг друга надо, раз уж оказались на чужой территории. Ну, так я принесу? – продолжал настаивать Николай.

– Я же сказала, не нужно. И вам больше ничего брать не советую, вы и это не съедите.

– Еще как съедим! – махнул рукой Николай и помчался к прилавку с фруктами. Ника и Никита устремились следом.

Минут через пять они появились с тарелками, полными фруктов и пирожных. На столе места больше не было, и десерт нашел временное пристанище на соседнем.

– А где взять попить? – завертела головой Ника.

– Напитки за ужином надо заказывать официанту, – мрачно подсказала Настя и почувствовала, как дернулось правое веко. Ее антипатия к прожорливому и навязчивому семейству росла с каждой минутой.

Не переставая жевать, Коля заерзал на стуле, пытаясь привлечь внимание официантов, разносивших к столикам туристов-европейцев кофе, чай, минеральную воду и бокалы с вином. Вот он поднял руку, пощелкал пальцами. Пару раз крикнул: «Гарсон! Плиз!» Безуспешно. Колю не замечали.

Гарсон нарисовался минут через пять. Но не у их столика, а у соседнего, намереваясь унести десерт. Коля подскочил и замахал у него перед носом руками, благим матом вопя: «Но, сэр, но!» Официант, не извинившись, вернул тарелку с арбузами и дынями на место и хотел удалиться, но Николай ухватил его за рукав рубашки:

– Плиз. Дринк.

Турок слегка повел плечом, и ткань ослепительно белой рубашки легко выскользнула из Колиных пальцев.

– Это не я. Это туда, – сказал официант по-русски и ткнул подбородком куда-то влево.

– Так позовите того, кто принесет! – громко возмутился Николай. – Я не могу насухую давиться!

Турок еще больше обиделся и, пробормотав что-то на явно не европейском языке, отправился к только что освободившемуся столику убирать чашки и фужеры.

– Это черт знает что! – вскипел Николай, вскакивая, и задел тарелку с горячим. Та с грохотом рухнула на пол, во все стороны полетели куски мяса, брызги пюре и ломтики тушеной моркови.

Сконфуженный Николай, прихватив со стола полупустую тарелку с закусками, сел на корточки и стал поспешно складывать туда осколки и разбросанную по полу еду. Дальше всего отлетела пресловутая рыбина – под столик, за которым десять минут назад лопотали англичане. В таком положении – с головой под столом, задом наружу – и застал Колю прибежавший со шваброй и совком уборщик. Молоденький турок растерялся: как дать понять ползающему на карачках господину, что он уберет все сам, не по заду же его стучать?

Наконец Коля выбрался из-под стола, поднялся на ноги и, увидев уборщика, стал извиняться на всех языках мира:

– Экскьюз ми, пардон, энтшульдиген, простите.

При этом он прижимал злосчастную рыбину к груди, отчего на рубашке медленно, но неотвратимо расплывалось жирное пятно.

Когда турок отбыл, неся перед собой полный совок, Коля посмотрел туда, где еще недавно стояли судки с горячим. Оцинкованные прилавки были пусты и до блеска вымыты, как прозекторские столы.

– Возьми мое, я больше не могу, – то ли жалея оставшегося полуголодным мужа, то ли желая избавиться от излишков, предложила Ника.

– Да не могу я жрать без воды! – рявкнул Николай. – А сладкое, – он кивнул на соседний столик, где стояли пирожные, – тем более.

– А вы поешьте сейчас фрукты, а попьете в баре возле ресепшн, – Насте пришлось сделать над собой усилие, чтобы фраза прозвучала доброжелательно.

– А там сейчас бесплатно? – прищурилась Ника.

– По-моему, там всегда бесплатно. Приятного аппетита, спасибо за компанию.

– Подождите!!! Настя, стойте! – Вопль настиг Тищенко у выхода из ресторана. Она обернулась. Коля несся на нее, как тайфун, задевая столики и опрокидывая стулья. – Вы же, кажется, неплохо говорите по-английски? Помогите нам достать третью кровать. А потом вместе сходим в бар, вы там спросите, точно ли у них круглые сутки бесплатно.

«Как же ты меня достал!» – подумала Анастасия. Вслух же сухо, давая понять, что делает одолжение, сказала:

– Хорошо. Только будьте добры, поскорее – у меня свои планы на вечер.

Дежуривший на ресепшн набриолиненный турок, выслушав просьбу о дополнительной кровати, пообещал решить вопрос, но при этом выразительно постучал пальцами по стойке.

Настя сделала вид, что намека не поняла, и уточнила, как скоро вопрос будет решен. Взгляд администратора поскучнел, и, зашелестев бумагами, он промямлил что-то вроде: как только, так сразу. Переведя его ответ соседям и пожелав спокойной ночи, Тищенко отправилась на набережную – расслабляться под латинос…

Сейчас за стойкой ресепшн был все тот же набриолиненный. Ну что ж, гостеприимный ты наш, сам напросился!

Для начала Анастасия потребовала вызвать директора, старшего менеджера или кого-то еще из руководства отеля. Турок осуждающе скривил губы и менторским тоном доложил, что сейчас полпервого ночи, а потому все руководство, не щадя себя трудившееся на благо туристов в течение дня, отдыхает.

Лучше бы он этого не говорил. Анастасия молча метнулась к одному из стоявших в холле диванов, сдернула с него подушку и водрузила ее на стойку. Турок вытаращил глаза и попробовал спихнуть подушку на пол. Но Настя, приблизив свое лицо к физиономии турецкоподданного, пустила очередь из коротких фраз на английском. Суть ее монолога состояла в том, что им рекомендовали Iberostar Grand Azur как лучший отель Мармариса и один из лучших в Турции. Но здешняя обслуга делает все, чтобы это опровергнуть. Если сейчас, немедленно, в номер 402 не принесут кровать для ребенка, мальчик будет спать здесь, на стойке. А администратор, то есть вот он (Настя ткнула набриолиненному в грудь), безотлучно простоит рядом всю ночь, следя, чтобы тот не упал. Более того, она сфотографирует спящего на стойке ребенка и отошлет снимки своей знакомой, которая работает в крупнейшей российской газете. Пусть страна, из которой каждый год в Турцию едут сотни тысяч отдыхающих, знает, как тут принимают гостей.

Турок растерянно захлопал глазами. Вряд ли он понял все, но главное уловил: решать вопрос с помощью дополнительной платы в 50 или хотя бы в 20 евро ЭТИ не намерены. Анастасия подтвердила его догадку, заявив, что третья кровать внесена в договор, оплачена «и хрен он еще что-нибудь получит». Заключительную часть фразы она произнесла по-русски, но, судя по всему, слово «хрен» турку было знакомо. Он посмотрел на Настю испепеляющим взглядом, поднял трубку телефона и сказал что-то на своем языке. Потом буркнул по-английски: «Кровать уже несут» – и повернулся к Насте спиной, которая сейчас выражала крайнюю степень негодования.

Тищенко так разозлилась, что уже и спать расхотела, и усталости не чувствовала. Она прошествовала за Николаем в его номер. Никитка сладко посыпывал на родительском ложе, Ника с книжкой прикорнула рядом. Насте предложили устроиться в кресле, угостили принесенным с ужина яблоком. Минут через десять в дверь постучали.

Спальное место доставила бригада из трех человек. Двое несли кровать-раскладушку, третий – ортопедический матрас.

– Чаевых не давать! – приказала Тищенко тут же засуетившимся супругам. – Пусть застилают и уматывают. Таких надо учить.

Поднявшись с кресла, она скрестила на груди руки и в упор уставилась на постельничих. Когда один из них в пятый раз поправил отнюдь не нуждавшееся в этом покрывало (двое других стояли подле, переминаясь с ноги на ногу), Николай не выдержал и потянулся к лежавшему на туалетном столике портмоне.

– Нет! – прошипела Анастасия. – Я же сказала, ни цента! – И указав рукой на дверь, обратилась к вымогателям: – Thank you. You may go[16].

Те, скривив одинаково кислые физиономии, гуськом потянулись к выходу.

– Все-таки неудобно как-то получилось, – сконфуженно пробормотал Николай. – Теперь будут думать, что русские – жмоты.

– А вы хотите, чтоб они считали нас безмозглыми идиотами, которых можно разводить на раз?!

– Я не знаю…

– Зато я знаю! – вскипела Настя. – Хотите – догоните их и суньте каждому по сотне, а тому, что на ресепшн – две! Все, спокойной ночи!

– Да, конечно, вы правы, – не слишком искренне согласился Николай. – Спасибо вам большое за помощь. И извините нас.

– Да ладно, чего уж там, – пробормотала Настя и поплелась в свой номер.

Стаскивая одежду, она продумывала детали разработанного еще в Москве плана, конечной целью которого было вернуть стоимость путевки, да еще и за моральный ущерб и с турагентства, и с отеля получить. Начало уже положено – в синей пластиковой папочке лежит составленная по пути из аэропорта Даламана в Мармарис претензия о том, что, заплатив в Москве за VIP-трансфер, она ехала в обычном автобусе, который подолгу стоял у отелей, где высаживались другие туристы.

Но это была только разминка. Завтра она устроит такое, что вся администрация знаменитого Grand Azur встанет на уши.

Засыпала Тищенко с улыбкой на устах. Улыбкой, которая не сулила персоналу отеля ничего хорошего.

ТРИДЦАТЬ ТРИ УДОВОЛЬСТВИЯ

В половине третьего Тина, как и обещала, забежала навестить Дронову. Татьяна было рванула к барной стойке, чтобы взять себе и новой знакомой по коктейлю, но та ее остановила.

– Себе бери, мне не надо. Не дай бог увидят, что угощаюсь на дармовщинку.

– Но почему? Аниматоры же вон пользуются.

– Так они на полном пансионе, потому и зарплаты получают с гулькин хрен. А я здесь ем и пью только то, что из дома приношу. Если б на довольствие встала, все, что наторговала, проедала бы, да еще и должна бы оставалась… Слушай, а хочешь со мной на турецкую свадьбу поехать? У моего Исмаила двоюродная сестра замуж выходит. Соглашайся, а? Я на их свадьбах уже сто раз была, на сто первый с тоски умру. А тебе интересно будет на обычаи посмотреть. Поболтаем, про гостей посплетничаем. Поехали, а?

– Да неловко как-то: меня ж не приглашали, на меня не рассчитывали.

– Я тебя приглашаю – этого достаточно.

– Ладно. Тогда надо подарок купить. С пустыми руками неудобно, – заволновалась Таня.

– У меня есть один уродский браслет из золота, я все равно его никогда не надену. Купила сдуру в первый свой приезд в Турцию. Когда перевела цену на рубли, ахнула: дешевле, чем у нас, раза в три! Ну и схватила. Так и лежит ни разу не надеванный… Кстати, ты в курсе, что как такового турецкого золота в природе нет? Не добывают его здесь. Привозят из-за границы и сплавляют черт знает с чем. Потому оно такое и дешевое. А уж если на базаре или в захудалой лавке кольцо или кулон чуть ли не задаром предлагают, то золота в этой штучке-дрючке вообще нет ни миллиграмма. Сплав меди и цинка. Отполировали как надо – вот и блестит, что твое червоное!

– А сколько я тебе за браслет буду должна? Знаешь, я с собой совсем немного денег взяла.

– Дашь, сколько сможешь. Я и так его дарить собиралась. Исмаил сестре комплект купил, а я хотела еще браслет сверху, но он совсем не подходит. Короче, давай готовься. Турчанки, они ж по большей части страшные: черные, волосатые, космы жесткие, а ты пышненькая, белокожая, кудри с рыжинкой – самое оно! Будешь сводить с ума местных мужиков, пусть попялятся да слюнки поглотают. – И, послав Тане на ходу воздушный поцелуй, Тина уплыла, мелко перебирая ногами в легких тапочках.

Дронова откинулась на шезлонге и тут же провалилась в легкую приятную дремоту. Очнулась она от противного, визглявого голоса над самым ухом:

– Пилинг, массаж! Массаж, пилинг!

Таня открыла глаза и в изножии своего лежака увидела сухопарую брюнетку в белом медицинском халате. Та улыбнулась, и Дронова с завистью отметила, что зубы у обладательницы мерзкого голоса белые, крупные и ровные. «Ну и на фиг ей такие? – Таня провела кончиком языка по внутренней стороне верхней челюсти и наткнулась на большие шершавые пломбы, поставленные стоматологом в родной бесплатной поликлинике. Сквозь тонкие стенки зубов они просвечивали темными пятнами. – Лучше бы деньги, которые на путевку пошли, на коронки потратила», – вздохнула Дронова.

Брюнетка продолжала стоять возле ее шезлонга и что-то лопотала, легко переходя с английского на немецкий, а с немецкого на французский.

– Простите, я не понимаю, – состроила виноватую физиономию Татьяна.

– Ты русская! – то ли удивилась, то ли обрадовалась чернявая и без паузы выдала свою кричалку: – Пилинг, массаж! Массаж, пилинг! Недорого! Массаж один раз – 50 евро, если десять – 35 евро. – Тетка склонилась к Татьяне и прошептала: – Я из-за мамы болгарка, а из-за папы – тюркиш… Для своих скидка ваапще-е-е!

– Но пилинг и массаж мне вроде бы бесплатно положены, – уточнила Дронова. – В памятке так написано. Я завтра как раз собиралась.

– Бесплатно – плохо: так один раз сделают, – брюнетка, скривив пренебрежительную гримасу, провела ладонью по дроновскому бедру сначала сверху вниз, потом снизу вверх, – и так один… Кожу совсем не снимут – дома будешь облезлая. А чуть заплатишь – очень хорошо. Всю-всю кожу снимут. А массаж! Десять сеансов, и жир – Auf Wiedersehen![17] – Костлявая ручонка ухватила кусок Таниного бедра, потянула вверх и, крутанув, отпустила. Взвизгнув от боли, Дронова потерла вмиг ставшее красным пятно и укоризненно посмотрела на брюнетку. Та ответила невинным взглядом:

– На когда записать? Для тебя я сделаю лучший массажист. Зовут Дурдемир. Красивый, высокий, руки, как у… Гарри Поттера.

– У кого? – не поняла Дронова.

Агитаторша, кажется, и сама осталась недовольна сравнением. Поморщившись, пояснила:

– Нет, не Гарри Поттер, он маленький, а Дурдемир большой. Весь большой: ноги, руки, все-все. О! Вот как сказать – волшебник! Придешь? – чуть ли не с угрозой спросила тетка и испытующе посмотрела на Дронову.

– Приду, – обреченно пообещала Татьяна.

– Сегодня, в четыре часа. Десять сеансов?

– Нет-нет! – испугалась Таня. – Один.

– 35 евро – пилинг, 50 – массаж. Принесешь 85 евро.

– А как же сумасшедшая скидка?

– Сейл, только если десять сеансов. Хочешь десять?

– Нет, – помотала головой Татьяна. – У меня денег с собой мало.

– Ничего, один раз с Дурдемир будешь – все отдашь.

Брюнетка двинулась дальше, монотонно вопя про пилинг и массаж, а Таня рассердилась на себя: «Зачем согласилась? Восемьдесят пять евро – это же сумасшедшие деньги!» Но потом махнула рукой и принялась рассматривать забавное турецкое семейство, расположившееся неподалеку от ее шезлонга на большом надувном матрасе. Мужчину лет двадцати восьми с вьющимися черными волосами и смуглой кожей можно было бы назвать красивым, если бы не тусклый лениво-пресыщенный взгляд и рыхлое, в противных складках тело. По обеим сторонам от него сидели две женщины в традиционных мусульманских одеждах – доходящих до щиколоток шароварах, платьях-туниках с длинными рукавами и закрывающих лоб до самых бровей платках. Та, что постарше, была вся в черном, одежды младшей были выдержаны в коричнево-палевой гамме. Молодая женщина обеими руками держала правую кисть мужчины и нежно перебирала ему пальцы, вторая сидела, уставившись в землю, и поднимала глаза только тогда, когда к ней подбегали дети: пацаненок лет семи и девочка чуть помладше. Несомненно, она была их матерью. А этому жирному волосатику она кто? Жена? Тогда кто же ему молодая?

Таня читала, что многоженство в Турции запрещено, и потому решила: наверное, та, что постарше, жиртресту сестра, судя по трауру, вдовая, а та, что помоложе, и есть супруга. Интересно, сколько ей лет? За двадцать определенно. Можно было бы дать и чуть меньше, если бы не унылое, какое-то неживое выражение лица.

Девчушка, с гиканьем обежав по кругу поляну, вернулась к взрослым и, безостановочно вереща, потянула волосатика за руку. Тот, скосив глаза, сказал что-то молодой женщине. Та помотала головой. Девчушка снова заверещала и, тыча пальчиком в направлении водяных горок, затопала ножками. Молодая поднялась и поплелась к аттракционам, дети вприпрыжку побежали за ней. Пройдя несколько десятков метров, женщина оглянулась и вдруг, схватив ребятишек за руки, понеслась к горкам чуть ли не вприпрыжку. Дронова поднялась и тоже двинулась туда. Ей захотелось узнать: замужняя матрона будет только следить за детьми или поедет с горки сама? А если поедет, то разденется ли?

Дойдя до той точки, где молодуха оглянулась, Дронова проделала то же самое. С этого места кусок газона с возлежащим на нем жиртрестом и сидящей подле черной вдовой был не виден – его закрывала будка аниматоров.

Края бассейна Дронова достигла в тот момент, когда с горки летела девчушка. Визжа от восторга и страха, она, как снаряд, врезалась в воду и тут же, сделав несколько неожиданно широких и сильных взмахов маленькими ручками, оказалась у бортика. Подтянулась и села у Таниных ног. Следом вылетел пацаненок и присоединился к сестре. Оба, хохоча, смотрели, как катится по дорожке их родственница. Та сидела с прямой спиной, судорожно зажав в кулаках ткань подола туники – чтобы одежка, не приведи Аллах, не задралась. В результате в бассейн женщина не вылетела, а плюхнулась, образовав в воде нечто вроде кратера. Когда она поднялась на ноги и двинулась к ребятишкам, Татьяна охнула: «Да ей и восемнадцати нет!» Девочку-подростка в матроне сейчас выдавали глаза, лучившиеся веселым, счастливым озорством.

Татьяна взглянула на часы. Ни фига себе! Без четверти четыре! Ей же еще в номер надо смотаться: взять из сейфа деньги и переодеться в раздельный купальник. А у бюстгальтера замок дурацкий – пока застегнешь, упреешь. Расстегивать еще сложнее, но это не страшно – баня общая и обнажаться до пояса там не придется.

Ровно в четыре она стояла у ресепшн «Центра здоровья». Облаченная все в тот же белый халат сухощавая брюнетка мгновенно материализовалась рядом. Сказав что-то по-турецки стоявшему за стойкой мальчику, она вытянула зажатые в Танином кулачке купюры (две по 50 евро) и положила их на стойку. Молодой человек смахнул деньги в ящик и извлек оттуда сдачу – десятку и пятерку. Дронова растерянно повертела их в руках, не зная, куда положить на время процедур. Брюнетка тут же выхватила купюры из пальцев клиентки и бросила их на стойку:

– Пусть тут. На завтра. Завтра надо только 70.

Дронова хотела возразить, что завтра, наверное, не придет, но тетка уже тащила ее в раздевалку.

В бане на установленном посредине огромном круглом камне, похожем на гигантский жернов или гончарный круг, лежали два бесформенных тела. То, что одно из них – женское, можно было определить только по лифчику.

Дронова скромненько примостилась на противоположном краю и принялась вспоминать, что читала о хамам, готовясь к путешествию в Турцию. «Этот круг называется “камень живота”. А почему тогда я лежу на спине? Наверняка эта чернявая инструктировала, как надо, а я прослушала», – Таня поспешно перевернулась на живот, прижалась щекой к теплому камню и прикрыла глаза.

Минут через пять влажный горячий пар добился-таки своего – раскупорив поры, начал просачиваться вглубь к целлюлиту, будь он неладен. Процедура проходила в тишине, если не считать доносившегося с того конца диагонали блаженного сопения.

Двери хамам отворились, и по полу зашелестели шаги. Дронова открыла глаза. Два парня и девушка-кореянка, обернутые тряпочками шотландской расцветки, скользили по мокрому мрамору, как привидения. У «камня живота» они разделились: мальчики свернули направо, к упитанной паре, девочка – налево, к Дроновой. Она была совсем крошечная, с кукольными ручками, и Таня расстроилась: «Ну что она сможет сделать такими пальчиками? Пощекотать?»

Банщица ловко расстегнула железный замочек лифчика и неожиданно сильными движениями начала скоблить Танину спину надетой на руку шершавой варежкой. Следом приятной экзекуции подверглись конечности и живот. Когда ручка в варежке-терке забралась под бюстгальтер и начала шаркать между грудями, Таня хихикнула, ей стало щекотно.

За пилингом последовал мыльный массаж. Кореяночка запускала в тазик с густой пеной мешок из тонкого полотна, а вытаскивая, ловко захватывала им воздух. Получалось что-то вроде полой подушки, которой банщица колотила Таню по разным местам. Экзотическая процедура наверняка добавила бы блаженства, если бы мыло не пахло так отвратительно – по сравнению с ним отечественное хозяйственное казалось французским парфюмом. Дронову даже слегка замутило.

Под занавес ее окатили ледяной водой из тазика, обернули точно такой же, как у самих банщиков, клетчатой мягкой простынкой и уложили на кушетку в небольшом полутемном холле, где чуть слышно играла музыка и сладко пахло розовым и лавандовым маслом. Принесли яблочный чай.

«Боже мой, как же хорошо! – подумала Татьяна, прихлебывая кисловатый напиток. – Как в той статье говорилось? Если муж хотя бы раз в неделю не отпускает жену в хамам, она может подать на развод. Это, между прочим, записано в турецком законодательстве. И правильно! Лишить женщину такого блаженства – это же садизм какой-то…»

Через несколько минут из парной вышла пара, которая вместе с Дроновой принимала пилинг и мыльный массаж. К устроившемуся на дальнем от Татьяны лежаке мужчине тут же подскочил парикмахер – судя по торчащим из нагрудного кармана ножницам и расческе. Диалога между цирюльником и клиентом Дронова не слышала, но видела, как толстяк, прикрывая ладонями макушку, мотал головой. Потом в руках брадобрея неведомым образом появилась миска, при виде которой мужчина с неожиданной для человека его комплекции прытью вскочил на ноги и замахал руками.

Расстроенный цирюльник нехотя поплелся в противоположный угол зала и плюхнул миску на стоящий рядом с дроновской кушеткой столик. Татьяна скосила глаза. Похоже на разведенную хну. Потянула носом воздух. Точно – хна! Все понятно. Брадобрей предложил клиенту местную экзотику: побрить голову налысо, а бороду покрасить в рыжий цвет – но тот категорически отказался.

Дронова допивала вторую чашку чая, когда в холл влетела знакомая брюнетка. Взяв за руку, она стащила Таню с кушетки и повела ее в массажную кабинку. Там велела лечь на живот, опустить лицо в проделанную в изголовье массажного стола дырку и ждать.

Комнатку освещал только крошечный ночничок под бордовым абажуром. Массажист просочился в кабинку беззвучно. Услышав приветствие, сказанное по-русски глубоким баритоном, Дронова вздрогнула и хотела ответить, вытащив физиономию из дырки, но мягкая ладонь властно надавила ей на затылок. С замком дроновского лифчика профессионал справился еще ловчее, чем кореянка. Выдернув бюстгальтер из-под Таниной груди, Дурдемир положил его рядом с правым ухом клиентки. Дронову обдало жаром, уши у нее запылали, а обладатель баритона, обильно полив широкую Танину спину маслом, приступил к делу: беспощадно мял и скатывал в валики целлюлит, гнал волну сначала от шеи к ягодицам, а потом обратно. Закончив со спиной, принялся за внутреннюю сторону бедер. Раскинув ноги клиентки на ширину плеч, Дурдемир то и дело врезался ребром ладони в промежность. Тане стало нестерпимо стыдно и страшно: а вдруг этот умелец доведет ее до оргазма, и она взвоет, как сирена, на весь центр здоровья?

– Теперь будем живот, – распорядился баритон.

Облегченно вздохнув, Татьяна извлекла физиономию из дырки и, приподнявшись на локтях, вознамерилась перевернуться. Но тут ее взгляд упал на свисающие двумя большими дынями груди – и она шмякнулась обратно. Пошарила правой рукой в изголовье, нащупала лифчик и застыла, сжимая его в кулаке.

Дурдемир ловко, как давеча брюнетка банкноты, вытащил бюстгальтер из Таниной руки и вложил туда небольшое полотенце. Дронова из дырки пискнула:

– Спасибо.

Обернув торс, она легла на спину и тут же закрыла глаза. В течение следующих пяти минут Дурдемир мял ее живот. Потом вдруг, взявшись за резинку трусов, потянул их вниз. Татьяна перехватила плавки почти у колен, натянула их до пупа и помотала головой:

– Так не надо.

– Надо. Целлюлит. Много. Вот здесь. – Массажист по-хозяйски похлопал клиентку по бедру.

– Не надо. Там у меня все хорошо. Лучше вот здесь. – Дронова приподнялась и ткнула пальцем свободной руки (другой она придерживала на груди полотенце) в коленку.

Минуты до окончания сеанса показались вечностью. Перед тем как уйти, Дурдемир склонился на пылающей Таниной физиономией:

– Тебе понравилось?

– Да, – выдавила из себя она.

– Ты живешь Москва? – Горячее дыхание долетало до щеки, и Таня отодвинула голову вправо.

– Да.

– Я зимой еду Москва. Работать. Пиши свой телефон.

– У меня есть муж, он скоро сюда приедет… – Таня надеялась, что Дурдемир уйдет, но он продолжал стоять рядом и – она могла в этом поклясться, хотя глаза по-прежнему были закрыты, – беззастенчиво рассматривал ее пунцовую физиономию, покрывшиеся красными пятнами шею, плечи. Она еще плотнее прижала к груди полотенце и стала развивать тему мужа: – У него проблемы с верхним отделом позвоночника… Рука немеет, шея плохо поворачивается. Я его к вам приведу.

– Завтра приходи, буду опять массаж. Пиши свой телефон Москва.

Бюстгальтер никак не хотел застегиваться – дурацкие железные пластинки выскакивали из дрожащих пальцев. Так и не сумев с ними справиться, Таня завернулась в клетчатую тряпочку и пулей вылетела в раздевалку. Там натянула на себя сарафан и, не глядя в сторону ресепшн, выскользнула на улицу.

– Маньяк, натуральный маньяк! Дуремар уродский… – шептала она себе под нос, торопливо шагая к бару возле бассейна. – Сказала же, что замужем… Ни за что больше сюда не пойду, даже за сдачей – пусть подавятся.

Темнокожий бармен встретил Таню улыбкой и радостным приветствием. Она не ответила. Получая стакан с соком, еле слышно буркнула «сенькю» и несколько метров до шезлонга преодолела чуть ли не строевым шагом. Воспоминание о том, как утром она услаждала взор бармена раскачиванием пышных бедер, отозвалось в Тане новым приступом стыда.

Ужинать Дронова отправилась на нулевой этаж главного корпуса в японский ресторан. Для этого утром, сразу после завтрака, ей пришлось заказать пропуск в автомате, выполнявшем роль метрдотеля, – он выплевывал бумажку в ответ на введенную информацию: специализация кабака (итальянский, мексиканский, рыбный, японский), количество мест и время.

На входе в украшенное красными и оранжевыми фонариками помещение стоял крошечный то ли китаец, то ли кореец. Забирая талоны, он кланялся так низко, что верхом своего высокого накрахмаленного колпака то и дело задевал гостей по животам.

Туристы рассаживались вдоль длинной стойки, когда со стороны входа раздался высокий негодующий голос:

– Чего ты руки-то растопырил? Я Васильева из триста четвертого номера! Живу я здесь, понял? У-у, нерусь безъязыкая! Все включено у меня, за все уплачено и за твою японскую бурду тоже! Да господи ты, боже мой! Чего ты кланяешься-то и ручонками машешь? Товарищи, есть тут кто, кто по-ихнему разговаривать может?

Таня посмотрела налево, потом направо. Соотечественников среди трех десятков любителей японской кухни хватало, но никто из них не собирался в этом признаваться, не желая стать посмешищем. Дронова вздохнула, отодвинула тяжелый стул и двинулась на выручку Васильевой из 304 номера.

– Добрый вечер.

– Здрассте! Ой, спасибочки, что вызвались! Объясните этому недомерку, что у меня это… онлайн эксклюзив… все включено, значит. Могу есть, где хочу.

– А вы заказывали себе здесь место?

– Чего?

– Понимаете, в ресторанах а ла карте, то есть специализированных, как этот, места нужно резервировать с утра.

– Приходить и сидеть здесь, что ли?

– Да нет, зачем? Просто нужно было в автомате получить талон.

– Совсем сбрендили? Мало того, что за свои деньги, так еще и по записи, что ли? Как к врачу в поликлинике? Хренушки! Скажи ему, пусть где хочет, там и сажает. И дочку, она счас придет…

С трудом подбирая английские слова, Дронова объяснила то ли китайцу, то ли корейцу, что мадам Васильева много наслышана об изысканности японской кухни и просто жаждет ее попробовать. Непременно сегодня.

Вряд ли коротышка проникся тягой госпожи Васильевой к восточной кулинарной культуре, скорее был сражен пышностью форм самой Дроновой – Татьянин бюст приходился аккурат напротив маленьких раскосых глаз привратника. Как бы то ни было, только китаец-кореец вдруг часто-часто закланялся, подхватил стоявший возле входа табурет и, подлетев с ним к столу, попросил уже приготовившихся к трапезе гостей чуть-чуть раздвинуться. Народ зашаркал ногами, противно заелозил по мраморному полу ножками массивных стульев. Привратник втиснул табурет рядом с Татьяниным местом, смахнул с него белоснежным полотенцем невидимые пылинки и сделал приглашающий жест. Васильева, царственно вскинув голову, уселась, а на стул Дроновой положила сумочку на коротком ремешке.

– Простите, но это мое место. – Таня оторопело улыбнулась затылку своей протеже.

– А моя дочка где сядет? – с негодованием обернулась та и поспешно переместила дородное тело вправо, заняв разом два посадочных места.

Таня продолжала растерянно топтаться рядом. Маленький китаец-кореец успел переместиться за ту сторону стойки и вместе с более высоким и упитанным коллегой готовился священнодействовать – разливать по небольшим глубоким мисочкам суп.

На самом деле Васильева Таню спасла. Потому что когда шеф-повар снял крышку с котелка, в котором томился суп, резко пахнуло йодом, морской капустой и вареным луком. Татьяне для рвотного спазма хватило бы и одного из этих ароматов, а тут целый букет. Пользуясь тем, что никто не смотрит в ее сторону, она поспешно выскочила в холл.

В главном ресторане Дронова первым делом подошла к огромному столу с фруктами. Сеанс ароматерапии был нужен ей сейчас, как воздух. Однако уже через минуту Таня, забыв об этой сугубо утилитарной цели, любовалась огромной, вырезанной из арбуза клубникой, ярко-оранжевым лебедем из тыквы и нежно кремовыми лилиями-гигантами, лепестки которых сочились медовым дынным соком.

«Интересно, куда они девают все это великолепие, когда оно подвянет и заветрится? – задумалась Дронова. – Неужели выбрасывают на помойку? Нет, наверно, все-таки едят сами или забирают домой».

Неизвестной породы рыба горячего копчения оказалась изумительно вкусной. Янтарные кусочки просто таяли во рту. «Как хорошо, что появилась эта Васильева из 304 номера!» – с благодарностью подумала Татьяна. Ведь останься она в японском ресторане, ей пришлось бы есть суп. Давиться, но есть, чтобы не обидеть повара и ринувшегося выполнять ее просьбу маленького привратника. И не выглядеть в глазах других деревенщиной, не приученной к утонченной восточной кухне.

На самом деле Таня этой кухни ни разу не пробовала. В ресторанчике, где они каждую субботу перекусывали с Мариной и Настей, роллов, суши и сашими не подавали, а больше Дронова нигде и не бывала.

«Скорее всего, у меня индивидуальная непереносимость, – размышляла она, отрезая ножом кусочек спелой дыни. – Остальные же едят, да еще и щурятся от удовольствия. А у меня эти запахи ассоциируются только с болезнью».

Йодом, смешав его с крахмалом, баба Тоня смазывала маленькой Тане горло при ангине, кисельком из молока и вываренного в нем, а потом протертого через мелкое ситечко лука пользовала от кашля, а морской капустой потчевала, чтобы ослабленный недугом организм получал витамины.

– Ага-а! Вот вы, значит, где… – рядом возникла мадам Васильева, грозная и беспощадная, словно пушкинский Командор. – Значит, сначала расхваливаем японские помои, а потом сбегаем к нормальной пище!

– Но вы же сами хотели… Настаивали…

– Настаивала, – фыркнула Васильева. – Да я туда и не заглянула бы, если б некоторые об ихних неземной вкусноты кушаньях соловьем не разливались. – Васильева обернулась и набросилась на стоящую чуть поодаль похожую на квашню барышню: – Ты чего застыла? Я на улице столик заняла. Там насвинячено было, но я скоренько этих бездельников заставила все убрать. Пошли! До конца ужина полчаса осталось: счас начнут судки на кухню таскать, не емши останемся!

Таня взглянула на Васильеву-дочку. Лет тридцать пять, мощные, без намека на покатость плечи и заплывший жиром затылок при полном отсутствии шеи. Перспектив выйти замуж и освободиться из-под опеки матери-командирши у девки никаких. Так и состарится бедолага в неволе, не узнав, что такое женское счастье…

ГАДАЛКА

Вчера вечером Марина с Игорем так и не поговорила. Заранее обдуманная первая фраза: «Мне кажется, нам с тобой пора определиться…» – уже готова была сорваться с языка, когда Грохотов провел ладонью по ее груди и спросил:

– Слушай, а ты Борьку своим молоком вообще не кормила, что ли?

Марина приподнялась на кровати и во все глаза уставилась на любовника:

– Кормила. До девяти месяцев. А почему ты спрашиваешь?

– И ничего потом с грудью не делала? Силикон там какой-нибудь не закачивала, мышцы не подрезала?

– Нет.

– А у тебя есть среди знакомых хороший маммолог? Или пластический хирург, который на фигуре специализируется?

– А зачем тебе?

– Да Юлька вбила себе в голову, что у нее бюст обвислый, хочет сделать коррекцию. А я против – видел как-то по телеку передачу, там про всякие осложнения рассказывали после таких операций… Все, что угодно, может быть. Вплоть до рака. Уж если ей невмоготу, пусть тщательно обследуется, и под нож – только к хорошему хирургу…

– А у нее что, правда все так критично?

Игорь с досадой махнул рукой:

– Говорю же, заклинило бабу! По-моему, вполне нормально. Не замуж же идти и не в конкурсах красоты участвовать. Лучше б еще одного ребенка родила, тогда б не до глупостей было.

– Понятно… – Марина легла на спину и закрыла глаза. К горлу подступил ком, руки сами сжались в кулаки.

– Что тебе понятно? – голос нависшего над ней Грохотова звучал раздраженно. – Ты мне этим своим «понятно» еще в самолете плешь проела!

– Все, – еле выдавила из себя Марина и повернулась на бок. – Давай спать. Уже поздно.

На глазах сами собой вскипали злые, горькие слезы. Плешь она ему в самолете проела… Сам, между прочим, первый начал, ни с того ни с сего вздумал ерничать, над Валерием издеваться: «А чего это твой чуть ли не в самолет полез? Разреши ему, и ремень бы пристегнул, и коленки пледом прикрыл…»

Марина и не огрызнулась даже, просто пробурчала: «Ну проводил и проводил… А твоя с тобой дома попрощалась?»

В этот момент они добрались до входа в самолет, и Грохотов легонько подтолкнул ее вперед: «Юльки в Москве нет. Я их с дочкой во Францию отдыхать отправил».

Вот тогда-то Марина и сказала «понятно». Один раз: «Ах, во Францию! Ну понятно».

А Грохотов взбеленился: «Что тебе понятно? Сама сказала, чтоб взял путевки в Турцию. Предлагал же Испанию, Мальдивы…»

Предлагал он! Ему же сразу было сказано, что Валерий обязательно провожать поедет, и значит, насчет рейса будет в курсе. А путевка на Мальдивы от руководства канала – это даже не смешно…

Утром Грохотов встал мрачнее тучи. Почти не разговаривал. Демонстрировал недовольство и испорченное настроение. Завтракали тоже в молчании. Когда допивали чай, Марина, стараясь, чтобы голос звучал ровно и даже беспечно, спросила:

– Ты не хочешь прогуляться по городу? Мне нужно Борьке куртку кожаную посмотреть – они тут, говорят, гораздо дешевле, чем в Москве.

Грохотов взглянул иcподлобья:

– Ты же знаешь: я магазины терпеть не могу. Можешь поехать одна. Деньги нужны?

– Нет, спасибо. Я с собой взяла.

– Ты только первое, что под руку попадется, не хватай. И цену, которую называют, давать не вздумай. Они раза в три ее задирают. Торгуйся. А лучше вот что: сегодня вещь присмотри, адрес магазина запомни, а потом мы с тобой вдвоем съездим. В этот, один-единственный магазин. Целенаправленно.

– Хорошо.

Марина знала, что Грохотов от поездки по магазинам откажется. Рассчитывала на это. Внутри у нее все дрожало от напряжения, готового в любую минуту прорваться наружу отвратительной истерикой.

Такси, хотя Игорь на этом настаивал, она брать не стала. Добралась на долмуше – местной маршрутке. Побывав в пяти или шести лавках, пришла к выводу: ничего эксклюзивного в них нет, а цены, даже если снизить их втрое, немногим отличаются от московских. Но она продолжала заглядывать во все попадавшиеся на пути магазины – ювелирные, сувенирные, трикотажные. Рассматривала товары, болтала с торговцами. А сама в сотый раз прокручивала в голове вчерашний разговор: «Почему я решила, что он никогда не разведется? Потому что беспокоится о здоровье жены? Так он просто считает себя ответственным за женщину, с которой прожил десять лет. За мать своей дочери, наконец…»

И то, что он упомянул о втором ребенке… Конечно, ему, как каждому мужчине, хочется сына. И вовсе не обязательно, чтоб его родила Юлия. Надо было втихаря сходить перед поездкой в консультацию, вынуть спираль, а здесь залететь. Чтоб обязательно был мальчик – это она бы устроила. На работе кто-то растиражировал газетную вырезку с таблицей, где против даты зачатия стоит пол ребенка. Все 365 дней расписаны. Правильность расчетов проверяли всем коллективом и не нашли ни единой ошибки. Позвонила бы кому-нибудь из коллег, наплела про пару, с которой тут познакомилась. Сказала бы, что новые приятели непременно хотят мальчика.

Ну почему мысль о ребенке не пришла ей в Москве? У нее сейчас самые опасные дни – получилось бы сразу. И Грохотов ни на минуту бы не усомнился, что малыш его. Ничего-ничего… Все это можно организовать и по возвращении. И спираль вынуть, и забеременеть. Выходит, очень кстати, что разговор не состоялся. И не надо пока. Вот будет недель пятнадцать, она сходит на УЗИ и принесет Грохотову снимки: «Смотри, у нас будет сын. Я тебя ни к чему не призываю. Решение ты примешь сам. Но знай: аборт я делать не буду». Да, так будет гораздо надежнее. Такие мужчины, как Грохотов, не любят, когда на них давят. Марина и не станет этого делать – просто скажет, что носит под сердцем его сына.

Этот внутренний монолог ее слегка успокоил – бушевавшая в душе со вчерашнего вечера сумятица улеглась. И тут же Марина уловила дурманящий запах кофе из небольшой кофейни, расположенной на другой стороне улицы. На стеклянной двери заведения висело объявление о том, что здесь гадает на кофейной гуще знаменитая Биргюль. Текст был написан на английском, немецком и русском языках.

«А почему бы и нет?» – подумала Миронова, направляясь к кафешке. Вообще-то она не верила ни картам, ни хиромантии, ни гороскопам, ни прочей мистической чепухе, но… На кофейной гуще гадали Вольтер, Гоголь, император Павел. Не самые глупые люди, между прочим…

Марина заказала кофе, два вида пахлавы – «женский животик» и «скрученная чалма» – и осмотрелась. Ага, вон там, за дальним столиком сидят две пожилые тетки. Одна в национальных турецких одеждах, вторая – явно не из местных, но голова покрыта шарфом, кофта с длинным рукавом. О чем-то между собой шушукаются. Первая, скорее всего, и есть знаменитая гадалка, а вторая – клиентка…

Заказ принесли минут через десять. Тетки за дальним столиком тут же поднялись и направились к столику Марины.

– Вы не возражаете, если мы к вам сядем? – спросила по-русски та, которую Миронова приняла за клиентку. – Бабушка Биргюль – гадалка, а я ее ученица и помощница. Меня зовут Аня, я с Украины.

– Ученица? – удивилась Миронова.

– Ну да. Учусь расшифровывать разводы кофейной гущи. Вернусь домой, в Харьков, открою там салон. На Украине сейчас на гадалок спрос.

– А мне-то гадать кто из вас будет? И сколько это стоит?

– Так бесплатно же! – Аня радостно всплеснула руками. – Совсем бесплатно! Гадать бабушка Биргюль будет, а я переведу. Повезло тебе, девонька, ой как повезло! Бабушка Биргюль в Сиде всего на несколько дней приехала. К старшему сыну. Эта кофейня – его. Конкуренция среди таких заведений большая, вот она и решила помочь клиентов привадить. Это сейчас тут никого, а посмотрела бы ты, что вечером творится – не протолкнешься. И каждый со своей чашкой очереди ждет. Неужели ты про Биргюль ничего не знаешь?

– Нет. А что, она и в самом деле знаменитость?

Анна сделала вид, что не расслышала в голосе клиентки иронии:

– Еще какая! Она ж не только на гуще специализируется, а еще и на камнях. Рисунки, которые на стенках Айя-Софии, бабушка Биргюль, между прочим, разъяснила. Книжку-то по ее рассказам написали. На сто языков перевели и сейчас во всем мире продают. Э-э, да ты, видать, и про это ничего не знаешь! Вообще, что ли, в своей Москве ничего не читаешь? Хотя какое там читать-то, в такой круговерти сумасшедшей… Ладно, расскажу тебе.

Про главную достопримечательность Стамбула, мечеть Айя-София, Миронова, конечно, знала. И про то, что она была построена в шестом веке как христианский храм; и про то, что послы князя Владимира, вернувшись из Константинополя, назвали собор Святой Софии раем на земле, и про то, что будто бы именно их восторженные рассказы сподвигли князя принять православие и крестить Русь; и про то, что в пятнадцатом столетии к церкви пристроили минареты, а кресты на куполах заменили полумесяцем… Все это Марина знала, но решила не прерывать Анну, которая рассказывала о жемчужине Стамбула с таким вдохновением. Наконец очередь дошла и до камней, пророчества которых удалось разгадать бабушке Биргюль. Стены Айя-Софии облицованы мрамором разного цвета: розовым, зеленым, черным, темно-серым, белым. И не надо даже особо вглядываться, чтобы увидеть на нем деревья, водопады, цветы, фигуры зверей, лица людей.

– Видеть-то их все видят, а вот прочитать эти послания не каждому дано, – поучительно подняла палец вверх Анна. – Тут ведь не только рисунок, который в мраморных жилках проглядывает, имеет значение, но и цвет камня. Был здесь на днях один архитектор из Нижнего Новгорода. Я ему тоже про Айя-Софию рассказывать стала, а он смеется: «Да глупости все это! Ничего сверхъестественного в рисунках нет. Камнетесы специально так мраморные глыбы распиливали, чтобы симметричные фигуры получались. Потом плиты с одинаковыми силуэтами встык укладывали, вот и получались фонтаны чудесные да звери невиданные!» Ну что с такого Фомы неверующего взять? Но на гуще погадать все-таки согласился. А когда бабушка Биргюль ему про прошлое говорить начала, в лице переменился. Про настоящее и будущее даже не дослушал – побледнел, что твоя стена, и из кофейни опрометью выскочил. Вот так-то, девонька!

– Про что же это бабушка Биргюль ему напомнила, что он так испугался?

– Про один старый грех. Какой, не спрашивай, все одно не отвечу. Правило у нас такое: чужим ушам – ни слова.

– А в рисунках-то на стенах храма что? Ты же так и не сказала…

– Да все! Все события, которые на Земле были, есть и будут. Бабушку Биргюль в одной газете – французской, что ли, или английской – даже турецким Нострадамусом назвали.

– О! Это, конечно, серьезная рекомендация.

– Смейся, смейся. – Анна скорбно поджала губы. – Архитектор тоже смеялся.

Все время их разговора старая турчанка сидела, низко склонив голову, и беззвучно шевелила губами. Но стоило Марине сделать последний глоток и поставить чашку с гущей на блюдечко, как маленькая, похожая на птичью лапу ручка скользнула по скатерти и, ухватив блюдце за краешек, подвинула его к себе. Теперь у Мироновой появилась возможность хорошенько рассмотреть лицо гадалки. Испещренное мелкими, будто нарисованными черной гуашью по коричневому полю морщинами, оно было абсолютно бесстрастно, а матовые, похожие на эбонитовые шарики глаза казались слепыми.

«Как же она гадать будет, если ничего не видит?» – подумала Марина. Видимо, сомнение отразилось на ее лице или старуха неведомым образом прочла ее мысли. Отрешенный взгляд вдруг стал жестким и пронзительным. Не выдержав его, Миронова опустила глаза. Теперь она видела только руки гадалки. Взяв в правую чашку, бабушка Биргюль повращала ее по часовой стрелке, резко перевернула над блюдцем и, держа на весу, дала гуще стечь. Потом принялась рассматривать потеки на стенках чашки.

– Почему она ничего не говорит? – шепотом спросила Марина.

– Подожди… Сначала она расскажет про твое прошлое и настоящее – они на рисунках, которые в чашке, а будущее – на блюдце.

Голос у старухи был глухой и монотонный. Когда она замолчала, Анна, поблагодарив свою наставницу почтительным кивком, начала переводить:

– В прошлом у тебя покой и радость. Хороший человек рядом. Любит тебя. И сейчас любит. Очень потерять боится. Больше всего на свете. А ты в другую сторону смотришь. На чужой дом, на чужое богатство. Чужую жизнь к себе примерить хочешь. Чужую беду зовешь.

– Это она так сказала? – Марина не отрываясь смотрела на гадалку.

– Конечно. Я, что ли, на ходу сочинила? – Анна снисходительно улыбнулась. – Ну что, девонька, поверила теперь? Правду про тебя бабушка Биргюль сказала?

Марина неопределенно мотнула головой.

– Знамо, правду. Тут все сначала смеются, а потом глаза таращат и пытают: «А откуда она все это узнала?» Откуда-откуда, кофий рассказал. Сейчас она про будущее говорить станет. Ты помолчи, не отвлекай меня, чтоб я ничего не перепутала.

Марину затрясло, будто в ознобе. В кафешке, несмотря на кондиционер, жара, а у нее мурашки по коже. Посмотрев с полминуты на блюдце, гадалка вдруг, ни слова не говоря, поднялась и сделала шаг назад. Анна вскочила, взяла старуху за локоть и часто-часто заговорила по-турецки. Гадалка ответила несколькими короткими фразами.

– Бабушка Биргюль говорит, что ты черная, – обратилась наконец к Марине Анна. – Пустила внутрь зависть. И если сделаешь так, как задумала, то смерть на тебе будет.

– Смерть? Какая смерть? Чья?

Анна перевела вопрос. Старуха качнула из стороны в сторону замотанной в черный платок головой и еле слышно что-то пробормотала.

– Гуща имя не пишет. – В голосе Анны прозвучала насмешка, а в ее глазах Марина прочла упрек.

Старуха снова заговорила, на сей раз громко и горячо, то прижимая костлявые руки к груди, то разводя их в стороны. Анна слушала, почтительно склонив голову. Потом обратилась к Марине:

– Бабушка Биргюль говорит: очиститься тебе надо. В святом источнике. Хочешь у себя дома, хочешь в Турции. Здесь неподалеку водопад есть. Омоешься и сама почувствуешь, как легче станет… А я тебе вот что посоветую. Езжай-ка ты в Гереме. Там есть два святых места – Долина монахов и Камины фей. И там, и там много старых скитов, в которых христиане тысячу лет назад от мусульманских гонений прятались.

Марина потянула вниз ворот футболки. Горло перехватил приступ удушья, глаза застила пелена, в уши будто кто-то налил воды. Хотелось на воздух. Но она, едва ворочая сухим языком, проговорила:

– Странное название – «Камины фей». Откуда оно?

– А ты съезди и увидишь. Там из туфа ветры и дожди горки вытесали… Как будто колпаки со срезанным верхом или сахарные головы. А кто-то в них камины увидел и про фей заодно придумал. Но вообще-то там тоже кельи христианские были. Хочешь прямо сейчас туда поехать?

– Я не могу. В отель возвращаться надо.

– Ну, как знаешь.

Марина поднялась и медленно, как сомнамбула, двинулась к выходу. В дверях обернулась. Гадалка и помощница успели вернуться на прежнее место. А на ее столике стояла плошка с горящим маслом, от которой вверх, извиваясь змеей, струился черный дым.

Яркий солнечный свет будто сорвал с глаз пелену. К ледяным рукам и ногам прилила кровь, и дрожь тут же унялась.

– Глупость какая! – прошептала Марина, глядя на разноязыкую яркую толпу, которая текла мимо нее. – Средневековье. Устроили представление! А ты, Миронова, купилась. Никогда к гадалкам не ходила, а тут потянуло… Они, наверное, всем такие страшилки рассказывают, а потом на очищение за сумасшедшие деньги отправляют.

Взгляд Марины упал на вывешенный у входа одного из магазинов ковер. Причудливый узор играл на солнце десятками оттенков красного, зеленого и синего. Стоявший в дверях молодой турок, заметив, что она замедлила шаг, улыбнулся и жестом пригласил войти внутрь. Ковры здесь были повсюду – на стенах, на стоящих вдоль них диванах, на полу. Причем на полу эти рукотворные шедевры, похоже, лежали в десяток, а то и больше слоев – ноги при ходьбе мягко пружинили.

Ковры Миронову заворожили. Сотканные из шерсти и шелка, маленькие, большие, прямоугольные, овальные, они меняли цвет при малейшем изменении освещения. Хозяин лавки усадил Марину на один из диванов, налил чаю и на сносном русском стал нахваливать товар. Заворачивая углы ковров, просил посмотреть на узелки: «Видишь, они шерстяные, а не коттоновые? Значит, ковер тысячу лет проживет!» Подносил краешек разноцветного великолепия к Марининому носу: «А теперь понюхай! Чем пахнет? Не химией, нет! Морем, цветами и травами! А почему? Потому что красители не анилиновые, а природные. Из растений: из шафрана – желтый, из индиго – синий, из корня марены – красный. А такие краски вечные, им ни солнце, ни вода не страшны!»

Больше всего Марине понравился ковер с желто-голубым геометрическим рисунком. Она его чуть не купила. Турок назвал цену в три тысячи долларов, и она уже стала прикидывать, сможет ли сбить ее до 1200 – столько лежало в кошельке, – как вдруг опомнилась. На чем она повезет эту махину? И отсюда в отель, и из отеля в аэропорт? А в багаж как сдавать?

Садясь в маршрутное такси, которое должно было довезти ее до отеля, Миронова неожиданно для самой себя сделала открытие: из сотен других ковер был выбран ею потому, что идеально подходил к интерьеру супружеской спальни. Их с Валерием спальни.

Долмуш уже готов был тронуться с места, когда в салон втиснулась утянутая в белые лосины и футболку-стрейч тетка с большим рулоном на плече. Следом за ней втащилась, едва волоча ноги, девочка лет двенадцати. Женщина в белом с размаху плюхнулась на сиденье рядом с Мариной, больно ударив ее концом тяжелого свитка по голове. Миронова ойкнула и хотела попросить соседку быть поосторожней, но та вдруг заливисто расхохоталась.

– Представляешь, за четверть цены ковер сторговала, – обратилась она к Марине, вытирая выступившие от смеха слезы. – Три часа с этим чучмеком билась. – Тетке, видимо, и в голову не пришло, что в турецкой глубинке пользоваться маршрутным такси могут не только русские. Или она с ходу определила в Мироновой соотечественницу. Любопытно, по каким приметам…

Соседка сама объяснила свою прозорливость:

– Я знаю, что ты наша, русская. Когда шла мимо лавки, где ты ковры рассматривала, остановилась на минутку, чтоб цены сверить. А ты как раз с продавцом по-русски разговаривала. Я еще хотела тебе сказать, чтоб ничего у него не брала, а метров триста вперед прошла, но не стала. Видно было, что ты просто так смотришь, покупать ничего не собираешься.

– Да? – удивилась Марина. – И из чего вы сделали такой вывод? Вообще-то я как раз собиралась…

– Собиралась, да все равно бы не взяла. Я тридцать лет в торговле и уж человека, который на вещь запал, сразу отличу. У него глаз горит, понимаешь? Такой все выложит, до копеечки. Главное – правильно определить, сколько у него в кошельке, чтоб слишком высокой ценой азарт не потушить.

Миронова и не заметила, как тетка перестала ее раздражать. Наоборот, теперь соседка была ей интересна.

– Ничего себе! Как же можно угадать, сколько у постороннего человека в кошельке?

– А как каталы карты у партнеров угадывают? По тому, как губа в ухмылке дернулась, как бровь поднялась.

– А вы еще и в карты играете? – удивилась Миронова.

– Я – нет. Муж покойный знатный катала был. Убили его в начале 90-х. Мы тогда в Душанбе жили. Как Николая не стало, я детей в охапку – и в Ярославль. Там дочерей замуж выдала, теперь вот, – она мотнула рулоном через проход, где дремала разморенная жарой девочка, – с внуками нянчусь. – И вдруг без всякого перехода предложила: – Хочешь ковер посмотреть? Красота неописуемая. Я его в Ярославле за 100 тысяч рублей продам. А здесь за тридцать сторговала.

И соседка принялась разворачивать рулон, не снимая его с плеча.

– Я вижу, вижу, что он очень красивый! – остановила ее Марина. – А как вам удалось так сильно цену сбить?

– Так говорю ж тебе, я в Душанбе выросла – там этому с младенцев учатся. А правила на всех восточных базарах одинаковые. Если покупать не собираешься, цену не называй, а если уж назвала – бери. Иначе обида смертная. Уходить, не соглашаясь с ценой, которую продавец просит, можно три раза. Если в третий он за тобой не побежал, значит, все, сбавлять больше не будет. Товар никогда не ругай, а вот сказать, что видела точно такой же и по той же цене у себя в Москве, можно. Это иногда срабатывает. А главное правило – торгуйся весело, комплименты ему, его магазину, городу, всей Турции говори. И тут уж переборщить не бойся – восточные люди на лесть падкие. А еще выучи несколько слов по-турецки и вставляй их в разговор.

– Турецкий язык довольно сложный…

– Да ладно тебе! Повторяй за мной: «Чок пахалы».

Марина послушно повторила и только потом спросила:

– И что это значит?

– «Очень дорого». Теперь, как только продавец назовет тебе цену, ты так сокрушенно головой покачай и скажи: «Чок пахалы!»… Ой, заболталась я с тобой! Мы где едем-то? Мне в район Соргун надо!

– Мне туда же. Еще не доехали, – успокоила соседку Миронова.

– А ты в каком отеле? В пятизвездочном? Зря потратила деньги. Нам знающие люди объяснили, что в Турции звездочки дают не за комфорт, а по знакомству или за взятки. Ну в общем, всё, как у нас. У кого хоть капля совести осталась, те разрешают турагентствам в справочниках пятого верблюда лежачим рисовать. А другие требуют, чтоб все пять стояли.

– Бабушка, ты путаешь, – вступила в разговор девочка. – Верблюды вместо звездочек – это в каталогах по Египту.

– Да? Может быть. Но в Турции наверняка то же самое.

Минут через пять бабушка с внучкой вышли у своего отеля. Издали могло показаться, что старая и малая несут гигантского питона или анаконду: голову бабуля пристроила себе на плечо, а внучка обеими руками держит хвост.

Грохотова она нашла на пляже. Игорь читал какую-то разлохмаченную книжку в яркой обложке. Увидев Марину, похлопал по лежаку:

– Ну что, удачно съездила? Присмотрела что-нибудь?

– Нет.

– Я предупреждал. Только полдня зря потеряла. Но ничего, я тебе эту потерю компенсирую. Вечером едем в крутой турецкий ресторан. С настоящей национальной кухней, с танцем живота. – Он ждал реакции, но Марина молчала. – Устала? Ну конечно, на такой-то жаре… Пока тебя не было, я с одним мужичком из отельной администрации перетер, и он мне посоветовал этот ресторан. Причем, сказал, что ехать нужно именно сегодня, потому что танцевать будет какая-то звезда из Анкары. Он и столик забронировал. На четверых. С нами еще одна пара будет. Они русские, долгое время в торгпредстве работали, а теперь свой бизнес раскручивают. Заодно полезное знакомство заведем.

Марина поймала себя на том, что ни в какой ресторан ей не хочется. Целый вечер сидеть с прямой спиной, оживленно болтать о достоинствах и недостатках здешнего отдыха, изображать искренний интерес, слушая про товарообмен между Турцией и Россией… Совсем недавно она мечтала о насыщенной светской жизни, друзьях из высших слоев, но сейчас много бы отдала, чтобы остаться одной в прохладном номере и ни с кем не разговаривать. Просто лежать и тупо смотреть в экран телевизора.

Наряжаться она не стала. Надела льняную короткую юбку и кофточку нежно-салатового оттенка. Тронула губы бледно-розовой помадой.

Появившийся на пороге гостиной Грохотов недоуменно осмотрел Марину с ног до головы:

– Ты что, так в ресторан собираешься?

Она натянуто улыбнулась:

– А что тебе не нравится? По-моему, нормально.

– Ну нормально так нормально. Пойдем, машина уже, наверное, подъехала.

Соседи по столику оказались милыми людьми. Ни тени пафоса, никакой распальцовки. Хотя к такой машине и изумрудам-бриллиантам надменность обычно идет в комплекте. Пара приехала на «порше», а стоимость драгоценностей, которые сверкали в ушах, на шее и запястьях дамы, знавшая толк в камушках Миронова оценила в полмиллиона «зеленых».

Нудных разговоров про бизнес тоже не было. Говорили о том, что видели. Когда на сцену вышла знаменитая танцовщица Наиля и начала демонстрировать чудеса пластики, Рашид спросил:

– Как вы думаете, сколько ей лет?

– Двадцать пять-двадцать восемь, – предположил Игорь.

– Сорок два. Дамочка дважды побывала замужем, и оба супруга при разводе оставили ей по состоянию.

– Зачем же ей танцевать? – изумилась Марина.

Рашид пожал плечами:

– Наверное, из любви к искусству.

– Я недавно читала ее интервью, – вступила в разговор Тамара. – Такой вопрос ей тоже задавали. Наиля ответила, что женщина, привыкшая ловить на себе тысячи восхищенных мужских взглядов, уже не может от этого отказаться. Чахнуть начинает без сексуальных флюидов и направленной на нее энергии желания. Не ручаюсь за точность цитаты, но как-то так.

– Интересно, как это сочетается: строгость, в которой мусульмане воспитывают своих дочерей, и такие вот откровенные танцы, – задумчиво произнесла Марина. – Она же по сути сейчас половой акт изображает.

Рашид утвердительно закивал:

– Вы правы, Мариночка. В танце живота отражен весь процесс деторождения: от зачатия до разрешения женщины от бремени. Как к профессии дочерей относятся родители? Сейчас с этим попроще стало, а раньше в семьях такие баталии разворачивались! Отец с матерью категорически против, а девочка спит и видит себя на сцене.

– Или на каком-нибудь пышном приеме, – добавила Тамара. – Рашид сказал, «сейчас с этим попроще». Это потому, что танцовщиц замуж стали брать. Да не абы кто, а богатые бизнесмены, политики. Мода такая в последние годы в Турции – на жен-звезд.

– Рашид, а ты в Таиланде бывал? – спросил Грохотов, заговорщицки понизив голос.

– Да, пару раз.

Игорь воровато оглянулся на Марину и Тамару. Те о чем-то увлеченно беседовали между собой. Но он все же придвинул свой стул поближе к Рашиду:

– Ну и как тебе тамошние женщины?

– Да никак. Я же не в качестве секс-туриста ездил, а в командировки.

Изрядно захмелевший Игорь недоуменно моргнул:

– И что, ни с одной и ни разу?

Рашид рассмеялся:

– Представь себе, нет.

– А турчанки как, не знаешь? Судя по тому, что турки к нашим бабам клеются…

– Так кто клеится-то? Аниматоры да массажисты в отелях. Это особая категория. Зачем им завязывать отношения с замужней турчанкой, когда кругом полным-полно хорошеньких туристок? Вместе недельку провели, и девочка – адью! Не успев надоесть, улетела в свой Питер или в Харьков. А из Москвы или Киева новая прилетела…

– Я в Инете на сайт забрел, где русские бабы про секс с турками рассуждают. После турка, мол, с нашим спать, все равно что… может, в турецкой виагре дело? Что это вообще за снадобье?

– Настоянные на меде орехи и травы. В разных провинциях этот афродизиак готовят по-разному, но всегда добавляют мед. Иногда туристам под видом турецкой виагры подсовывают смесь меда и корицы. Я тебе так скажу: ерунда все это…

– Та-а-к! Все понятно! – раздался веселый голос Тамары. – Танец живота сделал свое черное дело – мужчин потянуло на разговоры о сексе. Может, вы все-таки прерветесь и нальете дамам вина?

…По пути обратно Грохотов тискал Маринино колено и шептал на ухо, что умирает от желания.

Но когда они добрались до номера, уснул, едва коснувшись головой подушки.

АЛЛЕРГИЯ

Утром Настя критическим взглядом окинула номер. Повертела в руках, рассматривая на свет, стакан для зубной щетки, приподняла с полу решетку в ванной, оторвала кусок туалетной бумаги, намочила его под краном и полезла под кровать. Провела по плинтусу – на мокрой бумаге осталась широкая черная полоса. Из щели между ножкой тумбочки и стенкой извлекла покрытый хлопьями пыли презерватив и положила его в стоявшую на столике пепельницу. Вернулась под кровать и несколько раз шлепнула ладонью по матрасу. Взметнулся столб пыли, у Насти засвербило в носу, в глазах защипало. Через минуту она начнет чихать, из носа потечет, а веки покраснеют и набухнут.

Обычно в таких случаях Настя принимала таблетку антигистаминного препарата и бежала дальше. Но сейчас у нее была другая задача. Прямо противоположная.

Забравшись под одеяло, она позвонила на ресепшн и слабым голосом попросила кого-нибудь из администрации немедля прибыть к ней в номер, прихватив с собой врача и горничную для влажной уборки. Служитель отеля попытался выяснить, в чем дело, но Анастасия положила трубку и больше ее, несмотря на долгие и настойчивые гудки, не брала.

Бригада прибыла через четверть часа, когда Настин нос уже был похож на помидор, а веки почти не открывались. На вопрос, что случилось, прозвучавший из уст мужчины с бейджиком, Настя ткнула пальцем в сторону туалетного столика, где лежала черная от грязи туалетная бумага и покрытый мохнатой пылью презерватив, и жалобно простонала:

– I just wanted to clean my room. It is allergy… Help. Edema. Quincke`s edema…[18]

– Excuse me, are you capable of paying medical treatment?[19]

Тищенко с трудом приподняла набухшие веки. Вопрос задал мужчина средних лет в белом халате. Ага, доктор. Ну что ж, все правильно. Турция – цивилизованная страна, и прежде чем начать оказывать помощь умирающему, здешний последователь Гиппократа должен удостовериться, что его услуги оплатят.

Администратор соображал быстрее. Выстроив цепочку: пыль в номере – приступ аллергии – смерть от удушья – гроб на родину, он бросил доктору несколько фраз на турецком. Тот кинулся к стоявшему на прикроватной тумбочке телефону, отдал какие-то распоряжения.

Затем эскулап приподнял подушки, на которых лежала больная, и принялся массировать ей переносицу. Настя задремала. Разбудила ее возня в номере. Одна горничная остервенело терла подоконник, вторая пыталась сдвинуть с места телевизор, третья, судя по всему, ползала под кроватью…

Тут в номер вбежали двое молодцев с носилками и, подхваченная четырьмя парами мужских рук – к санитарам присоединились администратор и доктор, Настя перекочевала с кровати на брезентовое полотнище. От основного корпуса до медпункта по прямой метров двести, но ее понесли окольными путями, видимо, чтобы не пугать отдыхающих.

Палата была маленькая и сильно пахла хлоркой. Видимо, и сюда с плановой уборки номеров была снята отдельная бригада.

Доктор ловко впрыснул Насте в вену супрастин (Тищенко потребовала показать, что написано на ампуле), поставил капельницу с раствором глюкозы и стал пристраивать кислородную маску. Это было уже слишком, и Настя отвела намордник слабой рукой.

Часам к двум у нее засосало под ложечкой, однако надо было поддерживать статус тяжелобольной, и от обеда пришлось отказаться.

В прохладной палате голод стремительно набирал силу. Спасало только то, что от ударной дозы супрастина клонило в сон. Ближе к ужину Тищенко стало казаться, что она чувствует запах еды, но, видимо, это была галлюцинация, ведь рестораны располагались довольно далеко от медпункта.

В полседьмого Настя не выдержала и нажала кнопку над кроватью. Доктор примчался через несколько секунд. Намерение пациентки перебраться в свой номер вызвало у него бурю протеста. Эскулап уверял, что ночь ей лучше провести под медицинским присмотром. Пришлось согласиться и попросить принести на ужин немножко креветок и мидий. Доктор усомнился: «Морепродукты относятся к разряду аллергенов», но Тищенко его успокоила: «У меня аллергия только на пыль и грязь».

Поедая ужин, Настя жалела только о том, что собиравший ей паек официант не удосужился положить на край тарелки кусок хлеба.

Отлично выспавшись, утром она сама зашла в кабинет доктора. Тот выглядел не очень. Вряд ли он сильно перетрудился, пару раз заглянув к больной в палату – скорее всего, это было его первое суточное дежурство. И Анастасия вспомнила одну из своих приятельниц, хирурга из Склифа, которая, простояв всю ночь у операционного стола, наутро всегда была готова прошвырнуться по магазинам.

Оказавшись в номере, Тищенко первым делом позвонила в московский офис турагентства и обрисовала ситуацию. Выразила уверенность, что страховая компания без проволочек оплатит ее лечение в Турции, а также консультации у московских специалистов, к которым она намерена обратиться по возвращении в Москву. Кроме того, турфирма обязана компенсировать моральный ущерб.

В турагентстве заметили, что обострение хронических заболеваний – не страховой случай, но Настя парировала:

– Ну, знаете ли, если в номере пятизвездочного отеля столько грязи, что, переночевав там, вы попадаете на больничную койку… Короче, вы сами между собой разбирайтесь, кто и за что будет платить, а я, когда вернусь в Москву, зайду к вам со своим адвокатом.

С госпитализацией ей крупно повезло. Подорванное здоровье и испорченный отдых, как говорится, налицо, и париться, выискивая поводы для составления новых бумаг, больше не надо… Предположим, администрация отеля откажется завизировать ее претензию по поводу качества уборки. Но доктор-то обязан дать выписку из медкарты, а она будет солидной, поскольку Тищенко решила каждый день до самого отлета посещать медпункт с жалобами на ночные приступы кашля, слабость и плохой аппетит.

Когда Анастасия собирала пляжную сумку, в дверь постучали. На пороге стоял Николай.

– Настя! Слава богу, вы живы-здоровы! Мы так за вас переживали. Я видел, как кого-то выносили из корпуса на носилках, и почему-то сразу понял, что это вы. Бросился следом. И Ника с Никитой тоже побежали… В медпункте нам все и объяснили.

«На каком языке вам, интересно, объяснили?» – ухмыльнулась про себя Тищенко и тут же устыдилась своего ехидства – люди же искренне беспокоились.

– Все хорошо, – улыбнулась она. – Не совсем еще, но приступ миновал, и теперь мне нужно просто быть осторожной.

– Вы не представляете, как они тут все перепугались! Наш номер вчера драили два часа! Мыли стекла, двигали мебель! Вы идете на пляж? Устраивайтесь рядом с нами. Мы у бассейна, с левой стороны. Никитка все равно на шезлонге почти не лежит. А вам сейчас нельзя одной оставаться, мало ли что…

– Я еще не решила, стоит ли мне купаться и загорать. Пойду выпью чаю, а уж потом…

– А мы уже позавтракали, – повинился Коля. – Да, сегодня вечером «Кентавр» предлагает экскурсию по злачным местам Мармариса. По самым забойным ночным клубам. Поедемте с нами! Или вы еще нехорошо себя чувствуете? Ну, хоть на лежаки приходите, мы вас ждем.

– Уф!!! – выдохнула Настя, когда за ним закрылась дверь. – Надо же быть таким болтливым! Интересно, кем он работает? Скорее всего, учителем… Хотя нет, на учительскую зарплату такой путевки не купишь. А может, у него жена хорошо зарабатывает…

Мужчин, предпочитающих кайфовать от любимого дела, а заботы о хлебе насущном перекладывать на плечи жены, Анастасия Тищенко знала не понаслышке.

Николая с семейством Настя увидела издалека. И обошла стороной. Устроилась на свободном шезлонге у снек-бара, взяла бокал пива и, надвинув на глаза панаму, стала рассматривать контингент.

Соседями справа оказались немцы во главе с дамой лет сорока, чрезвычайно упитанной и до такой же степени загорелой. Ровный темно-коричневый цвет грудей предводительницы свидетельствовал о том, что на пляже фрау пребывает исключительно топлесс. Тищенко не была ханжой и к трясущим голым бюстом теткам относилась индифферентно: не боятся стать пациентками маммолога – ну и пусть себе трясут. Однако здесь был особый случай. Тетка фигуряла топлесс перед сыновьями-подростками и старичком лет семидесяти – либо собственным папашей, либо свекром. Его несомненное сходство с мужчиной под пятьдесят, целеустремленно накачивающимся пивом, говорило в пользу второго. Старичок был непосредственным соседом Насти – их шезлонги разделял лишь двадцатисантиметровый проход, заставленный пляжными сумками, из которых торчали трубки для подводного плавания, маски, глянцевые журналы. Дедуля лежал с закрытыми глазами, массировал строго по часовой стрелке свой живот и попукивал. Тихонечко так, с легким присвистом и блаженной улыбкой. Не отвлекло старичка от приятных занятий даже предложение снохи откушать яблоко или апельсин. Набитый фруктами под завязку большой пакет был пущен по кругу, и через минуту все семейство хрумкало большими зелеными яблоками, подозрительно похожими на те, что подают в ресторане.

«Ага, значит, и эти фрукты на завтраке тырят! – обрадовалась Настя. – Да еще в таких количествах! Набивают пляжные баулы и спокойненько тащут мимо стоящих в дверях стражей. А на наших презрительные взгляды кидают, когда те какой-нибудь жалкий бабан и хилую веточку винограда на тарелке вынести пытаются. Вот лицемеры!»

Задремать под хоровое смачное чавканье и попукиванье не получалось. Настя поднялась с лежака и грациозной походкой прошествовала к бассейну. Входя в воду, она обернулась. Старичок и его отпрыск, приподняв головы, пялились на нее с восторгом и неприкрытым вожделением. А дедуля, перехватив Настин взгляд, двусмысленно ей подмигнул.

В перечне предоставляемых отелем удовольствий значился участок бассейна с эффектом горной реки, водяная горка и два джакузи. Тищенко решила испробовать все по порядку.

Течение в рукотворной Куре оказалось неожиданно сильным, и она с размаху врезалась головой в широкую волосатую спину какого-то мужика, который повис на перекладине, вмонтированной в берега примерно в метре над водой. Удар был не столько сильный, сколько неожиданный – качок отпустил руки, и мощный поток вынес обоих на середину большого бассейна. А там в это время проходили традиционные соревнования на досках для серфинга. Дуэт «Тищенко и Неизвестный» угодил прямиком на одну из таких импровизированных сценических площадок, на которой, с трудом удерживая равновесие, долговязый дядька пытался преобразиться то ли в Мерилин Монро, то ли в Чиччолину. В момент «крушения» он как раз прилаживал на тощий торс бюстгальтер пятого размера.

Мачо, которого так коварно подсекла Тищенко, вынырнул с половинкой лифчика на макушке (на манер еврейской кипы), вторая половина свисала в районе правой щеки, создавая иллюзию мощного флюса. Участники соревнования и зрители зашлись в безудержном хохоте. Качок, однако, общего веселья не разделил. Сдернув головной убор, он пару секунд мрачно его рассматривал, потом брезгливо отшвырнул в сторону и угрожающе взглянул на Настю. Та, продолжая бултыхаться рядом, виновато развела в воде руками.

– Fuck! – выругался мачо и, картинно рассекая голубую гладь руками, кролем поплыл к сооруженной в одном из углов бассейна беседке.

– Сам ты фак, – беззлобно откликнулась Тищенко и отправилась на водяную горку, выдолбленную в горной породе, заштукатуренную и покрашенную масляной водонепроницаемой краской. Напор воды был слабоват, и многочисленные пороги преодолеть вплавь не удавалось, приходилось перешагивать.

Кроме этих «лежачих полицейских», Тищенко напрягали турчанки, которые сплавлялись в полной экипировке: в шароварах, туниках, платках и резиновых чоботах. Настя заставила себя им посочувствовать: бедолаги же не виноваты, что не могут по-человечески ни позагорать, ни искупаться. Однако, когда одна из упакованных с ног до головы дам присоединилась к ней в джакузи, Тищенко не выдержала: резко поднялась и вылезла из ванной. Турчанка проводила ее торжествующим взглядом: дескать, ловко я эту фифу выдворила.

Позагорав с полчасика, Настя отправилась в медпункт. Ее лечащий врач играл с одним из медбратьев в нарды. Он радостно поприветствовал пациентку и тут же озабоченно поинтересовался:

– Any problems?[20]

Услышав, что она явилась для профилактического осмотра, доктор одобрительно покивал головой. Тищенко поделилась своей тревогой по поводу немного увеличившихся лимфоузлов за ушами. По легкой игривой улыбке и тому, с каким нежным усердием доктор принялся массировать ей точки между ушными раковинами и волосистой частью затылка, Настя поняла: ее жалобу он воспринял как призыв перевести отношения в разряд неформальных.

«Ага, счас!» – хмыкнула про себя Тищенко.

А доктор уже вовсю готовил почву. Советовал не увлекаться водными процедурами, избегать физических нагрузок и нарушения режима. Небольшая прогулка после ужина не повредит, но именно небольшая… Потом сразу в постель. Наконец, он добрался до главного, заявив, что в десять вечера навестит пациентку в номере, проверит пульс и смерит температуру, чтобы быть уверенным: ночью ухудшения состояния не случится.

«У него неплохой английский, – отметила про себя Тищенко. – Интересно, где он изучал язык?» А вслух сказала, что вечерний визит ни к чему, и попросила как можно подробнее отражать в медкарте результаты обследований: «Моему лечащему врачу в России ваше компетентное мнение будет просто необходимо».

Оставленный ею два часа назад шезлонг теперь стоял впритык к тому, на котором возлежал немецкий дедуля. Увидев Настю, старичок подскочил и выдал длинную тираду, из которой Тищенко поняла только то, что на ее место кто-то покушался, но сосед лежак мужественно отстоял. Настя поблагодарила рыцаря, подхватила полотенце, сумку и ушла. Перспектива лежать бок о бок с сексуально озабоченным пердунчиком ее не прельщала.

Едва Анастасия устроилась на травке, как к ней подлетел один из аниматоров – высокий, широкоплечий красавчик, с тонкими усиками и крошечной, а-ля Сальвадор Дали, бородкой.

– Зачем грустим? Такая красивая девушка не должна быть грустная! – выпалил он на одном дыхании.

– Я просто пытаюсь отдохнуть, – не очень-то вежливо откликнулась Тищенко.

– Грустная, грустная, – игриво погрозил пальцем аниматор. – Я вчера тебя смотрел, сегодня утро… Ты самая красивая отеле и совсем без друга. Пойдем играть ватерполо!

– Нет. Спасибо за приглашение.

– Я тебя еще приду! – Красавчик многообещающе крутанул ярко-зелеными глазами и умчался, истошно вопя на ходу: – Waterpolo! Wasserball! Водное поло!

– Четыре идиота за два дня – это уже перебор, – пробурчала Настя, укладываясь на застеленный полотенцем газон.

Того, за чем ехали в Турцию многие из ее одиноких соотечественниц, Тищенко было не нужно. Она и в Москве на дефицит мужского внимания не жаловалась.

На одной из корпоративных вечеринок к ней подошла Ленка Хохлова – та самая, которая раз в три месяца моталась к своему бойфренду в Турцию. На следующий день Ленка в очередной раз улетала к любимому, и, видно, поэтому пребывала в сильном возбуждении и хлестала коньяк, не дожидаясь тостов.

Направляясь к Насте, она уже едва держалась на ногах. Подойдя вплотную, Хохлова оперлась рукой о стену и пахнула начальнице в лицо перегаром:

– Презираешь меня, да?

Настя покачала головой.

– Я знаю, презираешь. Да только мне на это плевать! – Серые Ленкины глазки наполнились злобой, верхняя губа приподнялась, обнажив мелкие кривые зубы. Она стала похожа на оскалившуюся, готовую наброситься собаку. – Что ты понимаешь в моей жизни? Ничего! Это за тобой все конторские мужики, как за течной сукой, таскаются. А почему? Потому что ты сволочь и стерва. А еще ты сама кобель!

– Так сука или кобель? – иронически уточнила Тищенко. – Ты уж определись.

– Сама сука, а ведешь себя, как кобель, – нашлась Ленка. – Тебе же мужики только на один раз нужны: трахнула – и дальше пошла. А эти идиоты из кожи вон лезут, только б подольше тебя в своей постели удержать.

Ленка отлепилась от стены и поманила пальцем официанта. Настя хотела, воспользовавшись моментом, избавиться от общества пьяной подчиненной, но та уперлась ладонью ей в плечо и покачала головой:

– Что, неприятно правду о себе слушать? – Принесенный официантом коньяк Хохлова выпила залпом, вытерла рот тыльной стороной ладони: – И что в тебе такого? Волосы у меня лучше, ноги длиннее. Но все равно они к тебе, а не ко мне… Да я, если хочешь знать, до поездки в Турцию себя серой мышью считала. Старой к тому же. Старой мышью без всяких перс… персп… перспектив. А там меня все хотели. На каждом шагу. И Мемета своего я сама выбрала, поняла? Со мной не только он готов был… Я сама решала, с кем… Прямо как Клеопатра… Ты вот думаешь, что у него, кроме меня, баб полно и никакой свадьбы не будет. А я и сама знаю. И мне обидно и больно! – Свободной рукой Ленка сгребла на груди платье и подтянула его к горлу. Маленькое личико сморщилось, по щекам потекли пьяные слезы.

– Все у тебя будет хорошо, – нарочито бодрым голосом пообещала Тищенко и протянула руку, чтоб потрепать подчиненную по плечу.

Ленка резко отшатнулась, чуть не упав.

– Не смей меня жалеть! Пусть он меня бросит, зато я хоть узнала, что такое настоящий мужик. А не этот, – она мотнула головой в сторону длинного и сутулого Виталика, сидевшего в их конторе на телефоне в отделе аренды жилья, – с его «карандашом» раз в месяц, да и то в виде одолжения…

– Про что думаешь? Про меня? – вдруг раздалось над самым ухом. Настя вздрогнула и открыла глаза. Рядом на корточках снова сидел зеленоглазый аниматор.

– Я сплю. Врач посоветовал мне побольше спать, набираться сил, а вы мне мешаете.

– У тебя есть проблема? Сердце? – красавчик, как и в прошлый раз, описал глазами круг. Наверное, он считал, что этот «кульбит» делает его неотразимым.

– AIDS, – выдала Настя и в следующие несколько мгновений со злорадством наблюдала, как сходят природные краски с его гламурной физиономии. Стало очевидным, что мачо пользуется не только цветными линзами, но и тональным кремом, а также подводит глаза и красит ресницы.

– AIDS? You have AIDS?[21] – он поспешно отполз на пару метров.

– Yeah, – кивнула Настя. – For a long time[22].

Следовало отдать кавалеру должное: несмотря на шок, он нашел-таки в себе силы растянуть губы в улыбке, но уже через пару секунд его повязанная банданой голова мелькнула за дальними кустами.

Настя снова закрыла глаза. И тут же их распахнула. Идиотка! Вот ляпнула! Через полчаса весь отель будет в курсе, что у одной из русских туристок СПИД. Начнут шарахаться, тыкать пальцем. «Ну и фиг с ним! – попыталась утешить себя Настя. – Зато приставать перестанут». Однако планы на вечер пришлось изменить – идти на пляжную дискотеку, которую организовывали аниматоры для постояльцев отеля, теперь вряд ли стоило.

Настя спустилась в ресторан в начале восьмого, и свободные места в открытой части еще были. Она села за сервированный на четверых столик, заказала два бокала белого вина. За едой решила сходить потом, когда зажгут факелы в огромных канделябрах, а на подмостки выйдет тот самый квартет, который в первый вечер лабал про Одессу. Музыканты и впрямь появились совсем скоро, но сегодня у них был совсем другой репертуар. А может, самые зажигательные хиты они оставляли на десерт… Как бы то ни было, но сейчас над столиками потекла щемящая мелодия из фильма «Мужчина и женщина». Играл оркестрик не просто чисто, а почти виртуозно, так что компания за соседним столиком, еще минуту назад грохотавшая ножами и вилками, отложила приборы и застыла с набитыми ртами. Тищенко поймала себя на том, что ей это приятно. Приятно за Френсиса Лея, сочинившего бессмертную мелодию, за седобородого негра-саксофониста, за мальчика-скрипача, после каждого пассажа откидывавшего назад непослушные пряди волос.

Настя огляделась по сторонам. За те полчаса, что она тянула вино и наслаждалась музыкой, веранда заполнилась туристами – не осталось ни одного свободного столика.

К ней подошла пожилая пара. Мужчина по-английски без акцента извинился за беспокойство и попросил разрешения сесть рядом. Настя улыбнулась и сделала гостеприимный жест рукой. Супруги оставили тарелки с закусками и снова отправились в зал. Квартет заиграл мелодию из «Шербурских зонтиков», и Настя попыталась вернуть себя в состояние, в котором пребывала всего пару минут назад. Тщетно. Очарование музыки исчезло.

Она положила салфетку рядом с опустевшими бокалами, встала и пошла в сторону пляжа. До дискотеки оставалось два часа, но лежаки уже были сложены аккуратными штабелями, и юркие черноголовые подростки причесывали песок деревянными граблями с мелкими зубьями.

Оказавшись на набережной, Настя повернула направо, но, пройдя с полсотни метров, резко остановилась и зашагала в обратную сторону. Ей не хотелось проходить мимо того бара, где она устроила показательное кидалово турку, – почему-то было неловко перед барменом.

До нее снова донеслась мелодия из фильма «Мужчина и женщина». Только теперь это была запись. Хорошая, качественная, воспроизведенная на приличной аппаратуре. Настя ускорила шаг и вскоре оказалась перед входом в уютный, погруженный в полумрак ресторанчик.

Через несколько минут перед ней стоял коктейль под названием «Девственная пинаколада», который, по словам подскочившего к ней сомелье, в этом заведении готовили лучше всех на побережье. Напиток Насте не понравился, но заказывать что-то другое было лень. Вытянув под столиком ноги, она привалилась к спинке кресла и стала рассматривать посетителей. Вдруг один из сидевших в дальнем углу парней привстал и поднял в приветствии руку. Настя оглянулась – сзади никого не было. А парень, сказав что-то на ходу своим сотрапезникам, направился прямо к ней.

– Добрый вечер! Вы меня не помните? – Это был тот самый бармен, встречи с которым она хотела избежать. По-русски он говорил почти без акцента.

– Почему же? Помню.

– Тогда на правах старого знакомого, может, разрешите присесть рядом?

«Да он изъясняется просто как профессор филологии!» – поразилась Настя.

– Садитесь.

– А теперь спросите меня, откуда я так хорошо знаю русский язык?

– Спрашиваю.

– Пушкина люблю. Толстого, Чехова, Достоевского, но больше всех – Лескова.

– Рада и за вас, и за них.

– Вам кто-то испортил настроение?

– Отнюдь. Оно у меня такое и было. А вы почему не на рабочем месте?

– У меня сегодня выходной. – Парень лучезарно улыбнулся и вдруг запел звонким мальчишеским голосом: – «У солдата выходной, пуговицы в ряд…»

– Откуда вы знаете эту песню? – изумилась Настя. – Ей в обед сто лет!

– Когда я был маленьким, отец часто ездил в Советский Союз в командировки и привозил оттуда кассеты с песнями. Я очень любил их слушать. Ваши старые песни мне нравятся гораздо больше, чем новые. Хотя, может, я просто не знаю хороших. А в наших отелях такое ставят… – И бармен гнусаво затянул: – «Во-о-о-ва – чума…»

Наверное, он ожидал услышать звонкий, заливистый смех, но Настя даже не улыбнулась:

– Так… папа, который еще двадцать лет назад ездил в командировки в СССР, не может быть простым каменщиком. Наверняка какая-то шишка. А сынок в баре стаканы моет?

– И такое бывает.

– А кто он, ваш папа?

– Как бы сказали в России, трудяга.

В эту минуту из динамиков полилась бессмертная «Бессамо мучо». Парень встал, церемонно поклонился и спросил, позволит ли дама пригласить ее на танец.

– Но, может, сначала кавалер хотя бы назовет свое имя и поинтересуется моим?

– Вы правы, получилось неучтиво. Меня зовут Кемаль. А вас?

– Анастасия.

По окончании танца он проводил ее до столика и, подозвав официанта, сделал заказ. С подноса на стол перекочевали ваза с фруктами, тарелка с пирожными, бутылка вина, кувшин со свежевыжатым соком, блюдо с клубникой… Окинув взглядом это гастрономическое великолепие, Анастасия недобро ухмыльнулась:

– Хотите поразить даму щедростью?

– Нет. Просто угостить.

– А зачем? – Настя почувствовала, что начинает заводиться: – Вы же знаете, что я не из этих…

– Знаю. Иначе бы не подошел.

– Чего же вы хотите?

– Чтобы вы перестали злиться и чтобы наше знакомство не закончилось, едва состоявшись.

– Зачем вам это?

– Затем, что мне интересно с вами разговаривать. Во всяком случае, так было, пока вы не начали нервничать. Мне приятно было с вами танцевать – вы хорошо чувствуете музыку. Смею предположить, что неплохо знаете русскую литературу и кино. А я и вправду очень интересуюсь русской культурой. Ну и с кем, скажите на милость, мне все это обсуждать, с ЭТИМИ?

Он довольно точно передал Настину интонацию и, видимо, ждал комплимента по поводу своих актерских способностей. Но Тищенко, мрачно прищурившись, продолжала смотреть на кавалера в упор. Кемаль передернул плечами, нервно хохотнул:

– Вы так смотрите… Я чувствую себя преступником или препарированной лягушкой под микроскопом.

– У вас богатая фантазия. Обыкновенно смотрю. – Настя откинулась на спинку стула, сложила руки на груди и, покачивая под столом обутой в шлепку ногой, лениво полюбопытствовала: – А скажите-ка мне, Кемаль, – она выдержала небольшую паузу, – раз вы так хорошо знаете русский язык, почему не устроитесь в какое-нибудь агентство гидом? Вы не представляете, какую абракадабру на протяжении нескольких часов вынуждены слушать наши туристы, когда их везут, например, в Памуккале.

– А вы уже были в Памуккале?

– Нет.

– Хотите, я вас туда свожу? На машине. Это гораздо быстрее и менее утомительно, чем на автобусе. Вы сколько еще пробудете в Мармарисе?

– Одиннадцать дней.

– Прекрасно! Рано утром я улетаю в Стамбул, у меня там неотложные дела. А в четверг прилечу обратно. Только дайте слово, что не передумаете.

– Как я могу передумать, если еще не надумала? Я же вам «да» не сказала.

– Так скажите!

– Ну хорошо… А где вы возьмете машину? Или у вас есть своя? – Последний вопрос прозвучал с легкой издевкой.

– Нет. Откуда у бедного бармена собственная тачка? – Насте показалось, что Кемаль насмехается. Неужели над ней? Или иронизирует над самим собой? – Возьму напрокат у друга.

– А он у нас кто? Шеф-повар?

– Да. А как вы догадались?

– Ну логика проста: у кого еще бармен может позаимствовать тачку, чтобы произвести впечатление на женщину? Только у шеф-повара. И что это будет, «феррари» или «Ламборджини»?

– Ни то ни другое. На таких авто по здешним дорогам кататься нельзя. Мы поедем на роскошном джипе.

– Ага, – понимающе кивнула Тищенко, – производства Ульяновского автомобильного завода. Другое название – «козел».

– Будем звать его так, как пожелает сударыня. – Кемаль состроил церемонную гримасу и, приложив руку к груди, склонил голову.

Повисла пауза. Впрочем, Тищенко чувствовала себя вполне комфортно, молчание ее не смущало. А вот Кемаль явно искал тему для разговора:

– Вы про меня почти все знаете. И про отца, и про то, кто у меня в друзьях. А я про вас ничего. Кем вы работаете?

Настя хотела придумать что-нибудь экстравагантное. Ну скажем, что работает в серпентарии с ядовитыми змеями или водителем-дальнобойщиком. Но врать было лень, и она сказала правду:

– Возглавляю отдел в одной из крупнейших риэлторских фирм Москвы.

– Владеете пакетом акций?

– Нет. Тружусь простым наемным работником. – Она посмотрела на часы: – Мне пора в отель, а вам – собираться в дорогу.

– Вы правы. Через полчаса мне выезжать в Даламан. Но поскольку вещи уже сложены, я успею вас проводить.

Они расстались в нескольких метрах от ее отеля. На прощание Настя протянула руку. Кемаль, взяв в горячую пригоршню ее холодные тонкие пальцы, чуть приподнял кисть и тут же отпустил.

Идя по дорожке к сверкающему огнями корпусу, Настя спиной чувствовала, что он смотрит ей вслед. Повернуться и помахать рукой она сочла излишним.

ЧУЖАЯ СВАДЬБА

Рано утром Тина позвонила Дроновой в номер с ресепшн, весело справилась о настроении и велела спускаться. Однако, увидев вышедшую из лифта Таню, нахмурилась.

– Что-то не так? – растерялась та.

– Ну куда ты на мусульманскую свадьбу с такущим декольте? У тебя поскромнее ничего нет?

Татьяна, опустив глаза, оглядела свою цветастую разлетаечку, эффектно подчеркивающую пышную грудь и скрывавшую упитанную талию.

– Есть. Костюм, итальянский, из марлевки. Грудь почти закрыта, рукава – по локоть, юбка длинная.

– Давай быстрей переодевайся. И босоножки на туфли поменяй. Женщине нельзя показывать голые стопы посторонним мужчинам.

Увидев приближающихся дам, Исмаил вышел из машины. Поздоровался, открыл дверцы, помог усесться, осведомился, удобно ли устроились.

«Какой милый и предупредительный, – подумала Татьяна и бросила взгляд в зеркало заднего вида, где отражалось симпатичное смуглое лицо водителя. – А еще говорят, что мужчины-мусульмане женщину за человека не считают. Такой наверняка не попер бы в вагон метро, расталкивая теток».

– Ты позавтракать-то успела? – обернувшись к Татьяне, спросила Тина.

– Нет. Я стараюсь сейчас есть поменьше. А за свадебным столом, наверное, придется много блюд попробовать. Чтоб хозяева не обиделись…

Тина с мужем переглянулись. Исмаил покачал головой и что-то сказал по-турецки.

Метров через триста его сильно подержанный «форд» остановился у небольшого кафе.

– Вылезай. Перекусим немного, – скомандовала Тина и первой вышла из авто.

Исмаил заказал блюдо, сильно смахивающее на люля-кебаб. К нему подали овощи, свежую зелень и лепешки.

– Ешь досыта, – велела Тина, – чтоб до ужина в отеле хватило.

Вопросы вертелись у Дроновой на языке, но под нетерпеливым взглядом Тины она молча сделала сандвич из люля-кебаба, лепешки и зелени, откусила изрядную часть и зажмурилась от удовольствия. Супруги съели по паре колбасок и теперь лениво пощипывали лежавшую среди долек помидоров травку.

– Ты на нас не смотри, – сказала Тина, – мы плотно позавтракали.

– А что, на свадьбе разве кормить не будут? – шепотом спросила Таня.

– И не надейся.

Через полчаса «форд» с тремя гостями на борту припарковался у двора дома, где праздновали свадьбу. Исмаил тут же исчез на мужской половине, а Тину и Таню обступили многочисленные родственницы жениха и невесты. Дальнейшее напоминало сцену встречи членов Политбюро с генеральным секретарем, вернувшимся на Родину после визита в какую-нибудь братскую страну. Кадры советской хроники промелькнули перед мысленным взором Дроновой, когда подскочившая к новым гостьям первой родственница лобызала Тину, зажав ее щеки между ладонями. Следующей на очереди была Татьяна. Не желая оскорбить чувства хозяев, она натянуто улыбнулась и прикрыла глаза. Однако, даже прищурившись, тянущиеся к ее лицу ярко-желтые ладони разглядела и отшатнулась. Целовальщица несколько мгновений ошарашенно смотрела на Дронову, потом поджала губы и, обернувшись к Тине, выдала злую тираду.

Тина, мягко высвободившись из объятий очередной восьмиюродной тетушки своего любимого Исмаила, подлетела к Татьяне:

– Ты чего от нее шарахнулась, как от прокаженной?

– У нее руки… – пролепетала Дронова. – Ты видела? Ладони…

– А! – Тина хлопнула себя по лбу и рассмеялась: – Думаешь, тут у всех поголовно желтуха в острой форме? – И, обращаясь к негодующим родственницам, принялась что-то весело объяснять.

Те пару минут напряженно слушали, а потом вдруг разом начали хохотать, вертя перед собой ладонями ядовитого желто-оранжевого цвета.

– Они специально их хной красят! – смеясь просветила подругу Тина. – У турков есть поверье: показать чужому человеку ладонь, значит, дать ему возможность проникнуть в твою судьбу. К тому же считается, что это очень красиво. Они предлагают и тебе покрасить, говорят, от турецких женихов отбоя не будет.

– Нет, спасибо. – Дронова инстинктивно спрятала руки за спину. – Тина, а где тут можно попить?

– Сейчас попросим.

Тина перекинулась парой фраз с толстухой лет пятидесяти и с изумленным видом повернулась к Татьяне:

– Представляешь, нам предложили шампанское! Кажется, цивилизация доползла и до этих мест!

Тетя Айгуль тем временем наполнила водой из-под торчащей здесь же, во дворе, трубы большую пластиковую бутыль, закрутила крышку, потрясла и с поклоном вручила Тине. Женщины вокруг просто зашлись от смеха. Веселились они искренне и в то ж время картинно. Сама мастерица розыгрыша хохотала, уперев кулаки в боки, запрокинув голову и покачиваясь. Стоявшая рядом с ней молодуха хлопала себя по толстым ляжкам ладонями и повизгивала. Кто-то согнулся пополам, кто-то присел…

Дронова натянуто улыбнулась.

– Да, такие вот тут шутки… – мрачно усмехнулась Тина и добавила: – Век бы на эти свадьбы не ездила, да нельзя – скажут, мужа от родни пытаюсь отвадить.

Наконец всех пригласили в дом, где посреди большой комнаты стоял накрытый бумажными скатертями стол. На нем красовались несколько кувшинов с ярко-желтой жидкостью. Татьяна огляделась в поисках фужеров или бокалов. Тину оттерли на другой конец стола, и обращаться к ней, перекрикивая полуторасотенную галдящую толпу, Дронова не решилась. Облизнула пересохшие губы и примостилась на краю скамейки. Стоило ей сесть, как невесть откуда появился пластиковый стакан – один на весь стол, то есть человек на двадцать. Им тут же завладела компания парней, и через пять минут кувшин был пуст.

Жених и невеста встали посреди комнаты, обвитые какими-то шелковыми шнурами с нанизанными на них прищепками-зажимами. К новобрачным подошла первая партия родственников, на паре прищепочек повисли пачки денег, а запястье молодой украсил браслет.

Выстроившаяся к виновникам торжества очередь двигалась медленно, каждый задерживался возле них на минуту-полторы. Таня последней вышла из-за стола и теперь переминалась с ноги на ногу у стены: «Где же Тина? Привезла в чужой дом и бросила… Даже не сказала, когда мне подарок вручать».

Наверняка существовал некий регламент, согласно которому и у нее, даже не седьмой воды на киселе, а вовсе посторонней, да еще и иноверки, в очереди к новобрачным было свое место. Скорее всего, в самом хвосте…

Дронова затравленно скользнула по людской веренице взглядом. Из середины вверх взмыла женская рука, и тут же раздался крик:

– Танюха! Иди сюда!

Улыбаясь и бормоча извинения, Таня пробралась к Тине и Исмаилу. Когда, двигаясь мелкими шажками и дыша в затылки впереди идущим, они наконец достигли цели, Дронова ахнула. Молодые были похожи на новогодние елки, с той только разницей, что вместо разноцветных флажков их украшали пачки денег. Тонкие руки невесты от кистей до локтей унизывали браслеты, на шее висели десятки цепочек с золотыми бляхами размером с кофейное блюдце.

Очередной кулон обвил смуглую девичью шею, и Тане показалось, что она увидела на глазах новобрачной слезы. Вряд ли молодая плакала от радости по поводу растущего с каждой минутой благосостояния – скорее, ей уже было невмоготу стоять под тяжестью золотых украшений.

Подаренный Дроновой дутый уродливый браслет неожиданно вызвал фурор. Кто-то из родственников подлетел к новобрачной, взял у нее из рук презент от русской и поднял над головой. Гости – и уже отдарившиеся, и еще только ждущие своей очереди – радостно заголосили.

– Тебя хвалят, – прокричала Тане в ухо Тина. – Хоть и из неверных, говорят, а местные обычаи чтит, всякую ерунду не дарит. Это они на меня намекают, – злобно усмехаясь, продолжила она, уводя Таню в сторонку. – Когда мы с Исмаилом еще только помолвлены были, поехали к его троюродному брату на свадьбу. Я об этом мероприятии знала заранее, поэтому привезла с собой из Москвы набор фужеров богемского стекла из восемнадцати предметов. Красота необыкновенная, да и не дешевая – себе бы я такой никогда не купила, а тут надо было перед будущими родственниками и щедрость, и вкус свой продемонстрировать.

– И что?

– Да ничего! Засунули мою коробку в дальний угол, а во время танцев на нее кто-то то ли наступил, то ли упал. Уцелело меньше половины. Но они совсем не расстроились. Тут ведь ценят только презренный металл. Про меня, наверное, подумали, что по бедности решила стеклом обойтись. Если б узнали, сколько я на те деньги, что за бокалы отдала, могла золота купить, камнями бы, наверное, закидали. Да и Исмаила мне, этакой дуре и транжире, было бы не видать, как своих ушей.

Наконец людской поток к новобрачным иссяк. Гости из числа молодых и продвинутых обступили парочку, наводя на них видоискатели сотовых телефонов. Когда фотосессия была окончена, к невесте подскочили две крепкие тетушки и, взяв под руки, увели ее в дальние покои.

– Смотри-ка, наша-то своими ногами ушла, – заметила Тина.

– А что, бывает, уносят? – поразилась Дронова.

– Я не в том смысле. Я тут слышала, что у соседей невеста уже через полчаса стул попросила, а когда все отдарились, подняться не смогла. Пришлось часть золота двум родственницам нести.

– Ну, может, наша просто сильнее соседки, – горячо возразила Дронова. Ей почему-то стало обидно за невесту.

Начались танцы. Народные турецкие. Тина попыталась вытащить Таню в круг, но та наотрез отказалась. Осталась сидеть за столом в компании пустого кувшина и двух престарелых, клюющих носом турчанок. Через полчаса духота и бесконечно однообразные тягучие мелодии одолели и Дронову. Она подперла голову руками и закрыла глаза.

– Э, Танюха! Ты сюда спать, что ли, приехала?!

Дронова вздрогнула и, словно пойманная со шпаргалкой школьница, спрятала руки под стол. Стоявшая над ней Тина укоризненно покачала головой, потом склонилась к Таниному уху и прошептала:

– Это Мустафа. Он очень хочет с тобой познакомиться. Ну просто достал. Только ты, смотри, не расслабляйся, помни, что я тебе говорила. Все, я побежала.

Дронова не успела и глазом моргнуть, как на месте ее шустрой подружки оказался высокий брюнет. Достав из-под стола Танину руку, он склонил голову в полупоклоне и сказал по-русски:

– Я всю жизнь мечтал встретить такую красавицу.

Таня вспыхнула и потупилась. Парень был сказочно хорош собой. Огромные черные глаза, опушенные загнутыми кверху необычайно длинными и густыми ресницами, тонкий прямой нос, яркий, четко очерченный рот, легкий румянец на высоких смуглых скулах. Она таких красавцев в жизни не видела, только в кино и на фотках в гламурных журналах.

Мустафа сел рядом и принялся в упор рассматривать Таню. Уши и шея под его взглядом тут же начали пылать. Она подняла руку и потерла висок кончиками пальцев.

– Я плохо знаю по-русски, – прервал наконец молчание Мустафа. – А в моем сердце столько слов сказать, что ты очень-очень красивая. Я хочу приглашать тебя ресторан. Только не скажи «нет!». – Он умоляюще прижал руки к груди и, неестественно вывернув шею, заглянул Тане в лицо.

– Я не хожу с незнакомыми мужчинами в ресторан, – не поднимая глаз, покачала головой Дронова.

– Такой гордый девушка я еще больше люблю! – горячо выпалил брюнет. – А знакомый женщина, подруга пойдешь? Я хочу приглашать ресторан ты, Тина и ее муж Исмаил.

– А они пойдут? – спросила Татьяна и тут же поймала себя на том, что получилось слишком торопливо. – Я хотела спросить… они что, уже согласились?

– Да-да, согласились, – закивал головой Мустафа. – Свадьба – скучно, ресторан – весело. Пойдем. – Он взял ее за руку и потянул из-за стола.

Дронова завертела головой, высматривая Тину и Исмаила. «Может, они уже в машине?» – подумала она, следуя за новым знакомым. Но ни у двора, ни в «форде» Исмаила, ни в «хонде» Мустафы их не было.

– А где Тина?

Почувствовав, как напряглась в его руке Танина ладонь, Мустафа постарался придать голосу беспечность:

– Они не могут. Родственники должны быть свадьба.

– Тогда я тоже не поеду. – Таня хотела, чтобы отказ прозвучал решительно, но получилось как-то жалобно. Мустафа это уловил и пошел в атаку:

– Ты не верить свой подруга? Ты думать, она хотеть знакомить ты плохой парень?

Дронова помотала головой. Мустафа радостно засмеялся и, легонько подтолкнув ее к машине, предупредительно открыл дверцу. Татьяна, будто пребывая в гипнотическом сне, села на пассажирское место рядом с водителем и повернула голову к вставлявшему ключ в замок зажигания Мустафе:

– Но я должна предупредить, сказать Тине, что уезжаю. Они будут беспокоиться.

– Нет. Они уже знать.

В небольшом и не очень чистом ресторанчике Мустафа заказал по овощному рагу, куску телятины и бокалу местного белого вина. Дронова к еде почти не притронулась.

Кавалер, несколько раз обеспокоенно поинтересовавшись: «Тебе не нравится?» и получив в ответ поспешное заверение: «Очень даже нравится, но я сыта», в течение следующего часа заказывал только вино.

Таня выпила три бокала и немного захмелела. Поездка в ресторан с незнакомым парнем перестала казаться ей безрассудством, и теперь она уже не опускала глаза, когда Мустафа, взяв ее за руку, в очередной раз говорил: «Я всю жизнь мечтал встретить такую красавицу», «Встреча с тобой помогла мне понять, зачем я жил все эти годы» и «Ты подарила мне сказку, и я хочу, чтоб она длилась сто лет».

Хмель кружил ей голову, а обходительный красавец нравился все больше и больше. Но она все же заметила, что эти фразы Мустафа произносит без единой ошибки, тогда как разговор на свободную тему дается ему с большим трудом. Порой приходилось просить его повторить набор русских слов, чтобы понять, что именно он имеет в виду. Вывод напрашивался сам собой: признания в любви Мустафой многократно отрепетированы. Но Тане не хотелось об этом думать.

Они сидели за столиком у окна, и новый знакомый то и дело бросал взгляды на свою припаркованную у входа тачку.

– Боишься, что угонят? – посочувствовала Татьяна.

Мустафа небрежно махнул рукой:

– Барр-аххы-ло. Не мой. Друг дал. Мой авария. Бамс! – Сдвинув кулаки, красавчик изобразил лобовое столкновение. – «Мерседес». Новый. Мой отец богатый. Бизнес большой. Дом большой, много авто. Не здесь. Истанбул.

– Понятно, – протянула Дронова.

– Думаешь, я говорю неправда?! – Мустафа подскочил со стула и оскорбленно вскинул голову.

Таня растерялась:

– Нет, что ты?! Я тебе верю. Очень даже.

Мустафа как ни в чем не бывало сел на свое место и, улыбаясь, пропел:

– Ты удивительная женщина. Будь моей женой.

Дронова была так ошеломлена предложением, что даже забыла смутиться и только молча хлопала глазами.

– Я знаю: порядошная женщина не может сразу сказать «да». – Сейчас Мустафа был само смирение. Только в глазах мелькнула гордость собой: не зря одну из своих последних русских подружек он несколько раз просил повторить эту фразу, записал ее в блокнот и выучил наизусть. Москвичка в четвертом поколении, та в некоторых словах заменяла «ч» на «ш» и порой, подчеркивая свое элитное происхождение, злоупотребляла старомосковским произношением…

Татьяна продолжала молчать, и Мустафа собрал лоб в горестные складки:

– У тебя уже есть турецкий друг?

Татьяна помотала головой.

– Я просить тебя, – Мустафа подался вперед и, завладев обеими руками Тани, прижал их к груди: – Будь осторожная! Отель плохие парни много-много. Анималисты, массажисты. Они говорить «люблю», потом секс, потом просить подарок, потом – адью! Ты была массаж?

В Таниной памяти сразу всплыла полутемная кабинка, руки Дурдемира… Она почувствовала, как краска стыда заливает лицо, шею, грудь.

– Да, была, – призналась она, испуганно посмотрела кавалеру в глаза и поспешно добавила: – Но мне не понравилось.

– Он вот так руки делать? – Мустафа изобразил, будто что-то трет между ладонями.

– Не-ет, – протянула Таня. – Не помню.

– Больше не ходи массаж. Они дать тебе нюхать трава, – Мустафа опять показал, будто что-то перетирает между ладонями, – ты смеяться и делать, как он сказать.

– Наркотики? – Дронова в ужасе округлила глаза.

– Нет, – Мустафа ощерился, приподняв правый край верхней губы, и крутанул в воздухе растопыренными пальцами. – Просто веселый трава. Но девушкам нос, – он втянул в себя воздух, раздувая точеные ноздри, – нельзя.

Татьяна расстегнула замок сумочки, взглянула на экранчик лежавшего в ней мобильника и с сожалением вздохнула:

– Уже поздно, мне нужно в отель. Ты меня отвезешь?

– Я хочу пригласить тебя в гости.

– К тебе?

Мустафа виновато развел руками:

– У меня здесь дом нет. Я живу у мой друг. Он очень хороший. Сейчас он дома нет. Ехать Аланья. Бизнес.

В доме, где обитал друг-бизнесмен, были облупившиеся стены, грязная лестница и стояла резкая вонь. Вместо того чтобы открыть замок своим ключом, Мустафа зачем-то нажал кнопку звонка. Ждали долго – минуты две. Наконец дверь открылась, и на пороге появился невысокий сухощавый парень в грязных шортах. Мустафа издал звук, который, видимо, должен был означать и удивление и радость одновременно. Хозяин и гость горячо обнялись, после чего Мустафа, обернувшись к Тане, сказал:

– Это мой друг. Он уже приехать. Но уже уходить. Бизнес.

Они прошли на кухню. Мустафа закрыл дверь и с усилием потянул ручку на себя. Дронова осмотрелась. Кухня тоже была обшарпанная и грязная. Вдруг Тане показалось, что за стенкой говорят по-русски. Один из голосов был женский.

Мустафа досадливо дернул лицом, но тут же расплылся в белозубой улыбке:

– Мой друг много русский партнер в бизнес. Русский женщин много бизнесвумен.

Таня привстала:

– Знаешь, я, наверное, пойду.

– Ты хочешь разбить мой сердце?! Я плохо тебя веселить?

– Нет, что ты! Просто уже ночь. Мне пора.

– Я тебя не отпускать. Сейчас мы будем курить кальян. Ты курить кальян?

– Нет! – Таня испуганно потрясла головой. – Я вообще не курю.

– Молодец! Женщина, который курить сигарет, плохая. А кальян – нормально. Турция много женщин курить кальян.

Мустафа усадил Таню на стоявшую возле окна низенькую кушетку, вынул из кухонного шкафа коробку, из которой достал по частям кальян. Ловко его собрал, извлек из холодильника фарфоровую банку с плотно притертой крышкой, открыл и поднес к Таниному лицу:

– Это массиль. Ты нос вот так… – Мустафа втянул в себя воздух.

– Как хорошо пахнет! – восхитилась Таня. – Медом, клубникой и еще чем-то. А по виду похоже на варенье.

– Это массиль, – повторил Мустафа. – Табак, мед и сок… ягода…

– Клубничный сок, – подсказала Таня.

– Сейчас я наливать сюда вода и вино, – он ткнул пальцем в стеклянный резервуар, – положить туда виноград… Ты будешь курить, а ягода туда-сюда ходить вода. Красиво буде-ет!

Наконец кальян был заряжен. Мустафа протянул гостье мундштук:

– Тянуть воздух сильно-сильно, чтоб вода булькать. Потом дым много-много взять – и сидеть. – Он зажал себе рот ладонью и смешно выпучил глаза.

Таня точно выполнила инструкцию. Вода в кувшине забулькала, зеленые и красные виноградины весело заскакали. Набранный в рот дым пошел внутрь, наполняя тело сладкой истомой.

Она подтянула к себе ноги, слегка откинулась назад и, опираясь локтем на груду подушек, счастливо рассмеялась:

– Я как султан. Похожа я на султана?

– Нет. Ты похожа любимая жена султана. Красивая, как луна и солнце.

– А султаны тоже… – Таня запнулась, припоминая слово, – …массиль курили?

– Может, да. Это, – Мустафа хлопнул ладонью по кальяну, – слабый кайф. Султан курить опиум с другой душистый трава и жемчуг.

– Жемчуг? Ты ничего не путаешь? Его вместо винограда в воду пускали?

– Нет. Жемчуг делать вот так, – Мустафа изобразил, будто что-то растирает пестиком в ступке, – а потом опий и трава мешать. А потом курить.

В этот момент хлопнула входная дверь. Мустафа молча вытащил из пальцев гостьи мундштук, отодвинул подальше кальян и встал перед Татьяной на колени.

– Будь моей! – с жаром шептал красавец, уткнувшись макушкой в Танин живот и неистово гладя ее пышные бедра под тонкой марлевкой.

Последнее, что запомнила еще сохранявшая остатки здравомыслия Дронова, это смятое белье на большой кровати. В голове пронеслось: «Только что на нем занимались любовью друг-бизнесмен со своей русской партнершей. Почему он не поменял простыни?» Но в этот момент Мустафа впился ей в губы долгим поцелуем, а его пальцы, расстегнув кофточку, стали жадно ласкать грудь. И она про грязное белье забыла…

ПЕНА ПО КОЛЕНО

Игорь потягивал свежевыжатый апельсиновый сок и наблюдал за Мариной, которая играла в бадминтон на полянке неподалеку от бассейна. Он был доволен. Хорошим обедом, легким ветерком, обдувающим успевшую стать золотисто-коричневой кожу, тем, что впереди еще полторы недели беззаботного отдыха с женщиной, у которой такая изумительная фигура… Ну кто скажет, что этой летающей по полянке гибкой нимфе 38 лет и у нее есть взрослый сын? А волосы! Роскошные, блестящие, цвета подтаявшего на солнце шоколада. Нужно как-нибудь спросить, чем она их красит, и посоветовать жене.

Разгоряченная, с румянцем во всю щеку, Марина подлетела к шезлонгу, на котором полулежал ее бойфренд, присела на краешек и, отдышавшись, сказала:

– Наши сегодня вечером едут на дискотеку в открытом море. Давай и мы, а?

– Во-первых, кто это «наши»?

– Русские, которые в этом отеле отдыхают.

Игорь скривился:

– Мари-и-иш, ну мы же специально подбирали отель, в котором будет поменьше русских. Неужели тебе это быдло в Москве не надоело?

– Почему быдло? Милые, симпатичные люди. У девочки, с которой я сейчас играла, папа – доктор наук, специалист по Древнему Египту. Ему за последнюю монографию премию международную дали.

– Не думал, что ты так западаешь на знаменитости!

– А сам-то! – Марина шутливо постучала кулачками по груди Игоря. – Ты же с тем, у кого нет виллы на Рублевке и тачки за пол-лимона, и разговаривать не станешь.

– Мари-на-а!!! Так вы едете с нами или нет?! – Девчонка в короткой цветастой юбке стояла на бортике бассейна метрах в пятнадцати от них и, как сигнальщик на корабле, махала руками.

– А это еще кто?

– Это Светик, студентка из Плешки. Она здесь с подругами. Мы познакомились, пока ты спал, вместе кофе пили.

– Ну чего нам на эту дискотеку переться? Мы же хотели отдохнуть от контактов, от людей.

– Ну хорошо, – мягко проговорила Марина. – Я послушная девочка. Как скажешь, так и будет.

– То-то… – Игорь провел широкой ладонью по ее упругому животу и собирался снова улечься, когда над бассейном разнесся крик:

– Марина!!! Надо прямо сейчас сказать, сколько нас будет человек!

– О Господи… – пробормотал Грохотов. – Она что, подойти не может?

– Я сама к ней пойду и скажу, что мы не едем. – Марина стала подниматься с лежака, но Грохотов схватил ее за руку:

– Ладно, будь по-твоему. Поедем.

– Ура!!! – завопила она, чмокнула любовника в щеку и вприпрыжку помчалась вдоль бассейна, лавируя между лежаками.

В номере Марина выложила на кровать все свои наряды. Два самых красивых платья так и не отвиселись, а походный утюг она не взяла. Он хранился в комнате свекрови, и, попроси его Марина, обязательно услышала бы: «И перед кем, интересно, ты там форсить собралась?» Сейчас пришлось проявить смекалку: зацепив крючок плечиков с надетым на них фисташковым платьем за штангу в ванной, Марина задернула занавеску и включила горячую воду. Минут через пятнадцать она натянет на себя влажную одежку, и та мигом сядет по фигуре. К этому платьицу у нее были босоножки на высоченном каблуке и сумочка в тон.

Когда Марина вошла в спальню, Грохотов, оторвавшись от экрана ноутбука, воспроизводившего с диска очередную серию «Ментов», цокнул языком:

– Вот это да! Я урвал себе супертелку! – И, обхватив любовницу за талию, потянул ее на кровать: – Давай никуда не поедем? Сколько ты там отдала за эту дискотеку – 70 евро? И хрен с ними! И на ужин не пойдем, потом где-нибудь в городе поедим!

Игорь навалился на Марину и попытался задрать юбку из тонкого шелка.

– Ну по… годи, – задыхаясь под тяжестью его тела, прошептала она, – дай я хоть платье сниму…

Выбравшись из постели, Марина встала перед зеркалом и чуть не расплакалась. И не только из-за помятого платья. Впервые секс с Игорем не доставил ей никакого удовольствия. Она и постанывала, как всегда, и гладила-мяла широкую спину любовника, но мечтала при этом только об одном: чтобы все поскорей закончилось.

– Мне нужно переодеться, – сказала она, глядя в сторону.

– Давай. – Игорь широко зевнул и щелкнул пультом телевизора. На канале «НТВ» шла программа «ЧП». Теперь менты гонялись за бандитами и в ноутбуке, и на телеэкране.

Переобуваться она не стала, просто продела босоножки в штанины зеленых брючек. Сняла с плечиков пеструю кофту, подумала – и повесила обратно. Решила, что сойдет и желтый топик.

Есть совсем не хотелось. Марина взяла только чай и маленькую хрустящую булочку, да и ту раскрошила и оставила на тарелке. Зато Грохотов ел за троих. После секса у него всегда просыпался зверский аппетит, и сейчас, отрывая от огромной индюшачьей ноги куски мяса крепкими зубами и мотая при этом из стороны в сторону головой, он напоминал тигра, расправляющегося с газелью.

Забавлявшее ее прежде зрелище сегодня Марине было неприятно. Вдруг по ноге кто-то словно провел пуховкой. Она заглянула под стол. Там сидел кот. Тот самый, с которым она познакомилась в день приезда.

– Привет, Рыжий! – поздоровалась с котярой Марина.

– Мяу!

– Он мне ответил! – Марина вынырнула из-под скатерти и восторженно воскликнула: – Представляешь, я с ним поздоровалась, а он ответил!

– Х-то? – спросил Игорь, продолжая жевать.

– Кот. Мы с ним позавчера познакомились. Ты на ресепшн с номерами разбирался, а я гуляла по территории. А кот под кустом спал. Давай дадим ему кусочек мяса?

– Не надо. Привадишь, потом он везде будет за тобой таскаться.

– Здесь все туристы кошек кормят.

– Ну и зря. В Турции все кошки дикие. В домах их вообще не принято держать. Турки их боятся. В Средние века в здешних краях, знаешь, какая самая страшная казнь была? Человека сажали в мешок с пятью-шестью голодными кошками. Те сначала свежевали несчастного когтями, а потом вгрызались в свежие раны остренькими зубками.

– Перестань! – взмолилась Марина.

– Да-да, – не обращая внимания на ее реакцию, продолжил Игорь. – Я читал, что даже султаны так от неугодных жен и наложниц избавлялись. Совали в кожаный мешок, запускали туда разъяренную кошку и ядовитую змею, привязывали к мешку камень и по специальному желобу спускали в Босфор. Не веришь? Ну и напрасно! Во дворце Топ Капу не такие вещи творились. Один из султанов, например, каждую ночь желал иметь исключительно девственницу, другой любил представлять себя жеребцом, а жен и наложниц заставлял перевоплощаться в кобыл, а третий – как же его звали… кажется, Ибрагим – однажды так увлекся, что утопил разом весь свой гарем – 280 девиц и женщин.

Марина сидела, подперев голову рукой, смотрела в сторону и молчала. А Игорь заливался соловьем:

– В средневековой Турции с родственниками вообще не церемонились. В пятнадцатом веке султан Мемед издал закон, в котором было написано: «Сын, вступивший на престол, вправе убивать своих братьев, чтобы был покой на земле». А одна бабенка-славянка, ее Роксалана звали – слышала про такую, наверное? – еще дальше пошла. Сначала мужа в могилу свела, а потом и сорок его сыновей, в том числе и троих своих, кровных. Только чтобы избавить старшенького от конкурентов, а самой валидой стать. Валида – это мать султана, которая по сути страной и правит. Да наша Салтычиха по сравнению ней – просто девочка-припевочка.

Боковым зрением Игорь видел, с каким интересом вслушиваются в его рассказы две пары за соседним столиком, и на отрешенность Марины уже не обращал внимания.

– Но были в Османской империи и разумные законы. Например, если султан в течение девяти лет ни разу не пригласил жену или наложницу в свои покои, то обязан был дать ей богатое приданое, купить дом, найти мужа и отпустить с миром. Наложницы вместе со всем этим добром получали еще и грамоту об…

Закончить фразу Грохотов не успел, потому что к их столику подлетела та самая Света, что давеча кричала с бортика бассейна. Она возмущенно всплеснула руками:

– Вы чего сидите? Через пять минут автобус придет. Вас все в холле ждут!

Автобус доехал до замызганной, заваленной мусором площадки возле рынка, где туристам предложили выгрузиться и пройтись немного пешком.

Гид сразу же оторвался от них метров на двадцать – люминисцентная надпись на его майке мелькала где-то впереди. И вскоре стало ясно почему.

«Немного пройтись» предстояло по ухабам, усыпанным щебнем темным дворам и узким закоулкам. Пару раз пришлось даже перелезать через бетонные глыбы с торчащей арматурой.

Поначалу все просто матерились про себя. Потом гул начал нарастать.

– Какого черта нас не предупредили, что придется тащиться по булыжникам? – возмущалась громче всех Света. – Я б кроссовки обула.

– Нет, правда, почему было не подъехать ближе? – поддержала ее полная дама лет пятидесяти в обтягивающем золотистом платье.

– Наверное, береговая зона для проезда автобусов закрыта, – предположил длинный сутулый парень в очках и клетчатой рубахе с длинными рукавами.

Марина за всю дорогу не произнесла ни слова, хотя в самом начале маршрута подвернула ногу. Игорь шел рядом мрачнее тучи и, если б она пожаловалась на свои десятисантиметровые каблуки, наверняка разразился бы гневной тирадой о дурной голове, о том, что он предупреждал, возражал и вообще был категорически против.

В довершение ко всему, когда измочаленная пешим путешествием группа сгрудилась у трапа арендованной для нее посудины, к стоявшей по соседству красавице яхте подкатил автобус, из которого высыпали радостно-возбужденные немцы. В толпе россиян начали раздаваться возмущенные выкрики:

– Але, гид, это че за фокус?! Ты, Сусанин, а ну выходи! Какого черта мы перлись по буеракам, когда можно было цивильно доехать?

– По-нят-ненько, – мрачно протянул Игорь. – Уроды из нашей турфирмы зажилили 10 евро за проезд на пристань. Ну ничего, я им сейчас устрою!

Группа была уже на яхте, а он все мерил шагами набережную, пытаясь дозвониться до местного представительства «ДЕЦЛ-тура». Наконец ему это удалось. Стоя на палубе, Марина не могла слышать, что именно говорит Игорь, но судя по жестам, в выражениях он не стеснялся.

Поднявшись на борт, Грохотов доложил обступившим его соотечественникам, что по возвращении в порт автобус будет ждать их у трапа.

Молодежь завопила: «Ура!!!», кто-то предложил качать героя, но Игорь предусмотрительно уселся за один из столиков, стоявших вдоль бортов.

Через несколько минут прозвучала команда к отплытию. Одетый корсаром парень прошел вдоль столов и зажег масляные светильники. Электрический свет погасили. Яхта вышла в открытое море. Из динамиков полилась музыка из фильма «Троя». Народ разом стих, затаив дыхание.

Ощущение и впрямь было потрясающее. Будто время скакнуло на тридцать веков назад, и судно неслось по волнам не благодаря мощному двигателю, а исключительно по воле ветра. А все они, затаившие дыхание, тогда кто? Возглавляемые Менелаем и Агамемноном завоеватели Трои? Или морские пираты? Ну уж точно не банковские служащие, предприниматели средней руки и студенты престижных вузов.

Марина искоса взглянула на Игоря. Он сидел, расправив плечи и решительно выставив вперед подбородок. Губы Мироновой тронула усмешка.

Когда прозвучали последние аккорды, Грохотов поманил пальцем проходившего мимо официанта-корсара.

– Притарань-ка, милый, воды мне и бокал белого вина даме.

– А может, я красного хочу? – недовольно заметила Марина.

– Да какая тебе разница.

Через минуту заказ стоял перед ними на столике. Игорь поднес пластиковый стаканчик ко рту, но, скривившись, тут же отдернул руку.

– Что за гадость? Эй, милейший! – окликнул он официанта, который несся от стойки с очередной порцией стаканчиков. – Что это ты мне принес?

Тот радостно закивал:

– Водка, водка! Пей на сыдоровье!

– Я просил воду! Уотер! Вассер! Ферштейн?

Но официант не отреагировал.

– Сходи к барной стойке сам, возьми себе бутылку, – предложила Марина.

– Еще чего! Чтоб я там с малолетками в очереди стоял! Поперлись хрен знает куда, даже воды не допросишься.

– Ты меня уже достал! – психанула Марина. Вскочила, залпом осушила бокал с вином и, скинув босоножки, присоединилась к возглавляемой Светой группе девчонок, которые посреди палубы отплясывали под песенку Сандры.

Следом зазвучал всенепременный на турецких курортах шедевр про «Вову-чуму», который сменился хитом группы «Руки вверх!» про девочку, требующую, чтобы в связи с восемнадцатилетием ее обцеловали от пяток до макушки.

– Блин! – возмутилась Света. – У них че, других записей нет? Щас я тутошнему диджею мозги вправлю!

Марина вернулась за столик. За время ее отсутствия настроение у Игоря заметно поднялось:

– Ну ты, мать, даешь! Такие фортели выделывала! Эти соплюхи на твоем фоне смотрелись, как механические куклы. Я и не знал, что ты так танцуешь!

– Не было случая продемонстрировать.

– Ага, значит, ты на эту дискотеку рвалась, чтоб меня поразить? – Он потянулся к Марине.

Пахнуло сивухой. Миронова скосила глаза на стол и увидела два пустых пластиковых стакана. Выходит, за время ее отсутствия Грохотов не только успел испробовать турецкой водки, но и повторить заказ.

– А ты знаешь, местная водяра оказалась очень даже ничего, – подтвердил Грохотов ее догадку.

Из динамиков полился голос Таркана.

– Пойдем потанцуем? – предложила Марина.

– О, нет! – замахал руками Грохотов. – Я этого педика терпеть не могу!

– Тише! – Миронова испуганно огляделась по сторонам. – Вдруг кто-нибудь из команды по-русски понимает. Обидятся, в драку полезут.

– Из-за кого? Из-за Таркана? Да большинство турков его за своего и не считает. Родился в Германии, сейчас живет во Франции, от армии «косит». В Турцию – ни ногой. Как только на родную землю ступит, рекруты тут как тут, и в солдаты его, такого голосистого… Сдался тебе этот Таркан! Да ну его к черту! Пойдем на корму. Видишь, там перинка разложена и подушки.

Ответить Марина не успела, потому что к их столику подлетела какая-то бабенка лет сорока пяти:

– Вы же Марина Миронова, диктор? Вы меня, наверное, не помните, а мы с вами в одном доме живем! Только вы в первом подъезде, а я в седьмом! Вас я редко вижу, я имею в виду живьем, на экране-то всегда вами любуюсь, а с вашей свекровью и с мужем мы часто встречаемся – в магазине, в химчистке! Я сначала думала, это вы с ним, а оказывается… Неужели вы с Валерочкой разошлись?

– С чего вы взяли?

– Ну как же… Но вы же… Вот сейчас… Хотя, наверное, это не мое дело…

– Вот именно! – отрезал Игорь и так посмотрел на бабенку, что она попятилась.

Марина сидела ни жива ни мертва. Грохотов тихо выругался и озабоченно посмотрел на любовницу:

– Может, пойти поговорить с ней, пригрозить, чтоб не трепалась?

Миронова помотала головой:

– Только хуже будет.

– Тогда забудь. Ну что случится, если твой пентюх узнает? Ну, подушку погрызет, поплачет в сортире. Развода ж все равно не потребует? А даже если потребует… будешь свободной женщиной.

Из глаз Марины брызнули слезы.

– Ну, ты еще пореви! Отпуск хочешь мне испортить, да? Мне и дома истерик хватает. – Игорь провел ребром ладони по горлу и отвернулся.

– Марин, пошли к нам! Сейчас пену дадут! – Отплясывавшие на палубе девчонки махали ей руками.

Миронова стремительно поднялась и побежала в круг. Окрестности огласил утробный звук – будто обитающий где-то на вершине мачты великан-людоед решил прочистить гигантскую глотку. Нависшая над танцплощадкой блестящая гофрированная труба выплюнула солидный шмат пены. Раздался восторженный визг. Новая порция густой, как суфле, пены осела на головах танцующих островерхими гуцульскими шапками.

Через пару минут высота белого покрова доходила им до колен. Клич: «Народ, давайте играть в снежки!» был встречен с энтузиазмом.

Тут же образовалось две команды, одна ретировалась с середины палубы на нос. Из тюфяков и подушек был сооружен заградительный вал, за которым залегли обороняющиеся. Марина оказалась бок о бок с соседкой по дому, так живо интересовавшейся ее семейным положением. Первая атака противнику не удалась. Набранная в пригоршни пена растаяла по пути к баррикадам. Кто-то из нападающих крикнул: «Люди! Набираем пену в подолы!» Под трубой мгновенно выстроилась очередь. Какой-то подвыпивший мужичок, взгромоздившись другому на плечи, попытался развернуть «кишку» в сторону неприятеля.

Команда корабля, до сих пор обреченно наблюдавшая за проказами русских, ринулась защищать реквизит:

– Но! Найн! Нет!

Крики официантов, матросов и барменов потонули в грозном рыке:

– Да мы сибирские реки вспять поворачивали!

Трубу чудом удалось спасти. Однако вполне реальная опасность утонуть в пене всех сдружила. Лежавшая рядом с Мариной тетка ткнула ее локтем в бок:

– Ты не бойся: я буду молчать. Что я, не женщина, что ли?

На обратном пути разгоряченные спиртным, танцами и войнушкой пассажиры едва не устроили кораблекрушение. Кто-то увидел в воде гигантскую черепаху и известил об этом остальных. Народ метнулся к борту, судно накренилось.

– Сейчас мы ее бортом зачерпнем! – кричал мужичок, полчаса назад пытавшийся развернуть трубу.

– Сеть нужна! – возразил ему кто-то басом. – Сетью мы бы ее только так на палубу втащили!

– Не трогайте животное! – умоляли женщины.

А черепаха плыла себе и плыла, не меняя ни скорости, ни маршрута…

Автобус, как и обещал Игорь, прибыл за ними прямо к трапу. На обратном пути народ не очень слаженно, но громко пел русские застольные песни «По Дону гуляет», «Миленький ты мой» и «Батяня-комбат». Причем последний хит по инициативе Светы туристы посвятили Игорю, избавившему их от путешествия по камням. Грохотов расплылся в горделивой улыбке, и Марина подумала, что даже самый выгодный контракт не доставлял ее бойфренду такого удовольствия.

ОСТРОВ КЛЕОПАТРЫ

В среду утром в номере Насти раздался звонок. Она нашарила на тумбочке сотовый, щелкнула крышкой и несколько раз прохрипела: «Алло!» Потом открыла глаза и секунд пять оторопело пялилась в черный экран, пока не поняла, что забыла поставить мобилу на зарядку и аккумулятор ночью окончательно сдох. Однако звонки продолжались, и Настя наконец сообразила, что звонит местный телефон. Она подняла трубку.

– Настя, здравствуйте! Это Кемаль. Извините, я вас, кажется, разбудил.

– Нет, я уже встала, – зачем-то соврала Тищенко. – Я вас слушаю.

Судя по возникшей паузе, ее официальный тон привел Кемаля в замешательство, но ненадолго:

– Я стою на том самом месте, где мы с вами расстались. Хотел бы вас увидеть.

– Но вы же еще должны быть в Стамбуле.

Кемаль рассмеялся.

– А чего я такого смешного сказала?

– Ничего. Просто я рад, что вы помните о том, когда я должен был вернуться. Я постарался побыстрее завершить свои дела в Стамбуле, чтобы как можно скорее выполнить свое обещание и свозить вас в Памуккале.

– А сколько туда ехать на машине? Я вчера слышала, что автобусом четыре часа в один конец! Это же страшно утомительно.

– На машине гораздо быстрее. – Кемаль был явно расстроен. – У меня большая коллекция дисков с европейской музыкой, а в автомобиле есть кондиционер. Не отказывайтесь, Настя! Такого чуда вы не увидите больше ни в одной стране мира.

– Да я и не отказываюсь. Просто не хочется на целый день лишать себя моря…

– Тогда мы поплывем на яхте, – тут же нашелся Кемаль. – Будем останавливаться в самых живописных местах и купаться в открытом море. А потом я покажу вам остров Клеопатры. Ну что, идет?

– Идет…

– Сколько времени вам нужно на сборы?

– Час, наверное… Может, чуть больше. Я же еще не завтракала.

– Об этом не беспокойтесь! Позавтракаем на яхте. Хотя, конечно, такого разнообразия, как в отеле, обещать не могу.

– И не надо. Я вполне могу обойтись булкой с джемом и чашкой кофе.

– Ценю вашу непритязательность! Итак, за вычетом времени на завтрак….

– Через полчаса. Нет, через сорок минут.

– Хорошо. Я жду.

«А нехило живут турецкие бармены, – рассуждала про себя Настя, собираясь. – Один друг дал машину, другой – яхту. Скорей всего, какая-нибудь утлая лодчонка… Ну и ладно, лишь бы на дно не пошла. Надеюсь, он не попытается завалить меня прямо на борту? Нет, при его-то утонченности скорее выберет какое-нибудь более романтическое место. Тот же остров Клеопатры. А почему бы тебе, госпожа Тищенко, не получить удовольствие? Оплату яхты и классного секса перстнем с бриллиантом или пачкой евро он, надо надеяться, не потребует? Хотя можно и это пообещать… Чтобы жариться на песочке до прихода следующего кораблика не оставил».

Кемаля она увидела издалека. Он был одет в белоснежные брюки и кремовую рубашку, из ворота которой выглядывал шейный платок.

«У парня хороший вкус, – отметила про себя Тищенко. – Вот только откуда у него такие дорогие наряды? Или тоже взял напрокат?»

– Доброе утро! Вы прекрасно выглядите!

– Благодарю за комплимент.

– Это не комплимент. Если я вижу, что девушка милая и выглядит прекрасно, то так прямо и говорю. – Кемаль лукаво улыбнулся и выжидательно посмотрел на Настю. Та свела к переносице брови. Кавалер цитировал что-то очень знакомое, но она никак не могла вспомнить, что именно. – Это из фильма «Обыкновенное чудо», – подсказал он.

– А вы, оказывается, и кино наше знаете…

– Старое – да, а новое мне не нравится. Ты только не обижайся. Оно стало похоже на американское, а мне голливудские фильмы с детства надоели.

– А с чего мне обижаться? Мне наше современное кино и самой не нравится. Хотя в последнее время стали появляться нормальные фильмы… Но они, как говорит моя тетка, тяжелые.

– Я не понял…

– Когда их смотришь, душа на кусочки рвется, – пояснила Настя и тут же подумала с досадой: «Ты перед кем бисер мечешь? Мальчик определенно альфонс, хотя и не такой примитивный, как другие. И знание русского языка очень умело использует. Наверняка специализируется исключительно на богатых русских бабах… На „ты“ плавненько перешел – видать, торопится». – Она искоса взглянула на шедшего рядом Кемаля.

Он, казалось, был погружен в свои мысли. Но вот поднял голову, повернулся к ней и очень серьезно сказал:

– Я знаю, о чем ты говоришь… Древние греки называли это катарсис. Очищение через страдание. Такие фильмы, книги, спектакли очень нужны, чтобы напоминать людям, что они люди. У Достоевского все книги такие… Про душу. Поэтому, когда их читаешь, она и рвется. Как это ты сказала? «На кусочки»… Правильно, так оно и есть.

Несколько минут они шли молча. Наконец Кемаль, замедлив шаг, произнес:

– Нам сюда.

Настя проследила за рукой Кемаля и ахнула:

– Ничего себе!

Двухпалубная, сверкающая кипенной белизной яхта покачивалась на волнах с царственной ленцой.

У трапа их встретил парень лет двадцати пяти в майке с надписью: «Welcome to paradise!»[23] Галантно шаркнул ногой, склонился в полупоклоне.

– Я чувствую себя английской королевой, – хмыкнула Настя.

Кемаль в ответ состроил разочарованную гримасу:

– Ну что такое Англия? Я хочу, чтоб ты почувствовала себя владычицей морскою.

– Согласна, – кивнула Тищенко и, приподняв подол, стала медленно подниматься по трапу.

– «А сама-то величава, выступает, будто пава!» – счастливо смеясь, процитировал Кемаль.

Они поднялись на верхнюю палубу, где под полотняным тентом стояли плетеные кресла и изящный столик со столешницей под мрамор. Встречавший их внизу матрос что-то спросил. Кемаль перевел:

– Сок из каких фруктов дама предпочитает?

– Свежевыжатый? – зачем-то уточнила Тищенко, хотя в Москве пила разведенный концентрат из бумажных пакетов, а в навороченном турецком отеле – и вовсе какую-то ядовито-желтую бурду из огромных, булькающих, как колбы в химлаборатории, емкостей.

– Безусловно, ваше величество.

– Тогда, пожалуйста, из гуавы.

Кемаль удивленно вздернул брови и обратился к матросу. Тот виновато развел руками.

– Не вели казнить, вели миловать! – пропел Кемаль и бухнулся лбом в столешницу. – Нет у нас гуавы!

На лице у матроса застыл неподдельный испуг. Настя коротко мотнула в его сторону головой:

– Ну хватит уже, а то бедный мальчик сейчас в обморок грохнется!

Кемаль перевел глаза на матроса и захохотал. Тот тоже позволил себе улыбнуться.

– Грейпфруты есть? – спросила у утиравшего слезы Кемаля Настя.

Морячок, не дожидаясь перевода, радостно закивал головой:

– Yes! Yes!

– Тащи! – скомандовала Тищенко, сопроводив распоряжение разудалым жестом: приподняла и с размаху опустила на столешницу руку с раскрытой ладонью.

– Ты что, действительно любишь гуаву? – недоверчиво поинтересовался Камиль.

– Я ее никогда не пробовала, – призналась Тищенко.

– Поверь мне на слово, гадость неимоверная. И пахнет, как… протухшая вода.

– Правда? А у нас на работе парень есть, – вспомнила Настя, – родители у него постоянно в загранкомандировках, и он к ним мотается. Так вот, он девчонкам впаривал: мол, пришел я в один элитный ресторан… в Москве, – уточнила она, – и прошу сок из гуавы, а у них нет. А еще считают себя престижным заведением…

– Слушай, так у вас растет овощ, который по вкусу точь-в-точь гуава! Вместе с огурцами и томатами. На грядках. Я даже видел как-то по российскому каналу передачу… Дед вырастил огромную гуаву и хотел, чтоб ее в Книгу рекордов Гиннеса поместили.

– Ты что-то путаешь, – засомневалась Настя, – у нас гуава точно не растет. Если только в каких-нибудь теплицах…

– Растет! Как же ее называют? Простое такое слово, что-то с местоимениями… А-а! Тыквы!

– А почему с местоиме… – начала Настя, но тут же закивала головой: – Ты! К! Вы!

– Я тыквенный сок не пробовал, но отец говорил, что не отличишь.

Тищенко потягивала через трубочку сок-фреш и думала о том, что Кемаль ей определенно нравится. С ним легко и просто. Впрочем, на это он богатых русских баб, наверное, и ловит. Да уж, по мелочам этот симпатяга наверняка не разменивается. Тогда, в баре, увидел на ней сережки с бриллиантами, дорогие часы… А потом, в ресторане, невзначай поинтересовался, где она работает…

После сока подали завтрак: рулет из омлета с телятиной и грибами, несколько сортов сыра, масло и джем в крошечных кювезиках, хрустящие булочки и воздушный крем на десерт. Кофе в маленьких турках был потрясающий, и Настя искренне его похвалила.

– Ты права. Такой кофе, как в Турции, не подадут ни в одной стране мира, – с гордостью заметил Кемаль, – даже в Йемене, откуда он пришел. В Турции кофе – это не просто напиток, а нечто… божественное, можно сказать, сакраментальное.

– Неужели?!

– Да, да! – горячо заговорил Кемаль, не замечая Настиной иронии. – В восемнадцатом веке, например, считалось, что всякий, кто пьет кофе, непременно попадет в рай, а жене разрешалось развестись с мужем, если тот не мог обеспечить ее чашкой кофе по утрам.

– Любопытно, – вяло отреагировала на экскурс в турецкую историю Тищенко.

– А этот десерт из разных кремов и орехов называется «бюльбюль-юрасы» – по-вашему: «соловьиное гнездо». Правда, похоже?

– Не знаю. Я, видишь ли, была примерным ребенком: по деревьям не лазила и птичьих гнезд не разоряла. Как ты это назвал? – Настя коснулась ложечкой десерта. – Бюльбюль-юрасы? По-азербайджански соловей тоже «бюльбюль». У нас певец был такой – Полад Бюльбюль-оглы.

– Почему был? Он сейчас пост министра культуры Азербайджана занимает.

– Все-то ты знаешь, – с сарказмом отметила Настя и тут же перешла на деловой тон: – Прокат яхты, оплата команды, завтраки-обеды – во что тебе обошлось это великолепие? Теперь будешь голодать? Туфли свои роскошные загонишь? Или и они не твои?

Кемаль посмотрел на нее без тени обиды или досады и как-то уж совсем по-русски попросил:

– Не дергайся, а? Это яхта моего друга, он богатый человек, захотел сделать мне приятное и дал бесплатно суденышко на целый день. – По какому-то едва уловимому движению ресниц, по суетливости пальцев, вдруг начавших собирать в кучку хлебные крошки, Тищенко поняла: Кемаль врет. А он понял, что обман раскрыт: – Ну ладно, придется сознаться. Я не бармен.

– Наконец-то! – Настя с силой ударила ладонями по столешнице и расхохоталась. – Сейчас мы узнаем всю правду. Ты шпион, которому поручено, обольстив ведущего специалиста по аренде, разузнать места дислокации в Москве цехов, где на китайские шмотки лепят лейблы ведущих стамбульских кутюрье? Или владелец сети элитных борделей, специализирующихся на интеллигентных тетках средних лет со всех концов света?

– Да нет, все гораздо проще, – Кемаль смешно сморщил нос. – Я работаю в крупной корпорации, которая занимается строительством и эксплуатацией отелей. Недвижимость у нас по всей Турции – в Стамбуле, Анкаре, Аланье, Анталье, Сиде… много где. Отец – совладелец этой корпорации, имеет солидный пакет, а я – наемный работник. Если буду себя хорошо вести, – Кемаль сделал паузу и улыбнулся, – получу акции в наследство. Лягу под пальмой и буду бездельничать. А пока приходится пахать с рассвета до заката. Мотаюсь по городам, заключаю контракты, контролирую ход строительства. Ближе к осени начнем возводить отель здесь, в Мармарисе. Землю уже купили. По поводу приобретения еще одной гостиницы на первой линии ведем переговоры. Отельчик плохонький, сносить будем, а на его месте такого красавца поставим! Жаль, территория маловата. Но зато прямо на берегу Эгейского моря. Кстати, тебе в агентстве говорили, что Мармарис стоит меж двух морей – Эгейского и Средиземного? И что граница между ними приходится как раз на пляж твоего отеля? Они про любой отель так говорят! Еще и предлагают воду на вкус попробовать…

Он говорил так горячо и увлеченно, что Тищенко ему почти поверила. Но тут же вспомнила истории о турецких мачо, которые любят представляться русским наташам богатенькими сынками, а то и прямыми потомками великого Кемаля Ататюрка. Вот сейчас она своего кавалера на этот предмет и попытает. Наверняка окажется, что имя ему в честь знаменитого предка дали. Однако спросить Тищенко ничего не успела, Кемаль ее опередил:

– Я знаю, ты сейчас думаешь, что я вешаю тебе лапшу на уши.

– Ну, а как ты за барной стойкой оказался?

– С друзьями поспорил… Я вырос в Даламане. Мама умерла, когда мне было восемь лет, и отец отправил меня в семью дяди. Сам-то он все время был в разъездах. Кстати, у вас в Сочи есть две гостиницы, которые его фирма построила. В Туапсе, в Дагомысе, еще где-то… Ну так вот, дядя держал несколько ресторанчиков, и мы с двоюродными братьями после уроков и на каникулах там подрабатывали: полы мыли, посуду, заказы разносили. За барные стойки нам только в выпускном классе встать разрешили. Это ж самое ответственное. Отец ко мне часто приезжал. И почти всегда привозил новые книги на русском, записи.

– Так в чем спор-то состоял? – напомнила Настя.

– Друзья стали надо мной подшучивать: ты теперь, Кемаль, такой важный, миллионные контракты подписываешь, наверное, уже и как кофе варить забыл, а ведь когда за барной стойкой стоял, у тебя лучше всех получалось. Да и устанешь, говорят, уже через полчаса на ногах-то. Чувствую, специально меня дразнят, а все равно завелся. Хотите, говорю, завтра весь день за стойкой простою и даже ни на минутку не присяду?

– Короче, взяли тебя на слабо… А родные братья и сестры у тебя есть?

– Нет. Я у отца и матери был первенцем, а вскоре после моего рождения мама заболела.

– И отец больше не женился? – удивилась Настя.

– Нет. Он очень маму любил. И сейчас любит. Везде фотографию с собой возит. А твои родители? Они живы?

– Живы.

– Наверное, они тобой тоже гордятся? Мой, хоть и ворчит, точно гордится.

Настя сделала вид, что рассматривает чаек, которые ловко таскают из воды мелкую рыбешку.

Не рассказывать же ей в самом деле этому малознакомому парню, что со своими родителями она не виделась тринадцать лет? Что с момента рождения была для отца и матери обузой, от которой они при первой же возможности избавились, отправив к тетке? Что с пятнадцати лет она сама зарабатывала себе на жизнь… Она вообще терпеть не может быть должной. Но и использовать себя не позволяла и не позволит. Никому и никогда….

Почувствовав, что затронул неприятную для нее тему, Кемаль оставил расспросы и теперь тоже смотрел на чаек. Потом поднялся и, извинившись, спустился на нижнюю палубу.

Настя подошла к борту. В душе у нее был полный разброд. Не из-за того, что Кемаль напомнил о родителях – это давно отболело. Хотя… Вот Кемаля отец тоже отправил к своему брату, но он же не считает это предательством! Нет, тут и сравнивать нельзя! Его отец о сыне никогда не забывал, наверняка переживал, что мальчишка живет отдельно. И они друг друга очень любят… Насте вдруг стало стыдно, что она презрительным тоном разговаривала с Кемалем. Но ведь это его соотечественники сделали на слабостях русских баб бизнес!

– Да что я самоедством занимаюсь! – вслух урезонила себя Настасья. – Отдыхать же приехала!

– Отдыхать, конечно! – Настя вздрогнула. Кемаль подошел неслышно и стоял совсем рядом за спиной.

– Подслушивать нехорошо, – проворчала она.

– Я ж не знал, – Кемаль развел руками, – что ты любишь сама с собой разговаривать. Не сердись. Кстати, я тебе про одну встречу не рассказал, которая в тот день в баре произошла. Это задолго до твоего появления было, сразу после обеда. Входят трое мужчин, садятся за столик, заказывают воду, кофе. Лицо одного мне кажется знакомым. И тут меня осеняет, что это владелец того самого отельчика, который мы торгуем! Я у отца фотографии с переговоров видел. Сначала я даже испугался, ведь мне с ним на следующий день предстояло договор обсуждать, а потом плюнул и стал нарочно ему все с поклоном подавать.

– Короче, похулиганить решил?

– А теперь представь его физиономию, когда на следующий день он входит со своим юристом в зал переговоров в дорогом отеле в центре Мармариса…

– Обычно обслугу не запоминают, – усомнилась Настя.

Кемаль лукаво подмигнул:

– Но ты же меня запомнила! Так вот, он все смотрел на меня, лоб морщил, пальцами шевелил. Наверное, никак понять не мог, когда у него галлюцинации случились, вчера или сейчас.

В этот момент на верхней палубе появился матрос-официант. Он улыбнулся Насте и что-то спросил у Кемаля. Тот ему коротко ответил. Матросик тут же испарился.

– Мы сейчас встанем на якорь и искупаемся, – сообщил Кемаль. – Ты хорошо плаваешь?

Настя вздохнула:

– Не очень.

Когда они спустились на нижнюю палубу, яхта уже стояла на якоре. Откуда-то из-под потолка Кемаль вытащил ярко-розовую длинную палку из мягкого пенопласта.

Бросив ее на воду, Настя прыгнула следом. Кемаль оказался рядом через секунду:

– Не бойся, я все время буду рядом. А вместе тонуть начнем, ребята спасут. Они плавают, как дельфины. Сейчас тут побултыхаемся, отойдем еще на милю – там скала будет. Шавкат хочет тебе один фокус показать. – Насте послышалась в его в голосе то ли зависть, то ли ревность.

В прозрачной прохладной воде они пробултыхались почти час. А потом был фокус, во время демонстрации которого Настя, как она сама выразилась, поседела на полголовы. Шавкат, тот самый, что обслуживал их за завтраком, прыгнул за борт и, проплыв под водой с десяток метров, вынырнул у подножия высоченной скалы. Ловко подтянулся на руках, вскарабкался на узенькое плато, а потом, как обезьяна по дереву, взобрался на самую вершину. Постоял немного, картинно выставив вперед грудь, послал Насте воздушный поцелуй и сиганул вниз. Тищенко охнула и плюхнулась на стоящую вдоль борта яхты скамью, потом вскочила и стала смотреть в центр воронки, образовавшейся от стремительного погружения. Шавкат все не всплывал. Настя обернулась к Кемалю и двум другим морякам:

– Вы чего стоите?! Он же, наверное, разбился!

И тут над водой появилось улыбающееся лицо Шавката.

Через полминуты он уже стоял на палубе, выжидательно глядя на гостью.

– Ну вот и наш бесстрашный герой, – без особого восторга доложил Кемаль. – Попросить его, чтоб сейчас обед накрыл?

– Я пока есть не хочу. Поплыли в гости к Клеопатре.

До бухты, где, по преданию, любила плескаться египетская царица, с полкилометра пришлось идти пешком – почему нельзя было пришвартоваться поближе, Настя выяснять не стала: еще сочтут, что короткая прогулка ей в тягость.

Шли-шли и неожиданно оказались перед невысокой изгородью, по обеим сторонам которой возвышались сооружения, отдаленно напоминающие смотровые вышки на зоне, только вместо часовых – резервуары с рассекателями в днищах наподобие тех, что венчают носики садовых леек.

У подножия вышек-скворечников стояли охранники.

– Шлепанцы, полотенце и одежду нужно оставить здесь, – Кемаль положил ладонь на изгородь. – Туда можно только в купальниках.

– Почему?

– Ляжем на песочке, и я объясню.

Но до объяснений дело дошло не скоро. Настя застыла, пораженная красотой маленькой бухты. Отливавшая у берега светлой бирюзой вода постепенно приобретала васильковый цвет, а у подножия скалы, оберегавшей бухточку от морских ветров, становилась густо-фиолетовой, будто кто-то вылил в нее цистерну чернил.

– Боже мой, никогда не думала, что может быть такая красота! – воскликнула Настя.

– Этот песок Антоний по просьбе Клеопатры привез сюда на кораблях из Египта.

Анастасия поднесла к глазам ладонь с прилипшими к ней песчинками:

– Как шарики… Кругленькие, без граней.

– Потому что это крошечные раковины. В них когда-то жили моллюски. Такой песок водится только в Африке, и то на очень ограниченной территории. А еще есть предание, что Клеопатра после купания натирала этим песком тело. После такого пилинга кожа становилась розовой и отливала перламутром.

Тут на пляжик со смехом и восторженными воплями выбежала небольшая группа туристов. Судя по языку, это были скандинавы, но темпераментом они напоминали итальянцев. Разом бросившись в воду, пополнение принялось играть в догонялки и водное поло, взбираться друг другу на плечи и с диким гиканьем сигать вниз.

Кемаль резко погрустнел. Романтическая атмосфера, будто шатром накрывавшая бухту Клеопатры еще несколько минут назад, исчезла без следа. Купаться во взбаламученной тремя десятками тел воде не хотелось, но они все же сплавали до скалы и обратно. А когда вернулись, увидели, как вся женская часть группы и половина мужской старательно натирает себя раритетным песком. Видимо, гид рассказал про пилинг Клеопатры.

Настя тоже намеревалась испробовать волшебную процедуру, но сейчас передумала. Во-первых, ей всегда претила стадность, а во-вторых… она решила, что не может позволить Кемалю быть свидетелем этого, что ни говори, интимного процесса.

– Пойдем на яхту?

Кемаль печально оглядел бухту, медленно встал, отряхнулся:

– Пойдем.

Они поднялись по деревянному настилу и остановились возле душа-скворечника. Под хилыми редкими струями стояла женщина с маленькой девочкой на руках и расчесывала той мокрые кудряшки.

Настя оглянулась на стоящего позади Кемаля:

– Кажется, это надолго. Может, на яхте сполоснемся?

Тот помотал головой:

– Нельзя. Нас не выпустят, пока мы не смоем прилипший песок. А вечером они, – Кемаль кивнул в сторону крепкого парня в униформе, – подметут доски специальной щеткой и в совке отнесут песок обратно на пляж. Поэтому сюда и с полотенцами-тапочками не пускают.

– Чтоб народ реликвию по крупицам не разнес, – обреченно закончила за Кемаля Настя. У нее начала болеть голова (кепку с козырьком тоже пришлось оставить на заборчике) и очень хотелось пить.

На яхте Анастасия один за другим опорожнила три стакана грейпфрутового сока со льдом и благодарно кивнула Шавкату, расплывшемуся в ответ в улыбке.

Они с Кемалем пообедали приготовленной на углях рыбой (ее наловила команда, пока пассажиры оттягивались в бухте Клеопатры), свежими овощами, супом-пюре из грибов и морепродуктов. Все было вкусно и необременительно ни для желудка, ни для талии. А незадолго до прибытия в порт сделали еще одну стоянку и поплавали в открытом море.

На прощание Шавкат улучил момент, когда Кемаль отвернулся, и сунул гостье в пластиковый пакет с пляжными принадлежностями большую раковину.

К отелю они подошли, когда на город стремительно опускались сумерки. Настя поблагодарила за прогулку и хотела уже попрощаться, когда Кемаль сказал:

– Я прилетел всего на один день. Завтра мне опять нужно в Стамбул, и я не знаю, смогу ли освободиться до твоего отъезда. Если бы было время… Я понимаю, что это предложение, может быть, поспешное… Но мне завтра нужно улетать. Я хочу пригласить тебя на свидание. Настоящее. Чтоб мы были вдвоем. Ты, я…

– …и Рудольфо Валентино.

– Кто?

– Ты, я и Рудольфо Валентино. Это из фильма «В джазе только девушки». Ах д-а-а, – с издевкой протянула Тищенко, – я забыла, ты же Голливуд не жалуешь. Специализация другая – русское кино, русская литература, русские телки.

– Почему ты так со мной разговариваешь?

Настя увидела, как дернулся его кадык и сжались губы. Чуть запрокинуть голову и посмотреть Кемалю в глаза было страшно. «Зачем я так? Он сейчас повернется и уйдет!» – пронеслось в голове, но особа по прозвищу Стафф уже взяла верх.

– А как я должна разговаривать с мужчиной, который за морскую прогулку требует плату постелью? Кто кормит девушку, тот ее и танцует, так что ли?

– Я ничего не требую. – Кемаль был обескуражен и подавлен. – Извини… Извините. Я не хотел вас оскорбить. До свиданья. Вернее, прощайте. Всего хорошего.

Он повернулся и стремительно пошел по набережной. Почти побежал. А Настя стояла, вцепившись обеими руками в ручку пляжной сумки, и шептала:

– Дура… Какая же я дура…

Она не помнила, как добралась до номера. Встретившаяся ей в коридоре Ника поздоровалась, хотела что-то спросить, но Настя посмотрела на нее невидящим взглядом и, не ответив на приветствие, обошла, как неодушевленную преграду.

В номере она умылась, села на кровать и несколько минут тупо рассматривала сложенных из полотенец лебедей. Потом поднялась, вышла на балкон. Вечерний Мармарис сверкал разноцветными огнями. Расположенный через дорогу аквапарк был тих и пустынен. Площадь рядом с ним, где днем шумел базар, подметали дворники… Отсюда, с балкона они были больше похожи на косарей.

«Интересно, а из чего здесь, в Турции, делают метлы? – отрешенно подумала Настя. – А у нас из чего? Из березовых веток, кажется. Или из ивовых? Из ивовых практичнее – они гибкие, не ломаются… Дед Андрей плел из них корзины, которые у него почему-то всегда получались скособоченными. Но баба Нюра и соседки все равно хвалили. Не на продажу же, а яблоки и свеклу с моркошкой в погребе хранить…»

Ей надо было чем-то занять голову, чтобы не думать о том, что произошло два часа назад на набережной. Но перед глазами с садистской настойчивостью появлялся дергающийся кадык на смуглой шее с едва заметной черной щетиной, разделенный пополам неглубокой ложбинкой подбородок, плотно сжатые губы.

Чего она сорвалась? Сама же хотела, чтоб он позвал ее к себе в номер или пришел к ней. Ожидание грядущей ночи жило в ней с самого утра – с того самого момента, когда он, держа ее под локоть, вел по набережной к месту, где была причалена яхта. И если бы он не сказал, что завтра улетает, все случилось бы… Он что, не мог сообщить о своем отлете утром? Соврал бы, что вернется через два дня, а потом позвонил с рассказом про неотложные дела, которые заставляют его остаться… Господи, какая же она идиотка! Если бы Кемалю был нужен одноразовый секс, он бы так и сделал. Но он хотел быть с нею честным и боялся ее потерять. А она даже не дала ему договорить, спустила с поводка Стаффа…

Настя не раздеваясь заползла на неразобранную кровать и натянула на себя край покрывала. Вскоре она провалилась в короткий и тяжелый, как горячечный бред, сон. В этом сне была огромная рыбина, которая билась на дне грубо сколоченной лодки. От мощных конвульсий, сотрясавших ее медно-красную тушу, суденышко раскачивало из стороны в сторону, через борта плескала вода.

Потом перед глазами появились чьи-то босые ноги, стоящие на узкой лавочке-перекладине. На каждом из покрытых ярко-красным лаком ногтей была нарисована крошечная Золотая рыбка, с белыми плавниками. «Где-то я такой педикюр уже видела, но где?» – попыталась во сне припомнить Настя. Но в это мгновение гигантская рыбина изогнулась, почти соединив в воздухе хвост и голову, и тут же резко распрямилась. Лодка накренилась, черпанула правым бортом воду и перевернулась. На морской глади парашютом вздулся подол легкого платья – красные и черные кольца по кремовому полю.

Настя вскрикнула и проснулась. Откинула покрывало, села на кровати, провела рукой по бедрам, разглаживая подол измятого платья – кремового, в красных и черных кольцах. Подтянула к животу колени, обхватила их руками. Золотая рыбка на большом пальце правой ноги, попав в свет бра, кокетливо вильнула белым плавником.

ЩЕДРЫЙ ПОДАРОК

Подушка пахла чужими духами. Приторно-сладкими, как жидкая карамель. В четвертом классе их возили на экскурсию на фабрику «Красный Октябрь», и Дронова, отстав от всех, задержалась возле конвейера, где делали конфеты с ее любимой вишневой начинкой. Тане было интересно, как джем попадает внутрь. Секрет так и остался не раскрытым, потому что прибежала рассерженная классная и, отругав Дронову, утащила ее за собой.

Подушка пахла точно так же, как тягучая масса, которую в огромном чане мешала похожая на лопасти корабельного винта штуковина.

Таня скосила глаза. Мустафа спал на спине, раскинув руки. Она осторожно повернулась на бок и стала рассматривать его профиль. Правильный и очень красивый, как на старинных византийских монетах. Мустафа выпростал из-под тонкого покрывала руку и потер кулаком нос. Таня тихонько рассмеялась. Это выглядело так по-детски, так трогательно. Закрыв глаза, она подумала: «Я и не знала, что бывает такое счастье!»

Утренняя дрема была тоже сладкой, как расплавленная карамель.

Они проснулись от звонка мобильного телефона. Мустафа вскочил, схватил трубу и принялся расхаживать с ней по комнате в чем мать родила, изредка бросая в микрофон фразы на турецком. На Таню он даже не взглянул, а она, засмущавшись, отвернулась к стене. Лежала, задержав дыхание, и чувствовала, как напряглись спина, руки, ноги. Вот сейчас он закончит говорить и вернется к ней. Ляжет рядом, и повторится то, что было ночью. То, что позволило ей наконец понять, какой смысл вкладывали в слова «вершина блаженства» люди, на протяжении многих веков писавшие книги о любви.

Таня слышала, как захлопнулась крышка мобильного, как босые ноги прошлепали через всю комнату, как чпокнула дверь холодильника. Забулькало наливаемое в стакан пиво. Или минералка. Она провела языком по губам. Как хочется пить! Сейчас Мустафа вернется в комнату со стаканом воды и захочет напоить ее из своих рук. Так он вчера поил ее вином.

Он вошел. Звякнуло что-то металлическое.

«Пряжка от ремня», – догадалась Таня. Шуршание жесткой плотной ткани. Натягивает джинсы. Он что, уходит? Наверное, у него какие-то срочные дела, и он решил ее не будить. Таня повернулась на спину. Мустафа, опустив голову, застегивал пряжку ремня. Услышав шорох, поднял глаза. Таня испугалась – на какое-то мгновенье ей показалось, что она не знает человека, который стоит посреди комнаты. Резкие, будто сложенные в технике оригами из крафтовой бумаги, черты лица, сведенные к переносице брови, а под ними – две черные дыры. Глаза, которые она вчера назвала про себя бархатными, сейчас зияли пустотой.

Первыми ожили и стали прежними губы. Следом расплылись от переносицы к вискам брови – будто крылья орла, который сидел, нахохлившись, а потом взмыл в небо.

– Доброе утро, мое солнце! – Мустафа присел на край кровати и нежно поцеловал Таню в губы. – Мне было так хорошо этой ночью!

– Мне тоже.

– Я хочу тебя подарить.

– Меня… что сделать?

– Я хочу тебя подарить.

– Но… Как ты… Я же не вещь… – Танины губы задрожали.

Мустафа недоуменно уставился на исказившееся, будто от острой боли, лицо, на руки, которые судорожно сжимали натянутое до горла покрывало.

– Ты сделать мне радость, счастье, и я хотеть презент для тебя.

– Зна-ешь, что… – Дронова захлебнулась от смеха, – что ты сначала сказал? Что хочешь меня… понимаешь, меня, – она несколько раз ткнула себя пальцем в грудь, – …кому-то подарить. Другому мужчине. Понимаешь?

В голове Мустафы ускоренным темпом пошел какой-то процесс. Результатом стало озарение и раскаяние. Он упал на колени, стал целовать Тане руки и клясться немедленно начать всерьез учить русский язык, чтобы больше никогда не пугать самую лучшую в мире женщину.

– А что ты собирался мне подарить? – кокетливо опустив глаза, спросила Дронова после того, как возлюбленный в десятый раз получил прощение и наконец-то встал с колен.

– Я хотеть, чтоб ты поехать в Истанбул. Истанбул – столица три империя. Самый красивый женщин на всей земля должен видеть самый красивый город на всей земля. Я хотеть взять билет самолет из Анталья и из Истанбул. Ты там ходить день, ночь будешь опять отель.

– А ты? Ты тоже со мной полетишь?

– Нет, – он удрученно и даже скорбно покачал головой. – Я надо работать.

– Тогда я тоже не полечу. Что я там буду делать без тебя?

– Ты хотеть я обидеть?

– Нет, конечно.

– Тогда ты лететь в Истанбул. Я быть такой счастливый, что ты ходить улица Истанбул, смотреть мечеть, мост.

– Но я же совсем не знаю турецкого языка и английский – только чуть-чуть.

– Аэропорт тебя ждать мой брат. Он быть с тобой. Он мой старший брат, и я хотеть, чтоб он видеть девушка, который я люблю и который будет мой жена. Который войдет наша семья, наш дом. У нас так надо. Обязательно надо.

– Хорошо, я полечу. Спасибо тебе большое. Но ты меня встретишь в аэропорту, когда я вернусь?

– Да! Да, мое солнце! Я ждать тебя, как… – он замолчал, видимо подбирая одно из известных ему русских выражений… – «как соловей лета».

Билеты они взяли в тот же день. Самолет в Стамбул вылетал на следующее утро, и предложение Мустафы провести грядущую ночь порознь, чтобы путешественница смогла хорошенько выспаться, Таня сочла разумным, хотя сначала очень расстроилась.

Мустафа ждал ее в машине метрах в трехстах от ворот отеля. Он объяснил, что мог подъехать хоть к самому крыльцу ее корпуса, ему бы это позволили, Мустафу Арабула в Белеке все знают и уважают, но он не хочет, чтобы о его девушке думали плохо. Вот когда они объявят о помолвке, тогда можно будет не скрываться, тогда он будет приезжать за своей невестой хоть в отель, хоть в парикмахерскую, хоть в ресторан.

В аэропорту Антальи Мустафа припарковался вдалеке от других машин и автобусов. Привлек Таню к себе, долго и страстно ее целовал, уверяя, что будет считать часы до встречи.

– Наверное, пора, – вздохнула Татьяна. – До вылета час, а надо еще регистрацию пройти. Как ты думаешь, эту сумку сдавать в багаж не надо? – Она протянула назад руку и перетащила через спинку сиденья небольшой саквояжик.

– Нет! Багаж не надо! Скажи: «С собой!» Здесь много вор. Глаза закрыл, один момент – чемодан нет. Багаж не надо!

– Ну хорошо, хорошо! Возьму с собой.

– Я давно не видеть мой брат. Ты передать презент. – Мустафа вытащил из бардачка небольшой, величиной с ладонь, сверток. – Это книга, писать.

– Записная книжка, – догадалась Таня.

– Да, да! – закивал головой Мустафа. – Он любить. Я ему всегда писательный книга дарить. Вечер я здесь. Стоять, небо смотреть. – Он приложил ладонь козырьком ко лбу и показал, как пристально станет всматриваться в небо, которое должно возвратить ему любимую.

Внутрь здания аэропорта Мустафа не пошел, объяснив жестами, что боится расплакаться при расставании.

Встретивший Таню в Стамбуле Мурат оказался мрачным мужчиной лет тридцати пяти с залысинами на лбу, забранными в хвостик жидкими сальными волосами и неряшливо постриженной бородой. По-русски он совсем не говорил – приходилось общаться на английском, с которым у Мурата было еще хуже, чем у Дроновой. В зале прилета он молниеносно вычислил ее в толпе и первым делом спросил, где презент от Мустафы.

«Ну и манеры! – огорчилась она, однако виду не подала. Хотела тут же поставить сумку на пол и достать сверток, но Мурат выхватил у нее багаж и, взяв под локоть, повел к выходу. – Вот питекантроп-то! – вконец расстроилась Таня и принялась исподволь рассматривать будущего деверя, утешая себя тем, что братья совсем не похожи, даже внешне: – Может, они вообще двоюродные или троюродные. Говорят, мусульмане всех родственников близкими считают. Все-таки хорошо, что этот Мурат так далеко от Мармариса живет. Ну увидимся с ним на свадьбе, раз в год в гости приедет, мы к нему, может, съездим. Главное, что не под одной крышей».

Осмотр достопримечательностей Стамбула происходил довольно странно. Мурат подруливал к очередной мечети, базару, висячему мосту, тыкал пальцем в памятник архитектуры или истории, бормотал: «Тиз из…» (дальше шло название на турецком), ждал, когда Татьяна выйдет из машины, вываливался из авто сам и с мрачным видом тащился за ней.

К полудню зной стал просто нестерпимым. Если на берегу моря плюс сорок Таня переносила довольно легко, то в городе из камня и стекла спасала только большая бутылка минералки, из которой она поливала голову и смачивала шляпу. Этого хватало на четверть часа, потом процедуру приходилось повторять.

А у парадных ворот султанского дворца Топ Капу ей стало дурно. Наверное, все-таки от перегрева, хотя и богатая Танина фантазия тоже свою роль сыграла. Они проходили мимо большой туристической группы, когда Дронова услышала, что экскурсовод говорит по-русски, и жестом попросила Мурата остановиться. Дама-гид вдохновенно рассказывала о нравах средневековой Турции:

– Жители Стамбула стекались к этим воротам, чтобы посмотреть на останки казненных царедворцев, и еще издали угадывали, к какому рангу принадлежал попавший в немилость. Ведь голову казненного визиря клали на серебряное блюдо и ставили его на верх самой высокой мраморной колонны, голову крупного сановника – на деревянное блюдо и колонна была пониже, а головы рядовых чиновников просто бросали на землю. Они быстро покрывались пылью, и уже к вечеру лица казненного было не рассмотреть…

Вот на этом месте Дронова и поплыла. Очнулась от того, что кто-то плеснул на нее холодной водой. Открыла глаза и увидела, что лежит на траве, а над ней склонились люди. Тетечка-гид, какие-то парни и Мурат. Лицо у брата Мустафы встревоженное, голос звенит от напряжения:

– Are you OK? Are you OK?

– Все в порядке, – по-русски ответила Таня и, смущенно улыбаясь, стала подниматься с газона. – Это от жары.

– Вам лучше еще немного полежать, – посоветовала женщина-гид. – Впрочем… Давайте-ка, присоединяйтесь к моей группе! Мы сейчас идем в Йеребатан – это подземное водохранилище. Вы там немного придете в себя, а заодно и достопримечательность посмотрите. Меня зовут Римма Петровна, я буду рядом, так что не бойтесь.

Мурат идти в Затонувший дворец (оказалось, что именно так с турецкого переводится Йеребатан) отказался. Жестом показал, что подождет ее наверху.

Смысл наставления «не бойтесь» стал понятен Тане, едва группа спустилась в подземелье. Именно так она представляла себе царство мертвых, когда читала древние мифы и поэмы Гомера… Отливающая антрацитом вода, а из нее, будто живые существа, вырастают колонны с вырезанными на них магическими рисунками и заклинаниями. С огромного сводчатого потолка падают тяжелые капли, их звук многократным эхом отражается от каменных, будто покрытых копотью стен. По ним тоже течет вода. И по колоннам. Сейчас вон из-за той, дальней, выплывет Харон. Таня вздрогнула, она могла поклясться, что услышала всплеск весла…

Зная, какое зловещее впечатление производит на впервые попавших в Йеребатан людей здешняя атмосфера, экскурсовод Римма Петровна сыпала датами, именами и техническими подробностями. Дроновой казалось, что она слышит только монотонный голос и совсем не разбирает слов, но сведения о Затонувшем дворце намертво отпечатались в ее памяти. Водохранилище построено в четвертом веке императором Константином и расширено в пятом – Юстинианом. К сооружению гигантской цистерны властителей сподвигли опасения, что враги, взяв Стамбул в осаду, могут отравить питающие город источники. Вода сюда идет по 25-километровому акведуку, который тянется из лесов, называющихся почему-то Белградскими. Колонны – их в подземелье 336 – свезены византийцами из разрушенных ими языческих храмов и использованы исключительно как строительный материал. Нарочитое отречение подданных Константина и Юстиниана от языческих идолов, демонстрация презрения к ним в Йерабатане видны на каждом шагу…

Кто-то тронул Таню за локоть. Она вынырнула из забытья и повернула голову.

– Вам опять нехорошо? – спросила Римма Петровна, заглядывая ей в глаза. – Может, пойдете наверх?

– Нет-нет, я с вами, – поспешно ответила Татьяна и первой шагнула на деревянный настил.

– Эти мостки сделали совсем недавно, – объяснила шедшая сзади экскурсовод. – А в семидесятых здесь только на весельных лодках можно было передвигаться. Конечно, и уровень воды был повыше… А вот и Колонна слез. Господа! – повысила голос Римма Петровна. – Подтягивайтесь сюда, пожалуйста. Видите, как медленно скатывается вода по причудливым завиткам на этой колонне? И влага чистая и прозрачная, как слеза. Поэтому эта колонна и называется Колонной слез, или Плачущей.

– А почему в хранилище вода не протухает? – задал вопрос один из парней, приводивших Таню в чувство у ворот Топ Капу. – Она же здесь стоячая…

– Ее очищают золотые рыбки, которых запускают раз в четыре года, – с готовностью удовлетворила его любопытство Римма Петровна. – А еще здесь карпы водятся. По одной из местных легенд, именно благодаря им Йеребатан был открыт современниками. В шестнадцатом веке водохранилище перестало использоваться по назначению и о нем благополучно забыли, стали строить над ним дома, кофейни… А в середине прошлого столетия один стамбулец увидел, как его сосед прорубил в полу дырку и таскает оттуда жирных карпов. Доложил, куда следует. Городские власти вскрыли в доме рыбака пол и увидели вот это великолепие! Кстати, вы знаете, что некоторые сцены фильма «Из России с любовью», например погоня на лодках по мрачным подземельям, снимались здесь?

– А я читал, что Кончаловский в Йеребатане эпизод в загробном царстве Аида для своего «Одиссея» снимал. Это правда?

Ответа экскурсовода Таня, продолжавшая медленно двигаться вперед, не услышала. Она шла, глядя себе под ноги, и думала о том, что невесть откуда взявшееся предчувствие надвигающейся беды навеяно этим мрачным подземельем, а на самом деле теперь у нее все будет хорошо. Теперь, когда она встретила мужчину, которого очень любит и который любит ее.

Крик застрял у Тани в горле, ноги подкосились. Из воды на нее смотрело искаженное то ли предсмертной мукой, то ли злобой раздувшееся зеленое лицо покойника.

– Боже мой… Мамочка… – прошептала она непослушными губами и обернулась назад.

К счастью, возглавляемая Риммой Петровной группа была уже совсем рядом. Экскурсовод, подходя, продолжила повествование:

– А вот здесь, у торцевой стены в основании двух колонн лежат высеченные из зеленого мрамора головы Медузы Горгоны. Змееволосая Медуза наводила на древних греков священный ужас, считалось, что ее взгляд превращает человека в камень. Строители Йеребатана намеренно положили одну из них набок, а другую и вовсе перевернули, чтобы показать свое пренебрежение к языческим божествам. А теперь пойдемте назад, на солнышко, а то некоторые, я вижу, совсем замерзли.

Таню действительно бил озноб, даже зубы пришлось стиснуть, чтобы не стучали. Поднявшийся навстречу ей Мурат смотрел уже не встревоженно, а раздраженно. «Злится, – расстроилась Таня. – Вот, думает, навязалась на мою голову! Еще и Мустафе расскажет, какая я изнеженная и нервная. А может ведь и больной представить…»

Мурат тем временем, оглядевшись по сторонам и что-то прикинув, быстрым шагом двинулся по одной из прилегающих к дворцовой площади улиц, велев Татьяне следовать за ним. Через несколько минут они оказались на кладбище, посреди которого расположилось… кафе.

«Это называется чайный сад, – вспомнила Дронова, усаживаясь на плетеный стул под кроной дерева с узловатым стволом и мелкими шершавыми листьями. – Я же читала, что чаще всего чайные сады в Турции устраивают именно на погостах…»

К столику подошел пожилой турок. Они с Муратом поприветствовали друг друга и перебросились парой фраз на турецком. Мурат спросил у Тани, что заказать. От еды она отказалась, попросила только горячего чая. Процедура приготовления напитка, который должен был наконец ее согреть, Дроновой была хорошо видна. Вот старик турок сполоснул кипятком маленький железный чайник, бросил в него пять щепоток заварки из разных банок, залил кипятком и поставил маленький чайник на большой, уже булькавший на треноге, под которой был разведен огонь.

Через десять минут маленький чайник, от которого еще исходил жар, стоял у них на столе. Мурат пододвинул к себе крохотные чашки и налил в них чуть больше половины.

«Тут же всего на три глотка, – расстроилась Таня. – Мы с мамой дома пьем чай из огромных кружек, и то не всегда напиваемся». Она хлебнула коричнево-янтарной жидкости, и тут же язык, нёбо и десны обдало горьким жаром, а потом будто стянуло. Проглотить вяжущий желеобразный комочек она так и не решилась. Покатав его во рту, поднесла чашку к губам и, делая вид, что пьет, выплюнула. Слава богу, Мурат этого не заметил. Он вообще на нее не смотрел – сидел, прикрыв глаза, и то ли думал о чем-то, то ли дремал.

В чайном саду они пробыли до четырех часов пополудни, а потом еще два часа бесцельно бродили по улицам, время от времени заходя в магазины и кафешки, где работали кондиционеры.

Время тянулось нескончаемо долго, оно как будто расплавилось на этой нестерпимой жаре и стало похожим на огромный кусок жвачки, которая вязнет в зубах, липнет к пальцам, виснет на них длинными нитями.

По поводу относительности времени Дронова могла написать целую статью или даже монографию. Причем основываясь исключительно на собственном опыте. Например, она еще в детстве, отдыхая в оздоровительном лагере в Хосте или у дальних родственников в самарской деревне, замечала: время вне столицы идет в два, а то и в три раза медленнее.

В Москве ее внутренние часы работали, как швейцарский хронометр. Не глядя на циферблат, она могла с точностью до минуты сказать, сколько времени решала математику, занималась на фортепиано или читала книжку. А вот в лагере и в деревне безупречный в условиях столицы механизм сразу давал сбой. Например, Таня была уверена, что пролежала на берегу под шепот волн как минимум полчаса, а оказывалось, что десять минут. Или, продремав в растянутом между двух старых черемух гамаке, как ей казалось, два часа, она влетала на бабушкину кухню посмотреть любимый сериал, но, взглянув на ходики, выясняла, что еще успеет сгонять на речку искупаться.

Однако таких, как сейчас в Стамбуле, разногласий со временем у Дроновой еще не случалось.

Они прибыли в аэропорт за сорок минут до отлета. Мурат ехал медленно, пару раз останавливался у киосков, покупал бутылку минералки и лениво тянул воду из горлышка. Татьяна нервничала, просила ехать быстрее. У нее даже мелькнула мысль: «А может, Мустафа тогда не оговорился, сказав, что хочет меня подарить? Вдруг его главный презент брату вовсе не записная книжка, а русская девушка Таня Дронова?» Но она тут же отогнала это дикое предположение и отругала себя последними словами за мнительность. К тому же за весь день Мурат не проявил к ней как к женщине никакого интереса. Наоборот, она все время чувствовала себя обузой.

В аэропорту Стамбула Мурат, как и Мустафа нынешним утром в Анталье, припарковал машину в дальнем закоулке. Молча взял Танин саквояж, по-хозяйски его открыл и, переворошив огромными ручищами аккуратно уложенные пакеты с сувенирами, сунул на самое дно какой-то сверток – чуть больше того, что Таня утром передала ему. Беспардонность будущего деверя так шокировала Таню, что она не проронила ни слова.

Мурат защелкнул замок на саквояжике и, не оборачиваясь, пробурчал:

– Тиз из май презент Мустафа.

Из машины он даже не вышел. Ткнул пальцем в направлении стеклянной двери в зал отлетов, кивнул головой:

– Бай.

Когда Дронова ждала своей очереди на проверку багажа, ей показалось: Мурат стоит за стеклянной стеной напротив и наблюдает за тем, что происходит внутри терминала. Впрочем, бликовало солнце, и Таня не могла уверенно сказать, что это он.

Она была слишком занята ожиданием встречи с Мустафой, чтобы заметить, как сидевший за монитором полицейский кивнул коллеге, несшему дежурство у арки-металлоискателя. Отправляясь в накопитель, Дронова оглянулась: высокого мужчины в черном за стеклом уже не было.

ЗВОНОК

После пенной дискотеки Игорь, чрезвычайно ценивший комфорт (в том числе моральный), устроил Марине «разбор полетов»: «Что тебя не устраивает? Что за взбрыки?» Грохотов напомнил, что их отношения с самого начала были ограничены сексом, поездками в отпуск и походами в ресторан. А теперь ему кажется, что Марина вознамерилась (он употребил именно это слово) добиться его развода. Да, их отношения с Юлией далеки от идеала, но у них дочь…

Марина стояла, прислонившись к стене, и чувствовала, как струящийся из кондиционера воздух сковывает холодом затылок и шею. Подумала: «Надо отойти, а то потом голову повернуть не смогу», но с места не двинулась.

Наконец Игорь иссяк. Сел на кровать, потер костяшками пальцев глаза и после небольшой паузы сказал:

– Я понимаю, ты сорвалась из-за соседки. Наплюй и забудь. Во всяком случае, до возвращения в Москву. Давай не будем портить друг другу отпуск. – И тут же, без перехода: – Ты очень устала? Будем спать или посмотрим восьмую серию?

– Смотри, если хочешь, я приму душ, – еле слышно проговорила Марина и с усилием, будто и вправду примерзла, оторвалась от стены.

Она нарочно долго стояла под горячими струями воды, уверяя себя, что хочет пропарить заледеневшие шею и спину, хотя на самом деле надеялась, что Грохотов уснет, не дождавшись ее. Несколько раз выключала воду и прислушивалась. В номере было тихо – значит, сегодня Игорь решил обойтись без киносеанса.

Он сладко похрапывал, раскинув руки. Марина примостилась на самый краешек и лежала несколько часов без сна. Сердце то сжималось в комок и переставало биться, то начинало колотиться о грудную клетку с такой силой, что казалось, его стук вот-вот разбудит Грохотова. Марине было горько, больно, стыдно, одиноко.

– Я хочу домой… – прошептала она и вздрогнула. Слова слетели с языка сами собой.

«Не смей себя жалеть! – скомандовала самой себе Миронова. – Или ты хочешь опять впасть в депрессию, из которой уже не выберешься?!»

Самовнушение помогло: подступившие к глазам слезы остались внутри. Марина даже нашла силы усмехнуться воспоминаниям о надеждах, которыми тешила себя, когда пришла работать на телевидение. Окружной канал казался ей стартовой ступенью, где она задержится от силы на год-полтора. Она часто представляла, как на одной из тусовок к ней подойдет Киселев или Эрнст и скажет: «Ваше лицо мне знакомо. Не вы ли ведете новости на окружном канале? По-моему, вам пора заняться чем-то более серьезным. А загляните-ка вы ко мне, скажем, в пятницу…»

Когда ей стукнуло тридцать пять, пришлось констатировать: поезд ушел. Осознание этого обернулось сначала депрессией, а потом раздражением на все и вся: на коллег, на мужа, не способного обеспечить семье достойное существование, на свекровь с ее вечными придирками и нравоучениями. Ночами, сидя на кухне, Марина оплакивала ушедшую молодость, в которой не было ни страстной любви, ни даже щекочущих нервы амурных приключений. Что уж говорить о роскошных ресторанах, элитных курортах, дорогих украшениях…

Игорь был третьим по счету мужчиной, которым она скрашивала свою пресную жизнь. И первым, с кем связь длилась так долго.

Познакомились они, когда Марина брала у Грохотова интервью. Бизнесмен вещал в камеру об успехах своей фирмы, о благотворительных взносах на счета детских домов, о семейных ценностях, о том, какие у него замечательные жена и дочка. А по окончании записи пригласил симпатичную журналистку в дорогой ресторан. Там, выпив три порции текилы, принялся пространно объяснять, какой должна быть женщина. Чаще всего в его монологе встречались определения «спокойная и выдержанная», и Миронова сделала вывод, что жена у этого мешка с деньгами – законченная истеричка.

Впоследствии ее догадка подтвердилась. Нет, гадостей о своей половине Игорь не рассказывал, он вообще о ней почти не говорил. О дочке – да, с мягкой улыбкой, с хвастливыми нотками. А о жене упоминал только вскользь: «Извини, встретиться сегодня не получится. Жена, не предупредив, уехала в Ярославль к подруге, мне нужно вечером быть дома с Полинкой» или: «На мое имя в кассе МХАТа два билета лежат – должны были сегодня с Юлей пойти. Но она с утра не в настроении. Сходи ты, а то пропадут».

Миронова старалась быть такой, как хотелось Грохотову, – спокойной, улыбчивой и беззаботной. И до сих пор у нее это получалось.

Марина поднялась, когда еще не было семи, невыспавшаяся, разбитая, с головной болью. Надела в ванной купальник и, обернувшись цветастым парео, пошла к морю.

Вернувшись в номер через два часа, застала Грохотова свежим, бодрым и веселым:

– О, ты уже искупалась! Молодец! А меня почему не разбудила? Ну и ладно, я все равно в такую рань бы не встал. После вчерашней морской прогулки спал, как младенец. Так что ты еще раз молодец, что вытащила меня на яхту!

Марина понимала, что он пытается сделать их отношения по-прежнему легкими и ровными. И с трудом заставила себя улыбнуться:

– Ты так сладко спал…

Свой сотовый Марина обычно оставляла в номере, а возвращаясь с пляжа или из ресторана, смотрела, нет ли пропущенных звонков и эсэмэсок. Но на этот раз почему-то взяла с собой, засунув тоненький, подаренный Игорем на прошлое Восьмое марта аппаратик в сигаретницу, рядом с пачкой суперлегкого «Парламента».

Сотовый заиграл, когда они уже закончили завтракать и допивали кофе. Марина взглянула на дисплей:

– Танюшка звонит. А-а, так она же тоже здесь, в Турции… Алло!

Марина слушала молча, но по тому, как она изменилась в лице, Игорь понял: случилось что-то из ряда вон. Вопросительно дернул головой: дескать, что там?

Марина приложила палец к губам и прошептала:

– Потом. – А через несколько секунд обратилась к собеседнице: – Давай еще раз: ты сейчас в Анталье, в полицейском отделении аэропорта, скоро тебя повезут в главный офис. Надеюсь, ты еще никаких бумаг не подписывала? И не подписывай! Ничего не подписывай! Пусть вызывают кого-нибудь из нашего консульства. Да, конечно, я приеду. Сегодня же! Ты только без консула и адвоката ничего не подписывай и лучше вообще молчи. И не кисни – что-нибудь придумаем.

Захлопнув крышку телефона, Миронова с четверть минуты сидела молча, закусив верхнюю губу. Потом сказала:

– Таню Дронову взяли в аэропорту Антальи с наркотиками. Мне надо ехать туда. Она такая наивная…

– Подожди! Кто такая эта Таня?

– Приятельница. Я тебе рассказывала: мы каждую субботу вместе ходим в сауну, а потом в кафешке сидим. И что в отпуск почти одновременно в Турцию едем, только в разные города, говорила. Ты что, не помнишь?

– Что-то такое припоминаю. Таня – это которая риэлторша?

– Да нет! Та Настя. О ней уж точно можно не беспокоиться, она бы в такую поганую историю никогда не вляпалась. Танька – учительница в школе.

– А почему ты должна ехать и решать ее проблемы? Сама же сказала – просто приятельница.

– Я не говорила «просто», – резко оборвала любовника Марина. И уже совсем другим, мягким тоном продолжила: – Ну а кто ей здесь еще поможет? И в Москве у нее только мама-пенсионерка. Упекут ведь девчонку в тюрьму.

– Ну а почему ты-то? Почему она этой риэлторше не позвонила? Пусть она и рвет в Анталью. Что я один буду в этой дыре делать?

– Поехали со мной, – неуверенно предложила Марина.

– Еще чего придумала! У меня отпуск – всего две недели, а я буду тратить его на сиденье в паршивых полицейских участках! Имею я право раз в году нормально отдохнуть?!

– Конечно, имеешь. Да, лучше будет, если ты останешься. И номер тогда сдавать не надо, я с собой только самое необходимое возьму. Даст Бог, все окажется недоразумением – и я вернусь. А если нет, ты мой чемодан в Анталью захватишь…

Игорь мрачно смотрел в сторону, выстукивая пальцами марш «Прощание славянки». Марина несколько раз поднимала глаза, не решаясь заговорить. Наконец осмелилась:

– Игорь, дай мне немного денег, чтоб я могла там какой-нибудь дешевый номер снять, и на еду. Ой нет, наверное, мне много надо… Таньке же адвоката нанимать придется. Господи, голова кругом идет! Из местных ведь нельзя брать? Лучше нашего. У тебя, ты говорил, в московской коллегии друг работает.

– Не друг, а знакомый. Вел пару дел моей фирмы. Но он по гражданским специалист, а тут нужен по уголовным.

– Позвони ему, пожалуйста, – с мольбой в голосе попросила Миронова. – Посоветуйся, что можно сделать.

– Хорошо, – с неохотой согласился Грохотов. – Давай только выйдем отсюда, чтоб я все это не при людях обсуждал.

Выйдя из корпуса, Игорь пошагал по свежестриженому газону за куст китайской розы. Марина осталась стоять возле одного из бассейнов, который именовался «тихим». Детей младше четырнадцати сюда не допускали даже в сопровождении взрослых. Шезлонги вокруг голубой, закованной в ультрамариновую плитку глади занимали большей частью престарелые немецкие пары, с утра до вечера резавшиеся в карты.

С полминуты до Мироновой еще доносился веселый голос любовника. По обрывкам фраз она поняла, что тот отчитывается перед приятелем-адвокатом о том, как проходит отдых. Потом слов стало не разобрать – видимо, Игорь отошел еще дальше.

Вернулся он минут через десять.

– Повезло твоей Таньке. В Анталье сейчас отдыхает одна тетка-адвокатесса из Славкиной конторы, на все руки мастер – и по гражданским, и по уголовным. Он обещал через пару минут номер ее мобильного скинуть. Ну, и сам ей позвонит, предупредит, что ты моя протеже. Грохотов, знаешь ли, клиент завидный, должны расстараться.

– Спасибо тебе большое. А как ее зовут, адвокатессу эту?

– Лямурская Жеральдина Германовна.

– Вот это да, – ошалело произнесла Марина. – Как же она в процессах участвует? Ведь ее как представят, зал, наверное, полчаса за животики держится.

Сотовый Грохотова пискнул, извещая, что пришло SMS-сообщение.

– Все. Номер мобильного есть. Да, Славка предупредил, что тетка до денег жадная, может огромную цену заломить, так что надо торговаться. А, кстати, кто ее услуги оплачивать будет? Надеюсь, не ты?

– Сначала надо узнать, сколько она запросит. Потом Насте позвоню – посоветуемся. У Таньки лишних денег точно нет – она, чтоб на отпуск заработать, целый год по ученикам бегала, репетиторством занималась.

Госпожа Лямурская ответила сразу. Назвала Марину милочкой, подтвердила, что коллега ей уже позвонил, оповестила, что не в ее правилах обсуждать размер гонорара по телефону – только при личной встрече. Договорились созвониться, когда Марина приедет в Анталью. Мироновой показалось, что госпожа адвокат не совсем трезва, но делиться своими подозрениями с Игорем она не стала.

В номере, под аккомпанемент очередной серии про прокурора Марию Швецову, Марина побросала в большую пляжную сумку несколько футболок, легкие джинсы, косметичку. Она уже была готова к выходу, а Грохотов все сидел, увлеченно следя за расследованием очередного убийства.

– Игорь, ты обещал деньги, – робко напомнила Марина.

Он поднялся с кровати, вытащил из сейфа бумажник, отсчитал две тысячи долларов. Подумал и добавил банкноту в пятьсот евро. Отдавая деньги Марине, сказал:

– Этим ты, конечно, с адвокатессой не расплатишься, да еще и жить на что-то надо, передачи твоей подружке покупать… Но ты же намеревалась с этой вашей риэлторшей связаться… Если что – звони. В крайнем случае с карточки сниму.

Марина поднялась на цыпочки и поцеловала любовника в щеку:

– Спасибо тебе.

На сей раз ее благодарность была абсолютно искренней.

«ТЕРРИТОРИЯ ПОРОКА»

Было два часа ночи, когда, выйдя из отеля, Настя оказалась на пустынной улице. На набережной кафешки и ресторанчики работали до самого утра, а некоторые и круглосуточно, но мысль о том, что придется проходить мимо места, где несколько часов назад она бросала Кемалю в лицо тяжелые, как булыжники, полные злобы и презрения фразы… Нет уж, лучше поймать такси и доехать до центра Мармариса – этой «территории веселого порока», как выразился их отельный гид.

А может, позвонить Хасану и попытать его насчет самых злачных местечек? Где музыка грохочет так, что выносит мозги, где коньяк или текилу наливают не в рюмки, а в стаканы, где можно забыть о том, кто ты, где ты и что с тобой было. Три часа назад. Неделю. Месяц. Всю жизнь.

Таксист притормозил на небольшой площади с фонтаном, показал в сторону сверкающей огнями улицы, улыбнулся щербатым ртом:

– Дискотека. Кайф. Мальчики.

Признал-таки в Тищенко русскую, хотя пара фраз, которой Настя удостоила его за всю дорогу, была сказана на английском.

– Это как раз то, что мне нужно, – буркнула она, отдавая водиле бумажку в десять евро – в три раза больше, чем стоила поездка. – Сдачи не надо.

Улица, по которой шла Настя, сверкала многоцветьем реклам, отовсюду неслась музыка – мелодии разных стилей сливались в какую-то дьявольскую какофонию.

– О-о! Снегурочка! Заходи сюда!

Огромный, атлетически сложенный негр призывно махал рукой. Настя замедлила шаг. Чернокожий гигант подлетел к ней в мгновение ока:

– Ты Снегурочка, а я Дед Мороз.

«Ну что ж, можно напиться и с Дедом Морозом», – решила Настя, повернулась на девяносто градусов и, чеканя шаг, двинулась внутрь клуба. В дверях оглянулась, чтобы убедиться, что спутник идет следом. Но чернокожий парень и не думал ее сопровождать. Перехватив вопросительный взгляд завербованной клиентки, состроил скорбную гримасу:

– Я секьюрити. Стоять здесь.

– Ага, понятно, элемент наружной рекламы, – пробормотала Тищенко, шествуя прямиком к барной стойке.

Кто-то сунул ей в руку на входе «аперитив-комплимент», который она, прежде чем взгромоздиться на высокий стул, щелчком пульнула по полированной столешнице в дальний угол.

– Коньяк. Двести граммов, – заказала Тищенко по-русски, справедливо полагая, что уж если таксист и зазывала проявили знание языка Пушкина и Толстого, то бармену сам Аллах велел. Тот кивнул, достал из-за спины фужер для шампанского и, продемонстрировав этикетку «Hennessy», налил посудину до краев. Подвинул блюдечко с тонко нарезанным лимоном и дощечку с лепестками сыра. Улыбнулся одними губами:

– Нормаллно?

– Пойдет.

Фужер Настя опорожнила залпом. Бармен даже перестал тереть белоснежной салфеткой пузатый пивной бокал.

Настя попросила сахар. Посыпала им несколько лепестков сыра, положила сверху кружок лимона. Этой единственно возможной для коньяка закуске ее научил один из любовников.

Теперь она сидела и ждала, когда начнет хмелеть. Только вместо расслабления и куража коньяк отчего-то вызвал мелкое противное дребезжание внутри и легкую тошноту.

– Давай еще сто, – потребовала Настя, подвигая бармену пустой фужер. На сей раз в его глазах промелькнуло сомнение.

– Думаешь, не смогу расплатиться? – Анастасия криво ухмыльнулась. – Возьми вперед. – Она притянула к себе болтавшуюся где-то за спиной сумочку, рванула молнию, достала кошелек, кинула на стойку с десяток купюр в сто и пятьдесят евро. – Ну сколько я должна за твой вонючий «Хеннеси»?

Бармен взял лежавшую сверху зеленую банкноту, положил в ящик кассы. Сдачу и разбросанные по стойке купюры собрал в аккуратную стопку и вложил Насте в руку. Кулак с зажатыми в нем деньгами подтолкнул к кошельку. Настя снова ухмыльнулась:

– Какая забота!

Сумку она снова хотела закинуть за спину. Но бармен перехватил ремешок, накинул его Насте на шею, а ридикюль положил на стойку перед клиенткой. И только после этого налил в фужер коньяку. Вчетверть меньше того, что в первый раз:

– Больше – нет. Нельзя.

– Да ты кто такой, чтоб мне указывать?! – вскипела Настя. – Налей, сколько сказали!

Парень молча помотал головой и, обернувшись, крикнул:

– Исса!

Через секунду из задворок бара появился невысокий плотный мужчина лет пятидесяти с неестественно белым и широким пробором на черных зализанных волосах. Бармен показал глазами на Настино запястье, на котором болтался белый пластиковый браслет с названием отеля.

Тищенко точно помнила, что коньяк она допила. Потом мужичок с пробором вышел из-за стойки, взял ее под руку и повел на улицу. Там попросил дать ему денег. Нет, не ему, а таксисту. Настя дала.

Всю обратную дорогу она, кажется, проспала. Во всяком случае, очнулась только тогда, когда кто-то сильно потряс ее за плечо. Следующий этап – из машины в номер – Тищенко преодолела почти осознанно. Вот только ноги слушались плохо, поэтому пришлось крепко вцепиться в двух нехилых парней, которые в свободное от перетаскивания пьяных туристок время трудились носильщиками.

Проснувшись утром, Настя обнаружила, что лежит на кровати ничком и в полной экипировке. Точнее, полулежит, потому что на ложе располагалось лишь две трети ее бренного тела – ноги от середины бедра свисали над полом и страшно затекли. А вот голова, как ни странно, не болела. Зато пить хотелось нестерпимо.

– Так вот ты какой, дедушка сушняк, – пробормотала Тищенко и открыла дверцу вмонтированного в туалетный столик бара-холодильника. Там стояли маленькие бутылочки: спрайт, кока-кола, пиво, минералка. Тищенко решила начать с самого сладкого. За колой последовал спрайт, потом минералка. Пиво она допить не смогла.

Наручные часы показывали половину девятого. Надо надеяться, все же утра, а не вечера. Нет, точно не вечера, потому что сквозь неплотно задернутые шторы пробивался яркий солнечный свет.

Подставляя голову, плечи, спину под тугие водяные струи, Тищенко решала, хочет она есть или нет, и давала себе задание непременно наведаться в медпункт, поскольку вчера легкомысленно пропустила визит к врачу.

Предыдущий день она приказала себе вычеркнуть из жизни. Вымарать. Уничтожить. Мозг сделал вид, что подчинился, однако не вычеркнул, не выбросил и не уничтожил, а запрятал в самый дальний чуланчик, прикрыл туда дверку и повесил замок.

Настя тщательно уложила волосы, поверх купальника надела нарядную тунику из натурального шелка. Подошла к большому, висящему над туалетным столиком зеркалу, и с удовлетворением отметила, что никаких следов ночного загула на физиономии не наблюдается. Провела руками по груди, талии, бедрам и подмигнула своему отражению:

– Фиг ли нам, красивым бабам!

Все лежаки у бассейна оказались заняты. Она уже хотела двинуть на пляж, как услышала:

– Настя! Идите к нам! – У бара с двумя бокалами пива в руках стоял Николай.

Когда они подходили к занятым его семейством лежакам, он радостно завопил:

– Смотрите, кого я привел!

Вероника вежливо улыбнулась, осведомилась о здоровье и углубилась в толстую, обернутую газетой книгу. Никита, занятый японским кроссвордом судоку, взглянул на чужую тетку без всякого интереса, а когда отец попросил его освободить лежак («Все равно же не загораешь!»), сделал это с демонстративным неудовольствием.

Николай спросил, что принести Насте из бара.

– Пожалуй, мороженое и стакан колы со льдом.

– Айн момент!

– Надо же! Кто бы мог подозревать в тебе такое джентльменство! – едко заметила Ника.

«Чего это она бесится? Уж не ревнует ли своего бесценного? – лениво подумала Тищенко. – Может, ее Коля ходок? Да нет, не похоже…» Ее размышления прервал сам Николай:

– Настя, я не спросил, какое именно мороженое вы предпочитаете. Взял четыре шарика: вишню, киви, дыню и ваниль с тертым шоколадом.

Ника, не отрывая глаз от книги, хмыкнула то ли иронично, то ли презрительно. Николай, чтобы загладить неловкость, поспешно поинтересовался:

– Настя, а вы сами откуда?

– Из Москвы.

– Там и родились, и школу закончили?

– Нет. Я с Урала.

Ника опять хмыкнула. Недобро, с издевкой.

– Что-то не так? – обернулась к ней Тищенко.

– Да нет, ничего особенного. Просто я вспомнила фразу из кино: «Она что, с Урала?»

«А ты, милочка, еще и глупа, как пробка, – подумала Настя и, вопреки своему жизненному правилу не обращать внимания на больных и идиотов, разозлилась: – Что ж, получай, фашист, гранату!» Она повернулась на бок, спиной к Нике, лицом к Николаю, картинно оперлась локтем о лежак и, помешивая ложечкой в вазочке с успевшим подтаять мороженым, почти пропела:

– А вы, Коля, где живете?

– В Саратове.

– А в Москве часто приходится бывать?

– Не очень. Раз в полгода примерно. На семинары приезжаю – я в филиале фирмы по продаже бытовой техники работаю, в отделе маркетинга.

– Да мы с вами почти коллеги! – с преувеличенным оживлением заметила Тищенко и села на шезлонге, так что теперь ее колени почти касались густой поросли на ногах Николая. – Я продаю недвижимость, а вы ее наполняете всякими умными агрегатами. Перед отъездом обменяемся телефонами: будете в столице, позвоните, пересечемся где-нибудь.

Настя была довольна: у нее даже зачесалось между лопатками в том месте, которое последние десять минут прожигала взглядом Ника.

И вдруг Тищенко стало скучно и противно. Ну зачем она дразнит несчастную глупую Нику, которая обязательно устроит мужу скандал?

– Пойду искупаюсь, – бесцветным голосом сказала Настя и пошлепала к бассейну. Она пару раз проплыла по «горной речке», съехала по водяной горке. А когда вернулась, обнаружила, что соседи испарились.

Близилось время обеда, народ потянулся к ресторану. Вскоре у бассейна осталось человек двадцать. По пляжу начали сновать мальчики из будки по раздаче полотенец. Подойдя к шезлонгу, на котором, кроме куска махровой материи, ничего не было, они воровато озирались и, перекинув оставленное без присмотра полотенце через плечо, шли дальше.

Тищенко сразу припомнила, как вчера у ресепшн русская женщина и ее сын-подросток не хотели платить двадцать евро за пропавшее с лежака полотенце. «Говорила тебе, не сгребай все вещи на мой лежак! – ворчала мамаша, бросая взгляды-молнии на безответственное чадо. – Оставил бы на своем книжку или сумку – никто бы к полотенцу не притронулся. Побоялись бы за чужие вещи отвечать! Теперь в дьюти-фри в аэропорту даже не проси ничего – не получишь!»

Понаблюдав за загорелыми крепкотелыми предпринимателями с четверть часа, Тищенко сделала вывод: бизнес у мальчиков – отнюдь не мелкий. Двенадцать полотенец на двоих – это двести сорок евро. Даже если они делятся с теми, кто на ресепшн, все равно нехило получается.

Настя полежала еще с полчасика, потом собрала вещи и медленно побрела в корпус.

За дверью у соседей было тихо: либо они еще сидели в ресторане, отложив скандал на послеобеденную сиесту, либо уже помирились. Ну не поубивали же они друг друга в конце концов?

Бросив в номере баул с пляжными принадлежностями, Тищенко отправилась покупать сувениры. Надо же чем-то себя занять…

Рынок через дорогу от центрального входа в отель был большой, но бестолковый, явно не из тех, где неспешно ходят между рядами, вдумчиво изучая ассортимент, тщательно разглядывают товар и пристрастно обсуждают его достоинства с продавцом. Здесь все было рассчитано на то, что турист в последний день перед отъездом пролетит как вихрь, похватает первое, что попадется на глаза, и помчится обратно – к морю, к бассейну, к заключительным десяти бокалам бесплатного пива.

Прилавок с темно-синими стеклянными кругляшами под названием «глаза Фатимы» окружало плотное кольцо. Недорогие обереги от сглаза туристы расхватывали, как горячие пирожки. Большие брали для себя, поменьше – для родственников.

А вот у столика с серебряными сережками и кулончиками не было никого, кроме маленького сухонького старичка-продавца. Тищенко вдруг стало его жалко, и она, не торгуясь, купила пару сережек в виде морских коньков с вставочками из розового перламутра и подвеску, отдаленно напоминающую морскую звезду. «Подарю кому-нибудь», – решила она, давно уже не носившая пусть и симпатичные, но дешевые, не по статусу, побрякушки.

Настя ждала лифт, когда кто-то тронул ее за плечо.

– Простите, вы Анастасия? – спросила женщина лет сорока с нелепым ирокезом на голове.

– Да.

– Нам вас рекомендовал Николай, он рядом с вами живет.

– В качестве кого? – недоуменно уставилась на незнакомку Тищенко.

– Вам при заселении давали такие листки на русском, где написано, в каких ресторанах в какое время можно есть бесплатно? Вы не помните, в вашей распечатке было что-то про бесплатное посещение салона красоты?

– Да, там написано, что один раз…

– А они говорят, что надо платить! – хлопнула себя по бедрам женщина. – Я им этот листок в морду сую, смотрите, говорю, вы же сами это напечатали! А мужик, который на ресепшн, взял и черным фломастером про салон закрасил. Говорит, в прошлом году такой презент был, а в этом – нет. А в салоне 40 евро требуют. И было бы за что! – Женщина дернула себя за щедро налаченный гребешок. Главное, я утром дочку в парикмахерскую посылала, чтоб она переспросила, точно ли бесплатно? Сказали, да. А когда я из кресла поднялась, мне счет. И что теперь делать?

– Простите, но я-то тут при чем? Я такая же отдыхающая, как вы. Обратитесь к своему гиду.

– Да у нашей компании не гид, а какая-то полудохлая каракатица. Три дня от нее не могли добиться, чтоб номер нам поменяла. Должен быть с видом на море, а поселили в таком, откуда с балкона только торец соседнего отеля и какие-то хозпостройки видны. Вызвали администратора и эту нашу каракатицу. Где море, спрашиваем. Турок через перила перевесился, обвился, как угорь, вокруг колонны и оттуда сипит: «Вот оно и море!» А каракатица: «Как же нету моря? Очень его даже хорошо видно! Условия договора соблюдены!» Помучились мы, помучились и отступились, а теперь вот перед самым отъездом за бесплатный салон хотят содрать.

– Я все-таки не понимаю, при чем тут я?

– Николай рассказал, что вы им очень с кроватью помогли. Так тут всех построили! Разберитесь и с нашим вопросом. Ладно б еще нормальную прическу сделали, а то ведь сейчас в номер – и под кран. Куда я с таким ирокезом? Муж и дети чуть со смеху не умерли.

– Нет уж, извините. Я, знаете ли, отдыхать сюда приехала, а не решать чужие проблемы.

Поворачиваясь, Настя успела заметить, какой неприкрытой ненавистью блеснул взгляд соотечественницы.

«Может, мне тоже наведаться в этот салон? Пусть помоют голову, уложат, а потом трясут своим счетом. Платить я откажусь… Слабый организм отреагирует на разборки глубоким стрессом. Потребую, чтоб доктор занес ухудшение состояния в карточку и причину отразил…» Но мысли о том, что глупо пропускать такой суперповод для очередной претензии, были сами по себе, а Настя Тищенко – сама по себе…

В номере чуть уловимо пахло каким-то дезинфицирующим средством. «Подстраховываются», – отметила Настя. В салон она сегодня не пойдет, может, завтра или послезавтра, но визит доктору надо нанести прямо сейчас.

Тищенко открыла шкаф, пробежала глазами по развешенным на плечиках тряпочкам. Нужно надеть что-то, что соответствовало бы ее положению хоть и выздоравливающей, но все же не до конца оправившейся от последствий тяжелого недуга.

В разгар ревизии лежавший рядом с телевизором сотовый (перед походом на рынок Настя поставила его на зарядку) издал писк, оповещая хозяйку о пропущенных вызовах. Их было восемь. И все от Марины Мироновой.

«Чего это она звонит? – изумилась Тищенко. – Заскучала со своим любовником и хочет встретиться? Вряд ли. От Сиде до Мармариса чертова тьма километров».

Маринка ответила после первого гудка:

– Настя? Слава богу! Я тебе звоню, звоню. Танька наша вляпалась… Очень крупно вляпалась. Ее обвиняют в перевозке наркотиков. Триста граммов героина по турецким законам на 20 лет тянут. Без права на амнистию.

– Постой! Откуда у нее наркотики? Откуда она их везла? Из Москвы?

– Из какой Москвы? Из Стамбула! Какой-то местный урод ей мозги запудрил и курьером отправил. Из Антальи в Стамбул – с деньгами, а обратно – с наркотой.

– И она согласилась?

– Да он ее не спрашивал! Про деньги сказал, что это сувенир брату, а тот как будто бы ответный презент послал, поняла?

– Ничего не поняла, но это потом. Ты где сейчас?

– Еду в Анталью. Буду встречаться с адвокатессой. Она наша, из Москвы, здесь как раз отдыхала. Игорь помог на нее выйти. Слушай, у тебя деньги с собой есть?

– Есть. Наличными штуки две – в баксах и евро, и на карточке еще…

– Хорошо. Ты можешь сюда приехать? Или как-нибудь перешлешь?

– Ты еще спрашиваешь! Приеду, конечно!

– Ну все-таки тебе далеко добираться…

– Да хрен с ним, с этим Мармарисом! Если бабки останутся, мы и в окрестностях Антальи нехило оторвемся. Втроем. Хотя нет, вчетвером. Игорь-то с тобой?

– В Сиде остался. Чемоданы стережет.

– Ясно. Я сейчас узнаю, на чем к вам можно добраться, и тут же выезжаю. Буду на месте, позвоню.

В холле, метрах в пяти от стойки ресепшн, куда Тищенко направлялась, чтобы выписаться из отеля и заказать машину до Антальи, в кресле за низеньким столиком сидел Хасан. Увидев Настю, он привстал, улыбнулся и, подняв в приветствии руку, спросил:

– Проблемы?

Раскрывать истинную причину своего преждевременного отъезда Анастасия не собиралась. Если бы клерк с ресепшн вздумал допытываться, сказала бы, что в Анталье ее ждет подруга. Но отельный гид, который, судя по всему, неплохо к ней относится, мог оказаться полезным. «Надо все ему рассказать, – решила Настя. – Вдруг даст дельный совет: как, скажем, вести себя в полиции, кому в лапу сунуть… Неплохо бы знать: их полицейские вообще-то берут или нет? А вдруг у них за взятку голову отрубают?»

Хасан слушал Настин рассказ, мрачнея с каждой секундой.

– Я слышал, что такое бывает, но не верил. Женщин за героином посылают, а они ничего не знают… Что наркотики в Анталью, Аланью, Мармарис везут из Стамбула, давно известно. В большом городе лабораторию спрятать легко, там таких много, где из опия-сырца героин делают. А потребители качественных наркотиков в курортные города со всего света приезжают. Не больные, которые без них уже не могут, а те, которые только в отпуске себе кайф позволяют. Грамм героина в Стамбуле 10 долларов стоит, а в Мармарисе его за сто продают. Представляешь, какой это выгодный бизнес?

– Да, особенно если курьеру ничего платить не нужно.

– А как фамилия твоей подруги?

– Дронова. Татьяна Дронова. Отчества я не знаю.

– Сейчас я попробую позвонить знакомому – он теперь в Анталье в охране банка работает, а раньше в полиции служил. Может, узнает что-нибудь. Ты вещи сюда неси. Пока за чемоданом ходишь, я скажу, чтоб документы на выписку подготовили, и позвоню приятелю, который держит таксопарк. До Антальи 320 километров – часа за четыре доедете.

Едва Настя появилась в холле, везя за собой чемодан, как дежурный администратор, тот самый, у которого она в первый вечер выбивала кровать, завопил, будто ошпаренный:

– Madam, madam, come here, please![24]

Настя поискала глазами Хасана – в холле его не было. «Ладно, выпишемся пока», – решила она, направляясь к стойке.

Администратор, плотоядно улыбаясь, выложил счет. В нем значилось, что постоялица употребила из находящегося в комнате мини-бара девять бутылок прохладительных напитков, шкалик с мартини и четыре шоколадки.

Настя принялась было объяснять, что из всего означенного ею было выпито только одно пиво, один спрайт, одна кола и одна минералка, а к мартини и шоколадкам она вообще не прикасалась, но администратор ее прервал:

– Do you refuse to pay? OK, then I will send for director and chief of the department, who is responsible for room service. We will check documents for each day[25]. – В его глазах плескалось неприкрытое злорадство.

«Знает, гад, что мне не до разборок, – с ненавистью подумала Тищенко. – Уверен, что заплачу». Спросила по-русски:

– А это ничего, что я раньше чуть ли не на неделю уезжаю и вы сегодня же в мой номер нового постояльца заселите?

Тот состроил пренебрежительно-виноватую гримасу: дескать, вашему языку не обучен. Но Тищенко на его мимические упражнения было плевать. Отсчитав означенную в счете сумму медяками в евроцентах и местной валюте, она приподняла руку, и монеты со звоном высыпались из пригоршни на стойку:

– Получается, дважды на одном номере наварите? Смотрите, не подавитесь!

Хасан стоял в дверях и нетерпеливо махал рукой:

– Машина уже приехала!

Ничего нового гид не рассказал. Приятель-охранник смог узнать о деле русской наркокурьерши только то, что и без него было известно. Но пообещал, что к вечеру свяжется со своим троюродным братом, который работает в министерстве иностранных дел – наверняка о ЧП с российской туристкой туда уже доложили. Хасан записал Настин номер и дал слово позвонить сразу, как только получит новую информацию.

В глубине души Тищенко радовалась, что появился повод уехать из Мармариса. Пребывание в этом городе становилось для нее пыткой.

МАДАМ АДВОКАТ

Из побитой, кое-как заштукатуренной и подкрашенной чуть ли не малярной кистью «мазды» выпорхнула дама лет шестидесяти пяти. Наклонившись к боковому стеклу, игриво пошевелила в воздухе пальчиками и послала воздушный поцелуй. Реакцию водителя на ужимки престарелой кокетки Марина не видела – мешало тонированное стекло, но, видимо, тот сказал (или показал) нечто фривольное, потому что дама, хихикнув, махнула морщинистой лапкой: дескать, фу, какой безобразник!

«Мазда» рванула с места, оставив за собой шлейф вонючей гари, а мадам Лямурская (без всякого сомнения, это была она) стала шарить густо подведенными глазками по столикам уличной кафешки.

Миронова негромко позвала:

– Жеральдина Германовна…

– Здравствуйте, милочка! – Лямурская тяжело плюхнулась на стул. – Будьте любезны, закажите мне водички – умираю от жажды.

Марина подозвала официанта, попросила бутылку минеральной без газа, лед, вежливо поинтересовалась, не нужно ли что-нибудь еще.

– Еще бокал мартини. Большой. И без сока. Я буду со льдом.

Принесенный официантом двухсотграммовый бокал с мартини Жеральдина Германовна осушила залпом. В опустевшую посудину плеснула для приличия граммов пятьдесят минералки, но, не сделав ни глотка, отодвинула к центру стола. Расстегнула пуговицы на пиджаке, под которым обнаружился отчаянно смелый топик, едва прикрывавший пятнистую от недавних солнечных ожогов грудь.

– Представляете, уснула на пляже, – перехватив Маринин взгляд, задорно встряхнула редкими, крашеными в цвет баклажана волосенками Лямурская и заговорщицки ухмыльнулась: – После бессонной ночи… ну, вы понимаете… – Мадам адвокат отложила в сторону глубокую ложку, взяла рукой кусочек льда и принялась натирать им бюст.

– Кстати, как вам моя камея? – Жеральдина Германовна ткнула пальцем в приколотый на топик между двумя обвислыми грудями овал цвета слоновой кости. – Сейчас это очень модно. Стиль называется винтаж. Конечно, здесь, в Турции, мало кто способен оценить подобные изыски, а вот в прошлом году я отдыхала во Франции, так там постоянно ловила на себе заинтересованные взгляды. Что ни говорите, а французы знают толк в шике. Казалось бы, мелочь, аксессуар, но… Впрочем, несмотря на свою репутацию непревзойденных любовников, в этом смысле они так себе. А вы бывали во Франции?

– Не приходилось.

– И не жалейте. Уверяю вас, только в Турции европейская женщина может почувствовать себя желанной. Турецким мужчинам биологический возраст не важен, они реагируют на либидо, понимаете, о чем я?

– Не очень, но это не имеет значения. Давайте поговорим о деле. Вы успели узнать какие-нибудь подробности?

– Конечно. – Лямурская резко запахнула пиджак, явно недовольная манерами собеседницы. – У меня, милочка, между прочим, профессиональный стаж – сорок с лишним лет. Если вы хоть сколько-то интересуетесь происходящими в России событиями, то должны знать, что адвокат Лямурская принимала участие в самых громких процессах…

– Да, я наслышана, – прервала ее Марина. – Так что вам удалось узнать?

Жеральдина Германовна оскорбленно поджала губы:

– Может быть, сначала мы обсудим условия?

– Хорошо, давайте обсудим.

– Пятьдесят тысяч долларов.

Миронова едва не задохнулась:

– Сколь… Сколько?

– А что вы хотели, милочка? Чтобы я вашу подругу-наркоманку от пожизненного, да еще на территории другой страны, за пять копеек отмазывала?

– Она не наркоманка.

– Наркокурьерша еще лучше. А вы не забыли, что вообще-то я здесь в отпуске и из-за вас вынуждена прервать свой отдых?

– Но пятьдесят тысяч! Помилуйте, таких и тарифов-то нет!

– Откуда вам знать? Вы что, сами регулярно попадаете под эту статью? У вас наркосиндикат?

– Если вы действительно что-то узнали о деле, то прекрасно понимаете: Таню подставили, она ничего не знала ни о деньгах, которые везла в Стамбул, ни тем более о героине.

– В эти сказки никто не поверит.

– На чем же тогда вы собираетесь строить защиту?

Лямурская смерила собеседницу высокомерным взглядом:

– Рассчитываете выведать у меня линию защиты, а потом нанять какого-нибудь адвокатишку без имени и опыта и заплатить ему вдесятеро меньше? Не выйдет! – Лямурская помахала коричневым узловатым пальцем с ярко-алым маникюром перед носом Марины.

Миронова прикрыла глаза и потерла виски: «Что делать? Где взять такую прорву денег? И разве можно доверить защиту Таньки этой сексуально озабоченной алкоголичке… Неужели и вправду Лямурская считается в Москве ст #243; ящим адвокатом?»

– Понимаете, – начала Марина, – у самой Татьяны денег вообще нет. Ваши услуги буду оплачивать я и еще одна наша общая подруга. Она сейчас едет из Мармариса. У нас обеих наберется тысяч шесть, не больше.

– Значит, я все правильно поняла, – довольная своей прозорливостью Лямурская снова распахнула пиджак и откинулась на спинку стула. – Вы двое тоже были в доле?

– В какой доле?! – рассвирепела Миронова. – Что за ахинею вы несете? Повторяю: Таня ни при чем! Этот турок запудрил ей мозги…

– Ну хорошо, хорошо. Предположим, что так… – спохватилась Лямурская, которой вовсе не хотелось упускать возможность заработать. – Когда прибывает эта ваша третья соучас… подруга?

– Она уже едет.

– Давайте так: вы с ней встретитесь, обсудите денежные проблемы, а потом позвоните мне.

– Но вы сейчас хотя бы помогите передать Тане мыло, щетку, сменное белье. Я все купила, а как переправить ей, не знаю.

– Хорошо, поедемте в КПЗ или как оно тут у них называется. Вы знаете, где это находится?

– А вы нет? Вы же сказали, что уже начали работать по делу…

– Вы что, намерены ловить меня на несоответствиях, милочка?

– Помогите передать… – едва сдерживаясь, чтобы не заехать по мерзкой физиономии мадам Лямурской, процедила сквозь зубы Марина.

– Берите такси и просите подвезти нас до ближайшего отделения полиции. Там узнайте, где у них содержатся те, кого взяли в аэропорту и кому еще не предъявлено обвинение. Не забудьте сказать, что задержанная – гражданка иностранного государства. У вас как с английским?

– Достаточно, чтобы задать эти вопросы и понять, что на них отвечают.

– Прекрасно! Я согласна считать визит в ближайшее отделение полиции и туда, где содержится ваша подруга, одним процессуальным действием. Вы мне должны триста долларов.

– За что?

– За то, что помогу вам оформить передачку.

– Вам не стыдно?

– Хорошо, двести пятьдесят. И ни долларом меньше.

Звонок от Насти раздался, когда Марина с мадам Лямурской выходили из отделения, где у них без особых проволочек приняли передачу для русской задержанной. Более того, младший офицер, проверив содержимое пакета, посоветовал им дойти до ближайшего магазина и купить канистру питьевой воды. Объяснил, что у редко, но все же попадающих в турецкие застенки иностранцев от водопроводной воды случаются сильные кишечные расстройства. Марина слетала в лавку и принесла пятилитровую бутыль.

– Мы примерно на середине маршрута, – отрапортовала Тищенко. – Часа через два будем в Анталье. Где тебя там искать?

– Я перезвоню тебе через минуту, – пообещала Миронова и, обернувшись к адвокатессе, спросила: – Мы сможем встретиться с вами часа через три? Вы из города никуда не уедете?

– Право, не знаю… – напустила на себя романтическую рассеянность Лямурская. – Мой друг – тот, который привез меня на встречу с вами, – обещал показать мне побережье. Вы знаете, Ахмед такой лихач! – Маленькие, глубоко посаженные глазки сверкнули меж морщинистых век. – Вы видели его машину? Там зацепил, тут задел. И с двигателем какие-то нелады. Мы хотели поехать на Памуккале, в Анкару, в Стамбул. Он просто бредит тем, чтобы показать мне красоты своей родины! Но на его авто в дальний путь отправляться опасно. Мне очень хотелось бы подарить ему новый автомобиль. Вы меня понимаете?

Марина посмотрела на Лямурскую с жалостью. Отросшие у корней седые волосы, густо накрашенные алой помадой губы, сиреневые тени на съежившихся верхних веках, нелепые пятна румян на скулах…

– До встречи. Вам поймать такси?

– Нет, не нужно. Я позвоню Ахмеду – он, скорее всего, уже освободился. Мы договорились вместе пообедать.

Миронова быстрым шагом пошла прочь, на ходу набирая номер Насти.

– Пусть высадит тебя у супермаркета. Это в самом центре. Не знаю я, как магазин называется, по-турецки написано. Скажи таксисту: рядом с главным отделением полиции. Я войду внутрь, там должен быть кондиционер, а то от этой жары мозги плавятся.

МИСТЕР ОТЕЛЬ

Проводив Марину, Игорь не знал, куда себя деть. Хотел пойти в номер, подремать под очередные пару серий «Тайн следствия», но застрял у бара рядом с бассейном, потягивая пиво.

За ближайшим столиком расположилось семейство то ли австрийцев, то ли немцев: мужик с бабой лет пятидесяти, рыжая толстуха лет двадцати пяти и худощавый парень, ее ровесник. На одном из стульев стояла корзина с младенцем. Совсем крохотным, месяц-два от роду. Ребенок беспрестанно хныкал. Не кричал, не плакал, а именно хныкал. Тетка постарше махала над корзинкой пучком салфеток, раздраженно что-то выговаривая молодой мамаше. «Наверное, велит отнести малыша с жары в номер», – предположил Игорь. Рыжая, что называется, и ухом не вела. Съела два больших, густо смазанных джемом пончика и пошла за добавкой.

К глубокому противню, в который сваливали кругляши из дрожжевого, обжаренного в кипящем масле теста, стояла очередь. Толстуха что-то сказала и ткнула пустой тарелкой в сторону корзинки с младенцем. Очередь неохотно расступилась и пропустила ее вперед.

Вернувшись с новой порцией, молодая мать снова принялась за еду, не обращая внимания ни на хныканье дитяти, ни на все более негодующее ворчание бабушки, а, насытившись, встала, окинула родительницу (или свекровь) убийственным взглядом и, сунув ей в руку бутылочку с водой, потрюхала в сторону моря.

«До чего ж у всех все одинаково! – подумал Игорь. – Вот так же Юлька цапалась со своей маман по поводу дочки!»

Вызванные из памяти картинки прошлого заставили Грохотова зябко передернуть плечами. Теща ныла: «Ребенок есть хочет, покорми!» А Юлия стояла на своем: «Через час и ни минутой раньше. Если режим нарушить, она всю ночь колобродить будет. Ты сейчас тут поумиляешься, как сладко твоя внученька спит, и домой умотаешь, а я до утра на руках ее тетешкать буду!» Теща не отступала: «Малышка же от голода заходится! Какая ты мать после этого!» Только в волосы друг другу не вцеплялись.

А когда Полинка немного подросла, Юлия начала канючить, что умирает дома от скуки. Стоило Грохотову хоть один раз за день не ответить на звонок жены или задержаться на работе, вечером непременно разражался скандал. Упреки, слезы, истерики с битьем посуды и обещаниями броситься под поезд (тоже мне, Анна Каренина!) стали нормой жизни.

«Вот Маринка не такая, – вернулся мыслями к внезапно уехавшей подруге Грохотов. – Ну взбрыкнула тогда на корабле. Так это первый раз за два года знакомства. Хотя кто знает, какова она была бы в роли жены. Может, еще хуже Юльки. Бабы все одинаковые – им только дай почувствовать власть над тобой. Юлька прекрасно понимает, что я не смогу жить без дочки… да и без нее самой тоже…»

Сколько раз в разгар очередного скандала он выскакивал из дома, садился за руль и колесил по ночным московским дорогам, твердя себе: «Все! Больше так продолжаться не может!» А через час возвращался, чтобы застать жену рыдающей на супружеском ложе и услышать: «Прости меня, я такая дура! Я так боюсь, что ты меня бросишь». И наступало примирение с объятиями, от которых становилось трудно дышать, жарким шепотом: «Малыш, ну куда я денусь!» и бурным, до исступления сексом.

Юлька была в его жизни (да простят кулинарное сравнение любительницы сентиментальных романов) острым харчо, сдобренным аджикой хлебом, пылающим перчиком-чили. А Марина – овсяной кашкой, сладким нежным кисельком, нежирным творожком, смягчающим саднящее и в то же время сладостное жжение. Потреблять только полезные продукты Игорь ни за что бы не согласился, но и без коротких диетических передышек тоже не мог. Поэтому при любом раскладе: останься ли Марина и в роли супруги уступчивой, мягкой, чутко улавливающей его настроение и тут же на него настраивающейся, или превратись в копию Юльки, меню оказалось бы неполным.

Размышляя об этом, Грохотов то и дело ловил заинтересованные взгляды двух девиц лет двадцати пяти, сидевших за соседним столиком. Наконец решил отреагировать: улыбнулся, приподнял бокал с пивом. Красотки с радостной готовностью подхватили со столика фужеры с коктейлями. Мгновение Игорь колебался: присоединиться к телкам или пойти искупаться? Слез с барного стула и, втянув живот, направился к бассейну.

По пути его перехватил русоволосый парень-аниматор:

– Добрый день! Я Антон. Как дела? Как настроение?

– Нормально, – бодро ответил Игорь.

– Сегодня вечером в амфитеатре конкурс «Мистер отель». Вы не могли бы на нем представлять Россию?

– Вот так: не больше, не меньше, – усмехнулся Грохотов. – Защищать честь Родины мне последний раз предлагали лет двадцать назад, в военкомате.

– Уверяю вас, здесь все будет гораздо проще, – быстро среагировал на остроту Антон.

– А что я должен буду делать?

– Принимать участие в разных шуточных конкурсах. Песню там спеть…

– Увольте! Певец из меня никакой…

– Думаете, остальные – солисты оперных театров? Соглашайтесь! Будет весело. И потом… Вы не представляете, какая вас ждет популярность!

– Только этого мне не хватало!

– Понимаете, мы уже всех нашли: и австрияка, и венгра, и немца, и турка, и француза. А с русскими – беда, хотя их тут как собак не резаных. Выбрать не из кого: или такие, кто к вечеру накачиваются до полного безобразия, или надутые, как индюки. «Вы мне, что ли, предлагаете шутом скакать гороховым?» – передразнил Антон кого-то из соотечественников. – Ведь вам самому же стыдно будет, если какой-нибудь дебил на сцену вылезет…

– Ладно. Согласен.

– Вот спасибо! – аниматор схватил кисть Игоря обеими руками и с чувством потряс. – Вечером в девять. Садитесь на первый ряд.

Вскоре Игорь уже жалел, что согласился на эту авантюру. Хотел отыскать Антона во время ужина, сказать, что отказывается, но тот как в воду канул.

«Словно договор на сто миллионов иду подписывать!» – изумлялся самому себе Грохотов, тщательно бреясь перед зеркалом. Перед выходом из номера он достал из кармана чемодана фляжку с коньяком «Remi Martin» и сделал три щедрых глотка. Как будто полегчало…

В финале соревнований Грохотову предстояло изображать Дженнифер Лопес. За кулисами на него натянули серебристое платье из ткани-стрейч, вложили за пазуху два воздушных шарика, а сзади в плавки затолкали пару подушек-подголовников – такие выдают во время дальних воздушных перелетов. На голову напялили парик, от которого удушливо пахло пылью и чужим потом.

Конкурентов тоже нарядили в женские платья, но выглядели они, по мнению Грохотова, куда менее эффектно. Исключая, пожалуй, толстого немца, облаченного в балетное трико и пышную пачку.

Его появление на сцене вызвало бурю эмоций. Игорь что-то подвывал в микрофон, а стоило зазвучать проигрышу, попытался воспроизвести, извиваясь вокруг стула, пару элементов стрип-пластики.

Это был настоящий триумф. Когда ведущий шоу Валид попросил публику как можно громче голосовать за своего кумира, зал принялся топать ногами, хлопать в ладоши и скандировать: «Игорь! Игорь! Россия! Россия!»

Робкие выкрики болельщиков авcтрияка, венгра и француза были просто не слышны. Немцу, забавному, круглому, как колобок, бюргеру, публика и похлопала, и потопала, но с гораздо меньшим энтузиазмом, нежели Грохотову.

Немудрено, что, когда Валид объявил ничейный результат, зал возмущенно заулюлюкал и засвистел. А Грохотов кинулся к ведущему восстанавливать справедливость. Он и наутро вспоминал этот порыв со смесью стыда и обиды. Надо было вести себя, как гимнаст Немов на олимпиаде, когда его несправедливо засудили. Без суеты, с достоинством успокоить публику, поблагодарить за поддержку… Только Валиду, этому шоумену-самоучке, провокатору от анимации, сдержанность лидера на фиг была не нужна. Русский вопил что-то ему в лицо, зал ревел… То, что надо! Потрепав Грохотова по плечу и кое-как утихомирив публику, аниматор заявил, что видит только один способ определить победителя. Сейчас у ног обоих финалистов расстелят скатерти, куда будут складываться (здесь шоумен сделал паузу) бюстгальтеры. Каждый лифчик – одно очко. У кого трофеев окажется больше, тот и выиграл. Детали интимного туалета дамы могут приносить лично, а могут передавать по рядам.

Зал возбужденно зашумел: игриво захихикал, загудел баритонами и басами. Сидевший на первом ряду красномордый мужик громко – так, что слышали все стоящие на сцене, – принялся убеждать жену «помочь нашему». Та отказывалась, супруг настаивал… В конце концов, женщина сдалась – красномордый залез благоверной под футболку, расстегнул замок и, вытащив бюстгальтер из проймы, с победным видом положил трофей к ногам Грохотова. Пожал ему руку, проникновенно рыкнул: «С почином, земеля!» и гордо спустился в зал.

Начало было положено. У ног Грохотова росла кучка бюстгальтеров – больших и маленьких, белых, черных, разноцветных. Грохотов время от времени бросал ревнивые взгляды на скатерку противника. Бюргер терпел полное фиаско – возле него лежало только два бюстгальтера.

Игорь победил немца с перевесом в 19 очков. Каждой из поднимавшихся на сцену за своим нижним бельем дам он целовал руку и говорил комплимент. Примерно половина прелестниц отвечали на английском, из чего Грохотов сделал вывод, что за него болели не только соотечественницы. Ближе к финалу торжественной церемонии по лесенке взошла девица, лицо которой показалось Грохотову смутно знакомым.

– Привет, – едва слышно выдохнула она, принимая из рук Грохотова нечто бело-голубое, в изящных кружевах. – Может, отметим твою победу бокалом вина?

«А-а, да это же одна из тех телок у бассейна!» – вспомнил Игорь. Игриво поманил полногубую красотку пальцем и, склонившись к розовому ушку, прошептал:

– Непременно.

Однако отметить победу вдвоем не удалось. По пути к круглосуточному бару на ресепшн к ним присоединилась группа соотечественников, в том числе и красномордый с супругой. Мужчины жали Игорю руку, хлопали по плечу, дамы лобызали в щеки и почему-то в лоб. Грохотов чувствовал себя военачальником, только что победившим в решающем сражении.

Все чуть не испортила эта егоза-малолетка, подружка Марины… как, бишь, ее? Света. Подлетела к сдвинутым столикам, за которыми гуляло русское землячество, и выпалила на одном дыхании:

– Игорь, а где Марина? Почему ваша жена не принимает участие в торжественной попойке?

– Жена? Ты что-то путаешь, детка. Я здесь один, как перст.

– Ну как же! – Бурный протест сменился прозрением. – Понятненько… Кошка из дома – мыши в пляс.

– Минуточку, – Игорь мягко снял со своего плеча ухоженную ручку новой подружки и, выбравшись из-за стола, подошел к наглой соплячке вплотную. Внутри у него все клокотало. – Ты чего орешь? Тебя кто сюда звал?

– А чего это вы мне тыкаете? – девушка зло прищурилась. – Между прочим, имею точно такое же право здесь находиться, как и вы. Чего не подсуетились-то? Дали бы тутушним халдеям на лапу, они б живенько табличку нарисовали: «Зал закрыт на обслуживание».

– Ты как со мной разговариваешь?

– Адекватно. Куда Марину дели?

– Она уехала. – Грохотов постарался придать голосу мирные интонации.

– Бросила вас, да? Ну и правильно!

– Почему же сразу бросила? – Грохотов надменно вздернул подбородок. – У нее подруга в Анталье отдыхает. И у той какие-то проблемы с полицией.

– Обворовали? – со смесью сочувствия и любопытства уточнила Света.

– Кого?

– Подругу?

– Нет. Сама на чем-то попалась.

Грохотов вовсе не собирался ничего рассказывать этой общительной юной леди. Ему хотелось побыстрее вернуться к застолью и пухлогубой Оксаночке, которой, пользуясь отсутствием Грохотова, начал оказывать знаки внимания какой-то молодой качок. Однако Светлана вцепилась в него, как клещ, требуя подробностей.

Тревожно кося глазом в сторону Оксаночки и «быка», Грохотов выпалил:

– Она привезла из Стамбула наркотики. Арестовали прямо в аэропорту, теперь должны судить. Марина уверена, что подруга ни в чем не виновата – ее турецкий бойфренд подставил.

– А вы почему с ней не поехали? – строго спросила Света.

– А зачем? И вообще, чего ты ко мне пристала? С какой стати я тебе отчитываться должен?

– Маринин сотовый дайте.

Грохотов залез в карман летних брюк, достал аппарат.

– Записывай.

В номер, который еще совсем недавно Грохотов делил с Мариной, парочка прибыла под утро. Как ни пьян был Игорь – и от выпитого в баре, и от предвкушения секса с несомненно умелой партнершей, – все же оценил, что уезжая, Марина сложила свои вещи в чемодан, не оставив на виду никаких следов своего пребывания…

БЕШЕНЫЕ ДЕНЬГИ

– Ну сволочь! – зло процедила Тищенко, выслушав рассказ подруги о требованиях Лямурской. – Пользуется тем, что положение безвыходное. Давай считать, сколько у нас бабла на двоих. На карточке восемь штук с копейками. Наличными, если в пересчете на баксы, две. У тебя три… Всего тринадцать. Но ведь еще жрать чего-то надо, за гостиницу платить. Ты, кстати, где остановилась?

– В трехзвездочном отеле. Дыра дырой.

– Да это фиг с ним! Перебьемся. Давай вызванивай свою… как ее там? Пусть приезжает, будем торговаться.

– Я пыталась, но она уперлась. Тысяч на сорок еще, может, согласится, но никак не меньше.

– Скажем, что у нас только десять. Не согласится, пусть мотает. Позвоню в свою контору, в юротдел, попрошу ребят кого-нибудь в Москве поискать. Въезд безвизовый – не завтра – послезавтра адвокат будет здесь.

– Это поздно. Лямурская сказала, что по турецкому законодательству приговор должен быть вынесен в течение трех дней. Значит, завтра Таньке уже впаяют срок и отправят ее в тюрьму. Лямурская сказала, что в нашем случае добиться кассации практически невозможно.

– Лямурская сказала, Лямурская сказала… – раздраженно передразнила подругу Тищенко. – Лапшу она тебе на уши вешала! Не может быть такого маленького срока на предварительную проверку и следствие. Это только у африканских людоедов: поймали – поджарили на костре – сожрали, и вся недолга. Если с Лямурской не сложится, надо срочно звонить в Москву, пока там рабочий день не закончился.

Жеральдина Германовна сразу пошла в атаку:

– Что же вы, милочка, такая необязательная! Договорились, что встречаемся через три часа, а прошло почти четыре. Вы думаете, у меня нет других дел, как только ждать, когда вы соизволите набрать мой номер? Вы решили вопрос с деньгами?

– Частично.

– Что значит «частично»? Мы с вами, милочка, не на базаре! Сорок тысяч – мое последнее слово.

– Может, вы все же приедете и мы обсудим это не по телефону?

– Где вы сейчас находитесь? Большой торговый центр? Это рядом с тем местом, где мы расстались? Мы выезжаем. Будем через двадцать минут.

– Ты слышала? – убитым голосом произнесла Миронова. – Сорок, и ни долларом меньше.

– Погоди расстраиваться, – Настя выставила вперед ладонь. – Не таких обламывали… Это мой, что ли, телефон звонит? Кому это я понадобилась? Алло! Я слушаю…

Следующие несколько минут Тищенко молчала, ошалело таращась в пространство над головой Марины, которая, несколько раз спросив свистящим шепотом: «Кто это?», дергала подругу за рукав.

– Кто это был? Что-то новое про Таньку? – накинулась на Настю Миронова, когда та закрыла крышку телефона.

– Ты его не знаешь. Один мой друг. Он сейчас приедет.

– А кто он?

– Турок. Но нормальный.

– Вот уж от тебя-то я такого не ожидала, – потрясенно покачала головой Марина. – Танька – ладно, она дура легковерная. А ты-то, ты! «Он нормальный!» Да Дроновой тоже, наверное, казалось, что урод, который ее на нары отправил, просто замечательный.

– Слушай, прекрати! – сердито оборвала подругу Тищенко. – Кемаль – интеллигентный, образованный человек. Работает в серьезной фирме. И потом ничего такого между нами не было. Просто покатались вместе на яхте, пообщались. Он очень хорошо по-русски говорит. И будет совсем нелишне, если при наших переговорах с этой акулой-адвокатессой будет присутствовать мужчина.

…Номер ее телефона Кемаль взял у Хасана. От него же узнал о причине, по которой Настя раньше времени уехала из Мармариса. Вернувшись из Стамбула, Кемаль прямо из аэропорта помчался к ней, но уже не застал. Куда уехала туристка Тищенко, на ресепшн не знали – посоветовали обратиться к отельному гиду… Вот собственно и все, о чем Кемаль успел поведать ей во время короткого телефонного разговора.

Настя заметила Кемаля, когда тот уже подходил к их столику. Рука, державшая маленькую кофейную чашку, дрогнула, и густая коричневая жидкость выплеснулась на блюдце.

Кемаль склонил голову в легком поклоне, поздоровался, представился Марине и начал без предисловий:

– Подробности того, что случилось, можете не рассказывать. Сейчас мне собирают информацию об этом Мустафе. Но и того, что уже известно, достаточно, чтобы понять, что он за овощ.

– Фрукт, – поправила Тищенко.

Кемаль повернулся на ее голос, и Настя увидела, как расслабляются мышцы его лица. Разгладилась складка между бровей, дрогнули в улыбке губы.

– Надо говорить «фрукт», а не «овощ», – повторила Настя.

В глазах Кемаля заскакали веселые бесенята:

– Напомни потом, я запишу.

Миронова молча наблюдала за вмиг поглупевшей Тищенко и симпатягой-турком: «И она еще будет мне врать, что между ними ничего не было! До реального секса, может, и не дошло, но мысленно эти двое в одной постели точно побывали».

– Мустафа Арабул у полиции давно как кость в горле, – продолжил Кемаль. – Его несколько раз брали, но приходилось отпускать. Наркомафия самых лучших адвокатов оплачивала, взятки кому надо давала, своих людей наверху подключала.

– Он что, один из главарей?

– Судя по специализации, нет.

– По специализации? – удивилась Настя. – А какая у него специализация?

– Обольститель, – смутился Кемаль и торопливо добавил: – Склонял к наркокурьерству местных проституток, матерей-одиночек. Некоторые прямо с детишками в Стамбул и обратно ездили, одна даже героин в коробке из-под детского питания перевозила.

– В Турции есть свои проститутки? – хором спросили Настя и Марина.

– Конечно, есть. Куда от этого денешься? Между прочим, в Турции проституция узаконена, но только «организованная», в борделях, и этот вид бизнеса приносит в государственную казну огромные доходы в виде налогов. А некоторые «мамки» входят в список самых богатых людей страны. Одна такая 32 публичных дома в Стамбуле держала. Пару лет назад умерла, так родственники из-за огромного наследства чуть друг друга не поубивали.

– А в борделях турчанки или приезжие работают? – уточнила Марина.

– Сразу видно, что вы, Марина, – журналист, – улыбнулся Кемаль. – Демонстрируете профессиональные любознательность и хватку. Заниматься проституцией закон разрешает только гражданам Турции, иностранцев отлавливают и высылают на Родину. Уличная проституция у нас запрещена, но индивидуалки все равно есть… Вы вечерами по Мармарису и Сиде гуляли? Ну, так должны были их видеть. В коротких юбках, в кофтах, которые на лифчики похожи: животы голые, грудь – тоже почти…

– Да все туристки так ходят! Может, потому турки на наших баб и бросаются, что думают: раз так оделась, значит, шалава!

– Да нет! Местные мужчины турецкую проститутку от европейской туристки сразу отличат. Только зачем деньги на профессионалку тратить, когда…

Госпожа Лямурская, войдя в кафе, громко известила о своем прибытии:

– Добрый день! Кто здесь ждет встречи с адвокатом?

«Мать моя! – охнула про себя Тищенко. – Она что, по „глазу Фатимы“ себе в уши повесила, что ли? А на воротнике кофты еще одна такая же блямба!» Настя окинула заведение быстрым взглядом. Кроме них троих, в кафе никого не было. Да и с Мариной эта звезда защиты уже встречалась. Чего тогда спрашивает?

Причина игривого состояния Жеральдины Германовны стала понятна, когда дама подошла к столику. Адвокатесса была сильно навеселе.

Кемаль встал, отодвинул стул. Жеральдина рывком задрала подол сзади и застыла в ожидании, когда кавалер задвинет стул обратно. Бедный Кемаль пережил настоящий шок.

Не дождавшись его помощи, адвокатесса сама подтянула стул, опустила на плетеное сиденье рыхлый, едва прикрытый трусиками зад, расправила, заведя руки за спину, складки юбки и пояснила:

– Чтоб не помялась. Мы прямо отсюда едем с Ахмедиком в ночной клуб. Итак, приступим к делу. Деньги у вас с собой? Если вы дума…

– С собой, – жестко оборвала ее Настя. – Но прежде мы хотели бы услышать, как вы намереваетесь строить защиту.

Лямурская состроила капризную гримасу и устало протянула:

– Милочка, я уже говорила вашей подруге…

– Я вам не «милочка», госпожа Лямурская! Меня зовут Анастасия Александровна Тищенко. Это первое. И второе: платить деньги за кота в мешке мы не намерены.

– Вы с такой иронией, я бы даже сказала, ехидством произнесли мою фамилию. А между тем, это очень достойная фамилия, и я остаюсь ей верна, хотя дважды выходила замуж и могла поменять. Мой второй муж был Твердохлебов. Жеральдина Твердохлебова… как это звучит! Сколько в этом великого, потаенного смысла! Ведь правосудие – это хлеб любого цивилизованного государства, а твердость при его исполнении нужна, как воздух, как глоток воды изнемогающему от жажды путнику…

– Очень занимательно. – Настя смотрела на Лямурскую со смесью жалости и брезгливости. – Но о вашей генеалогии предлагаю поговорить потом.

– Хорошо, – обиженно поджала губы Лямурская. – Снять обвинение с вашей подруги не получится и не мечтайте. Следует делать акцент на смягчающие обстоятельства.

– Какие? – уточнила Тищенко.

– Любовь. – Лямурская мечтательно закатила глаза. – Этот мальчик-турок, с которым у вашей Дроновой роман, все отрицает: и то, что передавал ей деньги, и то, что героин она везла ему. Говорит, что абсолютно не в курсе. И, знаете, я склонна ему верить. Скорее всего, ваша подруга просто решила отблагодарить своего возлюбленного за романтическое путешествие, которое он ей устроил. В Стамбуле к ней подошел незнакомый мужчина и предложил поработать наркокурьером, пообещав хорошие деньги. Вы сами говорили, что Дронова – человек небогатый, а ей так хотелось сделать подарок любимому… – Голос мадам Лямурской дрогнул, глаза увлажнились.

– «Когда вы говорите, такое впечатление, что вы бредите», – еле слышно пробормотал Кемаль, вставая из-за стола.

«Опять кино цитирует, – отметила про себя Тищенко. – Кажется, это из “Ивана Васильевича”».

– Настя, можно тебя на пару слов? – Кемаль стоял сзади, приготовившись отодвинуть стул, на котором сидела Анастасия.

– Если вы не возражаете, я тоже воспользуюсь этим тайм-аутом, – заявила Жеральдина и, колыхнув в воздухе пышной юбкой, затрусила к выходу.

– В таком случае мы можем остаться, – сказал Кемаль, провожая взглядом отчаянно вихляющую бедрами адвокатессу. Та, миновав стеклянные двери, бросилась к затянутому в узкие джинсы молодому хлыщу, который сидел на парапете. – А это еще кто?

Подруги посмотрели туда, куда указывал Кемаль.

– А-а, наверное, это тот самый парень, который привозил ее на нашу первую встречу, – сказала Марина. – Мадам Лямурская воздушные поцелуи ему посылала. Бойфренд…

– Альфонс грязный, – мрачно пробурчал Кемаль. – Не удивлюсь, если он и Мустафу хорошо знает, и версию про желание русской девушки отблагодарить турецкого друга за любовь тоже он старушке подсказал… Предлагаю вот что, – Кемаль решительно опустил сжатые в кулаки руки на стол. – Сейчас мы с этой тетей расстаемся. Заплатим ей за консультацию. Ладно, за две – она же еще с Мариной встречалась. Поблагодарим за сотрудничество…

– А кто же будет Таньку защищать?! – встревоженно вскричала Марина и даже привстала на стуле.

– Если вы согласитесь, то эту миссию готов взять на себя мой друг. Он работает адвокатом в Стамбуле. У него свое бюро.

– А деньги? Сколько ему нужно будет заплатить?

Кемаль обернулся к задавшей вопрос Марине:

– Пусть вас это не беспокоит. Я сам с ним рассчитаюсь.

– Нет, так не пойдет! – запротестовала Настя.

– Пойдет, пойдет, – ласково пресек ее акцию Кемаль.

Возвращаясь с мини-свидания, Жеральдина светилась радостью и лукавством. Аляповатые серьги задорно раскачивались в такт шагам. На сей раз адвокатесса плюхнулась на стул, не заботясь о подоле, и игриво погрозила Кемалю пальчиком:

– Нехорошо, молодой человек, нехорошо!

– Что именно?

– Быть таким скрягой! Вы надеялись, что я не узнаю, каким состоянием владеет ваш отец? А торгуетесь из-за каких-то пятидесяти тысяч. Право, это даже неприлично! – Лямурская хихикнула и обвела присутствующих победоносным взглядом.

– Больше не будем, – пообещала Анастасия. – Ни торговаться, ни договариваться. Вы свободны.

– Простите… – ошарашенно прохрипела Лямурская. – Что значит… свободна?

– А то и значит, что мы в ваших услугах больше не нуждаемся. – Настя расстегнула сумочку, достала портмоне. – Мы вам должны за две консультации, хотя их, как таковых, не было. Но не станем мелочиться. Плачу по московским ставкам: сто долларов за каждую. Ну и сверху по пятьдесят, ведь вы трудились во время законного отпуска. Итого триста долларов. Вот, получите…

Три стодолларовые бумажки легли кленовым зеленым листом. Но Жеральдина отпрянула, будто кто-то кинул на ее край стола раскаленные угли. Судорожно отдернула лежавшие на скатерти руки, на мгновенье прижала их к груди и тут же спрятала на коленях. Ее маленькое личико скривилось, как от боли, и дрожащими губами она прошептала:

– Это невозможно… Так нельзя… Мы договорились… Вы обещали… И я обещала.

Марина и Кемаль смотрели на адвокатессу с состраданием, Анастасия – холодно. Металлическим голосом, делая паузу после каждого слова, она уточнила:

– Что мы вам обещали?

– Сорок тысяч долларов. Это непорядочно, это подло, это противозаконно наконец! – В голосе адвокатессы зазвучали истерические нотки. – И вы за это ответите!

– Перестаньте ломать комедию, – брезгливо поморщилась Настя. – Берите гонорар и отправляйтесь по своим делам. Вы ведь, кажется, в ночной клуб собирались.

Лямурская вскочила на ноги, затрясла в воздухе сжатыми кулаками, задергала головой:

– Сборище подонков! Ублюдки!

Зрелище было столь омерзительным, что все трое отвели глаза.

Адвокатесса медленно, по-стариковски опустилась на стул и упала лицом в сложенные ковшиком ладони. Раскачиваясь из стороны в сторону, она то ли плакала, то ли мычала проклятья.

– Выпейте воды, – тронула ее за плечо Марина.

Жеральдина отвела ладони от лица – ее глаза были абсолютно сухими. Сухими и сумасшедшими.

– Я вас ненавижу… – процедила она сквозь сжатые зубы. – Он любил меня… Ладно, пусть не любил, но мы были вместе… Он готов был довольствоваться малым – походами в рестораны, недорогими подарками: одеколон, часы, браслет… Но потом позвонили вы и сказали, что хотите меня нанять. Это была удача. Знак свыше. У меня появилась возможность задержаться. Я не хотела рассказывать ему, что нашлась клиентка… Думала, вот получу гонорар, тогда… Но не удержалась. Он так обрадовался! Понятно, не столько тому, что я еще несколько недель буду с ним, сколько моему обещанию купить ему новую машину. Он же еще совсем мальчик, тридцать лет всего. А мужчины до сорока остаются детьми. После встречи с ней, – Лямурская мотнула головой в сторону Марины, – мы побывали в салоне, выбрали машину. Ровно сорок тысяч долларов. Ахмед посидел за рулем. Он был так счастлив! Как я теперь скажу ему, что мне нечем за нее заплатить?

Марина придвинулась к адвокатессе вместе со стулом и участливо коснулась ее руки:

– Жеральдина Германовна, зачем он вам? Поедете домой – там дети, внуки. И забудете этого Ахмеда, как страшный сон.

– Страшный? Да что вы понимаете? – вскинулась Лямурская. – Может, в моей жизни большего счастья не было, чем этот мальчик? Может, я бы до конца дней только воспоминанием о нем и согревалась? «Дети, внуки», – передразнила она Марину, выпятив вперед нижнюю губу – ярко-красную по краю и сизую изнутри. – Я им нужна только для того, чтобы тянуть из меня деньги.

– Но Ахмед ведь тоже тянул, – напомнила Марина. – Одно дело, когда родным помогаешь, а другое…

– Я не хочу с вами об этом разговаривать. – Лямурская поднялась. Сгребла коричневой птичьей лапкой с ярко-красными коготками три зеленые бумажки и шаткой походкой пошла прочь.

Ни у кого из троих не хватило духу наблюдать за встречей, которая должна была состояться сейчас за стеклянными дверьми.

– Здесь есть другой выход, – сказал Кемаль, вставая.

Марина и Настя поспешили вслед за ним – в сторону, противоположную бетонному крыльцу, на перилах которого сидел в ожидании щедрого подарка от русской любовницы тридцатилетний турок.

ПОДСАДНАЯ УТКА

За последние несколько часов Таня перебрала-передумала всю свою жизнь. Много ли было в ней радости? В детстве – да, но ведь дети умеют радоваться и самому малому. А бабушка с мамой всегда старались, чтоб Таня не чувствовала себя обделенной. Чтоб не было у девочки комплекса безотцовщины.

Танина мама замуж не выходила. Дочку она родила в 42 года, и об отце ей никогда не рассказывала. По обрывкам случайно услышанного однажды разговора бабушки и матери Таня знала, что он какой-то большой начальник и о ребенке слышать не хочет.

«Все правильно, – бесстрастно, будто речь шла не о ней самой, а о ком-то постороннем, рассуждала Таня. – Все, как бабушка Валя говорила. В нашем роду любовь всегда горем оборачивается. Прапрабабка Матрена была монахиней, а родила. Из монастыря ее прогнали, от церкви отлучили. Она позора не вынесла, покончила с собой. Два ее смертных греха на весь род проклятьем и легли… Просила же меня бабушка быть осмотрительней с мужчинами… – Таня сжала голову ладонями – в висках бухало так, будто еще немного, и черепная коробка разлетится на куски. – Эх, Дронова, Дронова… А ведь в твоей жизни уже было два “звоночка”. Но ты их не услышала…»

Красный диплом давал некоторые преимущества, ее приглашали в фирму, занимающуюся разработкой новых полимерных материалов, но Татьяна пошла работать учителем в обычную школу.

Это была ее первая осень в ранге педагога. Вечером, возвращаясь домой, она накупила гору продуктов и, выйдя из магазина, поняла, что все не донесет. Свалила пакеты на лавочку в скверике, потрясла в воздухе онемевшими кистями и огляделась в поисках частника, который согласился бы подбросить ее до дома.

Через низенькую ограду перемахнул парень:

– Танька, привет!

– Семенов, ты, что ли? – не поверила глазам Дронова.

– Надо же, узнала, а мне все говорят, изменился. Когда мы с тобой последний раз виделись, на выпускном?

Таня кивнула, хотя неоднократно следила сквозь щелку в занавеске, как он с очередной девицей заходит в свой подъезд, кусала губы и плакала. А потом одноклассник, в которого она была безответно влюблена, куда-то пропал – соседки говорили, съехал на съемную квартиру. И вот, пожалуйста, такая встреча…

– Я на машине, подброшу тебя до дома, – заявил Семенов и поволок пакеты к стоявшему неподалеку блестящему черному джипу.

Танина мать лечилась в санатории и должна была вернуться только через два дня. Семенов прошел в гостиную, вальяжно развалился на продавленном стареньком диване и попросил чаю.

Вспомнили школу. Семенов похвастался, что сумел отмазаться от армии и вот уже четыре года работает охранником у одного из депутатов Госдумы. Получает хорошо, купил джип. С квартирой пока не получается, живет на съемной, но это дело времени.

– А ты… женат? – выдавила из себя Таня.

– Не-а! – загоготал Семенов. – На хрена мне это нужно! А ты чего интересуешься, до сих пор по мне сохнешь, что ли?

На глазах у Дроновой выступили слезы.

– О! В точку попал! – изумился Семенов. – А чего ревешь? Я ж рядом! Пользуйся!

После той ночи Таня еще несколько раз встречалась с Семеновым то у него на квартире, то на чьей-то даче… Иногда слышала в ответ: «Не, сегодня не могу. Позвони через недельку».

Все закончилось через год. Таня услышала в трубке знакомое радостное гоготание: «Танька, привет! А я в Америке! Живу теперь здесь! Клево, да? Прилечу на побывку, пересечемся!»

Еще три года она жила воспоминаниями. А потом в ее жизни появился учитель информатики из соседней школы Вадим Снедаев. Они познакомились на окружной олимпиаде.

Когда работы старшеклассников были проверены и протоколы с результатами оформлены, в учительской накрыли стол. Татьяна, у которой с самого утра маковой росинки во рту не было, захмелела с одного бокала шампанского, и ее, по выражению любимых ученичков, пробило на хи-хи. А Вадим, найдя в лице коллеги благодарную слушательницу, принялся травить анекдоты. Учительницы из его школы кривились, но он их кислых физиономий не замечал.

После пьянки Вадим вызвался проводить смешливую химичку домой. По пути они забрели в какую-то кафешку, выпили там коньячку и неожиданно для Дроновой оказались в однокомнатной квартире Снедаева, заставленной коробками и огромными тюками с каким-то барахлом. Хозяин небрежно извинился за беспорядок, мол, квартиру бабушка в наследство оставила, он совсем недавно переехал, нет времени вещи разобрать.

Сначала Вадим включил музыку и они немного потоптались в обнимку на свободном от узлов и коробок пятачке, затем хозяин предложил Тане посмотреть на видео мягкую эротику. Сеанс длился не больше пяти минут, а потом Вадик старательно воспроизвел действия киномастеров эротического жанра.

В этой квартире они встречались еще несколько раз, но уже без вина и танцев. Не сказать, что секс с Вадимом доставлял Тане большое удовольствие, но она решила, что постель в семейной жизни не главное. В том, что Вадим сделает ей предложение, она не сомневалась. Еще в первый вечер на вопрос, был ли он когда-нибудь женат, потенциальный супруг ответил: «Не у всех же складывается». И Таня почему-то решила, что Вадику не везло с женщинами и он очень хочет создать семью.

А в канун весенних каникул ее пригласила к себе в кабинет директор. Разговор начался с вопроса: «Татьяна Леонидовна, это правда, что вы встречаетесь с учителем информатики Снедаевым из школы №…? А вам известно, что он женат и имеет двоих детей? Советую вам подумать над тем, как ваше поведение согласуется с моральным обликом советского… то есть русского учителя».

Когда Вадим в очередной раз позвонил с предложением встретиться, Таня сказала, что не хочет его больше видеть.

В замке повернулся ключ. Вошедший в камеру охранник поставил на скамью пакет и пятилитровую канистру питьевой воды. Посмотрел на Дронову сверху вниз. По-доброму посмотрел, с сочувствием. Сокрушенно покачал головой. Таня хотела спросить, что это за посылка и от кого, но вспомнила, что парень не понимает по-английски.

Охранник ушел, и Таня заглянула в пакет: мыло, паста, зубная щетка, коробка с рахат-лукумом, коробка с халвой, прозрачный кулек с яблоками и апельсинами.

«Это Мустафа! Наверное, его выпустили. А передачка – это знак, что он помнит обо мне и делает все возможное для моего освобождения. Но почему нет никакого письма или хотя бы записочки?»

Она вскочила, перевернула пакет и вытрясла содержимое на лавку. Поверх коробок со сладостями упали две яркие упаковки размером с почтовую открытку, на которых была нарисована девушка в нижнем белье, и розовая пачка прокладок Carefree. Такое могла вложить в посылку только женщина. Марина. Значит, она уже здесь. Бросила своего Игоря – и примчалась на выручку.

– Мариночка, дорогая моя, спасибо тебе… – прошептала Таня, прижимая к груди запаянные в полиэтилен трусики.

На сей раз звук вставляемого в замок ключа был таким резким, что Таня вздрогнула. Дверь открылась, и в камеру шагнула особа лет двадцати восьми в длинной, до середины бедра, футболке. Поначалу Дроновой показалось, что, кроме нее, на новенькой ничего нет, но когда та, усевшись нога на ногу, поддернула подол, показался край джинсовой юбки.

Судя по всему, девица бывала здесь не раз. Достала из кармашка юбки деревянную палочку для маникюра и принялась старательно чистить под ногтями, напевая под нос какую-то тягучую восточную мелодию.

Закончив сеанс маникюра, соседка положила палочку обратно в карман и, бросив короткий взгляд на Таню, недобро ухмыльнулась.

– Goоd afternoon![26]– едва слышно поздоровалась Дронова. Девица не ответила.

Принесли ужин, но у Тани сама мысль о еде вызвала приступ тошноты. Соседка смела все и теперь макала хлеб в жижу от овощного рагу. Татьяна протянула ей свою тарелку:

– Please[27].

Девица, не повернув головы, мгновенно схватила угощение, плюхнула Танину миску на опустевшую свою и принялась активно работать ложкой.

Вскоре зарешеченное окошечко начало стремительно темнеть, и в камере зажглись еще две лампочки.

Соседка, погладив живот, улеглась на скамье. Тане пришлось подвинуться на самый край.

«А где я буду спать? – все так же равнодушно подумала она. – Больше же лежачих мест нет. Значит, камера рассчитана на одного. А зачем тогда ее ко мне подселили?»

Жизненного опыта у Татьяны Дроновой было с гулькин нос. Его отсутствие восполняли сведения, полученные из книг (по большей части детективов и любовных романов) и телесериалов. И в этом интеллектуальном багаже появлению соседки нашлось объяснение: «Она подсадная утка. Должна наладить со мной контакт, выпытать, кому я везла героин, от кого, сколько мне заплатили; записать мои слова на пленку (наверное, под широченной футболкой у нее диктофон!) и потом выступить на суде свидетелем обвинения. Но почему она тогда так странно себя ведет? Должна втираться в доверие, делать все, чтобы расположить к себе… Видимо, усыпляет мою бдительность! Ведь если бы она сразу стала набиваться в подруги, я бы заподозрила неладное…»

Эти размышления прервал охранник, который вошел в камеру, неся под мышками по скатанному в рулон матрасу. Таня поднялась со скамьи, освобождая место для поклажи. Но его хватило только для одного рулона. Конвоир бесцеремонно хлопнул по лодыжке девицы. Та, не открывая глаз, подтянула к себе колени.

Буркнув что-то себе под нос, тюремщик отошел к стене и откинул широкую полку. Два шага влево, к окну, щелк, и второе спальное место тоже готово.

«Прямо как в поезде, – удивилась Дронова. – А я думала, что эти доски у стены – панели».

Когда за охранником закрылась дверь, Таня взяла одну из скаток и направилась к дальней – той, что ближе к окну, полке. Неожиданный сильный толчок – и она отлетела к противоположной стене. Едва удержавшись на ногах, отступила в угол.

Соседка раскатала на дальней полке один из рулонов. Внутри тонкого матраса оказались подушка-валик, комплект постельного белья и одеяло.

Таня стояла, прижавшись к стене и не зная, чего ждать от сокамерницы. И только когда та улеглась, медленно подошла к пустующей полке и, с опаской поглядывая на соседку, стала застилать простыней матрас. И встретилась-таки с девицей глазами. Не поднимая головы от подушки, та прошипела:

– Оруспун! На-та-са! – Сказано это было с таким злым презрением, с такой ненавистью, что Таня долго не могла заснуть. А проваливаясь в тревожную дремоту, мгновенно открывала глаза, когда со стороны торцевой стены раздавался шорох. И облегченно вздыхала, когда оказывалось, что сокамерница просто переворачивается с боку на бок.

В те минуты, когда Таню одолевал сон, она видела школу. Не ту, где сейчас работала, а ту, где училась. Чаще всего в этих обрывочных сновидениях возникали лица Коли Мазаева и Вити Стрелкова, которые ушли после девятого класса.

Травку Колька и Витек покуривали и в школе, а поступив в какое-то ПТУ, с недавних пор громко именующееся колледжем, быстренько перешли на «колеса», а потом и на героин. Деньги на дурь доставал Витек – сын богатых родителей, которые уже несколько лет были в разводе. Папа с мамой будто соревновались в щедрости, доказывая друг другу, кто больше заботится о сыне. А отпрыск этим беззастенчиво пользовался.

Колькины родители были законченными алкоголиками и о существовании сына вспоминали, только когда им не хватало денег на очередную бутылку – у него всегда можно было нашарить в карманах пару десяток или даже полтинник.

Танин класс сдавал выпускные экзамены, когда по школе прокатился слух: Колька и Витек загнулись от передозы. На похороны из бывших однокашников пошли только Дронова и еще один парень из параллельного.

Могилы для мальчишек вырыли на одном кладбище, но на разных участках. Таня успела проститься с обоими. Родители Витька, стоя по разные стороны гроба, выкрикивали в лицо друг другу проклятия. Оба словно обезумели от горя. Колькины отец с матерью держали друг друга в объятиях – они были так пьяны, что едва стояли на ногах.

Дома Дронову ждал серьезный разговор. Узнав, что Таня ходила прощаться с наркоманами, мать пришла в бешенство. «Может, ты им еще и сочувствуешь?! – бушевала она. – Может, даже оправдываешь? Мол, они не виноваты, у них просто слабый характер? Так знай, у меня другое мнение: я бы таких, как твои Колька и Витька, в первый раз застукав с травкой, сразу бы отправляла в Сибирь, в самую глухую тайгу, и оставляла бы там без еды и теплой одежды. Вот тогда бы у них сильный характер и сформировался в борьбе за существование. А нелюдей, которые молодых наркотиками снабжают, живыми бы в выработанные шахты сбрасывала. Без суда и следствия. Сама бы сталкивать помогала! И в душе ничего бы не дрогнуло!»

Утром обрывочный сон не забылся. Лежа с открытыми глазами, Таня мысленно обращалась к матери: «Как ты тогда говорила: без суда и следствия? Будь так, я бы уже лежала на дне шахты с переломанными руками-ногами».

И Таня впервые с момента ареста тихонько заплакала.

СОВЕТ ПЯТЕРЫХ

Вопреки утверждениям местных властей, представитель Российского консульства в Анталье приехал в отделение, где содержалась соотечественница, не в понедельник, а в одиннадцать утра в воскресенье. Но к подозреваемой в перевозке наркотиков гражданке РФ его не пустили, потому что, отбывая на выходные, начальник отделения несколько раз повторил подчиненным: «Русский консул приедет в понедельник, и я сам буду его принимать и сопровождать». А вот насчет адвоката никаких установок дано не было. Кроме того, прилетевшего из Стамбула защитника сопровождал никто иной, как Кемаль Озкан, член одной из самых уважаемых на Анталийском побережье семей.

Прежде чем проводить высоких гостей в комнату для свиданий, там по распоряжению начальника дежурной части проветрили и даже протерли пол.

Открыв дверь камеры, охранник знаками показал Тане: выходи. А у нее ноги будто приросли к полу. В голове застучало: «Куда они меня? А вдруг суд уже состоялся и сейчас объявят приговор?»

В комнате с большим, похожим на обеденный столом и двумя длинными скамьями она увидела двух мужчин в строгих темных костюмах.

Оба стояли возле окна и разом обернулись на звук шагов. Тот, что помоложе, двинулся ей навстречу, приветливо улыбнулся:

– Здравствуйте, Таня. Меня зовут Кемаль. Я друг Насти Тищенко. А это мой друг, – он повел рукой в сторону оставшегося стоять у окна невысокого плотного мужчины. – Его зовут Мухаммед. Он адвокат. Если вы дадите согласие, он будет вас защищать.

Тане очень хотелось верить, что вместе с этими незнакомыми мужчинами пришло избавление – от ложного обвинения, от пребывания в камере с невесть за что ненавидящей ее девицей, от страха, от неведения, от сжимающей сердце боли. Но она боялась верить.

– А где сама Настя? – спросила она тихо.

– Они с Мариной ждут нас в кафе за углом. Таня, к сожалению, у нас не так много времени. Мы тут, можно сказать, неофициально. Сейчас вы расскажете нам все, что произошло. Начиная с вашего знакомства с Мустафой. Когда и как он предложил вам слетать в Стамбул… Особенно подробно о посылках, которые передавали друг другу братья.

Собственно рассказ занял минут пятнадцать, не больше, но Кемаль часто ее останавливал, уточнял, а потом переводил ее слова другу – тот быстро, как заправская машинистка, стучал по клавиатуре ноутбука.

– Что со мной будет? – замирая от страха, спросила Таня, когда адвокат закрыл крышку компьютера. Ей огромного труда стоило удержать готовые хлынуть из глаз слезы. Проглотив подступивший к горлу ком, она прохрипела: – Хоть вы-то мне верите?

– Конечно, верим. – Кемаль взял ее за локоть. – Мухаммед – один из лучших адвокатов. Мы собрали много материала о Мустафе. Есть доказательства того, что вы далеко не первая, кого он использовал в качестве наркокурьера. Использовал втемную. Будем надеяться, что собранных нами сведений хватит для того, чтобы с вас сняли обвинение. Гарантировать, как у вас говорят, железно мы не можем, но шанс есть. Большой шанс… Да, девчонки передают вам привет и спрашивают, что нужно из еды и вещей. Может, какая-то одежда, косметика.

Губы Тани тронула улыбка.

– Косметика… Это наверняка Маринкина идея. Она ненакрашенная даже за хлебом не выйдет.

Кемаль рассмеялся:

– Точно, про косметику – это она. Настя сто раз напомнила, чтоб мы спросили, как тут кормят и какие овощи-фрукты можно передавать. Хорошие у вас подруги, Таня.

– Я знаю. – Она покосилась на Мухаммеда и, привстав на цыпочки, жарко зашептала Кемалю на ухо: – А сколько нужно будет заплатить вашему другу? Понимаете, у меня с собой только восемьдесят долларов и еще четыреста в номере, в сейфе. На руках вообще ни копейки. Только в сумке, которую отобрали. Но если я скажу, что на адвоката, мне же их должны отдать, правда? А если этого не хватит, я займу у девчонок.

– Мы этот вопрос уже решили.

Они прощались, когда Таня вдруг замолкла на полуслове и, силясь что-то вспомнить, свела к переносице брови:

– Кемаль, а что значит по-турецки «оруспун»?

– Хм-м… А где вы это слышали?

– От соседки по камере. Она меня за что-то ненавидит. Я даже боялась, что она меня ночью задушит.

Насторожившийся при слове «оруспун» Мухаммед обратился к Кемалю с коротким вопросом. Тот быстро перевел суть Таниных опасений насчет сокамерницы. Мухаммед положил портфель с бумагами и ноутбуком на стол и, бросив на ходу какую-то реплику, вышел из комнаты.

– Мухаммед сейчас попробует что-нибудь сделать, – пообещал Кемаль. – Узнает, есть ли возможность развести вас по разным камерам.

– А за что она на меня взъелась-то? Ведь абсолютно никакого повода не было.

– Надеюсь, Мухаммед это выяснит.

В комнате для свиданий было душно почти так же, как в камере, и Таня сочувствующим взглядом окинула костюм Кемаля:

– Вы хоть пиджак расстегните, а то умрете от жары.

– Ничего. Мы же должны были произвести впечатление. У турок, особенно у госслужащих, к людям в костюмах – особое отношение.

На пороге появился Мухаммед. На лице, которое в предыдущие полчаса пугало Настю строгостью и даже суровостью, сейчас играла легкая улыбка. Минуты три он что-то рассказывал Кемалю, изредка косясь на Дронову. Пару раз касался пальцами груди и чуть наклонял голову.

«Извиняется, что не говорит по-русски», – догадалась Таня. Развела руками, кивнула в ответ: дескать, ничего страшного, я подожду.

Мухаммед давно закончил повествование, а Кемаль все никак не приступал к переводу, потирая ладони и кусая губы.

– Ну? – не выдержала Дронова.

– Конфликт, кажется, улажен. Соседка больше не будет на вас злиться. Мухаммед ей все про вас объяснил. Она сочла вас конкуренткой.

– А она кто?

– Проститутка.

– …

– Мириам и ее… коллеги считают, что русские девушки, у которых в Турции случаются романы… – Кемаль говорил медленно, тщательно подбирая слова, – развращают местных мужчин, потому что любят их бесплатно, а зачастую и сами дарят им подарки. Поэтому бизнес турецких проституток в последние годы стал падать. Они даже хотели обратиться в правительство с требованием прекратить… – тут серьезность Кемалю изменила и, прыснув, как мальчишка, он закончил: – Русский демпинг.

– А откуда она узнала про меня и Мустафу?

Повернувшись к Мухаммеду, Кемаль что-то сказал по-турецки. Адвокат неопределенно пожал плечами, но свою версию все же выдвинул.

– Мухаммед думает, что ей здешние полицейские рассказали, – перевел предположение друга Кемаль. – Предупредили, наверное, чтоб вела себя прилично – все-таки с гражданкой другой страны сидеть будет. Ну и заодно поведали, за что вы, Таня, сюда попали.

Мухаммед снова горячо заговорил, обращаясь то к Дроновой, то к закадычному другу.

– Он, – Кемаль кивнул в сторону адвоката, – просит, чтоб я вас успокоил. Теперь Мириам целиком на вашей стороне. Мухаммед рассказал ей, как вы пострадали… Как этот негодяй предал вашу любовь, воспользовался ею… Мухаммед говорит, что она чуть не заплакала.

И все-таки порог камеры Таня переступила с опаской. Мало ли, может, Мухаммед что-то неправильно понял или Кемаль не так перевел. Но сомнения развеялись в один миг. Сидевшая на лавке Мириам, увидев Дронову, вскочила, подлетела к ней и… заключила в объятия.

Зайдя в кабинет начальника дежурной части поблагодарить за предоставленную возможность встретиться с подзащитной, Кемаль и Мухаммед застали там представителя российского консульства – молодого брюнета с чуть раскосыми глазами. Тот настаивал на своем праве переговорить с российской гражданкой, втянутой в криминальную историю.

Кемаль быстро сориентировался и, пока Мухаммед отвечал на вопросы офицера полиции о жизни в Стамбуле, громких расследованиях и процессах, отвел консульского работника в сторонку:

– Вы не волнуйтесь, с Татьяной Дроновой все в порядке. Скорее всего, обвинение будет снято в ближайшее время. Мужчина, который сейчас разговаривает с полицейским, – ее адвокат.

– А вы, простите, кто?

– А я – сочувствующий по имени Кемаль.

Консульский работник сменил тон:

– Я Дамир.

– У меня есть предложение. Здесь рядом, в кафе, нас с Мухаммедом ждут с отчетом Татьянины подруги… Пойдемте с нами.

Марина и Анастасия что-то увлеченно обсуждали, размахивая руками.

Оказалось, Мироновой из Сиде позвонила ее знакомая Света. Узнав от Игоря о беде, случившейся с соотечественницей, она собрала чуть ли не всех проживающих в отеле русских, и землячество постановило: немедленно начать сбор средств в пользу Татьяны Дроновой и как можно большим составом выехать в Анталью для проведения митингов перед зданиями тамошних госучреждений. Члены инициативной группы, по словам Светланы, уже закупили ватман, фломастеры и сейчас пишут плакаты протеста.

– Вы что, это всерьез? – спросил Дамир с тревогой в голосе.

– Ну плакаты, может, и лишнее, – заметила Настя. – Но если дело дойдет до суда…

– …Тогда и плакаты будут совсем не лишние, – прервала подругу Марина. – Да у них весь бюджет страны на туризме держится, а больше половины курортников – русские. Думаете, не струхнут, когда все наши центральные каналы – и Первый, и Россия, и НТВ – с камерами и микрофонами к знанию суда на организованный нами митинг прикатят? Будьте спокойны, приедут как миленькие – это я на себя беру.

– Стоп! Стоп! Стоп! – выставил вперед ладони Кемаль. – Послушайте теперь, что мы вам скажем…

Приведенные мужчинами доводы пришлось признать разумными, хотя поначалу они и вызвали бурные протесты.

Марина набрала номер Светланы. На сей раз Миронова излагала коротко, делая акценты на важном и опуская детали. Подключила профессиональное мастерство, предполагающее умение отказываться от собственного мнения, если оно не совпало с позицией руководства, и быстро ориентироваться в потоке информации.

Закрыв крышку мобильника, Марина сокрушенно покачала головой:

– Эта Света просто ураган какой-то! Говорит, все равно приеду и девчонок привезу. Чтобы быть в центре событий и иметь возможность немедленно реагировать. Судя по всему, в отеле уже никто не отдыхает – все готовятся к борьбе за справедливость.

– И когда они намерены приехать?

– Завтра, во второй половине дня.

– Ну, думаю, к тому времени Таня уже будет на свободе. Отпразднуем это событие большой компанией.

Дронову выпустили еще до обеда. Выйдя на улицу и попав в объятия Насти и Марины, она разрыдалась, потом начала смеяться, потом снова плакала…

Одетую по-турецки девушку славянской наружности, которая стояла поодаль, первым заметил Дамир. Он едва заметно кивнул головой в сторону незнакомки и спросил у продолжавших обниматься подруг:

– Вы ее знаете?

Мгновение Марина, Настя и Таня всматривались в черты женщины, голова которой была плотно повязана шелковым темным платком.

– Тина! – Дронова кинулась к ней и вдруг остановилась как вкопанная. Женщина сама шагнула Тане навстречу, обняла и, уткнувшись лицом в плечо, заплакала.

– Тиночка, дорогая, ну что ты… Все же хорошо закончилось, меня отпустили… – Таня гладила Тину по голове, целовала в шелковую макушку. Но та продолжала сотрясаться в рыданиях.

– Девочки, дайте скорее воды! – взмолилась, обернувшись к подругам, Дронова.

Минералка нашлась у Дамира. Тина, сделав несколько глотков, немного успокоилась. Заговорила, обращаясь только к Тане, но ее мокрые от слез глаза скользили по лицам сгрудившихся вокруг незнакомых людей, ища понимания и прощения.

– Я, когда услышала, что тебя за наркотики арестовали, не поверила… Сразу поняла, что это Мустафа тебя втянул, подставил. Закрыла магазин – и к Исмаилу на работу. Вместе поехали к его дальнему родственнику, который в полиции работает. Тот велел не вмешиваться, а то могут и нас в соучастники… Ведь это мы тебя с Мустафой познакомили. Танечка, милая, если бы хоть что-то зависело от меня, да я бы… Но мужчины сказали, чтоб и думать забыла. Честное слово, я этого Мустафу первый раз на свадьбе увидела и вообще не знала, кто он! А он такой сволочью оказался! Прости меня.

– Уже простила, – Таня вытерла слезы на Тининых щеках. – А здесь-то ты как оказалась?

– Я уже второй день тут дежурю. Вчера несколько часов простояла, смотрела на полицейских, которые из участка выходят. Думала, увижу, у кого лицо доброе, подойду, спрошу про тебя. Но так и не решилась…

– А Исмаил знает, что ты здесь?

Тина помотала головой.

– Тогда тебе, наверное, лучше тут с нами не стоять. Вдруг увидит кто…

– Да-да, я сейчас пойду. А ты в отель уже не вернешься?

– Не знаю. – Таня вопросительно посмотрела на Кемаля.

Тот недоуменно пожал плечами:

– А зачем? Сейчас позвоним, чтоб вещи сюда переслали.

– Ну, тогда до свиданья. Привет Москве. – Тина попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой.

Мухаммед распрощался – ему срочно нужно было вылетать в Стамбул. Дамира удалось уговорить поехать на дружеский обед.

Еще не подали горячее, когда в ресторан ворвалась компания загорелых девчонок.

– А вот и Света, – выдохнула Миронова. – Кемаль, извини, я не предупредила. Они мне позвонили, и я сказала, куда едем…

– Да перестань ты оправдываться! – весело прикрикнул на нее Кемаль. – Это ж здорово! Девчонки, идите сюда!

Из-за стола встали в пятом часу.

– Нам пора обратно, – с сожалением известила Света. – Вообще-то мы с девчонками хотели по здешним дискотекам пробежаться. Но как мы отсюда ночью выберемся?

– Никаких проблем! – вскричал Кемаль. – Возвращаться не надо, оставайтесь здесь. Я вам устрою места в отеле. У вас когда путевки заканчиваются?

– Через два дня.

– Ну так и проведите их в Анталье.

Девчонки запрыгали, хлопая в ладоши.

– А вещи? У нас же вещи там остались, – урезонила подруг Света. – И потом нужно рассказать всем, что Таню освободили. Деньги обратно раздать.

В конце концов решили так: Света и одна из ее соратниц едут в Сиде – решают там финансовые проблемы, выписывают из отеля всю компанию, забирают чемоданы – и к вечеру возвращаются в Анталью.

В холле небольшого, но очень уютного и, судя по обстановке и вышколенному персоналу, весьма дорогого отеля Кемаль, смешно загибая пальцы, принялся считать количество постояльцев и номеров.

Таня боком, приставными шагами приблизилась к нему и, виновато потупившись, сказала:

– Я знаю, что и так вам много хлопот доставила, но можно мой билет поменять на сегодня?

– Но почему вы хотите уехать? Хотя это глупый вопрос… – Он замолчал, опустив глаза. А потом умоляюще произнес: – Если вы останетесь, я сделаю так, чтоб вам ничто не напоминало… Мы поедем кататься на яхте, займемся дайвингом. Вы когда-нибудь опускались на дно моря? Нет? Это так здорово! Я возьму у ребят парашют, можно будет полетать над морем. А хотите, завтра же поедем в Памуккале? Я прошу вас, останьтесь! Настя же вас одну не отпустит… – Тут он спохватился, что выдал себя, и добавил: – И Марина тоже. Они с вами полетят. А дома вам всем придется объяснять родным, почему вы вернулись раньше. Зачем близких расстраивать?

– Хорошо, я останусь. Но если вам не трудно… у меня еще две просьбы. Я понимаю, что это наглость, неприлично с моей стороны…

– Говорите! – потребовал вмиг повеселевший Кемаль.

– Во-первых, я хотела бы завтра отнести передачу Мириам. У меня могут не принять, а вам не откажут…

– А во-вторых? – подбодрил ее Кемаль.

– А во-вторых, – как эхо повторила Дронова и вдруг, с отчаянной прямотой глядя собеседнику в глаза, выпалила: – Вы уверены, что Мустафа виноват? Что он не жертва, как и я? Вы его не знаете, а я знаю! Он не мог, понимаете, не мог совершить такую подлость! Да-да, я помню, что вы рассказывали. Про все эти жуткие истории, которые были до меня. А если и тогда во всем был виноват его брат? Если Мустафа изо всех сил сопротивлялся, не хотел, а брат его заставлял? Даже нет, не заставлял, а просто ставил перед фактом. Мустафа не мог его ослушаться – Мурат же старше, и вообще у вас на Востоке не принято отказываться от родственников. И сейчас Мустафа сидит в тюрьме, а я его бросаю, предаю…

– Таня, опомнитесь! Вы все перевернули с ног на голову. Это он предатель, а не вы…

– Ладно, оставим это. – Дронова закрыла лицо руками. – Но у него хотя бы есть адвокат?

– Есть. И очень хороший.

Через пять минут Кемаль появился возле шумной девичьей компании со связкой ключей в руках:

– Значит, так, милые дамы. Я взял на себя смелость и, не спрашивая вашего мнения, расселил всех следующим образом: Таня, Марина и Настя займут двухкомнатный люкс. Там как раз три спальных места. Вы, юные леди, – он кивнул членам студенческой команды, – занимаете двухместный номер. Соседний я забронировал для вашей предводительницы и ее верной Санча Панса.

– А вы? – Одна из юных леди, которую, кажется (Кемаль не запомнил), звали Катя, кокетливо вспорхнула ресницами.

– А я уже здесь живу. Мой номер – 201. Милости прошу всех в гости. – Это «всех» присутствующих не обмануло, Кемаль смотрел только на Настю.

– Опять облом, – изобразила глубокое огорчение Катя. – Что тут поделаешь? Серьезные мужчины предпочитают взрослых женщин. Ничего, девочки, у нас еще все впереди. – Лукавое выражение ее лица и нарочито удрученный тон вызвали такой взрыв хохота, что стоявшая возле ресепшн чопорная дама лет семидесяти вздрогнула и оглянулась. В ее взгляде читались укор и снисходительность: молодежь, что с них взять?

Вечером Таня и Марина остались в номере: и та, и другая категорически отказались съездить куда-нибудь оторваться. Настя хотела присоединиться к подругам, но те замахали на нее руками: «Езжай, езжай! А то повесим на бедного Кемаля этот детский сад – даже неприлично!»

Утром обе сделали вид, что крепко спят, когда Тищенко, сняв туфли в коридоре, на цыпочках вошла в номер и, раздевшись, забралась под одеяло.

ШИВОРОТ-НАВЫВОРОТ

За завтраком долго обсуждали, куда отправиться: на морскую прогулку с рыбалкой и дайвингом или в Памуккале. С перевесом в один голос победил второй вариант. Для путешествия такой большой компанией одной машиной было не обойтись, и Кемаль хотел попросить кого-нибудь из друзей-автовладельцев поехать с ними. Но Настя заявила, что хочет сама порулить и предложила взять машину напрокат. Кемаль засомневался:

– У нас тут такие дороги… и правила почти никто не соблюдает…

– Удивил! – воскликнула Марина. – Приезжай, дорогой, в Россию, еще не такого насмотришься! А наша Настя уже десять лет за рулем!

Кемаль без особого энтузиазма согласился. В дороге сидевшая рядом с ним Марина не без гордости наблюдала, как, то и дело бросая взгляд в зеркало заднего вида, он восторженно цокал языком.

К концу третьего часа пути по обеим сторонам дороги стали мелькать древние арки, саркофаги и мавзолеи.

– Что это? – завертела головой Марина.

– Самое древнее кладбище в мире, – ответил Кемаль. – Во втором веке до нашей эры здесь был город Иераполис. От дворцов и домов, как видите, ничего не осталось, а некрополь сохранился.

– Да, Турция – уника-а-альная страна, – с едва заметной иронией протянула Марина. – Все самое-самое только здесь. И самые древние памятники, и самые великие открытия.

Кемаль на нее не обиделся:

– Ну не все, конечно. Порох, как ни крути, китайцы изобрели. А вот пергамент впервые стали делать здесь, на территории современной Турции. И Николай-чудотворец у нас, в Мирах Ликийских, родился, и Георгий Победоносец – из наших краев, из Каппадонии. Гомер опять же…

Наконец на горизонте показались белые вершины Памуккале.

Выйдя из машин, они увидели огромные сталактиты, сверкающие на солнце белоснежные террасы-травертины и отбрасываемые ими голубоватые тени. Но когда процессия ступила собственно на территорию Памуккале, оказалось, что соляная наледь не такая уж и белая, а на нижнем плато сотни тысяч туристских ног протоптали глубокие колеи, по которым текут грязно-серые ручьи. Да, с той поры, когда Андрон Кончаловский снимал здесь свой знаменитый фильм, приспособив Памуккале под остров феи Калипсо, семь лет державшей в плену доблестного Одиссея, здесь многое изменилось, и не в лучшую сторону.

До большой круглой ванны, выточенной водными потоками в горной породе, доплелись едва живые. Солнце жарило нестерпимо, будто собиралось установить температурный рекорд. Плюхнувшись с разбегу в воду, дамы принялись колотить руками по воде, гоняться друг за другом и визжать так, что Кемаль, состроив испуганную мину, высказал опасение о сходе лавин. У него, стоящего на краю природного водоемчика, был вид любящего папаши, вывезшего шумное озорное семейство на пикник.

Путь обратно, к автостоянке, оказался не в пример легче – вероятно, водичка в «джакузи» и впрямь обладала бодрящими свойствами.

Следующим пунктом культурной программы был находившейся неподалеку бассейн Клеопатры. Кемаль купил всем билеты, а сам отошел к машине.

Дно бассейна было живописно уставлено обломками колонн и капителей, кусками стен, на которых прекрасно сохранился высеченный на камне орнамент. В одном месте была прикопана амфора.

Стоя в очереди к камере хранения, куда на время купания следовало сдать сумки и верхнюю одежду, возглавляемая Настей компания оказалась по соседству с большой группой русских туристов. Их обрабатывал экскурсовод, утверждавший, что останки величественных строений и использовавшаяся для хранения вина посудина лежат на дне озера два тысячелетия, со времен Клеопатры. Дескать, здесь когда-то стоял дворец, разрушившийся от того, что фундамент подточили подземные горячие источники. Пораженной красотой новоявленного водоема царице было предложено: давайте очистим дно, чтобы вам было сподручнее купаться, но Клеопатра строго-настрого запретила это делать.

Гид говорил с восторженным придыханием, и было ясно, что часть суммы, которую туристы выложат за удовольствие поплескаться в водах, некогда омывавших царское тело, непременно перекочует в его карман.

– Видите чуть выступающую из воды колонну? – показал он на середину озера. – Клеопатра очень любила сидеть на ней. Вы тоже сможете это сделать, а здешний фотограф – его работы регулярно участвуют в международных выставках – запечатлит вас, и вы увезете домой свой высокохудожественный портрет.

– Послушайте, ну зачем вы людям головы дурите! – не выдержала Настя. – Все эти обломки – новодел, состряпанный в одной из мастерских, где тысячами фигачат колонны, статуи и амфоры для дворов, садов и огородов. Мы, пока сюда ехали, штук сто таких лавок под открытым небом видели, где хоть Апполона, хоть Венеру Милосскую за копейки купить можно – не то что куски развалин. А эта ваша колонна, на которой в раздумьях о тяжелой женской доле любила сидеть Клеопатра… Ну бред же, полный бред! Да вы ее небось раз в полгода меняете, потому как за сезон туристы эту «реликвию» до основания своими задницами стесывают!

– Вы не правы… – промямлил сбитый с толку гид.

– Я не права?! – Настя обвела глазами присутствующих, призывая разделить свое праведное негодование. – Он гонит полную туфту, а я не права! Дамы и господа! Могу поспорить на что угодно, что никакая Клеопатра в этом бассейне не плескалась. И даже никогда не забредала в эти края. Но людям нужны красивые легенды, а бедным туркам – заработок, чтоб кормить своих многочисленных детей. Так давайте оценим их богатую фантазию, а также усилия по перетаскиванию тяжестей и заплатим по десять евро. Путь впереди у всех неблизкий, а водичка – классная. Чего ж не поплескаться-то!

Гид обалдело наблюдал, как вся вверенная ему группа рванула к кассе.

– Вот так-то, дорогой соотечественник. – Настя панибратски потрепала обескураженного экскурсовода по плечу. – Правда-то она всегда лучше и выгодней.

Кемаль ждал их в машине. Увидев приближающуюся процессию мокроволосых нимф, вышел из авто. Студентки рванулись к нему наперегонки.

– Мы решили ехать с вами! – издали прокричала Катя. – По дороге вы будете учить нас турецкому языку.

– Всегда готов! – рассмеялся Кемаль, вскинув руку в пионерском приветствии.

– Резвые… – буркнула Тищенко, усаживаясь на водительское место.

– Ревнуешь, – обронила Марина. – Ну что, подруги, завтра домой? Нескучненько отдохнули, а? – Марина нервно хохотнула. – Не скажу, что вышло, как мечталось, но, может, оно и к лучшему.

– Это ты о чем? – уточнила, не отрывая глаз от дороги, Настя.

– В первую очередь о себе. Знаешь, что было, когда девчонки к Грохотову за моим чемоданом заявились? Хотя кто их об этом просил? Игорь должен был сам мой багаж в аэропорт привезти, мы договорились…

– Так чего в номере-то было?

– Другая баба. Из ванной на шум высунулась. Светка с ней знакома, в пляжный волейбол пару раз играли… Грохотов поначалу как будто даже струхнул, но быстренько оправился и сквозь зубы: «Передайте госпоже Мироновой, что я до глубины души тронут ее вниманием к моей скромной персоне. Решила даже лишним чемоданом меня не обременять». Ну и еще что-то про то, что отныне я свои заботы о нем могу оставить при себе.

– Это все из-за меня, – дрогнувшим голосом сказала Татьяна. – Если бы ты не уехала… Может, он тебя еще простит и все наладится?

Миронова резко обернулась:

– Да ты никак рыдать над моей несчастной судьбой вздумала? Прекрати! И в голову не бери. Давно пора было сворачивать эту лавочку.

С заднего сиденья раздался тяжелый вздох.

– Ты чего вздыхаешь? – Настя взглянула в зеркало заднего вида на Татьяну.

– Ничего. Просто думаю, как странно все получилось. Шиворот-навыворот. Ты, Настя, ехала, чтоб турбюро на деньги раскрутить…

– В первую очередь, чтоб отдохнуть, а все эти претензии – так, для поддержания формы, для тонуса, – поправила подругу Тищенко.

– В общем, ты ехала за выгодой, а нашла любовь. Марина ждала, что у них наконец-то решится с Игорем. Что он предложит ей пожениться. А вышло совсем наоборот. А я мечтала встретить человека, который… с которым…

– …а приобрела бесценный опыт! – прервала мучительные поиски нужных слов Настя, – тоже, между прочим, немало. Во всяком случае, когда в следующем году мы – только теперь уже, надеюсь, вместе – махнем куда-нибудь на отдых… В Египет там или Таиланд…

– Или в Испанию, – подсказала Марина.

– Можно и в Испанию, – кивнула головой Тищенко. – Так вот, в следующий раз вы, уважаемая госпожа Дронова, будете осмотрительнее при выборе объекта страсти.

– Да я… – пролепетала та, – мне вообще больше никто…

Миронова обернулась. В глазах у Тани стояли слезы.

Наклонившись к Насте, Марина укоризненно прошептала:

– Ну зачем ты?! На больную мозоль…

– А кто ей правду еще скажет, как не подруги. Не боись, Танька! В следующем году мы с Маринкой рядом будем, присмотрим за тобой.

СЛАДКИЕ ПРОВОДЫ

Сборы вышли суматошными и бестолковыми. Несмотря на то что с вечера было решено ехать в аэропорт всей гоп-компанией, студентки дружно проспали. Рейс, на котором возвращались в Москву Татьяна и Настя (как Кемалю удалось пристроить Тищенко в забитый под завязку чартер, неизвестно), улетал раньше всех, в десять утра. Спустя полтора часа домой отправлялась Марина, а еще через час – студентки. Танцевавших всю ночь и вернувшихся в отель под утро, их удалось вытащить из постелей только в девятом часу. Пока девчонок растолкали, пока они рассовали пижамы и косметички по чемоданам, пока спустились на парковку, прошло минут сорок. Водитель заказанного Кемалем такси, воспользовавшись разрешением господина выпить чашечку кофе в баре за его счет, успел сделать это три раза и дважды пополнил запасы колы в бардачке.

В аэропорт мчались на предельной скорости. Но все равно опоздали бы, если бы вылет не отложили на полтора часа.

Услышав сообщение о задержке рейса, Таня всплеснула руками:

– А мы так гнали! По пути столько магазинов было, и у каждого автобусы с туристами. Знали бы, что рейс откладывается, остановились бы, накупили всяких сувениров и сладостей. Если там столько туристов отоваривается, значит, и товары качественные, и цены низкие.

– Ха! Кто вам сказал таких глупостей? – свысока глянула на Дронову Тищенко. – Эти магазинчики по пути в аэропорт – сплошная обираловка. Экскурсоводы заключают договор с их владельцами на десять процентов от суммы, которую оставляют в кассе туристы. Причем премию получают сразу. Последний турист за покупки расплатился, а гид уже тут как тут. Наличку в карман и бегом в автобус. Чем плохо? Нехилый навар и без всяких там налогов.

– Откуда ты знаешь? – удивилась Таня.

– Раз говорю, значит, знаю. Кемаль, разве я не права?

– Допускаю, что такое может быть, – дипломатично уклонился от прямого ответа Кемаль.

Тут к их стоящей особняком группе подошел парень лет двадцати пяти. Извинился перед всеми за то, что вмешивается в беседу, и обратился к Тане:

– Ведь я не ошибаюсь: вы Дронова? Татьяна Дронова?

– Допустим, – ответила за растерявшуюся подругу Настя.

– Про вас статья была в турецкой газете. С фотографией.

– И что вы оттуда почерпнули? – спросила Тищенко, теперь уже почти враждебно.

– Да это неважно, – невежливо отмахнулся незнакомец, по-прежнему глядя только на не знавшую куда себя деть Татьяну. – Нам ее экскурсовод показал, а потом перевел. Написано было, что вы обвиняетесь в организации крупнейшего в Турции наркосиндиката, который занимался производством и транспортировкой героина, экстази и даже ЛСД. Что в подчинении у вас было более двухсот молодых турецких мужчин, к которым вы за малейшую провинность применяли телесные наказания.

– Ух ты! – Пораженная трактовкой дроновского дела Марина чуть не выронила сумку. – Блин, даже гордость берет!

– За кого? – незнакомец оторопело посмотрел на Миронову.

– Ну в первую очередь, конечно, за Таньку, – с едкой иронией ответила Марина. – За неделю пребывания в Турции сколотила мощную шайку да еще успела и всех турецких мачо выпороть… А во-вторых, за эту страну, которая семимильными шагами движется к европейскому образу жизни. Появление желтой прессы – самое что ни на есть убедительное тому доказательство.

– Так вы что хотели-то, молодой человек? – вкрадчиво поинтересовалась Тищенко. – Интервью у госпожи Дроновой взять? Или намерены попроситься к ней в бизнес?

– Да нет… ни то ни другое, – нахмурился незнакомец, явно расстроенный такой отповедью. – Я просто хотел поздравить и сказать, что мы все переживали…

– Может, хотите тогда получить автограф госпожи Дроновой? – с издевкой поинтересовалась Тищенко.

Таня укоризненно посмотрела на подругу: «Ну зачем ты так? Не можешь удержаться от колкости! Парень же искренне, а ты…»

– Молчу, молчу, – поймав ее взгляд, Тищенко покаянно повесила голову. – Молодой человек, а вы каким рейсом летите?

Парень назвал номер рейса.

– Так Татьяна на том же! Зарегистрируйтесь друг за другом, сядете в салоне вместе, вот и наговоритесь. Только ты, Дронова, поосторожнее, а вдруг он все же корреспондент!

– Да нет же! Я же сказал! – возмутился незнакомец. – Почему вы во всем видите подвох?

– Получила? – ехидно поинтересовалась Марина, уводя подругу в сторону.

Сделав несколько шагов, они столкнулись с Грохотовым, который стоял у колонны. Марина замерла на полшаге и полуслове. Медленно повернулась к Насте:

– Прости, мне тут пару слов сказать нужно…

Тищенко одними глазами спросила: «Это он?» Марина прикрыла веки: «Да».

– Как хорошо, что я тебя встретила…

– Разминуться мы с тобой вряд ли могли – билеты на один самолет, – пробурчал, глядя в сторону, Грохотов.

– Я хотела еще раз сказать тебе спасибо…

– За что?

– За отпуск, за то, что не отказался помочь… Вообще за все, что между нами было… Еще я должна вернуть тебе деньги. Они хоть и не понадобились, но все равно спасибо. Вот, возьми, – Марина протянула перетянутые аптечной резинкой купюры.

По-прежнему не глядя ей в глаза, Грохотов взял деньги и небрежно сунул их в задний карман джинсов.

– Пока, – еле слышно попрощалась Марина.

– Угу, – кивнул головой Грохотов и, взявшись за ручку чемодана, быстро пошел в дальний конец аэровокзала.

Тищенко развлекала компанию рассказами о прикольных случаях из своей риэлторской практики. Увидев Марину, она оборвала очередную байку и, бросив на ходу: «Я сейчас», пошла подруге навстречу.

– Все нормально, – успокоила ее Марина.

В это время объявили регистрацию на рейс, которым должны были отправиться в Москву Дронова и Тищенко.

– Вы можете пока пообщаться, – торопливо заговорила Марина, обращаясь к Насте и Кемалю. – А мы с девчонками займем очередь. Будем подходить к стойке – пришлем гонца.

Кемаль проводил ее благодарным взглядом и обратился к Насте:

– Ты приедешь ко мне в Санкт-Петербург?

– Куда?

– В Санкт-Петербург. В Питер. Наша фирма хочет взять там заказ на строительство гостиничного комплекса.

Настя смотрела ему в лицо и молчала. Кемаль смешался:

– Условия, надо сказать, не самые выгодные… Ты же знаешь, мэром в Питере женщина, а они, то есть вы – по природе прижимистые. Я хотел сказать, хозяйственные, экономные. А этот заказ на уровне города, она его сама курирует. Но я руководство убедил, что нам это нужно для престижа. Спасибо отцу – он меня поддержал… Санкт-Петербург – один из самых красивых городов в мире, и если мы выиграем тендер…

Настя продолжала молчать. Кемаль не выдержал и посмотрел ей в глаза:

– Я очень хочу, чтоб ты приехала. Это же недалеко, я узнавал – восемь часов на поезде.

– А для тебя что важнее: подряд в красивейшем городе мира или чтобы я могла к тебе приехать? – спросила Настя.

– Второе, – расплылся в улыбке Кемаль.

– Ну раз так, то приеду. Смотри, Маринка нам руками машет – очередь подошла. Ты уж тут проследи, чтоб они в свои самолеты сели, не опоздали.

– Прослежу.

– Ну пока. А когда у тебя командировка в Питер намечается?

– В начале сентября.

– Позвони перед отлетом. Может, я смогу тебя прямо в аэропорту встретить.

Уже сидя в самолете, Настя набрала номер Кемаля:

– Мы устроились. Татьяна с почитателем ее криминального таланта сели рядом, я – через проход. Щебечут, как канарейки. Недаром говорят: «Ничто так не украшает женщину, как репутация грешницы»… Да они меня не слышат, заняты исключительно друг другом… Я? Ну считай, что завидую. Да, завидую. Я и позвонила только потому, что мне захотелось услышать твой голос. Прилетай скорей, я уже скучаю.

Опустив руку с зажатой в ней трубкой, Кемаль еще долго стоял, уперевшись невидящим взглядом в аляповатую рекламу незабываемого отдыха на турецких берегах. По его лицу блуждала блаженная улыбка.

«Чтоб такая женщина, как Настя, призналась, что скучает… Это многого стоит», – промелькнуло в голове, и он поймал себя на том, что подумал это по-русски.

Раньше ему такое не удавалось.

Примечания

1

Что это? (англ.).

2

Что это? (нем.).

3

Это героин? (англ., нем.).

4

Я могу позвонить? Я имею право на один звонок. (англ.)

5

Очень вкусно. Но я не голодна (англ.).

6

Извините (англ.).

7

Это мой (англ.)…

8

Ночь. Цикада. Птица (нем.).

9

Не хочет ли мадам к нам присоединиться? (фр.).

10

Спасибо (фр.).

11

Простите. Не могли бы вы… (англ.).

12

Почему позже? Сейчас! (нем.).

13

Я хочу пить. Пиво. Немецкое. «Хольстен» (нем.).

14

Это там (англ.)!

15

Все в порядке, мадам (англ.).

16

Спасибо. Вы можете идти (англ.).

17

До свидания (нем.).

18

Я всего лишь хотела убрать в комнате. Это аллергия… Помогите. Отек. Отек Квинке… (англ.).

19

Простите, вы в состоянии заплатить за медицинское обслуживание? (англ.).

20

Проблемы? (англ.).

21

Спид? У тебя СПИД? (англ.).

22

Да. Уже давно (англ.).

23

Добро пожаловать в рай! (англ.).

24

Мадам, подойдите сюда, пожалуйста! (англ.)

25

Вы отказываетесь платить? Хорошо, тогда я пошлю за директором или администратором, который отвечает за обслуживание номеров. Проверим отчеты за каждый день (англ.).

26

Добрый день! (англ.).

27

Пожалуйста (англ.).

Content

Ирина Майорова
Турецкий берег, край любви

АРЕСТ

ПЕРВОЕ УТРО

ВОПРОС РЕБРОМ

ПЛЯЖНЫЙ МАЧО

ТРИДЦАТЬ ТРИ УДОВОЛЬСТВИЯ

ГАДАЛКА

АЛЛЕРГИЯ

ЧУЖАЯ СВАДЬБА

ПЕНА ПО КОЛЕНО

ОСТРОВ КЛЕОПАТРЫ

ЩЕДРЫЙ ПОДАРОК

ЗВОНОК

«ТЕРРИТОРИЯ ПОРОКА»

МАДАМ АДВОКАТ

МИСТЕР ОТЕЛЬ

БЕШЕНЫЕ ДЕНЬГИ

ПОДСАДНАЯ УТКА

СОВЕТ ПЯТЕРЫХ

ШИВОРОТ-НАВЫВОРОТ

СЛАДКИЕ ПРОВОДЫ

Примечания