Ольга Евгеньевна Крючкова

История Пурпурной Дамы

Главные герои:

Род Фудзивара

Тамэтоки – наместник Авадзи (Осака), затем провинции Этидзен

Мурасаки – его дочь, фрейлина

Нобунори – его сын

Кейко, Нобутака – мужья Мурасаки, сановники департамента церемоний (сикибу)

Митинага – регент

Акико – дочь Митинаги, вторая жена императора, госпожа из Южных покоев

Сейси – Яшмовая госпожа[1], мать императора

Садако – жена императора, госпожа из Северных покоев

* * *

Итидзё – император

Киёхара Нагико (Сей Сёнагон) – фрейлина

Татибана Норимицу, Фудзивара Мунзё – мужья Нагико

Масамунэ Ояко (Идзуми Сикибу) – фрейлина, двоюродная сестра Мурасаки

Татибана Митисада – наместник провинции Идзуми, первый муж Ояко

Найси – мать Ояко

Акадзомэ Эмон – фрейлина императрицы Сейси, родственница Ояко

Фуджико – фрейлина

Хитороми – юдзё (куртизанка)

Глава 1

Цубоми – бутон

986 год, поместье Фудзивара в окрестностях Хэйан (Киото)

Фудзивара Тамэтоки неспешно прогуливался по своему саду. Пышная крона деревьев отбрасывала густую живительную тень на извилистую дорожку, выложенную жёлтым камнем, добытым в пяти ри[2] от столицы.

Будучи хозяином крупного поместья, Тамэтоки считался в императорской столице влиятельным аристократом. Недавно овдовев, а на тот момент ему исполнилось всего тридцать лет, Тамэтоки к тому же стяжал славу завидного жениха. С тех пор в его поместье зачастили отцы благородных семейств, намереваясь выгодно устроить судьбу своих юных дочерей. Их вовсе не смущал тот факт, что у вдовца имелись дети: дочь Мурасаки[3], двенадцати лет, и сын – Нобунори – тринадцати, к которым он особенно благоволил.

Мимо отца промчалась Мурасаки – полы её шелкового тончайшего кимоно небесно-голубого цвета, развивались, словно крылья бабочки. Тамэтоки улыбнулся: он любил своих детей, особенно дочь, ведь девочка так напоминала ему безвременно ушедшую жену.

– Госпожа Мурасаки! – послышался строгий голос учителя.

Тамэтоки невольно оглянулся. По дорожке спешно двигался учитель Ною, обучавший господских детей каллиграфии, чтению, рисунку и истории.

Хозяин несказанно уважал этого пожилого человека, поэтому-то и доверил образование своих детей. Сам же Тамэтоки, хоть и служил долгое время в имперском департаменте наук, однако не решился самолично заниматься детьми – не хватало должного терпения. После смерти жены он всё больше замыкался в себе, тосковал по супруге и в тайне ото всех писал стихи.

Опали листья алые у клёна,

И с веткой яшмовой передо мной гонец,

Взглянул я на него —

И снова вспомнил

Те дни, когда я был ещё с тобой!..[4]

Достопочтенный Ною, обласканный хозяином, когда-то пользовался популярностью в столичном Хэйане. В его просторный дом, расположенный на Четвёртой линии – считалось, что человек, поселившийся здесь, сумел чего-то добиться в жизни – стекалось множество юношей из зажиточных семейств. Все они жаждали знаний, и Ною давал их за умеренную плату. В особенности он снискал славу искусного каллиграфа. Многие чиновники высших рангов нанимали Ною, дабы их дочери постигали, пусть не каллиграфию, которой должен владеть знатный мужчина, желающий слыть образованным человеком и слагать стихи, – но женскую скоропись, основанную на упрощённых иероглифах.

Тамэтоки, как учёный муж, посвятивший служению императорскому дому и науке, почти всю жизнь, не мог согласиться с царившим общественным мнением, что девочкам доступна лишь скоропись. Поэтому решил обучать Мурасаки, наравне со старшим сыном Нобунори.

Ною, тяжело дыша, поравнялся с хозяином.

– Простите меня, господин… – бегло произнёс он и устремился вслед за упорхнувшей «бабочкой».

Тамэтоки улыбнулся. И подумал: опять Мурасаки справилась с заданием лучше и раньше брата, вот и упорхнула. Он решил, что непременно выскажется дочери по этому поводу. Но, как это было уже не раз, сердце отца таяло при виде дочери, и он лишь с укоризной в голосе произносил:

– Старайся быть прилежной, Мурасаки…

На что та дерзко отвечала:

– Я выполняю все упражнения, что задаёт мне Ною-сан. Однако, они слишком просты и коротки. Мне скучно смотреть, как Нобунори корпит над свитком, высунув язык, выводя кисточкой иероглифы. Не все ему удаются…

Тамэтоки в такие минуты диву давался: дочь была остра на язык, имела на всё своё мнение и не боялась его высказывать. О, да! Отец семейства знал, что подобное поведение отнюдь не подходит для дочери сановника, пусть и пребывавшего ныне в отставке.

– Пусть девочка резвится… – рассуждал он. – Ведь в четырнадцать лет ей предстоит выйти замуж, а при моём нынешнем положении, Мурасаки не суждено стать старшей женой, в лучшем случае визитной.

Тамэтоки от подобных мыслей охватывала печаль. Он снова вспоминал жену, подарившую ему Мурасаки и Нобунори. Саюри, так её звали, была старшей и любимой женой Тамэтоки, а значит, как и положено её статусу, постоянно делила ложе с мужем и жила в его поместье. Недалеко от поместья располагалась семейная усыпальница, принадлежавшая северной ветви Фудзивара, там Саюри обрела свой вечный покой.

Помимо Саюри, старшей жены, Тамэтоки имел ещё двух жён. Так называемая вторая и третья жены, жили в своих домах, в Хэйане, и сановник время от времени навещал их. От «визитных браков» у Тамэтоки также были дети – два мальчика и девочка. Но отчего-то отец семейства не питал к ним ни любви, ни привязанности, хотя от отцовства не отказывался и периодически уделял «визитным» детям внимание. Их воспитание и образованием, согласно обычаям, занимались сами жёны и их родители. Тамэтоки предпочитал ни во что не вмешиваться.

А после смерти Саюри, он пребывал в страшной тоске и почти не навещал своих жён. Опять же, согласно традициям, женщины, покинутые и забытые своим супругом, не могли сами отправиться к нему в дом, тем самым напомнив о своём существовании. Удел их был – терпение. Они могли лишь присылать Тамэтоки письма, преисполненные любви и надежды. Сначала он отвечал на послания, а затем, сочтя, их скучными и однообразными и вовсе перестал это делать. Выждав некоторое время, семьи визитных жён, согласно закону, объявили о том, что брак их дочерей с Тамэтоки недействителен, так как он не исполняет своих супружеских обязанностей. Однако это отнюдь не опечалило отца семейства.

– Госпожа, Мурасаки! – снова донеслось до слуха Тамэтоки – кричал Ною. – Где же вы?

Вглядываясь средь деревьев, хозяин заметил нежное кимоно дочери.

– Проказница… – шёпотом произнёс он и хихикнул. – Нелегко приходится Ною-сан. Слава, великим богам, что я поручил образование детей именно ему, а не рискнул заняться этим самолично…

Ною тем временем, подхватил непослушную девочку за руку, та не сопротивлялась.

– Ваш отец будет недоволен! – выговаривал ей Ною, кивнул в сторону хозяина.

Мурасаки тяжело вздохнула. Ей так хотелось уединиться, забраться в своё излюбленное потайное место и заняться написанием различных историй. Даже отец не знал о пристрастии дочери, та сохраняла своё увлечение в тайне.

Наконец, Ною и Мурасаки с понуренным взором, поравнялись с господином Фудзиварой.

– Ты устала от занятий, Мурасаки, и решила развеяться, пробежавшись по саду? – спокойно поинтересовался он, на сей раз решив не произносить своей излюбленной фразы.

– Да, отец… – покорно полепетала та и поклонилась.

– Хм… – только и сумел произнести тот, смерив цепким взглядом дочь. Тамэтоки всегда удивлялся, как она могла перевоплощаться из проказницы в истинное послушание и смирение. Невольно он подумал: ценное качество для придворной дамы, особенно фрейлины из свиты императрицы. Хотя ещё недавно переживал из-за дерзости дочери, считая, что её поведение не соответствует статусу.

– Иди и продолжи занятия, – наставительно произнёс Тамэтоки. – А после зайди в мои покои.

Мурасаки снова поклонилась.

– Как пожелаете, отец, – проворковала она, а затем удалилась вслед за учителем.

Тамэтоки проводил её долгим взором, размышляя:

– Она вырастет красавицей… Она так похожа на Саюри… Через пару лет надобно подобрать ей достойного жениха, а до сего момента совершить обряд обручения.

Судьба дочери всё чаще беспокоила Тамэтоки. В его нынешнем положении, сановника департамента наук в отставке, он не мог рассчитывать на завидного зятя. Увы, судьба нанесла Тамэтоки неожиданный удар: его покровитель император Кадзан постригся в монахи и удалился в горную обитель, дабы служить богине солнца Аматэрасу, оставив императрицу Сейси и своего малолетнего сына Итидзё на попечение регента Фудзивары Канаиэ.

Тамэтоки всё чаще подумывал над тем, чтобы написать прошение императрице Сейси, а также, Фудзиваре Канаиэ, регенту при малолетнем императоре, с которым состоял в дальнем родстве. По правде говоря, Тамэтоки почти не рассчитывал ни на милость Сейси, ни на милость Каниаэ.

Но однажды, пробудившись в час Зайца[5], взял чистый лист рисовой китайской бумаги, обмакнул токую кисточку в тушечницу и написал отменной каллиграфией:

«Припадаю к Вашим ногам, о, Яшмовая госпожа!

Я много лет верой и правдой служил вашему супругу, императору Кадзану. Ныне он возносит молитвы Богине Солнца! Увы, я пребываю в своём имении всеми забытый и с тоской издали созерцаю сорок восемь дозорных костров столицы.

К тому же скончалась моя обожаемая жена Саюри… Я безутешен… Но моя дочь Мурасаки достойна всяческих похвал, ей скоро исполнится тринадцать – и по всему видно быть ей красавицей. Она с радостью будет прислуживать у дверей с золотыми петухами[6].

Мой сын Нобунори уже повзрослел, грядёт его четырнадцатая весна, он почёл бы за счастье поступить на службу хотя бы на скромную должность помощника толкователя законов.

Всегда преданный дому Дракона, Фудзивара Тамэтоки»

Тамэтоки окинул придирчивым взором письмо и отложил его. Затем он положил перед собой ещё один чистый лист и написал:

«Приветствую Вас, о, досточтимый регент…»

* * *

Яшмовая госпожа всё реже покидала свои покои в Кокидэне, дворце, построенном почти два века назад. Её сын Итидзё вошёл в возраст и женился на юной Садако. Поэтому матушка императора была вынуждена делить дворец с невесткой, которую при дворе величали госпожой из Северных покоев. И по её приказу началось спешное строительство Малого дворца Когосё, предназначенного для Садако.

По правде говоря, Яшмовая госпожа не долюбливала Садако. Сейси считала её простушкой, не унаследовавшей ума и проницательности рода Фудзивара – «поставщика» императорских жён вот уже на протяжении полутора столетий. Однако у Садако было одно несомненное достоинство: она была племянницей Фудзивара Канаиэ, императорского регента. Увы, но годы брали своё: в последнее время регент сильно сдал и почти не покидал своего дома, расположенного на улице Нидзё, расположенной подле императорской резиденции.

Яшмовая госпожа уважала рента и безгранично доверяла ему, тем паче, что она сама происходила из могущественного рода Фудзивара. Канаиэ был человеком проницательным и чрезвычайно дальновидным. Его пребывание на должности регента выдалось на редкость плодотворным: науки процветали, среди аристократов давать образование детям считалось хорошим тоном – даже девочкам! Регент слыл почитателем поэзии, правда, стихи его не отличались изысканностью, но старания придворных поэтов он мог оценить по достоинству. Помимо покровительства поэтам и учёным, Канаиэ благоволил к архитекторам. Именно во время его регентства Хэйан преобразился. Вокруг него выросли буддийские монастыри, соперничая богатством с традиционными синтоистскими храмами. Сам же регент мечтал возвести храм и удалиться туда на покой, однако его мечте не суждено было сбыться – государственные дела не отпускали, требуя постоянно внимания и полной отдачи. Даже будучи прикованным к постели он принимал в своей спальне сановников и просителей.

Яшмовая госпожа сидела посреди комнаты на татами, её многослойное кимоно раскинулось пышными красивыми фалдами. Волосы, скреплённые по последней моде на макушке, заколкой, усыпанной драгоценностями, струились по плечам и ниспадали на пол. Несмотря на зрелый возраст Сейси выглядела прекрасно: гладкая кожа, чёрные густые, как смоль волосы. О её годах напоминала разве что слегка располневшая фигура, ведь она подарила императору наследника Итидзё.

Фрейлина мелкими шашками приблизилась к Яшмовой госпоже, опустилась на колени и с поклоном протянула письмо.

– Что это?

– Прошение от господина Фудзивара Тамэтоки, – произнесла юная фрейлина.

– Господин регент ознакомился с ним? – поинтересовалась Сейси.

– Нет, Яшмовая госпожа. Письмо предназначено вам…

Сейси взяла письмо, оно было уже распечатано и почитано её секретарём, дабы не утруждать госпожу всяческими пустяками. Однако секретарь счёл, что прошение Тамэтоки, отнюдь не относится к пустякам. Ведь он сам принадлежал к известному роду…

Яшмовая госпожа бегло почитала письмо.

– Что ж… Негоже учёному мужу Фудзивара пребывать без дела. Надо посоветоваться с регентом и изыскать ему достойную должность. Да и его дочери, Мурасаки, пора уж быть представленной ко двору. Сделаю юную прелестницу своей фрейлиной. Может быть, один из принцев[7] увлечётся ею. Из Фудзивара получаются отменные жёны и наложницы. Конечно, при её положении, можно лишь рассчитывать на покои в Сливовом павильоне[8]. Что касается юноши… Разумеется, должность помощника толкователя законов не столь завидна, однако в его возрасте надо с чего-то начинать.

…Спустя дзиккен[9] регент также ознакомился с прошением своего дальнего родича. Он пришёл к тому же выводу, что и Яшмовая госпожа: Фудзивара не должны пребывать в забвении, пора Тамэтоки заняться делом. Да и Мурасаки пора подыскать достойного жениха, а Нобунори приобщиться к законам. Пройдёт лет пять – шесть, и он станет судьёй.

Вскоре в имение Тамэтоки прибыл императорский гонец. Он передал хозяину депешу, подписанную регентом. В ней говорилось, что по достижению совершеннолетия, а именно тринадцати лет, Мурасаки следует явиться ко двору госпожи Сейси, дабы стать фрейлиной. Сам же господин Тамэтоки получает назначение наместником в Авадзи и должен прибыть в провинцию не позднее праздника хризантем, который принято отмечать с наступлением осени.

Сердце Тамэтоки трепетало от радости: всё складывалось на редкость удачно! Он даже помыслить не мог о подобной милости своих могущественных родственников. Право же недаром говорят в Хэйане: куда ни глянь – кругом одни Фудзивара! Все должности им достаются!

Но Тамэтоки, впрочем, как и других выходцев из могущественного клана, мало волновали пересуды столичной и провинциальной аристократии, лишённой продвижения по службе.

Близилась середина лета, а с ним и праздник влюблённых. Именно к нему Тамэтоки решил приурочить празднование совершеннолетия Мурасаки и Нобунори. Времени оставалось мало: надо было с достоинством подготовить детей, ведь они фактически вступали во взрослую жизнь; подготовить списки приглашённых, пригласить музыкантов, жонглёров, акробатов. Словом, сделать всё, чтобы гости оценили гостеприимство Тамэтоки по достоинству. Тем паче, что теперь с новым назначением, он мог подумать и о достойном женихе для Мурасаки.

Глава 2

Тейнен – совершеннолетие

Тамэтоки сидел, скрестив ноги, подле невысокого столика, заваленного свитками различной величины и листами китайской бумаги, испещрёнными отменной каллиграфией.

Расписные перегородки-фусуме распахнулись – в комнату отца вошла Мурасаки. Тамэтоки оторвался от своего занятия и пристально воззрился на дочь. Девочка почтительно поклонилась и присела на татами напротив отца.

– Я хотел поговорить с тобой, Мурасаки…

– Слушаю вас, отец…

Тамэтоки опустил глаза, пытаясь собраться с мыслями: слишком быстро всё меняется. Ещё недавно он считался отставным сановником, а теперь – фактически наместник богатейшей провинции.

– Через месяц состоится праздник влюблённых. – Произнёс он, снова воззрившись на дочь. Та же опустила очи в долу. – Именно в этот день я намерен пригласить гостей и отпраздновать ваше с Нобунори совершеннолетие.

– Как вам будет угодно, отец… – не поднимая глаз, ответила Мурасаки.

– К тому же я получил новое назначение: в конце лета отбываю в Авадзи. Тебе же я намерен подыскать достойного жениха, обручить и отправить в качестве фрейлины ко двору Яшмовой госпожи.

Из груди Мурасаки вырвался тяжёлый вздох.

– Я не хочу покидать имение, отец… Здесь всё напоминает мне о матушки.

Губы Тамэтоки тронула горестная улыбка.

– Мне тоже… И поэтому я приму новое назначение. Возможно, я возьму себе молодую наложницу…

Мурасаки встрепенулась и цепко воззрилась на отца. Тот на миг смутился…

– Вы вправе делать то, что считаете нужным, – холодно отчеканила она. – Со дня смерти матушки прошло уже более года.

– Да… Время, увы, быстротечно… – вторил ей отец. Затем он умолк: перед глазами явился облик горячо любимой Саюри. Тамэтоки сглотнул комок, подступивший к горлу. – Разве тебе не интересно: кто станет твоим женихом?

Мурасаки снова вздохнула.

– И кто же он?..

– Фудзивара Кейко, сын старшего советника и его единственный наследник. Более блестящей партии и пожелать нельзя! К тому же ты его видела…

Мурасаки наморщила лоб, пытаясь вспомнить: кто же такой этот Кейко? И почему она предназначена именно ему?

Неожиданно перед ней возник облик привлекательного юноши. Может он и есть Кейко?

– Мы виделись с ним на празднике любования клёнами? Кажется, два года назад… Матушка была ещё жива…

– Так и есть! На празднике любования клёнами, когда мы гостили у губернатора Масамунэ Оэ, твоего дяди.

Мурасаки кивнула: она прекрасно помнила, что род Масамунэ считался в Хэйане вторым после Фудзивара, и её матушка происходила именно из него.

Решив подбодрить дочь, Тамэтоки добавил:

– На днях в имение пребудет твоя тётушка Масамунэ Найси. Она всегда считалась рачительной и мудрой хозяйкой. Поэтому именно она поможет мне в приготовлении к празднеству.

Действительно, при упоминании тётушки Мурасаки оживилась.

– Ояко! Ояко приедет вместе с ней? – с нескрываемым нетерпением воскликнула она.

– Разумеется! Ояко – твоя двоюродная сестра. К тому же, насколько мне помниться, вы всегда ладили.

Лицо Мурасаки озарила улыбка.

– Спасибо, отец.

– Да и как только госпожа Найси прибудет в имение, сразу же обсуди с ней свой наряд. Ты должна выглядеть безупречно. Не забывай – ты почти невеста и фрейлина Яшмовой госпожи!

Мурасаки в страшном смятении покинула покои отца. Она миновала сад, направляясь к синтоистскому святилищу-адзэкура[10], дабы помолиться богине Амэ-но-Удзумэ, покровительнице счастья и веселья.

День клонился к закату. Наступил час Свиньи, но Мурасаки не могла заснуть. Мысль о том, что она скоро выйдет замуж и будет служить Яшмовой госпоже, не давала ей покоя. «Ах, если бы матушка была бы жива… Мне не пришлось бы вскорости покидать отчий дом… И с замужеством можно было б повременить… Но матушки больше нет среди живых, она в садах Аматэрасу[11]… И мне суждено стать женой Кейко…»

Мурасаки закрыла глаза и попыталась заснуть.

* * *

Через три дня на исходе часа Лошади в имение прибыла тётушка Найси вместе с Ояко в сопровождении целого отряда прислуги. Тамэтоки был несказанно рад этому событию. Он поспешил навстречу многочисленному кортежу свояченицы, когда тот едва пересёк ворота.

Из крытой повозки, задрапированной ярко-зелёной тканью, наконец, появилась долгожданная гостья. Тамэтоки тотчас подхватил её и помог спуститься на землю.

– О, Будда Амида! – воскликнула свояченица, перенявшая новомодный буддизм, однако, так и не забыв веру предков в силу и духов природы. – Тамэтоки! – воскликнула она и буквально упала в объятия хозяина.

– Госпожа Найси! Как я рад вас видеть! – вторил тот, подхватывая дорогую гостью. – Надеюсь, дорога не утомила вас?

Найси, очутившись, наконец, обеими ногами на земле, чинно поклонилась свояку.

– Дорогой мой, Тамэтоки, мы с дочерью очень утомились. Дороги ужасны! Увы, ведомство, которому поручено следить за ними, бездействует. Мою повозку так трясло – думала не доеду, отправлюсь раньше времени в Чистые земли Амиду[12]. Регент занят лишь обустройством столицы! А как же Момодзоно и Нисиномия – знаменитые предместья Хэйана?! Добираться от них до столицы просто мучительно!

Госпожа Найси очень особенно радела за Нисиномию, потому как именно в этих землях располагался дворец с одноимённым названием, принадлежащий её мужу, губернатору столичных провинций. К тому же Нисиномия какое-то время выполняла функции императорской резиденции. Это было примерно полвека назад, когда Левый министр Минамото Такахира, сын императора от наложницы, безжалостно сверг своего высокородного родителя и узурпировал власть.

Тамэтоки несколько опешил от бури эмоций своей свояченицы. Но он любил её, как брат, ибо Найси была родной сестрой его возлюбленной Саюри.

Наконец, из повозки появилась прелестная головка Ояко.

– Великие боги! Племянница! – воскликнул Тамэтоки и потянул девочки руки.

Однако, когда та вышла из повозки, он увидел, что четырнадцатилетняя Ояко превратилась в соблазнительную красавицу. И хозяин поместья не преминул по этому поводу высказаться.

– Однако, Ояко, красота и наряд твой выше всяческих похвал! Наверняка, у тебя уже и жених имеется!

Щечки Ояко зарделись, она потупила очи в долу.

– Все расспросы позже, мой дорогой Тамэтоки… – прервала велеречивого свояка Найси. – Нам требуется горячая фураке[13] и отдых. А уж потом я попотчую тебя последними сплетнями Нисиномии. Неожиданно она встрепенулась: – А где же моя любимая племянница Мурасаки? А мой племянник Нобунори? Почему они не встречают нас?

– Да! – поддакнула Ояко. – Дядя, где же моя двоюродная сестрица?

Не успела Ояко это произнести, как от дома отделилась стройная женская фигура, облачённая в кимоно персикового цвета.

Найси вопросительно взглянула на Тамэтоки.

– Неужели эта прелестная девушка Мурасаки?

Преисполненный гордости отец лишь кивнул в ответ.

Ояко просто подмывало броситься к сестре со всех ног, увлечь её вглубь сада, а то и вовсе в святилище-адзэкура и наговориться вдоволь. Однако, ей исполнилось четырнадцать лет и Ояко считалась уже девушкой и, стало быть, не престало ей носиться, как девчонке, задрав полы кимоно, обнажая стройные ноги. А тот факт, что она была уже обручена и вопрос о её свадьбе практически решён, поднимало её социальный статус в глазах сверстниц и тем более претило поступать легкомысленно.

Мурасаки, казалось, всё это понимала. Ещё накануне приезда гостей отец объяснил ей как нужно себя вести. И Мурасаки отменно усвоила урок.

Она приблизилась к гостям и почтительно поклонилась.

– Тётушка… Сестрица… Я рада приветствовать вас в нашем доме.

Найси расплылась в улыбке.

– Дай посмотреть на тебя, дорогая племянница! – она приблизилась к Мурасаки. – Великий Будда! Как ты похожа на Саюри! Такая же красавица!

Мурасаки улыбнулась и одарила Ояко красноречивым взглядом, который говорил: расскажи мне всё, что случилось с тобой за два прошедших года. Я хочу знать!

Впрочем, Ояко самой не терпелось это сделать…

Найси и Тамэтоки прекрасно заметили визуальную перепалку девушек и многозначительно переглянулись.

– Молодость – прекрасная пора… Не так ли? – едва слышно произнесла госпожа Найси и подмигнула свояку.

– Прошу в мой дом, госпожа Найси и вы, госпожа племянница, – произнёс хозяин и в подтверждении своих слов сделал широкий жест рукой.

После чего все четверо неспешно двинулись по направлению к дому. Однако, госпожа Найси недоумевала: а где же её племянник?

Её любопытство было сполна удовлетворено, когда она вместе с дочерью вошла в небольшой парадный зал, цуке-сеин, где хлопотал Нобунори, энергично отдавая приказания прислуге. Увидев гостей, он поспешил им навстречу.

Госпожа Найси не преминула заметить, что племянник очень повзрослел и возмужал и также унаследовал черты Саюри.

* * *

Для Ояко и её матушки слуги приготовили горячую фураке. Гостьи вошли в специально отведённое помещение для купания и сбросили с себя одежды, пропитавшиеся дорожной пылью, а затем с наслаждением погрузились в горячую воду.

Две молоденькие служанки прислуживали матери и дочери во время купания, растирали их спины мочалками, сплетенными из сухих водорослей, да так усердно, что госпожа Найси покрякивала от удовольствия.

– Ты заметила, что твой дядя поседел? – обратилась она к дочери.

– Да… – коротко ответила та, плескаясь в воде.

– Тамэтоки всегда любил мою сестру… А двух визитных жён имел лишь для поддержания своего статуса…

– Да, мама… – снова согласилась Ояко. Её помыслы мало занимал дядя и его любовь к покойной Саюри, а уж тем более визитные жёны, которых она отродясь не видела. Девушке хотелось поскорее покинуть купальню, уединиться с Мурасаки и посплетничать вволю.

Наконец служанки обтёрли купальщиц специальными полосками ткани, подобием полотенец, а затем с поклоном подали чистые кимоно, в которые гостьи не преминули облачиться.

Одна из них проводила мать и дочь в специально отведённые покои, дабы те могли отдохнуть с дороги. Помещение было просторным. От коридора его отделяли расписные фусуме с изображением цветущей сливы, поэтому оно и получило название Сливовые покои, обычно предназначавшиеся для гостей.

Интерьер комнаты, устланной татами бежевого цвета, дополняли: столик для письма со специальным мягким подлокотником, дабы во время работы можно было на него облокотиться и предаться раздумьям; изящного шкафчика с множеством ящичков, этажерки, двух плетёных сундуков с нарядами гостий и ширмы, также расписанной цветами сливы. Стены украшали свитки с каллиграфией, а также новомодные столичные будзинга с изображением здешних пейзажей, выполненных в китайском стиле.

Ширма отделяла от основного помещения спальную зону. Здесь располагались две приготовленные постели, каждая из которых состояла из матраца-футона, тёплого одеяла (в холодное время его можно было надеть, как кимоно) и валика-подушечки. Интерьер завершала жаровня-хибата, наполненная углями, готовая в любой момент обогреть своих хозяев.

Найси с довольным видом прошлась по комнате.

– Прекрасно… В этих покоях нам предстоит провести почти месяц.

– Да, мама… – машинально обронила Ояко.

Найси цепким взором окинула дочь.

– Ты рассеяна, Ояко… Вероятно, устала… Приляг отдохни, пока не подали еду.

– Нет-нет, со мной всё в порядке! – поспешно возразила девушка. Ей вовсе не хотелось, чтобы матушка сочла её нетерпение увидеть сестру за недомогание.

Фусуме распахнулись – в покои вошли две прислужницы, каждая из них держала корзиночку прямоугольной формы, наполненную посудой с яствами. Найси тотчас ощутила приступ голода и сделала прислужницам приглашающий жест рукой. Те поставили корзиночки на татами и с поклоном удалились.

– Ты должна подкрепиться. Я не хочу, чтобы здешние домочадцы судачили, что ты бледна и имеешь замученный вид. Тем более, что Мурасаки так расцвела!

Ояко мысленно согласилась с матерью, хотя девушку часто раздражала её излишняя забота. Она извлекла из корзиночки глубокую миску, наполненную рисом с креветками, взяла деревянные палочки-хаси и принялась с аппетитом вкушать пищу.

* * *

…Мурасаки бесцельно прогуливалась вокруг дома. Внутри него царила суета – госпожа Найси прибыла с целым штатом слуг и привезла с собой огромный багаж, считая, что все эти вещи непременно пригодятся для празднования совершеннолетия её племянников.

Достопочтенный губернатор Масамунэ Оэ никогда не вмешивался в дела своей супруги, считая, что она женщина умная и дальновидная, разбирающаяся даже в хитросплетениях императорского двора, ведь Найси долгое время служила фрейлиной у Яшмовой госпожи. Но, когда он увидел кортеж своей супруги, готовый покинуть Нисиномию и отправиться в Хэйан, он испустил возглас неподдельного удивления. На что госпожа Найси весомо заметила супругу:

– Мурасаки скоро станет фрейлиной Яшмовой госпожи. Возможно, и наша дочь последует её примеру. Я не хочу, чтобы в Кокидэне судачили: родители сестричек Фудзивара и Масамунэ скупы! Тем более, что вы, мой дорогой супруг, за столь долгие годы государственной службы скопили немалое состояние, однако, в тратах весьма скромны.

Господин Оэ закатил глаза.

– Великий Будда! – воскликнул он. – Ты слишком много говоришь, женщина!

– Да, мой господин, я много говорю! И я хочу, чтобы при императорском дворе у моей дочери сложилась безупречная репутация. А для этого нужны деньги и немалые. Поэтому вам придётся раскошелиться!

Оэ набычился: в такие минуты он ненавидел свою жену. Однако помнил, что во многом обязан этой пронырливой женщине. Именно она сумела добыть ему должность губернатора столичных провинций и сделать Нисиномию семейной резиденцией. Мало того, Найси имела обширное имение в провинции Идзуми, откуда происходил её отец. Ко всему прочему в Хэйане от отца она унаследовала дом (увы, старший брат госпожи Найси давно скончался, и она стала единственной наследницей). Столичный дом бывшей фрейлины располагался в одном из самых престижных мест Хэйана: между Третьей и Четвёртой улицами, как раз напротив Дворца Ручья под ивой, в котором вот уже на протяжении нескольких поколений любили предаваться размышлениям императоры.

Словом, господин Оэ хоть и время от времени злился на жену, выказывая ей своё недовольство, как и положено хозяину дома и господину, та же знала – это пустое. По молодости лет, Найси подыгрывала мужу, а затем и вовсе перестала это делать, вопреки всем японским традициям, согласно которым: муж – господин жены своей. Он может наказать её, удалить от себя, отлучить от супружеского ложа, а за измену с другим мужчиной и вовсе – убить. Правда на официальных приёмах Найси надевала маску смиренной супруги – и только, на этом её покорность и заканчивалась.

В последний раз господин Оэ окинул взором внушительный кортеж супруги – сердце защемило от боли, ибо он понимал: большая часть вещей не вернётся обратно в Нисиномию, а осядет в доме его свояка Тамэтоки. Он уже подумал: а не ввести ли ему в столичных провинциях какой-нибудь дополнительный налог?..

…Мурасаки поднялась на одну из галерей, пристроенных к дому, дабы укрыться от зноя, но и здесь до неё доносились голоса из кухни и парадного зала. Постояв немного в тени, она покинула галерею, направившись в сторону цукиямы, небольшого многоярусного садика. Нижний ярус цукиямы представлял собой комбинацию камней, низкорослых деревьев, мхов, двух миниатюрных водоёмов и деревянного павильона, под сенью которого можно созерцать столь изысканный интерьер. Верхний – так называемый сухой сад – представлял собой плоскую песчаную площадку с рядом хаотично нагромождённых необработанных камней, к нему вела извилистая дорожка.

Мурасаки решила остаться на нижнем ярусе, где буйство зелени, запах воды и мельтешащие в водоемах оранжевые рыбки располагали к отдыху. Она прошлась между водоёмами, а затем уединилась в павильоне. Не успела она расположиться, как услышала знакомый голос:

– Ах, вот ты где, Мурасаки! Никто из слуг не смог ответить: куда ты подевалась!

В павильон вошла Ояко. Стройная и высокая, что считалось нехарактерным для женщин рода Масамунэ (а отец и её мать оба происходили из одного древнего рода), она безупречно смотрелась в многослойном шёлковом кимоно насыщенных жёлто-лимонных оттенков, подпоясанном по последней столичной моде лентой.

Волосы Ояко окончательно не просохли после мытья, они струились по её плечам тяжёлыми нитями, ниспадая почти до колен.

Мурасаки невольно подалась навстречу сестре.

– Ояко! Наконец-то мы одни и можем поговорить! – воскликнула она.

Девушки взялись за руки.

– Два минувших года выдались для меня очень тяжёлыми… – призналась Мурасаки. – Сначала смерть матушки, затем эти нескончаемые визиты здешних красавиц – это просто не выносимо! Поверь мне!

– Верю… – мягко ответила Ояко. – Но твой отец ещё молод, он вправе взять наложницу.

– Я знаю, однако, хвала богам, я этого не увижу. Сначала я отправлюсь ко двору госпожи Сейси, а затем уж отец – в Авадзи. Там пусть делает, что хочет…

Ояко улыбнулась.

– Почему ты не писала мне? Почему не поделилась своими переживаниями?

Мурасаки опустила очи в долу.

– Я пыталась тебе писать несколько раз… Но… Я не смогла… Понимаешь! – она взглянула сестре прямо в глаза. – Всё изменилось! Понимаешь! Всё изменилось!

– Да, Мурасаки. Мы повзрослели… Теперь у нас свой путь, мы покинем отчий дом.

– Ояко! – Мурасаки бросилась к сестре и заключила её в объятия. – Я боюсь! Я не хочу покидать имение! Я страшусь неизвестности…

– Не бойся. Ты должна быть мужественной. Тем более, что моя матушка уже написала письмо госпоже Сейси и, вероятнее всего, мы отправимся в Кокидэн вместе.

– Правда?! – обрадовалась Мурасаки. – Но я слушала, что ты уже обручена и скоро выйдешь замуж. Расскажи мне про своего избранника! Расскажи!

Ояко снисходительно улыбнулась. На самом деле ей этого хотелось больше всего, и она едва сдерживалась.

– Давай, присядем…

Девушки расположились на деревянной скамейке, стоявшей в глубине павильона. Повеяло прохладой от водоёмов…

Ояко сосредоточено смотрела перед собой. Мурасаки замерла в ожидании… Наконец, она не выдержала:

– Ояко… Расскажи мне…

– Да, да… – произнесла Ояко, словно выйдя из забытьи. – Конечно, я расскажу тебе о своём женихе… Он…

Мурасаки напряглась и невольно подалась вперёд, возможно, желая услышать, что избранник сестры один из принцев. Но…

– Его зовут Татибана Митисада. Между нашими кланами давно заключаются браки. Вот и мой жених из Татибана…

– Я слышу печаль в твоём голосе, – произнесла Мурасаки. – Ты так же как и я не хочешь покидать отчий дом?..

Ояко печально улыбнулась.

– Возможно… Но моя судьба уже предрешена… Я выйду замуж, некоторое время поживу в доме матушки в Хэйане, Митисада будет навещать меня. Затем я отправлюсь ко двору госпожи Сейси. Там мне милостью Яшмовой госпожи выделят крошечные покои, как замужней женщине, дабы я смогла встречаться с мужем. Митисада же получит должность в департаменте церемоний, и я буду зваться Ояко Сикибу.

– Ояко Сикибу… – вторила ей Мурасаки. – Вероятно, я тоже стану Сикибу… Отец говорил, что Кейко также получит должность в департаменте церемоний…

Ояко улыбнулась.

– Это же прекрасно! Наши мужья могут подружиться. И мы вместе будем проводить время!

– Да, только вот, я подозреваю, свободного времени у нас будет мало, – резонно заметила Мурасаки. – Наши обязанности, служба у Яшмовой госпожи, будет начинаться в часа Тигра и заканчиваться в час Быка[14].

– Пожалуй, ты права, – согласилась Ояко. – Но всё равно мы сможем улучить минутку, чтобы пообщаться. К тому же матушка обещала написать письмо своей родственнице, Акадзомэ Эмон. Акадзомэ давно служит при дворе: сначала она состояла при дворе супруги регента, а затем самой императрицы Сейси. А позже вышла замуж за брата моего отца. Но не покинула Кокидэна, посвятив себя служению Яшмовой госпоже. Акадзомэ непременно всё устроит наилучшим образом. Я как-то слышала, как матушка разговаривала с отцом, она говорила, что Акадзомэ вот уже много лет – любовница самого регента Фудзивары Канаиэ. Поверь, мне она очень влиятельная особа.

Мурасаки вздохнула. Её голове с трудом укладывалось всё то, о чём говорила сестра. Она была так далека от светской жизни и вовсе не хотела вникать: кто с кем состоит в любовной связи и тайно делит ложе.

– А теперь идём, – скомандовала Ояко и резко поднялась со скамейки. – У нас слишком много дел перед празднеством.

Мурасаки нехотя повиновалась…

Глава 3

Сюнга – эротическая сцена

Приближался день влюблённых. В имении Тамэтоки все сбились с ног. Однако, приготовления к празднику шли по плану. Энергичная госпожа Найси быстро всё взяла в свои руки и с деловитостью буси[15], командующего отрядом воинов, отдавала распоряжения. И даже хозяин дома, Фудзивара Тамэтоки выполнял их, не говоря уже, о его сыне Нобунори. Словом, жена губернатора проявила недюжинные организаторские способности.

Ояко и Мурасаки с утра до вечера были заняты своими нарядами. Около них сновали выписанные из Хэйана лучшие портнихи, даже госпожа Акадзомэ Эмон любезно прислала личную портниху. К тому же умудренная опытом фрейлина, закалённая интригами императорского двора, помимо портнихи отправила в имение Тамэтоки свою компаньонку, Фуджико, дабы та посвятила юных прелестниц во все тонкости светской жизни.

Госпожа Фуджико неспешно прохаживалась по комнате, за ней тянулся длинный новомодный шлейф-мо, который прикалывался специальной брошью сзади к кимоно. Несмотря на внешнее спокойствие и мягкость манер, компаньонка с зоркостью ястреба наблюдала за работой портних и постоянно делала им замечания. К вящему удивлению наблюдателей, портнихи беспрекословно повиновались, потому, как госпожа Фуджико слыла сведущей, что следует носить в нынешнем сезоне, а что считается признаком дурного вкуса.

Ояко и Мурасаки вконец измученные примерками и придирками Фуджико, раздражённо переглядывались, мечтая сбросить с себя многослойные шелка, облачиться в простые хлопковые кимоно с набивным рисунком и укрыться в святилище-адзэкура, дабы испросить милости у древних богов.

Фуджико прекрасно понимала, что происходит в душе девушек. Она умилялась их наивностью и неопытностью, однако, опасалась, что эти качества сослужат им в Кокидэне дурную службу. Поэтому компаньонка наставительным тоном вещала:

– Не вступайте в разговор ни с кем, покуда вас не спросят, особенно с мужчинами. Узнав, что в свите Яшмовой госпожи появились две молоденькие фрейлины, они слетятся как мухи на мёд. Да, я знаю, все ваши возражения: мол, вы будите уже замужем! Тем сильнее этот факт привлечёт придворных ловеласов. С замужней женщиной всё проще! Она уже потеряла свою девственность!

Ояко и Мурасаки многозначительно переглянулись.

– И не хлопайте глазами! – заметила Фуджико. – От моих наставлений зависит ваше будущее. Однако, если за вами станет волочиться какой-нибудь сановник, вы не можете позволить себе невежливость по отношению к нему.

Девушки снова переглянулись.

– Почему? – не выдержала Ояко.

– Потому, что проявлять любовные чувства при дворе никому не запрещено. Вы же должны держать воздыхателя на расстоянии, но в то же время можете принимать от него знаки внимания. Скажем, свитки стихов, цветы, ленты, сладости. Это считается допустимым! Всё остальное: шелка, драгоценности, резную китайскую мебель, вазы – ни в коем случае! Такие подарки обяжут вас ответить взаимностью и оскорбят вашего мужа.

Ояко тяжело вздохнула. По мере того, как она выслушивала наставления всезнающей Фуджико, ей всё меньше хотелось служить Яшмовой госпоже в Кокидэне. Мурасаки и вовсе пребывала в растерянности. Она уже мечтала, что Кейко, будущий муж, увезёт её из столицы. И они будут жить в каком-нибудь предместье. У неё в голове не укладывались все эти придворные формальности. На мгновенье она представила себя бледной, несчастной, загнанной в угол… Сердце Мурасаки сковал страх.

Фусуме плавно распахнулись: в комнату вошла госпожа Найси. Домочадцы и челядь сразу же признали в ней свою госпожу, по-крайней мере, покуда не закончатся празднества.

Фуджико, лично знакомая с госпожой Найси, почтительно поклонилась. Портнихи пали ниц на татами. Найси обвела комнату и присутствующих придирчивым взором и, вполне удовлетворившись увиденным, произнесла:

– Прекрасные кимоно!

Портниха, присланная госпожой Акадзомэ Эмон, поднялась с колен и затараторила:

– Моя госпожа, мы очень стараемся! Мы очень стараемся! Юные барышни будут выглядеть ослепительно! Они пленят всех мужчин!

Найси усмехнулась.

– Пленять всех мужчин им ни к чему. А вот своих женихов, пожалуй, что – да.

Мурасаки потупила очи в долу. Ояко же охватило волнение…

– Заканчивайте примерку, – властно произнесла госпожа Найси. Портниха поклонилась. – Вас же, Ояко и Мурасаки я желаю видеть в парадном зале.

Госпожа Найси удалилась, за ней бесшумно затворились расписные фусуме. Девушки скинули с себя праздничные кимоно, оставшись, наконец, в нижних из тонкого шёлка-сырца. Они накинули поверх них юката, простые хлопковые кимоно, подпоясав лентами.

– Как ты думаешь, о чём твоя матушка намеревается с нами поговорить? – робко поинтересовалась Мурасаки, поправляя распущенные волосы.

Ояко пожала плечами.

– Не знаю. По-крайней мере, Фуджико посвятила нас во все тайны Кокидэна. Вряд ли матушке есть что добавить… Скорее всего, она намерена дать нам наставления по поводу наших женихов. Ты ведь давно видела Фудзивару Кейко?

– Да… – призналась Мурасаки.

– Я слышала, что он хорош собой… Даже слишком хорош. Ему исполнилось шестнадцать лет, и он уже познал женщину. Отец нанял ему юдзё[16], и та обучила Кейко искусству любви. Так, что тебе не о чем переживать…

– А вдруг я ему не понравлюсь? – обеспокоилась Мурасаки.

– Выброси это из головы! Ваш брак – дело решённое! К тому же ты юна и красива! – уверено возразила Ояко.

Мурасаки с благодарностью взглянула на сестру.

– Идём в парадный зал. Матушка вошла в роль полководца и не потерпит опозданий. Лучше уж ей подчиниться.

Ояко подхватила под руку сестру и увлекла к фусуме.

* * *

Девушки вошли в цуке-сеин, парадный зал, устланный белыми татами. Стены помещения украшали каллиграфические свитки и китайская живопись; по углам стояли высокие китайские вазы с букетами из сухих трав; вдоль стен лежали цветные подушки. Посреди зала стояли два столика, за одним из них расположились госпожа Найси и незнакомая женщина. Ояко сразу же заметила, что глаза гостьи сильно подведены косметической краской, щёки нарумянены, а кимоно выглядит вызывающе роскошно.

Найси кивнула в сторону девушек. Те остановились в нерешительности, хорошо усвоив урок вездесущей Фуджико.

– Проходите! – приказала она.

Девушки повиновались, они приблизились к столику и расположились подле госпожи Найси, заметив, что гостья пила сакэ[17].

– Познакомьтесь, это госпожа Хитороми, – представила гостью Найси.

Девушки слегка поклонились.

– Госпожа Хитороми – юдзё… – продолжила Найси.

Ояко и Мурасаки переглянулись и застыли в полнейшем изумлении: что здесь делает эта вульгарная женщина?

Однако, Найси предвосхитила все вопросы дочери и племянницы.

– Я специально наняла госпожу Хитороми, дабы она посвятила вас в интимную жизнь мужчины и женщины. Вы скоро выйдете замуж, и я не хочу, чтобы вы показались своим мужьям неумехами. Вы будете в точности выполнять все указания госпожи Хитороми. Если вы ослушаетесь её, то я тотчас же об этом узнаю…

У Мурасаки потемнело в глазах. Но всё же она нашла в себе силы спросить:

– А мой отец знает о том, что госпожа Хитороми находится в нашем доме?

– Разумеется! – уверенно ответила тётушка. – Твой отец и брат отбыли сегодня утром по делам в столицу, но прежде я посвятила господина Тамэтоки в свои планы.

У Мурасаки закружилась голова: перед ней сидела накрашенная куртизанка, которая будет учить её как вести себя с мужчиной! И отец это одобрил! Девушка мысленно помолилась Аматэрасу…

* * *

Хитороми не стала откладывать обучение благородных девушек в «дальний ящик». К тому же госпожа Найси поселила её в отдельно стоящем павильоне, где юдзё могла спокойно проводить свои уроки.

Она быстро освоилась и буквально на следующий же день принялась за дело. Прежде всего, Хитороми отправила свою верную служанку и помощницу за девушками. Те, не осмелившись ослушаться, незамедлительно отправились в павильон.

Ояко и Мурасаки неспешно шли по дорожке, петлявшей по саду, – павильон располагался в отдалённой его части, окружённой густыми зарослями деревьев.

– Я не хочу слушать эту юдзё… – призналась Мурасаки.

– Придётся… – со вздохом ответила ей Ояко. – Матушка права: если ты хочешь удержать подле себя мужа, надо постичь искусство любви. Иначе он быстро потеряет к тебе интерес, заведёт ещё пару визитных жён, а затем и наложниц. И ты его не увидишь… Вот и думай, что лучше…

Мурасаки решила: если Кейко стал так хорош собой, как говорит сестра, то придётся «выучить» все уроки юдзё.

Наконец, среди деревьев показался павильон. Внешние сёдзи[18] были распахнуты, ещё издали приглашая девушек войти внутрь.

Сёстры одновременно остановились и переглянулись.

– Ну что идём? – робко спросила Ояко, от её решительности не осталось и следа.

Мурасаки кивнула и первой направилась к павильону.

Миновав сёдзи, она ощутила сладковатый аромат, от которого у неё слегка закружилась голова. Страхи и сомнения покинули Мурасаки, она смело вошла вглубь павильона. Ояко последовала за ней.

Девушки оказались подле затворённых расписных фусуме. Не успели они переброситься и парой слов, как перегородка распахнулась – появилась Хитороми.

– Прошу вас, мои ученицы, входите.

Девушки приняли приглашение и вошли во внутреннее помещение. В нём царил полумрак…

Посреди просторной комнаты стояла ширма-сюнга, испещрённая эротическими сценами. Именно такие сюнга украшали заведение, в котором служила Хитороми. Когда-то Хиротоми сама ублажала мужчин, но достигнув зрелого возраста, она занялась подготовкой молоденьких камуро. К тому же она проявляла редкостные задатки сводницы, ибо подыскивала камуро, своим ученицам, богатых покровителей и покупателей их девственности. Разумеется, сводница не забывала и о своих интересах.

Мурасаки увидев ширму, смутилась, и прикрыла лицо широкими рукавами кимоно. Ояко же напротив, начала с жадностью рассматривать эротические картинки. Юдзё это заметила.

– Подойдите ближе, госпожа Ояко. И как следует рассмотрите ширму, – посоветовала она. – И вам, госпожа Мурасаки следует сделать тоже самое. Это наш первый урок…

Ояко приблизилась к расписной ширме и буквально вперилась в неё взором. Мурасаки, стыдливо опустив руки, и тем самым открыв лицо, некоторое время стояла с закрытыми глазами.

Хитороми подошла к ней сзади и наставительным тоном произнесла:

– Любовь – это величайшее наслаждение. В наготе и соитии двух тел нет ничего постыдного.

После этих слов Мурасаки открыла глаза. Одна сюнга особенно привлекла её внимание: на ней мужчину ублажали сразу две женщины. По выражению его лица можно было с уверенностью сказать, что он достиг величайшего блаженства и художник запечатлел его именно в этот момент.

Насладившись вволю эротическими сценками, девушки расположились на татами как раз напротив ширмы. Хитороми трижды хлопнула в ладоши. За ширмой послышался шорох, затем перед девушками появился красивый статный юноша лет шестнадцати, облачённый в простое лёгкое кимоно.

– Урок второй! – произнесла юдзё и снова хлопнула в ладоши.

Юноша, повинуясь её знаку, тотчас сбросил с себя одежду и предстал перед девушками обнажённым.

Ояко невольно издала возглас восхищения – тело юноши выглядело безупречно. К тому же она увидела мужской орган во всей красе. Однако, Ояко была разочарована: неужели это тот самый «меч», которым мужчины пронзают заветные «ножны» девственности?

Хитороми улыбнулась, уловив сомнение Ояко. Тут же из-за ширмы появилась обнажённая камуро. Она села на колени перед юношей, погладила рукой его орган – тот встрепенулся.

Девушки невольно залюбовались представлением…

Затем камуро лизнула орган языком несколько раз подряд. Юноша издал лёгкий стон – его меч напрягся и был готов войти в любые ножны.

Что он собственно и сделал. Камуро легла на специально приготовленный футон и развела ноги. Юноша, пребывая в боевой готовности, приблизился к своей ассистентке, а затем неспешно овладел ею. Камуро издала стон, обвила юношу ногами и они начали ритмично двигаться…

Ояко охватил жар. Она не понимала, что с ней происходит. Ей хотелось принять участие в эротическом представлении. Ей хотелось, чтобы «меч» юноши пронзил её девственные «ножны»…

Умудрённая опытом Хитороми внимательно наблюдала за девушками. Она сразу поняла, что урок пошёл Ояко на пользу: представление разбудило в ней женскую сущность. Что же касается Мурасаки – она наблюдала за соитием с интересом, но желания подобно сестре не испытала. Хитороми сделала вывод: девушка слишком романтична и это её погубит.

Глава 4

Дзуйхицу – вслед за кистью

Подготовка к празднеству в имении Фудзивара Тамэтоки шли полным ходом. Были разосланы приглашения, выполненные изящной каллиграфией, многим родовитым аристократам Хэйана и влиятельным придворным сановникам.

В частности госпоже Нагико Киёхара и её супругу Татибана Норимицу. Киёхара, более известная при императорском дворе, как Сей Сенагон[19], считалась женщиной образованной и утончённой. Она служила фрейлиной у Садако, госпожи из Северных покоев – супруги императора Итидзё.

Сей Сенагон снискала славу романистки, её повесть «Записки у изголовья», также известные как «Вслед за кистью» прочитали император, его матушка и даже регент. Что же касается многочисленных придворных, то «Записки» пользовались у них особенной популярностью.

Получив приглашение, Сей Сенагон, несомненно, его оценила. Тем более, что брат её супруга, Татибана Митисада, также намеревался присуствовать на празднестве в имении Фудзивара Тамэтоки. Ибо он считался официальным женихом Масамунэ Ояко.

Сей Сенагон, решив сделать Мурасаки приятное, переписала несколько глав своей повести китайской каллиграфией, что считалось у женщин-аристократок верхом образованности. К тому же Сей Сенагон, прекрасно владевшая не только слогом, но и умением рисовать, украсила свиток своими рисунками. Рукопись она положила в красивый деревянный ларец и отправила в имение Фудзивара, дабы вручить Мурасаки.

Девушка не ожидала подобного внимания от светской дамы. Тем более, что вездесущая Фуджико, наделяла Сей Сенагон весьма нелестными эпитетами: мол и гордая она, даже заносчивая, уж больно кичиться своей образованностью. А эти её «Записки у изголовья» – сродни дворцовым сплетням. А уж отношения с мужем, Сей Сенагон и вовсе не следовало бы делать предметом всеобщего обсуждения. Как только Татибана Норимицу терпит эту женщину?! И уж, если Сей Сенагон слывёт образованной гордячкой, тем паче интимные отношения надобно держать в тайне!

Говоря резкие слова в адрес Сей Сенагон, Фуджико, сама того не ожидая, распалила в сердце Мурасаки неутолимый интерес к фрейлине. И девушка, улучив момент, удалилась в свою комнату, дабы более подробно изучить подарок аристократки. Тем более, что увлечение Сей Сенагон были ей сродни, ведь Мурасаки в тайне ото всех вела дневник, которому поверяла все свои девичьи тайны.

Вслед за кистью[20]

Избранные главы

Сезоны любви

Весной люблю пробуждаться ранним утром, дабы наблюдать как горы, что окружают Хэйан, едва тронул рассвет.

Час Тигра близится к концу. Подле меня на ложе лежит мой супруг, Норимицу. Его дыхание ровное; чёрные, как смоль волосы растрепались, спадая прядями на высокий лоб. В такие минуты, просыпаясь чуть свет, я гляжу на него с особенной любовью и тоской… Отчего? Возможно, оттого, что настанет час Змеи, и он покинет мои покои, любезно выделенные нам Яшмовой госпожой в восточной части Кокидэна.

Днём он приступит к своим непосредственным обязанностям, ведь он придворный сановник, я же – присоединюсь к свите своей госпожи. Возможно, следующую ночь мы проведём вместе, а возможно и – нет. Помимо меня у Норимицу есть ещё две визитных жены, их дома расположены в столице. И он, как и положено, иногда посещает своих жён.

Летом сплю лишь урывками. Ночи длинные и душные. Но я в объятиях Норимицу этого не замечаю… Мы наслаждаемся друг другом до изнеможения, наши тела сплетаются в порывах страсти… Но, увы, час Зайца уже близок, а с ним и пробуждение Кокидэна.

* * *

В углу моей комнаты в коробочке живут светлячки. Несколько дней назад их подарил мне супруг, дабы я не скучала, когда он навещает одну из визитных жён. Сижу в печали, воззрившись на бледное мерцание светлячков… Эту ночь мне предстоит провести одной…

Осенью мне грустно. Природа увядает, мне кажется, что я угасаю вместе с ней, особенно, если нет рядом Норимицу. Однако, слышу шаги в коридоре… Вот плавно сдвинулась с места фусуме – вошёл Норимицу… Пишу последний иероглиф: Наслаждение.

Поздней осенью светает лишь в час Дракона. Норимицу сладко потягивается и снова кутается в тёплое кимоно. Я встаю с ложа, мне холодно, пытаюсь согреться около хибаты. Но, увы, жаровня, едва ли даёт тепло. Угли поблёкли, лишь редкие искорки напоминают о том, что ещё недавно они источали тепло. Зову нерадивую служанку…

Раннее зимнее утро… Норимицу, утомлённый любовной страстью, ещё спит. Я уже пробудилась, сон как рукой сняло. Час Дракона близится к концу. Я накидываю поверх нижнего кимоно тёплое хаори[21], раздвигаю фусуме, по бесконечному коридору выхожу на свежий воздух. Мороз, свежесть, лёгкий обжигающий лицо ветерок… Снег серебрится в лучах солнца. Иней прихватил колонны дворцовой галереи, кажется, что они посыпаны серебром. Мне холодно… Тороплюсь обратно в свои покои. Там тепло, служанка уже разожгла жаровню, Норимицу пробудился и успел привести себя в порядок. Начался очередной день в Кокидэне.

Приближаются новогодние празднества…

Шествие Белых коней

Пробудилась рано, накинула хаори и непричёсанная поспешила покинуть Кокидэн, дабы глотнуть свежего зимнего воздуха. Эту ночь я провела в одиночестве. Норимицу не навещал меня, с вечера он отравился в город, дабы насладиться одной из визитных жён. Кажется, она живёт на Третьей линии и является дочерью одного из сановников. Говорят, она хороша собой… Иногда мне кажется, что я не ненавижу визитных жён – они разлучают меня с возлюбленным мужем и господином! Однако, я вынуждена мириться с подобным положением дел. Ибо, согласно, этикету я не имею права упрекать своего супруга в том, что он не посещает меня. Я имею лишь право напомнить о себе одним из принятых способов. К примеру, отправить ему свою ленту или небольшой свиток со свеженаписанным стихом. Иногда, прочитав моё послание, Норимицу буквально срывался с места и мчался ко мне на крыльях любви. Но, увы, это всё в прошлом. Одна из визитных жён окончательно завладела его душой и телом. Мне лишь остаётся мириться со своей участью и поверять свои мысли дневнику. Лилею надежду, что его прочитает мой супруг и поймёт, как был несправедлив ко мне…

Час Дракона. Я люблю это время. Лёгкая морозная дымка окружает дворец Яшмовой госпожи. Я с наслаждением вдыхаю свежий воздух. Под ногами скрипит иней…

Сегодня начнутся празднества Нового года.

Я привожу себя в надлежащий вид, моё многослойное кимоно безупречно. Не знаю отчего, но я обрела в Кокидэне репутацию дамы с утончённым вкусом. Иногда меня спрашивают: в чём мой секрет? Я отвечаю: в том, что выбираю наряд сообразно своему настроению, именно моё настроение чувствует цвет.

Сегодня я выбрала в качестве нижнего – кимоно цвета дождливого неба из плотного шёлка-сырца. Поверх него я накинула лиловое, затем цвета чайной розы, и завершило мой наряд кимоно из тончайшего шёлка цвета «Зимнего утра», расшитое по краям серебряной канителью. Затем булавкой пристегнула шлейф-мо. На самом деле, это новшество, изобретённое Садако, госпожой из Северных покоев, весьма неудобно. Многослойное кимоно итак сковывают движения, а уж шлейф, что тянется за дамой, словно хвост дракона, и вовсе не даёт нормально шагу ступить.

Я часто размышляю: отчего придворные дамы так вычурно одеваются? Кто придумал эту современную моду? Отчего мы должны одеваться в угоду общественному мнению, этикету и, наконец, вкусу мужчин? А эти ужасные поккури, сандалии на высокой подошве, украшенные различной мишурой! Они страшно неудобные. Женщинам приходится семенить, передвигаясь крохотными шашками. О, да! Мужчины находят подобную походку грациозной и привлекательной. И поэтому мы продолжаем следовать моде! Но мне порой хочется скинуть с себя одежды! Надеть хакама[22] из хлопка, лёгкое кимоно и бросится босиком по влажной траве!!!

Безусловно, если придворный церемониймейстер застанет меня за столь легкомысленным занятием, то осудит меня и сделает выговор. Моей репутации будет нанесён непоправимый урон. Но… Мне так хочется пренебречь всеми дворцовыми формальностями и сделать это!

Сегодня весь двор достанет из своих сундуков праздничные одежды. Женщины непременно постараются перещеголять друг друга в изысканности. Они будут обсуждать наряды своих подруг, соперниц, фрейлин, Яшмовой госпожи и госпожи из Северных покоев.

Фрейлины должны быть приветливы, угождать гостям и сановникам, которые вознамерятся поздравить нашу госпожу с праздником и преподнести ей подарки. Подарков в цуке-сеине, специальном помещении для приёма гостей, наберется к концу дня столько, что потом Яшмовая госпожа одарит нас ими, своих преданных фрейлин. В прошлом году не достался кусок шёлка цвета спелого персика. Моя портниха пошила из него кимоно…

Я надеюсь, что в цуке-сеине увижу своего супруга. Согласно этикету мы должны поздравлять Яшмовую госпожу вместе. И вот Норимицу предстал пред моим взором: свежим, довольным, облачённым в праздничное ярко-синее кимоно, с высоком шапкой на голове, подтверждающей его придворный статус.

Он улыбнулся и поспешил ко мне.

– Как вам спалось, дорогая жена? – вежливо справился он.

Я, как и надлежит в подобных случаях, потупила взор.

– Тоска не покидала меня, мой супруг… – пролепетала я.

Норимицу, довольный собой, усмехнулся.

– Сегодня я намерен не покидать Кокидэна, – произнёс он, приблизившись ко мне почти вплотную.

Невольно я отшатнулась, ощутив аромат чужой женщины. Мой богатое воображение нарисовало картину, как мой супруг утопает в объятиях юной визитной жены. Меня же в это время согревали лишь тёплое кимоно и жаровня-хибата.

* * *

На седьмой день празднеств весь двор отправится поздравлять своего государя. Подданные пожелают ему счастья, здоровья, долголетия и успешного мирного правления. В этот день столичные аристократки, разряженные в пух и прах, приедут во дворец на своих экипажах, дабы засвидетельствовать государю своё почтение и преданность. Многие дамы, имеющие юных прелестных дочерей, нарочито будут представлять их нашему господину, в надежде, что тот обратит на них внимание и удостоит чести стать наложницей. Порой это им удаётся. Ибо каждый год Павильон глициний и Сливовый павильон посещают новые избранницы государя. Последняя наложница продержалась полгода, но затем наскучила господину Итидзё и он, одарив её, отправил обратно к родителям. Теперь вакантное место в Сливовом Павильоне свободно. На кого на сей раз падёт выбор государя?

Я наблюдаю, как один из экипажей последовал через Срединные ворота и подпрыгнул на одном из камней, которыми вымощена дорога. Женщины, сидевшие в экипаже, вскрикнули, ударившись головами о потолок. Их деревянные гребни сломались, а причёски потеряли форму. До меня донесся их весёлый смех. Ничто в этот день не сможет испортить им настроения, даже подобный казус!

…И вот всё готово к празднеству: придворные гости заняли надлежащие и места на дворцовой площади. Из дворца в сопровождении госпожи Садако и свиты вышел император…

И вот гвардейцы вывели семь белых коней на площадь. Они держали великолепных, украшенных перьями и цветными шелками животных, под уздцы. Процессия последовала к деревянному помосту, где расположилось семейство государя. Гости и придворные стояли по обеим сторонам импровизированной сцены. Сначала кони вели себя беспокойно, они фыркали, раздували ноздри, изрыгая горячий пар. Затем они успокоились, подчинившись твёрдой хватке гвардейцев.

Гвардейцы в ярко-красных кимоно, опоясанные мечами, по команде своего командира, словно духи воздуха, «взлетели» на коней, украшенных праздничными попонами. Затем со стороны императорских конюшен появился ещё один конный отряд. Женщины невольно издали возглас восхищения: до чего же грациозные животные! А их наездники – выше всяческих похвал!

И вот началось представление. Кони и всадники слились в единое целое, они слаженно выписывали сложнейшие фигуры, тем самым приводя присутствующих в полнейший восторг.

Норимицу, мой супруг, радовался словно ребёнок. Ему всегда хотелось стать гвардейцем, но отец уготовил ему другую придворную должность.

Чиновник пятого ранга

Один из сановников подарил на Новый год госпоже Садако котёночка[23]. Он принёс в коробочке, обтянутой небесно-голубым шёлком, маленький белый пушистый комочек и почтительно протянул госпоже из Северных покоев. Та с радостью приняла его.

Котёнок выглядел очаровательно, фрейлины беспрестанно спорили: девочка или мальчик? Но никто так и не пришёл к общему мнению. Лишь спустя три месяца можно было с уверенностью сказать: мягкий пушистый комочек – девочка.

Госпожа Садако очень обрадовалась этому известию и повелела:

– Называйте мою питомицу не иначе, как Госпожа кошка! Я сделаю её чиновником пятого ранга и титулую госпожой Мёбу[24]! К тому же о новой госпоже должен кто-то заботиться, надо приставить к ней мамку.

По приказу госпожи Садако для «новой фрейлины» сшили церемониальный наряд, а именно: шапку, которую носили чиновники пятого ранга и ниже. Её изготовили, как и подобает из прозрачного шёлка. К шапочке с плоской тульей прикреплялись сзади две ленты: одна торчала в виде крыла, другая – ниспадала на спину. Надевалась шапочка на кошку в исключительных случаях и «новой фрейлине» явно этот наряд был не по вкусу, ибо она вертела головой и всячески старалась от него избавиться.

Мёбу росла избалованной и своенравной. Мамка постоянно, находившаяся при ней, частенько разражалась из-за её непослушания. Однажды кошка разлеглась на веранде, угрелась на весеннем солнышке и заснула.

Мамка, сидевшая подле кошки, также разомлела от безделья и солнца, однако, заметила, что по двору прохаживается огромный пёс. Не успела мамка взять кошку на руки и покинуть место своего отдыха, как пёс ринулся прямо на них. Кошка мгновенно проснулась, вскочила с насиженного места и бросилась бежать в зал, где государь совершал утреннюю трапезу.

Мёбу, взъерошенная, влетела в зал и бросилась к императору, ища у него защиты от страшного зверя.

– Что случилось? – возмутился он. – Это же кошечка моей супруги!

Не усел он это произнести, как один из вездесущих слуг доложил:

– Мой государь, кошка испугалась собаки. Виной всему лень мамки! Она только и знает, что спит подле госпожи Мёбу.

– Ах, так! – возмутился Итидзё. – Гнать мамку из дворца, а собаку сослать на Собачий остров.

Стражники, повинуясь приказу, погнали пса за ворота. А заботу о Мёбу поручили юной фрейлине из свиты госпожи Садако. Фрейлина смастерила специальную корзиночку, положила в неё мягкую подушечку и разместила на ней Мёбу. Кошечке понравилось её новое лежбище, и она с удовольствием проводила в нём время. Фрейлина души не чаяла в питомице и за это госпожа Садако щедро одарила её, но взяла обещание, что та пока что не будет выходить замуж.

Но вскоре фрейлина увлеклась одним из гвардейцев. Это был молодой крепкий юноша из достойной семьи. Он не замедлил ответить новой опекунше Мёбу взаимностью и назначил свидание.

Фрейлина, недолго думая, отправилась на свидание вместе с Мёбу. И пока влюблённые предавались любовной страсти, сбежала…

Я не в силах описать, какой страх пережила фрейлина и гвардеец. Увы, но от этой своенравной кошечки зависело их будущее. Они обыскали всё вокруг, но Мёбу, как в воду канула. Тогда фрейлина, утирая слёзы, рукавом кимоно, решила:

– Это дело рук завистников… Госпожа Садако слишком благоволила ко мне…

Гвардеец согласился с доводами своей возлюбленной и предложил:

– Не волнуйся я тотчас отправлюсь в город и найду точь-в-точь такую же кошку. Госпожа Садако не заметит подмены.

Девушка с благодарностью бросилась в объятия возлюбленного. Тот поспешил исполнить своё обещание, не прошло и дзиккена[25], как он вернулся, держа на руках какой-то свёрток.

– Что это у тебя? – поинтересовалась она.

Юноша развернул ткань – взору девушки предстала милая пушистая кошечка, ничем не отличавшаяся от настоящей Мёбу.

Фрейлина, ведомая чувствами, схватила кошечку и прижала её к груди.

– Благодарю тебя! – с жаром воскликнула она. – Теперь мы спасены.

Девушка посадила кошечку в корзинку. Та не сопротивлялась, видно животному понравилась новое обиталище. Фрейлина привела себя в порядок и поспешила в покои госпожи Садако.

Там уже царило смятение. Госпожа Садако встретила новую «мамку» строгим взглядом.

– Где ты прохлаждалась? – возмутилась супруга государя. – Ты потеряла Мёбу!

К всеобщему удивлению фрейлина поставила к ногам госпожи корзинку, в ней как ни в чём ни бывало, сидела Мёбу.

– Госпожа кошка всегда была со мной, я не спускала с неё глаз, – уверенно солгала фрейлина.

Госпожа Садако удивилась.

– Как? А это кого же мне принесли? – она указала на настоящую Мёбу, безмятежно устроившуюся на руках одной их фрейлин, мечтавшей стать мамкой и завоевать расположение Садако.

– Не знаю, моя госпожа, – невозмутимо ответила юная фрейлина. – Но сказать по правде, – она махнула рукой в сторону настоящей Мёбу, – уж очень похожа на вашу любимицу.

Госпожа Садако поочерёдно смотрела то на одну кошку, то на другую.

– М-да… Очень похожи. Ну, что ж путь обе остаются при дворе. И обе будут чиновниками пятого ранга. Придётся заказать ещё одну шапочку из прозрачного шёлка…

Праздник Мальвы

Начало мая всегда ассоциировалось у меня с цветением мальвы. Эти нежные бело-розово-сиреневые цветки напоминают мне о моей робкой юности, о тех временах, когда я уже не вышла замуж за Норимицу. Это было прекрасное невинное время. Тогда всё казалось мне таящим тайный смысл, в том числе и цветки мальвы. Я любила срывать нежные цветки и украшать ими волосы…

И вот я зрелая женщина, у меня есть муж. На протяжении пяти лет я делю с ним ложе, но, увы, до сих пор не понесла ребёнка. В то время как его визитные жёны давно приобрели статус матерей и соответственно уважение своих семей и окружающих. Мне же приходится нелегко… Я ежедневно молюсь древним богам Ямато, а также Будде, дабы они ниспослали мне ребёнка. Но тщетно…

И потому в этом году я намерена отправиться на праздник камо-мацури, который вот уже с незапамятных времён проходит в Хэйане.

Я поднялась чуть свет, надела скромное кимоно цвета спелой сливы, облачилась в пурпурную накидку и отправилась в покои Яшмовой госпожи. Она уже пробудилась. Прислуга сновала туда-сюда, во всём чувствовалась праздничная суета.

Я считаю, что из всех сезонных праздников, почитание мальвы, самый лучший. В воздухе, даже в Кокидэне, витают ароматы аира и чернобыльника. Все кровли украшены аиром, даже высочайшие чертоги Кокидэна, императорского дворца и павильоны наложниц. Небо в этот день всегда ослепительно голубого цвета. Лишь полёт редкой птицы нарушает его кристальную чистоту.

В покои Яшмовой госпожи внесли церемониальные одежды, украшенные кистями из разноцветных нитей. Фрейлины, в том числе и я, помогают госпоже принять утренний туалет и облачиться.

Не успела я поправить лиловую последнюю кисть, прикреплённую к широкому рукаву наряда Яшмовой госпожи, как в покои вошла Садако, госпожа из Северных покоев. Моя госпожа смерила её суровым взором. В последнее время у меня создаётся впечатление, что между молодой императрицей и матушкой императора побежала кошка с двумя хвостами[26].

В юности я постигала китайскую каллиграфию и философию, живопись, чтение, историю. Помню в одном из свитков, хранившимся в библиотеке моего деда я прочитала, что согласно преданиям праздник мальвы был введён императором Киммэем[27], когда столица Ямато ещё находилась в городе Нара. Затем, когда столицей стал Хэйан, празднества стали проводить с особенной пышностью. Праздник отмечается под руководством верховной жрицы Сайо, которая назначается монахами Камо из императорской семьи. Вот уже много лет такая честь выпадает госпоже Сейси.

Участники шествия, согласно правилам, соберутся в императорском дворце. Откуда процессия двинется вдоль реки Камо, протекающей через город, по направлению к святилищу Камо. Возглавит шествие специальный императорский посланник, восседающий на белоснежной лошади в богатом убранстве.

…Наконец, знать расселась по повозкам, запряжённым быками. Я заняла место подле фрейлин. Повозка пахнет свежим лаком, перемежающимся с ароматом цветов мальвы и глицинии, которые сплетены в виде гирлянд. Они многочисленными нитями спускаются с крыш повозок, ими украшена и упряжь животных.

Фронтальная и боковые стороны повозок задрапированы золотистыми циновками таким образом, что создают иллюзию жилища. Подобное сооружение установлено на огромную деревянную платформу, стоящую на двух высоких, выше человеческого роста, колесах. На этой повозке разместится императорская семья.

Машинально пытаюсь найти Норимицу, но затем вспоминаю, что он прибудет в святилище несколько позже, дабы принять участие в состязаниях. Несмотря на то, что мой супруг не имеет отношения к клану воинов-буси, он меткий стрелок и отличный наездник. Этим он и пленяет женщин…

Окидываю взором дворцовую площадь, она сплошь усыпана огромными красными зонтиками, которые в руках несут мужчины. Зонты, согласно преданиям, олицетворяют богатый урожай и являются символом весны и благоденствия. Девушки-прислужницы, облачённые в оранжевые кимоно, держат корзины полные цветов мальвы и глицинии.

Два юноши, также в оранжевых одеждах, ведут огромного чёрного быка, украшенного разноцветными шнурами и цветами мальвы. Бык упрямится. Юношам тотчас приходят на помощь группа придворных из свиты императора. Они облачены в белые одежды, украшенные листьями мальвы, на их ногах сандали-варадзи, сплетённые из соломы. Головы их украшают чёрные шляпы без полей с высокой тульей, закреплённые под подбородком двумя шнурами.

И вот процессия стронулась с места. Зазвучали священные песни адзума-асоби.

Около верхнего храма святилища, Камигамо, лучшие воины будут соревноваться в стрельбе из лука, затем около нижнего храма, Синогамо, пройдут скачки.

Для мужчин Хэйана, это несомненный повод показать себя и своё мастерство. Для женщин же продемонстрировать наряды и украшения. Я же предпочитаю на празднике выглядеть скромно, ибо я не желаю уподобляться некоторым фрейлинам, которые настолько напыщенны, что смотреть на них неприятно. Не говорю уже об аристократках, они прибудут к святилищу чуть свет в паланкинах, украшенных цветами мальвы, непременно в сопровождении своих совершеннолетних дочерей (белила и румяна на их лицах выглядят вульгарно!), дабы полюбоваться на подвиги мужей, сыновей, женихов. Не дремлют на празднике и свахи, они только и успевают глазами стрелять туда-сюда, выбирая себя очередную «жертву». И их «охота» часто завершается успешно. Вскоре после праздника камо-мацури в городе празднуются свадьбы…

Я часто вспоминаю, как впервые увидела Норимицу на празднике мальвы. Это было почти пят лет назад. С тех пор многое изменилось. Мы оба повзрослели, на нашу долю выпали нелёгкие испытания. Мы всё сильнее отдаляемся друг от друга, хотя по-прежнему вместе появляемся в обществе.

И вот шествие во главе со жрицей Сайо (незабвенной Яшмовой госпожой) достигло святилища. Нас встретила группа монахов. Один из них речитативом напомнил участникам шествия, как зародился праздник Камо-мацури. Вот уже в который раз я слушаю эту историю…

Много лет назад ливневые дожди привели к неисчислимым бедствиям. Люди обратились к богами и возносили им моления в храмах. Наконец боги услышали мольбы и дожди прекратились. Тогда в знак благодарности люди преподнесли богам в дар листья китайской мальвы, которые имели форму сердца. С тех пор мальва почитается, как магическое растение.

…Праздник близился к концу. Норимицу прекрасно проявил себя в стрельбе из лука и скачках. Я поистине гордилась им. Единственное, что омрачало мою радость, так это присутствие на празднестве его визитных жён. Но что поделать я вынуждена мириться с этим обстоятельством. Мы вежливо раскланялись, но у меня было такое чувство, что они готовы выцарапать мне глаза. Однако я в ответ одарила соперниц ослепительной улыбкой, ведь я – первая законная жена! И обладаю большими правами и привилегиями.

Солнце клонилось к закату, когда императорская чета разместилась на ночлег в стенах святилища Камо. Придворные же были вынуждены сами заботиться о себе.

Норимицу предложил мне отправиться в ближайшее селение, что располагалось в пол ри[28] от храма. Мы разместились в повозке, запряжённой быком, и отправились в горы. В лучах заходящего солнца я любовалась зеленью, густой травой и вдыхала полной грудью цветочные ароматы, предвкушая, как проведу предстоящую ночь в объятиях супруга.

Седьмая луна

В ночь с шестого на седьмой день седьмого месяца император Итидзё появился на верхней веранде дворца, дабы начертать четверостишье на свитке и преподнести своё творение звездам: принцу Альтаиру и принцессе Веге. Согласно легенде, звёзды могли встретиться, перейдя Млечный путь, именно в эту ночь.

Госпожа Садако и её фрейлины также покинули свои покои, намереваясь насладиться ночной тишиной и красотой звёздного неба.

Яшмовой госпоже, увы, нездоровилось. Она легла спать, около её ложа дежурили два императорских лекаря.

Я же, оставшаяся этой ночью одна (Норимицу отправился к молоденькой наложнице), также покинула свою комнатушку и присоединилась к императрице. Увидев меня, она слегка улыбнулась. Думаю, она прекрасно понимала причину моей печали.

Я присела на специально приготовленную циновку, поставила тушечницу на камни, ещё хранившие жар дневного солнца. Развернула свиток и приготовилась написать стихотворение…

Я взглянула небо, затем перевела взор на верхнюю веранду дворца: в сумерках ночи отчётливо различалась фигура императора, освещённая светом масляных фонарей. Я рукой разгладила свиток, он словно пятно белел на серой циновке, сливавшейся с камнем, которым был выложен внутренний дворик.

Я долго смотрела на звёзды, потом обмакнула кисть в тушечницу и начертала:

Несмотря ни на что,

Ждала, но дни угасают

Один за другим.

И вместе с ними в сердце

Цвет любви увядает.

Госпожа Садако, также как и я томимая размышлениями, в это время начертала:

На тропинках в саду

Никто следов не оставил.

Ложится роса

На травы, томлюсь в ожиданье

Под звон сосновых сверчков.[29]

Откуда я узнала об этом, спросите вы? Всё очень просто… Мы с госпожой Садако обменялись своими творениями. Теперь её свиток висит в моих покоях.

А через несколько дней госпожа Садако пригласила меня на стихотворный турнир[30] и весьма благосклонно отнеслась к моим скромным литературным способностям. В частности они просила меня написать китайской каллиграфией историю Чиновника пятого ранга. Отчего-то она особенно полюбилась госпоже из Северных покоев. Возможно, в ней была доля правды…

* * *

Седьмая луна

История любви дочери небесного царя, девушки Орихимэ, и прекрасного пастуха Хикобоси известна любому жителю Хэйан с малолетства. Легенда гласит: Орихимэ, дочь небесного царя Тенко, пряла прекрасную одежду на берегу Небесной реки. Ее отец очень любил одежду, которую пряла дочь, поэтому девушке приходилось каждый день работать, не покладая рук. Все бы хорошо, но из-за тяжелой работы Орихимэ не могла никого встретить и полюбить. Заботясь о дочери, Тенко устроил ей встречу с юношей по имени Хикобоси, который жил и пас стада коров на противоположном берегу Небесной реки. Как только молодые люди встретились, то сразу же безумно полюбили друг друга и в короткий срок сыграли свадьбу.

Все бы хорошо, но, будучи связанными семейными узами, Орихимэ уже больше не могла прясть одежду для Тенко, а коровы, которых раньше так усердно пас Хикобоси, разбрелись по всему небесному полю. Разгневанный Тенко разлучил влюбленных, оставив их по разные стороны Небесной реки, и запретил им встречаться. Орихимэ стала грустна и уныла, потеряв своего мужа. Безутешная, она просила у отца позволения на встречу с любимым. Растроганный слезами дочери Тенко позволил молодым встретиться в седьмой день седьмого месяца, если Орихимэ будет старательно работать и закончит прядение.

Все бы хорошо, но в первый раз, когда влюбленные попытались встретиться, они обнаружили, что не могут перейти реку – через реку не было проложено моста. Орихимэ плакала так, что слетелись сороки и пообещали, построить мост через реку, расправив и соединив крылья, чтобы влюбленные могли встретиться. Все бы хорошо, но сороки еще сказали, что, если будет дождь, то они не смогут прилететь и выполнить обещание, и двое влюбленных должны будут ждать до следующего года.

И потому каждый год жители Ямато празднуют седьмой день седьмой луны, прославляя верность, любовь и терпение. Каждый стремится отличиться в каком-либо ремесле или искусности написания стихотворений.

* * *

Седьмого дня седьмого месяца в императорском дворце состоялась Церемония Звёзд или как её ещё называли в столице: Прошение об искусности.

Для церемонии перед императором на специальной церемониальной подставке были разложены семь небольших свитков. Рядом на подносе стояли семь тушечниц, сосуд для хранения капель росы, подле них лежала кисточка.

Слуги со всем тщанием смешали тушь с каплями росы, и император соблаговолил собственноручно начертать иероглифы на каждом из семи свитков, обмакивая кисть поочередно в семь тушечниц. Иероглифы означали: небо, звёзды, верность, любовь, надежда, терпение, искусство.

Так началась Церемония Звёзд. Я бы скорее охарактеризовала это празднество, как состязание в написании стихов. На него приглашались все придворные, имевшие хоть какую-то способность к сочинительству. Я также попала в их число и начертала кистью на свитке следующее трёхстишье:

Мошек лёгкий рой

Вверх летит, – воздушный мост

Для моей мечты.[31]

Отчего именно эти строки легли на свиток из-под моей кисти? Трудно сказать, возможно, виной тому жара, окутавшая город и императорский дворец.

В это день прислуга во дворце распахнула створки-сёдзи настежь, пытаясь хоть как-то проветрить душное помещение. Но, увы… Жара стояла невыносимая. Поэтому состязание в одном из дворцовых залов получилось скоротечным.

Этой ночью я плохо спала, мучаясь не только от духоты, но и от того, что Норимицу остался у одной и визитных жён, прислав мне лишь короткое послание.

Я начертала женским фонетическим письмом[32] ему ответ:

Забыта тобой.

Овладеть бы и мне умением

Легко забывать.

Но, как ты, моё сердце жестоко —

Подчиняться, увы, не желает.[33]

…Томимая душевными муками, я покидаю своё горячее ложе, накинув лишь хлопковое кимоно, иду чрез бесконечный дворцовый коридор.

Что я хочу найти в тиши ночной? Успокоенья? Неужто ночь способна мои раны залечить?..

Неожиданно останавливаюсь около распахнутых фусуме. Не могу побороть любопытство, заглядываю внутрь… И что же я вижу?! Придворная дама дремлет, укрывшись тонким покрывалом. Её возлюбленный видно только что покинул любовное гнёздышко. Я вздыхаю, невольно завидуя ей…

Иду дальше, выхожу во внутренний двор. Пытаясь убежать от самой себя и заглушить душевные переживания, ставшие нестерпимыми, бреду по извилистой дорожке, ведущей в сад…

Мимо проходит мужчина… В свете масляных фонарей различаю на нём хакама пурпурно-лилового цвета из шёлка-сырца, пояс на них не завязан… Короткое кимоно распахнуто, под ним прекрасное сильное тело… Я невольно смущаюсь, мужчина же улыбается. Я в смятении, ещё миг и я не смогу справиться со своими эмоциями и упаду, подобно юдзё в его объятия. Спешу удалиться… Но чувствую, как незнакомец долго сморит мне вслед.

* * *

(Следующие строки госпожа Сей Сенагон дописала в своём дневнике спустя год. Мурасаки не суждено было их прочитать.)

Позже я узнала, что ночной красавец был ни кто иной, как Фудзивара Мунзё. В тот момент я даже не подозревала, что наши судьбы переплетутся так крепко, словно лианы со сросшимися корнями. Нас охватит такая любовная страсть, и мы накинемся друг на друга, словно изголодавшиеся дикие звери, дабы удовлетворить её. Ничего подобного я не испытывала с Норимицу, возможно потому что в начале нашего брака мы были оба слишком юны. А впоследствии мне приходилось делить супруга с визитными жёнами. Я постоянно ощущала в наших поцелуях привкус горечи…

* * *

Бреду дальше по саду, выхожу к Павильону Свиданий. Его сёдзи распахнуты, словно приглашая ночного странника или странницу, подобную мне, испытать в его глубинах любовное наслаждение.

Приблизившись к строению, тотчас понимаю, что оно не свободно. В нём кто-то есть…

И снова не в силах справиться с пагубным любопытством – заглядываю внутрь. На ложе раскинулась женщина, скудный свет масляной лампы освещает её. Её кимоно распахнуто, волосы разметались по полу, словно шёлковые нити. Раскрытый веер небрежно брошен подле ложа…

Я тяжко вздыхаю: и здесь только что-то предавались наслаждению. Вероятно, тот незнакомец в ночи, встреченный мой на садовой дорожке, шёл именно отсюда.

* * *

Бесценный дар

Поздний вечер. Я сижу в своих покоях… Волосы мои растрёпаны, ни к чему прихорашиваться. Снова одиночество…

Внезапно родились строки:

От горестей мирских

Устала… Корни обрубив,

Плакучею травою стану.

Нашлось б теченье,

Что вдаль возьмёт![34]

Единственный верный компаньон – мой дневник. Ему я поверяю тайны и душевные страдания. Лишь он один не изменит мне с другой женщиной.

Сегодня днём придворный мальчишка, что на побегушках у фрейлин и сановников, принёс мне послание. Я не знаю от кого оно, вероятно, у меня появился тайный поклонник.

Пятистишье в надушенном духами свитке выписано безупречной китайской каллиграфией, его содержание проникает в душу:

Там, где Камо воды,

Не покинет вдруг заводь

Туман, разостлавшийся лёгкою дымкой, —

Не такой я любовью люблю,

Чтобы быстро прошла…[35]

Я не сразу решаюсь написать ответ. Но мне кажется, что мальчишка спрятался где-то в коридоре и наблюдает за моими покоями: а вдруг я распахну фусуме и протяну «почтальону» письмо?

Сгущается вечерний сумрак, слышится стук дождя. Я разворачиваю чистый свиток, сосредотачиваюсь, пытаясь написать ответ тайному воздыхателю. Снова теряюсь в догадках: никто из придворных мужей не выказывал мне явных знаков внимания.

Смотрю на свою кисть, ей пришлось немало потрудиться, она вконец износилась. Обмакиваю её в тушечницу и пишу ответ:

Ах, не заснуть

Одной на холодном ложе.

А тут этот дождь —

Так стучит, что даже на миг

Невозможно сомкнуть глаза.[36]

Сворачиваю послание, перевязываю свиток шёлковой красной лентой. Распахиваю фусуме и как бы ненароком роняю письмо на пол…

Ждать долго не пришлось: несмотря на поздний час в коридоре послышался шорох. Я затаилась за фусуме, дабы не смущать письмоносца.

Ах, если бы он знал, как хочу я получить ответ!

* * *

Мой дневник – заметки и размышления обо всём, что меня волнует. Я надеялась, что его содержание никто никогда не прочитает… Но как я жестоко ошибалась!

Поверьте мне, у меня и в мыслях не было причинить их написанием кому-то вред. Однако…

Однажды меня посетил Фудзивара Корэтика, который вхож в покои Яшмовой госпожи. Насколько мне известно, госпожа Сейси особенно благоволит к регенту и своему родственнику, прислушивается к его советам.

После этого визита пропал мой заветный дневник. Поначалу я испугалась, расплакалась, но затем успокоилась… Я взяла чистый свиток и начала заново восстанавливать свои мысли.

Я решила: уж, если господин Корэтика так невоспитан, что опустился до кражи чужих рукописей, то я напишу об этом всё, что думаю. А затем я сделаю несколько копий дневника и преподнесу их в дар тем людям, которые на мой взгляд того достойны. Пусть я слыву гордячкой! Пусть говорят, что я хватаюсь за кисть и записываю каждую мало-мальски важную мысль! Что ж! Значит, я такова! И не стану никого разубеждать в обратном.

Через несколько дней я узнала, что мой дневник прочитали госпожа Сейси, Садако и сам император.

После этого я получила в дар целую кипу свитков отличного качества, десяток изящных тушечниц и три отменные кисти. А ещё спустя несколько дней по распоряжению Яшмовой госпожи, служитель императорского архива принёс мне «Исторические записки», написанные придворной дамой императора Сейва[37].

Я тотчас ознакомилась с содержанием «Исторических записок» и нашла их весьма занятными. И, если вы, моя милая Мурасаки, когда-нибудь возьмётесь за кисть, ощутив всепоглощающую потребность поведать миру о своей или чужой жизни, то я с радостью преподнесу вам эти записи в дар.

* * *

Мурасаки тяжело вздохнула, дневник госпожи Сей Сенагон закончился…

– Какой изящный слог! Правда, сама каллиграфия оставляет желать лучшего… Но это не важно… Госпожа Сей Сенагон преподала мне бесценный урок: не надо бояться, что твои мысли станут всеобщим достоянием! Я непременно буду писать! Я непременно прочитаю «Исторические записки»! И напишу свою повесть…

(В тот момент юная Мурасаки даже не предполагала, что пройдёт время, и она напишет бессмертное произведение «Похождения Гензи»)

Глава 5

Ренай – любовь

Яшмовая госпожа слыла в Хэйане поклонницей чая. Она с завидной частотой организовывала в небольшом придворном садике, тянива, чайные церемонии. Поэтому чаепитие получило широкое распространение не только в столице, но и в крупных провинциальных городах.

Госпожа Найси, будучи фрейлиной Яшмовой госпожи, часто принимала участие в чайных церемониях и потому решила организовать риндзитяною (специальную чайную церемонию, приуроченную к празднику) наилучшим образом, используя приобретённый дворцовый опыт.

Госпожа Найси, занятая приготовлениями к празднованию совершеннолетия своих племянников, посовещавшись со всезнающей Фуджико, решила провести церемонию именно в чайном садике, тянива, недавно обустроенном в восточной части имения Тамэтоки.

В соответствии с этикетом, церемония проводилась по особым случаям: праздник, специально организованная встреча друзей, празднование какого-либо события. А совершеннолетие как раз соответствовало этому случаю.

Чайный сад, тянива, обустроенный ещё при жизни Саюри, любимой жены Тамэтоки, был невелик. Именно она, следуя новомодным буддийским традициям, решила устроить в имении уголок для медитаций, любования луной в ночное время и восходом солнца в час Зайца.

Тянива являл собой небольшой фрагмент горного склона, поросшего лесом. В ясную погоду он был защищён от палящего яркого солнца – в чайном павильоне царил полумрак. В саду произрастали различные вечнозелёные кустарники, бамбук, сосны, кипарисы. Также в нём в естественном порядке, имитирующем природный беспорядок и случайность, располагались камни, поросшие мхом, и масляные фонари. Если церемония проводилась в тёмное время суток, фонари зажигали, чтобы осветить путь гостей к чайному павильону. Приглушённый свет фонарей, достаточный лишь для того, чтобы видеть путь, не нарушал духовного равновесия гостей и не отвлекал их от размышлений.

От дома к павильону вела дорожка, выложенная природными камнями, являвшая собой имитацию тропинки в горах. Дорожка эта получила название родзи, что означало «дорожка покрытая росой».

Госпожа Саюри прозвала её так потому, что Яшмовая госпожа любила совершать чайную церемонию рано утром, едва наступал час Дракона. Служанки выстилали дорожку, ведущую к чайному павильону белой бумагой, ступая по ней, одежда Яшмовой госпожи и её свиты оставалась сухой.

В конце родзи, подле чайного павильона, располагался каменный колодец, из которого обитатели поместья и гости брали воду для омовения перед церемонией.

Чайный павильон отличался изысканной простотой и состоял из одной просторной комнаты, в которую вёл узкий и низкий вход, так что пройти в него, можно только сильно наклонившись. Такая конструкция входа имела символический смысл, заставляя любого, кто входит в павильон, низко поклониться, независимо от его общественного положения.

Окна в чайном павильоне располагались высоко под потолком, пропуская необходимое количество дневного света. Внутренне убранство павильона выглядело простым: серые стены, дабы отражённый ими свет создавал ощущение спокойствия и полумрака, пол устлан татами. Специальная ниша в стене, токонома, расположенная напротив входа, вмещала курильницу с благовониями, цветы и свиток с изречениями мудрецов и буддийских монахов.

В центре комнаты располагался бронзовый очаг, на котором и готовился чай. Подле очага стоял невысокий чайный столик. На нём лежали: деревянный ящичек с чаем, чайник из красной глины, керамические чаши для питья, ложка для насыпания чая, мешалка.

В честь праздника госпожа Найси распорядилась, чтобы внутреннее пространство чайного павильона украсили икебаной. Для этой цели она пригласила представителей известной школы Икэнобоо из храма Роккакудо, которую особенно почитала.

Храм Роккакудо был основал принцем Сётоку, именно ему принадлежала известная в Хэйане фраза: «Самое ценное – атмосфера нежности, самое важное – не противоречить другим». Это были первые слова так называемой «Конституции семнадцати пунктов», составленной Сётоку почти триста лет тому назад. Именно тяга к нежному и прекрасному заставила принца покинуть мирскую жизнь, затворившись в храме Роккакудо. Там он посвятил себя написанию трактатов об искусстве, а затем приобщил монахов к изобретённому им искусству икебаны. Идея создания композиции из цветов посетила принца-затворника, когда он купался в храмовом пруде. Отсюда и возникло название школы: икэ – пруд, боо – келья. А если сложить два слова вмесите получится: Икэбоо – келья у пруда.

С тех пор минуло немало лет. В Хэйане всё большее распространение получало учение Будды. Аристократия охотно принимала новомодную религию, однако, не забывая о своих исконных корнях и о традиционном учении синто.

В конце концов, в школе Икэбоо композиция из цветов приобрела буддийскую интерпретацию: сочетание цветов и веток мыслилось как воплощение Великого предела, Тайцзи, где ветви выступают символом Инь, а цветы – символом Ян. В данном случае символы Инь и Ян олицетворяли мужское и женское начало, ибо предстоящее празднование посвящалось Мурасаки и Нобунори, будущим мужчине и женщине. Икебана несла особый смысл…

К тому же госпожа Найси пригласила модного столичного поэта, владеющего новомодным искусством моно-но аварэ[38], печальным очарованием вещей, в котором нынешнее поколение аристократов находило особую притягательность. Он начертал несколько свитков со стихами, которыми украсили внутренне пространство чайного павильона.

Наконец, приготовления к празднику были завершены. В имении Фудзивара Тамэтоки с нетерпением ожидали гостей…

* * *

Мурасаки и Ояко пробудились чуть свет, едва час Зайца вступил в свои права. Ояко смачно потянулась и произнесла:

– Мурасаки…

Девушка не ответила, притворяясь спящей.

– Мурасаки! – более настойчиво произнесла сестра. – Я знаю, что ты уже не спишь. Прекрати претворяться! Предстоит тяжёлый и ответственный день… Не стоит проявлять малодушие с первыми лучами солнца.

– Я не проявляю… – нехотя отозвалась Мурасаки. – Просто вставать не хочу…

– И взрослеть тоже не хочешь, – подковырнула её Ояко.

– Нет, не хочу… – призналась Мурасаки. – Зачем? У женщин одни проблемы… Лучше навсегда оставаться в беззаботном детстве.

– Хм… К твоему сведению это нарушает порядок вещей! К тому же навеки оставаться в детстве можно только одним путём: если ты покинешь наш бренный мир и попадёшь в Чистую землю Будды!

– Предпочту прекрасные сады Аматэрасу… – спокойно возразила Мурасаки.

Ояко не на шутку обеспокоилась и поднялась со своего ложа.

– Ты что задумала?! А ну признавайся! – возопила она, присев на колени подле сестры.

– Да ничего… Не беспокойся… Я сделаю всё, что от меня требуется… Я не подведу ни отца, ни твою матушку. Обещаю…

– Вот и хорошо! – искренне обрадовалась Ояко. – К тому же ты сегодня увидишь своего жениха!

– Кейко… – вяло произнесла Мурасаки, невольно вспомнив дневник госпожи Сей Сенагон, о котором она так и не обмолвилась сестре. – Говорят, он красив…

– Очень красив! – подтвердила Ояко.

Мурасаки тяжело вздохнула, подумав: лучше бы он был умён, чем красив.

…Фусуме бесшумно распахнулись, в спальню вошла Фуджико.

– Вы уже проснулись! Тем лучше… Быстро умывайтесь! Надо привести вас в надлежащий вид! – тоном, не терпящим возражений, произнесла она.

Девушки переглянулись. Ояко предвкушала встречу с Татибана Митисадой. К тому же её томило доселе неизвестное чувство. Началось это с того самого момента, когда госпожа Хитороми предала девушкам «урок» в дальнем павильоне. Ояко снились странные сны: будто она сбрасывает кимоно и бросается в объятие молодого мужчины. Она испытывает плотское наслаждение и мужчина этот, отнюдь, не Татибана Митисада. Утром Ояко посыпалась взволнованной, внизу живота странно пульсировало…

Мурасаки же боялась предстоящего празднества. Она боялась гостей, особенно Кейко. После прочтения дневника фрейлины, она решила: удел женщины – вечное ожидание и терпение. Мужчина же волен делать то, что хочет. Поведение женщины ограничено жёсткими рамками, она не вольна выказывать свои чувтсва; должна улыбаться, когда ей плохо. Лишь дневнику можно доверять свои истинные мысли…

Опытный взор Фуджико уловил: Мурасаки пребывает в смятении.

– Не волнуйся так, дорогая. Всё будет хорошо… Сегодня ты – принцесса. И непременно встретишь своего принца…

Фуджико хихикнула и громогласно отдала приказ появившимся в спальне прислужницам:

– Скатайте и уберите футоны!

Прислужницы быстро принялись за дело…

* * *

К полудню в имение Тамэтоки стали стекаться паланкины гостей. Пожаловал и сам господин Масамунэ, отец Ояко и муж госпожи Найси. Встреча супругов прошла сдержанно, ибо губернатор уже посчитал расходы, постигшие его казну, потраченные на празднество родственников жены. Однако, несмотря на это губернатор держался весьма любезно.

Мурасаки с нетерпением ожидала не столько прибытия своего жениха Фудзивара Кейко, как госпожи Нагико Киёхара, более известной при императорском дворе как Сей Сенагон, поклонницей таланта которой она стала по прочтении избранных глав из записок «Вслед за кистью».

Госпожа Сей Сенагон проявилась в сопровождении мужа, Татибана Норимицу. С первого же взгляда на эту роскошно одетую пару, а госпожа Сей Сенагон всегда следовала изысканной дворцовой моде, девушка поняла: фрейлина и её супруг – давно охладели друг к другу и поддерживают видимость семейных отношений лишь формально, дабы не порождать излишних сплетен. Однако, удавалось им это с трудом.

Выражение лица госпожи Сей Сенагон, когда она вошла в цуке-сеин, выражало полнейшую отрешённость. Она оживилась лишь тогда, когда её представили Мурасаки, а затем Нобунори.

Сей Сенагон поклонилась Мурасаки и спросила:

– Надеюсь, мой скромный труд доставил вам хоть какое-то удовольствие?

Девушка вспыхнула до корней волос. Однако, это обстоятельство вряд ли было заметно окружающим, ибо лицо её в соответствии с последней модой было покрыто белилами, а щёки – румянами. От грима она казалась более взрослой.

Мурасаки также поклонилась и произнесла:

– Ваше дзуйхицу великолепно, госпожа Сей Сенагон… Оно заставляет о многом задуматься…

Фрейлина улыбнулась, понимая, что её подарок пошёл девушке на пользу. Она также преподнесла Мурасаки небольшую шкатулку с прелестной заколкой для волос. Девушка, нарушая всяческие правила приличия, не удержалась и издала возглас восхищения, когда увидела подарок. Госпожа Сей Сенагон также нашла несколько слов для Нобунори и щедро одарила его.

Спустя полдзиккена появились гости из рода Фудзивара. В частности Кейко… Однако, первое свидание с уже официальным женихом, отнюдь не привело юную Мурасаки в трепет. Она увидела перед собой красивого, напыщенного, избалованного шестнадцатилетнего юношу.

Кейко же смерив придирчивым взором свою невесту, о которой много был наслышан, остался удовлетворённым. Мурасаки выглядела безупречно – их будущему браку непременно позавидуют в столице.

Кейко улыбнулся и произнёс:

– Счастлив видеть вас, дорогая Мурасаки.

Девушка сдержанно поклонилась в ответ, не проронив ни слова. В это момент госпожа Найси и её сподручная Фуджико не сводили взор с молодой пары.

– Я столь наслышан о вашей красоте! Теперь же я вижу, что все слова – пустое! Ваша красота – выше всяческих похвал и слов поэта. Увы, я некудышний поэт, но всё же рискнул воспеть в стихах нашу предстоящую встречу…

Он протянул Мурасаки свиток – девушка, уже предвкушая дурной слог, всё-таки улыбнулась. Она не могла выказать непочтительности своему жениху, даже если он дурной поэт.

Мурасаки сняла шёлковую ленточку со свитка, развернула его и… То что она прочла оказалось жалким подражанием новомодному течению моно-но аварэ. Однако Мурасаки нашла в себе силы произнести:

– Ваш стиль, господин Кейко, безупречен… Благодарю вас…

Кейко удовлетворённый собой и реакцией невесты, расплылся в широкой улыбке.

…Сердце Ояко учащённо забилось, когда она увидела своего наречённого Татибана Митисада. Он прибыл в имение отдельно от своего брата, Татибана Норимицу, и свояченицы, Сей Сенагон.

Как и подобает гостю, он поздравил Мурасаки и Нобунори, преподнёс им подарки. Затем Митисада приблизился к Ояко и, поклонившись, произнёс:

– Я написал для вас стихи… – он протянул надушенный свиток, перевязанный шёлковой розовой лентой.

Ояко с трепетом в душе приняла его. Девушку охватило не известное доселе чувство: ей хотелось броситься на шею Митисаде и утонуть в его объятиях. Она едва сдержала свой порыв.

Сгорая от нетерпения, волнения и плотского желания, Ояко развернула свиток. В какой-то момент ей показалось, что сии стихи заимствованы у одного из известных столичных поэтов. Но в данный момент это было неважно…

* * *

И вот, наконец, все формальности поздравлений и представления гостей были завершены. Церемония совершеннолетия была назначена в час Собаки. День клонился к концу. Перед церемонией гости снова собрались в парадном зале, цуке-сеин, прислужницу подали им горячую воду в небольших керамических чашах. Смысл этого этапа был вполне определённым: создать у гостей благоприятное настроение перед чайной церемонией, на которые госпожа Найси и хозяин дома возлагали большие надежды. Ведь, если чайная церемония пройдёт безупречно, дом Фудзивара Тамэтоки обретёт особенный статус. Он прослывёт не только успешным человеком, если взять во внимание его назначение в богатую провинцию, но и утончённым ценителем прекрасного, чему в столице аристократы относились с нескрываемым почтением.

Затем гости отправляются через сад к чайному павильону. Переход через чайный сад по выложенной камнями дорожке считался очень важным и символизировал удаление от суеты, отход от повседневности, отрешение от обыденных забот, тревог и неприятностей. Созерцая растения и камни сада, гости настраивались на сосредоточение и освобождали сознание от всего суетного.

Однако, в нарушение всяческих традиций, молодёжь обменивалась многозначительными взглядами. Взор Митисады красноречиво говорил: Ояко я желаю тебя! Та же взором отвечала: я тоже желаю тебя больше всего на свете…

В конце дорожки, перед чайным павильоном, гостей встретил хозяин, господин Фудзивара Тамэтоки. После сдержанного взаимного приветствия гости поочерёдно подошли к каменному колодцу и совершили обряд омовения, символизирующий телесную и духовную чистоту. Воду они зачерпывали лежащим тут же маленьким ковшиком на длинной деревянной ручке. Каждый гость омыл руки, лицо, прополоскал рот, после чего омыл после себя ручку ковшика.

Затем гости сняли обувь при входе в павильон, босиком проследовали внутрь через низкий и узкий вход, символизирующий окончательный выход за границы обыденного мира, и расположились на татами подле невысоких столиков.

В жаровне уже пылал огонь, а вода в котле, предназначенная для приготовления чая, специально набранная из горного ручья, уже закипала.

При входе в павильон гости поклонились в стороны ниши, в ней располагались свиток с изречением мудрецов, букет цветов и курительница, распространявшая тончайший аромат благовоний.

Хозяин вошёл в павильон после гостей, дабы те успели оценить внутреннее убранство павильона.

Войдя в домик, хозяин поклонился гостям и занял своё место – напротив них, около очага. Рядом с местом хозяина были расположены необходимые для приготовления напитка предметы: деревянная шкатулка с чаем, чаша, бамбуковая мешалка. Пока вода в котле нагревалась, Фуджико и прислужницы подали гостям лёгкую закуску-кайсэки, состоящую из простых традиционных блюд, дабы те не ощущали голода. После кайсэки гости на некоторое время вышли из чайного павильона, чтобы размять ноги и подготовиться к основной части церемонии – совместному питью густого чая.

Во время прогулки, согласно регламенту церемонии, гостей Тамэтоки сменил в нише свиток и композицию цветов, Митисада и Кейко между тем не теряли времени даром.

Митисада увлёк Ояко в заросли кустов и в порыве переполнявших его чувств обнял её. Девушка ничуть не смутилась, хотя ей следовало бы это сделать. Ибо подобное поведение во время чайной церемонии осуждалось. Но желание и молодость отмели все формальности и преграды: юноша девушка сомкнули объятия…

Тут же недалеко объяснялись Кейко и Мурасаки.

– Вы слишком сдержанны, – упрекал свою невесту Кейко. – Неужели я некрасив и вы ко мне совершенно равнодушны?

Мурасаки стояла подле жениха потупив очи в долу. Наконец, она произнесла:

– Вы очень привлекательны, господин Кейко… Однако… Вы же понимаете я не могу вести себя порывисто… Это не подобает девушке моего положения… – смущённо пролепетала она.

– Разумеется, вы правы! – поспешно согласился Кейко. – Но вы хотя бы могли намекнуть мне, что я вам не безразличен!

Мурасаки воззрилась на жениха. Ей хотелось признаться: свадьба ей не к чему! Она не хочет выходить замуж и покидать имение отца. Но как это объяснить?! Ведь такое признание недопустимо…

– Я буду вам послушной женой… – лишь сказала она, и резко развернувшись, насколько позволяло её многослойное кимоно, медленно «поплыла» к павильону.

Кейко тяжело вздохнул и в сердцах произнёс:

– Холодна, как лягушка… И с этой особой я буду должен делить ложе?! Впрочем, всё равно… Возьму наложницу, а потом сделаю её визитной женой.

Он огляделся, опасаясь, не услышал ли кто его опрометчивых слов? – и, уверовав, что вокруг никого нет, отправился на продолжение церемонии. Но он ошибся, в кустах стояла вездесущая Фуджико. Она прекрасно видела, как повела себя Мурасаки и всецело одобрила её поведение. Но она также украдкой наблюдала за тем, какие бесстыдства вытворяли в укромном уголке Митисада и Ояко.

Фуджико решила, что обязательно обо всём сообщит госпоже Найси. А та уж сама пусть решает: устраивать ли дочери выговор или нет.

Гости снова собрались в павильоне: началась самая ответственная часть церемонии – приготовление и питьё густого порошкового зелёного чая. Весь процесс происходил в полном молчании. Гости внимательно наблюдали за действиями хозяина, прислушиваясь к потрескиванию огня в жаровне и бурлению закипающей воды.

Хозяин, как и подобает в подобных случаях, произвёл символическое очищение всей используемой утвари, а затем уже приступил к приготовлению чая. Тамэтоки придерживался строжайшего регламента: все его движения были строго выверены и доведены до совершенства.

Он засыпал чай в керамическую чашу, в неё же залил небольшое количество кипятка. Затем содержимое чаши размешал бамбуковой мешалкой до превращения в однородную массу и появления зелёной матовой пены. После чего ещё добавил кипятка, чтобы довести напиток до нужной консистенции.

Чашу с приготовленным чаем, хозяин с поклоном передал гостям, традиционно – по старшинству, начиная с самого старшего или самого почётного гостя. Гость, а это был губернатор Масамунэ, на левую ладонь положил шёлковый платок-фукуса, принял чашу правой рукой и уже, затем поставил её на левую ладонь. Кивнув следующему по старшинству гостю, губернатор столичных провинций, отпил из чаши.

Сделав из чаши несколько глотков, господин Масамунэ положил платок на циновку, обтер край чаши бумажной салфеткой и передал её следующему гостю, отцу Кейко. Каждый гость повторил эту же процедуру, после чего чаша возвратилась к хозяину.

Хозяин передал на сей раз уже пустую чашу гостям для того, чтобы те просто подержали её в руках и насладились простотой её формы и отделки.

После чего началась следующая стадия церемонии: господин Тамэтоки приступил к приготовлению лёгкого чая отдельно для каждого из гостей в персональной чашке. Теперь, по традиции, гости могли общаться. Что они не преминули сделать. Предметом обсуждения стал свиток, а именно – изречение, написанное на нём; затем красота цветочной композиции, чаша, другая утварь и, наконец, сам чай.

Предприимчивая Фуджико, метнув гневный взор на Ояко, подала гостям на плетёном подносе различные сладости…

Гости насытились, напились чаю и наговорились вдоволь. Тамэтоки не сомневался: чайная церемония удалась на славу. Однако, согласно этикету он должен был её завершить. Ответив на все вопросы гостей, он поклонился им и покинул чайный павильон, давая понять, что празднество завершено.

В отсутствие хозяина гости осмотрели в очередной раз очаг, на котором готовился чай, ещё раз обратили внимание на цветы в токонома. Первым покинул чайный павильон господин Оэ, за ним последовали остальные гости.

Господин Тамэтоки стоял подле павильона, напротив входа, и молча кланялся уходящим гостям. Те также отвечали хозяину почтительным поклоном. Затем Тамэтоки вошёл в павильон, посидел некоторое время в полном одиночестве, дабы осмыслить прошедшую церемонию. И лишь после этого в павильон вошли прислужницы, дабы навести в нём порядок.

После чаепития гостей ожидало традиционное представление ооута. Для проведения этого представления из столицы был приглашён Отомо Куронуси, служивший в Ведомстве светлого и тёмного начал. Именно к нему особо благоволила Яшмовая госпожа. Отомо занимался астрономией и прорицательством, все его прогнозы сбывались. К тому же он слыл искусным поэтом. Куронуси специально обработал древние синтоистские песнопения в соответствии с требованиями времени. И его подопечные из Ведомства светлого и тёмного начал, в основном молодые сановники, искусно исполняли их, услаждая слух гостей.

К тому же Куронуси славился прорицателем и искусным составителем гороскопов. После представления он вручил каждому гостю свиток, и тот не преминул его развернуть и ознакомится с персональным предсказанием.

Ояко, сгорая от нетерпения, развернула свиток и прочитала:

«Твоя красота выше всяческих похвал, но твоя плотская страсть неутолима… Ты будешь любить и будешь любима… Причём двумя мужчинами сразу… Ты не оценишь прелести замужества, твоё сердце подобно вольной птице. При виде очередного красивого мужчины, оно взмывает в небеса…»

Ояко невольно покраснела, благо, что белила скрыли сие неприятное обстоятельство. Она быстро свернула свиток и спрятала его в правом рукаве кимоно, не желая, дабы предсказание стало достоянием гласности.

Тем временем Мурасаки изучала свой свиток. И он гласил: «Красота, благородство, сдержанность – всё это присуще тебе, о юная красавица. Мужчины не принесут тебе счастья… Твоими верными спутниками по жизни станут: бумага, кисть, чернила и тушечница. Они не предадут, не бросят, не разочаруют… В твоих руках кисть оживит иероглифы, которым суждено прожить множество человеческих жизней. Ты подаришь миру историю любви и неудовлетворённой плотской страсти. Однако, сама останешься при этом холодной…»

Свернув свиток, Мурасаки бросила беглый взгляд на Кейко, заметив, что тот скомкал своё предсказание и отшвырнул его в сторону. У девушки возникло непреодолимое желание узнать о его содержимом…

* * *

Предсказания Куронуси взволновали не только Кейко и Ояко. Многие обитатели имения не могли уснуть этой ночью. Созерцая луну, они изливали душу рисовой бумаге…

Фудзивара Тамэтоки, любуясь луной, написал следующие строки:

Вздымается волна из белых облаков,

Как в дальнем море, средь небесной вышины,

И вижу я:

Скрывается, плывя,

В лесу полночных звезд ладья луны.

Фудзивара Кейко извёл несколько свитков китайской бумаги, прежде чем написал:

Обычно никогда о ней не думал,

Но вот настала ночь,

Когда жалею я,

Что эта светлая луна

Уходит и скрывается от взора.

Сей Сенагон, снова впав с меланхолию, размышляя над бренностью человеческой жизни и непостоянством мужчин, написала:

Ниспадают жемчуга на нитях шторы,

О, какой никчемной кажется луна

В час ночной, когда сидишь одна

И через бамбуковые шторы

В одиночестве глядишь на небосвод!

Ослеплённый любовью к Ояко, Митисада размашистыми иероглифами написал:

Хочу, чтобы луна,

Что завтра ночью

Вновь засверкает ярко в вышине,

Спускаясь, задержалась в небе,

И эта ночь продлилась бы вдвойне!

Мурасаки написала пятистишье, которое затем из вежливости подарила Кейко:

Месяц светлый, что должен сиять,

Как поверхность прозрачных зеркал,

Не облака ль белотканные

Скрыли от взора?

Госпожа Найси невольно взгрустнула, из-под её кисти появились следующие строки:

Вечные своды небес

Озаряющий месяц…

Не со времен ли богов

Он уходит и снова приходит,

А годы идут и идут…..[39]

Глава 6

Геметцу – утрата иллюзий

Через две недели в имении Фудзивара Тамэтоки состоялась брачная церемония: Мурасаки и Кейко стали супругами. Как и положено они провели три ночи вместе, после чего, следуя столичной моде, специально приглашённый буддийский монах из храма Камо, официально объявил их мужем и женой.

Мурасаки, как предполагала многоопытная в любовных делах, бывшая юдзё Хитороми, отнюдь не раскрылась в полной мере перед натиском Кейко. Мурасаки ожидала от брачной ночи нечто большего… Прочем, чего именно она и сама не знала. Однако, Кейко, обученный специально нанятой юдзё, проявил себе отнюдь не с худшей стороны. Но он был явно разочарован податливостью, безразличием и холодностью своей наречённой, а затем – и жены.

Мурасаки сдержала обещание: и стала послушной женой Кейко. Он вполне мог гордиться её красотой и образованностью. Но молодому мужчине не хватало главного: удовлетворения его пыткой страсти. Этого Мурасаки дать ему так и не смогла, а может быть и не захотела.

Ояко же проявила себя совершенно по-другому. В первую же ночь, проведённую с Митисадой, она покорила его такой неистовой страстью, что молодой мужчина несколько раз подряд «поднимался в райские сады Аматэрасу». Впрочем, Митисада и сам был страстным любовником.

Кейко и Мурасаки перебрались в Хэйан, в дом на Второй линии, купленный для молодожёнов совместными усилиями семейством Фудзивара. После чего Тамэтоки с чувством выполненного долга отправился в путь, его ожидала провинция Авадзи.

Не успели Ояко и Мурасаки обменяться парой писем, как Митисада получил назначение в провинцию Идзуми в качестве губернатора. Этому поспособствовал Масамунэ Оэ, отец Ояко. Тем более, что род Масамунэ владел изрядной частью провинции Идзуми. Словом, вскоре после свадьбы, Ояко отправилась к Мурасаки с прощальным визитом.

На сей раз, встреча двоюродных сестёр прошла сдержанно. Мурасаки сразу же заметила, что Ояко дивно расцвела и стала привлекательной молодой женщиной. Ояко же в свою очередь обратила внимание на неестественную бледность сестры и синяки под глазами, которые та пыталась скрыть при помощи косметики.

Сёстры прогуливались по саду. Мурасаки молчала, не желая первой начинать разговор. Казалось, что-то тяготило её…

Ояко, откинув всяческие формальности, задала прямолинейный вопрос:

– Что случилось, сестричка? Ты выглядишь усталой, грустной… И даже подавленной.

Мурасаки грустно улыбнулась.

– Мне кажется, Ояко, что семейная жизнь не для меня…

Ояко удивлённо вскинула брови.

– Тогда что же для тебя? Отдалённый горный монастырь, в котором ты похоронишь свою молодость? И будешь писать тоскливые стихи! Кстати говоря, их так и никто не прочитает… Разве что монахини…

Мурасаки тяжело вздохнула.

– Нет, я не хочу в монастырь… Монашеская жизнь не для меня. Я привыкла к комфорту и к имению отца. А этот новый дом… Всё в нём чужое…

Ояко оживилась.

– Тем более! Ты по-прежнему можешь жить в имении! Ведь ты не хотела покидать его, не так ли?

– Да… – едва слышно подтвердила Мурасаки. – Но я не думала, что всё так получится… – с горечью добавила она.

Ояко, почувствовав недоброе, остановилась, схватила сестру за руки и требовательно произнесла:

– Скажи, он разочаровал тебя в постели?

Мурасаки потупила очи в долу.

– Нет… Скорее я его… И он… поэтому… – внезапный приступ слёз прервал ответ юной женщины.

– Великие Боги! – воскликнула Ояко и привлекла к себе сестру. – Успокойся, молю тебя… – она погладила Мурасаки по голове, но та лишь сильнее расплакалась.

– Я… Я… Холодна с ним… Понимаешь?! – призналась Мурасаки.

– Но почему?

Мурасаки всхлипнула, отстранилась от сестры и вытерла слёзы рукавом кимоно.

– Я не люблю Кейко… Он мне безразличен… Я просто делаю то, что он хочет…

Ояко растерялась, она не знала, что и сказать.

– Признайся, Кейко стал часто отлучаться из дома? – наконец спросила она.

– Да…

Ояко поняла: Кейко проводит время в объятиях столичных юдзё.

– Ты потеряешь мужа, сестра, – наставительно произнесла она.

– Думаю, что я его потеряла в первую же совместно проведённую ночь…

– Может быть, вызвать Хитороми? – предложила Ояко.

Мурасаки отрицательно покачала головой.

– Нет, я не хочу… Пусть будет так как есть…

– Но твой муж заведёт визитную жену! – с негодованием воскликнула Ояко. – Сразу же после свадьбы! Твоей репутации будет нанесён непоправимый урон.

– Я знаю…

– Но… – попыталась возразить Ояко и найти веские слова, дабы сделать внушение сестре.

– Не говори ничего… Прошу тебя… – взмолилась Мурасаки. – Лучше расскажи о тебе… Я слышала, что ты покидаешь Хэйан.

– Да. Мы с мужем отправляемся в Идзуми. Там у моей матери огромное имение. Митисада получил назначение губернатора.

Мурасаки печально улыбнулась. Она подумала: «Митисада слишком молод для такой должности… Сможет ли он с достоинством вынести бремя власти?»

* * *

Опасения Ояко подтвердились: Фудзивара Кейко стал официально посещать визитную жену, молодую особу из знатной, но обедневшей семьи. Мурасаки видела своего супруга всё реже и, в конце концов, покинула столичный дом, перебравшись в имение отца. Наконец, в середине осени к Мурасаки прибыл императорский гонец. Он передал молодой госпоже послание: Яшмовая госпожа желает видеть её в своей свите, причём как можно быстрее. Это известие Мурасаки приняла спокойно. Единственное, что радовало её: она удивится, наконец, с родным братом, поступившим на службу в Судебный департамент и, согласно новому статусу, обосновавшемуся в небольшом доме на Четвёртой линии. У него-то она и намеревалась остановиться.

Мурасаки приказала прислуге упаковать её вещи. Она ещё раз пересмотрела все свои наряды – и решила взять с собой только новые кимоно. Сборы не заняли много времени: через два дня Мурасаки оставила имение отца и отправилась в столицу. Кейко ни о чём не знал, по-прежнему пребывая в объятиях визитной жены.

Прибыв в дом брата, Мурасаки, тотчас известила об этом императорского церемониймейстера. Новой фрейлине был назначен день и час, когда она должна явиться в Кокидэн и предстать перед очами Яшмовой госпожи.

Мурасаки ещё раз перебрала свои кимоно, пытаясь решить: в чём же она впервые явится в императорский дворец. И совершенно неожиданно её сомнения были решены…

…В Час Лошади к дому на Четвёртой улице подъехал богатый экипаж, запряженный отменным холёным быком. Из него вышла богато одетая женщина по последней столичной моде…

Слуги господина Нобунори тотчас отворили перед великосветской дамой двери и, склонившись ниц, проводили в небольшой парадный зал, цуке-сеин.

Мурасаки поспешили навстречу гостье, недоумевая: кому же она могла понадобиться в столице? Кто проявил к ней интерес и явился с визитом вежливости? Неужели это посланница визитной жены её супруга? Тогда что ей надо? Это, в конце концов, нарушает все нормы приличия!

Объятая смятением и неподдельным волнением Мурасаки вошла в зал: перед её взором предстала госпожа Сей Сенагон. Будущая фрейлина вежливо поклонилась гостье.

– Госпожа Сей Сенагон! – не скрывая радости воскликнула будущая фрейлина. – Я рада видеть вас в доме моего брата.

Сей Сенагон также поклонилась.

– Дорогая Мурасаки, я приехала, дабы поприветствовать вас и выразить своё почтение… А также я привезла вам подарок… – гостья трижды хлопнула в ладоши: фусуме распахнулись – вошла юная служанка. В её руках Мурасаки заметила несколько пожелтевших свитков.

– Что это? – удивилась она.

– Помните день вашего совершеннолетия, госпожа Мурасаки? Я обещала, что придёт время, и я преподнесу вам в дар старинную рукопись, повествующую о жизни придворной дамы эпохи императора Сейва.

Мурасаки встрепенулась: ей не терпелось завладеть этими свитками и тотчас прочитать от начала и до конца. Сей Сенагон заметила волнение и неподдельный интерес будущей фрейлины.

– Не сомневаюсь, мой подарок придётся вам по душе. Думаю, вы, познакомившись с укладом жизни императорского двора, найдёте старинному труду достойное применение.

Мурасаки поклонилась. Губы Сей Сенагон тронула лёгкая улыбка.

– И позвольте совет, госпожа Мурасаки…

– Разумеется!

– Несомненно, новая фрейлина желает поразить обитателей Кокидэна своим роскошным нарядом. Порой дебютантки не знают меры и это порождает язвительные насмешки придворных дам. Так вот, облачитесь в самое скромное кимоно, не злоупотребляйте белами, румянами, ароматной водой и украшениями. Всё должно быть в меру.

После этого госпожа Сей Сенагон откланялась и удалилась, сославшись на то, что её отсутствие могут заметить в Кокидэне.

Мурасаки приказала служанке перенести свитки в спальню и тотчас, развернув один из них, повествующий о начале занимательной истории, приступила к чтению.

Дневник благородной госпожи Фудзивары Ацуко, написанный ею на склоне лет[40]

Свиток первый

Своё детство я провела в краях Кадзуса[41], откуда начинается Великая дорога, что ведёт в столицу Хэйан. С ранних лет я пристрастилась к рисованию, а затем, освоив владение кистью в совершенстве, пыталась под руководством отца отображать на рисовой бумаге иероглифы простого женского письма.

Едва переступив свой восьмилетний рубеж, я написала первое произведение, пытаясь передать те чувства, переполнявшиеся меня в столь нежном возрасте.

Как-то местный мастер, служивший моему отцу всесильному Фудзиваре Садатоки, приказал вырезать из дерева изваяние Будды, которому всё чаще поклонялись в столице. Изваяние поставили в специальном павильоне и я частенько, тайком ото всех, пробиралась туда, падала ниц перед божеством, дарующим цепь бесконечных перерождений, и молилась. В те далёкие годы желание у меня было лишь одно: поскорее попасть в столицу, а затем – императорский дворец.

И вот мне исполнилось тринадцать лет, в имении отца с пышностью, характерной для провинции, отметили моё совершеннолетие. Теперь я считалась взрослой девушкой, готовой вступить в брак и служить императорской семье. Отец мой не делился со мною своими планами, мать же была немногословной, пребывая в вечной печали.

Тогда я ещё не знала, как несчастна моя бедная матушка, ведь она всю жизнь любила другого мужчину. Он происходил из знатной, но обедневшей семьи, и был третьим сыном своих родителей. А это звучало, как приговор и означало, что тайный возлюбленный моей матушки вынужден сам зарабатывать себе на хлеб. Он и мечтать не мог, чтобы жениться на такой женщине, как моя мать. Итак, этот славный юноша стал буси, то есть наёмным воином, добывавшим своим мечом пропитание для себя и своей семьи, если таковая на тот момент имелась. Но герой наш был холост, не обременён брачными обязательствами, предпочитая дарить любовь хорошеньким юдзё. Проявив незаурядный талант организатора, юный буси набрал небольшой отряд, который включал лучников из бывших охотников и городских стражей, отменно владевших мечом и имевших вполне приличную экипировку. С этим отрядом буси явился в дом моего отца.

Отец только женился. Он души не чаял в юной жене. Но она (моя матушка) влюбилась в того самого буси… История эта имела печальный конец. В одной из стычек с соседом-даймё[42], с которым отец постоянно враждовал из-за приграничных земель, буси погиб. Моя матушка слегла в горячке и пометалась в ней почти месяц. Она выжила, но потеряла интерес к окружающему миру, перестала разговаривать. Она почти всё время проводила в святилище-адзэкура, что была сооружена недалеко от нашего имения. А затем, когда отец приказал изготовить деревянную статую Будды, матушка беспрестанно молилась, чтобы душа её возлюбленного обрела покой в Чистой земле[43].

И вот настало время, когда служба моего отца в провинции Кадзуса закончилась. Отец приказал своему предсказателю определить наиболее удачное время для отъезда в столицу. И предсказатель, повинуясь приказу, доложил отцу, что в такой день, такого-то месяца настанет самое благоприятное время для «Церемонии выхода из ворот», то есть путешествия в столицу.

Моя матушка приняла отъезд из дома, где она прожила почти четырнадцать лет, как должное событие. Ничто не удерживало её здесь, кроме тягостных воспоминаний. В какой-то момент мне даже показалось, что на её лице промелькнуло подобие улыбки.

Я же была полностью поглощена предстоящим путешествием. Мне казалось, что я покидаю клетку – я птица – и теперь весь мир будет у моих ног.

И лишь в последний момент, когда всё наше семейство погрузилось в экипаж, а прислуга – в многочисленные повозки с домашним скарбом, я в последний раз взглянула на дом, в котором родилась и отпраздновала совершеннолетие.

Дом стоял разорённый, взирая тёмнотой, таящейся за распахнутыми сёдзи, на бренный мир. К тому же неожиданно, несмотря на час Дракона, опустился густой туман, он словно пеленой накрыл наш кортеж, дом, сад и все окрестности. Чувство необъяснимой грусти объяло меня. Я выглянула в окно экипажа, пытаясь навсегда запечатлеть в памяти дом своего детства и юности – впереди в Хэйане меня ждала взрослая жизнь.

К вечеру, измученные дорогой, мы остановились в одиноком покосившимся доме, стоявшим на обочине дороги. В нём даже не было ставен, чтобы закрыть их на ночь. И растерянный, суетливый хозяин занавесил окна тряпками. Помещение дома являло собой общее пространство, уединиться было негде. Тогда отец приказал разделить комнату на две части при помощи полога, натянутого на деревянные жерди. Таким образом, мы с матушкой разместились в импровизированной спальне.

Однако, я не удержалась и на заходе солнца в час Змея, отбросила тряпичный занавес и выглянула в окно. Бледно-розовые лучи освещали поля и равнины, раскинувшиеся, казалось, повсюду. И не было им конца… А чуть позже с окрестных гор в долину стал спускаться туман. Вскоре туман пытался проникнуть в наше временное пристанище через окна. Я улеглась подле матери, накрылась тёплым кимоно и сладко заснула. Мне снился императорский дворец, о котором так много рассказывал мой отец.

Через несколько дней под проливным ливнем в сумрачный день мы миновали границу нашей провинции и вступили на землю Симоса[44].Наш экипаж увязал в грязи размытой дождём дороги. Бык, надрываясь, истошно мычал; погонщик нещадно лупил его хлыстом. Мне было жаль измученное непогодой и дальней дорогой животное. Однако, я понимала: чем быстрее мы достигнем жилища, тем лучше. Ибо по стенкам экипажа вовсю струилась вода. Отец не выдержал, вышел из экипажа и его ноги тотчас увязли по щиколотку в грязной липкой жиже. Он громко выругался и начал отдавать приказания: кортеж тотчас обрёл прежнюю живость.

Вскоре мы голодные, промокшие, измученные достигли одинокой брошенной хижины, стоявшей подле дороги. Когда мы с матушкой и прислужницами вошли в неё, что были крайне разочарованы царившим внутри запустением и грязью. Невольно я вспомнила нашу предыдущую остановку, когда липкий туман, сгустившийся в долине, пытался проникнуть через окна, занавешенные тряпками в наше временное пристанище. Пожалуй, та хижина была роскошна и комфортабельна.

Здесь же на полу валялись старые полуистлевшие тряпки, сломанная мебель плотно сгрудилась в дальнем углу; в окна без ставен беспрестанно бил дождь; с крыши струилась вода – и в довершении всего мы до такой степени промокли, что зубы выбивали дробь.

Однако, усилиями прислужниц внутренне пространство брошенного жилища было приведено в относительный порядок. Мы выпили сакэ, даже я сделала несколько глотков по настоянию отца, дабы не простудиться. Затем прислужницу распаковали сундуки, которые также подмочил дождь. Впрочем, хвала Будде Амиде, наша одежда оказалась почти сухой. Лишь верхние кимоно впитали влагу.

Это была худшая ночь в моей жизни. Однако после сакэ у меня закружилась голова, я заснула на футоне расстеленном на земляном полу.

Утром я и матушка проснулись, когда солнце стояло высоко, лаская лучами влажную землю. От испарений, исходивших от земли, было трудно дышать. Служанки, постоянно утиравшие рукавами кимоно крупные капли пота со лба, развешивали промокшую под дождём одежду на ветвях ближайших деревьев. Позавтракав и, сложив скарб, обратно в сундуки, по приказу отца мы снова двинулись в путь.

Впереди постирались земли Мусаси. В час Петуха мы достигли реки Футоигава, а затем и переправы[45]. Не успели мы приблизиться к переправе, как у моей кормилицы начались роды. Служанки тотчас перенесли её в отдельный шалаш, наспех сооружённый на берегу реки. Подле роженицы матушка оставили опытную женщину из свиты, мы двинулись дальше.

Итак, наш кортеж вступил в край Мусаси…

Отец приказал разбить лагерь и готовится ко сну. Я же отужинав с родителями, улучила момент и тайком вернулась на противоположный берег реки. Не знаю, что я хотела увидеть – возможно, то, как на свет появится ребёнок моей кормилицы.

Я украдкой приблизилась к шалашу, в котором она расположилась и тотчас услышала истошные женские крики. Кровь застыла у меня в жилах.

«Неужели и мне придётся так страдать при родах?..» – подумала я. Несмотря на то, что я уже считалась совершеннолетней, я ни разу не видела, как на свет появляются дети. Теперь же я затаилась и решила, во чтобы то ни стало устранить пробелы в своих знаниях. О, Великий Будда, лучше бы я этого не делала. Мне казалось, что кормилица умрёт, раздираемая болью! А ребёнок никогда не родится. Но вот я услышала детский плач…

Разрыдавшись от радости и пережитых впечатлений я бросилась через переправу наутёк, обдумывая, что же скажу матушке, мотивируя своё длительное отсутствие. Ибо уже сумерки окутали землю: час Свиньи вступал в свои права.

Разумеется, я получила нагоняй от родителей. Правда, в основном от отца. Мать по-прежнему молчала, как-то загадочно улыбаясь. Думаю, она прекрасно поняла причину моего отсутствия. Отцу же я сказала, что увлеклась прогулкой и забрела слишком далеко от лагеря…

Не буду отписывать, как наш кортеж последовал через земли Мусаси, переправился через реку Асуда и достиг Сагами[46].

Горы в местности Наситои напомнили мне расписные ширмы. За ними открывалось море. Несколько дней наш кортеж двигался по прибрежному песку и вскоре достиг горы Асигара, мы заночевали у её подножья.

На следующее утро мы совершили переход через горный хребет, с которого с шумом сбегают к морю три водных потока. После мучительного перехода мы разместились в горной заставе – отсюда начиналась страна Суруга[47].

При переправе через реку я серьёзно заболела. Не помню, как кортеж двигался дальше – мне становилось всё хуже, и отец приказал построить временное пристанище, покуда я не поправлюсь. Наступила осень, всё чаще шли холодные дожди. Оставаться во временном пристанище становилось всё опаснее, и отец отдал приказ двигаться дальше.

Впереди нас ждал ещё один мучительный переход через горы. И вскоре мы увидели первый снег. Люди были измучены, отец пытался подбодрить их. Одна лишь матушка казалось не уставшей. В тот момент я и не подозревала, что она по мере удаления от нашего дома чувствовала себя всё лучше и лучше. Её горестные воспоминания остались позади – впереди нас ждала императорская столица.

И вот показалось селение Авадзу, что на озере Бива. Теперь до столицы оставалось два дня пути. Однако я и не предполагала, что наша остановка окажется долгой. Дело в том, что мой отец увлёкся младшей дочерью здешнего даймё. Девушка была хороша собой, и все-то на пару лет старше меня. Ни я, ни матушка не посмели претить отцу в его выборе. В итоге отец отправился в столицу с новой наложницей и даже проделал остаток пути в её экипаже. В какой-то момент у меня создалось впечатление, что матушка рада этому обстоятельству. Неожиданно она распахнула шторки на окне, поморщилась от яркого солнечного света и начала напевать какую-то старинную песню.

* * *

Мурасаки, сидя на коленях, подле столика, дочитала первый свиток до конца. Она аккуратно свернула его и отложила в сторону. Слог госпожи Фудзивары Ацуко показался чтице несколько сдержанным. Что и говорить, времена императора Сейва канули в Лету. Теперь в Хэйане принят другой стиль написания дневников и записок.

Но, несмотря на это, молодая женщина невольно представила себе: проливной дождь, под ним – кортеж… Юная Ацуко больна, она мечется в горячке… Кортеж следует через горы и, наконец, достигает столичной провинции, приближаясь к озеру Бива. Именно там отец девушки влюбляется в дочь даймё…

Мурасаки развернула следующий по порядку свиток и углубилась в чтение.

Свиток второй

В начале двенадцатого месяца наш кортеж вошёл в столицу. Час Собаки близился к концу, город плотно окутали зимние сумерки. Я мечтала о горячей фураке, тёплой постели и еде. Ощущение того, что наше длительное путешествие, наконец, закончено, придавало мне сил. Вскоре мы добрались до нашего столичного дома, расположенного на Третьей линии.

Столичное имение отца выглядело огромным, угрюмым и неухоженным. Я вслед за матушкой вышла из экипажа: на какой-то миг мне показалось, что мы снова находимся в одной из провинций и должны миновать лесные заросли, кишащие дикими животными. Я поёжилась от холода и усталости. Казалось, окончание путешествие доставляло удовольствие только наложнице моего отца. Та без умолку щебетала и смеялась. Мне хотелось подойти к ней и засунуть ей рот рукав кимоно… Но, увы, я не могла этого сделать.

Нас встретил управляющий дома. Как выяснилось, ещё будучи на озере Бива, отец отправил в столицу гонца, дабы он отдал распоряжение домашней челяди о приезде господина. В общем, к нашему прибытию всё было готово и мы с матушкой, скинув несвежие одежды с наслаждением окунулись в горячую фураке. Отец же предпочёл принять водные процедуры с наложницей. Но матушку это обстоятельство вовсе не опечалило.

На следующий день, поутру, сразу после завтрака, я отправилась изучать дом. Он оказался просторным: пожалуй, отец при желании смог обзавестись ещё парой наложниц, дабы не утруждать себя визитными жёнами. Места хватило бы всем. Но более всего меня поразила библиотека, наполненная старинными свитками, со всем тщанием собранными ещё моим прадедом. Вскоре библиотека стала моим излюбленным местом время препровождения.

К концу луны наложница окончательно овладела помыслами моего отца, и матушка решила постричься в монахини и уединиться в храме Корюдзи. Однако, вняв моим мольбам, она хоть и приняла монашеский сан, но всё же решила остаться в доме, заняв самую отдалённую комнату в Северном крыле.

Отец отреагировал на решение матушки сдержанно, уважая её выбор. Не прошло и нескольких дней, как наложница стала официальной хозяйкой дома. Мне это не нравилось, я всё больше проводила времени за чтением свитков: с утра, как только рассветёт и дотемна, пока окончательно не одолеет сон.

Наступили новогодние празднества. Знатные семейства устремились в императорский дворец, дабы поздравить небесного государя и его супругу. Отец, облачившись в лучшие одежды, также поспешил это сделать: он так надеялся получить новую хлебную должность!

Отцу досталось назначение в дальнюю восточную провинцию, что сильно его опечалило. Остаток зимы мы с матушкой провели в молитвах и посещении близлежащих храмов. Я беспрестанно молила Будду Амиду, чтобы он смилостивился надо мной и матушкой. Но вероятно у Будды были свои планы…

В начале весны следующего года, как только дни стали длиннее ночей отец покинул столицу вместе с наложницей, отправившись на новое место службы, оставив нас с матушкой фактически на произвол судьбы. Мне уже шёл четырнадцатый год, и я решила, что сама должна о себе позаботиться. В конце концов, я юна, образована и недурна собой! И все эти благодати, данные свыше, должны сослужить мне верную службу!

Лето и осень выдались для нас с матушкой тяжелыми. Мы были вынуждены продать некоторые украшения и экипаж.

Нежданно-негаданно в начале двенадцатой луны прибыл гонец от нашей дальней родственницы. В короткой записке она приглашала меня ко двору императора. Я сразу же поняла: это мой шанс!

Я отправилась во дворец. Честно говоря, прибыв к воротам Сакухэй-мон в наёмном экипаже, так как мы с матушкой обеднели до крайности и свой содержать просто не могли, я не на шутку растерялась. Старший стражник, охранявший ворота, поинтересовался: кто я такая и по какому делу прибыла в Кокидэн? Я в свою очередь ответила, что явилась по приглашению госпожи Фудзивары Амиро, которая служит в Кокидэне фрейлиной. Стражник тотчас приказал пропустить мой экипаж, я решила, что фамилия Фудзивара возымела на него магическое действие.

Далее экипаж остановился около Усадьбы ароматов, и я окончательно растерялась: куда мне идти? Где искать госпожу Амиро? Дверь экипажа неожиданно открылась: передо мной предстал юный прислужник, облачённый в ярко-синие одежды.

Он поинтересовался моим именем. Я, заикаясь от волнения, назвалась: Фудзивара Ацуко. Прислужник ловко подхватил быка, запряжённого в экипаж, по уздцы, и указал дорогу погонщику. Так мы достигли Павильона Павлоний, выкрашенного в сиренево-зелёный цвет. Вокруг павильона густо произрастали павлонии, присыпанные снегом, деревья, давшие непосредственное название строению. Сам павильон соединялся с Кокидэном специальной галереей.

Прислужник помог мне выйти из экипажа и поводил в небольшой приёмный зал, украшенный росписями нежных цветов павлонии. Я послушно присела на татами и стала ждать…

Вскоре фусуме, ведущие вглубь павильона, распахнулись, моему взору предстала дама дольно зрелого возраста, но одетая богато и со вкусом. Я сразу же поняла: это Фудзивара Амиро.

Новая покровительница сдержанно поприветствовала меня, окинула придирчивым взором мой наряд. Я была облачена, как и подобает в данных случаях в восьмислойное кимоно оттенка хризантем, то есть, начиная с оттенков бледно-розового, жёлтого и заканчивая белым цветом. Волосы мои были распущены и скреплены лишь на макушке изящной заколкой, которую подарила мне матушка.

Госпожа Амиро проводила меня в другой зал, с более скромной отделкой: стены его не были расписаны, а ширмы, стоявшие по углам, являли собой цвет прелой листвы.

Это была комната младших фрейлин, сейчас они все исполняли свои непосредственные обязанности. В мои же обязанности входило сопровождать госпожу Амиро и по её приказу прислуживать матушке императора. Жить же я буду в той самой комнате для младших фрейлин…

Я несколько растерялась, потому, как привыкла иметь свои собственные покои и не делить их с посторонними людьми. Тем более, как я выяснила: состав младших фрейлин часто менялся. Кто-то выходил замуж, кто-то из них за малую повинность или непочтительность к знатным особам (особенно сановникам) удалялся от двора, некоторые девушки не выдерживали подобной жизни и просто возвращались домой.

Вечером по распоряжению госпожи Амиро в Павильон Павлоний доставили мои вещи. Они заняли своё место между многочисленными сундуками младших фрейлин. Всё это мне не нравилось…

Первая ночь прошла ужасно. Я спала бок о бок с незнакомыми мне дамами. Мне казалось, что все подглядывают друг за другом. А я так вообще являюсь предметом насмешек. Впрочем, это было лишь моё разыгравшееся больное воображение. Зачастую дамы не знали друг друга, и им дело не было до того, кто спит рядом с ними.

Моё посвящение в младшие фрейлины продолжалось семь дней, затем господа Амиро позволила мне ненадолго вернуться домой. Однако, взяла с меня обещание, что я прибуду на Праздник провозглашения имён Будд[48].

На празднестве присутствовало около сорока гостей, знатных дам и сановников. Все они были облачены в белые нижние кимоно, а поверх них – кимоно цвета тёмного пурпура. Один из сановников как-то странно смотрел на меня…

Я старалась спрятаться за спину госпожи Амиро, дабы как можно меньше привлекать к себе внимания. После празднества я узнала от госпожи Амиро, что этот сановник ищёт визитную жену, и я приглянулась ему. Я, разумеется, смутилась… Но моя покровительница так восхваляла этого сановника, Тайра Каору, что у меня создалось впечатление, что они заодно. Я пообещала подумать над полученным предложением и посоветоваться с матушкой.

Когда я садилась в экипаж, теперь мне было по средствам содержать его, ведь фрейлина получала некоторую сумму денег на расходы, дабы поддерживать свой статус – начался снегопад. Снежные хлопья летели со всех сторон, моё шелковое верхнее кимоно стало влажным, казалось, в его широких рукавах отражался бледный лик луны…

В таком настроении я прибыла домой и поделилась с матушкой последними дворцовыми новостями, и в частности рассказала о полученном предложении от Тайра Каору стать его визитной женой.

Матушка горестно вздохнула и сказала, что это мой единственный шанс выжить. Она же наконец удалится в монастырь. Я заплакала, мне вовсе не хотелось ублажать перезрелого сановника. Но, увы, матушка была права – выхода не было – нищета стояла на пороге нашего дома.

После празднеств имён Будд, матушка затворилась в монастыре. Я же дала согласие сановнику и стала визитной женой, однако службу фрейлины не оставила. Я решила, что должна твёрдо стоять на ногах. А вдруг моему мужу вздумается завести вторую визитную жену и пару наложниц? Что тогда меня ждёт? Зыбкое будущее? А, если у меня родиться ребёнок? Кто мне поможет? Я фактически осталась одна! Итак, я приняла твёрдое решение упрочить своё положение при дворе.

Через пару дней я вернулась в Кокидэн и объявила госпоже Амиро, что согласна принять предложение Тайра Каору. Она искренне обрадовалась и пообещала, что если я не оставлю службу во дворце, то она выхлопочет мне отдельные покои, дабы я могла проводить ночи с супругом. Я очень этому обрадовалась: по крайней мере, буду слышать лишь храп одного мужчины, нежели сопение незнакомых мне женщин.

Вскоре я получила обещанные покои. Они располагались в Павильоне Павлоний. Как я узнала: многие из фрейлин были визитными жёнами и делили ложе со своими мужьями, не покидая службы. Я решила: ну что ж, может быть всё – к лучшему!

Новоявленный супруг был со мной нежен и проявлял всяческую заботу и внимание. Жаловаться мне было не на что… Пока я не понесла ребёнка и живот мой не округлился.

Я была вынуждена вернуться домой. Но теперь денег у меня было достаточно, и мой ребёнок родится в тепле и заботе. В положенный срок у меня родилась девочка. Невольно перед родами я вспоминала, как подглядывала за своей кормилицей, когда мы с отцом и матушкой следовали в столицу. Сцены всплывали у меня в памяти: одна неприятней другой. На удивление роды прошли благополучно: старая повитуха, присланная госпожой Амиро, отлично знала своё дело.

Однако, до меня дошла новость: мой муж, пока я вынашивала ребёнка, обзавёлся второй визитной женой. Я решила, что мне это безразлично. И немного оправившись, поручила заботу о дочери кормилице, сама же вернулась к своим обязанностям в Кокидэне. Как выяснилось, в императорском дворце за время моего отсутствия многое изменилось.

Моя покровительница госпожа Фудзивара Амиро попала в немилость и была вынуждена покинуть императорский дворец. Первой, кого я встретила из старой свиты, стала госпожа Хакаси, женщина преклонного возраста, на редкость умная и проницательная.

Под предлогом того, что мы желаем помолиться богине солнца, Аматэрасу, основательнице императорского рода, мы уединились в самом укромном углу Павильона Павлоний, найдя прибежище за ширмой.

От госпожи Хакаси я узнала, что император завёл очередную наложницу, поселив её, как и надлежит в Сливовом павильоне. Теперь все вновь прибывшие ко двору дамы вынуждены идти к ней на поклон. Наложница же молода, красива и явно злоупотребляет вниманием императора. Она же изъявила желание обзавестись собственной свитой и, вероятнее всего, мне придётся поступить к ней в услужение. Я тяжело вздохнула, понимая, что госпожа из Сливового павильона, покуда в силе, будет непременно наслаждаться временно обретённой властью и всячески выказывать её, в частности тираня своих фрейлин.

Я решила смириться со своей участью: что ж, я была преисполнена готовности служить наложнице! Госпожа Хакасии посоветовала мне тотчас отправиться во дворец Глициний, принадлежавший юной принцессе, дочери императора. Госпожа из Сливового павильона сумела найти с ней общий язык, ведь была немногим старше принцессы.

Я поблагодарила вездесущую фрейлину и отправилась на поклон к наложнице, а заодно и принцессе. Я поспешила ко дворцу Глициний и увидела, как наложница выходит из его ворот, направляясь в свой павильон.

Разумеется, я поспешила преклонить колени (правда, жаль было кимоно – но что поделать!) Госпожа из Сливового павильона была действительно красива. Меня окутало облако тончайшего аромата, исходившего от её пышных роскошных одежд.

Наложница заметила, как я торопливо опустилась на колени и поинтересовалась: кто я, к какому роду принадлежу. Я, разумеется, назвалась…

Наложница улыбнулась и предложила присоединиться к её свите. Я с благодарностью поспешила это сделать, ибо это приглашение означало, что участь моя разрешилась – я буду служить новой госпоже. Что ж, меня это вполне устраивало.

Однако рано я радовалась – удача в придворном деле весьма переменчива…

Весь последующий год прошёл в беспрестанных хлопотах. Я буквально разрывалась между службой и домом, стараясь при малейшей возможности навещать дочь. Она же быстро росла…

С мужем я практически не виделась, однако знала, что в моё отсутствие он часто навещает нашу дочь. По правде говоря, я была ему благодарна за это. Ибо дочь росла признанной со стороны отца, а это немало важно для её будущей репутации.

Со временем госпожа из Сливового павильона начала проявлять беспокойство: она так и не смогла понести ребёнка от императора. Положение её пошатнулась. Помимо наложницы своей участью были обеспокоены и фрейлины малого Сливового двора. Мы опасались, что вскоре останемся и вовсе не у дел.

Тогда я осмелилась посоветовать госпоже: совершить паломничество в Нару, на территории которой располагался бывший императорский дворец и множество храмов.

Она тотчас оживилась и решила отправиться в путешествие с началом седьмой луны. Вскоре госпожа получила разрешение и одобрение императора, начались активные приготовления к отъезду.

* * *

Нара внушала мне священный трепет. Каждая фрейлина знала, что император Дзимму, праправнук богини Аматэрасу, спустился с небес и прибыл в Нару верхом на олене. Так маленькое селение стало впоследствии столицей молодого государства Ямато.

Многочисленный кортеж Сливовой госпожи достиг бывшей столицы за два дня. Она решила остановиться во дворце Хэйдзё, названном так по имени последнего императора правившего в Наре.

Всё было готово к нашему приезду. Комнаты тщательно убраны, татами вычищены, ширмы обновлены, сёдзи и фусуме двигались бесшумно (несомненно, управителю дворца пришлось изрядно постараться).

Отдохнув после дороги, госпожа на следующий день решила посетить кумирню Касуга-тайся, принадлежавшую роду Фудзивара[49], и помолиться древним синтоистским богам.

Фрейлины в единодушном порыве присоединились к своей госпоже. Они с жаром молили Аматэрасу подарить Сливовой госпоже младенца, ибо от этого зависело их будущее.

Госпожа весь день провела в молитвах, посте и лишь в час Петуха покинула кумирню…

В последующие дни своего пребывания в Наре она посетила буддийские храмы: Тодай-дзи (мы помолились Будде Вайрочане), Кофуку-дзи, Якуси-дзи, Тосёдай-дзи, Ганго-дзи.

Проведя почти десять дней в постах и молитвах, я почувствовала себя необычайно легко и спокойно. Помимо молитв, возносимых в честь Сливовой госпожи, императора и их будущего ребёнка, я украдкой молилась за свою дочь и матушку, которая, увы, была скупа на весточки и крайне редко присылала мне письма из своего монастыря.

Через три месяца по возвращении из Нары Сливовая госпожа почувствовала явные признаки беременности. Император одарил её дорогими подарками, мы с фрейлинами вздохнули свободно: теперь пребывание наложницы при императорском дворе обещает быть долгим. Я надеялась, что с рождением ребёнка император и про нас не забудет: каждая фрейлина, как и положено в таких случаях, получит отрез шёлка на кимоно и один золотой обан[50].

Также я надеялась, что Сливовая госпожа по достоинству оценит мой своевременный совет, ведь именно я направила её в Нару…

* * *

Мурасаки дочитала третий свиток рукописи.

– Ничего не изменилось… – печально прошептала она. – Женщина по-прежнему должна заботиться о своём будущем… Мужчины же вольны поступать так, как им заблагорассудится. Что ж, в таком случае я при дворе поступлю, как госпожа Фудзивара Ацуко: упрочу своё положение, чего бы мне это ни стоило.

Глава 7

Кайшин – обновление

По совету госпожи Сей Сенагон, Мурасаки облачилась в новые, но неброского цвета кимоно. Из украшений она выбрала лишь заколку для волос, усыпанную драгоценными камнями, подаренную матушкой.

Дебютантка села в наёмный экипаж и отправилась в императорский дворец. Достигнув царственных ворот, ведущих в Кокидэн, Мурасаки невольно поймала себя на мысли, что точь-в-точь повторяет путь госпожи Фудзивара Ацуко, чей дневник она прочитала.

Её также встретил юный прислужник и проводил в Павильон Павлоний. Ожидание Мурасаки было недолгим: вскоре в павильоне появилась госпожа Акадзомэ Эмон, покровительствующая дебютантке.

Опытная фрейлина цепким взором смерила свою дальнюю родственницу, по достоинству оценив её наряд и искусный грим. Невольно госпожа Эмон подумала, что Кейко, муж Мурасаки, напрасно пренебрегает прелестной молодой женой. И неожиданно для себя решила, что позаботиться о судьбе родственницы – Амиро славилась при дворе искусной сводницей. И часто при её посредничестве заключались прочные союзы.

Наконец, Мурасаки предстала перед взором Яшмовой госпожи. Как и надлежит, согласно этикету, дебютантка, изящно откинув полы многослойного кимоно, опустилась на колени. Госпожа Сейси милостиво взглянула на молодую фрейлину, поинтересовалась: замужем ли она? И получив, утвердительный ответ, и к тому же узнав, что Фудзивара Кейко служит в Департаменте церемоний, пообещала выделить супругам небольшую комнату для встреч в галерее, ведущей в Павильон Павлоний.

И снова Мурасаки вспомнила о недавно почитанном дневнике… И в последующие дни своей службы молодая фрейлина вспоминала о фрейлине времён императора Сейва всё чаще, ибо уклад жизни в Кокидэне практически не изменился.

Яшмовая госпожа выполнила своё обещание и Мурасаки обрела отдельные покои. Кейко же стал исправно навещать жену, казалось, он снова воспылал к ней страстью. Теперь эта страсть была разделённой: Мурасаки повзрослела и стала настоящей женщиной. Через несколько месяцев своего пребывания на службе, Мурасаки почувствовала все признаки беременности. Она поделилась этой радостью со своей покровительницей, госпожой Акадзомэ Эмон, и Сей Сенагон, с которой сошлась накоротке.

Сей Сенагон искренне порадовалась за юную фрейлину, ведь сама, увы, не могла иметь детей. Это и послужило окончательной размолвкой Сей Сенагон и её мужа. Они официально расстались. Положение фрейлины при дворе стало отнюдь не завидным: бесплодная женщина, да ещё и оставленная мужем ради визитных жён и наложниц. Всё это резко подорвало репутацию Сей Сенагон. Она всё чаще находила утешение в написании очередных заметок и беседах с юной Мурасаки.

В положенный срок живот Мурасаки округлился настолько, что Кейко более не мог удовлетворять свою страсть. Он перестал посещать жену. Та же стала подумывать над тем, чтобы оставить Кокидэн и перебраться домой.

Сей Сенагон поддержала свою товарку, пообещав навещать её. Поначалу Мурасаки скучала, ведь она привыкла к дворцовому ритму жизни. Дома же ей было нечем заняться, одолевала скука… Единственное, что поддерживало её интерес к существованию – жизнь, зарождающаяся в её чреве. К тому же Кейко не навещал жену, а она так нуждалась в его поддержке и внимании. До Мурасаки всё чаще доходили слухи о новых увлечениях мужа. О его романе с очередной замужней дамой судачила вся столица.

Мурасаки решила быть выше этого – не обращать внимания на сплетни. В конце концов, она перестала посылать мужу письма…

Бывшая фрейлина занялась написанием повести, которую решила назвать: «Похождения Гензи». А прототипами героя стали принцы Тамэтака и Ацумити, прославившимися во дворце своими любовными похождениями.

Мурасаки писала историю небольшими главами, а затем отправляла их на суд госпожи Сей Сенагон. Та же, немало удивлённая литературными талантами молодой дамы, зачитывали рукописи обитателям Кокидэна. Со временем поклонницами литературного дарования Мурасаки стали Яшмовая госпожа, император Итидзё и его супруга Садако, госпожа из Северных покоев.

Часто Мурасаки рассуждала о доли женщин устами принца Гензи:

«Бывают женщины нежные и робкие, которые в любых обстоятельствах стараются подавлять жалобы, притворяясь спокойными и беззаботными. Такая женщина не упрекнёт мужа даже в тех случаях, когда супруг этого явно заслуживает. Женщина долго копит обиды в своём сердце, наконец, чаша терпения переполняется, она изливает свои обиды и горести без стеснения в невыразимо горьких словах. Муж понять не может: чем он обидел свою супругу?.. Он не на шутку раздосадован. Тем хуже для него, ибо жена оставляет дом навеки, удаляясь в монастырь, или становится отшельницей, ища уединения на берегу моря в бедной рыбацкой хижине. Там же она, не привыкшая к тяготам простой жизни, вскоре умирает. Некоторых мужей преследует чувство вины, а некоторые берут очередную визитную жену – на этом их переживания заканчиваются.

…Не менее глупо, когда жена, преисполненная негодования, отворачивается от мужа лишь потому, что тот позволил себе вступить в мимолётную, случайную связь. Пусть его помыслы устремились к другой даме, но не стоит забывать, как сильны были его чувтсва и всякие вспышки ревности непременно ведут к разрыву…

При любых обстоятельствах женщине следует сохранять спокойствие. Когда вдруг появляется повод для ревности – следует лишь ограничиться ненавязчивым намёком. Не следует выказывать обиды слишком сурово, он этого привязанность мужа только усилится.

Впрочем, если жена предоставит мужу излишнюю свободу, и не будет обращать на его поведение никакого внимания, то в его отношении непременно начнёт проскальзывать пренебрежение…»[51]

Так рассуждала умудрённая жизненным опытом Мурасаки – ведь Кейко выказывал к ней явное пренебрежение. Возможно, она сама виновата: слишком долго она не обращала внимания на его увлечения. И он окончательно забыл о жене.

Госпожа Сей Сенагон часто навещала Мурасаки и каждый раз увозила с собой новую главу, повествующую о Гензи. Во время последнего визита гостья обмолвилась, что обрела страстного любовника – Фудзивару Мунзё, того самого мужчину, о котором она писала в своём дневнике.

Страстная любовная связь Сей Сенагон и Фудзивары Мунзё совершила чудо: фрейлина понесла ребёнка. Тотчас обитатели Кокидэна поспешили осудить поведение Татибаны Норимицу, бывшего мужа Сей Сенагон, считая, что прежде всего, он не надлежащим образом исполнял свои супружеские обязанности. Яшмовая госпожа, раздосадованная поведением своего придворного, отныне повелела называть госпожу Сей Сенагон по новому мужу – Фудзивара Нагико.

Однако, все в Кокидэне по-прежнему величали фрейлину, как Сей Сенагон. Ведь это всего лишь ранг, не имеющий отношения к роду бывшего супруга.

Сам Татибана Норимицу остался холоден ко всем дворцовым пересудам, ибо был уверен в своей мужской состоятельности – его визитные жёны давно имели детей.

На исходе беременности, Мурасаки постигло тяжёлое несчастье: Кейко был найден мёртвым в квартале, где проживали юдзё. Столичное общество терялось в догадках: кому же была выгодна смерть беспутного придворного? И все сошлись в одном: одному из обманутых мужей. А таких насчитывалось немало.

Мурасаки стоически перенесла смерть мужа. Она думала только о ребёнке, и это помогло ей справиться с горем. Придворные дамы, служившие с Мурасаки, в частности Акадзомэ Эмон и Сей Сенагон, поспешили принести молодой вдове свои соболезнования. Мурасаки приняла их. Однако она, как законная жена, не могла в таком положении заняться ставшей всё более популярной кремацией тела мужа. Поэтому в последний путь к Торибэяме, горы близ Хэйана, у подножья которой совершали кремацию, его проводили родители и сёстры.

Мурасаки, дабы отвлечься от печальных мыслей, полностью отдавалась творчеству. Из-под её кисти появлялись всё новые и новые главы «Похождений Гензи».

«…Я был молод, однако понял, что женщины, привлекающие своей исключительной утончённостью, часто не заслуживают доверия и связывать с ними свою судьбу опасно. Уверен, что дальнейшая жизнь укрепит меня в этом мнении. Вот сейчас вас, несомненно, привлекают женщины пленительно-нежные, хрупкие, во всём покорные вашей воле. Они, словно капли росы на ветках хаги – захочешь сорвать – упадут… Они, словно градинки на листьях бамбука – коснёшься и тотчас растают… Но пройдёт время и вы меня поймёте. Я не достоин давать вам советы, но всё же: опасайтесь слишком податливых женщин! Они легко попадают под чужое влияние, навлекая позор на головы пекущихся о них мужчин…» – так рассуждала Мурасаки устами своего героя, юноши по имени Ума-но ками.[52]

Многие придворные, в частности, Сей Сенагон, принцы Тамэтака и Ацумити узнавали себя в героях повести.

В положенный срок Мурасаки разрешилась от бремени девочкой. Оправившись, она передала её на руки кормилице, а сама же, подобно госпоже Ацуко, поспешила в Кокидэн. По приезде она с удивлением обнаружила, что невероятно популярна при дворе.

Не успела она войти в придворный ритм жизни, как получила послание от тайного поклонника:

Да, влажен шёлковый рукав, что на заре

Бамбуковые заросли раздвинул

В весеннем поле…

Но влажней вдвойне

Рукав мой оттого, что я тебя не вижу.[53]

* * *

Ояко, томимая тяжёлыми раздумьями, сидела подле распахнутых сёдзи, наслаждаясь погожим весенним днём. Ранняя весна в провинции Идзуми выдалась на редкость тёплой. В воздухе ещё витали ароматы прелой прошлогодней листвы, через которую пробивалась изумрудного цвета молодая трава.

Невольно у Ояко родились строки:

Подобной тоски

Никогда не ведала прежде —

Весенняя ночь

Вотще пролетела, не подарив

Даже минутного сна.[54]

Подле Ояко играла тряпичными куклами прелестная девочка двух лет. Она вела себя спокойно, не отвлекая матушку от её мыслей. А госпоже Ояко было над чем поразмыслить…

Три года прошло с тех пор, как она вышла замуж за Татибану Митисаду. Многое изменилось и, увы, не в лучшую для Ояко сторону. Её супруг, пользуясь властью губернатора провинции (кстати, должность эту он получил при содействии родителей жены!) вёл беспорядочный образ жизни. Мало того, что он постоянно посещал местных юдзё, тратя на них баснословные деньги, он ещё поселил в своём доме двух наложниц. А о жене, госпоже из Северных покоев, фактически хозяйке дома (ибо дом по закону принадлежал её матушке!) совершенно забыл.

Ояко была поначалу возмущена поведением мужа, но старалась безмолвно сносить его пренебрежение ради дочери. Однако, такая манера поведения, только развязывала Митисаде руки. Он пропадал у юдзё по несколько дней кряду, забыв не только о семье, но и о своих прямых обязанностях губернатора.

Теперь Ояко понимала, что время упущено, прошлого не вернуть – она потеряла мужа. К тому же она стала замечать, что наложницы сблизились, постоянно проводят время вместе и о чём-то шепчутся…

Ояко была выше того, чтобы учинить допрос наложницам – пусть знают своё место. Не пристало госпоже из Северных покоев выказывать недовольство каким-то наложницам. Однако, юные прелестницы, решив нарушить заведённый в доме порядок, решили напрямую обратиться к госпоже, дабы поговорить с нею.

Ояко, разморенная теплом, прикрыла глаза. На какой-то миг ей показалось, что она снова юна и пребывает в имении отца в Нисиномии. Ах, какое это было чудесное беззаботное время! Теперь же она вынуждена делить кров с наложницами мужа, а тот постоянно пропадает у продажных женщин. «Может быть, удалиться в монастырь?» – подумала Ояко. Однако, быстро отмела эту мысль: монастырь – для женщин, которые не способны уйти от мужа и начать новую жизнь! А она не намерена хоронить себя заживо! Тем более, следует позаботиться о дочери…

Неожиданно она услышала голос одной из наложниц и встрепенулась.

– Госпожа, – произнесла старшая наложница. – Простите, что побеспокоила вас, вот так без доклада…

Ояко цепким взором смерила наложниц и жестом указала на татами напротив. Юные дамы тотчас, окинул полы многослойных кимоно, присели, поджав ноги.

– Надеюсь, нечто срочное и важное привело вас сюда… – спокойно вымолвила Ояко.

– О да, госпожа! – с живостью подтвердила старшая наложница.

Ояко особенно её не любила…

– Госпожа, мы хотели просить вас о милости… – продолжила старшая наложница. – Господин так редко бывает дома, что мы забыли, как он выглядит… А, если он и возвращается в имение, то не уделяет нам должного внимания…

Глаза Ояко расширились от удивления.

– Продолжай… – всё также спокойно произнесла она.

Наложница, окончательно осмелев, наконец, сказала самое главное:

– Мы просим вас поговорить с господином, дабы он позволил нам удалиться… – Потупив очи в долу наложница продолжила: – Мы более не в силах терпеть его пренебрежения. Он не делит с нами ложе…

– Как и со мной, – призналась Ояко.

Наложницы переглянулись и, склонив головы, почти одновременно произнесли:

– Простите нас, мы догадывались… Поэтому и просим у вас помощи… Так не может больше продолжаться…

Ояко грустно улыбнулась.

– Вы абсолютно правы: не может… Я решила покинуть Идзуми, вернуться в Хэйан и поступить в услужение Яшмовой госпоже.

– А как же мы, госпожа? – с жаром воскликнула младшая наложница.

– Ваше решение окончательно? Вы действительно хотите порвать с нашим господином и вернуться домой?

– Да! – подтвердили наложницы.

– Что ж я сообщу об этом своему мужу и вашему господину. По закону вы имеете право вернуться к родителям, если муж или господин не оказывает вам должного внимания. Я готова засвидетельствовать это. Вы же также должны помочь мне…

Наложницы с готовностью заверили:

– Всё что угодно, госпожа!

Ояко удовлетворённо улыбнулась. Всё складывалось на редкость удачно: наложницы приняли её сторону. Они все вместе покинут Митисаду, этого неблагодарного сластолюбца!

Ояко была преисполнена уверенности, что в столичное общество оправдает её поведение. Мало того, она намеревалась обо всё рассказать матери, а уж она найдёт тайные ниточки, благодаря которым Митисада лишиться должности.

Митисада появился в имении лишь спустя два дня. Мурасаки, выбрав подходящий момент, поспешила к нему. Тот же, кислым взором смерив жену, спросил:

– Что тебе угодно?

– Вашего внимания, мой господин! – вежливо ответила Ояко.

Митисада зевнул.

– Видишь, я устал… Поездка утомила меня… Мне пришлось решить ряд вопросов государственной важности…

– Вероятно, государство, о котором ты печёшься находится на ложе одной из юдзё! – с явным недовольством высказалась Ояко.

Брови Митисады от удивления «поползли» верх.

– Как ты смеешь со мной так разговаривать, женщина! Не забывайся! Я – губернатор Идзуми!

– Да, стараниями моей матушки! – парировала Ояко. – И дом, в котором ты живёшь и поселил своих наложниц, также принадлежит ей!

Митисада застыл с раскрытым ртом, не зная, что и сказать. Наконец, он приблизился к жене, и «наградил» её увесистой пощёчиной. Ояко мужественно вынесла это унижение.

– Прекрасно, теперь я могу с чистой совестью покинуть Идзуми и вернуться в столицу.

– Ты не посмеешь этого сделать! – возопил Митисада. – Я приказываю тебе остаться!

– Ни за что! – отчеканила Ояко. – О твоём поведении и пренебрежении государственными обязанностями я сообщу лично императору.

Митисада побагровел от ярости. Ещё момент и он бы набросился на Ояко подобно разъяренному зверю и растерзал её. Но фусуме распахнулись – в комнату вошли наложницы.

– А вас сюда никто не звал! – набросился на них Митисада. – Как вы смеете прерывать мой разговор с женой?!

Наложницы, предвидя гнев господина, смиренно поклонились и произнесли:

– Мы так редко видим вас, господин… Неужели юдзё лучше нас?

Митисада обомлел…

– Это заговор! Вы сговорились! – возопил он.

– Да! – выпалила Ояко. – И мы пришли сказать, что оставляем тебя! Закон на нашей стороне!

Неожиданно Митисада обмяк и опустился на татами.

– Убирайтесь… – прошептал он. – Убирайтесь прочь… Я найду себе другую жену и наложниц…

Ояко смерила мужа презрительным взором: и этого человека она когда-то любила!

– Дочь я забираю с собой в Хэйан! – тоном, не терпящим возражений, заявила она.

Митисада окончательно сник.

* * *

Ояко незамедлительно покинула провинцию Идзуми и вернулась в Хэйан в дом своих родителей. По приезде она тут же отправила весточку Мурасаки, с которой вела переписку.

Мурасаки тотчас откликнулась на приглашение сестры, обещая посетить её в ближайшее время. Улизнув со службы с разрешения госпожи Акадзомэ Эмон, она в экипаже поспешила на встречу с сестрой.

И вот молодые женщины предстали друг перед другом. Ояко стала ещё красивее, но в её чертах прослеживалась явная жёсткость и решительность. Мурасаки же, потерявшая мужа и, так же как и сестра, познавшая радость материнства, приятно округлилась и выглядела миловидно. Казалось, ничто не могло поколебать её спокойствия. Однако это впечатление было обманчивым. Мурасаки поначалу тяжело переживала измены мужа. Его же смерть, как ни прискорбно, не задела её на тот момент опустошённого сердца.

Женщины обнялись…

– Оставим наши неудачные замужества за порогом этого дома, – наконец произнесла Ояко. – Я не хочу вспоминать об этом… Я вернулась в столицу, чтобы начать новую жизнь.

Мурасаки улыбнулась.

– Ты правильно говоришь: надо жить дальше. Хэйан просто кишит знатными женихами. Ты ещё молода и прелестна… – поддержала она.

– Нет, нет! – Ояко отстранилась от сестры. – Я больше не хочу выходить замуж! Тем более, что у меня дочь и я смогу рассчитывать лишь на визитный брак. А это значит провести всю жизнь в ожидании приезда своего господина. Я не намерена подчиняться мужчине!

Мурасаки поразила решимость сестры.

– Но… – хотела возразить она.

– Не будем обсуждать эту больную тему, – попросила Ояко. – Я намерена выхлопотать место фрейлины при дворе Яшмовой госпожи. Ты поможешь мне?

– Разумеется…

– Ты писала мне о Фудзиваре Нобутаке, который окружил тебя заботой и любовью. Расскажи мне о нём… Ведь ты тоже не спешишь стать его очередной визитной женой… Не так ли? – несколько надменно произнесла Ояко.

Мурасаки на мгновение смутилась.

– Да, я не спешу стать визитной женой… Вероятно, по тем же причинам, что и ты… Мне достаточно того, что Нобутака любит меня.

Вскоре Ояко, стараниями Мурасаки и несгибаемой родственницы Акадзомэ Эмон, была приглашена в Кокидэн. Её появление произвело фурор, надолго изменив привычное течение придворной жизни. Мало того, что новая фрейлина была красива и умна, она, ко всему прочему, прекрасно слагала стихи, побеждая на придворных стихотворных турнирах.

Яшмовая госпожа переуступила новую звезду своей невестке Садако. Ояко вовсе не опечалило новое назначение. Она быстро освоилась при Малом дворе и получила ещё большую популярность. К тому же дворец Когосё любили посещать принцы Тамэтака и Ацумити, младшие братья императора. Между ними тотчас разгорелось соперничество за сердце прелестной госпожи Идзуми Сикибу, так позвали при Малом дворе Ояко.

Сердце фрейлины разрывалось на части, она не знала: кому из принцев отдать предпочтение. И поэтому посещала их по очереди. Вскоре Идзуми начала вести дневник, записывая, подобно госпоже Сей Сенагон свои мысли, поверяя рисовой бумаге свои тайны и переживания, часто в стихотворной форме.

По стечению обстоятельств дневник Идзуми Сикибу постигла та же участь, что и записки Сей Сенагон. Один не в меру любопытный сановник, обойдённый вниманием фрейлины, выкрал его и предал огласке, надеясь таким образом отомстить.

Но его возмутительный поступок возымел обратное действие. Стихи, посвящённые душевным переживаниям Идзуми, были настолько хороши, что дамы переписывали их, а свитками затем украшали стены дворцовых павильонов.

Госпожа Садако также не осталась равнодушной к творчеству своей фрейлины. Она собственноручно отменной каллиграфией переписала несколько стихотворений и приказала украсить свитками стены своей спальни.

К тому времени в отношения госпожи из Северных покоев и императора охладели. Поэтому Садако предпочла пятистишие:

Каждую встречу

На нить драгоценную жизни

Спешу нанизать.

Так могу ли я думать без страха,

Что разом всё оборвётся?[55]

Глава 8

Генруоку – власть и могущество

996 год, Хэйан

Новый год правления императора Итидзё начался весьма прискорбно: после празднества Белой лошади умер регент Фудзивара Канаиэ. Воспользовавшись моментом, один из столичных аристократов сумел убедить Правого министра выхлопотать ему должность наместника Авадзи. Увы, Фудзивара Тамэтоки снова остался не удел и вернулся в своё имение, расположенное рядом с Хэйаном.

Тамэтоки пребывал в своём имении, томясь бездействием. Судьба сына и дочери были устроены. Несмотря на то, что Мурасаки рано овдовела, она упрочила своё положение при дворе Яшмовой госпожи. Дочь ещё была молода, ей едва исполнилось двадцать четыре года и многие аристократы добивались её благосклонности. Наконец, Мурасаки сделала свой выбор, отдав предпочтение своему постоянному возлюбленному – Фудзиваре Нобутаке, став его второй женой.

Поэтому в последнее время бывший сановник всё чаще склонялся к тому, что следует нанести визит своему родственнику, всесильному регенту Фудзиваре Митинаге[56] и просить назначение в провинцию.

Судьба регента, Фудзивары Митинаги, складывалась на первый взгляд блестяще. Однако, Тамэтоки, как представитель этого всесильного рода, правда, его влиятельной северной ветви, знал истинную цену нынешней власти своего дальнего родича.

Митинага родился в семье влиятельного аристократа Фудзивары Канаиэ и его визитной жены Токихимэ, дочери Фудзивары Накамасы. Участь Токихимэ была нелёгкой. Родившись в обедневшей аристократической семье, рано познав горечь утрат и разочарований, она, благодаря своей красоте и образованности стала третьей женой Канаиэ, когда тот уже занимал пост императорского регента и был фактически вторым лицом в государстве.

Митинага всю жизнь помнил, что его матушка была лишь третьей женой отца, тяжело переживая своё положение, однако сумел достичь высот власти не только благодаря своему уму, хватке, умению плести интриги, но и воле случая. Впрочем, в Хэйане долго шептались, обсуждая ту самую «волю» богов (или случая), приведшие его к трону императора.

Почти год назад друг за другом скончались его старшие братья, рождённые от старшей жены Канаиэ: Мититака и Митиканэ.

Между Митинагой и Фудзиварой Корэтикой, сыном покойного Мититаки, развернулась ожесточённая борьба за власть. Оба они принадлежали к роду Фудзивара, оба вели свои корни от регента Канаиэ и оба рвались к власти, мечтая заправлять в Хэйане. Ибо тот, кто владел столицей – правил землями Ямато.

Митинага решил использовать свои родственные связи, ведь он приходился братом Сейси, матери императора Итидзё. При поддержке своей сестры он сумел получить пост Левого министра (имевшего право входить в имперские покои в любое время дня и ночи в случае государственной необходимости), а затем укрепил своё положение должностью императорского секретаря. Вскоре император Итидзё уже прислушивался к словам велеречивого секретаря…

Однако, Митинагу беспокоил тот факт, что женой императора была Садако, дочь его недавнего соперника и старшего брата, правда ныне уже покойного, пребывавшего в дивных садах Аматэрасу. Садако подозревала, что скоротечную смерть её дядьёв вызвала отнюдь не лихорадка, как констатировал императорский лекарь, а нечто другое – ЯД. Она ненавидела нового императорского секретаря, считала его выскочкой и всячески старалась уязвить. К тому же её брат, Корэтика, занимавший пост Правого министра, всячески настраивал сестру против Митинаги, одновременно упрочившегося на постах Левого министра и императорского секретаря.

Митинага проявлял завидное терпение, снося издёвки молодой императрицы. Правда, при этом не забывал посещать покои своей сестры, сетуя на сию несправедливость.

Яшмовая госпожа по-прежнему занимала дворцовый комплекс Кокидэна. Садако же – Малый дворец Когосё.

Сейси нечасто навещала свою невестку, предпочитая наслаждаться обществом своих фрейлин в течение дня, а ночью, несмотря на свой почтенный возраст, – статным офицером дворцовой стражи по имени Сигэмицу.

Наконец она вняла нашептываниям своего брата. Тот же подготовил специальный доклад для императора, в котором указывал, что два традиционных титула императрицы, тюгю и кёгё, являются в принципе независимыми друг от друга и потому могут принадлежать разным особам. Используя свое влияние на Сэнси, Митинага заставил Итидзё жениться повторно, сделав свою дочь Акико, второй императрицей. Митинага, стремясь упрочить положение своей ставленницы, старался сделать её окружение как можно более блестящим.

Мурасаки, имевшая к тому времени репутацию популярной романистки и поэтессы была переведена по велению Яшмовой госпожи в свиту новоявленной императрицы. Идзуми же осталась при дворе Садако. Яшмовая госпожа, решив не портить отношения со старой невесткой, переуступила ей госпожу Сей Сенагон.

Сей Сенагон расценила новое назначение по службе, как опалу. Она была сильно расстроена тем, что вынуждена перебраться из Кокидэна в Когосё. Однако, вскоре сошлась с Идзуми Сикибу, обретя в ней верную подругу.

К тому же Сей Сенагон, как умная женщина понимала: звезда Садако закатилась на небосклоне Хэйана. Понимала это и Идзуми Сикибу. Они старались держаться с госпожой из Северных покоев подчёркнуто вежливо. Однако, обе не забывали при малейшей возможности выказывать знаки внимания новой императорской жене, госпоже из Южный покоев.

Мурасаки же, напротив, восприняла новое назначение, как повышение. К тому же она стала старшей фрейлиной, фактически заправляя двором Акико. Новый двор же разместился в павильоне Сэйрё, связанном с покоями императора небольшой галереей.

Император щедро срывал цветы любви с новой супругой, и через несколько месяцев после свадебного обряда та понесла ребёнка. А когда живот юной супруги округлился, император приказал перевести Акико во дворец Цутимикадо, принадлежавший роду Фудзивара, дабы там она спокойно разрешилась от бремени.

Сам же император вопреки ожиданиям Яшмовой госпожи и регента стал снова посещать Малый двор Когосё. Садако даже посетила столичные храмы, вознеся молитвы в равной степени Будде и синтоистским богам, которые помогли вернуть ей расположение всесильного супруга.

На брачном ложе госпожа Садако прочла своему супругу стихи, принадлежавшие кисти Идзуми Сикибу, и ставшие столь популярными среди фрейлин:

Даже, если тоска

Сердце мне разобьёт и оно разлетится

Сотней мелких осколков,

Ни в одном, даже самом ничтожном,

Не погаснет любовь к тебе.[57]

* * *

Руоко – путешествие

В начале осени кортеж Акико, Нефритовой госпожи[58], покинул Хэйан, направившись в родовой замок Фудзивара.

Путь от столицы до Цутимикадо занимал примерно один день. Поэтому роскошный кортеж покинул Хэйан в час Тигра, а к исходу дня, часу Свиньи, должен был достичь резиденции.

Кортеж следовал с несколькими остановками. Госпожа Акико покидала свой паланкин, дабы пройтись, «размять» ноги. Мурасаки неизменно следовала за ней, ибо Яшмовая госпожа приказала старшей фрейлине глаз не спускать со своей невестки. Госпожа Сейси явно благоволила к юной жене сына и всячески это подчёркивала. Теперь же, когда Акико не могла делить ложе с императором, Яшмовая госпожа была огорчена, что сын всё чаще посещает покои Садако.

Матушка императора решила помешать этому. Ещё задолго до отъезда госпожи Акико она приказала Сей Сенагон привезти во дворец свою юную племянницу, которой едва исполнилось четырнадцать лет. Но какая девушка, отметившая совершеннолетие не мечтает стать наложницей императора?! И не важно, что император уже давно вступил в пору зрелости…

Итак, по приказу госпожи Сейси, Сей Сенагон отправилась в Нару за своей племянницей и занялась её подготовкой к придворной жизни.

Однако, дворцовые павильоны, где обитали императорские наложницы, все были заняты. И Яшмовая госпожа спешно приказала построить новый павильон недалеко от комплекса дворцовых прудов. Она призвала придворных зодчих и поделилась с ними своим видением нового павильона. И название сему сооружению было выбрано соответствующее: Мизутама, что означает – капля росы. Именно капля росы ассоциировалась в представлении госпожи Сейси с чистотой, невинность и кротостью.

Не успела госпожа Акико покинуть дворец, как в новом павильон поселилась юная красавица, которая тотчас получила имя в соответствии со своим обиталищем: госпожа Мизутама.

Яшмовая госпожа не просчиталась: император потерял голову от юной прелестницы и целыми днями пропадал в павильоне Мизутама. Садако же снова осталась в одиночестве и посвящала время препровождение занятию каллиграфией. Из-под её кисти появились следующие строки, сочинённые Идзуми Сикибу:

Готова отдать

Даже жизнь, чтобы завтрашней ночью

Мне не пришлось,

Как сегодня, грустить да вздыхать

В пустом ожидании встречи.[59]

* * *

Час Собаки… Кортеж миновал святилище Камо, двигаясь вдоль одноимённой реки в направлении храма Энрякудзи.

Сгущались осенние сумерки, долину наполнял холодный воздух, спускавшийся с гор. Акико поёжилась и плотнее запахнула тёплое кимоно. Рядом с ней в паланкине сидела Мурасаки.

– Я устала… – призналась юная императрица. – Дорога окончательно вымотала меня…

– Нефритовая госпожа, ещё немного и Цутимикадо покажется среди гор, – пыталась успокоить её фрейлина.

– Я голодна… Ребёнок не даёт мне покоя, постоянно хочет есть… – снова произнесла Акико и погладила правой рукой свой выпуклый живот.

– Непременно родится здоровый мальчик! Вы же знаете предсказание господина Куронуси из Ведомства тёмного и светлого начал: ваш ребёнок родится после праздника Белой лошади в час Обезьяны. Его ожидает великое будущее!

Акико улыбнулась.

– Куронуси предсказывает то, что желает слышать Яшмовая госпожа и император…

– О нет! Поверьте мне! – с жаром возразила Мурасаки. – Когда-то, почти десять лет назад, он и мне сделал предсказание!

Акико оживилась, забыв о мучавшем её голоде и усталости.

– И что же?

– Всё в точности исполнилось… – с грустью призналась Мурасаки. – Ах, если была бы возможность повернуть время вспять и всё изменить…

– Он напророчил тебе беды?

– Нет… Скорее вечную грусть…

Акико с недоумением взглянула на Мурасаки.

– Вечную грусть? Ты меня удивляешь! Ты – самая популярная женщина при дворе. Твоим романом зачитывается сам император! У тебя любящий муж, замечательная дочь! О какой грусти ты говоришь?!

Мурасаки пожала плечами.

– Это так, Нефритовая госпожа… Но грусть всё равно остаётся, глубоко в душе…

– Ты слишком романтична, – заметила Акико.

В какой-то момент Мурасаки показалось, что перед ней отнюдь не юная императрица, недавно оставившая родительский дом и познавшая любовь мужчины, а умудрённая жизненным опытом дама.

– Как только обустроимся, я хочу услышать новые главы из твоего романа о Гензи, – тоном, не терпящим возращений, добавила она.

* * *

Закат… Кортеж достиг дворца Цутимикадо. Мурасаки распахнула полог паланкина, дабы насладиться его красотой.

Дыхание осени ощущалось повсюду. Кроны деревьев, окрашенные в жёлто-красные тона, казались только что вышедшими из-под кисти искусного столичного художника.

Из близлежащего храма Каннонъин доносились голоса, твердившие сутры. Под закатным небом Цутимикадо казался обиталищем легендарного императора Дзимму. Мурасаки подумала, что непременно будет вести дневник[60], в котором опишет дни, проведённые во дворце Фудзивары.

Наконец, кортеж остановился. Императрицу встретил отец, Фудзивара Митинага. Он заблаговременно отправился в родовое гнездо, дабы надлежащим образом подготовить его к приёму дочери. Прислужницы помогли госпоже Акико покинуть паланкин и, подхватив её под руки, тотчас увели в специально подготовленные покои.

…Наконец, госпожа Акико прилегла, несмотря на усталость, прислуживаясь к болтовне своих фрейлин, наводнивших покои. Однако, Мурасаки хорошо изучив привычки Нефритовой госпожи, заметила, что та явно обеспокоена. Старшая фрейлина поспешила удалить своих товарок из покоев и притворить за ними фусуме.

– Благодарю тебя, Мурасаки… Казалось, их щебетанию не будет конца… У меня голова разболелась… – призналась Акико.

– Я позову лекаря… – обеспокоилась Мурасаки.

– Не стоит… Это просто усталость… Скоро всё пройдёт…

– Но, моя госпожа… Вы явно чем-то обеспокоены, – тревожилась старшая фрейлина.

– Да… По правде я думаю о том, что проведу несколько месяцев здесь вдали от столицы… Там многое может измениться… Ты видела госпожу Мизутаму, новую наложницу императора?

Мурасаки утвердительно кивнула.

– И как ты её находишь? – продолжала вопрошать Акико.

Фрейлина потупила очи в долу.

– Она недурна собой и воспитана. Госпожа Сей Сенагон прекрасно справилась с поставленной задачей…

– Вот именно! Я вернусь в столицу только ранней весной! Что меня ждёт? Судьба Садако?

– Нет, нет! – поспешила ответить Мурасаки. – Император любит вас!

– Любит… – с горечью повторила Акико. – Садако он тоже любил… А теперь полюбил племянницу госпожи Сей Сенагон… Оставь меня… Я хочу спать…

Мурасаки поклонилась и удалилась за ширму. Невольно она вспомнила строки, которые некогда написала своему мужу:

Предрассветное небо

Серой затянуло мглой.

Наверное, к нам,

Не замеченная ни кем,

Подкралась унылая осень.[61]

Час Тигра… Мурасаки не спалось на новом месте, она пребывала в забытьи. Наконец она тихо покинула покои госпожи, дабы встретить рассвет.

Раздался звон храмового колокола, возвещавший о заутрени. Мурасаки миновала центральный вход, её цепким взором смерил молодой свирепого вида стражник, и полной грудью вдохнула прохладный живительный воздух.

Предутренний туман окутал окрестности. До слуха фрейлины донеслись голоса монахов… В храме Каннонъин уже царило оживление – новый день начался. Настоятель возглавил шествие из двадцати монахов. Они миновали изогнутый мостик в китайском стиле, ведший в молельню. Невольно Мурасаки, подавшись религиозному порыву, направилась к статуе Будды, окутанной лёгкой пеленой тумана. Там она застала коленопреклоненного монаха, он читал Лотосовую сутру. Фрейлина также опустилась на колени и начала вторить монаху. Она не заметила, как настал час Зайца.

Утром того же дня, покуда Нефритовая госпожа ещё не пробудилась, Мурасаки, решив ознакомиться с расположением дворца, миновала длинный коридор и заглянула в сад. Предутренний туман ещё не рассеялся, на листьях серебрились капельки росы.

Неожиданно фрейлина, услышав голос Митинаги – он приказал очистить ручей от скопившегося в нём мусора – отправилась ему навстречу.

Увидев фрейлину своей дочери, Митинага немало удивился.

– Вы уже на ногах в такую-то рань? Свита вашей госпожи ещё спит… Не так ли?

– Я тяжело привыкаю к новому месту… – призналась Мурасаки. – И уже тоскую о муже и дочери.

Митинага улыбнулся.

– О вашей любви к супругу знает вся столица! – одобрительно заметил он. – Непременно отправьте ему письмо! Я прикажу снарядить гонца. К тому же господин Нобутака может навестить вас. Дворец просторный, места хватит всем…

Мурасаки поклонилась.

– Благодарю вас, господин Фудзивара.

Тот же в свою очередь сорвал цветок патринии[62], что рос около декоративного мостика, перекинутого через ручей, и протянул даме.

– Вы нарушаете столичный этикет. А где же стихи? – лукаво поинтересовалась та. – Что ж я исправлю ваше упущение…

И госпожа Мурасаки, решив, что по сравнению с утренней росой выглядит поблёкшей, тотчас выдала экспромт:

И вот —

Увидела цветок патринии,

И знаю я теперь:

Роса способна

Обижать.

Митинага рассмеялся.

– Отнюдь, я с вами не согласен!

И в ответ сочинил пятистишие:

Прозрачная роса

Не может обижать.

Патриния себя окрашивает

Лишь цветом,

Которым пожелает.[63]

Наконец госпожа Акико пробудилась. Тотчас в её покоях началась суета: фрейлины и прислужницы сновали туда-сюда, исполняя приказания Нефритовой госпожи.

В час Лошади юная императрица изъявила желание прогуляться по саду, дабы насладиться погожим осенним днём. К Акико присоединился её отец. Оставив далеко позади своих фрейлин, Акико, решилась, наконец, поговорить с отцом на волновавшую её тему.

– Признайся, зачем ты настоял, чтобы я покинула столицу? Я во всём подчинялась твоей воле… И по твоему желанию стала императрицей… Но моё новое положение тяготит меня…

Митинага смерил дочь цепким взором.

– Несомненно, ты унаследовала твёрдость характера своей покойной матушки… Что ж здесь, в родовом дворце, мы может говорить о чём угодно. Я настоял, чтобы ты покинула Хэйан лишь по одной причине…

– Какой? – не выдержала Акико. – Говори! В императорском дворце ты старался не посвящать меня в свои планы. Ты просто указывал мне, что делать!

– Да, именно благодаря моим указаниям ты – Нефритовая госпожа! А что касается твоего отъезда… Император не должен видеть тебя в последние месяцы беременности. В это время женщина отнюдь не привлекательна, она капризна, дурно выглядит… Ты же не хочешь потерять его расположения, как Садако?

– Не хочу! Однако, Итидзё обзавёлся новой наложницей! И не без помощи Яшмовой госпожи! – возмутилась Акико.

– Ты знаешь: я вхож в покои своей сестры, Яшмовой госпожи и своего племянника, императора, в любое время…

Акико не выдержала:

– Опять ты говоришь пространные речи! Мы одни! Ответь же на мои вопросы!

– Так вот я и хочу ответить: на одной из встреч с сестрой, мы решили, что императору нужна новая наложница – девушка из небогатого рода, юная, трогательная, очаровательная, не очень умная. То есть идеальная игрушка для императора!

Акико издала возглас удивления.

– Отец, ты хочешь сказать, что эта госпожа Мизутама – воплощение некоего хитроумного плана?!

– Разумеется! Император не станет посещать Садако, он полностью посвятит себя Мизутаме. Садако может быть не слишком умна, но она – из южной ветви Фудзивара. Мизутама – пустышка из захудалого рода Киёхара. Как только ты вернёшься в столицу, она исчезнет.

Акико облегчённо вздохнула.

– Исчезнет навсегда?

– Навсегда, – заверил отец. – Для этого существует множество способов. Например, она заболеет, и придворный лекарь окажется бессилен…

Акико хихикнула, представляя, как наложница будет умирать в муках.

* * *

Коями – томление от любви

Митинага был ещё молод – миновала его тридцать первая весна. Однако он уже успел несколько раз овдоветь, обзавестись тремя визитными жёнами и двумя наложницами. Словом, он был любвеобильным мужчиной. Впрочем, это качество было присуще всему роду Фудзивара – и мужчинам и женщинам. Госпожа Сейси, а она была старше своего брата на пятнадцать лет, имела нескольких молодых любовников. Её сын, император Итидзё (племянник Митинаги) пребывал в постоянном состоянии влюблённости и считал своим долгом оказывать всяческие знаки внимания молодым красивым придворным дамам. Госпожа Садако, забытая императором, дабы излечить свои душевные раны также не отказывала себе в плотском наслаждении.

Здесь же вдали от столичной суеты, в родовом дворце, Митинага отчётливо ощутил сначала душевный покой, оказавшийся весьма обманчивым, а затем – некое томление. В повседневных заботах о дочери и родовом гнезде, он едва ли смог сразу разобраться в его природе. Однако, по истечении времени, он понял: это томление от неразделённой любви… Любви к госпоже Мурасаки…

Митинага буквально засыпал её стихами:

Что жизнь? – Роса!

Её я отдал бы охотно,

Когда б взамен

Ты подарила мне

Заветное свиданье![64]

Поначалу старшая фрейлина оставляла послания Митинаги без ответа. Но долго так продолжаться не могло, и она отвечала на них сдержанно, каждый раз напоминая своему поклоннику, что не свободна.

К тому же Мурасаки получала редкие весточки от мужа: он прекрасно проводил время в объятиях визитных жён. И тогда, оценив ум и настойчивость нового регента, она уступила…

Митинага буквально преобразился – Мурасаки наполнила его любовью, словно опустевший сосуд он жаждал живительной влаги. Он засыпал её подарками, стихами, старался уделять ей как можно больше внимания. В конце концов, Акико начала ревновать отца и не преминула высказаться:

– Отец, ты злоупотребляешь вниманием моей фрейлины! Я её почти не вижу! Когда же я намерена послушать новые главы «Похождений Гензи», то слышу в ответ: «Ах, госпожа у меня нет вдохновения…» Вероятно, она обретает его лишь в твоих объятиях! Так вели ей написать хоть пару глав, иначе я умру здесь от скуки…

Митинага спокойно выслушал отповедь любимой дочери.

– Твоя мать, моя первая жена, умерла год назад. Вторая жена, визитные жёны и наложницы – не в счёт. Поэтому я могу наслаждаться любовью умной и прекрасной женщины, не задевая твоих чувств. Или я ошибаюсь?

Акико насупилась.

– Ты окружил меня монахами, которые вечно бубнят сутры. А эти сановники из Ведомства тёмного и светлого начал! Я уже шагу без них не могу ступить! Верни мне Мурасаки!

Митинага тяжело вздохнул: капризная избалованная дочь, да ещё в тяжести – приближение родов делали её просто невыносимой!

– Хорошо, я верну тебе Мурасаки. Но ненадолго, учти это…

…В этот вечер желание Акико была удовлетворена: Мурасаки читала своё сочинение. Однако, старшая фрейлина схитрила, выбрав давно написанную главу, уже множество раз переписанную придворными и аристократами Хэйана.

Глава была грустной… Возможно, она соответствовала сиюминутному настроению романистки. Впрочем, Митинага жаждал услышать очередное любовное похождение Гензи, а возможно и развитие его отношений с Мурасаки (героиней романа), взятой им на воспитание много лет назад, ещё ребёнком. По сюжету романа Мурасаки уже превратилась в прелестную молодую девушку и, безусловно, это не ускользнуло от внимания Гензи. Он всё чаще стал думать о ней…

Однако, ожидания Митинаги не оправдались. Мурасаки, сидя посреди покоев императрицы, окружённая фрейлинами, прочла:

«Сердечное непостоянство – неиссякаемый источник тревог и волнений. Немудрено, что жизнь Гензи была преисполнена тайных страстей и горестей. В последнее время мир, словно повернулся к нему спиной, каждый день принося новые печали. Гензи погрузился в бездну уныния, всё ему опостылело, ничто приносило радость. Но многое по-прежнему удерживало его в этом бренном мире, не давая уединиться в стенах дальнего горного монастыря.

Особа по имени Рэйкеден, обитательница дворца Живописных видов, расположенного недалеко от столицы, после смерти государя жила милостями господина Гензи. Он часто навещал бывшую императорскую наложницу, и однажды даже увлёкся её сестрой, которую прозвал Дама из сада.

И вот теперь, размышляя от превратности мира, Гензи вспомнил о Рэйкеден и решил навестить её. Гензи выехал из дома тайком, облачившись в самое скромное платье, сел в экипаж, приказав передовым не следовать за ним.

Он достиг реки Накагава, когда на глаза ему попался небольшой домик, окружённый живописными зарослями деревьев. Оттуда доносились мелодичные звуки кото[65].

Гензи прислушался: дом располагался недалеко от ворот, его окружал сад, в котором таилось неуловимое очарование. У Гензи возникло чувство, будто он бывал здесь пару раз. Окна строения были распахнуты…

Сердце его затрепетало, однако он не смог вспомнить имени хозяйки некогда пленившей его сердце. Кушка с криком пролетела над его головой, будто приглашая зайти. Повелев остановить карету чуть поодаль, сановник приказал своему другу-наперснику Корэмицу доложить о его приезде в стихотворной форме.

Тот повиновался господину и уверенным шагом отправился к дому. У западной боковой двери расположились несколько дам. Голоса женщин показались ему знакомыми. Он кашлянул, дабы привлечь к себе внимание. Дамы притихли, воззрившись на незнакомца с нескрываемым удивлением. Тот же передал им стихотворное послание Гензи:

Могла ли кукушка

Сюда, в этот сад, не вернуться?

Слышишь? – кричит

Возле дома. Не ей когда-то

Мы внимали вдвоём с тобой?

Хозяйка маленького домика, сделала вид, что не поняла смысл послания. Хотя прекрасно догадалась о кого оно.

Разочарованный Корэмицу поспешил обратно к господину. И рассказал о поведении хозяйки. Гензи тяжело вздохнул, подумав: «Вероятно, она права, что поступила подобным образом. Получается так, что всякая женщина становится источником моего беспокойства. Не забываю я и тех, с кем виделся однажды…»

Гензи продолжил свой путь и достиг дома бывшей императорской наложницы. Кругом было тихо, безлюдно, невольно печаль сковала его сердце…

Он прошёл в покои госпожи Рэйкеден. За увлекательной беседой о делах минувших дней они не заметили, как землю окутала ночь. На небе плыл двенадцатидневный месяц. В распахнутые окна поникало дивное благоухание цветов померанца.

Госпожа была уже не молода, но привлекала чрезвычайной утончённостью и душевным благородством. Невольно Гензи подумал, что покойный не уделял наложнице должного внимания. Тут снова на него нахлынули воспоминания былых дней – стало нестерпимо грустно и больно…

Где-то рядом прокричала кукушка. Гензи встрепенулся: «Неужто эта птичка летела вслед за мной?» И у него родились строки:

Видно сердцу её

Мил аромат померанцев —

Кушка спешит

В сад, где цветы опадают,

Всем другим его предпочтя…

А затем Гензи произнёс:

– Мне следовало бы приходить сюда всякий раз, как меня начинают одолевать воспоминания. В беседах с вами я черпаю утешение, хотя в то же время они становятся для меня источником новых раздумий и печалей. Окружающий нас мир безжалостно меняется, меняются и люди с кем можно поговорить о прошлом. Вероятно, вам тяжело развеять тоску…

Госпожа печально улыбнулась, затем проследовала в спальню со словами:

В мой заброшенный дом

Давно никто не заходит.

Но вот у стрехи

Расцвели померанцы и гостя

На миг заманили сюда…

Все женщины, с которыми встречался Гензи, и даже от случая к случаю, несомненно, были особами незаурядными, каждая из них обладала своими достоинствами. Возможно, поэтому Гензи в течение многих лет оказывал им расположение, и они отвечали ему привязанностью. Разумеется, бывало и такое, когда возлюбленная устремляла сердце к другому мужчине. Гензи мирился с этим, объясняя это очередным проявлением непостоянства этого мира. Как и та женщина в доме у реки…»[66]

Глава 9

Хикайру – ожидание

В конце двенадцатой луны во дворец постепенно стали стекаться высшие придворные, столичные аристократы и люди рангом пониже (поэты, художники, порицатели), чьё присутствие при предстоящих родах считалось необходимым.

Вокруг дворца появились шатры из плотной китайской шерсти. Внутри каждого из них полыхали, щедро распространяя тепло, по две-три жаровни-хибаты.

Ночами многочисленные гости располагались на мосту или же на веранде в восточном крыле, беспорядочно музицируя до рассвета. Молодые придворные, не слишком искусные в игре на кото и флейте, соревновались в умении возглашать сутры или же распевали песенки, которые тут же сочиняли столичные поэты.

Многие фрейлины, покинувшие службу у Яшмовой госпожи, ради того, чтобы жить дома в кругу семьи также прибыли во дворец. Привыкшие к домашнему покою и уюту они с трудом переносили пребывание в одном из павильонов. И даже жалели, что оставили столицу, потому как в царившей вокруг суете совершенно лишились покоя.

В эти дни Митинага и Мурасаки встречались только лишь на людях, уединиться им было просто негде. К тому же среди приглашённых гостей числился Фудзивара Нобутака, муж старшей фрейлины, и вторая жена регента.

Мурасаки вяло поприветствовала своего супруга. Тот не обиделся, решив, что жена слишком устала, прислуживая императрице. Сановник даже испытывал гордость за неё: не каждой фрейлине довелось так возвыситься. К тому же Мурасаки обладала редкостным литературным даром. Нобутака непременно находил время для прочтения новых глав о Гензи.

По приказу императрицы Мурасаки пригласила дам в её покои. Акико собственноручно одарила каждую гостью флакончиком благовоний.

В этот день старшая фрейлина так устала, что вовсе не хотела проводить ночь в объятиях своего супруга. Тот же разбил шатёр подле дворца и с нетерпением ожидал Мурасаки. Ей ничего не оставалось делать, как отправиться на свидание…

Нобутака был нежен и предупредителен. В какой-то момент Мурасаки показалось, что муж знает о её связи с Фудзиварой Митинагой. И она подумала: «Ну и пусть… В конце концов, жизнь так коротка… Мой муж познал многих женщин… А я всего лишь трёх мужчин…»

Нобутака, развязав ленту, поддерживающую кимоно супруги, хоть и был объят нетерпением и страстью, всё же нашёл время и прочитал специально сочинённые для такого повода стихи:

Любовью истомившись,

Наверное, растаю я, —

Как первый иней, что покрыл

Живую изгородь из хризантем

В моём саду.[67]

На следующее утро супруга Митинаги, дабы выказать своё почтение, (а возможно и нечто другое) отправила Мурасаки со своей компаньонкой шёлковую ткань, благоухающую ароматом хризантем. Компаньонка смиренно поклонилась фрейлине, протянула ткань и произнесла:

– Моя госпожа прислала вам этот подарок, дабы отпугнуть старость. И приказала пожелать, чтобы вы не утратили своей красоты и молодости.

Мурасаки прекрасно знала этот обычай: если обтереть лицо тканью, пропитавшейся за ночь росою с хризантем, то это сохранит молодость. Однако она заподозрила госпожу регентшу отнюдь не в лучших побуждениях.

Фрейлина неспешно приблизилась к компаньонке и придирчивым взором окинула свёрнутый вчетверо кусок шёлка. Девушка держала его как-то странно, положив поверх рукавов кимоно, словно опасаясь соприкоснуться с ним обнажённой кожей.

Подозрения Мурасаки всколыхнулись с новой силой. Однако она не потеряла самообладания и сходу сочинила экспромт:

Чтобы вернуть

Младые годы, коснулась

Рукавом цветов в росе.

Но уступаю вечность

Владычице цветов.

Посланница смутилась, потупив очи в долу. Мурасаки явно дала ей понять: подарок отвергнут.

В тот же вечер Мурасаки прислуживала Нефритовой госпоже в одном из дворцовых залов. Несколько юных фрейлин, утомлённых свиданиями с поэтами, художниками и молодым аристократами, уединились за бамбуковой шторой. Они о чём-то шептались, их присутствие выдали лишь подолы многоцветных нарядов, видневшихся из-под шторы.

Нефритовая госпожа и Мурасаки обсуждали красоту сада, усыпанного первым снегом, особенно хороши ярко-красные листья дикого винограда…

Однако, в предвестии родов госпожа Акико почувствовала себя дурно и Мурасаки послала младшую фрейлину за лекарем. Сама же вышла на веранду подышать зимним воздухом. Неожиданно она услышала шелест шёлковых одежд и обернулась: перед ней стоял Митинага.

Улучив момент, он решил поговорить со своей возлюбленной:

– Прошу тебя, не принимай подарков от моей жены… – взволнованно начал он.

Мурасаки невольно подалась к нему.

– Отчего же? Неужели они представляют опасность? – спросила она почти уверенная в утвердительном ответе.

– Увы, моя супруга не в меру ревнива. И это почти после пяти лет совместной жизни. Её мать владела магией и различными снадобьями. Иногда мне кажется, что жена в своё время одурманила мой разум…

Мурасаки охватило смятение: никто никогда не желал ей зла. А что же теперь?

– При малейшей возможности, я отправлю её обратно в столицу, – пообещал Митинага. – По прежде, будь осторожна, молю тебя… Обещай мне… Я не хочу потерять тебя…

Мурасаки коротко произнесла:

– Обещаю…

– И приходи сегодня ночью в дальний павильон Цубоми. Я буду ждать…

У Мурасаки всё затрепетало внутри.

– Приду…

* * *

Новый год во дворце Цутимикадо прошёл скромно и сдержанно. Госпожа Акико и регент принимали поздравления в просторном парадном зале, выполненном в утончённом китайском стиле.

Не прошло и десяти дней после празднества, как покои Нефритовой госпожи преобразились в соответствии с предстоящими событиями. Был сооружён специальный помост из матрацев и подушек, закрытый белыми полупрозрачными занавесками. Вокруг царила суета: Митинага громко отдавал распоряжения фрейлинам, своим сыновьям, второй жене, которая проявляла особенное радение.

Мурасаки мило улыбалась госпоже регентше, однако, старалась не вступать с ней в разговор. Её до сих пор не покидало чувство, что соперница так и не оставила своих коварных планов. Мурасаки также старалась вкушать пищу вместе с фрейлинами в общем зале, опасаясь быть отравленной.

Наконец, Акико, облачённая в просторные белые одежды, взошла на помост. Монахи из соседнего храма, приглашённые Митинагой, совершили надлежащую молитву. Гости, собравшиеся тут же в покоях, затаив дыхание, ожидали появление на свет младенца.

Императрица нервничала, выказывая беспокойство по поводу того, что ребёнок мучит её и не желает покидать чрева. Весь день она не находила себе места – то вставала, то снова ложилась на многочисленные подушки. Громко читались бесконечные заклинания, призванные оборонить роженицу от злых духов. Вдобавок к монахам, что находились при государыне в последние месяцы, во дворец по приказу Митинаги призвали всех отшельников из окрестных горных храмов. Пригласили и всех столичных заклинателей, каких только можно было сыскать в этом мире, а также всех известных чиновников из Ведомства тёмного и светлого начал. К тому же Митинага приказал отправить гонцов во все известные буддийские храмы, принести щедрые пожертвования, дабы настоятели молили всех существующих Будд о здоровье дочери и её удачном разрешении от бремени.

Шло время. Нефритовая госпожа уже ощущала сильные схватки. Мурасаки, хоть и обмахивалась веером, всё же не выдержала духоты и напряжённой остановки, покинула покои и вышла в сад.

Она прошлась вдоль ручья, поднялась на мостик…

– Императрица желает видеть вас… – неожиданно послышалось у неё за спиной. Мурасаки машинально оглянулась: перед ней стояла прислужница лет двенадцати, совсем ещё юная.

Старшая фрейлина глубоко вздохнула, наполнив морозным воздухом лёгкие. И поспешила обратно в душные покои роженицы…

Войдя в них, Мурасаки показалось, что гостей стало ещё больше. В помещении царила невообразимая духота и теснота.

С одной стороны помоста разместились фрейлины и столичные дамы, с другой – заклинатели и заклинательницы всех мастей, сгруппировавшись по два-три человека. Подле каждой группы важно восседал отшельник, возносивший молитву.

В центре покоев расположились настоятели всех окрестных храмов, дружно призывая Фудомёо[68]. Охрипшие голоса настоятелей сливались в единый торжественный гул.

Подле фусуме за ширмами сгрудились более сорока придворных, с нетерпением ожидая появление младенца из чрева императрицы. Они стояли в такой тесноте, что не могли шелохнуться. Пожилые дамы, уставшие от ожидания, изнемогающие от жажды и духоты, украдкой смахивали слёзы, струившиеся по щекам.

Вечером следующего дня императрица в полном изнеможении изволила переместиться во внутреннюю галерею подальше от гостей, тесноты и духоты. Ей наскоро соорудили ложе, отгородив со всех сторон ширмами.

Митинага, переживавший за жизнь и здоровье дочери, как никто иной во дворце, старался держаться спокойно, однако лоб его покрывался крупными каплям пота, которые он периодически промокал рукавами кимоно.

Настоятели храмов также переместились в галерею. Они ещё громче возносили молитвы, присоединился к ним и регент, заглушая стоны Акико.

Мурасаки осталась подле старого помоста рядом с фрейлинами. Сложившаяся ситуация беспокоила её, ведь она тоже познала радость материнства и знала: как проистекают роды. А в данном случае схватки явно затянулись, Акико уже пребывала в изнеможении. Она постоянно задавалась вопросом: а если ребёнок лежит неправильно? Что же будет? Лекарь рассечёт промежность роженицы ножом?.. Неужели он даст ей умереть?..

Наконец отчаявшийся регент возопил молитву так, что дворец содрогнулся. Все присутствующие были взволнованы до крайности и не могли унять слёз.

Мурасаки призвали к ложу роженицы. Нефритовая госпожа, некогда утончённая красавица, пышущая здоровьем и вызывающая плотское желание у придворных мужей, не говоря уже об императоре, выглядела ужасно. Взглянув на неё, старшая фрейлина, ощутила дрожь во всём теле и слабость в ногах. Акико посмотрела на фрейлину блуждающим взором: она находилась между жизнью и смертью.

Наконец, придворный лекарь не выдержал и увлёк Митинагу в сторону.

– Если вы будите медлить и рассчитывать только на помощь богов – ваша дочь умрёт! – высказался он.

– Что ты предлагаешь? – спросил Митинага.

– Есть лишь один способ помочь младенцу появиться на свет и спасти жизнь вашей дочери: рассечь её промежность ножом!

Митинага стоял, понурив голову. Он прекрасно понимал, что со смертью дочери лишиться власти и влияния при императорском дворе. И тогда выход лишь один: добровольно удалиться в провинцию. Не для этого он плёл интриги против Садако и устранил своих соперников! Акико и будущий ребёнок были залогом его могущества!

– Господин регент, решайтесь! – возопил лекарь.

– Останется шрам… – попытался возразить Митинага, перед которым стоял нелёгкий выбор.

– Что значит шрам по сравнению со смертью жены императора?! А, если Нефритовая госпожа умрёт, так и не разродившись? Как вы будете оправдываться в столице?

Последний довод оказался самым веским.

– Хорошо… Делай своё дело, лекарь… Однако…

На всякий случай Митинага приказал подготовить дочь к путешествию в Чистую землю Будды, а заодно и в сады Аматэрасу. Нефритовая госпожа приняла монашеское посвящение, ей остригли волосы. Затем Митинага предоставил лекарю полную свободу действий. Хвала всевышним, И Буддам и синтоистским богам, Акико разродилась здоровым, но очень крупным младенцем.

Едва раздался плач новорожденного, ещё не отошёл послед, а монахи и придворные, сгрудившиеся в обширном пространстве зала вплоть до южной галереи с балюстрадой, пали ниц и еще раз единодушно вознесли молитву.

Женщины в восточной галерее в крайнем волнении от пережитого смешались с высшими сановниками. Одна из фрейлин оказалась буквально лицом к лицу с Главным левым писарем. Тот крайне смутился, но затем вышел из неловкого положения: заключил даму в объятия и поцеловал в щёку, сказав:

– Поздравляю! У нас новый наследник!

Дама смущённо ответила ему улыбкой. После этого случая фрейлину и сановника постоянно видели вместе, и их первоначальное взаимное недоумение стало предметом всеобщих шуток. Однако они не обижались…

Глава 10

Ханрё – хлопоты

К часу Лошади зимнее небо прояснилось, выглянуло солнце, заливая своими лучами дворец. Хвала богам, роды закончились благополучно. Радости фрейлин, придворных дам, сановников не было предела. Все они пережили тяжёлые мгновенья, уже мысленно прощаясь с Нефритовой госпожой. Но более всех радовался Митинага: Акико родила прекрасного мальчика – наследника трона. Его положение при дворе, несомненно, укрепилось. Теперь в его руках неограниченная власть.

Дамы, вволю наплакавшись намедни, разошлись, наконец, по своим покоям, решив отдохнуть. Подле императрицы осталась Мурасаки и дамы постарше.

Митинага в сопровождении супруги щедро одарил настоятелей храмов, монахов, прорицателей. Лекаря же, который фактически спас Акико и младенца от неминуемой смерти, он обнял, пренебрегая всяческим придворным этикетом, и сказал:

– Проси всё, что пожелаешь…

Лекарь растерялся: он и так слыл человеком не бедным и не обделённым вниманием императорского двора. К тому же недавно он приобрёл добротный дом на Третьей линии – чего ещё желать простому смертному?

Он замялся, не зная, что попросить, но наконец, отважился произнести:

– У меня всё есть, мой господин. Если бы я когда-нибудь и осмелился беспокоить вас, то только по поводу моих детей, сына и дочери, дабы устроить их будущее.

Митинага от души рассмеялся.

– Как я тебя понимаю! Считай, что твоя дочь станет завидной невестой и получит лучшего из мужей! А сына я лично пристрою на выгодную должность. Он намерен пойти по твоим стопам?

– Увы, мой господин… Сын имеет склонность к юридическому делу.

– Что ж прекрасно! Я прикажу справиться в соответствующем департаменте о свободных должностях. А, если таковых не окажется, то специальным указом велю учредить новую вакансию.

Лекарь поклонился. Митинага же передал ему мешочек, плотно набитый серебряными монетами.

В час Овцы во дворце начинались приготовления к обряду первого купания. Дамы окончательно пробудились, позабыв все волнения. Их помыслы были заняты лишь одним: как они будут выглядеть?!

Прислужники вносили в павильоны, где расположились фрейлины и столичные дамы, плетёные сундуки с одеяниями. Женщины тотчас открывали их, дабы выбрать самое яркое и богатое кимоно. В павильонах стояла немыслимая суета и гвалт. Затем, определившись с нарядами, дамы принимались наносить на лицо грим.

Нефритовая госпожа милостиво позволила Мурасаки удалиться и привести себя в порядок, дабы выглядеть не хуже других женщин на предстоящем празднестве. Выходя из покоев Акико, старшая фрейлина заметила управляющих дворами принцев и Яшмовой госпожи. Трое мужчин стояли вокруг Митинаги и о чём-то оживлённо разговаривали. Регент выказывал им явное расположение и радость.

Мурасаки застыла в нерешительности, она должна была проследовать мимо сановников. От одного взгляда, брошенного на регента, у женщины закружилась голова: так она возжелала его в тот момент.

Однако, собравшись с силами, она приблизилась к компании мужчин и поклонилась им. Митинага и сановники вежливо её поприветствовали. Увы, но регент ни словом, ни жестом не дал понять своей возлюбленной, что скучает по ней. Мурасаки почувствовала досаду, но всё же одарила мужчин очаровательной улыбкой и проследовала далее по коридору до своих крохотных покоев.

Раздвинув фусуме, Мурасаки ощутила, что силы оставили её и она буквально упала внутрь помещения. Немного придя в себя, она заметила на столике пухлый свёрток (вероятно, подарки, присланные в честь рождения ребёнка) из-под которого виднелся уголок свитка.

Фрейлина тотчас извлекла свиток, развернула и прочла:

Предался я любви —

Так безрассудно,

Как путник, что отправился блуждать

По незнакомым

Горным тропам Саянака.

Уж изголовье белотканое

В слезах,

Свиданий же – всё нет,

Как в этом море слёз —

Морской травы.[69]

Мурасаки узнала руку Митинаги…

* * *

Обряд купания состоялся в час Петуха, сумерки уже окутали дворец. Прислуга зажгла многочисленные масляные светильники. Парадный зал наполнился жизнью: вошли шестнадцать фрейлины в белых накидках, олицетворяющих невинность и благочестие, поверх церемониальных зелёных одежд. Прислужницы внесли тазы, наполненные горячей водой, разбавили их холодной и установили на специальные подставки, покрытые белым шёлком. Мурасаки зорко контролировала приготовления к обряду. Она приказала девушкам разлить воду в шестнадцать ритуальных кувшинов, а остаток – выплеснуть в корыто.

Вскоре в зал вошёл Митинага, держа на руках принца, своего внука. Впереди него шествовала дама по имени Саэмон Найси, неся меч, олицетворяющий императорскую власть.

Одеяние госпожи Саэмон было столь необычным, что Мурасаки невольно залюбовалась им. Дама была облачена в короткую накидку, украшенную узором из сосновых шишек, а на белом шлейфе, крепившимся к кимоно, виднелась искусная вышивка бледно-голубыми нитками, изображавшая берег моря. Кимоно подхватывал пояс из тонкой ткани с узором из китайских трав.

Сыновья Митинаги, следовавшие за отцом и дамой, разбрасывали рис, возглашая оберегающие молитвы. Мурасаки, оказавшись поблизости, была вынуждена прикрыть лицо веером, дабы зёрна не испортили её искусного грима.

Замыкал процессию пожилой сановник, которому надлежало выразительно прочитать отрывки из «Исторических записок» китайских мыслителей. За сановником в два ряда шествовали двадцать лучников…

К Митинаге приблизилась кормилица, он передал ей ребёнка. Женщина распеленала его, подошла к корыту – фрейлины по очереди полили мальчика из ритуальных сосудов. Сановник в это время выразительно читал «Исторические записки»…

В какой-то момент взгляды Мурасаки и Митинаги встретились: без слов было ясно – они страстно желают друг друга.

Наконец, обряд ритуального омовения закончился: кормилица насухо обтёрла ребёнка белой тканью и запеленала в чистые пелёнки, приготовленные на специальном столике.

В зал вошла госпожа регентша, именно ей досталась честь вынести омытого младенца к гостям. Дамы и сановники, собравшиеся в просторном зале, сгорали от нетерпения увидеть наследника, посвящённого в ранг принца. Каждый из них приготовил новорожденному подарок.

На следующий день, в час Змеи, Нефритовая госпожа принимала поздравления. После тяжёлых родов она чувствовала себя уже лучше, но покидать ложа ещё не решалась. Лекарь постоянно находился подле императрицы, проверяя два раза в день рану госпожи, нанесённую во время родовспоможения. Она благополучно заживала.

Мурасаки, как старшая фрейлина, наблюдавшая за приёмом и в случае необходимости поддерживающая надлежащий порядок, окинула придирчивым взором придворных дам. Те же в белоснежных накидках сгрудились подле госпожи, выказывая той свои искренние поздравления. Мурасаки поймала себя на мысли, что чёрные волосы дам, рассыпавшиеся шёлковой волной по белым накидкам, напоминают ей превосходные рисунки тушью модного столичного художника.

Однако многие дамы, не желая переодеваться, а в эти дни в покоях Нефритовой госпожи строго придерживались разрешённых неярких цветов одежды, прикрыв свои наряды невзрачными накидками, также выказывали поздравления. Императрица была ещё слаба, но всё же заметила, что скромные накидки призваны скрывать роскошные столичные кимоно. Она лишь слегка пожурила дам за их легкомыслие и нарушение правил этикета – не более того.

* * *

На третий день после родов, как и положено, был устроен пир в честь новорожденного в специально подготовленном для сего случая дворцовом зале. Госпожа возлежала на специальном возвышении, устланном богатыми шелками.

Посреди зала стояли столики, накрытые различными яствами. Гости неспешно входили в зал, приближались к Нефритовой госпоже – снова преподносили подарки, а затем занимали надлежащее им место за праздничным столом.

Начальник правой стражи преподнес государыне праздничную еду, столик из сандалового дерева и серебряные миски. Знатные сановники преподносили госпоже дорогую одежду, постельное белье и приданое для новорожденного. Та же принимала подарки с благодарностью и приглашала гостей отведать угощения.

Мурасаки и её супруг Нобутака также выказали свою радость и одарили Нефритовую госпожу. Затем они разместились за пиршественным столом. Однако Мурасаки чувствовала себя вяло, ей вовсе не хотелось есть, но она не могла пренебречь угощением и отведала его через силу.

Она натянуто улыбалась дамам. Те же обмахивались веерами, на которых были начертаны стихи, приличествующие данному случаю. Однако, когда дамы начали поочерёдно зачитывать свои сочинения с вееров, все они оказались столь однообразны, будто их обладательницы сговорились заранее.

Желание же гостей выглядеть не хуже других явственно ощущалось в их изысканных нарядах: шлейфы дам и накидки вышиты, обшлага мужских одеяний – в серебре, швы на подолах отделаны серебряной канителью, веера в избытке украшены накладками, опять же, из серебра.

У Мурасаки, наделённой природным вкусом и воображением, создалось впечатление, что она видит перед собой глубокий снег в горах, освещённый ярким сиянием луны.

* * *

Митинага не выдержал разлуки с Мурасаки. Он прислал ей свиток с приглашением на свидание, которое должно состояться в час Быка во время церемонии Любования луной.

Мурасаки, отбросив всякий страх и стыд, забыв, что её муж находится с резиденции Фудзивара, решила во чтобы то ни стало отправиться в павильон и упасть в объятия регента.

Однако, о предстоящем свидании узнала госпожа регентша. Из столицы она привезла с собой верную служанку, обладавшую редкостным искусством незаметно подслушивать и подглядывать. И в течение всех празднеств, служанка, как тень следовала за Митинагой, фактически контролируя каждый его шаг и докладывая о его перемещениях по дворцу своей госпоже.

Служанка выследила посыльного, передавшего письмо от Митинаги. Она не сомневалась, что регент намерен пригласить госпожу Мурасаки на свидание.

Регентша негодовала, она ненавидела Мурасаки за ум, красоту и популярность при дворе. Не решаясь более на отравление соперницы, она избрала другую тактику.

Нобутака пребывал в своём шатре, размышляя о том, что пора возвращаться в столицу – празднества по поводу рождения принца будут продолжать вплоть до весны. В Хэйане его ждали визитные жёны и дела при дворе императора, в конце концов, от придворных обязанностей, его никто не освобождал.

Вдруг входной полог всколыхнулся и откинулся: в шатёр вошла госпожа регентша. Нобутака немало удивился, однако, тотчас постарался придать своему лиц уверенность.

– Приветствую вас, госпожа регентша. Что привело вас в мой скромный шатёр?

Дама улыбнулась.

– Разумеется, неотложное дело, господин Нобутака… Не буду ходить вокруг да около – скажу прямо. Нас с вами обманывают…

Нобутака невольно округлил глаза.

– И кто же, позвольте спросить?

– Меня обманывает муж, а вас – жена. У них сегодня вечером свидание в павильоне Цубоми.

Нобутака смутился: вот так узнать об измене жены от постороннего человека… Он право не ожидал…

– Что скажите? Неужели вам всё равно? Ведь задета ваша честь! – пыталась распалить Нобутаку не прошеная гостья.

– Разумеется, мне не всё равно, госпожа регентша. Мне весьма неприятно это слышать. Я по-прежнему люблю свою жену, несмотря на то, что не храню ей верности… – Нобутака попытался действовать дипломатично, ибо скандал в благородном семействе в такое-то время был весьма неуместен.

– Вы мужчина! – воскликнула дама.

– Так что?! Ваш муж – разве не мужчина?! – парировал Нобутака.

Регентша смутилась, понимая свою опрометчивость.

– Флирт при дворе в порядке вещей, – спокойно заметил он. – Не стоит так расстраиваться.

– Между ними далеко не флирт! Мой муж снедаем плотским желанием по отношению к Мурасаки! – вконец распалилась дама.

Кровь прилила к лицу Нобутаки, однако, он сдержался.

– Это всё домыслы и досужие сплетни. Их распускают завистники вашего супруга. Моя же жена столь популярна…

– Что позволяет всякого мужчину возжелать её! – закончила фразу регентша, пытаясь, наконец, вывести из терпения Нобутаку и его руками расправиться с соперницей.

Нобутака разгадал план дамы. И решил не поддаваться на её провокации. Вмешайся он в любовную связь жены и регента – он потеряет всё. «В конце концов, – мысленно рассудил он, – пусть Мурасаки развлечется. Мы в последнее время видимся не часто…»

– Госпожа регентша, завтра я собираюсь покинуть вашу гостеприимную резиденцию. Меня в столице ждут визитные жёны, дом и дела. И наконец, я соскучился по детям… – произнёс Нобутака, явственно давая понять ревнивице, что вмешиваться в данную ситуацию не намерен.

Регентша до крови прикусила нижнюю губу…

* * *

Глава 11

Нетсю – любовная страсть

Празднества на пятый день рождения наследника были приурочены регентом к Любованию луной.

Ночь выдалась безоблачной, ярко светила луна. Любование предполагалось провести около павильона Цубоми, где по замыслу Митинаги должно состояться свидание с прекрасной Мурасаки.

Вечером, в час Обезьяны, едва начало темнеть, как слуги разожгли масляные фонари, освещающие павильон и озеро подле него. Затем был сооружён специальный навес, защищающий гостей от непогоды.

Слуги разводили огонь на берегу озера, расставляли подносы с лепешками из риса и красной фасоли на столиках под навесом.

В назначенный час к павильону стали стекаться гости. Они восхищались красотой озера и тем, что вокруг светло, словно днём (слуги стояли со светильниками повсюду).

Беззаботный щебет дам придавал празднику оживленность. Мужчины, стараясь быть изысканными кавалерами, декламировали стихи понравившимся дамам. Те, прикрыв лица веерами, снисходительно улыбались.

Единственной, кто хранил молчание на этом празднике жизни, была госпожа регентша. Она прекрасно знала, что случиться после того, как гости разойдутся, но, увы, помешать этому не могла. Намедни между ней и мужем произошёл неприятный разговор. Митинага, не выдержав ревностного поведения супруги, не преминул высказаться:

– С годами ты стала невыносимой! Твоя служанка преследует меня по пятам! Неужели ты думаешь, что я её не заметил?!

Супруга лишь пожала плечами.

– Понятия не имею, о чём ты говоришь…

– О том, что ты ведёшь себя неподобающе! Ты приставила ко мне шпионку! Я знаю, что ты пыталась отравить Мурасаки!

Женщина потупила очи в долу, не ожидая от супруга подобной осведомлённости.

Митинага же поспешил укрепить позиции.

– Если с ней что-нибудь случиться, я официально обвиню тебя в неверности и опозорю на весь Хэйан, – пообещал он.

– Меня в неверности?! – возмутилась супруга.

– Да! Или думаешь, я не догадываюсь, для чего тебе нужен молодой секретарь? Так вот, наслаждайся любовью в его объятиях, а меня оставь в покое! Я – мужчина из рода Фудзивара, моя дочь – императрица! И я буду делать то, что сочту нужным. Ты же впредь будь осмотрительнее… К тому же я уверен, что тебя ждут неотложные дела при дворе Яшмовой госпожи. Не так ли?

– Ты хочешь, чтобы я покинула Цутимикадо?

Митинага лишь кивнул в ответ и удалился.

…Наконец появилась Нефритовая госпожа в сопровождении фрейлин. Акико было ещё тяжело ходить и слуги принесли её в паланкине. Митинага поспешил навстречу дочери и помог переместиться на специальное ложе, укрытое мехами. Он самолично укутал дочь тёплым одеялом. Акико выказывала радость по поводу того, что, наконец, лекарь позволил ей покинуть опостылевшие покои. Лекарь находился тут же рядом с госпожой, и отважился напомнить ей, что прогулка должна быть недолгой. Акико послушно кивнула ему в ответ.

Подле Нефритовой госпожи тотчас столпились дамы и сановники, источающие подобострастные улыбки и довольство, сообщавшие как они молились о благополучном рождении принца – сиянии, явленном миру.

Митинага отдал команду поднести угощения для дочери: появились восемь фрейлин в белых накидках с белыми подносами в руках. Их волосы, зачесанные назад, были перехвачены белыми лентами. Нефритовой госпоже прислуживала сама Мурасаки. Старшая фрейлина всегда выделялась привлекательностью, но в этот вечер, когда ее перевязанные белой лентой волосы ниспадали на плечи, она была особенно хороша. Митинага не преминул это заметить, он уже в мыслях пребывал в объятиях Мурасаки.

В эту ясную ночь государыня выглядела здоровой и счастливой, демонстрируя придворным своё радушие. После трапезы дамы и сановники покинули свои места и собрались на мосту, дабы состязаться в стихотворных экспромтах. До слуха Мурасаки, находившейся подле госпожи, долетали обрывки пятистиший, восхваляющих красоты луны, звёздное небо и красоты женщин.

Наконец настало время для застольных стихов. Митинага наполнил чашу сакэ и пустил её по кругу среди фрейлин. Каждая дама, сделав глоток, должна дать ответ в стихотворной форме. Дошла, наконец, чаша и до Мурасаки. Она вышла из-под полога, посмотрела на небо, пригубила сакэ и произнесла:

Пусть эта чарка,

Что передаем друг другу

Под полною луной,

Искрится дивным светом

И счастье принесет навек.[70]

После того, как чаша опустела, Нефритовая госпожа приказала раздать подарки. После чего она удалилась на покой.

Наступил час Свиньи. Дамы и сановники пребывали в изрядном подпитии. Кто-то из фрейлин изъявил желание покататься на лодке по озеру. Митинага, единственный сохранивший трезвость ума среди шумной компании, пытался отговорить её. Но тщетно. Тотчас нашлись кавалеры, предложившие фрейлине свои услуги гребца. После этого дамы устремились к лодкам…

Улучив момент, Митинага увлёк Мурасаки в заросли кустарника, окружавшего озеро. И начал осыпать её лицо поцелуями. Предвидя любовные утехи с регентом, Мурасаки предусмотрительно не стала наносить грима. Теперь же от свежего воздуха её щёчки соблазнительно раскраснелись…

– Нас могут увидеть… – пролепетала старшая фрейлина, снедаемая ответной страстью.

– Пусть смотрят… – ответил регент. – Пусть все знают о моих чувствах… Кто посмеет помешать нам?

– Ваша супруга… – робко ответила Мурасаки.

Митинага заглянул в глаза возлюбленной:

– Не волнуйся, она возвращается в столицу… Это её последняя ночь в резиденции. Я жду тебя в павильоне Цубоми, как только гости разойдутся…

– В час Быка… – с готовностью прошептала Мурасаки.

* * *

Нефритовая госпожа не покидала своих покоев вплоть до следующего празднества. Денно и нощно подле её ложа находился лекарь и кормилица. Митинага навещал дочь поздно вечером, затем в час Тигра и наконец в час Дракона. Случалось, что к рассветному часу кормилица забывалась сном. Тогда регент, воспользовавшись моментом, брал на руки внука. Кормилица, словно чувствуя это во сне, вздрагивала и просыпалась.

Регент же не мог налюбоваться на младенца, он поднимал наследника на вытянутых руках, всячески ублажал ребёнка. Однажды мальчик обмочил своего родича. Митинаге пришлось снять кимоно и высушить его над жаровней.

Праздники в резиденции Цутимикадо продолжались. Нынешнее празднество возглавлял господин Еримити, назначенный временным управляющим делами дворца престолонаследника.

Нефритовая госпожа расположилась на помосте. Церемониальный занавес, отделявший госпожу от гостей, был расписан в тонах преющей листвы.

Фрейлины в пурпурных нарядах во главе с Мурасаки стояли подле помоста, покуда гости преподносили императрице дары. Еримити поочерёдно подпускал дарителей к помосту…

Мурасаки обратила внимание на серебряный ларец для одежд, украшенный изображением морских волн и прибрежных гор, подаренный госпоже неким сановником.

И вот, наконец, приближался день приезда государя. Дворец подновляли, приводили в порядок, украшали гирляндами из искусственных цветов. Кругом стояла суета.

Мурасаки, утомлённая постоянными заботами, решала пройтись по берегу озера. Стая уток, поселившаяся в здешних местах, тотчас подплыла к ней, всем своим видом выпрашивая угощения. Мурасаки пожалела, что не взяла собой вчерашних лепёшек. Так она шла вдоль берега – утки настойчиво плыли за ней – размышляя о своей жизни.

Мурасаки пришла к выводу, что теперешняя жизнь в Цутимикадо утомила её: она пребывала вдали от столицы, вдали от дочери, довольствовалась редкими любовными встречами с регентом. Ей хотелось бросить всё и вернуться в свой дом, заняться воспитанием дочери, вернуться к написанию романа о Гензи. В последнее время она не брала в руки кисть…

За размышлениями Мурасаки не заметила, как взошла на изогнутый китайский мостик, перекинутый через узкую часть озера. Она ещё долго стояла и смотрела на водную гладь, которую изредка прорезали плавающие утки.

В это день Нефритовая госпожа вела себя особенно капризно. Угодить её не представлялось возможным. Мурасаки понимала, что Акико боится встречи с императором. Она, как могла, старалась успокоить свою госпожу.

– Я заметно округлилась телом после родов, – сетовала она, рассматривая своё отражение в серебряном зеркале.

– Вам это очень идёт. Теперь вы – матушка наследного принца, – невозмутимо вымолвила Мурасаки. Остальные фрейлины не преминули это подтвердить.

– Однако лицо у меня подурнело… Нос заострился… Кожа бледна… – печально произнесла Нефритовая госпожа и тяжело вздохнула. – Я подурнела, потолстела… Что скажет император? Наверняка, он станет сравнивать меня с новой наложницей. Этой ненавистной мне Мизутамой!

– Я сделаю вам искусный грим, – пообещала старшая фрейлина, – он скроет бледность вашей кожи. Пройдёт ещё немного времени и к вам окончательно вернуться жизненные силы. А Мизутама – всего лишь наложница. Вы же – Нефритовая госпожа…

Акико с благодарностью взглянула на Мурасаки.

– Ты всегда находишь нужные слова… Не даром пишешь роман… Кстати, я давно не слушала похождений моего любимца Гензи.

– Во время пребывания в Цутимикадо я почти что ничего не писала, моя госпожа… Сначала я слишком волновалась за ваше здоровье, а затем празднества меня поглотили полностью… – призналась старшая фрейлина.

– Я очень волнуюсь, предвкушая встречу с императором… Поэтому сегодня вечером желаю отвлечься и послушать о похождениях бастарда!

Мурасаки поклонилась.

– Как прикажете, госпожа. Я могу прочесть вам главу, которую написала ещё в Хэйане…

В это вечер Нефритовая госпожа насладилась главой под названием «Праздник алых листьев».

«…Под сенью высоких деревьев, убранных багряными листьями, собралось сорок музыкантов. Невыразимо сладостно пели флейты. Им в соснах вторил ветер… Он гулял над землей, словно вихрь, прилетевший с далёких гор. Он срывал и увлекал за собой листву. В её багряном окружении лик Гензи был так прекрасен! Листья почти осыпались с ветки, украшавшей его причёску. Поэтому некий молодой придворный поспешил заменить её сорванной в дворцовом саду хризантемой…»[71]

* * *

На следующий день, рано утром в час Зайца, Митинага со всем тщанием осматривал окрестности резиденции. Он прошёлся вокруг озера, заглянул в ближайшие павильоны, и распорядился подогнать две новые лодки к берегу: на носу одной из них красовался деревянный красный дракон, на другой – цапля. Они выглядели словно живые.

Прибытие императора в Цутимикадо ожидалось к восьми утра. Дамы, поднявшись непривычно рано, приводили себя в порядок. Однако Мурасаки, хорошо изучив привычки столичного двора, пребывала в уверенности, что император непременно опоздает. Поэтому она не слишком торопилась со своим туалетом.

Час Змеи… Послышался стук барабанов, известивших о приближении императорского кортежа. В ворота резиденции вошли передовые буси, державшие императорские штандарты.

Императорский паланкин окружали вооружённые до зубов буси, позади них шёл отряд лучников. Перед императорским паланкином гордо вышагивали две придворные дамы. Одна несла ларец с императорской печатью, ибо господин Итидзё намеревался подписать в Цутимикадо несколько указов. Вторая дама несла легендарное оружие, небесный меч богини Аматэрасу, давшей начало императорской династии. Именно этот меч богиня Солнца передала своему потомку Дзимму.

Зелёные одежды женщин развевались, они, словно парили над землёй. Можно было подумать, что придворные дамы – небесные девы, прислуживавшие Аматэрасу.

Главный телохранитель императора, как и надлежит из рода Фудзивара, предал меч и печать слугам Митинаги. Регент, как гостеприимный хозяин поспешил навстречу императору. Тот при помощи телохранителей покинул паланкин и, опережая витиеватое приветствие регента, а также нарушая установленный этикет, с нетерпением спросил:

– Как самочувствие моей супруги и наследника?

Митинага поклонился.

– Хвала богам, всё благополучно, мой государь.

Император рассмеялся.

– У меня отличное настроение, господин Фудзивара. Сегодня я увижу наследника и жену! Жаль, правда, что ещё не прошло положенного срока очищения, и я не смогу обнять её.

– Но вы, мой государь, сможете увидеть Нефритовую госпожу и поговорить с ней…

– Разумеется! Но это ближе к вечеру!

Митинага ещё раз подобострастно поклонился и проводил Итидзё в парадный зал, приготовленный надлежащим образом к приезду столь высокого гостя. Про себя же регент подумал: «Похоже я недооценил эту глупышку Мизутаму… Неужели она так увлекла императора?»

Император пребывал в парадном зале среди сановников. Они вкушали пищу, запивая её земляничным вином. Дамы расположились отдельно от мужчин за бамбуковыми занавесами.

Наконец появился Митинага с наследным принцем на руках. Император издал восторженный возглас и поспешил навстречу регенту. Он с нескрываемым трепетом принял у него дитя…

– Это мой первый законный наследник, которого мне довелось взять на руки! Ни для кого не секрет, что госпожа из Северных покоев смогла произвести на свет только двух дочерей! А этот малыш дорогого стоит!

Митинага расплылся в улыбке, подумав: «Скоро моя дочь вернётся в столицу и всё будет по-прежнему… Мой внук унаследует трон…»

Настал час Обезьяны. Началось представление в честь прибытия государя. Искусные музыканты исполняли известные мелодии… Государь и сановники расположились в просторном зале, предназначенном для танцев. Исполнялись композиции «Десять тысяч лет», «Великий мир», «Дворец поздравлений», «Великая радость». Зрители оценили старания танцоров, особенно император, он щедро одарил их отрезами шелков.

Представление в честь государя было в самом разгаре, когда младенец на руках у кормилицы разразился плачем. Изрядно охмелевший Правый министр воскликнул:

– Послушайте! Он кричит в тон музыке!

Государю понравилась шутка сановника, и он от души рассмеялся.

По окончании представления Итидзё скрылся за бамбуковой шторой и призвал секретаря составить указ о пожаловании рангов. Повышение было даровано всем, служившим во дворце государыни или же состоявшим в родстве с домом Митинага, северной ветвью клана Фудзивара. Не обошёл государь и вниманием Мурасаки Сикибу.

И лишь после подписания указа и награждений император отправился в покои супруги. Акико ждала его с замиранием сердца. Однако встреча супругов прошла скованно…

После неё Акико отчего-то почувствовала досаду и расплакалась. Мурасаки пришлось успокаивать свою госпожу.

– Я не нужна ему… Не нужна… – стенала Нефритовая госпожа. – Он забыл меня… Охладел…

– Всё изменится, как только вы вернётесь в столицу, – заверила её Мурасаки.

– Ах, если бы это было так… – всхлипывала Акико.

– Вы – мать наследника трона. И не должны выказывать свою слабость, – поучала Мурасаки. – У всех могущественных людей есть завистники и недоброжелатели… Поэтому не доставляйте им радость!

– Да-да! Мои завистники – южная ветвь рода Фудзивара, к которому принадлежит Садако! Но их здесь нет!

Мурасаки покачала головой. Она прекрасно знала, что матушка Садако происходила из южных Фудзивара. Однако покойный отец – представитель северной ветви клана.

– Кто знает, моя госпожа… Не известно из чьего рта потечёт…

Акико перестала плакать и приосанилась.

– Ты права, как всегда, Мурасаки…

* * *

Глава 12

Модори – возвращение

В начале весны наследнику трона исполнилось полтора месяца. Погода стояла тёплая, холода, наконец, отступили. Природа явно пребывала на стороне младенца, даруя ему своё благословение. Придворные дамы, истомлённые зимой, тотчас преобразились, облачившись в нежные весенние тона шёлковых одежд. Многие фрейлины в это время предпочитали избавиться от тёплых кимоно, отдавая предпочтение просторным хакама неярких цветов и укороченным нарядам, подпоясанным разве что лентой.

Митинага решил непременно отпраздновать это событие и приказал со всем тщанием приготовить один из парадных залов к приёму гостей и дочери.

Для этого регент приказал, как и положено, в подобных случаях, соорудить помост, поставить на него резное деревянное кресло. Рядом с помостом были установлены два резных столика, предназначенные один для Акико, другой – для внука. Затем помост и столики окружили рядом занавесок и расписных ширм[72].

Стол Нефритовой госпожи был накрыт самым изысканным образом – серебряной китайской посудой. Для наследника, которого держала на руках кормилица, также приготовили столик, он скорее напоминал кукольные принадлежности. Потому как на нём стоял маленький подносик, крошечные чашечка и мисочка.

Шторы с восточной стороны помоста были приподняты, дабы фрейлины могли вносить новую смену блюд, прислуживая госпоже. Гости же разместились на внешнем пространстве за ширмами и занавесками, с удовольствием вкушая яства и запивая их сливовым вином.

Во всём ощущалось особенная радость. Вероятно, она исходила от сознания того, что Нефритовая госпожа скоро возвращается в столицу. А значит и фрейлины, дамы и сановники будут её сопровождать и, наконец, снова вернутся к привычному ритму жизни.

Один из сановников изрядно выпил и, заметив сидевшую за бамбуковой шторой напротив себя Мурасаки, произнёс:

– Прошу прощения, здесь ли пребывает малютка Мурасаки?

Старшая фрейлина опустила очи в долу, не желая вступать в перепалку с нетрезвым господином. Однако тот не унимался.

– О, я читал ваше произведение! Уж больно много в нём легкомыслия… М-да… И главные герои явно списаны с ныне здравствующих особ!

Наконец старшая фрейлина не выдержала, отодвинула штору и пресекла его разглагольствования:

– Если вы ищите малютку Мурасаки, главную героиню романа, то её здесь явно нет. Зачем ей приходить, если Гензи не получал приглашения на званый ужин?

Дамы, сидевшие подле Мурасаки, дружно рассмеялись. Сановник обиженно насупился… Некий столичный аристократ, также попавший под коварное влияние сливового вина, начал ощупывать рукава одеяний близ сидящей дамы. Та встрепенулась и сделала ему замечание. Однако аристократ не унимался. Наконец Мурасаки не выдержала:

– Стыдитесь, вы отнюдь не Гензи!

На что весельчак заметил:

– И я весьма сожалею по этому поводу! Вы даже не представляете, как я хочу им быть!

Дамы снова засмеялись… Наконец один из сановников поднял чашу и провозгласил здравницу в честь наследника. Придворные тотчас его поддержали.

Митинага, также пребывавший навеселе, держал младенца на руках, пытаясь кормить его рисовой лепёшкой-моти. Наконец кормилица, не выдержав этого зрелища, унесла младенца прочь под предлогом, что ему требуется поменять пелёнки.

Мурасаки и ещё несколько молоденьких фрейлин, опасаясь последствий предстоящей пьяной ночи, решили потихоньку покинуть пир. Однако не успели они миновать распахнутые фусуме, как услышали шум в коридоре. Фрейлины решили ретироваться за ближайшую ширму. Но не тут-то было…

– А, вот вы где, беглянки! – прогремел голос пьяного Митинаги. – Я нашёл вас, и теперь вы должны сложить по стихотворению. Иначе я вас не отпущу…

Мурасаки никогда не видела Митинагу в таком состоянии: лик его раскраснелся, одежда сбилась, взгляд блуждал…

– Как вам угодно, господин регент… – спокойно произнесла она и тотчас продекламировала:

– Пять десятков дней прошло.

И как могу я сосчитать

Бесчисленные годы,

Что предстоят

Наследнику на троне?

– Превосходно! – воскликнул регент и, немного подумав, сложил ответ:

Ах, если б я был журавлем

И тысячу лет

Мой длился век —

Тогда я смог бы сосчитать

Года на троне[73].

– Мы можем удалиться? – вежливо поинтересовалась Мурасаки.

– Хм… – только и смог произнести регент, пожирая её взглядом.

Однако старшая фрейлина не стала дожидаться ответа и увлекла за собой своих подопечных девушек. Они благополучно расположились на ночь вдали от пьяного шума.

Тем не менее, Митинага не унимался. Он приблизился к дочери, сидевшей за ширмой и также изрядно утомлённой пиром.

– Ты знаешь, что сочинила твоя любимица Мурасаки? – развязано поинтересовался он и тотчас прочитал свежее пятистишье.

Акико благосклонно его выслушала и произнесла:

– Моя старшая фрейлина, безусловно, наделено многими талантами.

Мысленно регент согласился с дочерью. Хмель постепенно начал отступать и Митинага ощутил жгущую потребность насладиться одним из талантов Мурасаки – талантом любить…

* * *

Третья луна близилась к завершению. Наследник окреп, его упругие пухленькие щёчки, ручки и ножки «вперевязочку» вызывали у Нефритовой госпожи, регента и всех обитателей Цутимикадо восторг.

Фрейлины пребывали в постоянных заботах. Акико, дабы отвлечься от тревожных мыслей, а новая наложница императора не давала ей покоя, занялась переплетением книг.

Рано утром в час Дракона фрейлины являлись в её апартаменты, подбирали нужную по цвету и качеству бумагу, затем отправляли её вместе с рукописью к переписчику. Так Нефритовая госпожа решила пополнить императорскую библиотеку следующими произведениями: записками госпожи Сей Сенагон, стихами Акадзомэ Эмон и Идзуми Сикибу, и разумеется, нескончаемым повествованием о Гензи.

В конце концов, регент обеспокоился состоянием дочери. Как-то раз он пришёл к ней, принёс тонкую изумительную бумагу, тушь, кисти и настоятельно заметил:

– В твоих покоях прохладно… Прикажу принести ещё одну жаровню! Теперь ты – мать и, потому должна беречь себя.

– Мне не холодно… – вяло ответила Акико. – Я тепло одета.

Митинага прошёлся по покоям, окинул взором фрейлин, занятых рукописями, остановил взор на Мурасаки. И подумал: «Вот так всё проходит… И чувтсва улетучились, словно утренняя дымка…»

Ему стало невообразимо грустно, тем более что старшая фрейлина не подняла головы и не одарила его взглядом, делая вид, что полностью поглощена очередной рукописью Идзуми Сикибу.

Однако Мурасаки невольно охватил трепет, но был он отнюдь не любовным. Женщина также поняла: всё прошло, страсти больше нет…

Регент ещё прошёлся по покоям и приблизился к дочери. Он увлёк её за расписную ширму.

– Я догадываюсь о причине твоих тревог… – начал он. – Ещё раз повторяю: они напрасны. Завтра же я отправляю в столицу верного человека. Не буду называть его имени, тебе оно хорошо известно. Могу только заверить, что он вхож в покои императора. Твоей сопернице осталось жить недолго…

Акико при упоминании наложницы встрепенулась и заглянула отцу прямо в глаза.

– Я хочу забыть о ней…

– К твоему приезду в Хэйан всё будет кончено… – заверил регент. – Время твоего очищения завершилось, и ты сможешь возлечь с императором на ложе, полностью завладев его сердцем и помыслами.

Акико улыбнулась…

Не успел Митинага удалиться под предлогом повидать внука, как Нефритовая госпожа взяла рукопись «Похождений Гензи», выполненную на грубой неотбелённой бумаге.

– Надобно её в первую очередь отправить переписчику, – заметила она, развернув один из свитков. – Верно, переписывала госпожа Акадзомэ Эмон, это её рука.

Мурасаки приблизилась к госпоже и заглянула в рукопись.

– Да, похоже… Позвольте мне самой переписать рукопись для императорской библиотеки, – неожиданно попросила старшая фрейлина, утомленная разбором многочисленных свитков, выполненный разными людьми и порой на дурной бумаге.

– Разумеется, – с готовностью согласилась Акико. – Ты прекрасно владеешь китайским письмом! Вот возьми тонкую отбелённую бумагу, кисти и тушь.

Мурасаки с благодарностью приняла письменные принадлежности и поспешила удалиться в свои крошечные покои, дабы посвятить ближайшие дни, вплоть до отъезда императрицы из родовой резиденции, переписыванию похождений Гензи.

Лишь вечером Мурасаки выходила подышать свежим воздухом. Закутавшись в тёплое зимнее кимоно, она шла по берегу озера, изредка бросая взгляды на павильон Цубоми, где ещё недавно пережила восторг любви с Митинагой.

У кромки берега сгрудились утки, с нетерпением ожидая, когда их покормят. Мурасаки разломила лепёшку на мелкие кусочки и бросила в воду. Утки тотчас накинулись на угощение. Это зрелище отчего-то привело женщину в ещё большее уныние. Она подумала, что настало время покинуть Цутимикадо…

– Я следил за тобой… – раздался знакомый голос за спиной Мурасаки.

– Вы решили покормить уток? – с грустью в голосе спросила она.

– Нет, я хотел поговорить с тобой… – признался регент.

Мурасаки отвлеклась от уток, неспешно, откинув полы кимоно, повернулась к регенту и процитировала пятистишье Идзуми Сикибу, своей двоюродной сестры:

– Из этого мира

Я скоро уйду, но чтобы в грядущем

Было вспомнить о чём,

Ещё одну встречу хотя бы

На прощанье мне подари.[74]

Этим вечером с час Собаки регент и фрейлина в последний раз предавались любовным безумствам в павильоне Цубоми.

* * *

Хэйан. Императорский дворец.

Мизутама, наложница императора, пребывала в забытьи. Около её ложа вот уже несколько дней неусыпно находился придворный лекарь. Император, обеспокоенный здоровьем наложницы, решил навестить её и потребовать подробный отчёт от своего эскулапа.

– Госпожу Мизутаму мучает лихорадка, причину которой установить я не в силах. Однако я провожу всё возможное лечение…

– И разве оно даёт результаты? – поинтересовался Итидзё, с жалостью воззрившись на наложницу.

Та выглядела бледной, черты лица заострились, она изредка открывала глаза и обретала сознание.

– О, мой господин… – едва слышно прошептала Мизутама, очнувшись.

Император присел рядом с ней на краешек ложа и взял за руку.

– Любовь моя, как ты? – участливо поинтересовался он.

– Мне уже лучше… стараниями лекаря… Я непременно поправлюсь и сыграю вам на кото… – с трудом произнесла наложница и снова закрыла глаза.

– Мизутама, Мизутама! – воскликнул император. – Очнись! Лекарь, сделай же что-нибудь!

Тот тяжело вздохнул и произнёс:

– Я делаю всё, что могу, о, Нефритовый господин!.. Но в данном случае надобно уповать на милосердие Будды…

– Эта девушка нужна мне!

– Да, мой государь… Однако я не обладаю божественной силой… – печально ответил лекарь.

Разгневанный император покинул павильон наложницы, отправившись во дворец Когосё.

Садако, госпожа из Северных покоев, пребывала в окружении фрейлин. Они занимались стихосложением. Разумеется, своим дарованием в очередной раз блеснула Издуми Сикибу.

Завидев императора, Садако поднялась с подушек, и поклонилась.

– Рада видеть вас, мой господин… – произнесла она, как и положено супруге императора. – Отчего я читаю грусть в ваших глазах?

– Я только что из павильона Мизутама… – признался Итидзё.

– А-а-а… – понимающе протянула Садако. – До меня доходили скверные вести о здоровье ваше новой наложницы. Вы знаете, какая болезнь мучает её?

– Лекарь говорит: доселе неизвестная лихорадка…

– Странно… Если в столицу приходит лихорадка с дальних земель, то болеют многие придворные. В данном случае недуг постиг одну лишь Мизутаму… – высказалась Садако.

Император невольно задумался.

– Что вы хотите сказать, Садако?

– Лишь то, что сказала, мой господин. Вы же делайте выводы…

Император покинул дворец Когосё в дурном настроении, сомнения по поводу болезни наложницы беспрестанно терзали его мысли.

Через два дня Мизутама скончалась. Опечаленный император приказал передать тело наложницы её родителям. Один из придворных поэтов сложил на смерть красавицы следующее стихотворение:

Словно средь осенних гор

Алый клён —

Сверкала так

Красотой она!

Словно стебель бамбука —

Так стройна была.

Кто бы и подумать мог,

Что случится это с ней?..[75]

* * *

К отъезду госпожи Акико всё было готово. Дамы сидели одетые и причёсанные в её покоях, ожидая распоряжения к отъезду. Наконец, Митинага, отдал долгожданный приказ. Акико села в утепленный паланкин, позади неё расположилась кормилица с наследником на руках.

Фрейлины также расселились по крытым повозкам. Кортеж покинул Цутимикадо в час Овцы. По расчётам регента, если следовать с двумя остановками, кортеж достигнет столицы поздно ночью в час Свиньи.

На протяжении всего пути Нефритовая госпожа не проронила ни слова. Отец известил её о смерти наложницы: мысленно она ликовала – ложе императора было свободно. Садако, эта неудачница из южной ветви Фудзивара, не в счёт. Впрочем, у Акико созрел план, как избавиться ещё от одной соперницы.

На первой же остановке она поделилась своими мыслями с отцом.

– Итидзё далеко не глуп, чтобы поверить в скоротечную лихорадку, – сказала она. – Необходимо, чтобы у него возникли подозрения…

Митинага с удивлением воззрился на дочь.

– Подозрения? Какие?

– Пусть у него возникнут подозрения, что виной смерти наложницы стал яд…

Митинага удивился ещё больше.

– Объясни мне: зачем это нужно? Ты поставишь себя по угрозу!

– Ничуть! Надо направить подозрения императора в нужное русло. Скажем, покинутая им Садако повинна в смерти наложницы…

Митинага рассмеялся.

– Акико, ты становишься настоящей императрицей!

… В час собаки кортеж Нефритовой госпожи миновал ворота Кэнрэй и ступил на территорию императорского дворца.

Садако прекрасно знала о возвращении Акико. С чувством нарастающей тревоги она ожидала этого события.

* * *

Когда кортеж достиг дворца Сэйре, луна ярко освещала территорию дворца и прилегающие к нему павильоны. Мурасаки не чаяла, как добраться до своей комнаты, третьей по счёту во Внутренней галерее.

Вскоре появилась молодая фрейлина по имени Косё, бедняжка не могла отделаться от назойливого сановника, и потому решила найти защиты у своей старшей наперсницы.

Мурасаки видя такое дело, тот час поняла: сановник слишком самонадеян и явно рассчитывает этой ночью на благосклонность молодой фрейлины. Дамы с удовольствием сняли с себя задубевшие от мороза одежды и облачились в кимоно, подбитые ватой. Мурасаки подбросила угля в жаровню: живительное тепло наполнило комнату. Затем, решив немного расслабиться и окончательно согреться, она извлекла закупоренный кувшинчик вина из стоявшего в углу китайского шкафа, и разлила напиток по чашам. Фрейлины с удовольствием их осушили, и уже было намеревались лечь спать, как фусуме распахнулись: перед ними предстал тот самый назойливый сановник. Молодая фрейлина тотчас метнулась за ширму. А Мурасаки решила во что бы то ни стало дать отпор наглецу.

– Что вам угодно в столь поздний час в моей комнате, господин младший советник? – решительно спросила она не прошеного гостя.

Тот уже был навеселе и не преминул ответить:

– Нынче ночью нам не спиться… Поэтому я и мои друзья решили навести вам визит, – нагло ответил тот.

Мурасаки было собралась возразить, но не успела: в комнату буквально ввалились Левый советник и младший левый советник, неразлучные друзья и страстные поклонники творчества старшей фрейлины. Дама поняла: это расплата за популярность при дворе.

На рассвете в час Зайца мужчины, наконец, откланялись, и покинули гостеприимный очаг Мурасаки. Однако Левый советник, особенно почитающий творчество дамы, пообещал:

– Очень холодно сегодня, мы окончательно продрогли… (И это после того, как Мурасаки потратила весь уголь для жаровни!) Мы зайдём к вам днём, госпожа Сикибу.

Мурасаки лишь кивнула в ответ, так возмутила её наглость и невоспитанность поклонника!

* * *

Утром император поспешил нанести визит Акико. Та же встретила своего супруга во всеоружии: то есть в ночном полупрозрачном одеянии с распущенными волосами. Едва бросив взгляд на жену, Итидзё тотчас возжелал её. И Акико раскрыла ему объятия.

Император был преисполнен страсти. Супруга с лихвой компенсировала ему их вынужденную разлуку. И, улучив момент, перевела разговор в нужное ей русло:

– Новости в Цутимикадо доходили исправно. Я слышала, что ваша наложница умерла, якобы от какой-то странной лихорадки… Мне очень жаль, поверьте!

Император склонился над женой, заглянув ей в глаза: они выражали искреннее сочувствие и любовь.

– Я был привязан к этой милой девушке. Её непосредственность, свежесть и юность подкупали меня… – признался он.

«Она всего-то на два года младше меня!» – возмущенно подумала Акико.

– Я непременно распоряжусь, чтобы её несчастным родителям отправили дары утешения… Недавно я стала матерью и понимаю, как страшно и тяжело потерять своё дитя в каком бы возрасте оно ни было…

Император расчувствовался и привлёк к себе Акико.

– А вы не думали мой господин, что завистники могли лишить жизни вашу любимицу? – как бы невзначай спросила интриганка.

– Но зачем? – недоумевал Итидзё.

– Скажем, ваши братья, рождённые от наложниц… Ведь они никогда не унаследуют трона. Теперь у вас есть законный наследник! Они просто хотели досадить вам… А может быть…

Император напрягся.

– Говори! – с нетерпением воскликнул он.

– А может быть, яд предназначался для вас. Ведь вы вкушали пищу вместе в Мизутамой…

Страх и холод закрался в душу императора.

– Я даже подумать об этом не мог… Какое коварство!

Акико, окрылённая успехом, продолжала гнуть свою линию:

– Думаю, что здесь явно прослеживается женская рука… Яд – удел слабой женщины…

– Садако… – прошептал Итидзё.

Акико была готова возопить от радости, но сдержалась: участь Садако предрешена, соперница погибла!

– Госпожа из Северных покоев давно сетовала на то, что вы уделяете ей мало внимания. А учитывая последние события, когда появился на свет наследник, положение её как матери одних лишь принцесс явно пошатнулось…

– Ты на редкость проницательна… Моя матушка умеет разбираться в людях. Она не ошиблась в тебе…

Через некоторое время императорскую семью постигло тяжёлое несчастье: принцы Тамэтака и Ацумити, приходившиеся императору братьями по отцу и рождённые от наложницы, внезапно умерли от точно такой же лихорадки что и Мизутама.

После кремации принцев Акико демонстративно выказывала свою печаль и даже отправилась помолиться в святилище Камо за упокоение их душ. Мурасаки сопровождала свою госпожу. Она догадывалась о происхождении таинственной болезни, тяжело переживая разочарование в Нефритовой госпоже и в придворной жизни в целом. Мурасаки старалась как можно чаще посещать свой дом и уделять внимание дочери. Однако, несмотря на частые отлучки из дворца Сэйрё, она сохранила статус старшей фрейлины – Акико при всей своей жестокости и жажде власти была привязана к Мурасаки.

Айшу – печаль

Ояко, потеряв почти одновременно двух блистательных любовников, была безутешна. Вскоре, чтобы забыть о потерях, она вышла замуж за высокопоставленного сановника Фудзивару Ясумасу и покинула двор. Покидая дворец Когосё, она даже не предполагала, что спустя десять лет её единственная дочь Косикибу станет наложницей императора. Косикибу, унаследовавшая поэтический талант и влюбчивость матери, родит императору сына. А после смерти Итидзё удачно выйдёт замуж и навсегда покинет столицу.

Император удалил из дворца госпожу Садако, обвинив её в том, что одна из дочерей рождена ею от любовника, начальника дворцовой стражи. Тот же прилюдно подтвердил, что был вхож в покои Когосё. Убитая горем, опозоренная Садако подстриглась в монахини и затворилась в дальнем горном монастыре. Там она предавалась написанию стихов и воспоминаний, которые сгорели во время пожара, охватившего храм. Не выдержав очередного удара судьбы, бывшая Госпожа из Северных покоев умерла.

Утончённая госпожа Сей Сенагон оставила придворную службу сразу же после того, как Садако затворилась в монастыре. Сей Сенагон прожила яркую, но недолгую жизнь, покинув бренный мир в расцвете лет. По преданию она прожила последние годы всеми забытая, даже мужем и дочерью. Единственной, кто помогал ей, была Мурасаки Сикибу.

Акико полностью завладела помыслами императора. Она лично контролировала «поставку» ко двору наложниц. И выбирала девушек юных, неопытных, не представляющих опасности для её рода.

Но амбиции Нефритовой госпожи не знали предела. Когда наследнику трона исполнилось четырнадцать лет, официально он стал мужчиной и мог править государством, император занемог от лихорадки. Симптомы болезни были в точности такие же, как у наложницы Мизутамы и принцев. По дворцу поползли слухи, что смерть императора – дело рук рода Фудзивара.

Яшмовая госпожа, к тому времени постаревшая, наконец, поняла какую змею она пригрела на своей груди. И всеми фибрами души возненавидела Митинагу и Акико. Казалось, старая женщина не могла противостоять преступному союзу отца и дочери. Однако, она нашла в себе силы объединить недовольных аристократов и возвела на трон Сандзё, одного из своих внуков, рождённого от наложницы. Юноша правил, покуда не скончалась Яшмовая госпожа.

Акико, Митинага и законный наследник трона, получивший впоследствии имя Го-Итидзё, укрылись в резиденции Цутимикадо под охраной гвардии рода Фудзивара, где прожили последующие пять лет вплоть до смерти Яшмовой госпожи. Мурасаки последовала в изгнание вслед за своей госпожой и полностью посвятила себя творчеству. В это период из-под её пера вышли свитки, повествующие о последнем периоде жизни Гензи. Глава под названием «Сокрытие в облаках» так и осталась незавершённой, ибо романистке не хотелось навсегда прощаться со своим героем.

Митинага, несмотря на все доводы дочери, не хотел ввергать Хэйан в гражданскую войну и терпеливо выжидал все эти годы. После смерти Яшмовой госпожи её сторонники дрогнули, испугавшись бывшего регента. Они безоговорочно пустили Го-Итидзё во дворец. Сандзё же постригся в монахи.

Акико ликовала: северная ветвь рода Фудзивара получила безграничную власть! Однако Го-Итидзё, несмотря на молодость лет, оказался умным человеком и прозорливым политиком. Он удалил свою матушку в родовую резиденцию и под страхом смерти запретил покидать её.

Император Го-Итидзё правил в течение двадцати лет. Он часто навещал свергнутого Сандзё в монастыре, где тот посвятил себя изучению китайских мудрецов и написал множество знаменитых трактатов. После смерти Сандзё был провозглашён синтоистским божеством.

Мурасаки Сикибу, как творческая и ранимая натура не могла смириться с тем, что происходит в Хэйане. После восшествия на престол законного наследника она оставила двор и перебралась в своё родовое поместье, где и умерла в возрасте сорока двух лет.

Её нескончаемая повесть о Гензи пользовалась при дворе неизменной популярностью на протяжении нескольких последующих веков. Многие современники, а затем и почитатели творчества Мурасаки, видели в собирательном образе её героя императора Итидзё, принцев Тамэтаку и Ацумити, а также ещё ряд бастардов и известных сановников.

Идзуми Сикибу надолго пережила свою двоюродную сестру и скончалась в глубокой старости. О последних годах её жизни ничего неизвестно.

Примечания

1

Символами императорской власти в древней Японии (Ямато) считались: зеркало, меч и яшмовое ожерелье. Отсюда и титул: Яшмовая госпожа.

2

Ри – мера длины в средневековой Японии, равна примерно 4 км.

3

В переводе с японского означает: пурпурная.

4

Кикинамото Хитомаро, перевод А. Глускиной

5

См. «Японское деление суток»

6

В иносказательном смысле имеется в виду: прислуживать императрице, быть фрейлиной в императорском дворце.

7

В данном случае имеются в виду дети наложниц.

8

Сливовый павильон – дворец, предназначенный для императорских наложниц.

9

Дзиккен – 2 часа.

10

Адзэкура – деревянное сооружение на сваях. Предназначалось для хранения зерна и оправления культовых синтоистских обрядов.

11

Сады Аматэрасу – аналог христианского Рая.

12

Чистые земли Амиду – буддийский Рай.

13

Фураке – традиционная японская бочка для мытья.

14

Т.е. круглосуточно.

15

Буси – клан профессиональных воинов, зародившийся в эпоху Хэйана. До этого в японской армии солдат набирала путём рекрутинга из крестьян. Эта система была малоэффективна и армия не отличалась боеспособностью. Предположительно, первыми буси стали третьи-четвёртые сыновья аристократов, которые не могли рассчитывать на наследство. Они обзаводились своими военными отрядами, обучали их военному ремеслу и нанимались на службу к императору. Именно благодаря буси позже появились самураи.

16

Юдзё – дорогая куртизанка.

17

Сакэ – лёгкий алкогольный напиток, получаемый путём брожения риса. Иначе говоря, японское пиво, крепостью от 14 до 20 градусов. В сакэ добавляют различные вкусовые приправы.

18

Сёдзи – раздвигающаяся дверь, обтянутая плотной рисовой бумагой, пропускающей свет.

19

Сей Сенагон происходила из древнего, но захудалого рода Киёхара. Её фамилия писалась двумя иероглифами, и «сей» – японизированное китайское чтение первого из них. Сенагон означает: младший государственный советник. Применительно к женщине этот титул давали фрейлинам невысокого ранга.

20

Данная трактовка «Записок у изголовья», недаром названа «Вслед за кистью», ибо имеет отдалённое сходство с оригиналом и является вымыслом автора. И ни в коей мере не нарушает права переводчиков. Дзуйхицу – это жанр короткой японской прозы, в котором автор записывает всё, что приходит ему в голову, не задумываясь о том, насколько это «литературно». Дзуйхицу может рассказывать о каком-то внезапном воспоминании, пришедшей в голову мысли, увиденной бытовой сценке. К классике дзуйхицу относятся «Записки у изголовья» Сей Сенагон (конец X века).

21

Хаори – зимнее тёплое кимоно, напоминающее стёганое одеяло.

22

Хакама – японские широкие штаны. В эпоху Хэйан носили как мужчины, так и женщины.

23

Котёнок считался в те времена очень ценным подарком. Кошки ввозились с материка, в основном из Китая.

24

Мёбу – звание фрейлины среднего класса.

25

1 дзиккен=2 часа

26

Кошка я двумя хвостами – мифическое животное, демон. Приносит по поверьям несчастья, аналог нашего выражения «между ними пробежала чёрная кошка».

27

Святилище Камо находилось недалеко от города. Годы жизни императора Киммэя 540–571.

28

Ри=4 км.

29

Оба стихотворения-танка принадлежат перу Сисики-Найсинно. Перевод Т. Соколовой-Делюсиной.

30

Вероятно, Сей Сенагон, как всякая образованная женщина своего времени писала стихи. Но они не дошли до нашего времени, сохранился лишь дневник фрейлины.

31

Автор Кикаку. Перевод В. Марковой.

32

В эпоху Хэйан считалось, что мужчина должен владеть искусством китайском каллиграфии, а женщина упрощённым фонетическим письмом. Однако Сей Сенагон владела каллиграфией.

33

Акадзомэ Эмон. Перевод Т. Соколовой-Делюсиной.

34

Оно-но Комати. Перевод А. Глускиной.

35

Ямабэ-но Акахито. Перевод А. Глускиной. В оригинале перевода вместо реки Камо, что протекает около Хэйана, звучит Асука (префектура Нара).

36

Акадзомэ Эмон. Перевод Т. Соколовой-Делюсиной.

37

Годы жизни 850–880.

38

Моно-но аварэ – «очарование вещей», одно из наиболее ранних в японской литературе определений прекрасного, связано с синтоистской верой в то, что в каждой вещи заключено своё божество – ками в каждой вещи – своё неповторимое очарование. Аварэ – это то, что вызывает восторг, взволнованность. Аварэ – внутренняя суть вещей.

39

Стихи о луне из сборника поэта Какиномото Хитомаро. Перевод А. Глускиной

40

В основу положен дневник Сарасина Никки.

41

Территория современной префектуры Тиба.

42

Даймё – князь.

43

Чистая земля Будды – рай.

44

Север провинции Тиба.

45

Перечисленные топонимы соответствуют современной столичной префектуре Токио. Река, вероятнее всего, – Эдогава.

46

Современный Токио.

47

Центральная часть префектура Судзиока.

48

Трёхдневные молебны в конце года, которые проводились во всех дворцах членов императорской семьи, в частности в во дворце матери-императора.

49

Кумирня была построена в 768 году и основана всесильным кланом Фудзивара – основным поставщиком императорских жён и наложниц на протяжении нескольких веков.

50

Золотой обан равнялся 10 рё. На один рё можно было скромно прожить почти год.

51

Использован текст «Повести о Гендзи». Перевод Т. Соколовой-Делюсиной.

52

Использован текст «Повести о Гендзи». Перевод Т. Соколовой-Делюсиной.

53

Аривара-но Нарихира. Перевод А. Глускиной. В оригинальном переводе строфа: «В осеннем поле…»

54

Идзуми Сикибу. Перевод Т. Соколовой-Делюсиной.

55

Идзуми Сикибу. Перевод Т. Соколовой-Делюсиной.

56

Годы жизни 966—1017.

57

Перевод Т. Соколовой-Делюсиной.

58

Уважительное обращение к жёнам японского императора. Уходит корнями в китайскую культуру, в частности даосизм. Нефритовый император – верховное божество даосского пантеона.

59

Идзуми Сикибу. Перевод Т. Соколовой-Делюсиной.

60

В основу описания пребывания госпожи Акико во дворце Цутимикадо положен исторический дневник Мурасаки Сикибу.

61

Мурасаки Сикибу. Перевод Т. Соколовой-Делюсиной.

62

Относится к семейству валериановых. Имеет жёлтые цветки.

63

Перевод Н.Я. Мещерякова.

64

Ки-но Томонори. Перевод И. Бородиной.

65

Кото – щипковый музыкальный инструмент.

66

Использован текст «Повести о Гендзи». Перевод с японского Т. Соколова-Делюсина.

67

Кино Томонори. Перевод И. Бородиной

68

Фудомёо изображается в виде сурового воина с мечом и злым лицом. Это значит то, что он уничтожает жадность, гнев и невежество.

69

Ки-но Томонори. Перевод И. Бородиной.

70

Мурасаки Сикибу. Перевод А.Н. Мещеряковой.

71

Использован текст «Повесть о Гендзи»

72

Таким образом, помещение делилось на подпространство. Часто дамы присутствовали на приёмах, отделённые от мужчин либо ширмами, либо бамбуковыми шторами. Однако, хэйанская литература не всегда упоминает об этом. Вероятно, дамы могли сидеть и рядом с кавалерами. Судя по всему, это зависело от важности приёма (празднества), времени года, составленных на тот момент порицаний и так далее. Словом, в те времена существовало множество ограничений и формализма. Однако, дамы отнюдь не чувствовали себя ущемлёнными и были наделены многими правами и свободами, которые впоследствии с течением времени сошли на нет.

73

Дневник Мурасаки Сикибу. Перевод А.Н. Мещеряковой.

74

Издуми Сикибу. Перевод Т. Соколовой – Делюсиной.

75

Какиномото-но Хитомаро. Отрывок из стихотворения «Плач о гибели придворной красавицы». Перевод А. Глускиной.

Content

Ольга Евгеньевна Крючкова
История Пурпурной Дамы

Глава 1 Цубоми – бутон

Глава 2 Тейнен – совершеннолетие

Глава 3 Сюнга – эротическая сцена

Глава 4 Дзуйхицу – вслед за кистью

Вслед за кистью Избранные главы

Сезоны любви

Шествие Белых коней

Чиновник пятого ранга

Праздник Мальвы

Седьмая луна

Седьмая луна

Бесценный дар

Глава 5 Ренай – любовь

Глава 6 Геметцу – утрата иллюзий

Дневник благородной госпожи Фудзивары Ацуко, написанный ею на склоне лет

Свиток первый

Свиток второй

Глава 7 Кайшин – обновление

Глава 8 Генруоку – власть и могущество

Руоко – путешествие

Коями – томление от любви

Глава 9 Хикайру – ожидание

Глава 10 Ханрё – хлопоты

Глава 11 Нетсю – любовная страсть

Глава 12 Модори – возвращение

Айшу – печаль

Примечания