Сергей Зверев

Бастион. Бойцы анархии

Бог на самом деле существует.

Просто ему плевать…

День не обещал быть особенно удачным, но и крупных несчастий не предвещал. Обычный день в избушке на болоте. Солнце втиснулось в декорированное паутиной оконце и ударило по глазам – словно лампу включили в лицо! Чертыхаясь, я отвернулся к стене и натянул овечью шкуру на макушку. Каждое утро одна и та же история. Неправильно мы со Степаном дом поставили, развернуть бы надо. Или шторку повесить. Стыдно, военный прокурор. Сметать отрез материи и прибить гвоздями к раме – незачем на белошвейку учиться…

Заскрипела в несмазанных петлях входная дверь, послышалось знакомое урчание. Заныла половица, используемая в нашем доме вместо колокольчика. Такой сон украл! Я повернулся и злобно уставился на карлика Степана. Коротышка перетаскивал через порог какие-то мешки и бормотал под нос: «Все в дом, все в дом…» Бросил, тяжело отдуваясь, вытер пот со лба. Голенища болотных сапог упирались моему «сожителю» в подмышки. Как он в них передвигался – отдельная забавная история. Плоская физиономия раскраснелась от тяжелого физического труда. Он был по уши в грязи. «Походная» жилетка, сшитая лично им из обрывков ватного одеяла, представляла жалкое зрелище. Продолжая мурлыкать, Степан выгружал из мешка ржавые остроголовые болванки и закатывал их за печку.

– Где это ты увозился? – проворчал я.

– Есть у нас места, Михаил Андреевич, – отозвался коротышка. – На чем поскользнулся, в то, собственно, и упал…

– А принес-то чего? – Голова, в которой витали остатки недосмотренного сна, плохо соображала.

– Не знаю. Но, думаю, используем в хозяйстве, – туманно отозвался Степан, закатывая в пространство «для кикиморы» последнюю железку. – Там еще есть. Возможна доставка, гм… – Он распрямился, вытер ручонки о жилетку и уставился на меня с ехидным прищуром. – Все спишь, Михаил Андреевич? Листочки с побегами еще не лезут? Мизантропия одолела? Предательски тошнит по утрам?

Я объяснил ему короткой фразой, куда пойти и чем заняться, и отвернулся, чтобы не доставал. Но коротышка с некоторых пор проповедовал здоровый образ жизни и жестко критиковал мою манеру проводить досуг.

– Ширится, растет заболевание… – цокал он языком и тряс кувшином с бражкой, который я вчера, стыдно признаться, не допил. – Не помогает уже твоя «таблетка от всего»? Слабый стал, форму теряешь. Животик формируется. А когда ты ванну последний раз принимал? А зубы когда чистил? От тебя разит, как из пасти мертвого мастодонта… Держи, Михаил Андреевич, друга тебе принес; может, человеком с ним станешь… – Он зашуршал тесемками второго мешка и что-то бросил мне на одеяло.

Я чуть не подлетел от ужаса. Животное пронзительно завизжало, острые коготки продырявили одеяло; я повернулся, и мне в лицо уперлась мохнатая морда с круглыми глазами и оскаленной пастью. В принципе, это был котенок – грязный, мокрый, оборванный. Но в тот момент он показался мне какой-то огнедышащей мифической тварью (попили бы с мое!). Закричав от страха, я схватил его за шкирку и отшвырнул подальше. Котенок жалобно заскулил и по-пластунски заполз под кровать.

– Вопрос с обретением человечности остается открытым, – печально резюмировал коротышка. – Это просто кот. Молодой домашний кот. Пищал в канаве за деревней, не смог пройти мимо. Ты только посмотри, какой он милый. Можешь назвать его Благомором и любить, пока хватает сил…

– Степан, зачем мне два кота? – простонал я, откидываясь на подушку.

– Я не кот, – набуксился коротышка.

– Но ты имеешь отвратительное свойство находиться там, где не надо.

– Совсем ты гадким стал, Михаил Андреевич, – окончательно расстроился Степан. – Ушел бы я от тебя, да совесть не позволяет. Женщину тебе надо – только в женщине спасение от хандры и суицидальных настроений! Не век же тебе рукоделием заниматься… – Коротышка закривлялся, как шут гороховый, и, отчаянно фальшивя, запел «All you need is love». – Да, – сказал он, оборвав шедевр на полуслове, – ты всего на четырнадцать лет старше меня, тебе всего лишь сорок. Доживаем половую жизнь, Михаил Андреевич? Бери пример с меня. Столько всего интересного… Стыдно рассказать, но приятно вспомнить.

– У меня нет времени на личную жизнь, – пробурчал я и отвернулся к стене, давая понять, что диалог закончен.

Коротышка гомерически захохотал:

– Ну, конечно, ты у нас такой занятой – еще не весь самогон в деревне выпил… Ладно, Михаил Андреевич, оставайся наедине со своей совестью и остатками стыдливости. Вспоминай, кто ты такой и где находишься. А я мангал пока разведу, покушать нам сготовлю. Ты еще не бросил есть?

Потом он возился во дворе, бряцал ведрами, вытаскивал дрова из крытой поленницы…

Со мной действительно в последний месяц происходило что-то странное. Для весеннего обострения вроде поздно – лето полным ходом. Четвертое лето в Каратае – даже не верится! Целый год мы со Степаном проторчали в этой избушке между зловещими Васятинскими болотами и деревушкой с симпатичным названием Опричинка. Сначала все шло нормально. Я охотился, исследовал окрестности, в совершенстве освоил владение луком. Мы отстроили избу, создали подобие комфорта. Если пьянствовали, то вместе, если работали, то тоже тандемом. Прошла зима – не припомню, чтобы мы хоть раз замерзли. Зимы в Каратае мягкие, снега выпадает мало, а в периоды оттепелей случается, что кустарники выпускают почки, и невозможно им объяснить, что не надо этого делать. Весной пришла депрессия. Прошлое стояло перед глазами, настоящее тяготило, будущее просто убивало. Я знал, как можно выбраться из Каратая, но жизнь в России пугала. Долго ли я там пробегаю, если моя физиономия с не самыми хвалебными подписями красуется во всех отделениях полиции? Выбираться в другие районы Каратая тоже не хотелось. Везде жизнь не сахар. Оставаться в болоте, где сверхъестественное переплелось с реальностью, дичать, упрощаться, а на старости лет податься в лешие?

А коротышка наслаждался жизнью. Он не скучал по утраченной цивилизации. Именно здесь, на краю Каратая, в первозданной глуши, он чувствовал себя счастливым человеком. С ним считались деревенские. Я лично видел, чем закончилась на посиделках «конфликтная ситуация» между коротышкой и местными здоровяками Варлампием и Харитоном. Они решили поиздеваться над карликом. Это была не драка, а «Полет валькирий» Вагнера. Коротышка катался по земле, взлетал, награждая обидчиков тумаками, просачивался у них между пальцами и в самый интересный момент всегда оказывался сзади. Он двигался стремительно и непредсказуемо. Он изводил своих соперников минут десять, пока те не выдохлись. А финал поединка был просто симфонией. Подпрыгнув на левой ноге, он одновременно пнул правой в бок Харитона, отбив ему почки, а Варлампию сломал два пальца на ноге и чуть не оторвал то место, которым тот сделал своей жене двух прыщавых сынишек. Деревня потешалась, словно цирк приехал.

Степана уважали. На охоте он размозжил гигантскому вепрю хребет топориком. Он болтался по окрестным лесам, ничего не боясь, влипал в истории, но всегда возвращался живым. Он стал специалистом по метанию холодного оружия. Он знал Васятинские болота как свои пять пальцев. Наблюдать за похождениями коротышки было сущим наслаждением. Однажды на рыбалке он плыл по Курычу за сбежавшей сетью, и водяной анчутка схватил его за ногу. Вменяемый человек сослался бы на судорогу, но коротышка настаивал, что это был именно бесенок. Он дрался с ним на отмели, вышвырнул на берег, терзал на берегу и не успокоился, пока не открутил тому голову. Все это походило на пляски сумасшедшего. «Ты видел же, видел, Михаил Андреевич? – приставал он ко мне. – Присосался, как пиявка! Страшный, зеленый… Что я ему сделал? Ты же видел, да?» Лично я мог поклясться, что коротышка дрался сам с собой, но высмеивать его не стал. Нечисти в наших краях хоть отбавляй. Каждый видит ее по-своему. Возможно, этот мелкий водяной за что-то невзлюбил моего приятеля и явился в виде проказливого чертенка. На то и дух, чтобы самому решать – быть или казаться…

В следующий раз коротышка заявился слегка испуганный и молвил с порога, что его хотела соблазнить пожилая, неряшливая русалка, но он отклонил непристойное предложение. Творческое начало у человечка отсутствовало – наврать с три короба он не мог. Значит, что-то было. По его словам, этой «диве» давно пора на пенсию – сидела такая на окатыше, драная, «тусклявая», морщинистая, с седой паклей до пояса, высасывала кишки из ряпушки. Узрела коротышку – и давай его охмурять, чары свои химичить. Степан пустился наутек, и правильно сделал – бывали случаи, что эти твари утаскивали людей на дно. Мы вернулись потом на берег – с вилами и лопатой, но «чаровницы» уже и след простыл.

Разум коротышки этот случай не охладил. Он продолжал выискивать неприятности. Пиком его «карьеры» стала прогулка в Кудряши – деревушку в трех верстах от Опричинки. Вернулся через день – довольный, сладко облизывающийся, словно кот, добравшийся до запасов сметаны. Заявил глубокомысленно: «Дают – бери, пришел муж – беги». На мои резонно вытекающие вопросы, сказал, что ничего особенного – пустяк, он парень хоть куда и пользуется у женщин повышенным спросом. Кого он нашел в Кудряшах, осталось загадкой, но особой привередливостью Степан никогда не отличался.

Последний же его выкрутас меня немного покоробил. Он пришел под утро и влюбленный. Таким коротышку я еще не видел. Он стирался, мылся, драил сапоги, заявил, что вечером у него свидание. Вытягивать информацию пришлось клещами. Я так и знал, что рано или поздно он одержит победу над здравым смыслом. По версии Степана, занесла его нелегкая на живописное озеро в трех верстах от «базы», где он повстречался с очаровательной берегиней. Умница, скромница, красавица. Берегини – это хранительницы водоемов; добрые духи, короче. Неизвестно, как они общались, но коротышка таял от обуявшего его чувства. Признался по секрету, что влюбился впервые в жизни. Такая фемина… И ладно, что дух. Неприятно, конечно, что постоянно куда-то пропадает, но в те минуты, когда находится рядом и ведет с ним беседы, она такая душка… А еще Степан по секрету признался, что берегиня – вылитая покойная Арлине, хотя сама она такого имени не знает и считает себя кем-то другим. Эта новость меня и напрягла. В берегинь, по преданию, превращались невесты, умершие до свадьбы. Была ли Арлине невестой, мы не знали, – ничего такого она не рассказывала. Я хотел подглядеть за их встречей, но Степан возмутился – только через труп. Мол, испортишь всю песню. А красться за ним втихую – занятие глупое: поймет – и жердиной отходит. В тот вечер он опять убежал на свидание. Вернулся весь такой помолодевший, томный, просветленный. Сказал, что послезавтра опять пойдет. А послезавтра – это, кажется, сегодня…

Возможно, Степан был прав. Не хватало мне общения с женщинами. Но после того, как Анюта растворилась в параллельном пространстве, я и думать не мог о других. Да и не было «других» в нашем ареале. «Контингент» в Опричинке и Кудряшах отличался специфичностью – либо толстые матроны, либо старые девы в образе селедок. Приличных девушек не водилось, а пара-другая, на которых можно было смотреть без отвращения, находилась под охраной мужей, старших братьев и непререкаемых мамаш. Не вникал я в смысл претензий коротышки. Если не перед кем красоваться, почему я должен держать себя в форме, быть чистым, выбритым, ухоженным и далее по списку (список внушительный)?

Утро было испорчено. Понимая, что поспать уже не удастся, я начал вставать. Уселся на скрипучий топчан, отыскал «домашние» тапочки, сшитые Степаном из обрывков шкур. А когда поднялся, из-под топчана, мстительно рыча, выкатился «молодой кот» и самоотверженно бросился мне под ноги! Отомстил так отомстил… Теряя тапки, я доломал колченогую табуретку, треснулся о ножку стола, а этот мелкий пакостник, торжествующе улюлюкая, метнулся обратно под топчан и заполз в самую пыль. Я выколупывал его оттуда метлой, но безуспешно. Он моргал на меня зелеными гляделками и тихо урчал.

– Вот только вылези, и будет у нас на ужин суп с котом, – пообещал я и побрел за печку, куда Степан сложил свое железо. Со стальными промышленными изделиями в наших краях было туговато…

Болванки валялись как попало, сверкая ржавчиной и въевшейся грязью, – обтекаемые, конической формы. Мне как-то нехорошо стало. Я опустился на корточки, осторожно поднял один цилиндр, поскреб пальцем ржавчину – проступила тусклая чеканка. Колючий ком подкрался к горлу. «Александровский пушечно-литейный заводъ» – гласило клеймо. Детище самого Петра! Ныне, если память не подводит, общество с ограниченной ответственностью «Онежский тракторный завод». Долгий же путь проделали из Карелии эти болванки. Я сидел в обнимку с самым настоящим… осколочным артиллерийским снарядом! Капсюль, покрытый толстым слоем грязи, заостренная поражающая часть, впрессованная в нее массивная гильза. И эта характерная «ять» на конце «завода». Да, была Гражданская война, в Каратай бежали и те, и другие – особенно те, которым надоело воевать, но зачем притащили с собой пушку?! А главное – как? Или это был всего лишь арсенал – ящики с боеприпасами?

Кожа обрастала мурашками. Я сидел оцепеневший. Перезагрузка системы, ну и ну… Осторожно положил снаряд, отодвинулся от печки, перевел дыхание.

– Степан, твою мать!

– Да, мой повели… – распахнулась дверь, коротышка вырос на пороге, и я метнул в него тапок. Тапок оказался котом, выползающим из-под топчана. Кувыркаясь в воздухе, вопя, как ненормальное, животное пронеслось над головой коротышки и улетело во двор. Когда же я усвою, что рост у Степана метр с кепкой, и если я хочу в него попасть, то должен брать ниже? Он недоуменно проследил за полетом кота, состроил страдальческую мину, когда тот врюхался в кучу кадок и баков с дождевой водой.

– Ты такой любитель животных, Михаил Андре…

– Молчать! – взревел я и ткнул дрожащим пальцем за печку. – Тебя лупили в детстве, Степан?

– А как же, Михаил Андре…

– Мало! Немедленно убрать из дома эту гадость! Да осторожно! Взорвешься – я тебя убью! Надо же додуматься до такого – принести в дом артиллерийские снаряды… В хозяйстве, говоришь, сгодятся?

Коротышка побледнел, отвесил челюсть. Ну, не светоч Степан в определенных вопросах… Не дожидаясь, пока улягутся страсти, он прокрался на цыпочках по стеночке, принялся выполнять распоряжение. Вскоре горка снарядов перекочевала во двор, и я относительно успокоился. Рухнул на топчан и стал «вспоминать», где я нахожусь и кто я такой. Забудешь, пожалуй…

Уже три года моя судьба связана с Каратаем. «Республика дезертиров» – место, которого нет на картах. В тайну «республики» посвящены лишь заинтересованные лица. Черная дыра посреди России, большая аномальная проблема, запертое урочище на севере Иркутской области – с севера его подпирают непролазные топи, с юга – непроходимые скалы. Все дороги в Каратай охраняются, попасть сюда постороннему невозможно, выбраться – тем более. Территория невиданной красоты порядка восьми тысяч квадратных километров. Магнитное поле Земли – тяжелое и неспокойное. Праздник чертовщины. Место, где суровая реальность переплелась со всем, что мы когда-то называли фантастикой, сказками и «сельскими» народными легендами. Здесь собственный климат, уникальная природа, существенно отличающаяся от природы Якутии и Иркутской области. Живописные долины, окаймленные горами. Участки девственной тайги, поймы извилистых рек. В XIX веке здесь жили старообрядцы, позднее в Каратай потянулись люди, недовольные властью. Сюда бежали от царя, бежали от Советов, от жизненных неурядиц и происков Фемиды. Многие десятилетия здесь жили вольные хлебопашцы, мирно уживаясь с чертовщиной и прочими «неправильностями». Жили староверы, прочие «группы по интересам», не нашедшие себе пристанища на большой земле. Старожилы рассказывали, что в Каратае был практически коммунизм. Идеальное общество, где каждый занимался чем хотел и получал по заслугам. Тайна Каратая хранилась многие годы. Слухи о «Республике дезертиров» ходили по стране и сопредельным странам, но так и остались слухами. Все попытки властей прибрать к ногтю островок вольной жизни заканчивались провалами. Против агрессоров вставало негодующее население, вставала природа, овеянная сказочной аурой. Но в шестидесятые годы и сюда просочился криминал. Паханы прибирали долины, облагали данью местное население. Грызлись между собой – и у холопов трещали чубы. Смутное было время. Война за алмазные рудники, за право контролировать контрабандные тропы, за благодатные почвы долин, где охотно приживались конопля и опиумный мак.

«Единоначалие» воцарилось не так давно – лет пятнадцать тому назад. Пронюхали спецслужбы и чиновники, что можно зарабатывать приличные деньги. И не только на алмазах и наркоте, но и на НЕПОЗНАННОМ. Взять под контроль точку взаимодействия миров в распадке Бушующих Духов, построить «пропускной пункт», наладить доставку туда и обратно заинтересованной публики – туристов, коммерсантов, шпионов…

И как я оказался в этом вареве? Нарочно не придумаешь. Следователь Марьяновской военной прокуратуры – Луговой Михаил Андреевич. «Вояж» в 2006-м по Каратаю – дикий неразумный люд, «маугли», прыгающие по деревьям. Концлагерь в Лягушачьей долине, где Саулом – вассалом Благомора – активно применялся труд невольников. Люди пропадали в России и ближнем зарубежье и всплывали в Каратае в качестве бесплатной рабочей силы. Сколько тысяч исчезает в России ежемесячно? Кто их ищет? Несколько месяцев в каторжных условиях – и на свалку… Там и начал мою вербовку местный царек Благомор – в миру Раевский Олег Геннадьевич. Чем я так ему приглянулся? Плелись интриги, заговоры в окружении, разоблачались предатели, он пережил несколько покушений на свою дражайшую жизнь. Я несколько раз ловил себя на мысли, что ничего о нем не знаю. Информации – ноль. Кто такой Раевский? Тиран, жестокий диктатор Каратая, связанный с посвященными лицами в России и мире, ловкий администратор, умелый управленец – в общении интеллигентный и практически нормальный человек… Я в ужасе бежал из Каратая. Вырвался из урочища, год скитался по стране, кочевал из региона в регион. Меня накрыли в гостинице Томского аэропорта – и Анюта в баре подвернулась так «удачно»… Выбор незатейливый: либо возвращаюсь в Каратай, где служу Благомору, сохраняя видимость вольной жизни, либо милости просим на тот свет. Два года в кромешном тумане. Авария вертолета в болотах Северного Каратая, и группа выживших рвалась на юг, знакомясь с местными «достопримечательностями». Положительные персонажи катастрофически кончались. Случайная встреча с Благомором, бегущим от заговорщиков, ликвидация банды, «особая милость»… Я ходил не в кандалах, жил с Анютой в собственном доме (и Степан в каморке под лестницей), руководил оперативным отделом, пахал как каторжный, целый год, выискивая в подразделениях власти окопавшихся заговорщиков – РЕАЛЬНЫХ, а не мнимых. Подстава, измена, и снова все кувырком. Красивая сказка про параллельный мир, где общество самодостаточно и государство не лезет в душу. Мы рвались с группой таких же неудачников в распадок Бушующих Духов, надеясь проскочить за «портал». Анюта проскочила. Корович проскочил. А нам с коротышкой не повезло… Обвал в горах, пещеру завалило, осталось смазывать пятки. Мы шли через Каскадные горы, выжили, одолели тайгу, болота, добрались до Опричинки – глухой дыры на северо-востоке Каратая, построили избушку, зажили…

Порой я скучал по свежей прессе. Додуматься до издания собственного «рупора» Благомор не сподобился. А было бы славно… Скажем, «Вестник Каратая». Или «Знамя Благомора». Или «Героические будни шестидесятой параллели». Распространялась бы газета бесплатно. В труднодоступные места сбрасывалась бы с вертолетов. На первых двух страничках – свежие новости. «Голодный бунт в деревне Худошейке, и наш корреспондент берет интервью у непосредственных участников событий, поднявших на вилы своего старосту». «Радостные впечатления гостей из параллельного мира от встречи с немного не выспавшимся лешим». «Вести с полей: трудовой коллектив сборщиков каннабиса из долины Падающей воды вызывает на соревнование коллектив из Теплой долины». А также беседа о способах повышения производительности труда с местным надзирателем Толяном по кличке «Двустворчатый шкаф» (тоже немного не выспавшимся). На третьей странице – новости криминала. «Группа конченых сволочей из комендантской роты Мерзлого Ключа подралась с таким же коллективом из группы обеспечения авиабазы в Журавлином. На стрелке побывал наш корреспондент и вник в проблему конфликта». Далее – философские рассуждения местных литераторов о феномене и необходимости Каратая, статья известного натуралиста в рубрике «Природа и ее ошибки», отрывок из эпической саги, восславляющей «вольный труд на вольной земле», прогноз погоды, анекдоты, кроссворд…

Мы бежали из жутковатого распадка в начале прошлого лета. А в сентябре прошел слушок по затерянному уголку: власть Благомора в Каратае низложена! Люди шептались, новость обрастала небылицами. Достоверной информации не было – представители власти в наших землях практически не появлялись. Взять тут нечего, народ голодает, алмазов нет, золото и платину не добывают. Только торф на Васятинском болоте – все богатство наших палестин. Случались, конечно, «проходимцы» (в последний год их даже прибавилось), от них и черпали информацию. На основе переработанных слухов, неряшливо «транслируемых» новостей представала картина встряхнувших Каратай событий. Долбануло одномоментно – по всей «республике». В конце июля – начале августа. Как это происходило технически, непонятно. Активизировались внедренные агенты во всех структурах, десант, взрывчатка, диверсионные группы, окопавшиеся в лесах? Возможно, всего помаленьку. Акцию спланировали и осуществили безупречно. Ключевые службы оказались обезглавлены и разбиты. Руководство – уничтожено, материальная база – ликвидирована. Приказов от вышестоящего начальства не поступало, поскольку наверху творилось то же самое. Гремели взрывы, служивый люд в панике разбегался, бросая рабочие места, казармы, домики для проживания. Окрестные леса наполнялись испуганными людьми. Возможно, были очаги сопротивления, но их подавили. Резиденция Благомора в Тарбулы подверглась разрушительному обстрелу. Откуда велся огонь? Что случилось с Благомором – убит, бежал? Информации не было.

Пылали особняки «феодалов» в долинах, маковые и конопляные поля. Мерзлый Ключ и долину Черного Камня, где базировались основные службы, сровняли с землей. Авиабазу в Журавлином заблокировали, а технику вывезли в неизвестном направлении. Над местами скопления вооруженных людей несколько дней кружили вертолеты, сея хаос и смерть. Гремели взрывы на алмазных приисках в Аркадьево. Уничтожалось все, что приносило колоссальные, никем не учтенные и не облагаемые поборами доходы. Узники концлагерей резали охрану и разбегались. Рассеялся дым, и над Каратаем воцарилось хрупкое затишье. Инфраструктура была разбита, склады взорваны и разграблены. На свято место никто не явился. Пропали те, кто учинил ужасающий беспорядок. Все, что возводилось годами, пало в прах. Погибли сотни людей, остальных рассеяли. Тропы и выезды из Каратая оказались перекрыты… кем-то. Завалены, затоплены, заминированы. Десятки тысяч людей, для которых Каратай стал родным домом, остались во всем этом – запертые, растерянные. Крестьяне, староверы-раскольники, рабы, обретшие свободу, работники многочисленных служб и их семьи, инженерный, вспомогательный персонал, охрана, труженики безопасности, гигантская армия проституток, обманом и силой завезенная в Каратай для потехи несущих службу контрактников… И все это рассеялось, попряталось, затаилось в ожидании. Но ничего не происходило. В огороженном от мира урочище воцарилось безвластие, словно кто-то решил понаблюдать: а что же будет? Как сказал один знакомый фээсбэшник, в этой стране всегда хватало экспериментаторов. Сколько можно зарабатывать деньги? Не пора ли начать их тратить?

Происходило именно то, что и должно. Маргинальная публика сбивалась в банды. Неспособные держать оружие зарывались в леса и горы. Крестьяне в деревнях срочно вооружались, обносили территорию заборами, рвами – чтобы хоть как-то защищаться от грабителей и мародеров. Прекратились поставки, и на повестку встал вопрос добывания еды. «Полная апокалиптика», – емко выразился Степан. Конец ВСЕГО – в пределах обособленной от мира территории. Оружия и транспорта в Каратае хватало, бензин пока имелся. Но вот протрубили ангелы, и воцарился хаос! Банды терроризировали население. Мирные жители разбегались или давали отпор, превращаясь в таких же бандитов. Беспомощная публика зарывалась в леса, превращаясь в корм для диких зверей. Мародеры трясли склады, унося все, что имело хоть какую-то ценность. Шайки промышляли на дорогах, воевали друг с другом за зоны влияния, грабили брошенные особняки в долинах, гонялись за людьми, особенно за женщинами. По дорогам разъезжали угрожающего вида моторизованные (и военизированные) колонны. Жизнь в Каратае превратилась в ад…

Но имелась во всей этой истории одна пикантная сторона. В любом хаосе должны осуществляться попытки захвата власти – индивидуумами или организованными группами людей. Это так же естественно и обязательно, как любой физический закон. И такие попытки, безусловно, были. То лихой атаман, промышлявший с кучкой сообщников в Теплой долине, подомнет под себя несколько деревень, учинит террор для непослушных, назначит управляющих, запустит слушок, что у него безопасно, – и народ, исстрадавшийся в бардаке и неразберихе, непременно потянется. То объявится «мессия», объявит себя новым Христом (да хоть Заратустрой), сочинит на коленке подходящую религию, пообещает народу вывести его из тупика – и снова отчаявшиеся люди будут сбредаться под его знамена. Но всякий раз происходило что-то непонятное. Едва имело место нечто подобное, под покровом ночи являлся на вертолетах загадочный спецназ – крепкие, запредельно вооруженные парни в масках и камуфляже – и уничтожал верхушку новоявленной структуры. Оказать сопротивление таинственным «ликвидаторам» никто не успевал. Мероприятия проводились без комментариев. «Мессию» расстреливали, ближайших соратников демонстративно развешивали на березах, а паству или «подданных» просто разгоняли. Вдумчивый анализ выявлял интересную картину. Банды мародеров могли безнаказанно грабить, убивать и заниматься тому подобными милыми глупостями – за их жертв никто не вступался. Шайка, банда, относительно крупное деструктивное сообщество без претензий на умы и души большого количества людей – пожалуйста. Истребление беззащитных – ради бога. Организация сельского совета самообороны для отражения набегов извне (в пределах одной деревни) – сколько угодно. Но любой намек на учреждение властной структуры под водительством некоего «спасителя нации» – и немедленная кара…

Над этим можно было долго размышлять и строить версии. Происходящее напоминало затейливый эксперимент. Кто его проводил? Исходя из возможностей этих людей, их информированности и наплевательского отношения к загубленной сверхприбыли… можно было только догадываться, откуда растут ноги. Глупо скрывать, мне было любопытно, что сейчас, по прошествии года, происходит в обитаемой части Каратая. Я резонно догадывался, что ничего хорошего – достаточно посмотреть любой фантастический фильм про «апокалипсис», исключить из него радиоактивный пепел, землетрясения, тайфуны, застывшую вулканическую лаву, глобальный энергетический кризис, и то, что осталось, выложить в реальность. Но я привык к жизни в болоте, к своей депрессии, перемежаемой просветами, – я заполнял их охотой, работой по хозяйству, общением с деревенской публикой. Другого не хотел. Не ждал я от жизни радостных событий и ценил свое спокойное существование. Коротышка был согласен со мной, хотя и нападали на него временами пароксизмы «смены мест». «Неужели не интересно тебе, Михаил Андреевич, что творится в мире-то? Мир в опасности, ждет своего героя. А может, там уже идиллия? Никакого гнета, насилия… Всех плохих уже прикончили, остались одни хорошие? Поедем в Каратай, Михаил Андреевич? Там хорошо, красиво, осточертело уже твое болото. Поживем в эпоху Ренессанса». – «Хренессанса», – ворчал я, и доносил до мечтателя нехитрую мысль, что всех плохих парней за год убить невозможно, на это требуется лет десять, а то, что «анархия – мать порядка», звучало красиво лишь в устах Бакунина и компании. Но временами нападал какой-то зуд. Я вслушивался в разговоры сельчан, требовал новостей от бродяг и пилигримов, заходящих в Опричинку. А сколько развелось бродячих проповедников! Еще бы крышу от такого не снесло. Заявились недавно две снулые мымры в платочках и выдали, войдя без стука: «А вы знаете, что Христос вас любит?» Я ржал, как подорванный, а Степан схватил ухват и гнал этих «свидетельниц» до самой деревни, откуда они, собственно, и прибыли, не найдя там себе единомышленников. «Работать идите, кошки драные! – разносились по полю его писклявые вопли. – Понаехали тут, людей добропорядочных с праведного пути сбиваете!» Вот уж воистину… Скоро труженики сетевого маркетинга пойдут – будут впихивать никому не нужные бритвы, «сверхпрочные» колготки, пылесосы на батарейках…

Раздался сдавленный крик. Душа похолодела. Я выбежал из дома. Так и есть! Степан уронил на ногу снаряд вековой давности и теперь прыгал на одной ноге, держась за вторую. Снаряд почему-то не взорвался. Я перебежал двор, подобрал две оставшиеся железки и уволок их за плетень, где выгрузил в глубокую канаву.

– Ну, что, чучело, прошел испытание болью? – ухмыльнулся я, возвращаясь в дом.

– О, да, на мою долю выпало много испытаний, – огрызнулся коротышка.

Абсолютно ничего в этот день не предвещало несчастья! Светило солнышко, дрейфовали перистые облачка. Я практически проснулся. Вернувшись в дом, допил из кувшина кислую клюквенную бражку – перекосило так, что в голове выстроился порядок. «Не пей! Еще утро!» – закричал поборник трезвости в голове. «Так еще и не самогон», – резонно отозвался «анонимный» алкоголик. Я перетряс посуду на холодной печи, выискивая что-нибудь съедобное. Нашел ржаную краюху, перенес на стол оцинкованный тазик, снял с него крышку, вооружился деревянной русской ложкой и с грустью уставился на содержимое. Занимательная, между прочим, диетология. Человечество, я так понимаю, делится на три категории: те, что ели черную икру, те, что не ели и вряд ли соберутся, и те, которые объелись черной икрой… Осетрина в Опричинке в отдельные месяцы случалась чуть не основным продуктом питания – причем не от хорошей жизни. Из осетрины делали котлеты, голубцы, а мой Степан однажды экспериментировал и соорудил из осетра вполне «жизнеспособный», величиной с кастрюлю пельмень.

День, невзирая на утреннюю встряску, стартовал спокойно. Я извлек из бака разочаровавшегося в жизни кота, отнес в дом, погладил, накормил – то есть, в принципе, подружился с этим взъерошенным отщепенцем. Степан заявил, что в полночь у него свидание с берегиней, и если я не возражаю, он должен привести себя в порядок, то есть выглядеть на все сто. Я пожал плечами. Но когда он гремел тазиками в холодной бане, потом шарил по сусекам, ворча под нос: «Где моя рубашка от Валентино?», то невольно забеспокоился. Уж не хочет ли этот влюбленный идиот довести свои отношения с нематериальным объектом до полного логического маразма? Кто их знает, а вдруг девчонка будет не против? Степан – известный покоритель женских сердец и прочих органов. Я задумался. Можно усыпить бдительность Степана и проследить за его амурными похождениями. Но это будет не по-товарищески. Сам расскажет, если захочет. Угрозы для жизни берегини не представляют – если под их личиной не скрывается, конечно, кто-то другой…

Но все взорвалось и рассыпалось! Около одиннадцати вечера (батарейка в часах пока не села) окрестности Опричинки огласил раскатистый гул. Ночное небо озарилось оранжевым свечением. В отдалении вспыхнула стрельба. Она нарастала, и в окошке, выходящем на север, забились огненные сполохи. Мы сидели в доме. Я раскладывал пасьянс в свете масляной лампы. Степан – помытый, в чистой жилетке из бычьей кожи, весь в предчувствиях «рокового» свидания под луной – отсчитывал минуты и гипнотизировал чучело ястребиной совы, набитое трухой и опилками (его он сам притащил в дом, уверяя, что при жизни сова была ведьмой, а теперь будет оберегом). Когда разразилось «ненастье», я бросил карты и метнулся к оконцу. Давно стемнело, рассмотреть что-то было невозможно. От деревни нашу избушку на краю болота отделял лужок, заросший пыреем, и небольшой березовый околок. Сама деревня из окна не просматривалась. Но в небе над Опричинкой бесился фейерверк. Там все трещало, гремело, отчаянная пальба глушила рев двигателей. Занималась зарница – похоже, горели крестьянские избы.

Я отшатнулся от окна, споткнулся об упавшую табуретку. Степан застыл в нелепой позе плохого танцора, отвесив челюсть до пола, и смотрел на меня расширяющимися глазами.

– Отомри! – рявкнул я. – Ты чего?

– Да вот, стою, весь в ребусах… А делать-то чего, Михаил Андреевич? Ну, стреляют… Может, само рассосется?

– Не рассосется, Степан. Хватай оружие и шустро из дома – как бы в нашу хату не прилетело!

Я метался по горнице. Сорвал со стены охотничью двустволку, сунул горсть патронов в карман, натянул кирзачи, безрукавку из кожи молодого оленя, задумался на мгновение, схватил еще и лук, вырезанный из орешника, тряпочный колчан с ремешком, рассчитанный на дюжину стрел.

– Проблемы с тормозами, боец? – зарычал я на Степана, который стоял как вкопанный, весь такой тоскливый – мол, счастье было так близко…

– Но у меня же свидание, Михаил Андреевич, я должен идти… Это не наша война…

– Зато смерть наша, Степан. Уж поверь моему жизненному опыту.

– Он вам еще жить не мешает – ваш опыт? – в отчаянии вскричал коротышка. – Ладно, я еще успею…

Он тоже начал метаться, впрыгнул в щегольские сапожки, выхватил из сундучка, сплетенного из стеблей тростника, два топорика. Мы вывалились из хаты – а вакханалия в районе Опричинки только разгоралась. Мы перебежали двор и залегли за сортиром, состоящим из трех стен и потолка. Возвести четвертую стену не хватило духу, да я и не хотел – в минуты «отдыха» на очке открывался философский вид на болота, да и запашок не скапливался. Из укрытия просматривались кусочек луга и березняк перед деревней. Вся северная часть неба озарялась сиянием. Грохотал крупнокалиберный авиационный пулемет, чертили небо трассеры, гремели взрывы. Неясные тени носились по небу. И за что такое счастье нашей дыре?

– Красотища, Михаил Андреевич… – зачарованно шептал Степан. – Прямо Новый год…

– Хреновая красотища, приятель. Боюсь, от Опричинки мокрого места не останется…

– А что это значит, Михаил Андреевич, ты не думал?

– Думать, Степа, надо в обстановке, когда условия способствуют, а с этим сейчас проблемы… Но версию могу предложить. Некая персона с группой верных людей пыталась вырваться на вертолете из Каратая. За ними гнались – на тех же «вертушках». Сбили над Опричинкой. Вертолет не упал, совершил аварийную посадку. Тут их и обложили со всех сторон…

Кто-то бежал по лугу со стороны деревни, размахивая руками. Падал, вставал, снова бежал. Я отложил лук и взвел курок двустволки.

– Не стреляй, Михаил Андреевич, – зашипел Степан. – Это Митька, сын Акулины…

Он подбежал поближе, и я его узнал. Балбес «осьмнадцати годков», по уровню развития слегка опередивший трехлетнего ребенка. С его мамашей, розовощекой вдовой Акулиной Лаврентьевной, дамой «особо крупных размеров», у коротышки что-то было. Во всяком случае, он придерживался такого мнения, но никогда не раскрывал подробности. Не проблема, что «любовница» втрое выше и вдесятеро массивнее – был бы человек хороший, и чтобы исключительно «по взаимному согласию». Я никогда не мог понять, как у них это происходит технически… Отрок уже перебежал луг, треснулся лбом о плетень, перелез на нашу территорию и, тоскливо подвывая, закружился по двору.

– Михаил Андреевич! – протяжно изрыгал он. – Михаил Андреевич! Степан! Степан!

Парнишка обладал полным набором дефектов речи, но мы его прекрасно понимали. Я позвал его по имени, но у парня, видимо, уши заложило. Пометавшись, запрыгнул на крыльцо, вломился в избу. Раздался душераздирающий кошачий визг, переходящий в человеческий. Пулей вылетел кошак, за ним – пацан, убедившийся, что в доме никого нет. Он брызгался слезами и ревел благим матом. Мы бросились к нему.

– Что за дела, пацан? – завопил коротышка.

Он взвыл еще громче и начал путано излагать обстоятельства. Взволнованный, потрясенный, парень едва проговаривал слова. Со лба человеческого детеныша сочилась кровь – с плетнем бодался. Из сбивчивого монолога явствовало, что пришел конец света, о необходимости которого долгие годы вещал сельский поп Окакий по кличке Дантист (имелось у батюшки странное хобби – вырывать веревочкой с узелком больные зубы прихожанам). Раскололось небо, и из огнедышащего «козмоса» рухнуло на огород бабки Казимировны небесное тело с пропеллером. Бесовозка – кто бы сомневался. Все посадки в огороде полегли и забор треснул. Полезли из бесовозки бесы, много бесов, но вновь раскололось ночное небо, и закружились в нем другие транспортные средства для перевозки демонов, стали палить по тем, что внизу. А те – по верхним. С вертолетов съезжали на тросах демоны в масках, увешанные оружием. Но те, что шмякнулись в бабкином огороде, лопухами не были. Стреляли залпами, поубивали много атакующих, сбили вертолет, который рухнул на крышу Пантелея Свирищева, и дом, естественно, загорелся. Пламя перекинулось на соседние избы, а ночь ветреная… словом, половина деревни уже пылает, люди разбегаются, бой не стихает. Митька с мамкой выскочили из горящей избы, перебрались через плетень в бурьян, но тут благословенная Акулина Лаврентьевна упала в канаву и сломала ногу. Передвигаться не может, лежит в канаве, взывает к Господу, а сараи у плетня уже горят; если пламя перекинется на бурьян…

– Михаил Андреевич, мы же не хотим туда идти! – завыл раненой выпью Степан.

– Нехорошо, дружище, – скрипнул я зубами. – Ты спал с этой женщиной…

– Точно, – хлопнул себя по лбу коротышка. – О, горе нам, горе… Знаешь, Михаил Андреевич, что-то я очкую туда идти.

– Оставайся здесь, – бросил я. – Помогу женщине и вернусь.

– Да хрена ты вернешься! – завопил Степан. – Пропадешь без меня! У-у, гаденыш! – Он пнул, подпрыгнув, ни в чем не повинного парнишку. – Ну, пошли, чего мы тут стоим?

Все пошло́, естественно, не по сценарию. Географически так сложилось, что Опричинка на севере от нашей избушки, болота – на юге. Мы бежали, пригнувшись, по полю. Митька вырвался вперед; он и свалился первым, когда в лесочке разгорелась отчаянная пальба. Стреляли, возможно, не по нам, но пули из «калашниковых» (а летят они ой как далеко) разлетались куда попало. Мы подползли к подстреленному пареньку. Ночь была достаточно лунной, чтобы заметить дырку в груди, из которой фонтаном хлестало. Помочь пареньку мы уже не могли – он умер мгновенно, пульс не прощупывался.

Березняк по фронту изрыгал автоматные очереди, рвались гранаты. Степан лежал, зажав голову, и жалобно скулил. Я дернул его за штанину и стал отползать. «Скорая помощь на дому», похоже, отменялась. Из березняка повалили люди. Их было человек двенадцать, они бежали в нашу сторону. Оборачивались, стреляли, бежали дальше. Двое повалились – огонь из леса велся плотный. Другие стали перебегать. Мелькали вспышки – лес за спинами бегущих мигал, как рождественская елка. И слева от леса мигало, и справа… Упавших в огороде Казимировны, похоже, выдавили из горящей деревни (или сами пробились), и теперь их оттесняли в сторону болот – то есть прямо на нас. Погоня шла полукольцом, не оставляя беглецам шанса вырваться. И точка, к которой стремилась эта усеченная окружность, располагалась там, где была наша избушка!

Степан очнулся, шустро пополз, отталкиваясь ножками от земли. Но мы уже не успевали. До отступающих автоматчиков оставалось метров семьдесят. Они потеряли еще двоих, у живых падала скорость. Их буквально расстреливали. Поднялись двое, побежали, согнувшись в три погибели. Их прикрывали несколько человек, заливая свинцом атакующих.

– Степан, не шевелись… – прохрипел я. – Может, проскочат, не заметят…

Идея была ошибочной. Первая «партия», уходящая от преследования, могла и не заметить, но те, что шли за ними густой цепью, не заметить не могли. Убьют – кто будет разбираться? Да и Степан не вник моему дурному приказу и пустился наутек – к избушке. Скрипнув зубами, я подхватил лук и пустился за ним. «Ружье оставил!» – пронзила запоздалая мысль. Ладно, толку с этой допотопной двустволки…

– Любомир, здесь кто-то есть! – грохнул за спиной резкий бас.

– Не стреляйте!!! – завопил я. – Мы здесь живем!!!

– Не стрелять! – рыкнул голос, показавшийся мне знакомым. – По тем стреляйте, идиоты!

– Тупак, Онуфрий, прикройте! – забился в тремоло звонкий девичий голос. – Именем Любомира, вы должны это сделать!

Двое послушно откололись от бегущей группы, и тут же загавкал ручной пулемет Калашникова. Атакующие распались, атака захлебнулась. «Какая покорность и самоотверженность, – мелькнула мысль. – Ведь знают, что на смерть остались…» А я уже продрался сквозь колосья бурьяна, перелез через плетень, протопал по дорожке мимо западной стены нашей хатки и вывалился во двор. Бежать в избу и запираться, похоже, смысла не было. Коротышка учащенно дышал за спиной, захлебывался. Худо дело: стрелка тахометра в красной зоне…

– Все, Михаил Андреевич, не могу больше…

– К сортиру!

Я схватил его за шиворот. Мы добежали до середины двора. Пулеметчик на поле еще не отстрелялся, сдерживал атаку.

В спину прогремело: «Стоять!» – и пули из компактного пистолета-пулемета пропороли землю под ногами.

Стоило поумерить прыть. Мы были как на ладони, можно не целиться, чтобы в нас попасть. Я схватил разогнавшегося коротышку, вскинул свободную руку – дескать, сдаемся, рады гостям. К нам бежали шестеро – все, кто уцелел в жаркой схватке. Луна в эту ночь выдалась знатная, размытый свет очерчивал фигуры. Женщина – стройная, вся в блестящем, обтянутая, с развевающимися волосами – валькирия какая-то… Шестеро мужиков – крепко сбитые, одеты кто во что, увешаны автоматами. Яркий свет ударил в лицо.

– А это что за лешак? – выкрикнула девка.

Я хотел возразить, что сама она кикимора, но память напомнила, что я четыре месяца не брился и год не стригся, выгляжу как типичный лесовик, и промолчал.

– Местный, говоришь? – с бархатными интонациями проговорил мужчина. Он приблизился, осветил хлопающего глазами коротышку, еще раз меня.

– И уродец при нем… – фыркнула девица.

– Да сама ты уродка!.. – взвился коротышка.

– Минуточку… – пробормотал мужчина. Дрогнул фонарь. – Луговой?.. Михаил Андреевич?.. Вот так встреча…

– Вы дали правильный ответ, – проворчал я. – Осветите, пожалуйста, лицо… – Голос человека давал основания полагать, что я его узнаю.

– Может, пойдем уже? – нетерпеливо подпрыгивала девица.

Говорящий поднял фонарь и осветил свою чертовски примечательную физиономию. Глаза горели бесноватым огнем – возбудился «мессия» в горячке боя. Черные волосы спадали с плеч, потные пряди прилипли ко лбу. Узнать его было трудно. У человека, с которым я имел когда-то дело, не было ничего харизматического. А этот был ходячей харизмой – от него буквально исходили волны отрицательной энергии. Сильно изменился за прошедший год… Рачной Валерий Львович – бывший начальник службы безопасности Благомора.

– Мое почтение, Валерий Львович… – пробормотал я, впадая в замешательство. Не сказать, что с данным индивидуумом мы водили тесное знакомство – при случае здоровались, обменивались дежурными фразами. В памяти Рачной остался сдержанным, в меру интеллигентным профессионалом.

Люди, оставшиеся погибать, кажется, погибли. Строчили пистолеты-пулеметы, перекликались люди, вставая в полный рост. Бросок – секунд двадцать – и они здесь.

– Вы как хотите, а я пошла… – опомнилась девица.

– Постой, Виола… – Рачной схватил меня за воротник, заговорил, глотая слова: – Ты здесь живешь, Луговой, я не знал… Мы же ладили с тобой, помнишь?.. Окажи услугу – проведи через болота… В долгу не останусь, клянусь, мое слово – кремень… Тебя с этим мелким все равно убьют, кто тут будет разбираться? Эти твари убивают все, что движется…

– А не пойдешь, мы сами тебя убьем! – истерично завизжала девица.

Я все уже понял. Жизнь давала резкий поворот. Теория вероятности – чушь собачья. Маловероятные события случаются сплошь и рядом.

– Степан! – хрипло бросил я. – Веди на Сонькину топь. Ты знаешь короткую дорогу. И выруби, ради бога, свой фонарь, Валерий Львович…

Ночка удалась на славу. Вся честная компания вывалилась за сортир, когда участники погони высыпали во двор и принялись палить в разные стороны. Мы с коротышкой бежали первыми (спасать хотелось только наши жизни). Рачной не отставал – дышал в затылок; словно крылья демона, развевались полы его плаща. Изменился, сильно изменился Валерий Львович… Сзади топала девица, норовила обогнать, но тропа была узкой; фемина толкалась, сыпала проклятиями. Васятинские топи – это несколько квадратных километров заболоченной низины. Мелкий кустарь, дохлые ивы, залежи бурелома, маскирующие опасные участки, масса побитых молнией деревьев, коварных трясин, засасывающих быстро и навсегда. Я неоднократно приходил сюда в меланхолическом настроении, освоил несколько троп, и с нечистью, считающей низину своим домом, кровопролитных войн старался не вести. Но этой ночью на помощь «потусторонних» сил можно было не рассчитывать – не любит нечисть огнестрельного оружия, и если рядом стреляют, предпочитает прикинуться несуществующей…

– Валерий Львович, кто эти люди?

– Спецназ, – коротко бросил Рачной. – Натасканный спецназ, съевший собаку на убийствах…

Мы еще не вбежали в лес. Трава по пояс, под ногами чавкало, островки кустарника возникали то слева, то справа. Растительность уплотнялась, мы бежали практически по коридору, окаймленному плотной ивовой порослью. Погоня ударила дружным залпом. Повалился замыкающий процессию «сподвижник». Свинец ложился плотно, все бегущие попадали в траву. Виртуозно материлась девица.

– Ощера, останься! – скомандовал Рачной. – Прикрой нас!

– Понял, Любомир… – Голос смертника дрогнул. Но ослушаться приказа мужик не посмел – улегся на пузо, разбросав ноги, и упер рожок «калашникова» в землю. А в полумраке уже перебегали неясные фигуры, метались огоньки пламени…

– Неплохо ты их выдрессировал, – оценил я, совершая прыжок по следу коротышки.

– Я старался, – скупо вымолвил Рачной, прыгая за мной. Не повезло – пуля попала в спину; Рачной охнул, упал лицом в траву, затрясся.

– Любомир! – бросилась к нему «боевая подруга», свалилась на колени, стала переворачивать.

– Ух, е… синячище будет… – закряхтел Рачной, вставая на колени. – Спасибо, родная, что не забываешь… Бронежилет, Михаил Андреевич, а ты что подумал? Не волнуйся, бежать смогу…

Собственно, я не волновался, сможет ли бежать Валерий Львович, равно как и вся его прореженная команда. Но бежали они справно. Впрочем, недолго. Ощеру, подарившего нам секунд пятнадцать, уже пристрелили. Спецназовцы валили толпой, старший скомандовал ускорить шаг. И пули их ложились все точнее… Растительный коридор уже кончался, от леса его отделяла небольшая пустошь. Секунды до леса, но под жестким автоматным огнем эти несколько секунд могли стать вечностью…

– Валерий Львович, уж не обессудь, надо бой принимать… – прохрипел я, падая в траву. – Надеюсь, ты своим людям не только мозги мусорил, но и обучал их основам ведения боя?

– Не волнуйся за моих людей… – Рачной вник в ситуацию. – А ну, ложись, земляне! Ушак, Тихомир, к бою! Покажем этим остолопам! Виола, сгинь куда-нибудь на хрен…

– Не сгину, Любомир, – ворчала девица, ворочаясь в траве и стаскивая со спины автомат. – Вместе веселились, вместе и помрем, любовничек, мать твою…

Этот боевой эпизод чем-то напомнил сражение при Фермопилах. На роль солдат царя Леонида мы, конечно, не годились, но тактическая позиция взывала к ассоциациям. Коридор из кустарника, атакующая волна… Спецназ не разобрался в ситуации. Они бежали в полный рост, на инерции. Светлячки фонарей бесились перед глазами. Мы еще не были в этом свете, и не стоило тянуть. Я привстал на колено, вставил прорезь стрелы в тугую тетиву, натянул. Сдавило мышцу в левой руке. Хлопнуло, пропела струна. Со смачным хрустом наконечник порвал чешуйки бронежилета и проткнул тело. Жертва сдавленно вскрикнула, фонарь покатился по земле.

– А лешак-то не промах… – одобрительно заметила Виола.

И мы открыли огонь – все разом. В узком пространстве это было что-то мрачное. Спецназ валился как подкошенный. Умирали, возможно, не все, благодаря кевларовым одеждам – но из строя выходили. Демонически хохотал Рачной, высаживая очередь за очередью. Орала на протяжной ноте Виола – и где Валерий Львович раздобыл это «счастье»? Матерились Ушак с Тихомиром…

Патроны у врагов закончились одновременно. Ругаясь, хлопали себя по поясам и карманам. Поднялись еще двое, побежали, строча от пуза. Я натянул стрелу, послал ее точно в цель… и лук переломился! Вот тебе, бабушка, и… Смельчак свалился в нескольких шагах от меня. Но подбегал второй, вопя, как горластая баба. Свистнуло над ухом – Степан метнул топорик. Отличная возможность применить свои умения на практике. Отточенная сталь взломала грудную клетку, и еще одним спецназовцем на свете стало меньше.

– Уау!!! – восторженно взвыла Виола, вставляя магазин.

– К лесу! – скомандовал я. – Бегом марш!

Мы с коротышкой уже неслись – к чертям собачьим эту войну! Секунды отмерялись в голове ударами кувалды. Кто-то из «сподвижников» – то ли Ушак, то ли Тихомир – после боя уже не поднялся, лежал по стойке смирно. Остальные выпустили несколько очередей и помчались, обгоняя нас. Всей толпой мы влетели в лес, попадали за поваленные деревья. Кто-то закричал – я слышал, как хрустнула кость.

– Луговой, куда бежать? – хрипел Рачной. – Здесь не видно ни зги…

– Оружие к бою, Аники-воины… – Трезвый рассудок мне пока не изменял. – Укрыться за деревьями, ждать… Как пойдут – стреляют все!

Свистопляска не кончалась. Но решение я принял удачное. Взбешенный спецназ выбегал из кустов – им и в голову не приходило, что мы опять устроим им засаду. Автоматы застучали, когда они бежали по открытому пространству. Люди падали, кувыркались. Кто-то попятился, пустился наутек. За ним побежали другие, падали в кусты, зарывались в ядовитый щитовник. Степан метнул второй топор, но, кажется, не попал.

– А вот теперь пошли! – гавкнул я. – Степан, во главу колонны! На Сонькину топь! Валерий Львович – фонарик Степану! У нас не больше минуты, чтобы смыться. Идем по одному, руку на плечо товарища…

– В гробу я видал таких товарищей, – ворчал Степан, – их товарищи в лесах под Тамбовом лошадь доедают…

В какой-то момент я сообразил, что за мной идут лишь двое – Рачной и его подруга (я так и не видел ее лица; готов держать пари, она была страшнее лошади). Последний «рядовой» сломал ногу, прыгая через поваленное дерево. Он жалобно стенал вдогонку, просил не оставлять его в беде, взять с собой, он может прыгать и на одной ноге… Происшедшее покоробило – уж лучше бы Рачной пристрелил своего холуя. Впрочем, когда мы спустились в низину и ветки кустарника сомкнулись за спиной, прозвучала короткая очередь. Оппоненты пленных не брали.

Мы уходили в глубь низины. Затопленных участков вблизи опушки было немного, мокрая земля проседала под ногами, но не засасывала. Деревья и кустарники громоздились стеной. Упавшие деревья висели на живых, залежи ломаных бескорых веток, сучья, вставали баррикадами трухлявые стволы. Степан неплохо знал дорогу на Сонькину топь, и мы практически не останавливались, хотя и двигались по витиеватой траектории. Я приказал Степану переключить фонарь на рассеянный свет – вряд ли за стеной растительности заметят огонек, но рисковать не стоило. Мы забирались в самую глушь – царствие водяного и кикимор. Двигались в колонну, след в след, раздвигая ветки, а где-то проползали, чтобы не повредить глаза. Степан ворчал, что только об этом и мечтал, что у него, вообще-то, свидание и он бы еще мог успеть…

– Ничего не слышу… – хрипел за спиной Рачной. – Виола, ты что-нибудь слышишь? Идут за нами?

– Не слышу, Любомир… – отдувалась девица. – Хор кастратов в ушах… Слышь, Сусанин, как ты думаешь, эти долбоклювы будут нас преследовать?

– Ты у какого Сусанина спрашиваешь? – недовольно проворчал я.

– Да у тебя, блин…

Воспитание эта представительница слабого пола явно получила поверхностное.

– Будут, не волнуйся, – отозвался я. – У них фонари, да и наши следы прекрасным образом отпечатались. Но нас не догонят. Скорость, с которой мы идем, максимальная для этого леса.

– Им еще следы читать надо, – соглашался Рачной. – Как же вышло, Михаил Андреевич, что ты оказался на краю Каратая в столь… хм, скажем, необычном для себя амплуа? Ох, и наделал ты шороха перед своим исчезновением!.. Благомор метал молнии, тебя искали по всему Каратаю, у меня был приказ взять тебя живым, добыть информацию и умертвить самым мучительным способом… Да ты не бойся, столько воды утекло с тех пор, кого сейчас волнуют старые приказы Благомора…

– Не поверишь, Валерий Львович, ни капельки не страшно. А уж тебя-то точно не боюсь. Отбоялся свое, хватит уже. Кстати, если зашел такой разговор, должен доложить, что вся моя героическая деятельность во вред режиму Благомора началась с банальной подставы…

Я стал рассказывать, что никогда не помышлял о диверсиях, с заговорщиками не якшался, напротив, выискивал их и сдавал «правосудию». Благомору был лоялен, а то, что проявлял излишнее любопытство, так это черта характера. Словом, я доставлял удовольствие своей совести, дал ей годичную передышку. Какие уж теперь тайны? Я поведал о злокозненном отношении некоего Стрижака (мир его праху), об уважительных причинах, подвигнувших его на такое отношение. О том, как спелись Стрижак с моим информатором Плюгачом, что из этого вышло – как мы влезли в операцию, проводимую Филиппычем, почему он, собственно, умер (Филиппыч), и о том, что я до последнего момента не верил в существование параллельного мира, на котором и строился главный бизнес Благомора. А то, что в распадке Бушующих Духов случился обвал, повлекший катастрофические последствия, виновен опять же не я, а некий нервный стрелок, плохо читавший инструкции.

– Потрясающее открытие, Михаил Андреевич, – усмехался Рачной, – а ты у нас, оказывается, белый и пушистый… Ну, что ж, поздравляю, хотя бы для тебя эта история закончилась благополучно.

– Это трудно назвать благополучным исходом, – возразил я. – Предпочел бы съездить в параллельный мир, где победила социальная справедливость, укатить на тамошнее Таити и спокойно поплевывать в море.

– Думаешь, тамошнее Таити сильно отличаются от нашего? – развеселился Рачной. – Выбирайся из Каратая и дуй в Океанию – уверяю, тебе понравится.

– А сам-то, Валерий Львович? Вот скажи, какого хрена – с твоим-то опытом и возможностями – остаться после катаклизма в Каратае, да еще и податься в «мессии»? Чем ты думал? Ты же информированный человек – знаешь, что делают с теми, кто подбирает валяющуюся под ногами власть…

– Ты тоже, Михаил Андреевич, неплохо информирован для болотного жителя. Виола не даст соврать…

– А Виола, Любомир, никогда не даст тебе соврать, – проворчала девица. – Впрочем, если решишь соврать, то тоже дам.

– Она у меня чудо, – похвастался Рачной. – Любим друг друга до полного изнеможения. Она прекрасно знает, кто я такой, и я о ней все знаю… О чем это я? Не поверишь, Михаил Андреевич, но после памятных событий все выходы из Каратая оказались заперты…

Собственно, не все. Несколько месяцев назад, после откровений пьяного старожила, я отправился в дорогу. Плутал по тайге, пролез по карстовым ручейкам через Волчью Гриву и всплыл, ни много ни мало, в России! Помню страх, охвативший меня после прозрения. Я кинулся обратно, и несколько дней после этого не мог успокоиться – глушил первач, запивая его бражкой… Несложно догадаться, что я промолчал.

– И какими бы рычагами я ранее ни орудовал, – продолжал Рачной, – это то же самое, что биться о бетонную стену. Просто НЕКУДА бежать! Невероятно, позорно, но факт. Куда ни кинься, везде отлуп. Каждую дырочку перекрыли, и не пробьешься даже с ротой автоматчиков. Прорывался, кстати. Потеряли почти всех… И лазейка в распадке Бушующих Духов, благодаря стараниям некоторых – не будем показывать пальцем, – оказалась заколоченной. Да и толку от нее – вертолетный парк оказался под контролем неустановленных лиц… снова стыдно признаться – даже мне со своими возможностями не удалось установить, кто эти парни. А базу в Журавлином тупо заминировали, все машины угнали в неизвестном направлении…

– Но «вертушку» для побега из Каратая ты все же добыл, – напомнил я.

– «Вертушка» не моя, – фыркнул Рачной. – Спецназ, с которым мы имеем дело, – не ангелы божьи, которых невозможно убить. Обычные наемники, получившие задание. Их можно объегорить, угнать у них «вертушку»… Не спорю, допустил ошибку. Не открою Америку, если скажу, что все до единого жители Каратая стали в один прекрасный день участниками дорогостоящего эксперимента. Плевал я, какие у него цели и кто замазан. Стряхнули режим, уничтожили все, что возводилось десятилетиями, – и сидят, смотрят, что из этого выйдет. А кто задумает навести порядок на ограниченной территории – заметь, не все они сволочи, – к тому приходят гости и без долгих разбирательств спроваживают на тот свет…

– Ты говоришь, за Каратаем наблюдают?

– Легко, Михаил Андреевич. Мы лично ловили этих парней, хотя и трудновато их поймать. На джипах разъезжают по дорогам – а джипы, между прочим, бронированные, щетинятся оружием, а внутри – любое средство связи, какое душе угодно, вплоть до спутниковых телефонов…

– Ну, может, это какие-то продвинутые местные…

– Да ни хрена они не местные! – подала голос Виола. – Казачки засланные. Опрятные, упакованные, побритые – в натуре, мачо… В середине мая мы их где-то подловили, да, Любомир? Стопку газет нашли в бардачке. «Желтая» пресса, чисто время убить. И датированы газеты концом апреля и началом мая текущего, между прочим, года. Это говорит о чем-то?

– Да уж точно говорит… – задумался я.

– Ага, и колбаса в вакуумной упаковке, – добавил Рачной. – Произведена за шесть дней то того, как мы их тачку тросиком зацепили. Пообщались с парнями, прежде чем умертвить. Один из Норильской конторы УФСБ, другой из самой столицы – вроде как аналитик при информационном холдинге. В командировке парни. Работают втемную – за нормальные деньги. Ни хрена, конечно, не знают, кроме пары прямых руководителей. Задание чисто конкретное – картинки с натуры, фото– и видеосъемка, никакого контакта с населением. А еще поведали по секрету, что над Каратаем висят как минимум четыре спутника и с любопытством взирают, чего мы тут делаем… В общем, не был я «мессией», Михаил Андреевич. Все эти потуги отдавали бы сельской художественной самодеятельностью. Проще надо быть. Мыкался по Каратаю с группой доверенных лиц – вон, Виолку подобрал, она как раз банду из девчат сколотила, ей-богу, ангелы Чарли… Не состоялась, в общем, мирная жизнь. Не мог сидеть на месте. Но на власть в масштабах всего Каратая не претендовал, религий не придумывал – не дурак, понимаю, где проходит грань «дозволенного». Обосновался с группой в девяносто рыл у речки Подкол недалеко от Веприно в долине Падающей Воды; хулиганили помаленьку, хотя и не сказать, что сильно обижали местных. Народ к нам потянулся за защитой… пришлось погоняло себе изобрести, все такое. Ребята лояльные были, не отнять. Не обижал я их, заботился, с пониманием относился к проблемам личного состава…

– В общем, перегнул, – хмыкнул я.

– Не согласен, – возразил Рачной. – Профилактическая акция – я так считаю. Разнюхали, кто я такой, – а чего уж греха таить, влияния у меня при Благоморе было предостаточно, работу налаживать я умел. Решили избавиться от греха подальше, пока не пришлось подгонять целую армию… Ну, и повозились они с нами, верно, Виола? – В голосе Рачного зазвенела гордость за «удачно проваленную работу». – Они же не знали, что подходы к лагерю изобилуют приятными сюрпризами… Числом задавили, суки. Но зато мы «вертушку» у них умыкнули из-под самого носа…

Девица благоразумно помалкивала, и у меня стало складываться впечатление, что не такая уж она и глупая. Причин для гордости совершенно не было. Каким бы профи ни был Рачной, а потерял он всех своих людей, да и ночь еще не кончилась…

Метров через двести Степан объявил, что мы входим в царствие смерти, и желающие могут помолиться. Потом он долго занимался сексом с грудой бурелома, после чего заявил, что, кажется, заблудился – что-то раньше этой груды тут не было.

– Завели, демоны, – вздохнула Виола.

Степан тут же начал кричать, что претензии не принимаются, что в его планах на текущую ночь значилось совсем другое, что он может уйти – возможно, его еще ждут, – и если нам не нравится, можем сами прокладывать дорогу. Я быстренько уверил его, что нам все нравится, кроме слова «заблудился», и на его месте я бы использовал эвфемизмы. Подходящая тропа, впрочем, нашлась, и мы двинулись дальше, прислушиваясь к аппетитному чмоканью из болота.

Погоня не успокоилась, за нами шли. Время от времени мы вставали и делали уши веером. В отдалении перекликались люди. Ощущение было жутковатое. Но план, как обвести погоню вокруг носа, уже созрел. Я вспомнил про островок посреди Сонькиной топи – наткнулся на него случайно еще осенью, когда совершал «ознакомительную» прогулку, вызванную большой депрессией и желанием поиграть в русскую рулетку. Со стороны казалось, что шапка размочаленного кустарника произрастает прямо из воды. Но впечатление было обманчивым. В центре этой шапки имелся заросший мохом бугорок метров полутора в диаметре, практически не заметный со стороны. Помнится, я провел там ночь, став объектом внимания парочки нематериальных субъектов (благо фляжка с самогоном оказала добрую службу), а утром отправился дальше – воевать с депрессией на суше.

– Так, внимание, – сказал я, отыскивая взглядом приметную трехствольную иву – хороший ориентир. – Позволь, Степан, перехватить бразды правления. Идите за мной, и ни шагу в сторону. Просьба не удивляться, если вода дойдет до пояса, – в этом месте не топко. А вот немного слева и справа…

В гнетущем молчании мы хлюпали от ивы до островка. Вычислить наши следы загонщики теперь не могли – те попросту обрывались. По логике вещей, мы должны были отправиться на юг, а никак не в сторону – а именно в стороне и расположился островок. Мы медленно шли, ощупывая дно. Вода заливала щиколотки, холодила бедра.

– Ох, завел ты нас, Михаил Андреевич, ох, завел… – урчал Рачной.

– А что, отличное местечко для романтических свиданий, – пыталась шутить Виола.

– Вот только не надо про свидания… – тоскливо бубнил за спиной коротышка. И вдруг издал булькающий звук. – Эй-эй, а вы не забыли, что я вам тут не Гулливер?.. Ой, куда это я?

– Спокойно, мелкий, держу, – ухмыльнулась Виола. Я повернулся, перехватил у нее под мышки возмущенного коротышку и донес до островка, где погрузил в ивовый молодняк. Он выбирался из него, отфыркиваясь, злой, как черт.

– Ползите за мной, – шепнул я, перебираясь на противоположную сторону бугорка. – Здесь мох, постарайтесь окопаться, забраться как можно глубже. Фонари эти заросли не пробьют, но если ребята решат поупражняться в стрельбе наобум…

Мы вгрызались в сырую землю, замирали. Холод осваивал организм; застывали ноги, околевала поясница и першило в горле.

– Не вздумайте кашлять, – предупредил я. – И что бы ни происходило, не шевелитесь.

– Да уж не маленькие, сообразим, – кряхтел Рачной, гнездясь на клочке «жилплощади».

– А вдруг нас найдут? – гулко прошептала Виола.

– Что значит «вдруг»? – пошутил Степан.

– Если найдут, то убьют, – отозвался я. – Может, не будем о плохом? Что, Валерий Львович, не царское это дело – гнить в болоте?

– Ох, не царское, сын мой… – подыграл Рачной.

Мы всматривались в темноту. С севера надвигалось несчастье. Огоньки плясали между деревьями – спецназ двигался по нашим следам в колонне по одному. Бойцы не спешили – осваивать «легкие планеты» их не обучали. Они еще были далеко.

– Как же ты, Валерий Львович, со своей могучей службой проглядел такую охренительную заподляну? – спросил я. – Взорвать Каратай – это не бомбу бросить. Требуется длительная подготовительная работа. Заброска диверсантов, закладка взрывчатки во множество мест… Нужно срочно ослепнуть, чтобы такое проворонить, разве нет? И без предательства на высшем уровне не обошлось. Но ты, я думаю, не предатель – судя по тому, что год уже мыкаешься по Каратаю в интересном положении…

– Уж мне ли об этом не знать, – усмехнулся Рачной. – Не поверишь, Михаил Андреевич, проворонили. Гениальная работа. Не припомню ни одной отвлекающей акции. Ночь на первое августа – и вдруг перед рассветом все взорвалось! Словно Гитлер напал на Советский Союз. Сотовые вышки накрыли одновременно – и разом никакой связи. А без связи в наше время… Не знаю, как в других местах, а в долине Черного Камня и Мерзлом Ключе даже пикнуть не успели. Я с какой-то телкой ночевал – Благомор перед этим за ненадобностью выкинул, а я подобрал… прости уж, Виолетта, мы тогда еще не были знакомы…

– Да, ладно, Любомиша, не напрягайся, – шепнула девица. – Из меня тоже ангелок в ту пору был начинающий…

– Инфраструктура просто развалилась. Взорвали гидроузел на Сарагаше, перебили центральный кабель, силовые установки, обесточили всю следящую и записывающую аппаратуру… Важных шишек из окружения Благомора стреляли как куропаток – явно знали, где ночуют. Телку, что со мной спала, свинцом накачали, а я в окно успел выпрыгнуть. Паника царила всюду. Взрывы, мины свистят, резиденция Благомора развалилась, как картонная. Обломки зданий просто скатывались с террас, перегораживали распадок… Люди разбегались. Сопротивления почти не было – да и кому его оказывать? Выжил ли Благомор, хрен его знает – информации на сей счет не поступало; да и впоследствии, сколько ни говорил с людьми, никто ничего не слышал. Потом уже узнал – в Мерзлом Ключе комендантскую роту подняли по тревоге, выдвинули на позицию – офицер попался боевой. Но прилетела «Черная Акула» – и давай крошить, мало кто успел выбраться… Та же история с головорезами Тихомирова. Пьяные были в стельку, напоили их под корень – вроде шмары какие-то в гости приходили… казарму заблокировали, а когда полуголые стали выскакивать, их просто клали штабелями. Брестская крепость, блин… Мне еще повезло – успел на машине вырваться, пока распадок не завалило, отлежался сутки в камышах недалеко от Тарбулы…

– Да хватит вам трепаться, – ворчливо бросила Виола. – Сейчас начнется…

Больше всего на свете я ненавидел бегать по Каратаю без оружия. Уж лучше без рук, без ног, без мозгов, но обязательно с убивающим устройством, пусть даже примитивным! У Рачного был «Кипарис», у Виолы – мелкая штуковина вроде «узи», но патронов оставалось с гулькин нос. Впрочем, если бы нас обнаружили, то и их бы истратить не дали.

Голоса приближались, чавкала земля под сапогами. Мы зарывались в прелую жижу, старались не дышать. Кто-то выкрикнул, что он не видит следов. Ура, искомые объекты утонули в болоте! Начальственный голос резонно предположил, что всей толпой мы утонуть не могли, и не хрен тут радоваться, вперед! Пятна света прыгали по кочкам, по редким деревьям, по заросшим ряской окнам. Кто-то крикнул, что видит тропу, сделал шаг. Товарищей поблизости не оказалось – несчастного засосало по грудь. Пока подбежали, роняя фонари, он уже вытягивал шею, что-то хрипел. Ему тянули стволы, но он не мог оторвать от тела руки, а когда преодолел сопротивление болота, сила засасывания только возросла. Трясина с удовольствием приняла жертву и вкусно чмокнула – мол, можно еще. Люди заволновались; кто-то крикнул, что пора убираться. Но сворачивать операцию приказа не было. Командир хрипел, что лично пристрелит любого, кто отступит, – вперед, трусы! Как в анекдоте: половина налево, половина направо, остальные – за мной…. Бойцы ворчали, но повиновались. Кто-то оступился, испуганно вскрикнул, его успели вытащить и наградить оскорбительными эпитетами. Кто-то, балансируя на узкой тропе, крикнул, что, кажется, нашел стежку, но восторг его потонул в брызгах и хоровых матерках. Степан судорожно вздрогнул, я почувствовал толчок. Почувствовала и Виола, окопавшаяся справа от коротышки.

– Что, мелкий, – шепнула, – птичку жалко?

– Да шла бы ты, – буркнул Степан.

– Так я и шла, – фыркнула девица. – Сами завели.

Отряд спецназа нес тяжелые потери. Сколько полегло их в долине Падающей Воды, сколько в Опричинке, в потасовке с нами – а тут еще прожорливая Сонькина топь… Бойцов оставалось совсем немного. Люди тонули, к ним никто не рвался на помощь – шаг влево или вправо в этой мышеловке означал скорую смерть. Кто-то бросился назад, но не нашел дороги; мучительный крик возвестил, что ход оказался неверен. Люди бултыхались, хватались за деревья. Кому-то хватило выдержки, и он яростно работал шестом; потом объявил, что нащупал что-то твердое. Мы лежали ни живы ни мертвы. В этом хаосе, что творился в радиусе тридцати метров, любой желающий мог случайно набрести на островок. Но уцелевшие, кажется, уходили. Силуэты людей, вставших на тропу, мелькали за деревьями. Я облегченно перевел дыхание. Но нет, выявился отстающий – барахтаясь в жиже, он выбрался на бугорок, заметался, крикнул: «Подождите!» Из хвоста колонны товарищу по оружию посоветовали поднажать – мол, семеро одного не ждут. Он перепрыгнул на соседний бугор, поскользнулся, упал, выронив автомат. Пока выискивал его в сыром лишайнике, колонна ушла. Фонаря у бойца не было. Ругаясь сквозь зубы, он метнулся влево, вправо, погрузился в воду, пулей из нее вылетел… и оказался на тропе от «троекратной» ивы к нашему острову. От страха он перестал соображать. Увидел шапку кустарника и бросился к ней, вздымая тучу брызг. А я уже летел навстречу, вспоминая основы диверсионно-разведывательной деятельности. Толчок, бросок – с целью вывести из равновесия, легонько придушил, дабы не шумел, и когда тот обмяк, выволок на бугорок и бросил на свободный пятачок.

– И куда нам прикажешь транспортировать это тело? – забрюзжала Виола. – На хрен он нам сдался? Тут и так тесно.

– Луговой добыл «языка», – сообразил Рачной. – Хотите о чем-то поговорить? И обстановка не смущает?

– Дружки хватятся, – пискнул Степан. – Ты чего, Михаил Андреевич, белены объелся?

Я не стал им объяснять свою мотивацию. Могли бы догадаться, что, доберись этот парень до островка, поднялся бы хай, и уцелевшие спецназовцы побежали бы обратно. Я избавил бойца от необходимости носить оружие, забросив за спину компактный девятимиллиметровый «Кедр» (тридцать сантиметров в сложенном виде!), растолкал по карманам запасные магазины, и когда он начал выбираться из прострации, сжал ему горло, чтобы не орал. Спецназовец засучил ногами; на них предусмотрительно уселась Виола (фигурка у нее было достаточно гибкая), и дрожь бойца приняла локальный характер. Я терпеливо ждал.

– Дыркин, ты где? – прокричали из темноты.

– В Хургаде, – хихикнула Виола.

Боец предпринял попытку вырваться, и Виола закачалась, как на качелях. Я усилил нажим на трахею. Секунды молоточками стучали по вискам.

– Трындец Дыркину, – неуверенно предположил пессимист.

Они кричали еще нескольких минут. Кто-то предложил вернуться и поискать горе-вояку, но идея не нашла поддержки в рядах соратников. Они решили, что Дыркин утонул или дезертировал с «поля боя», и отправились дальше своей дорогой разочарований. Я ждал, считая секунды десятками.

– Что-то завис ты, Михаил Андреевич, – осторожно вымолвил коротышка. И проворчал, обращаясь к «задержанному»: – Ну, чего смотришь? Ты умер.

– Нам нужны твоя одежда и мотоцикл, – зловеще сказала Виолетта.

– Слушай, парень, – пробормотал я, – коллеги шутят. Сейчас тебя отпустят, но первый же вопль станет предсмертным. Стоит оно того?

Боец затряс головой, чего-то замырчал. Я убрал руку, и он начал хрипло доказывать, что убивать его ни в коем случае нельзя, у него семья в Экибастузе, двое маленьких деток, а он в семье один кормилец. Я направил ему в лицо фонарь, любезно предложенный Рачным. В принципе, я подозревал, что ничего таинственного в этих «ликвидаторах» нет. Страшно, когда они наваливаются под покровом ночи, но и сами отчаянно трусят, оставаясь наедине со смертью. Спецназовцу было за тридцать; сухощавый, малопривлекательный, он дрожал от страха, как кролик. Стандартная униформа – буро-зеленый камуфляж, пояс-портупея с чехлами для гранат, ножей и прочих приспособлений, облегчающих жизнь солдату удачи. Шапочка из мягкой ткани, способная трансформироваться в маску, а при желании – и в сетку от москитов.

Допрос прошел без осложнений, но нужной информации я не добыл. Господа «конспирологи» неплохо зашифровались. Информацией об устроителях «конца света» в Каратае Виталик Дыркин не владел. Устроители ЧЕГО? Что такое Каратай? Биография стандартная. Чечня, десантная дивизия, еще раз Чечня, теперь уже в качестве контрактника. Ничего не умеет, кроме как воевать и убивать. Отлучение от армии за аморалку, на этой аморалке и женился, переехал в Казахстан, на родину супруги. Безденежье, пьянство, депрессия, выгодное предложение от серьезных людей поработать по специальности и поменьше любопытствовать. Сумма контракта устроила – не такая большая, чтобы насторожить, но и не маленькая, чтобы отказаться. Вопросы Виталик не задавал, вернулся в Россию. Тренировочный лагерь на севере Томской области (где люди в принципе не живут), жесткий тренинг, психологическая обработка, инструктажи… Никто не знал, куда их везут, но в головы вдолбили, что на той территории, где им дадут развлечься, законы РФ не действуют, и за всякие «мелкие» убийства судить не будут. Однако дисциплина, соблюдение инструкций и выполнение приказов – это святое. Мародерство, вольница – недопустимы. Не умеешь работать в коллективе – до свидания. Чувствителен к виду крови и человеческим страданиям – лучше сразу уходи (не забывая о данной подписке). Отработать Виталик успел неделю. Две ночные операции, когда наемникам ставилась конкретная задача на уничтожение. Десантирование в «квадрате 16–38», Змеиный кряж, уничтожение колонны людей, передвигающихся в северном направлении. Кто такие и куда шли, объяснить «забыли». Сопротивление было незначительным. Поставленную задачу выполнили блестяще. Несколько дней передышки, и следующий пункт назначения: долина Падающей Воды…

– Далее понятно, – проворчал Рачной, – Хреновый из тебя «язык», дружище. Ты закончил познавательную беседу, Михаил Андреевич?

– И куда его теперь? – фыркнула Виола. – Присоединим к армии твоих фанатов, Любомир?

– Не убивайте, прошу… – захрипел Виталик, разглядев плотоядный блеск в глазах Рачного. – Я никому не скажу, я всего лишь исполнял приказы…

– Подожди, Валерий Львович, – встрепенулся я. Кончать этого неудачника я не собирался – не обзавелся привычкой резать безоружных. Но в свете фонаря уже блеснул нож Рачного; «безопасник» провел им по горлу спецназовца и пинком отправил парня в болото, пока тот не забрызгал всех кровью.

– Как консервативно, – проворчала Виола.

– Он убил его, да? – вытянул шею коротышка.

– Паршивый из тебя гуманист, Валерий Львович, – признался я. – Боюсь находиться с тобой в одной компании – ведь прирежешь же ненароком.

– Не трусь, Михаил Андреевич, – в голосе «мессии» зазвенели обиженные нотки. – Рачной своих не убивает, забыл?.. А куда прикажешь его девать? Отправить в нокаут на пару-тройку часов? А потом? Только не говори, что мы уже куда-то уходим.

И хрен ведь поспоришь. Не могли мы в ближайшие часы покинуть гостеприимный островок. Везение – штука капризная. Батарейка в единственном фонаре садилась. Бродить по болоту в темноте – занятие увлекательное. Не стоит сбрасывать со счетов и неожиданную встречу со взбешенным бродячим спецназом. После недолгого препирательства (Степан не понимал элементарных вещей, соседство этой парочки его тяготило) мы пришли к соглашению: до рассвета ночуем, а утром пойдем на юг – до выхода из низины не больше версты. А там уж наши дороги, слава богу, разойдутся – мы со Степаном вернемся в Опричинку, а эти двое пусть катятся куда угодно. «Быстрее бы утро, быстрее бы утро», – твердил Степан, ворочаясь в своем сыром ложе. А я боялся, что к утру мы подхватим воспаление легких и будем просто не в состоянии куда-то идти. Утешало, что ночь была достаточно теплой. Несколько раз я просыпался от тяжелого кашля, мучительно засыпал, оборачиваясь вокруг самого себя, жался к коротышке и даже чувствовал, как колотится его маленькое сердце; проклинал Его Величество Случай, всегда объявляющийся так некстати…

Лишь к рассвету меня сразил тяжелый сон. А едва рассеялась кислотная хмарь, мир взорвался! Мы проснулись от жуткого грохота. Над островком зависло серое брюхо вертолета. Полег кустарник, тряслись деревья, сбрасывая редкую листву. Элементарная мысль никому из нас намедни в голову не пришла. Куда уж проще – дождаться рассвета и осмотреть болото с воздуха. Здесь нет густого массива, деревья разбросаны, и сверху все прекрасно видно. И островок, окруженный кустами, как тонзура католического священника…

– Полундра!!! – опережая меня, заверещал коротышка. Брюхо вертолета, покачиваясь, отъехало в сторону, застучал пулемет.

– Суки! Твари! Волки позорные! – гремел Рачной.

Я видел, как исказилось в гневе его лицо. Он вскинул автомат, застрочил, не целясь… и рухнул с окрасившейся головой на свою ополоумевшую от страха подругу. Мы с воплями разлетались в разные стороны. Болото уже не представлялось чем-то ужасным. Оно давало шансы выжить – в отличие от ливня свинца, взорвавшего островок. Я отбросил автомат, нырнул в воду… и чуть не слился в объятиях с Виталиком Дыркиным, который, оказывается, всю ночь плавал вокруг островка, оберегая нас от посягательств нечистой силы. Как я благодарен был этому трупу… Он оказался точно надо мной и принял на грудь предназначавшийся мне свинец. Покойник сотрясался от пуль; я вцепился ему в куртку, обвил его ногами и потащил за собой на дно. Повезло, что непосредственно вокруг островка топкой жижи почти не было. Не знаю, от чего это зависит. В двадцати шагах засасывает моментально, а здесь можно плавать (хотя и недолго). Пули штриховали толщи воды, взбивали ил на дне, он вставал столбом. Я расстался с Виталиком (никогда не думал, что обниматься с покойником такое удовольствие), поплыл во встающую со дна муть, ткнулся в тяжелую сучковатую корягу, начал ее переворачивать. В итоге она оказалась на мне, вонзилась сучком в пах и придавила ко дну. Я дурел от боли, кончался воздух в легких, но я терпел. В ушах звенело, я ловил звуки, доносящиеся словно из другого мира. Пулемет уже не строчил, но вертолет еще присутствовал. Трещал потрепанный двигатель, ходуном ходила вода. Я чувствовал, что протерплю еще несколько мгновений, а потом взорвусь или утону. Голова превращалась в надутый шар, ядовитая желчь растекалась по горлу. Все, это был предел. Извиваясь, я выбрался из-под коряги, придавившей меня ко дну. Затрещала куртка – сучок держал ее мертвой хваткой. Но я не оставил болоту самое ценное. Вынырнул с выскакивающими из орбит глазами, судорожно хватая воздух. Вертолет уже удалялся, скребя пузом кроны деревьев. Я выполз на сухое, отдышался. Виталик Дыркин снова плавал рядом, косил лиловым глазом, словно предлагал поблагодарить. Я взобрался на островок. Кустарник порвало свинцом, от него практически ничего не осталось. Труп Рачного превратился в решето, и бронежилет не помог. Я подобрал автомат – вроде целый, только рукоятка треснула. Начал озираться. Только я и остался? Коротышка, хватит издеваться… Рвотная масса потекла по горлу, я сложился вчетверо; меня рвало, голова трещала. Я заставил себя собраться, забегал по островку, всматривался в воду. И закричал от радости: из-за массивного ствола ивы, изогнутого у основания, выплывали большие выпуклые глаза, подаваясь в мою сторону – словно жаба покоряла водную гладь. Камень свалился с души, и я пустился в пляс, подбрасывая автомат.

– Уже можно? – хрипло спросила «жаба», подплывая к островку.

– Нужно! – завопил я, вылавливая за шиворот коротышку.

Он практически не пострадал, если не считать порванного уха. Вертелся, сдирал с себя ряску и тину, неподражаемо ругался. Покосился на покойника, плавающего в воде, на труп Рачного, на меня, задумался – кого-то не хватало. Посмотрел по сторонам, крикнул как-то робко:

– Эй, как тебя, ты живая? – Подождал, не дождался ответа, посмотрел на меня. – Ну, и слава богу…

Внезапно вода у него под ногами буквально взорвалась – словно гранату бросили! – и из мутных глубин вырвалась болотная кикимора. Она колотила по воде, с макушки свисали дары болота, глаза затравленно блуждали, грудь вздымалась. Мы с коротышкой расстроенно переглянулись – сюрприз, бывает же такое… Я протянул руку:

– Давай кочерыжку.

Виола ее проигнорировала, выползла из воды, затрясла Рачного. Посидела в оцепенении несколько секунд, повернула к нам незрячие глаза – страшная, потрясенная, вся какая-то скукоженная…

Примерно в восемь утра, по уши грязные, злые, дважды упавшие в болото, мы вывалились на цветущий луг, примыкающий с юга к Васятинским топям, и упали в траву. Вертолеты не летали, рейнджеры местность не прочесывали, за все время нашего героического прорыва через болото мы не встретили ни одного человека. Спецназ одержал пиррову победу и удалился на базу. На спутников страшно было смотреть (на меня, наверное, тоже). Обалдевший коротышка был похож на сплющенного взъерошенного медвежонка. У девицы заплетались ноги, волосы покрылись болотной «краской», лицо приобрело землистый оттенок. Глаза, ввалившиеся в глазные впадины, бессмысленно сверлили пространство. Ее как-то странно выгибало, корежило; она то плакала, то нервно смеялась и разговаривала сама с собой.

– Послушайте, гражданка, вы бы прекращали этот цирк, – недовольно ворчал Степан. – Знаешь, Михаил Андреевич, мне кажется, эта тетка – полная и безнадежная дура. А от дур одни неприятности. Возьми, например, пулю…

Не договорив, он уснул с открытым ртом, в который чуть не влетела пчела – хорошо, я успел ее отогнать. Я тоже уснул – с неясной тревогой относительно свалившейся на наши головы «красотки». Проснулся я от сдавленного стона. Виола не спала. Она вертелась, продавливая изящной попкой воронку в земле. Руки при этом болтались, словно принадлежали не ей, а кому-то другому. Женщина задирала голову к небу, скрипела зубами. Странно, я до сих пор не мог понять, какое у нее лицо – оно превратилось в искаженную маску землистого цвета. «Переживает потерю любовника?» – озадачился я.

– Поздравляю, Михаил Андреевич, – подполз ко мне коротышка. Он тоже проснулся от женского стона. – Мы с тобой подобрали не только дуру, но и законченную опиоидную наркоманку. Ломка у мадам, типичный абстинентный синдром…

И как я сразу не сообразил! Давненько не встречали мы наркош в затерянном уголке. Люди здесь простые, довольствуются похмельем. Девице требуется доза – и, пока не получит, изведет и себя, и нас! У одних ломка начинается через сутки после последнего укола, у других – через четыре часа… С нарастающим ужасом я смотрел, как Виола впадает в судорожное состояние, превращаясь в куклу с разболтанными шарнирами; хлещет себя по щекам, трясет головой, словно избавляется от проклятия… Физиономия то краснела, то чернела, то покрывалась фиолетовыми пятнами. Страдая мышечными судорогами, она стащила со спины миниатюрный рюкзачок и принялась в нем ковыряться.

– Чего она там ищет?

– Да уж не томик поэзии Cеребряного века, – мрачно ворчал коротышка. – Ничего она там не найдет. Была бы доза, давно бы нашла. У любовника все осталось – тут и к бабке не ходи…

– Что же делать будем, Степан? – в отчаянии стонал я. – Может, пристрелим ее?

– Ну, не знаю, Михаил Андреевич… Сообрази ей дозу. Угости даму потрахаться, в конце концов; может, отвлечется…

Я чуть не треснул его за такое предложение. Виолу ломало рядом с нами, при этом она не видела нас. Отбросила рюкзачок, уставилась в пространство отсутствующим взором. Пот катился со лба. Дрожала – буквально взрывалась – оттопыренная нижняя губа. Потом она немного успокоилась и улеглась, обняла прижатые к животу колени. Я тоже расслабился; подкрался морок, потащил в долину грез. А когда повторно очнулся, бушевало второе действие спектакля. Но что-то в поведении девицы изменилось. Такое ощущение, что ей стало весело, но физическое состояние не позволяло насладиться житейской радостью. Она хихикала, зажав виски ладонями, потом легла на спину и запрокинула голову. Организм отвергал состояние покоя – перевернулась на сто восемьдесят, потерлась носом о липкий глинозем. Я перехватил сконфуженный взгляд коротышки.

– Что это с ней, Степан?

– Мухоморчиков пантерных облопалась… – Степан смутился и отвел глаза.

– Где взяла?

– Так это… я принес ей из леса, их там тьма-тьмущая… А что? Всего лишь пара нераскрывшихся шляпок, вполне себе магический гриб…

Последовала бурная сцена. Я кричал, что не потерплю потакания наркомании в наших рядах и что отныне он не должен реализовывать безумные идеи без моего ведома. Может, ей еще и героинчика сообразить на дорожку? Может, мы и сами за компанию с ней чего-нибудь пожуем – чтобы одной не скучно было питаться?

– Не ори, – поморщился коротышка, дождавшись паузы в моей решительной отповеди. – Ну, да, возможно, выбранная тактика оправдала себя лишь частично. А что еще я должен был делать? Пристрелить к чертовой бабушке? Ты уснул, а она давай тут колбаситься – думал, придушит нас с тобой. Ну, сбегал в лесок… Загадка природы, Михаил Андреевич. Грибы, растущие на окраинах наших болот, имеют интригующее свойство. Их не надо сушить, варить, да и мухоморами их можно назвать лишь с натяжкой. Главное – с дозой не перебрать. Четверть грамма грибной, хм, плоти на килограмм твоего веса – самый оптимум. Лично не пробовал… боюсь, что понравится… но кое-кто из сельчан их пользует с большой охотой. Поп Окакий, говорили, перед проповедью грибки пожевывал – ну, ради пущего вдохновения, дабы подняться над недостойной мирской суетой… Бродяги разные потребляют; нечисть – так та вообще без этого продукта жить не может… Эффект, как от ЛСД, Михаил Андреевич. Ошеломление, бредишь, дрожишь, в восторг впадаешь, хреновое настроение проходит…

А Виолетта вдруг почувствовала, что она не одна, и приподнялась, обратив в нашу сторону отчасти осмысленный взор. Уселась в позу отдыхающего турка, задумчиво посмотрела на собственную грязную руку, провела по лицу, отметив «неродные» неровности, брезгливо поморщилась.

– С возвращением, мэм, – махнул я ладонью.

– Туда, – выстрелил пальцем коротышка. – Называется лес. Два шага за деревья – будет ручей. Помойся, почистись, сделай укладку, всю фигню…

Обошлось без нервных сцен. Виола поднялась и плутающей иноходью удалилась за деревья. Пока она отсутствовала, мы со Степаном вяло дискутировали. О перспективах возвращения в деревню, о свалившемся на нас несчастье с неплохой фигурой, о планах на дальнейшую жизнь, о том, что хорошо бы помыться, но почему-то не хочется. Какая необходимость? Грязь – надежнейший камуфляж…

Девицу не подгоняли. Времени у нас был целый эшелон. Чем дольше мы сидели на краю цветочного луга, тем дальше удалялся спецназ. Мы даже тешили себя надеждой, что девица не вернется – сообразит, что не вписывается в наш коллектив порядочных людей, усовестится и уйдет на болото умирать. Но Виола оказалась не из таких. Мы грызли травинки, вяло переругивались, подставляя солнцу для «обработки» мокрые бока, когда послышались шаги, тяжелый вздох, и тело, обладающее сравнительно малой массой, опустилось в траву. Мы обреченно повернулись. И ошалели от изумления.

Она была хороша. Я бы даже сказал, неприлично хороша. Напоминала Монику Беллуччи – а красота последней, как известно, неоспоримый факт. Она сидела перед нами, скрестив ноги, и угрюмо нас рассматривала. Вьющиеся черные волосы еще не высохли, но смотрелись здорово, обрамляя лицо и изящно спускаясь на плечи. У Виолы были красивые черные глаза, оснащенные густыми ресницами, приятные ямочки на щеках. На мочках ушей серебрились «гвоздики» с рубином. Фигура у девицы была практически идеальная: популярный в народе третий размер, длинные ноги, осиная талия. Худые пальцы «пианистки» со срезанными под корень ногтями и остатками мутного лака слегка дрожали, что было, видимо, их привычным состоянием. Девицу не портило даже черное родимое пятнышко посреди высокого лба – удобная, кстати, штука, если надо прицелиться.

– Песец, я в шоке… – признался коротышка. – А она ничего так, да, Михаил Андреевич? С пивом потянет. Вроде другой была… Напомни мне, это правда, что в женщине должна быть загадка?

– Маленькая загадка, – поправил я, показав пальцами, какая именно. – А не кроссворд на две с половиной страницы.

– Сейчас пошлю, – проворчала девица. – И даже в морду, если повезет.

У нее бы был приятный мелодичный голос, не опошляй его нотки вульгарности. Мы поедали Виолу глазами. Ассоциация с «ангелами Чарли», видимо, была не ошибочной. Тело девицы плотно облегал отливающий синью прорезиненный костюм, чем-то напоминающий облачение боевого пловца. Состоял он, впрочем, из двух частей; нижняя часть удалялась при помощи молнии, верхняя – посредством отливающих металлом пуговиц. Ворот был открытым, длинную шею украшало ожерелье из крохотных декоративных черепков, а под ожерельем матово проступал миниатюрный христианский крестик.

– Чего уставились? – Ей надоело, что мы на нее таращимся. – В свадебном платье я смотрелась бы хуже.

– Боюсь представить, как бы ты смотрелась в свадебном платье, – пробормотал я. – Ну, что, знакомиться будем? Или опустим?

– Опустим, – хмыкнула девица.

– Лет-то тебе сколько?

– Ну… – Виола задумалась. – Двадцать пять – тридцать… Сколько бы ни было, дядя, а ты мне в бати годишься. Хотя на хрена мне, спрашивается, такой батя…

Я смутился, а Степан злорадно хихикнул.

– Род деятельности? – нахмурился я. – Имеется в виду не военно-полевая подруга авторитетного господина, ныне покойного, а до того? Впрочем, не боюсь ошибиться – ты работала проституткой. В детстве много хулиганила, водилась с жиганами, в нежном отрочестве подсела на наркоту, в старших классах сколотила банду себе подобных, глумилась над порядочными девочками. Умеешь драться – на примитивном, конечно, уровне. Наглости – полная голова. Из института выгнали за непристойное поведение. Работать – в падлу, дураки пускай работают. Состояла приживалкой у богатого предпринимателя, да устал он от твоих заколбасов. Выгнал – подалась в элитные путаны, торговала экскурсиями в свою пещеру наслаждений, а в один прекрасный день – убойная доза снотворного, крепкий сон, очнулась в стране, которой нет на картах…

– А ты кто такой, дядя? Ясновидящий? – вспыхнула девица и покосилась на свой автоматик, лежащий в траве. Пнем я по жизни не был – пока она плескалась в ручье, а Степан разрывался между ленью и желанием подсмотреть, я опустошил рожок, рассовав содержимое по карманам.

– Военная прокуратура, – я дружелюбно улыбнулся.

Девица вытянула от изумления мордашку и посмотрела на Степана.

– Росцирк, – представился Степан, приковав взор к вздымающемуся третьему размеру.

Девица прыснула:

– Цирк и военная прокуратура… Вы что, парни, издеваетесь?

– Никак нет, – сказал я. – Старший следователь Марьяновской военной прокуратуры Луговой Михаил Андреевич.

Вот тут ее и долбануло. Откинулась на спину, схватилась за живот и зашлась в животном хохоте. Мы обиженно переглянулись, стали ждать, пока закончится приступ. Приступ прошел, девица откашлялась, поправила волосы и воззрилась на меня с какой-то странной серьезностью.

– Ладно, мужчины, хватит потешаться над бедной женщиной. С собой возьмете? Хотя бы временно. Ну, подумайте, куда одна? Да еще и… – девица покосилась на автомат, на мои оттопыренные карманы. – Вы, что, решили, что я хочу вас укокошить?

– А зачем ты нам? – стушевался коротышка. – Готовить и стирать не умеешь. Разве что так, в качестве картинки… – и осекся, потому что я молчал.

Я безмолвствовал довольно долго, сомневался, протирал в ней дырку глазами. Виола была совершенно не в моем вкусе. В гробу я видал ее неземную красоту. Не люблю я женщин, которые до знакомства со мной переспали с тысячью мужчин. Не люблю вульгарности, грубости, пошлости, демонстративной приблатненности – пусть сам вульгарен, груб, пошляк и базлаю по фене, словно тридцать лет на киче чалился.

– Три кретина, блин… – с сомнением вымолвил коротышка.

– Три кретина – это сила, – неуверенно изрекла девица.

Не знаю чем, но мне понравилась ее последняя фраза.

– Ладно, посмотрим, – неохотно бросил я.

Несколько часов мы обходили Васятинские топи. Двигались краем леса, детально обозревая окружающую местность. Однажды услышали шум вертолета, спрятались на опушке, зарылись в траву и лежали не меньше часа, прячась от мира и от самих себя. «Чем вы питаетесь в этой глухомани?» – ворчала Виола. «Что находим, тем и питаемся, дорогуша», – ворчал коротышка. Только к вечеру, когда раскаленный солнечный диск завис над кромкой леса, мы подошли с юга к Опричинке. Спецназ сделал свое неблагодарное дело и давно смылся. Засаду не оставили – с какой бы стати? Коротышка заревел благим матом и бросился к тому, что осталось от нашей избушки. Озверевшая солдатня спалила ее до основания! Даже сараюшку на краю участка и сортир, из которого открывался философский вид… Подавленные, глотая слезы, мы шатались по пепелищу, рылись в горелках, но даже взять было нечего – весь наш скарб сгорел. Над местностью стелился запах гари, отдельные головешки еще дымились. Мы побрели в Опричинку. Митькин труп, пролежавший весь день на солнце, неприятно попахивал. Мы обошли его окружной дорогой, но и дальше было не легче – трупы валялись на всем протяжении до деревни. Сподвижники Рачного – небритые мужчины средних лет, кто в камуфляже, кто в брезентовом комбинезоне… Один форсил вполне «партикулярным» пиджаком средней ценовой категории, из нагрудного кармашка выглядывал сопливый уголок носового платка. Своих покойников спецназ забрал. В канаве у плетня мы наткнулись на тело Акулины Лаврентьевны, матери Митьки, – кто-то неудачно швырнул гранату…

Виола бродила по полю и собирала рожки с патронами. Прицепила к поясу связку гранат, повертела нож в кожаном чехле, пристроила рядом с гранатами. Я тоже сделал запас, предварительно проверив исправность «Кедра».

Уже смеркалось, когда мы вошли в Опричинку. Тоскливый бабий вой висел над деревней. Ужасно представить, что тут происходило прошлым вечером. Сгорело не меньше половины домов, запах гари стоял плотный, щипал ноздри. Повсюду валялись трупы – крестьяне, люди Рачного, мертвые собаки, домашний скот. Запах разложения только формировался, но к утру, если не уберут тела… Несколько человек, пошатываясь, спускались с холма – сбежавшие в лес крестьяне возвращались домой. Кто-то копался во взорванном подворье старосты Кудима. Выла женщина на высокой душераздирающей ноте. Нас никто не замечал. Стрелкам Рачного удалось подбить один из вертолетов спецназа, он «удачно» спикировал на дом Пантелея Свирищева, пробил кабиной крышу, и теперь из нее торчал трехлопастный рулевой винт и фрагмент фюзеляжа. Двухдвигательный «Ми-8», стыренный Рачным у спецназа, совершил вынужденную посадку в огороде восьмидесятилетней Казимировны – в северной части деревни. Пассажирская модификация – иллюминаторы прямоугольной формы. Он рухнул на грядки с уже взошедшей картошкой. Почему сгорел при этом дом бабки, непонятно – вертолет выглядел относительно целым. Видно, кому-то понадобилось всадить по хате из гранатомета. Бабка Казимировна при жизни отличалась шустростью – выскочила из горящей избы в ситцевой сорочке, но подхватила шальную пулю – лежала, бездыханная, рядом с конурой. Ее венозную ногу обгладывал кобель Норман, привязанный цепью к конуре. Мы оттащили бабку подальше от свихнувшейся собаки и перелезли в соседний огород – к Евсею Конюшину. Изба Евсея не пострадала – в отличие от самого кормильца и его семьи, включающей хромую супругу Дарину и окривевшую тещу (сын у них скончался зимой от тяжелой скарлатины). Бежали к сараю, где имелся погреб, да не добежали – посекло осколками. Хоронить всех павших не было ни сил, ни желания – сельчане похоронят, когда оклемаются. Мы оттащили тела к плетню, укрыли мешковиной и решили, что не произойдет ничего ужасного, если одну ночку мы перекантуемся у Евсея. Покойникам без разницы.

Виола вернулась к вертолету в огороде Казимировны и сказала, что придет попозже. Нам было до лампочки, чем она там занимается. Мы порылись в кухонном хозяйстве, стрескали холодную картошку, старательно прожевали жесткую конину, липнущую к зубам. Отыскали запрятанную бутылку пшеничной самогонки, разделили по-братски и помянули, не чокаясь, всех погибших. Поздравили друг дружку с наступившим концом времен. Остатки пойла слили в кружку, поставили посреди стола рядом с недоеденной картошкой. Разберется, если не дура. Степан сказал, что у него отныне «пост» – он не моется. Я порылся в комоде с чистой одеждой и отправился в холодную баню. Помылся, нашел на полке опасную и чрезвычайно тупую бритву, срезал страшную бороду. Крутился с ножницами перед огрызком зеркала, удаляя с головы растительность. Вернулся в избу (Виолы не было), стал искать в потемках коротышку. Степан ворчал из глубины пространства, что его отныне нет, он улетел на другую планету воевать с покемонами. Я тоже бы куда-нибудь улетел. Сквозь дремоту слышал, как вернулась Виола, выпила самогонку, проворчав, что могли бы оставить и побольше. Чавкала картошкой, потом искала, куда бы упасть. Она блуждала по дому, и я надеялся, что она не завалится на мою тахту, говорю же, эта халда была совершенно не в моем вкусе!

Возможность улететь представилась рано утром. Мне снился розовый танк, бодро проезжающий по моему позвоночнику. Оглушительный треск порвал «умиротворяющее» сновидение. Я свалился с топчана и принялся выпутываться из набитого соломой одеяла. Мимо проскакала какая-то бешеная табуретка. Хлопнула входная дверь, Степан вывалился на улицу. «Куда его понесло?» – ужаснулся я. Бегает этот шпендель быстрее, чем думает… Я подхватил автомат и, досыпая на ходу, пустился вслед за коротышкой. В ушах гремело; такое ощущение, что во дворе Евсея совершил посадку многоцелевой бомбардировщик. Но эти был всего лишь вертолет «Ми-8» в огороде бабки Казимировны. Он ревел, дрожал и издавал звуки, похожие на «уау». Пятилопастной несущий винт, поскрипывая, бегал по кругу, разгонялся. Из чрева вертушки выпрыгнула возбужденная Виола. Ее физиономия лучилась от удовольствия.

– Я сделала его! – хохотала она. – Знания – в жизнь, вашу мать!..

И так хлопнула коротышку по плечу, что чуть не убила на месте.

Озираясь по сторонам, я припустил к вертолету. Перелез через плетень, побежал по грядкам. В деревне испуганно кричали, кто-то чесал по дороге, поднимая пыль, – видно, крестьяне решили, что представление продолжается.

– А ты еще кто такой? – схватилась за автомат Виола. Я застыл, отвесив челюсть от изумления. Потом сообразил, что я уже не тот «лешак». Побрит, подстрижен, приодет. Я поднял автомат над головой, демонстрируя, что не собираюсь стрелять.

– Охренеть! – прокричала Виола. – А ты не такой уж и древний, дядя! Да ты у нас жених хоть куда!

– Оставь комплименты! Что ты делаешь?

– Вертушку починила! Я догадывалась, что поломка незначительная. Гидроусилитель, генераторы в порядке. Винт стабилизатора практически цел, пуля попала в шестеренчатый механизм, но я его перебрала и заменила пару элементов. Поврежден лонжерон на несущем винте, но это фигня! Ну, повертит немного… Да, еще отказал один из двигателей, но второй рабочий!

Теперь понятно, чем она занималась вчера вечером.

– Ты разбираешься в конструкции вертолета? – недоверчиво спросил я.

Она захохотала:

– Я даже управлять им умею! Долгая история, дядя… Если хочешь, когда-нибудь расскажу! Ну, что, мужчины, желаете прокатиться? Или как всегда – одни на льдине? Второй раз не предлагаю. Если откажетесь, полечу одна!

Все затаенные помыслы полезли наружу. Схлестнулись неразрешимые противоречия. Снова перемены в жизни? А разве я не понял, что они очевидно назрели?! Коротышка колебался, смотря на меня почти с ужасом. Девица саркастически усмехалась, волнистые волосы трепал ветер. Хороша была, гадюка… «А ведь назрели перемены, – признался я. – Оставаться в Опричинке после всего, что тут произошло? Царство горя, земля, помеченная Дьяволом, здесь не будет покоя – даже если отстроим дом и выбросим всю гадость из головы. Нам не слиться в гармонии с окружающими людьми и природой…

– Куда ты собралась, глупая? – прокричал я. – Лететь в Россию – чистый суицид! Воздушное пространство контролируется, нас сразу собьют!

– Я знаю! – проорала девица. – Не поверишь, дядя, надоело понтоваться и прикидывать, сколько дней осталось до кладбища! Есть информация, что в Грозовой долине действует коммуна – что-то вроде еврейского кибуца, – где люди сносно живут и не дают себя обидеть. Принимают всех желающих – если те им подходят! Неужели нас не примут – такое эффективное боевое подразделение?

– Ты еврейка?

– А ты не заметил? Не отвлекайся, дядя, работай головой! До Грозовой долины мы по прямой не дотянем. Полетные условия на западе хреновые, паршивая геомагнитная зона, раньше ее не было. Полетим на юг, перепрыгнем через Каскадные горы – ерунда, там горы по колено! И окажемся в долине Ветров. А там уже можно лететь спокойно – через обитаемые места. Обогнем Каратай по дуге и через час будем в Грозовой долине. Проскочим – спецназ не успеет очухаться!

Я лихорадочно соображал. Подзабытая карта Каратая вставала перед глазами. Долина Ветров, Теплая долина, Лягушачья, Мерзлый Ключ с примыкающей к нему компактной долиной Покоя, долина Черного Камня, солидный таежный массив, а затем и Грозовая… Но на вертолете действительно быстро. Если не закрутят колдовские вихри, не будем прыгать из аномалии в аномалию, если нас не перехватят по пути…

– Коротышка, ты как?

– Готов, Михаил Андреевич! Двум смертям не позволим…

– А ты остряк! – засмеялась Виола. Судя по всему, у нее еще не стартовала очередная ломка.

– Минуточку, мэм, – крикнул я, – нужно собрать кое-какие вещи!

– Так собирайте! Минутка есть, пусть двигатель разогреется…

Это было суровое воздушное путешествие. Виола явно приукрасила, сказав, что вертолет почти не пострадал. Мы взлетали трудно, сила тяжести вцепилась клещами, земля не отпускала нас. А поднялись на десять метров – машину затрясло и стало носить на воздушных качелях. Нас мотало по нарастающей амплитуде. Деревенька под ногами вертелась, как карусель, земля и небо менялись местами, мы были на волосок от того, чтобы разбиться в лепешку. Коротышка летал по салону, обзаводясь свежими шишками. Я держался за какую-то перекладину, а ноги парили, точно в вакууме. Мы что-то вопили, активно используя ненормативную лексику, – нормальная привычка разговаривать, когда страшно. Виола кричала из кабины, что она тоже немного нервничает. Хохотала, что полет учебный, и падение будет учебным, а в сущности, ничего страшного – уж как-нибудь дотянем до места катастрофы…

Примерно так мы и летели – «учебными» прыжками. Выглянув в иллюминатор, я с удивлением обнаружил, что земля, с которой мы должны были «расцеловаться», заметно отъехала. Опричинка, пестрящая пятнами пепелищ, осталась в стороне, мы шли над тайгой, а по курсу синели скалы – островерхие отроги Каскадных гор, разделяющие Каратай на два условных «полушария» – северное и южное. Двигатель захлебывался – временами его треск обрывался, – и нам казалось, что мы уже камнем катимся к земле. Но треск возобновлялся, и машина шла, помаленьку осваивая воздушное пространство. Под вертолетом проплывали скалы – нагромождения известняка – сумрачные, серо-бурые, нелюдимые. Смотреть на них не стоило – от них исходила безнадежная энергетика, лишь добавляющая драматизма. Я оторвался от поручня и перебрался поближе к кабине. Виола что-то судорожно переключала на панели управления, дергала за тумблеры, отрывисто ругалась. Я боялся спрашивать, что не так, – уж лучше не знать. Надо же додуматься до такого – вверить свои неповторимые жизни нервной наркоманке…

– Расскажешь, кто ты такая? – крикнул я.

– А ты не слишком любопытный, дядя? – Она повернула раскрасневшуюся мордашку. – Ты же отгадал практически все – и про сложное детство, и незаконченное высшее, и даже про привычку размахивать руками… Был еще авиаклуб в Энгельсе, самарский купец, за которого я сходила второпях замуж, условный срок после его неудачного падения с балкона… неудачное – это потому что выжил. Вот только, извини, проституткой я никогда не была – в смысле, на «гражданке», тут ты ошибся… Загулы, «гашик» покуривала, кокс стала нюхать, на герыча подсела, бабахалась со всеми подряд – увы, не за деньги… А в Каратае определили как «положено» – подстилкой к авторитетному кренделю в долину Падающей Воды. Любил он меня за строптивость. Объезжал, приручал, как дикого мустанга… Все труды насмарку. Сукой он был страшной. Спала я с ним, когда взрываться начало. Как чувствовала, что безнаказанной останусь, сунула перо под ребро, и ходу, пока его особняк не взлетел…

Оборвалась скалистая гряда. Под нами проплывала извилистая лента глубокого каньона. Ромашковое поле, сочная зелень хвойного леса…

– Еще немного, – прокричала Виола, – и мы в долине Ветров!

– Ты уверена, что на этой колымаге мы пролетим по дуге через весь Каратай?

– Уже нет… – отозвалась она и как-то пугающе осеклась.

Вертолет тряхнуло. Прикатился коротышка, схватил меня за ноги.

– Ох, боюсь, Михаил Андреевич…

– Забыла вам сказать – горючки хрен! – крикнула Виола.

– Так какого ты нам динаму крутила? – вскипел я. – Куда мы денемся без горючки?

– Так не могла я вам об этом сказать, – с убивающей простотой отозвалась Виола. – Вы бы не поехали со мной, пришлось бы одной выкручиваться…

Мы позабыли все слова от такого коварства. Как могли мы ей довериться?! Двигатель внезапно заглох – воцарилась вопросительная тишина. Машина дернулась, словно носом ткнулась в преграду.

– Ой, конь спотыкнулся… – сказал Степан.

Короткий кашель, скрежет шестеренного механизма, мотор снисходительно заработал – неспешно, с пробуксовкой. Словно гном какой-то сидел в моторном отсеке и вертел (когда хотел) ручку завода. Вертолет затрясся, завибрировал, забренчала обшивка, стали лопаться заклепки, скрепляющие стальные листы. Вертолет подался вперед (и вниз!) короткими шажками.

– Ох, терзают меня предчувствия… – открыл Америку Степан.

– Да не психуйте вы, – фыркнула Виола, – сядем как миленькие. Обычная штатная ситуевина…

Мы сели, но как эффектно! Вертолет превращался в неуправляемый сундук с гайками. Топливные баки опустели. Мы словно танцевали венский вальс в сотне метров над землей. Я кричал, Степан кричал – и Виола с нами за компанию. Земля под нами носилась кругами. Мы садились на заросший разнотравьем луг. На юге простирался лесной массив, а за массивом, у подножия пологого холма, мелькали крыши довольно крупной деревни. Но это было так далеко…

Виола что-то бегло переключала на панели, и за мгновение до катастрофы ей удалось приструнить падающую машину. Вертолет слегка завис, словно собирался с духом… и рухнул с метровой высоты. Треснул механизм крепления шасси, подломилась передняя стойка, машина накренилась и застыла.

– Земля-матушка, – прокомментировала из кабины Виола.

– Жесткач, на фиг… – спотыкаясь, пробормотал коротышка. – На ноль, блин, поделили…

– Нас всех в этом мире на ноль поделили! – захохотала Виола.

– Я, кажется, зуб коренной проглотил, – с ужасом глядя на меня, сказал Степан.

– Как это? – не понял я.

– Он давно уже шатался… Это ты, идиотка, виновата!

– Ну, идиотка, – пожала плечами Виола. – Подумаешь, новость. Но все, однако, живы. Пока, – добавила она, с сомнением покосившись на лесной массив.

– Бежим! – всполошился коротышка. – Сейчас рванет! – И на корточках засеменил к выходу.

– Не взорвемся, – хохотала Виола, – баки пустые! Даже если захотим – все равно не взорвемся. Но мелкий прав, надо уходить.

При десантировании из «Ми-8» мы чуть не потеряли коротышку. Он вывалился наружу – ноги не слушались, подкосились, и он припал к стальной обшивке. Категорически запрещается это делать. Степана вздыбило, он заискрился, как новогодняя елка; волосинки, выросшие за год на голом черепе, восстали дыбом. Его отбросило от вертолета. Степан катился колобком по полю, орал, его трясло, как эпилептика. Я бросился его ловить, но он уже поднялся на колени, смотрел на меня объятым жутью взором и все еще потрескивал – мол, что это было? От коротышки можно было прикуривать.

– Поздравляю, мой одноклеточный друг, – с облегчением вымолвил я. – Век живи – век учись. Объясняю для технически тупых: во время полета корпус вертолета накапливает изрядное количество статического электричества. И прикасаться к «вертушке» после посадки смертельно опасно.

– Пока его не заземлят специальными устройствами, – добавила, подходя, Виола. – Странно, – сказала она, внимательно осмотрев трясущегося коротышку, – по идее, Степашка должен быть мертвым. Но выглядит всего лишь потрясенным. Это чудо?

– Сама ты чудо, – пожаловался Степан вибрирующим голоском. – Меня словно копытом отоварили.

– Проводка у тебя сгорела, – фыркнул я. – Больше не лезь, куда не просят.

– А я знал? – Он хотел возмутиться, но сник.

Виола укоризненно покачала головой и вернулась к вертолету. Степан рывками приходил в себя, приглаживал волосинки, как-то подозрительно потягивая носом.

– Это запах или ощущение?

– Попахивает, да, – согласился я. – Кто-то из нас едва не сгорел.

Я изрядно перенервничал. Сердце стучало, как печатная машинка. Пока я был статистом при оживающем Степане и старался к нему не прикасаться, Виола надела на спину свой пополневший рюкзачок, туда же поместила «Кедр», задумчиво походила вокруг тонкоствольного бельгийского пулемета FN MAG, приделанного к плавающей консоли. Затем забралась в кабину, выбралась с увесистым ломиком-монтировкой и принялась отдирать пулемет от консоли.

– Ты тоже решила отличиться? – поинтересовался я.

– Глупый ты, дядя. Знаешь, что творится в этих лесах?

Я опасливо покосился на чернеющий в отдалении хвойник. Если уж мы выбрали южное направление, то придется тащиться через лес. К тому же за лесом деревня – мы видели ее во время падения. Сердце упруго сжалось, предупреждая о том, чего я пока не видел.

– Ты умеешь стрелять из авиационного пулемета, многогранная ты наша? – Я отобрал у дамы ломик и без особого энтузиазма вывернул двенадцатикилограммовый пулемет из приваренных к полу направляющих.

– Не умею, но уже стреляла, – проворчала Виола, отбирая у меня пулемет, снабженный рукояткой для переноски. – Дай сюда, мне спокойнее будет. И держи ухо востро, когда войдем в лес. Друзей мы здесь не найдем, заруби на носу. Степан умеет стрелять?

– Нет, он скорее пацифист.

– Плохо, – вздохнула девица. – Пусть идет между нами, не высовывается и не лезет с полезными инициативами…

Я надеялся, что она преувеличивает. Каратай – безусловно, копилка остроумных опасностей, и лучше перестраховаться; но чтобы вот так сразу… Уже на опушке мы подверглись массированной атаке. У тварей, выскочивших на нас, был один мозг на весь коллектив – им терпения не хватило дождаться, пока мы войдем в лес, и спокойно там нас прибить. Ватага оборванцев вывалилась из леса и без всяких уведомлений (типа стой, стрелять буду, дайте закурить) бросилась на нас. Степан заметался, как белка, между мной и Виолой. Бедный коротышка – не успел оправиться, а тут опять потрясение… Я тоже растерялся. Что-то подобное я уже видел три года назад. Убогие люди, выброшенные за ненадобностью из концлагерей и прочих «трудовых» заведений, дичали в лесах Каратая, сбивались в стада, жили первобытно-племенной жизнью и уже практически не пользовались языком, когда-то воздвигшим их на пьедестал эволюции. Бессловесные неразумные твари, проводящие время в поисках еды. А с продуктами, надо полагать, с некоторых пор в Каратае напряженно, в качестве провизии теперь используются всякие неожиданные вещи – например, троица путников… слава богу, что увешанных оружием!

– Стреляй, дядя! – истошно визжала Виола. – Стреляй, твою мать! Трубку мира покурить с ними собрался?

Мне было досадно, что она все время называет меня дядей. Десять лет разницы в возрасте… и уже такой старик? Я стряхнул с плеча «Кедр» – жалко, что не «калашников»… Атака была напористой. Десятка полтора физически развитых особей мужского пола, размахивая палками и корягами, летели на нас. Реяли кудлатые бороды, спутанная волосня, оборванные одежды явно не из последней коллекции Армани, хрипели глотки. Загремел пулемет – Виола строчила от живота, придерживая увесистую коробку с магазином. Ей было тяжело, но страх даже женщин заставляет поднимать тяжести… Споткнулась образина в оборванном камуфляже (явно стырил со съеденной жертвы), зарылась носом в податливый бугорок. Покатилась худосочная тварь с морщинистой, похожей на шланг от пылесоса шеей. Я выпустил длинную очередь в троицу дикарей, уже гарцующих напротив меня. Строчил в зловонные распахнутые пасти, украшенные остатками зубов, в глаза, сверкающие плотоядной злостью. Твари не были бессмертными, и развалились кто куда, а я метнулся в сторону, проделал кувырок, своевременно вспомнив основное правило боя: если противник в зоне досягаемости, то, собственно, и ты тоже… И коряга, предназначенная моему сообразительному лбу, вспахала землю, где я только что стоял. Несколько атакующих сменили направление, подались в мою сторону, но я уже стоял на колене и стрелял одиночными, с ужасом думая, что патроны в магазине кончаются, а дать мне тайм-аут для перезарядки твари вряд ли согласятся. Повалился, картинно выпятив грудь, экземпляр, подходящий на роль Бена Ганна. Схватился за лицо горбоносый мордатый дядя с бородой по пояс – странно, в Каратае, как правило, не встретишь выходцев с Кавказа (их только пусти), но этот как-то пролез… У третьего в «когорте» – с выпуклым трехгранным лбом мифического Фавна – сохранилось что-то вроде инстинкта самосохранения; он увернулся от пули и с пронзительным птичьим криком покатился за бугор.

Выдалась передышка – зарядить, оглядеться. Из леса валила новая толпа – мы так «удачно» пересеклись со всем племенем. Выделялись женские особи – коротконогие, плоские, патлатые, сомнительные находки в сексуальном плане. Степана еще не заарканили. Коротышка метался по полю, увертываясь от «летающих» палок и загребущих лап, и заливисто орал. Простые слова в лексиконе карлика давно иссякли, и он активно использовал русские. Двое накинулись на него в самый неподходящий момент – он споткнулся. Дикари взревели трубным ревом. Одного из них я снайперски снял, удалив из черепа ненужную височную часть, потом схватил коротышку за ногу и начал демонстрировать принцип работы вертолета. Степан визжал, летая по окружности, и безуспешно тянулся к обидчику свободной ногой. Второго я тоже снял, и разогнавшийся Степан полетел, как камень из пращи. Но цирковое прошлое не давало пропасть – сгруппировался, запрыгал, как мяч, по буеракам.

– Спасибо, Михаил Андреевич, я теперь такой раскрученный!

Злобно хохотала Виола, кладя дикарей штабелями. Гора трупов перед ней уверенно росла, уцелевшие рассеялись. Магазин с патронами был вместительный, кризис еще не наступил. Но из леса лезло новое пушечное мясо. Они рассредоточивались, обходили слева и справа, меняли тактику, перебегали. Отступать уже не было смысла, противник был везде.

– Вперед, на прорыв, в лес! – заорал я.

Виола перехватила мой взгляд, быстро подумала и согласно кивнула. И мы пошли, гремя огнем, сверкая блеском стали… Даже Степан подобрал бесхозную корягу и зафутболил в зазевавшегося «неандертальца». «Лесные люди» разбегались, освобождали проход. Атака развивалась успешно, мы уже вбегали в лес. Второе правило боя: если атака развивается чересчур успешно, то как бы не нарваться на засаду…

– Нельзя в лес! – грохнул я. – Побежали вдоль опушки! – Ткнул рукой на восток, и чтобы пресечь ненужные дискуссии, стал показывать пример.

Я пробежал метров семьдесят, рухнул на колени и принялся поддерживать своих короткими очередями. Они бежали замысловатыми «восьмерками», а вслед им летели палки и булыжники – проверенное оружие классовой борьбы. Дикари, слегка ошалевшие от наших маневров, метались по опушке, натыкаясь друг на друга. Кучка сообразительных наладила погоню. Двоих я избавил от чувства голода, но остальные бежали. Мимо меня, завывая, как истребитель, проклиная насыщенную жизнь, прокатился Степан. Я дергал затвор, когда тяжело пробежала не расстающаяся с пулеметом Виолетта.

– Чего не стреляешь, дядя?

– Патроны кончились…

– Все равно стреляй! Ты должен ввести этих орангутангов в заблуждение!

Юмористка…

– Бегите еще метров сто, – крикнул я, вытряхивая из «Кедра» пустой магазин, – и в лес!

Хорошо, что я, как Плюшкин, запасся патронами. Рассовал рожки по карманам, подвесил к поясу; еще несколько штук дожидались своего часа в заплечном мешке. Я вставил магазин и высадил его в один присест в набегающую толпу. Перевернулся на бок, отстегнул от пояса гранату «Ф-1» оборонительного действия – я снял ее намедни с тела здоровяка, посвятившего остаток жизни служению Любомиру, – выдернул чеку и, хорошенько размахнувшись, метнул в людскую массу. Зарылся в землю, заткнув уши…

Пыль еще не осела, не долетели до земли фрагменты тел, а я уже прыгал, как заяц, вдоль леса.

– Сюда, мы здесь! – пищали из-за поваленной сосны.

– Не пробегай мимо, дядя! – вторила Виола.

Я свалился на них, как контейнер с кирпичами. Они лежали дружно, плечом к плечу, приятно посмотреть. Остаток сил ушел на то, чтобы отдышаться. Погони не было. По опушке разносились невнятные вопли, мычали раненые. Хотелось верить, что при таком количестве свежего «мяса» дальнейшая беготня за миражами просто теряла смысл.

– И какие слова просятся на ум? – пробормотала немного смущенно Виола.

Просились не самые интеллигентные слова. О возвращении в Опричинку речи уже не было. Точку невозврата мы преодолели, впереди тьма.

– На противника, дядя, смотри, на противника, – усмехнулась Виола. – Не надо на меня смотреть.

Я покачал головой – с этой девицей шутить не следовало. Возможно, она была не таким уж сложным кроссвордом, но опасность представляла серьезную.

– А с вами ничего, весело, – подтвердила она мои опасения. – Пока неплохо справляемся. Чего уставился, как на холеру? – беззлобно пихнула она потерявшего дар речи коротышку. – Не бойся, мелкий, мы теперь в одной упряжке. А ты ловкий, паразит, – считай, оценила.

– Вот же холера… – промямлил, выбираясь из ступора, Степан. – Ну и влипли мы с тобой, Михаил Андреевич. Жили себе на болоте, никого не трогали… – Он чуть не заплакал – вспомнил о несостоявшемся свидании с берегиней…

Ускоренным маршем мы двигались в южном направлении. Лес в этой части урочища был вполне проходимым и состоял из массивных сосен и кустового орешника, отказавшегося в этот год плодоносить. Землю устилала папоротниковая многоножка, торчали стебли колючего плауна. Пару сотен метров мы практически бежали, рискуя остаться без ног, а когда убедились, что погони нет и не предвидится, пошли пешком. Степан тут же принялся сбивать палкой ажурные плосковетки папоротника.

– Поуважительнее, – проворчал я, – этой хрени четыреста миллионов лет.

– Пулемет, зараза, заклинило, – ругнулась Виола, остановилась и принялась безуспешно рвать застрявший затвор. Открыла магазинную коробку, угрюмо уставилась на иссякающий боезапас.

– Выбрось свою митральезу, – посоветовал я. – Свою работу она уже сделала. В лесу ты с этой штуковиной все равно не развернешься.

– Увы, дядя, ты прав… – Она уставилась на пулемет трагическим взором, как будто расставалась с собственным ребенком, перехватила его за ствол, размахнулась и забросила в кустарник.

– И не называй меня дядей, – сварливо бросил я. – Какой я тебе, на фиг, дядя?

– Михаил Андреевич – мужчина в полном расцвете сил, – поддакнул коротышка. – Молодой, красивый. Правда, на каждую бабу не бросается, он в этом деле очень разборчив и придирчив.

– Да вижу я, что он мужик нормальный, – отмахнулась Виола, проигнорировав вторую часть «послания». – Это я так, по привычке. Вчера он был старым, страшным – меня тошнило, когда я на него смотрела.

– Только не называй его Луговым, – посоветовал Степан. – Так его называла одна женщина, и он не позволит первой встречной порочить ее светлый образ. Компренде?

– О, у нашего друга тяжелая личная драма? – гаденько захихикала Виола. – Большая непорочная лав стори, вся фигня… А где теперь его любовь? Ушла, забрав чемоданы, умерла? Ах, какая жалость…

– Его любовь растворилась в параллельном пространственном измерении, – доступно объяснил коротышка. – Так уж вышло. Ты должна знать, что здесь это в порядке вещей. А не знаешь – и хрен с тобой. Врата в непознанные миры, пространственно-временной консилиум…

– Континуум, – поправил я. – Через две «у», как бы странно ни звучало. Вы говорите обо мне так, коллеги, словно я уже умер или уехал в эмиграцию. Может, лучше о насущном? Что это было… двадцать минут назад?

– Такой всегда неожиданный русский народ, – нашелся Степан.

– Ты свалился с другой планеты, – убежденно заявила Виола, передернув затвор «Кедра» и устремив взор на заросшую орешником лощину. – Хотя что с вас взять… Вы жили в таком захолустье, где ужасы последнего времени воспринимаются не очень чувствительно. Труднодоступная область. Территория, куда упали мы с Любомиром, отгорожена с юга Каскадными горами, через которые практически невозможно перебраться без альпинистского снаряжения; а с запада – болотами. Отдельные личности просачиваются, но это, как правило, не те, что сеют хаос и разрушения. В Каратае полная анархия, жратвы нет, народ дичает, если хочешь выжить, то должен прибиться к банде, научиться грабить, убивать и тому подобным милым вещам…

– А деревня, которую мы видели?

– Вот уж не знаю… Подозреваю, это не деревня, а крепость. Через несколько часов она появится у нас на пути. Если ничего, конечно, не случится…

– Как через несколько часов? – опешил карлик. – Она же рядом была…

– Не верь глазам, мелкий. С высоты оно, может, и рядом, но пахать мы до нее будем, пока окончательно не озвереем.

– А твой пресловутый «кибуц» в Грозовой долине? – упорствовал я. – Такое же вранье, как полный бак горючего?

– Отнюдь, – мотнула головой Виола. – Большая коммуна в Грозовой долине действительно есть. К банде Любомира прибились несколько ее бывших членов. Их выгнали за поведение – ну не умели эти парни и девчата существовать в коллективе добропорядочных людей. В коммуне строго, но безопасно. Сам себя охраняешь, сам выращиваешь жрачку, у них даже коровы есть… Но должен смириться с тамошними правилами, иначе долго не задержишься…

– Ты уверена, что хочешь смириться с правилами и жить в добропорядочном коллективе?

Вопрос был болезненный, Виола принялась вздыхать. Ответить не успела, потому что совершавший «фланговые маневры» коротышка внезапно взвизгнул от страха, прибежал, спрятался за моей спиной и начал путано мотивировать свой поступок тем, что терпеть не может покойников.

В ажурном папоротнике мы наткнулись на освещенный солнцем скелет. Тщательно осмотрели близлежащие заросли (я на всякий случай приготовил гранату) и приступили к изучению останков. Степан скулил, что его, как любого нормального человека, привлек блестящий в траве предмет, он и сунулся… Череп блестел, как улыбка идиота. Он лежал в траве, опираясь на шейный позвонок, и разглядывал нас с таким же интересом, с каким разглядывали мы его. Скелет валялся рядом, частично «разобранный». Судя по размерам, он принадлежал мужчине крепкого сложения и высокого роста. Ни одежды, ни остатков плоти – только отполированный, обглоданный до блеска скелет. На сколотых позвонках остались вмятины от зубов. Кто-то сильно проголодался – спинной мозг высасывал.

– Еще кого-то вытеснили из его экологической ниши, – равнодушно пробормотала Виола.

Коротышка сунулся в древовидный папоротник и, охнув, побежал обратно. Такая же находка. Поменьше габаритами – возможно, женский. Тонкая черная змея, покрытая малиновыми пятнышками, выползала из пустой глазницы. Свернулась кольцом в траве, уставилась на нас бусинками глаз.

– Вещий Олег… – бормотал коротышка. – Поэзия в чистом виде…

Виола, прочитавшая в детстве несколько книг, принялась объяснять коротышке, что у классика змея обосновалась в черепе лошади, а человеческий череп здесь абсолютно ни при чем. Чуть поодаль мы обнаружили кости животного. Скелет существа распался на составляющие, а массивный угловатый череп мог принадлежать кому угодно – лошади-мутанту, слегка «видоизмененному» медведю. Мы решили не увлекаться экскурсией по кладбищу и пошли дальше. Но не тут-то было! Дно оврага, который мы собрались с ходу форсировать, было заваленно костями! Пройти без остановки оказалось невозможно. Мы встали как вкопанные, тупо смотрели на это печальное зрелище. Здесь погибло десятка полтора людей. Женщины, дети, взрослые мужики. Возможно, их просто загнали в овраг и безжалостно расстреляли…

– Что же тут творилось-то, господи? – бормотал коротышка, приглаживая встающие от ужаса волосинки.

– Пали смертью, – без особых эмоций пояснила Виола. И несколько цинично пошутила: – Штирлиц не любил массовых расстрелов, но отказаться было неудобно… Хочу предупредить, если мы будем сокрушаться над каждым трупом, то далеко не уйдем. Они повсюду, и что теперь? Закрыли глаза, восстановили дыхание, двинулись дальше…

Этому лесу не было края. Наше счастье, что он был проходимым. «Временные» затруднения представлял лишь рослый папоротник – порой его высота достигала нашего роста, листья превышали размах рук, а кромки плосковеток напоминали зазубренные лезвия. В низине сосняк сгустился, кроны сомкнулись, повеяло прохладой. Мы двигались, выставив автоматы, работали по секторам, а коротышка подпрыгивал между нами и жаловался, что ему «как-то не по себе», отвык он уже от приключений со смертельным исходом. Чу! Треснула ветка у кого-то под ногами. Я сел на колено, водрузил короткий ствол на кустистый лозняк, сползающий в лощину. Будь я проклят, если там кто-то не затаился!

– Не стреляй, – шепнула Виола. – Незачем будить лихо без веской причины…

– Это точно, – поддакивал за спиной коротышка. – Сам учил меня на охоте: не убивай то, что не будешь есть…

– Пошли, – заторопила Виола. – Много тут интересующейся публики…

Субъекты, встреченные на пути, имели исключительно материальную природу. Две фигуры в жалких лохмотьях выскочили из кустов и быстро скрылись в чаще. «Беженцы», – хмыкнула Виола и толкнула меня, чтобы не стоял. Мы бежали не чуя ног. У «беженцев», облюбовавших уголок дикой природы, за год опасной жизни могла выработаться куча навыков: метания ножей, стрельбы из лука, чего угодно, лишь бы выжить. Страх царапал спину. Заголубел просвет между деревьями. Мы сели в папоротник, стали всматриваться.

– И не проси, Михаил Андреевич, – срывая голос, бубнил Степан, – не пойду я с тобой в разведку…

– Почему?

– Страшно…

Мы ползли все вместе, закусив губы, защищая лица от ядовитого кочедыжника. Зону девственного леса, кажется, преодолели. Чаща обрывалась на краю гигантской отлогой возвышенности. Дух захватило от безбрежной перспективы. Меж обрывистых холмов, заросших всякой всячиной, петляла проселочная дорога. Просматривались ее разобщенные фрагменты, «озелененные» чертополохом. Справа дорога уходила в плотный ельник; слева, давая несколько изгибов между холмами, перебегала по утлым мосткам мелководную речушку и тянулась в ту самую деревню, разместившуюся под холмом. Деревня плохо просматривалась, по всей видимости, ее окружала стена – хотя я мог и ошибаться. Сорок лет – проблемы со зрением. Наведаться в деревню, возможно, имело смысл. Она была как раз на юге. Не пустят – переживем. А пустят – переведем на время дух. Мы покинули ложе из скрипучего папоротника и легкой рысью припустили с холма. Обогнули пару естественных препятствий, оставив в стороне речку с мостиком («водная артерия» не пересекала нашу дорогу), и выбежали на проселок. Но насладиться благом цивилизации, дающим возможность передвигаться нормально, нам не дали. Справа, за холмами, затрещали выстрелы, и мы, не сговариваясь, подались в бурьян за водостоком. «Недолго музыка играла», – брюзжал коротышка, вырывая себе ямку. Огонь вели не по нам – и то хорошо. Часть дороги за мостом неплохо просматривалась. Люди, сидевшие в засаде, не обратили на нас внимания. Смотрели в другую сторону. Выстрелы делались громче, ближе. Ухало помповое ружье, гавкали «АКМы». Метрах в трехстах правее нашего укрытия из-за глинистой насыпи выпрыгнул древний «ЗИЛ» с закругленной кабиной и брезентовым тентом. Встрепенулся коротышка, встал в позицию низкого старта.

– Лежать! – схватил я его за воротник. – Не мечтай, не подбросят!

– А он только спросить хотел, – хмыкнула Виола.

Грузовик бодро прыгал по рытвинам, вихляя кузовом на крутых поворотах. Из кабины стреляли, из кузова, сквозь разорванный тент, тоже велся огонь. Грузовик подвергся обстрелу с вершины холма. Мы не видели, кто там сидел, кусты закрывали. Засаду подготовили грамотно: не в одной точке, а на некотором протяжении трассы. Знали, что поедет машина. Загремели выстрелы с соседней возвышенности, кто-то привстал, строча из «АК-74», оснащенного пламегасителем. Опасная штука – этот модернизированный в восьмидесятые автомат. Комплектуется пулями со смещенным центром тяжести. Путь к сердцу для таких зарядов лежит не только через желудок, но и через руку… Привстали еще двое, застрочили дружно, в унисон. Машина затряслась, царапнула глиняный валун у обочины – отвалился, но не отпал задний борт, тащась сзади, как перебитый хвост. Закричал раненый, стрелявший из кабины. Он вывалился из машины вместе с помповым «Ремингтоном» и покатился под обрыв. По движку, похоже, не стреляли, и транспорт подлежал «реквизиции».

Шофер насилу выровнял курс, подъезжая к мостику. Но кто-то бросил гранату – мелькнул метатель и быстро спрятался. Взрыв повредил хлипкую конструкцию переправы – развалились несколько бревен, и в настиле образовалась внушительная дыра. Водитель не растерялся, вывернул баранку, и машина ушла в сторону под самым мостом. Бережок там был пологий. «ЗИЛ» вкатился в воду, вздымая тучу брызг, а в следующее мгновение уже карабкался по откосу, надсадно урча. Рывок – и машина опять пошла по дороге. Из кузова заливисто строчили. Стрелок сопровождал свою работу пронзительным воплем. Покатилось тело с холма. Уже казалось, что грузовик ушел от погони. Метров семьдесят, и он проскочит мимо нас (можно голосовать), но организаторы засады подошли к делу творчески. Над кустами взметнулась рука, выбросила горящий факел, за ней другая, третья. Брезентовый тент вспыхнул в нескольких местах. Вспыхнул жадно, яростно, словно того и ждал. Стрельба оборвалась. Приземистый мужчина с горящей рукой перевалился через кузов, метнулся за камень, принялся сбивать с себя пламя. Слетели еще двое, пустились врассыпную. Машина продолжала скачки по ухабам, но участь ее была предрешена. Метров через тридцать-сорок кабину затрясло, распахнулся капот, загородив водителю обзор. Он пинком раскрыл дверь, высунулся, чтобы видеть дорогу, но тут машину снова тряхнуло, нога соскользнула с подножки, и он с криком полетел в кювет, а грузовик, потерявший управление, ткнулся носом в обрыв, увитый корнями, и встал.

– Что происходит, куда катится этот мир? – потрясенно бурчал коротышка. – И на чем он еще держится?

«Мир держится на людях, которые не суют свой нос в чужие дела», – подумал я.

– Мир держится на слонах… – механически бормотала Виола, – слоны держатся на черепахе…

И снова все пришло в движение. Какие-то подозрительные личности скатились с холма и побежали по дороге, радостно крича и поднимая за собой клубы пыли. Четверо вылупились из кустов, присоединились к компании, и вот уже вся банда топала по дороге, предвкушая добычу. Водитель, выпавший из машины, хлопал по земле, не видя закатившийся за камень старенький «АКСУ». Мелькали в каменных нагромождениях те, что спрыгнули раньше, – они не собирались оказывать сопротивления. Все происходило метрах в тридцати от нас, и можно было различить разгоряченные лица бандитов. Печать интеллигентности на них, понятно, отсутствовала, но это были не безмозглые дикари, чье племя мы истребили почти под корень. Нормальные люди, «нормально» проводящие время. Прочные одежды не первой свежести, портупеи, кожаные перчатки с оголенными пальцами, у какого-то пижона переливался перстень. «Пиратские» банданы, засаленные форменные кепи; у «неформала», бегущего первым, в носу болталось бронзовое кольцо, на голове красовалась ковбойская шляпа, скрепленная тесемками под подбородком, а к полам камуфлированной куртки была пришита пышная бахрома.

– Подсобим мужичкам, а то они какие-то квелые? – вопросила Виола, привстала на колено и без объяснений причин ударила из «Кедра».

Я чуть не обалдел. С какой стати?! Давно не воевали? Заскулил Степан, не ожидавший такой подлости. Первая выпущенная очередь улеглась на толпу без изъянов, как первачок на похмельный желудок. Досталось многим – слишком кучно они бежали. «Ковбой», прошитый в нескольких местах, повалился в пыль, об него споткнулись еще двое и уже не поднялись. Завертелся «пират» в расписной бандане, тонкой кожанке с обрезанными рукавами и татуированными бицепсами.

– Чего же ты, дружок? – крикнула Виола, выбрасывая коробку магазина. – Вынуждаешь девушку работать в одиночку…

Пауза была критической, уцелевшие начали соображать. Но я не дал им шанса – привстал и разразился свинцом. В пыли носились фигурки бандитов, которые, крича, стреляли наобум. Кто-то бросился наутек, но побежал он по дороге, вместо того чтобы куда-нибудь нырнуть – и получил заслуженную пулю. Иссяк рожок – привстала Виола, перехватила эстафетную палочку… Выжить в этом аду на открытом пространстве было невозможно.

Развеялась пыль, на дороге остались тела. Двое еще шевелились. Виола их добила, особо не всматриваясь в умоляющие глаза и не вслушиваясь, что они при этом говорят.

– Мы им ангелы-спасители, что ли? – возмущался Степан. – Своих проблем не существует? Че за муйня вообще происходит?

– Молчи, дурило, – огрызался я. – С этой бандой мы не ушли бы далеко. А сделаешь людям приятное – могут и тебе однажды сделать. Ну, могут, конечно, и не сделать…

Похоже, мы всех перестреляли. У холмов имелись глаза, но огонь по нам не велся, и стоило предположить, что это были глаза страха. Мы подошли к заглохшей машине. Брезент на кузове прогорел, но на корпус пламя не перекинулось – его задули порывы ветра. Груз практически не пострадал. Из пыли возродился бледный водитель и недоверчиво воззрился на нас. Левая рука свисала плетью – перелом, и ладно, если закрытый. Подволакивая ногу, тащился стрелок с обгорелой рукой – в застиранном «кимоно» из грубой домотканой ткани, с волосами, собранными в «конский хвост» на затылке. Поднимали головы отказавшиеся от борьбы прыгуны.

– Благодарствуйте, – вымолвил веснушчатый водитель, одетый в ватные штаны и безрукавку из телячьей кожи. Под безрукавкой на впалой груди болтался самопальный православный крестик.

– Не за что, – сексуально улыбнулась Виола. Водитель уставился на нее почти со страхом и облизнул изрытые трещинами губы.

– Вы из той деревни, уважаемый? – показал я на юг.

Парень кивнул.

– Гостей принимаете?

Он замялся:

– У нас, вообще-то, не положено… Хотя… – Он глянул с суеверным пиететом на кучку трупов посреди дороги. – Я попробую поговорить с отцом… Нужно быстро уезжать отсюда…

Подтянулись отстающие – один молодой, двое в годах, одетые по последней крестьянской моде, – и стали осторожничать в отношении нас. В принципе, я понимал этих замордованных жизнью людей. Не все ангелы, что раздают тебе подарки. Но мы вели себя смирно, приветливо, и сомнения крестьян из села Жулым отчасти отпали. Двое побежали по дороге, вернулись, таща за руки хрипящего стрелка, стали наперебой объяснять, что Ширяй еще жив (можно подумать, мы не видели), и если поспешить, то парня еще можно оклемать. Раненого загрузили в кузов – там лежали обложенные жестянками заплесневелые коробки со свиной тушенкой. В Чаногуте выменяли, объяснили сельчане, – на десять мешков прошлогодней картошки. Машина завелась; она почти не пострадала, только бампер вмялся. Меня любезно пригласили в кабину (как мужчину, умеющего стрелять), и мы покатили вниз в долину. Парень управлялся одной рукой – впрочем, передачи он практически не переключал. Собеседник попался говорливый, речь у него была плавной, насыщенной оборотами, хотя и без привычных ругательств. Бледнолицего водителя звали Гладышем, он был третьим сыном деревенского старосты Никанора. Первым двум ужасно не повезло. Первый помер в младенчестве, второй полгода назад в аналогичной ситуации, когда банда Брадобрея, промышляющая в этом районе, попыталась отобрать у крестьян «колхозное» стадо. Откуда погоняло Брадобрей, никто не знает – может, в цирюльне товарищ трудился, кто его знает. Но лютовал Брадобрей со своими упырями с фашистской жестокостью. Все дороги на краю долины Ветров находились под его контролем. Парни, которых мы перестреляли, – из его команды. Тот, что в шляпе, – некто Замарыш, правая рука Брадобрея. Местные «пацаны» сильно его уважают. Можно представить, как осерчает Брадобрей, узнав, что жулымчане вырвались из западни, да еще и Замарышу выписали билет в преисподнюю. Да и хрен с ним, – бледно улыбался парень, – давно пора показать местным отморозкам, что не одни они тут хозяева. Вот ведь твари! Пронюхали, что из Жулыма в Чаногут пойдет охраняемый транспорт и можно некисло поживиться. Давно им пора по шапке надавать! Не производят ни хрена, держат люд в страхе…

Обширное поле перед деревней было девственно-чистым. Люди по нему не ходили, скот не пасся. Лишь стрижи крутили петли в небе. Я не стал бы удивляться, узнав, что поле заминировано. Мы проехали через ров, наполненный водой (рукотворное ответвление от реки, крокодилов только не хватало), по какому-то странному, отчасти стальному, отчасти деревянному мосту, напоминающему раскладушку. Гладыш гордо объяснил, что это в некотором роде «слайдер» – центральный пролет в ночное время задвигается на южную сторону, обращенную к деревне. Замечательное конструкторское решение – требуется всего лишь усилие двадцати взрослых мужчин. Поселение Жулым превратили в неприступный форт. Зону мирной жизни опоясывала стена из вертикальных двухметровых бревен – я прикинул на глазок, пару гектаров строевого леса на это дело точно извели. И столько же на частокол заостренного кругляка, врытого с наклоном в землю. Конница в атаку ходит? «Случаи разные бывают», – туманно объяснил Гладыш. Мы въехали в деревню, сделав небольшую остановку у поста на воротах. Суровые русские мужики, вооруженные автоматами Калашникова и датским пулеметом «Мадсен» (в XIX веке эти штуки начали производить, первый в мире ручной пулемет!), перекинулись парой слов с Гладышем, настороженно изучили мою располагающую физиономию, глянули в кузов и тупо поморгали на моих колоритных спутников. Ничего не поняли и разрешили проехать. Мы медленно тащились по деревне, огибая жмущиеся друг к дружке избушки. Особым процветанием здесь, похоже, не пахло. Но и крайнюю нужду народ не испытывал. Серые хаты, серые личности бродили по деревне.

– Тесно у нас, – посетовал Гладыш. – Четыре сотни рыл на клочке земли – с бабами, стариками, мелюзгой мелкой. Не разгуляешься. А еще ведь курятники, огороды, скот в хлеву. Коровок выгоняем за холмы – каждое утро под охраной мужиков, чтоб чего не вышло… Так что извини, дружище, мой батяня Никанор вряд ли разрешит вам тут остаться. Тесно, ага. Своих едоков не прокормить. Не резиновый он – Жулым…

«Ну, ясно, – думал я, – еще один Нерезиновск в стране…»

– Не пускаем мы сюда чужих, – поспешил добавить Гладыш. – Разворачиваем еще на подступах. Всякие бывали случаи – вот в прошлую весну чуть не спалили Жулым такие же пришельцы… – Он не стал развивать тему. – Но я поговорю с батяней. Не волнуйтесь, до утра мы вас приютим. А там уж, извиняйте, топайте, куда топали…

На память почему-то пришла английская королева, которой категорически запрещено появляться в Палате общин. Мы ехали мимо суровых деревенских мужиков, провожающих машину придирчивыми взглядами, мимо суровых детей, играющих в пыли мятыми дисками от джипов. Юные парень с девушкой сидели на завалинке, лузгая семечки; рядышком лежали два автомата. В отдалении стучали молотки – голые по пояс мужики ремонтировали крыши. Мычали и хрюкали коровники и свинарники. Надрывался петух. В узком проезде между хатами мы столкнулись с подводой, управляемой тщедушным сельчанином в ветхой казачьей фуражке первых десятилетий ХХ века, и водители долго спорили, у кого из них главная дорога.

Мы проехали мимо компактного деревенского кладбища, уставленного крестами, – такое чувство, что мертвецов здесь хоронили в стоячем виде. Миновали церковь – симпатичный теремок с вручную отшлифованными куполами. Я осторожно спросил, не повлияли ли известные события в Каратае на веру людей в Господа Бога нашего. «А что ей, вере, сделается, – пожал плечами Гладыш, – как верили, так и продолжают. Ну, не все, конечно, насильно верить тут никого не принуждают…» Мы проехали мимо забранного чехлом замысловатого сооружения на дощатом постаменте, похожего на виселицу. «А это что за культурный объект?» – спросил я. «Виселица, – бесхитростно объяснил Гладыш. – Объект, ты прав, дружище, самый что ни на есть культурный. Народные гулянья тут у нас гуляются – в дни, когда казним провинившихся». «И частенько вы их казните?» – Я почувствовал, как холодок побежал по спине. «Да не, – отмахнулся Гладыш, – народ у нас послушный, непотребства и прочие гадости позволяет не часто. Казним за тяжкие провинности – дабы другим неповадно было. А как ты хотел, дружище? Времечко нынче смутное, враги не дремлют… Вот в прошлом месяце Баяна вздернули… не из сказителей, просто имечко такое. Продался банде Брадобрея, обещал их ввести в деревню; хорошо, что пресекли. Алчный был человечишко, мутный… А на той, кажись, неделе Федьку Грымова удушили – и этот напросился: цыплят в курятнике завел, обчество в известность не поставил, обогатиться решил, ишь ты… Ну, Федьку, понятно, в могилу, а супружнице строго на вид – чтобы больше такого не допускала…»

Я начал сильно сомневаться, хочу ли провести в деревне ночь, но Гладыш, посмеиваясь, успокоил: не трусь, приятель, если гости с миром, то ничего им не сделается. Если, конечно, бузить не будут, драки затевать, с девками пошлостей творить… «Кстати, насчет культурного события, – вспомнил Гладыш. – Завтра воскресенье, утром будем вешать блаженного бузотера Парамона Хрущева, так что, если еще не уйдете, можете насладиться зрелищем». «За что же вешать блаженного? – не понял я. – Он же БЛАЖЕННЫЙ!» «Да косит он больше, – отмахнулся Гладыш. – Парамон не дурак. Говорить не может, но мозги на месте. Был когда-то парень как парень, а как преставилась от золотухи его жена, вся жизнь кувырком пошла. Сельчане только и жаловались. То драку по пьяной лавочке затеет, то скотина у него в тайгу сбежит, то пожар в селе устроит. А третьего дня нажрался, как свинья, двум сельчанам ребра переломал, а писаря Жабкина в отхожем месте извозил и за интимное место собачьей цепью к конуре привязал. Вот и порешили на общественном совете – петлю на шею, а до воскресенья пусть в яме посидит, подумает. Пойми нас правильно, мужик, – выговаривал Гладыш, – выпить, закусить, пообщаться по душам в деревне не воспрещается – только тем, гм, и занимаемся… в свободное от трудов время. Но ведь мера-то должна быть? Мера – она ведь жизни нашей царица-то…»

– Фамилия какая знатная – Хрущев, – пробормотал я. – Уж не родственник ли тому самому?

– Которому? – не понял Гладыш. – Нету у нас в округе, окромя Парамона, никаких Хрущевых. И не было никогда. Хрен его знает, откель такой вылез.

Анекдот вспомнился: финны в шоке – они, оказывается, воевали за Гитлера… Я начал путано объяснять, что Каратай на свете не один, он находится в сложном окружении, упомянул про две мировые войны, про тяжелое послевоенное время, озвучил пару-тройку общеизвестных фамилий, объяснил, что мы находимся, собственно, на территории государства, которого не существует.

– Да не умничай ты, умник, – фыркнул Гладыш. – Все мы слышали про Россию. Но это далеко, нам и дела до нее нет. Войны там, Хрущевы твои… Своих проблем по горло. А хочешь побольше узнать, так сходи к деду Антипию, он у нас профессор, у него даже глобус есть… – И Гладыш начал объяснять, что такое глобус; я внимательно слушал. – Так-то вот, приятель. А вот и приехали – видишь, мой папаня из управы выкатывается? Ох, и даст он мне взбучку за сломанную руку и спаленный брезент! Вторую ведь, сука, сломает…

Принимающая сторона (изрядно причем принимающая, судя по стойкому самогонному «выхлопу») была угрюма, кряжиста и представлена гостям, как староста Никанор. Деревенский глава был суров, как и вся деревня. Мужики выгружали из машины тушенку, а Гладыш, быстро сделавшийся паинькой, объяснил папаше сложившуюся ситуацию (мол, спасители какие-никакие, и Замарыша замочили, что дело в высшей степени богоугодное). Староста насупил брови, стал изображать царя всего живого. Впрочем, отпустило, наметилась положительная динамика.

– Хорошо, сделаем исключение, – объявил староста, придирчиво обозрев меня с сапог до макушки. – За парня моего спасибо, как говорится, что живой остался. Последний он у меня, засранец. И за Замарыша благодарствую, знатная сволочь была. Ну, ничего, мы еще выясним, какая падла настучала Брадобрею про ходку в Чаногут… Тут у Парамона Хруща хатка… хм, временно пустует, можете в ней обосноваться; пожрать там чего-нибудь найдете, выпить. Но никаких буйств – у нас тут строго. Завтра до обеда вы должны уйти – нечего нам тут рты плодить… – Он с подозрением покосился на Виолу, которая, надо отдать ей должное, не корчила в этот час амазонку безумных кровей и даже волосы на затылке затянула каким-то шнурком.

– Еврейка? – процедил Никанор, явно не посвященный в «основы» холокоста.

– Мирная еврейка, Никанор, – смиренно, потупившись в землю, проговорила Виола.

– Ладно, хоть не ингушка, – проявил снисхождение староста. – Но смотрите тут у меня… А ты, от горшка три вершка… – он свирепо воззрился на Степана, который под его взглядом сделался еще меньше, хотя меньше было некуда.

– Карлик, сэр… – Тот сглотнул слюну.

Заржали окружившие нас мужики. Никанор усмехнулся в прокуренные усы.

– Вижу, что не башня. Хотя дурак, за версту видно. Тяжело же тебе, парняга, с такими ножками-то… Ладно, мужики покажут хату Парамона, топайте. Не до вас мне, дела у меня… – Махнул рукой и побрел в свою обитую горбылем управу – допивать, наверное.

День еще не финишировал, но после головокружительного полета на неисправном вертолете, двух полноценных сражений и освоения тайги мы были выжаты, как тряпки. В хате Парамона властвовал беспорядок – «при жизни» этот смертник не был чистоплюем. Полезных вещей и мебели в доме не держал, зато пыли и грязи… Мы таскали воду из колодца, чтобы помыться за загородкой в сенках, Степан ковырялся в подполье, вытаскивал квашеную капусту, огурцы, имевшие сморщенный вид, – их солила, должно быть, еще супруга Парамона, когда была не мертвой…

– Опять никаких условий, – ругалась Виола, гремя тазами и ведрами. – Да за нашу работу они на руках нас должны носить, президентский номер предоставить…

– А в стойбище Любомира у тебя были люксовые условия? – ехидно ухмылялся я.

– В стойбище Любомира у меня был душ! – отрезала Виола и сцепила выщипанные брови. – Итак, Михаил Андреевич, или как там тебя…

– Именно так, – кивнул я. – Желательно шепотом и с пиететом.

– Перебьешься. Так и будешь меня гипнотизировать, словно я уже голая? – Она взялась за молнию. – Как хочешь, мне безразлично, только сам же потом пожалеешь.

– Не вздумай, уже ухожу, – испугался я, оставляя девицу наедине с ведрами и странным мылом, похожим на застывший рыбий жир. – Уж лучше я на местных барышень-крестьянок в бане посмотрю, чем на тебя, – и невольно задумался: а почему я, собственно, пожалею?

Уговорить коротышку помыться и переодеться было так же трудно, как заставить спрыгнуть со скалы. Степан мылся и надевал чистое лишь в тех случаях, когда что-то назревало – например, свидание с берегиней. Он ворчал, что у него надежные носки «с хорошей, толстой подошвой», а в гардеробе Парамона все равно ничего нет, да и ушивать придется неделю.

– Ты грязнее меня, Михаил Андреевич!

– Так я и постарше буду.

– Ладно, пойду ноги умою…

После насильственной помывки он начал настойчиво интересоваться, не собираемся ли мы с Виолой сегодня ночью заняться «парной гимнастикой»? Виола, пыхтя от злости, оттащила в угол ветхую кушетку, отгородилась занавеской и заявила, что она сегодня злая и пересекать демаркационную линию запрещено.

– Было бы с кем заниматься, – фыркала она. – С этим, что ли? Ага, себя не уважать. И покиньте, пожалуйста, здание…

– Я лучше с дуплом, – вторил я. – У нас несовместимость – на высшем уровне. Я с ней не лягу… – я задумался, подыскивая подходящее сравнение, – даже за все капиталы Билла Гейтса, движимые и недвижимые.

– Мощно ты задвинул, – оценил коротышка. – Толерантности вам не хватает, друзья мои, толерантности… – Мы в полной мере наслаждались разнообразием мимики на плоской мордашке. – А вот я бы с удовольствием прошвырнулся по местному контингенту. Представляю, как они истосковались. Мужиков-то тьма, но разве это мужики? Это бревна суровые, не знающие слов любви…

– Не вздумай! – вскричали мы с Виолой хором.

Упала занавеска. Степан от страха с ногами забрался на табуретку. Мы стали дружно ему втолковывать, что прибыли не в бордель, и если не хотим повисеть на виселице заодно с Парамоном, то должны вести себя скромно и уважительно. Степан заикнулся было, что «никто не узнает», после чего объяснение перешло в физическую плоскость. Степан обиделся, бросил на пол какое-то тряпье и отвернулся к стене.

Но вечер закончился не так, как мы планировали. К наступлению темноты в грязную обитель завалилась компания подвыпивших мужиков во главе с забинтованным Гладышем. Мы сначала испугались, решили, что местные гопники пришли подраться. Но когда они выгрузили на стол нормальную человеческую провизию и выставили сосуды с самогоном, успокоились и даже обрадовались. Нормальные парни с нормальными потребностями. Пришли пообщаться с новыми людьми, узнать, что творится в мире. Видно, Гладыш им что-то нашептал. Я практически не помнил их имен, все текло как в тумане. Хотелось спать, лосятина не лезла в горло, перед глазами клубилась дымка. Но после первой кружки организм пробудился, воцарилась в голове ясность – и процесс пошел. Мы пили, ели, болтали. Подпрыгивал на колченогом табурете коротышка, получая удовольствие от жизни. Выбралась из закутка Виола, завернутая в покрывало и в жутком платочке, полностью вуалирующем ее внешность. Но дамский пол парней не привлекал (возможно, коротышка не так уж был неправ насчет «суровых бревен»). Русская пьянка – она и в Каратае пьянка! О чем поговорить мужикам в присутствии бабы, как не о политике? Я разомлел, от крепкого пойла кружилась голова, развязался язык. Я вбивал в их недоразвитые головы все, что знал об окружающем мире. Моя информация устарела, но, думаю, не сильно. Я нес какую-то муторную чушь. О сволочах по обе стороны океана, которые усиленно думают, как бы поработить мир. О родном правительстве, озабоченном тем, что отдельные россияне еще доживают до пенсии. О ворах во всех ветвях власти, которые должны сидеть, а не заседать. Власть и криминал едины! О том, что главным двигателем экономики является откат, – о каком прогрессе можно говорить? И откуда у «успешного» правительства нищие? О том, что живем, сколько нам отмерено власть имущими, и не замечаем, как превращаемся в статистику. И почему еще не все перебрались в Каратай?

Виола смотрела на меня с отвалившейся челюстью, а я разглагольствовал. Еще и коротышка лез с «квалифицированными» замечаниями.

– Вы с ним не братья, случайно? – под простоватый гогот спросил какой-то парень, кивая на Степана.

– Не-е, однофамильцы… – спотыкаясь, поправил Степан.

Окончания дружеской вечеринки я не помнил. Глухой пробел в памяти. Но драку, кажется, не заказывали. Я очнулся, когда солнце уже стояло над деревней. Похмелье было убийственным.

– О, боже, началось в колхозе утро… – стонал на своем матрасе Степан. – Принесите пиво больному человеку, вы люди или сволочи?..

Отогнулась занавеска, высунулась зеленоватая Виола. Вперилась в меня своими красивыми, но совершенно бессмысленными в это утро глазами.

– Надеюсь, у нас с тобой ничего вчера не было?

– А я-то как на это надеюсь… – простонал я.

Коротышка вдруг странным голосом заявил, что он сегодня почти не спал, поднялся и начал шарить по объедкам, разговаривая сам с собой: можно ли это есть и не повредит ли это его здоровью?

– Жрать будешь, Михаил Андреевич?

– На хрен иди, – от души посоветовал я, – без тебя тошно.

– Фу, какой ты сегодня неинтересный… – Чавкая, он подвалил ко мне, внимательно рассмотрел мое поверженное тело и авторитетно заявил: – Классика.

Я сразу же почувствовал недоброе. Уж больно блудливо бегали у него глаза. Он не был похож на человека, снедаемого похмельем. А много ли он пил вчера? Сердце тревожно заныло. Я приподнялся, превозмогая боль в проспиртованных суставах.

– Минуточку, Степан… Это то, о чем я только что подумал?.. О, нет… – Он подмигнул, сбывались недобрые предчувствия. – Или… это хуже того, о чем я подумал?

– Что-то происходит? – высунулась на «мужскую половину» Виола.

– Степан нас только что похоронил, – убитым голосом сообщил я.

– Не преувеличивай, Михаил Андреевич, – важно заявил коротышка. – Наши гости разошлись, вы все уснули, а я прогулялся по спящему Жулыму.

– Нужно срочно уходить… – Жар ударил в голову, я вскочил, кинулся к окну. – Виола, где оружие? Как бы не пришлось пробиваться с боем…

– Да уймись ты, – возмутился Степан. – Мне с первого раза повезло. Милую женщину зовут Лукерья, она впустила меня в окно, а муж был пьяный и спал в сенях. Он, кстати, из тех парней, что были у нас в гостях. А Лукеша… ооо… – коротышка сладострастно застонал. – Ну, просто тонна необработанного материала… О чем я, собственно, тебе и говорил. С габаритами немного перебор, но мы устроили что-то вроде качелей…

– Креативный малый, – задумчиво хмыкнула Виола и как-то «непредумышленно» на меня посмотрела.

– Кому-то в этой комнате катастрофически не хватает звездюлей… – Я схватился за голову. – Степан, нашел бы ты своей голове другое применение!

– Голове? – удивилась Виола. – Ну, и как, Степан, вы всю ночь искали пресловутую точку G?

– Она же точка разврата! – захохотал коротышка. – Да там этих точек – мама дорогая…

Я не был поклонником творчества Степана, но Виоле, кажется, понравилось. Они живо взялись обсуждать технологию изготовления и инженерные особенности «качелей» (нашли наконец-то общую тему), а я подкрался к окну и принялся подсматривать из-за липнущей к носу занавески. Возможно, я излишне перенервничал, даже про похмелье забыл. Основам конспирации коротышка был обучен. Да и Лукерья, должно быть, не полная идиотка, чтобы с утра похвастаться похмельному мужу. Но за окном что-то происходило. Впрочем, оживление не имело отношения к гостям деревни. Нарядно одетые люди – женщины в цветастых платочках, мужчины в чистых рубахах, – оживленно переговариваясь, двигались в одну сторону. «В церковь? – озадачился я. – Воскресенье сегодня…»

– Вспомнил, – сказал я, задергивая занавеску, – по выходным в деревне фильмы ужасов. Сегодня Парамон Хрущев в торжественной обстановке переселяется на тот свет. Вопрос в том, хотим ли мы участвовать в народных гуляньях?

– А может, лучше поспим? – задумался коротышка. – Пока нас не выгнали…

– Невежливо как-то, – засомневалась Виола. Кто бы говорил.

Все население деревни собралось на казнь бузотера – включая древних старцев и подрастающее поколение. Моральные аспекты местных жителей не беспокоили. Частичное оправдание тому имелось. Люди должны смотреть, запоминать, мотать на ус. В мире, где правит насилие, иначе не прокатит. Закон суров, но он закон. Только дисциплина спасет островок мирной жизни в развалившемся мире. Друзей у Парамона, похоже, не было. Никто не возмущался, не просил поговорить на эту тему. Шептались друг с дружкой некрасивые деревенские женщины – рябые, конопатые, сотворенные в тот момент, когда у Создателя проснулось чувство юмора. Косились на нашу кучку, и очень неодобрительно – на Виолу, даже в «зашифрованном» виде выгодно отличающуюся от них. Суровой стеной возвышалось мужское население. Кто-то с автоматом, кто-то с однозарядной берданкой с продольно-скользящим затвором (так называемая драгунская винтовка Бердана № 2) – даже под защитой стен они не расставались с оружием. Бабки с клюками и детишки вертелись хороводом у них под ногами, перебрасываясь веселым матерком. Ковырялся в носу неповрежденной рукой отпрыск старосты. Хмурился Никанор, слушая вполуха, что шепчет ему заскорузлый тип с бородавкой на горбатом носу.

– И кто из этих див подиума твоя Лукерья? – шепнул я коротышке. Хрюкнула Виола.

Коротышка собрался ответить, но как-то засомневался, предугадав шквал насмешек. Я тоже решил, что лучше не знать, к тому же культурное мероприятие, о необходимости которого было столько сказано, уже начиналось. По толпе пронесся гул, сельчане вытянули шеи.

– Не понимаю, какое удовольствие наблюдать за чужой смертью, – забурчал коротышка. – А может, это самое, Михаил Андреевич… вы тут наслаждайтесь, а я побегу, соберу нам в дорожку маленькую потребительскую корзинку?

– Стой и не тявкай, – процедил я, – пока ошейник к тебе не привязал. Мы за один вчерашний день уйму народа перебили, уж потерпим еще одну смерть…

Сумрачные мужики баскетбольного роста вытолкали из-за угла средних размеров мужичонку. Руки у осужденного были связаны за спиной, на голове красовался картофельный мешок. Несчастный не сопротивлялся – шел, куда толкали. Толпа расступилась, и печальная процессия приблизилась к виселице. Мужичок сообразил, что уже пришли, встал, переминаясь. Конвоиры подхватили его под локти, вознесли на «пьедестал». Один распутывал бедолаге руки, другой стащил «покрывало» с виселицы, отвязал от столба веревку и принялся мастерить петлю. Несчастный стоял, опустив голову, – в мешковатой, не по размеру робе, длинные свисающие рукава закрывали кисти рук. Косолапой походкой приблизился староста, начал сварливо поучать своих подчиненных, как надо вязать узлы, чтобы потом не смешить народ, пытаясь их распутать. На «подиум» взобрался плюгавенький священник в сальной сутане и спутанными волосами, что-то забубнил. Смертника тычком отправили в коленопреклоненное положение, стащили мешок с головы. Толпа возбужденно загудела. Парню было слегка за тридцать, он напоминал Иванушку-дурачка из народных сказок. Ладно сбитый, мордатый, с непокорными соломенными прядями. Только взгляд у него был не сказочный – тоскливый, затравленный. Поп нацелил на него массивный крест.

– Покайся в своих прегрешениях, сын мой! – затянул он писклявым козлиным голоском.

Приговоренный что-то яростно замычал – он не мог разговаривать, как все нормальные люди.

– Кайся, Парамоша, кайся, – проворчал староста, – хоть на том свете от тебя прок будет.

Парамон взбешенно мычал; такое ощущение, что он не каялся, а делал ровно обратное. Приблизились двое подручных, чтобы поместить его в петлю. Тут-то все и началось. Парамон вдруг резко подался вперед и боднул попа в пузо. Батюшка взмахнул христианским символом, шагнул назад, но тычок был силен, пришлось делать и второй шаг. Но «подиум» уже кончился; он взвизгнул, как поросенок на бойне, и полетел, махая ногами, в толпу, давя пищащих баб. Матерился, как потомственный докер, выпутываясь из сутаны. Представление на этом не кончилось. Парамон торжествующе взвыл, и когда двое «экзекуторов» бросились к нему, ловко перевернулся на спину, зацепил носком обратную сторону колена, двинул пяткой по другому, а второму засандалил в причинное место – да с такой силой, что толпа потрясенно ахнула. Первый рухнул с помоста, второй свалился на колени, схватившись за озвученное место. Второй удар – и несостоявшийся палач полетел в негодующую толпу. Парамон вскочил с торжествующим рыком, гортанно захохотал, забил себя кулаками в грудь.

– Эффектно… – восхищенно пробормотала Виола. – Парамон Пикчерз представляет…

Мероприятие выходило за рамки предусмотренного. Парамон кривлялся, исполнял какой-то экзотический танец, одновременно демонстрируя публике популярный «рукав на три четверти» – российский аналог среднего пальца, – и ржал, как кобыла. Было весело. Мириться с этим безобразием сельчане не собирались. Староста грозно закричал, и место выбывших из строя заняли трое аналогичных. Они полезли на помост, но Парамон схватил приземистую лавку (из тех, что выбивают из-под человека с петлей на шее), раскрутил и швырнул в атакующих. Двое обрушились с помоста, у одного хлестало из разбитого лба. Третий оказался проворнее. В прыжке схватил Парамона за лодыжки, тот поскользнулся, упал на спину…

Его охаживали кулачищами, превращая физиономию в расписной синяк. Связали руки за спиной, взгромоздили на лавку, набросили петлю на шею. Парамон брыкался, бился головой, норовил укусить обидчиков. Хмурил брови староста, кусал губы, обросшие рыжими волосами. Батюшка, огребший по полной, взбежал на помост, засадил Парамону кулачком в живот – весьма не по-христиански. Смертник плюнул ему в глаз; поп отвалил, схватился за лицо. Громила с кровоточащим носом собрался выбить из-под парня лавку, но Парамон извернулся и врезал босой ногой по чувствительной мышце. Мордоворот взвыл, запрыгал на одной ноге. Вокруг гудели, орали люди, размахивали шапками, автоматами. Терпеть такую «культурную жизнь» я уже не мог. Пробился, работая локтями, к старосте.

– Послушайте, церемониймейстер…

– Чего тебе, чужак? – Тот скрипнул зубами, уставился на меня со злостью.

– Прекращайте этот шабаш, Никанор. Вам тоже неприятно, я не слепой. Имею предложение: отдайте мне парня. Мы уведем его из деревни, и вы никогда его больше не увидите.

– Он заслуживает смерти, – процедил староста. – Его приговорили к повешению на сельском совете…

– Он получит свою смерть, не волнуйтесь. Не от веревки, так от чего-нибудь другого. Парамона можно использовать в качестве наживки на медведя. Можно заманить им в ловушку лесных разбойников. Посадите парня на ошейник, отдайте нам, мы справимся. Разве он долго протянет, выйдя за ворота деревни? А нам принесет пользу…

Староста грыз до крови губы – признак непосильной работы мысли.

– Вас шокирует то, что происходит, – настаивал я. – Убивать односельчанина, с которым прожил много лет, – не самое приятное в жизни. Не берите грех на душу, все равно он подохнет – не сегодня, так завтра… Поспешите, Никанор, его сейчас вздернут…

Я плохо понимал, зачем я это делаю, но делал. Крестьяне галдели, как галки. Староста зычным ревом возвестил, что казнь отменяется. Толпа разочарованно взвыла. Громила, занесший ногу над лавкой, застыл, задумался – не сделать ли вид, что не расслышал? Староста повторил приказ…

Мы впопыхах покидали Жулым с его суровыми обитателями и странными обычаями. Староста оказался не последней скотиной… Мы уходили через южную калитку. Гладыш объяснил, как пройти между холмами, не зацепив мины, а напоследок отвесил хорошего пенделя Парамону. Тот и помчался, натянув поводок, высунув язык, не веря своему счастью. Мы неслись за ним по каким-то козьим тропам, прыгали через канавы.

– Брось поводок, дуралей! – кричала Виола. – На кой ляд тебе сдалось это чудо?

И в самом деле. Я выбросил веревку и опустился в изнеможении на поваленное дерево. Подбежала Виола, стала с руганью стаскивать с себя «маскировочный» сарафан, избавилась от надоевшего платочка.

– Как из церкви вышли… Дьявол, дьявол, дьявол… – с огромным удовольствием твердила она не почитаемое в христианском мире слово.

Подбежал коротышка. Он волок тяжелый мешок, в который ссыпал перед уходом «маленькую потребительскую корзинку». Выхватил, словно шашку, холодную куриную ногу и принялся жадно ее обгладывать.

– Перекур, – объявил я, – десять минут.

Ко мне подкрадывался Парамон. Зубы парня отбивали чечетку, глаза моргали, пот хлестал по раскрасневшейся физиономии. У него был такой вид, словно он собрался на меня броситься. И не только мне так показалось – сухо щелкнул предохранитель, отведенный Виолой. Но произошло совсем другое – хотя и не менее неприятное: Парамон, призывно мыча, рухнул на колени, проделал на них остаток пути, обнял мои ноги и принялся их бешено целовать!

Я в ужасе отпрыгнул.

– Ты что, сдурел?!

Но тот мычал и тянул ко мне дрожащие длани, демонстрируя бездну признательности. Я сделал решительный жест, перекрестив руки, – не подходи, противный.

– Ох уж это внезапно вспыхнувшее чувство… – хихикнула Виола.

– Нашли друг друга, – поддакнул Степан. – Нам нужен домашний любимец, Михаил Андреевич? Вам не кажется, что в нашей компании дураков и так хватает?

А Парамон мычал, смеялся, смотрел на нас со щенячьей преданностью, усиленно жестикулировал. У него была потрясающая мимика. Он пытался что-то донести до нас, мне казалось, я различаю слово «спасибо».

– Да ради бога, приятель, – отмахнулся я, – это было несложно. Давай без нежностей. Говорить ты не можешь, но уши и мозги у тебя имеются, верно?

Парень лихорадочно закивал, ткнул пальцем в собственный черепок и виртуозно изобразил, насколько тяжела и сложна ноша в голове. Все присутствующие покатились.

– Ладно, старина, оставь свои благодарности. Они нас утомляют. Радуйся, что живой. А теперь вали отсюда. Да-да, проваливай. Не нужен ты нам, понимаешь? Своих психов не знаем, куда девать.

– Агы? – недоуменно вопросил Парамон и склонил голову, как собачка.

– Проваливай, – повторил я и показал двумя пальцами, как ходят люди. – Нам плевать, куда ты пойдешь. Руки есть, голова есть, ноги работают. Сделай так, Парамоша, чтобы через минуту и духу твоего тут не было. И не испытывай наше терпение.

Для убедительности мы с Виолой одновременно передернули затворы. Размазывая сопли по щекам, растерянно моргая, Парамон начал пятиться к кустам орешника…

Эту долину не от бедной фантазии прозвали долиной Ветров. Извилистая, меняющая конфигурацию низменность на юго-востоке Каратая, обрамленная двумя рядами сопок, на отдельных участках была настоящей аэродинамической трубой. Мы спустились с «козьей тропы», вступили в лес – и почувствовали это на собственной шкуре. Ветер ворошил листву, свистел между деревьями, гнал траву. Мы шли в ускоренном темпе. Как объяснил нам Гладыш, лесной массив пересекается минут за двадцать. А далее будет дорога; она связует населенные пункты долины Ветров и через кряж Каргалыч убегает в Лягушачью долину, а там и в Теплую. Местность, некогда населенная и безопасная, но только не сейчас, в смутную эпоху голода и беспредела… В голове ворочались мысли о завладении транспортным средством, а для этого предстояло оседлать дорогу и постараться не попасть на обед к каким-нибудь каннибалам. Но проблемы по мере движения возникали весьма далекие от моих наполеоновских планов. К Виоле «незаметно» подкралась ломка. Девица стала неразговорчивой, огрызалась, когда мы порывались с ней заговорить. Она страдала одышкой, покрывалась синими пятнами, частенько останавливалась, чтобы справиться с судорогой. Я с ужасом представлял, как симптомы покатятся по нарастающей: озноб, жар, крутящая боль, дезориентация…

– А это обратимо, Михаил Андреевич? – шептал, испуганно косясь на девицу, коротышка. – Это ломка, да? Или… гибкость в теле? Слушай, я ее боюсь, посмотри в ее глаза, она сейчас на нас набросится… Ох, сделал Господь подарочек…

Проблемы сыпались как из рога изобилия. Потянулся осинник – не лес, а вереница баррикад. Осина быстро гниет внутри ствола, становится хрупкой, часто падает под действием ветра. Повсюду валялись поваленные стволы, заросшие мохом, почти невидимые. Лощина – достаточно обрывистая, заваленная камнями и останками растительности, – перебегала нам дорогу. Пришлось забросить автомат за спину. Это и стало серьезной ошибкой. Я перетаскивал через овраг обливающуюся потом Виолу, когда раздался молодецкий свист. Мы оторопели. И с дерева, зависшего над оврагом, слетело гуттаперчевое тело. Навстречу прыгнули еще двое – не испытывающие недостатка в ловкости и силе. Я дернул автомат, но он оказался «вне зоны», повернулся на сто восемьдесят, чтобы проделать «отступательный» маневр, но получил дубиной по загривку и упал. Попасться так просто – это было что-то новенькое. И силы ведь практически равные… Их было трое – крепких особей мужского пола, в грязном пропотевшем обмундировании, бородатых, возбужденных, явно понимающих, что они творят. Я еще брыкался, перевернулся на спину. Надо мной зависла рыжебородая морда «соловья-разбойника». Лесной бродяга похабно скалился:

– А ну, усни, приятель!

Роскошный удар по челюсти – сознание я не потерял, но желание сопротивляться пропало начисто.

– Секи, Шнырь, какая лялька! – восторженно вопил ублюдок, катая по земле ни черта не соображающую Виолу. – Эх, удачно мы сюда зашли! Закадрим малютку? А ты говорил, что в этом лесу уже нечем поживиться… Да тут не только баба, у них и мешки доверху! Гуляем, братва!

Третий настиг в прыжке улепетывающего коротышку.

– Нечестно! – вопил Степан. – Я еще не спрятался!

Мужик треснул карлика увесистым кулаком по макушке, и физиономия Степана перекрасилась в цвет спелой сливы. Ноги заплелись, он повалился на спину. Глаза его блуждали. «Настройки» сбились у парня.

– Лилипут-эпилептик! – похабно хохотал бандит. – Эй, бродяги, нам карлик нужен?

Я рванулся, как бешеный бык, но башмак с убедительной подошвой уперся в грудь – дыхание перехватило, я чуть не задохнулся.

– А ну, лежать, касатик! Успеешь еще на тот свет! – Башмак помялся по груди, словно вдавливал окурок, и я вторично чуть не лишился сознания.

Разгром был полный и катастрофичный. Лесной бродяга, похожий мордой на гиену, а туловищем – на тумбу («семь на восемь», как говорят у них на фене), выкручивал руки Виоле, так некстати овладевшей великим искусством пофигизма, и вязал их в запястьях.

– Шнырь, зацени, она же кумарная! Наш клиент! Повезло тебе, родная, – он скабрезно похлопал девицу по попке. – Не дадим пропасть – сделаем укольчик, дабы взбодрилась, а после с тобой так развлечемся, что чертям в аду тошно станет…

– Да больно надо дурь на нее переводить, – ворчал третий, роясь в наших мешках. – Ты, Кныш, совсем башкой долбанулся – сам-то понял, что сказал? Отхарим паровозиком – и в расход, храни Господь ее бренную ду…

Слова застряли в горле. Просвистела, рассекая воздух, здоровая коряга, и бродяга повалился с раскроенным черепом; затрясся, орошая землю кровью, и застыл, впав в единственно уместное для него состояние – смерти. Пропал тяжелый гнет с груди – отпрыгнул «соловей-разбойник». Я схватил его за ногу, чтобы выбить из равновесия, но «тот, кто прятался в лесу», времени не терял – свистнула вторая коряга, затрещала грудина. Третий пустился наутек, но споткнулся о валяющегося коротышку. Посыпалась глина, на дно оврага скатилось что-то эластичное, треснула разбитая челюсть, и спустя мгновение ясное небо заслонила сияющая, придурковатая физиономия… Парамона! Он сунул мне руку, помог подняться, гордо вздернул нос.

– Парамоша? – оторопело пробормотал я. – Надо же, какой сюрприз… Ты шел за нами? – К чувству боли добавилось чувство неловкости и стыда.

– Гы-гы, – яростно закивал Парамон.

Он светился, как начищенный пятак. Вдруг резко повернулся и выбил носком из руки рыжебородого пистолет Макарова – тот сумел дотянуться до оружия, невзирая на дырку в ребрах. Пистолет проделал дугу в воздухе. Рыжебородый харкал и рычал, пока Парамон, притопнув, не избавил его от страданий – сломанные кости грудной клетки пронзили сердце.

– Прости, Парамон, – сконфуженно пробормотал я, – мы тебя немного недооценили… Степан, поднимайся, хватит уже валяться.

– Нет уж, Михаил Андреевич, полежу еще немножко… – стонал коротышка, – с мыслями соберусь…

Пока мы занимались этой ерундой, Виола, пошатываясь, добрела до последнего живого – бедолага поднимался, придерживая развалившуюся челюсть, – повалила его на землю и принялась добывать «признательные показания»: где у них дурь? В башке у девицы творилась какая-то каша – говорить несчастный не мог, но ее это меньше всего заботила. Она придавила ему коленями руки, принялась душить.

– Фу, – пробормотал коротышка, – без анестезии…

– С анестезией неинтересно, – отозвалась Виола; потом прошлась по теме, что если больного надежно зафиксировать, то можно обойтись и без обезболивания.

Несчастный мучился недолго. Обливаясь потом, Виола рылась в их мешках, выбрасывая какие-то шерстяные носки, краюхи плесневелого хлеба, пустые фляжки, запасные обоймы к «ПМ». Развернула что-то завернутое во фланель – и вскричала от радости. Звякнула баночка, соприкоснувшись со шприцем, зашуршал пакет.

– Только не здесь, ладно? – устало проговорил я. – Сгинь куда-нибудь.

Она не возражала, убежала за изгиб лощины, обнимая желанный трофей. В находке не было ничего поразительного. Наркотики и в прежние времена обладали в Каратае бешеной популярностью. Потреблял их – не побоюсь этой цифры – каждый третий. Как обзаводились дурью, никого не волновало – через китайцев, корейцев, воздушным транспортом с воли. Могли и не возить – марихуану с опиумным маком выращивали чуть не в каждой долине; сырец уходил в неизвестном направлении, но понятно, не весь. Имелись подпольные лаборатории по переработке, и цена на дурь здесь была не заоблачной. Хочешь легкий наркотик – пожалуйста. Желаешь что-нибудь потяжелее – не вопрос…

– Я тут чуток подумал… – простонал коротышка. – Теперь, как порядочные люди, мы обязаны взять Парамона с собой. Он ведь этого хочет, да, Парамон? (Парамон энергично кивал.) Пропадет он без нас… и мы без него пропадем. Ну, подумаешь, не говорит. Оно и к лучшему. Что, у нас поговорить некому? Да я вас всех переговорю… А этот парень будет нас прекрасным образом дополнять. Он ведь отличный парень, не так ли?

– Это точно, – машинально пробормотал я. – Все приговоренные к смерти – милые и дружелюбные люди.

Парамон захихикал фальцетом, давая понять, что чувством юмора он тоже не обделен.

– Если хочешь пойти с нами, то должен усвоить правила, – сказал я. – От коллектива не отрываться, вести себя как все, гонор не предъявлять, поперек не лезть, на жалость не давить – нам, честно говоря, плевать на твои личные драмы, у каждого своя собственная. Я доступно объясняю, Парамон?

Парень кивал.

– Огнестрельным оружием владеешь?

Парень кивал. Я вздохнул.

– Так вооружайся, чего сидишь. Выбирай что хочешь – пистолет Макарова, автомат Калашникова (укороченный), прославленный израильский «узи» – вон у того неряхи, кажется, как раз он. Не потащим же мы с собой твои коряги…

Взорам предстала вернувшаяся Виола. Девица преобразилась самым фантастическим образом. Хорошенькое личико приобрело естественный цвет, она глубоко и облегченно дышала, и смотрела на небо так вдохновенно, как будто с одинокого облака ей махал рукой сам архангел Михаил. Потом она уставилась на нас, сомкнула тщательно прощипанные брови.

– И чего вперились? Ну, такая я, что теперь? Не волнуйтесь, пару дней протяну, у этих образин две дозы герыча оставалось… Лопухи мы с вами, – она фыркнула, – проворонили, как дети малые, такую жирную опасность… Ну, я-то ладно, у меня мозги сплющило, а вы, вороны, куда смотрели?.. Спасибо, милый, теперь ты мой герой…

Мы с изумлением смотрели, как она нежно и очень эротично обняла ошалевшего Парамона, погладила по голове и демонстративно, со звонким чмоканьем, поцеловала в небритую щеку. Парень заволновался так, что у него даже ноги подкосились. Зря Виола это сделала. Только влюбленного чудака в наших рядах и не хватало…

С этого часа мы вступили на некогда обжитую территорию Каратая, и житие превратилось в беготню от неприятностей. Если раньше была возможность передохнуть, то теперь такой возможности не имелось. Мы бежали дружной гурьбой по равнинным участкам, отсиживались в околках, обходили стороной заброшенные деревни. В одном из сел проходило увеселительное мероприятие. Трещали автоматы, отрывисто лаяли мотоциклетные моторы. В огороде, заросшем бурьяном, мельтешили какие-то люди. Доносились отдаленные крики, взрывы хохота сотрясали воздух. Кто-то перепрыгнул через плетень, побежал по полю. С мозгами у бегущего было не в порядке – он выбрал самую долгую дорогу к лесу. Возможно, это была женщина (или мужик в юбке). Взревели моторы, и через плетень на железном коне перелетел мотоциклист. Колеса завиляли, но он сохранил равновесие – взревела толпа благодарных зрителей. Махнул через плетень второй мотоциклист – на шее развевался яркий платок. В считаные мгновения они догнали бегущую и принялись с улюлюканьем носиться вокруг нее. Женщина заметалась, упала, запутавшись в подоле. Собрала последние силы, побежала к лесу, вырвавшись из окружения. Один из гонщиков остановился – передохнуть. Второй покрутил ручку газа и помчался по прямой траектории за беглянкой. Мотоцикл ударил ее в спину и резко затормозил. Сбитая пролетела, кувыркаясь, несколько метров, и мешком упала в траву. Мотоциклист помчался обратно. Стукнулся ладонями с приятелем, и оба покатили обратно в деревню. А над крайней избушкой уже курился сизый дымок. Занялся огонь, вспыхнула крыша.

– Да ладно вам это порно смотреть, противно же, – пробормотал Степан.

– В вашей банде были такие же развлечения? – спросил я у Виолы.

Девушка, закусив губу, мрачно наблюдала за «представлением».

– Любомир напрасно не убивал, – огрызнулась она наконец. – Да, он был жесток. Но любая причиненная им смерть имела смысл. Добыча еды, транспорта, бензина, ликвидация врага, несогласных, особенно тех, которые сопротивлялись… Но никогда Любомир не убивал ради куража, и если кто-то в банде этим делом увлекался, то только до второго предупреждения…

К дороге, связующей крупные поселения Дарьян и Азаргат, мы вышли через час после полудня. Залегли на опушке метрах в двадцати от грунтовки. В прошлом году я несколько раз приезжал по делам службы в долину Ветров. Дорога тут была нормальная, имелась и окружная в лесу, населенные пункты связывали приличные грунтовки. В Дарьяне базировался «трудовой» лагерь, поставлявший рабочую силу для алмазных рудников в Аркадьево. Туда свозились люди, клюнувшие на сказку о «волшебной стране», работал фильтрационный пункт. Казармы вокруг лагерей, несколько обитаемых деревень… В Азаргате располагалась резиденция местного наместника Светозара – Павла Наумовича Веретенникова, полувора, полубандита, душой и телом преданного Благомору. В лесах и под скалами росли коттеджные поселки для значимого персонала, возводились бараки для охраны, а также материальные склады. Ничего удивительного, что после катаклизма в долине Ветров продолжали обитать люди. Несколько человек в обгорелых обносках брели по дороге. За плечами у них болтались пустые мешки. Было видно, что они обессилели от голода. Двое мужчин, женщина – изможденная, плоская, как гладильная доска. Она отстала, едва переставляя ноги, а спутники про нее, похоже, забыли.

Поднимая пыль, промчалась колымага, обвешанная автомобильными покрышками (отличный факел, если поджечь). Водитель и не подумал остановиться. Пикап с вмятым бампером, идущий в противоположном направлении, яростно загудел. Женщина подалась в сторону, оступилась и съехала в канаву. Из промчавшейся машины донесся хохот. Мужчины вернулись, вытащили женщину из канавы, поставили на ноги. И снова она стала отставать…

– В этом мире хватает бродяг, – прокомментировала Виола. – С них нечего взять, ни ограбить, ни изнасиловать толком – ходячие болезни; разве что убить в качестве прикола, но им уже все равно, и их, как правило, не трогают. Кому охота патроны переводить…

– Нам нужен транспорт, – пробормотал я.

– Глубокая, а главное, оригинальная мысль, – ехидно откликнулся коротышка. – И почему мы сами до нее не додумались?

Сопел, прижавшись плечом к Виоле, Парамон, посматривал на нее украдкой, томно вздыхал. Виоле было фиолетово, а нас со Степаном это начинало напрягать. Мы переглядывались, гадали, что же будет дальше.

А бродяги между тем убрались, превратились в точки на дороге. Гремя железом, промчалась причудливая колонна из двух обросших грязью джипов и старого японского микроавтобуса. Джипы опоясывали хитроумные переплетения стальных труб, основной их вес приходился на передний бампер. Такими кенгуринами хоть слонов таранить. В микроавтобусе дополнительных приспособлений не было, за исключением занавесок из автомобильных ковриков, но перед люком на крыше был установлен в дугообразной турели пулемет внушительного калибра. Присутствовал и пулеметчик – краснорожий, с голым черепом, лопатообразной бородой и пиратской серьгой в ухе.

Колонну мы проигнорировали, а среагировать на «крузер» не успели. Он выбрался с проселочной дороги, увешанный антеннами, оснащенный пуленепробиваемыми жалюзи, мощной резиной и тяжелыми закрылками, предохраняющими колеса от пуль. Сунулся за ушедшей колонной, но по ходу передумал – развернулся посреди дороги и с ревом унесся в сторону Азаргата.

– Не успели, – разочарованно вздохнула Виола.

– «Лендкрузер» – это пошло, – фыркнул коротышка. – Полмира ездит на «Лендкрузерах».

– Какие мы эстеты, – заметил я. – Эксклюзив нам подавай, чтобы все завидовали. Хоть бы раз задумался своей дурной башкой, почему полмира выбирают «крузеры».

Со стороны Дарьяна показалась машина, бодро прыгая по ухабам и превращаясь из невнятной точки во вполне узнаваемую модель российского внедорожника «УАЗ Патриот». С прогремевшей незадолго колонной он благополучно разъехался. Не так уж много банд контролировало эту долину.

– Пропускаем, – сказал коротышка, – ведро на колесах. Ни скорости, ни комфорта, ломается на каждой кочке.

– Нормальная машина, – возразила Виола. – Много ты понимаешь, знаток… И в глаза не бросается, что очень выгодно. Согласен, приятель? – толкнула она плечом Парамона, жадно поедавшего ее глазами. Деревенщина охотно закивал.

– Берем, – решился я. – Поддержим отечественного производителя.

– А они любезно согласятся? – заробел Степан. – Мы ищем добровольцев – или тех, кто кричит и вырывается?

План был несложный – «голосовать», и естественно, Виолой. Последовательность действий не обсуждалась – только Степану это было непонятно. Виола поползла вперед, виляя попкой, – естественно, в тот момент мы смотрели не на дорогу. Вползла в покатую канаву и вскоре уже мялась унылой зыбью на дороге. Потом вдруг распрямилась, отвела назад плечи, плавным движением освободила волосы от бечевки – и они рассыпались по плечам…

Остановиться в такой ситуации был обязан даже женоненавистник и гомосек. И даже тот, кто инстинктивно понимает, что это ловушка. Он должен встать, а потом уж думать. Учащенно задышал Парамон – как-то быстро он забыл про свою супругу-мученицу… Задумка была простой: машина остановится, кто-нибудь выйдет, заведет беседу с одинокой голосующей девушкой, я его (или их) сниму из «Кедра», а будет мало, Виола добавит. Но все пошло не по плану. Машина остановилась – резко, завизжали тормоза, встала посреди дороги. Раздался похотливый рев, распахнулась задняя дверь. Я и моргнуть не успел, как мелькнули оскаленная бородатая физиономия и «комиссарская» кожанка, загребущие лапы сцапали нашу боевую соратницу и безапелляционно втащили в машину. На всю «операцию» ушло не больше пяти секунд. Дураки, видать, по этим дорогам ездили не часто. Виола сдавленно вскрикнула – не ожидала такой оперативности от противника. Захлопнулась дверь. Одновременно распахнулся люк на крыше внедорожника. Объявился лупоглазый тип с землистым лицом, засадил тугую очередь из длинноствольного «РПК», снабженного сошками и барабанным магазином на сто патронов, и пропал вместе с пулеметом (спешил поучаствовать в дележке добычи). Взревел двигатель, и внедорожник запрыгал по дороге.

Крича от возмущения, мы выбежали на грунтовку. Я вскинул автомат… и опустил, сплюнув с досады. Растерянные, опозоренные, мы тупо смотрели, как внедорожник уносится прочь. Дорога на этом участке была практически проспектом – как кардиограмма у мертвеца. Машина таяла в дрожащей дымке.

– Вот черт, – убитым голосом сообщил коротышка, – а я только начал к ней привыкать… Ну, что ж, помолимся за противоречивую душу рабы божьей…

Парамон, потрясенный увиденным, издавал протяжные горловые звуки.

А убегающий внедорожник вдруг как-то странно себя повел. Стал вилять, словно колесо спустило. Задницу занесло, пару десятков метров он катился юзом, съехал с дороги и наконец ткнулся передом в скат водостока. Машина заходила ходуном – как в голливудских комедиях, когда в машинах занимаются любовью. Но мне почему-то не казалось, что это «дружеский» групповой секс.

– Бегом! – спохватился я. – За мной!

Мы пробежали половину расстояния, когда заглохший внедорожник вновь завелся, выволок себя задним ходом из канавы и тем же ходом, разгоняясь, покатил нам навстречу. Лихо затормозил. Распахнулась дверца, и выпрыгнула Виола с горящими глазами. Мы невольно зааплодировали. Заулюлюкал обалдевший от счастья Парамон.

– Потом будете чествовать, – отмахнулась Виола. – Помогите выбросить этих неудачников.

– О, мама дорогая… – дрогнул голос коротышки, заглянувшего в салон. – Фея смертушки ты наша…

– А как прикажете? – парировала девица. – Хлороформ не выдали…

Мы торопливо вытаскивали из салона тела троих половозрелых мужчин. Определенно не крестьяне. Бритьем и мытьем по жизни не утруждались, стирать одежду тоже не любители, а еще по салону плавал стойкий запах сивушного алкоголя. Вечеринка на колесах. Только женщины им не хватало… Мы срывали с них пояса с подсумками, ножнами, специальными чехлами для гранат – лишняя веревочка в хозяйстве, как известно, не лишняя. Отсортировывали оружие, которого в «УАЗе» было битком. Степан, надувая щеки от важности, повесил на шею настоящий полевой бинокль. Парамон, скаля зубы, проверял заточку внушительного ножа с зазубренным обушком. Я шипел на них, чтобы занялись чем-нибудь полезным. Не ровен час, объявятся «сослуживцы» убиенных… Мы оттаскивали тела на обочину и сбрасывали в кювет. Двое из этих горе-любовников успели расстегнуть штаны. Одному Виола провела коррекцию зубов, другому (видимо, водителю) скрутила голову по часовой стрелке, у третьего под носом красовалась рваная вмятина. Если вдуматься, то ужасно. С кем мы связались?

– Послушай, Парамон… – Я встряхнул парня за грудки; он не сводил восторженных глаз с Виолы. – Забудь про нее. Эта фурия не соответствует нашим высоким стандартам. Она бандитка, наркоманка, убийца и думает только о своей безопасности. Ей плевать на таких, как ты. Убьет, когда почувствует, что это выгодно…

Парамон кивал, как полный болван. В одно ухо влетало, из другого вылетало.

– Забыл добавить, что у меня прекрасный слух, – проворчала Виола, карабкаясь за руль. – Живем, мужчины, в этой тачке полбака бензина!.. По местам, золотая рота!

Мы мчались без остановки по извивам долины Ветров. Мелькали кирпичные и бетонные развалины; временами кто-то брел по дороге, но мы не всматривались. Виола сжимала баранку, смотрела на дорогу, напряженно подавшись вперед. Водила машину она с теми же задором и максимализмом, с которыми обращалась с вертолетом. Комфорта от езды я не чувствовал, пребывая в постоянном напряжении. Объезжая воронку от разрыва гранаты, девица лихорадочно заработала педалями и взвизгнула от судороги в икре. Буркнула: «Сам рули». Мы поменялись местами. Она отъехала вместе с сиденьем, разминая ногу, а я за рулем стал чувствовать себя значительно комфортнее. Коротышка разворчался, что раньше ехали нормально, не торопясь, километров сто двадцать, а сейчас плетемся так, словно у каждого съезда на второстепенную дорогу стоит гаишник с радаром.

Из развалин казармы, подступающих к дороге, кто-то анонимно швырнул булыжник. Я проделал крутой вираж, уходя от удара, и поддал газу.

– Неплохо, – отозвалась Виола. – Но нам всем станет лучше, если ты поедешь еще быстрее. Мы же не гопников тут приманиваем, верно?

Машина слушалась руля, но люфт в баранке был просто чудовищный. И сзади постукивали разболтанные тяги стабилизатора. Однако вскоре я приспособился к строптивому норову российской машины и поехал быстрее.

Прямые участки остались сзади. Проезжая часть петляла между перелесками и скалистыми островками. Мы промчались через пустой, наполовину разрушенный поселок. Кто-то тут неплохо позажигал, зашвыривая гранаты на крыши. Белели человеческие кости, в канаве слева от обочины мелькнули полуразложившиеся трупы – умерли эти люди не больше недели назад. Над телами роились мухи, снялась, медленно махая крыльями и недовольно каркая, горбоносая птица. Из клюва свисал на тонкой жилке фрагмент кишечника. В салоне автомобиля зависла драматическая тишина. Отвлекаясь от дороги, я перехватывал пытливые взгляды Виолы – чего она так уставилась? Ей в затылок неровно дышал верный почитатель. Только коротышка, которому надоело баловаться с биноклем, подпрыгивал на заднем сиденье и что-то мурлыкал под нос.

– Кончай скакать! – раздраженно прикрикнул я. – После тебя придется развал-схождение делать… Виола, прекращай смотреть, – меня уже бесили ее придирчивые взгляды. – Что, у меня там ухо дополнительное выросло?

– Не ухо, – хихикнул коротышка.

Навстречу из-за поворота, простуженно рыча, чадя, как печка в безветренную погоду, выскочила какая-то цыганская тарантаска с мотором. В лучшие времена это был компактный грузовичок. Умельцы добавили в конструкцию решетчатую обечайку, превратившую машину в передвижную тюрьму, и пулеметную кабину в задней части кузова, возвышающуюся над чудом творческой мысли. Устойчивостью эта штука не обладала, развить высокую скорость не могла, но смотрелась грозно и могла перевозить до взвода «личного состава». Для пущего куражу периметр решетки был унизан человеческими черепами, а на кабине болталась тряпища с бахромой, символизирующая флаг. Присмотревшись, я обнаружил, что это несколько десятков сшитых воедино женских лифчиков. Если раньше рисовали звезды на фюзеляже – по количеству уничтоженных врагов, – то теперь, значит, вот так…

– Новое слово в швырянии понтами, – процедила Виола. – Стараются, кто во что горазд…

– Снова силы зла… – мелодраматично простонал коротышка.

Мы промчались мимо неторопливо ползущего уродца. Из зарешеченного кузова что-то орали люди. Водитель грузовика давил на звуковой сигнал, исполняя любимую композицию футбольных болельщиков.

– Отозваться надо, – спохватилась Виола и, не дожидаясь, пока я включусь в игру, подалась ко мне и налегла на баранку. – Не соображаешь, Михаил? Где твоя корпоративная вежливость? Они же свои! Могут и заподозрить, что что-то неладно…

– Прости, – пробормотал я, выравнивая машину. – Не дошло до жирафа. Ты знаешь этих развеселых парней?

– Подозреваю, это банда Адвоката, самая влиятельная из промышляющих в долине Ветров. Могут и в соседние долины наведаться – с нашим, так сказать, почтением, если чуют свою силу… Только не спрашивай, почему отморозка обозвали Адвокатом, я не знаю. Возможно, с зоны погоняло – разруливал конфликты между зэками, вот и прижилось… Хотя из былого амплуа он явно вырос, конфликты разрешает самым действенным способом. С Любомиром Адвокат старался не враждовать, но несколько раз возникали напряженные ситуации…

Мы пережили легкий шок, когда за следующим поворотом возник застрявший у обочины тяжелый джип, увешанный болванками и увенчанный «сексуальным» четырехствольным пулеметом «ГШГ». У спущенного колеса грудилась кучка бородачей в «полевой» форме. Оружие с них свисало буквально гроздьями. У одного за спиной висела «Муха» – одноразовый гранатомет. Услышав шум мотора, бородачи оживились. Кто-то выбежал на дорогу, замахал – дескать, требуется помощь. Тоже, видать, «свои»…

– Надеюсь, мы не собираемся останавливаться? – заволновался коротышка.

– Объезжай его, – бросила Виола, – только не дави. Пусть ломают головы.

Чтобы объехать этого «рыцаря дороги», пришлось погрузить левые колеса в канаву. Он что-то орал, сверкая воспаленными глазами, семафорил, как матрос-сигналист. Недоуменно таращился нам вослед – мол, что за дела. А мы уже ушли за поворот. Я утопил педаль акселератора, чувствуя грядущие неприятности.

– Нехорошо это, ох, нехорошо… – сетовала Виола. – Такая публика шутить не любит… Народ серьезный – те самые парни, у которых никогда не кончаются патроны в автоматах, – она усмехнулась, – и бензин в бензопилах. Средства связи с другими подразделениями у них, безусловно, имеются… Слушай, Михаил, – она уже второй раз обратилась ко мне по имени, – ты говорил, что бывал в этой долине и знаешь объездную дорогу через лес…

Не говоря ни слова, я свернул налево за ближайшей горкой бетонного крошева и направил наши колеса к чернеющему неподалеку ельнику. Через несколько минут мы катили по лесной дороге, напоминающей вздымающееся море. Скорость снизилась, но здесь, похоже, нам ничто не грозило – хвойный лес обжимал грейдер, как бордюр – гравийную дорожку. От монотонных подскакиваний на ухабах коротышка вскоре уснул, да и я почувствовал, как расслабляются члены. Глаза слипались, я тряс головой. Самое время было остановиться, передохнуть, что-нибудь перекусить…

Машину подбросило – я не заметил вросший в землю камень. Проснулся коротышка и завел брюзгливую песню:

– Ну, вот, отлично поспал пять минут… Михаил Андреевич, по твоей милости мы останемся без колес, без машины, нас рано или поздно убьют и вряд ли похоронят в гробах из ценных пород дерева…

– Заткнись, – буркнул я. – Выезжаем из леса.

Ельник основательно разредился. По всем приметам, мы ехали краем долины. Слева за деревьями проступали очертания голых скал. Они стояли так тесно, что формировали фактически сплошную стену, лишь в отдельных местах просматривались узкие седловины и расселины. Местечко было мрачное, источало недоброжелательную ауру. Но и здесь, похоже, до начала «конца» проживали люди – по крайней мере, использовали это место для своих нужд. Между скалами просматривались строения с двускатными крышами. Зияли пустые оконные глазницы, чернел остов сгоревшего автомобиля и траурная кучка выбеленных костей под колесами. Истлевший труп собаки, пронзенный штырем арматуры. Мы проехали примыкающую к дороге щебеночную аллейку, относительно сохранившийся бревенчатый барак, издающий заунывные звуки (ветер сновал по пустым помещениям и музицировал в пустотах крыши). Теперь и справа появлялись скалы – потеснилось пространство, сузился проезд.

– Паленым, кажется, запахло… – как-то глуховато пробормотал Степан.

– В каком это смысле? – насторожился я.

– В фигуральном, – успокоил коротышка. – Михаил Андреевич, а ты не знаешь, чего мы плетемся, как сопля по паркету? Там у тебя под ногами справа есть педалька, самое время про нее вспомнить…

Это местечко до упора насыщала отрицательная энергия. Размышлять об ее источниках как-то не хотелось. Ехать быстрее я не мог – дорога превращалась в условное направление, изобилующее колдобинами. Я уже пожалел, что мы съехали с основной трассы. Обладая достаточным везением (а пока мы им обладали), мы бы уже промчались через всю долину. Подобные мысли посещали и Виолу – она отпускала замечания, что местность какая-то «стремная», и если здесь не видно ни одной живой души, то тому должны быть причины. Но вот пространство слегка раздвинулось, дорога пошла под уклон, скалы отступили, справа приблизился лес. В низине обрисовались развалины довольно внушительного комплекса. Судя по остаткам сторожевых вышек, фрагментам бетонной ограды и прилипшим к ней лохмотьям колючей проволоки, здание принадлежал либо заведению тюремного типа, либо было засекреченным объектом, что при Благоморе плодились как грибы. Дорога тянулась вдоль объекта. Мы проехали мимо развалившегося от точного попадания мины грузовичка, обогнули фрагмент скелета, вдавленный в проезжую часть. На развалинах копошились невнятные личности в лохмотьях. До них еще было далеко – серые точки превращались в смазанные пятна. Такое ощущение, что руины шевелились, словно муравейник жил и работал в заведенном ритме.

– Кто такие? – проворчал я.

– Свалкеры, – усмехнулась Виола.

– Эй, зрящий, – бросил я через плечо, – откапывай свои окуляры, глянь, что за публика.

– А чего их разглядывать, обычные бродяги, ищут, чего бы пожрать… – ворчал коротышка, выкапывая из-под задницы оптический прибор. Несколько секунд он сосредоточенно пыхтел, настраивая фокус, и вдруг замолчал. Я поднял глаза к зеркалу и заметил, как дрогнул огромный бинокль в маленьких ручках.

– О, грехи наши, Михаил Андреевич… какая-то она необычная, эта живность… – Он так говорил, словно ему только что перерезали горло. – Вроде бы люди, хотя и нет… Рожи страшные, как будто обугленные, какие-то корявые, передвигаются, как пауки…

– А чего хрипишь-то? – не понял я. – Всего уж, поди, навидались.

– Да что-то мне не очень здорово… Нервничаю я чего-то… Может, вернемся?

– Ну уж ни за что, – заволновалась Виола. – Едем мимо, не сворачиваем, прибавляем газку, а я на всякий случай проверю, все ли в порядке с пулеметом…

Мы пережили несколько неприятных минут. Я не увлекаюсь естествознанием и поэтому плохо разбираюсь в оттенках дерьма, затопившего Каратай. Здесь и раньше было много непознанного, а порой непознаваемого, от которого надо бежать сломя голову, а не вникать в природу явления. Аномальные зоны исподволь подкрадывались, расползались, охватывая территории, где их раньше не было. После катаклизма интенсивность их распространения могла усилиться. Не верю, что социальные взрывы не влияют на природные явления – все взаимоувязано. Твари, ковырявшиеся в развалинах, имели к гомо сапиенс весьма опосредованное отношение. Подъехав ближе, я в этом убедился. Это были не люди в общем понимании этого слова – пусть одичавшие и опустившиеся. Это было то, что пролезло в долину Ветров через каменную гряду с юга – там хватало проходимых троп. Возможно, люди и ушли из этого ареала – знали, что сюда наведывается нечисть. Даже местные шайки, соперничавшие друг с другом, предпочитали сюда не забираться. А мы как самые умные…

Шум моторов привлек внимание существ. Они застыли, руины замерли. Стали оборачиваться землистые искореженные физиономии, злые взгляды устремились на прыгающий по ухабам автомобиль. Мы оцепенели от ужаса – такие трепетные, черт возьми, ощущения…

– Искореняем силы зла, не дожидаясь, пока они начнут искоренять нас? – задала риторический вопрос Виола, пролезая с пулеметом Калашникова в люк. Хватило мгновения, чтобы оценить изгибы ее пластичного тела.

– Подожди… – Я сегодня тормозил. – Они просто смотрят. Не наш это путь – нападать первыми…

– Понятно, – прохладно отозвалась Виола. – Все еще храните верность идеям и принципам? Ну, что ж, мы идем к вам… Знаешь, Михаил, почему-то отсутствует уверенность, что проблема самоустранится.

И тут с горы строительного мусора хлынула лавина! А мы еще даже не поравнялись с руинами… Черные, скукоженные, корявые существа в полусгнивших лохмотьях, похожие на чертей, разве что без рогов и копыт, слетали с развалин и, издавая отвратительный рев, бежали наперерез автомобилю. Разворачиваться было поздно. Я утопил педаль в пол, но быстро сбросил – это было сумасшествие. Пара прыжков, и ходовая просто развалилась бы! Горло скрутило от ужаса. Соленый пот разъедал глаза. Мы хрипели, кричали, матерились. Виола судорожно пыталась удержать сошки пулемета на прыгающей крыше. Оружия у тварей не было – они брали числом, прытью. Они не пользовались даже камнями – возможно, не знали, как ими пользоваться. Разум отсутствовал – их гнали злость и голод. Адские существа гурьбой высыпали на дорогу; развевались лохмотья, мелькали перекошенные хари. Я завертел баранку, сдавая вправо, – дорога в этой местности мало отличалась от ее окрестностей. Хуже не придумать – схлестнуться с существами, не знающими страха! Мелькали корявые конечности, разверзались зубастые пасти. Цепкая длань с узловатыми суставами вцепилась в боковое зеркало – вцепилась намертво; после моего маневра тварь не устояла, волочилась за машиной, но кронштейн не выпускала…

Двое бросились на таран – ну точно титаны мысли! Одного я сбил – он прочертил параболу; второй за мгновение до удара проделал гимнастический прыжок и шлепнулся на капот, расставив конечности. Пришлось любоваться на этого красавчика. То ли демон, а то ли видение. Немало уродцев повидал я в Каратае, но с подобными исчадиями еще не сталкивался. Вылитый черт! Он царапал стекло волдыристыми конечностями с длинными крючковатыми пальцами, сплющив физиономию о стекло, чтобы лучше нас рассмотреть. Он не был человеком, во всяком случае, в переживаемый нами исторический момент. Возможно, когда-то, когда еще не подвергся этим жутким мутациям… Голова несимметричная, треугольная, острием направлена вниз, макушка приплюснута. Уши торчали, как у эльфа. Кожа практически черная, в нарывах, в гноящейся слизи, а на щеках и вовсе облезла – торчали бесформенные челюстные кости! Он злобно рычал, извивался и сверкал нечеловеческими глазами. Размышлять о природе феномена (гремлин, хоббит, ваххабит?) было как-то неохота.

– Держитесь! – крикнул я и что есть силы влупил по тормозам.

Существо оторвалось от капота и унеслось вперед по всем законам баллистики.

Визжал Степан, летая, словно мячик, между спинкой своего сиденья и моим подголовником. Горланила Виола – ей было неудобно наверху, приклад соскальзывал, сошник мешался, она стреляла беспорядочно и рвано, и не думаю, что в кого-то попадала. А вокруг машины, идущей зигзагами, учинилась бешеная пляска. Существа – все какие-то похожие, из одной пробирки – набрасывались на машину, рвали ее, царапали. Вот-вот закрутят в искрящемся хороводе. Кто-то предпринял попытку запрыгнуть на крышу, но не удержался на гладком металле, загремел под колеса. Вцепившись в баранку, я еще удерживал контроль над ситуацией. Виола возбужденно завопила: она в кого-то попала. Заскрипел подъемник стекла – Парамону надоело сидеть статистом. Он стиснул задним хватом свой устрашающий «трофейный» нож, и когда одна из тварей поравнялась с окном, встретил ее секущим движением. Брызнуло черным фонтаном, тварь схватилась за горло. Парамон радостно засмеялся. «Пилотный проект» пришелся по вкусу; он высунулся по пояс и принялся отвешивать удары направо и налево. И Степа не хотел остаться в стороне – приоткрыл свое окно сантиметров на десять и принялся ждать поклевки. Ждать пришлось недолго – конечность, украшенная коростами, просунулась в окно и атаковала ноздри коротышки. Он отшатнулся, стал орать, что аденоиды ему уже удаляли, рухнул под сиденье, стал крутить рукоятку. Длань безмозглого создания оказалась в западне, ее обладатель визжал противным визгом, а коротышка, сладострастно пыхтя, давил ручку. Хрустели хрупкие кости, рвалась вялая морщинистая кожа…

Твари прибывали. Они облепили машину, как мухи коровью лепешку. И все же я заметил просвет слева по курсу. И пугающих ухабов там, кажется, не было. Я направил машину в этот клочок пустого пространства и придавил газ. Мгновение, и мы вырвались!

– Так держать! – вопила на верхотуре Виола. – Жми, Михаил!!! Ударь автопробегом!!!

Твари возмущенно загалдели и кинулись за нами. А вот теперь Виола использовала пулемет со стопроцентной отдачей! Ударила врассыпную, длинной очередью. Твари шлепались, как кегли, но живые бежали, подпрыгивая во время бега, как кенгуру. А Виола, отыскав, наконец, точку опоры и получив прекрасные мишени, стреляла без остановки и кричала – как кричат счастливые женщины после двух и более оргазмов, следующих один за другим. Мы перемахнули бугор, а дальше дорога пошла под горку. «Патриот» летел, разгоняясь.

– Только бы не разбиться, только бы не разбиться… – бормотал на «задворках» Степан.

Твари отстали, а Виола все стреляла, поскольку боеприпасов от предыдущих хозяев «Патриота» осталось предостаточно. Она еще кого-то сбивала, смеялась при каждом попадании, а когда ей надоело это дело, свалилась на сиденье, отбросив раскалившийся пулемет.

– Неплохо повеселились, – заикаясь, обнаружил коротышка.

– А кто сказал, что конец света – это грустно? – Виола засмеялась, и я невольно поежился – хорошо, когда эта женщина на твоей стороне. А вдруг решит однажды, что мы ей больше не друзья?

– Вам не кажется, что наши задницы начинают управлять нашими поступками? – проворчал я. – Может, хватит искать приключения?

– Можно подумать, мы искали, – фыркнула Виола.

Призывно замычал Парамон на галерке. Виола резко повернулась, и он блаженно заулыбался, встретившись с ней взглядом. На лбу ущербного детины блестела темная кровь – к счастью, не его.

– Не спрашивай, дружок, что это было, – строго сказала Виола. – Что было, то было, так надо, понял? Будем считать, что подверглись атаке вервольфов. Бродят толпами, не боятся солнечного света, хм… Не знаешь, кто такие вервольфы? Ладно, заткнись.

Парамон сконфуженно замолчал. Мне кажется, он хотел сказать не это. Я направил истекающий кровью (в буквальном смысле) «Патриот» на проселочную дорогу, убегающую в лес, подальше от этих мрачных скал, в которых прячутся порождения ночных кошмаров… Подобных «подозрительных» личностей мы больше не встречали. Дыхание успокоилось, волосы на голове уже не жили самостоятельной жизнью. Но мозг назойливо сверлила мысль: а если этим тварям скоро станет не хватать обусловленного им кем-то свыше ареала? Голод, собственно, не тетка. Начнут продвижение, сцепятся с местными шайками, будут поедать скрывающихся по лесам людей, осваивать территорию за территорией, расширять свои владения, захватывать долину за долину – а у людей уже не останется ни сил, ни средств, чтобы сопротивляться…

Минут через десять мы выбрались на основную дорогу, и пришлось вспомнить, что неприятности в этом мире доставляют не только демоны. Мы въезжали в Азаргат – когда-то презентабельное поселение, особняком от которого располагалось поместье Светозара. Ехать через поместье было глупо – на сто процентов в заброшенных угодьях расположилась одна из местных криминальных группировок. Я ушел с основной дороги, перебрался через пересохшую речушку по чудом уцелевшему мостику, объехал березовый лесок… и вновь оказался в Азаргате! Здесь не было объездных дорог. Все дороги в долине Ветров, словно в Риме, сходились в этом населенном пункте. Мы ехали по щебеночной дороге, вертели головами. Если сигнал о подозрительном автомобиле прошел через эфир, то нас уже искали. Живых существ, желающих жить в мире и согласии, в Азаргате практически не было. Заброшенного жилья здесь имелось выше меры, но вряд ли находилось много добровольцев сидеть на пороховой бочке. Эту нехитрую мысль подтверждали человеческие останки, периодически возникающие на дороге. Многие тела еще не разложились. Это были не только мирные «обыватели», искавшие безопасный уголок, но и члены конкурирующих банд. Кому принадлежал в переживаемый период Азаргат, можно было только гадать. Наше продвижение в глубь поселка становилось занятием, чреватым неприятностями. Пока мы не встречали вооруженных людей, но такое не могло продолжаться долго. Мы ехали мимо разрушенных и относительно целых крестьянских строений, скоплений сараев, бараков, кирпичных коттеджей с пустыми окнами. В одном из переулков кого-то испугали. Мелькнула тень, существо нырнуло под ограду, завозилось, проползая под штакетником. Облезлая собака – вся в рубцах, язвах, со сломанной передней ногой – ковыляя, перебралась через дорогу, не обращая на нас внимания, забралась под сарай…

– Уходи с дороги, живо! – Виола, взявшая на себя функцию «наружного наблюдения», выпала из люка. – Впереди колонна, такой лязг стоит…

Я не спал за рулем. Заранее прикидывал, куда можно юркнуть в случае опасности. Кирпично-деревянный особняк по правую руку казался неплохим укрытием. Я закрутил баранку, доломав поваленный дощатый забор, проехал мимо металлических столбиков, увенчанных выбеленными коровьими черепами (смотрелось мрачновато, но эстетично, хотя и непонятно, что символизировало). Ворота гаража, расположенного в одной плоскости с землей, были выбиты взрывом, валялись, искореженные – кто-то баловался, швыряясь гранатами. Я влетел в черноту гаража, уперся в дальнюю стену, заглушил мотор и схватился за автомат.

– Тише… – зашипела Виола.

Мы затаили дыхание. Теперь я тоже слышал грохот. Мимо гаража проволоклась какая-то несуразная каракатица, бывшая «при жизни» мощным бульдозером. Ковш с нее удалили, а взамен приварили к бортам две длинные толстостенные трубы таким образом, что они выступали далеко вперед. В трубы вставили заглушки, концы заострили, наварили перемычки для жесткости. И теперь это несчастье выглядело, как вполне подходящее приспособление для штурма фортификационных сооружений и сноса «неугодных» строений. Кабина водителя была увешана многослойными стальными листами с продольными бойницами, щетинилась пулеметными стволами и являлась, наверное, неплохой долговременной огневой точкой.

За бульдозером проехали две машины попроще, но тоже оснащенные по всем канонам конца света. В замыкающей машине хрипела магнитола. Я не поверил своим ушам. Сто лет не слушал никакой музыки! Русский шансон… Щемящая тюремная тоска на полную громкость (батарейки в Каратае, возможно, еще не иссякли) оглашала мертвый поселок. «Под снежным саваном зеленая тайга, – выводил хриплоголосый исполнитель, – горит костер, еще не кончилась махорка…»

Странная колонна, чадящая двуокисью углерода, исторгающая удалой музон, крики и смех людей, протащилась мимо. Нас не заметили.

– Смертельно гро-озная студеная пурга-а… – машинально затянул коротышка и осекся.

Мы настороженно озирались. С потолка гаража свисали обрывки проводов, оторвавшиеся балки перекрытий, пол усеяло цементное крошево, фрагменты металлических изделий, останки рухнувшего стеллажа. Хоть трупы не валялись. Когда глаза привыкли к темноте, мы разглядели дверной проем, ведущий, ясное дело, в дом.

– Имеется мнение, – откашлявшись, произнесла Виола. – Вылазить на дорогу как-то суицидно – есть несогласные? Дом, по ходу, пустой. Предлагаю тормознуться на хате, отсидеться остаток дня, ночку по-людски выспаться, а перед рассветом рвать когти. Если быстро драпанем из поселка, холуи Адвоката моргнуть не успеют.

– Ты уверена, что это братва Адвоката? – спросил я.

– Легендарный бульдозер марки «Колобок»… – усмехнулась Виола. – О, да, это братва Адвоката. «Колобок» пару месяцев назад душевно так поездил по деревне Барысук, в которой отказались принять адвокатовские «верительные грамоты». Проломил стену, раздавил десяток хат, пацаны тогда неплохо оттянулись…

Ночевать в бандитском окружении было, мне кажется, не самым благоразумным решением, но появляться в этот час на улице действительно не хотелось. Поразмыслив, я решил, что, если соблюдать тишину, все будет нормально. Машина в гараже с улицы не просматривалась, но на всякий случай мы заложили ее досками, «зацементированными» поддонами, а ключ от зажигания я спрятал в штанах. Мы бродили по пустым помещениям двухэтажного особняка. В богатом доме царили хаос и запустение, стены во многих местах были проломлены, окна выставлены вместе с рамами. Мы старательно обходили задубевшие фекалии и почерневшие крысиные и птичьи трупики, высматривая что-нибудь полезное. До нас этот дом обыскивали, наверное, раз десять. Не было здесь ничего полезного. Деревянные конструкции отсырели и прогнили – в крыше зияли отверстия. Можно представить, какая слякоть здесь царит в межсезонье, когда идут дожди. Половицы трещали, гнулись под ногами. Комнаты были завалены разбитой мебелью, оторвавшимися от потолка перекрытиями, плитками облицовки. Все это покрывал мохнатый слой пыли. Степан самоуверенно заявил, что обязательно найдет в этом доме что-нибудь полезное, и ушился на второй этаж. Парамон в пыльной гостиной таращился, как на новые ворота, на японский телевизор, «убитый» разрывной пулей. Осмотрел его со всех сторон, осторожно обнюхал, потрогал, вопросительно посмотрел на меня.

– Коробка для идиотов, – туманно объяснил я. – Не обращай внимания. Мы же не идиоты с тобой, верно?

Парамон с достоинством кивнул, брезгливо глянул на презренную технику, достал нож и принялся с противным скрежетом счищать грязь с зеркала – видимо, собрался исследовать зазеркалье.

– А здесь мужчина в шкафу, – равнодушно сообщила из спальни Виола.

Я перешагнул через раздавленную тумбочку. От кровати в спальне остался только каркас. Массивный шкаф практически уцелел – чтобы порубить его на дрова, требовались большие физические усилия. Виола, отступив на пару шагов, с любопытством разглядывала находку. От мертвеца остался лишь скелет – сидел, сложив руки на колени, в тесном плательном отделении. «Посетителям» он, похоже, обрадовался – скалил ухоженные зубы без намека на кариес. Судя по развитой челюсти и крупным костям, скелет при жизни был мужчиной.

– Сидит такой зайка, лапки сложил, – умилилась Виола. – И чего он тут забыл, интересно? Муж не вовремя пришел?

– Вот и гадай теперь, что это было, – усмехнулся я. – То ли мужчина в шкафу, то ли скелет в шкафу, что, собственно, две большие разницы.

Виола усмехнулась и побрела, перешагивая через препятствия, в ванную. Я тоже туда заглянул. В навесном шкафчике, болтающемся на одном шурупе, она наткнулась на остатки аптечки и с «профессиональным» любопытством перебирала бутыльки, читая надписи на этикетках. Глаза ее при этом загадочно поблескивали. При моем появлении она отвернулась спиной. Если бы эта девка что-то значила для меня, я отобрал бы у нее просроченные опасные медикаменты и хорошенько отчитал бы доступным русским языком. Но она была пустым местом, поэтому, помявшись, я оставил ее в покое.

В тот же миг раздался жуткий грохот, и за стеной пронзительно завизжал коротышка. Душа провалилась в пятки, я бросился в соседнюю комнату и обнаружил занятную картину. Изыскания Степана добром, понятно, не кончились. В полу зияло рваное отверстие. Перекрытия держались на честном слове, и именно сюда ему приспичило наступить. Судя по жалобным стенаниям, он еще не долетел до первого этажа. Я осторожно приблизился к краю и глянул вниз. Степан висел на оторвавшейся половой доске, вцепившись в нее всеми четырьмя отростками, и смотрел на меня ясным жалобным взором. «Соломинка» могла обломиться в любой момент. Высота потолков в коттедже была приличной, а под коротышкой не было ни сугроба, ни натянутой спасательной сетки.

– Допрыгался? – ласково спросил я.

– Ага… – прошептал он. – Делать-то чего будем, Михаил Андреевич? Тебе смешно, а мне падать…

Я попробовал дотянуться до него рукой, но отказался от этой затеи. Для коротышки падать вдвоем, может, и приятнее, а для меня – не очень. Подошла Виола, села на колени, попыталась его достать. Не смогла.

– Да и черт с ним, – сказала она, – пусть прыгает.

Я предложил другое решение: пусть девица ляжет, свесится, насколько сможет, а я буду сзади держать ее за ноги. Она отказалась, мотивировав тем, что всю жизнь мечтала поездить пузом по дерьму. И предложила мудрое решение: кликнуть Парамона, пусть встанет внизу и ловит коротышку в свои широкие объятия. Я устыдился, что такое простое решение не пришло в МОЮ голову. Но тут с запозданием в комнату ворвался встревоженный Парамон. Такое ощущение, что в критический момент он находился на Марсе. Мы не успели его остановить. Он бежал по инерции, грузно топая кирзачами. Мы откатились в разные стороны, когда затрещало, вздыбились половицы, рваное отверстие заметно расширилось, и от упавшего в провал Парамона осталось лишь изумленное мычание. Коротышка издал вопль:

– Парамон, какого хре… – Его сменили отчаянный крик, треск и грохот. Столб цементной пыли взмыл к дыре, накрыл второй этаж. Мы с Виолой чихали, кашляли, а когда развеялась пыль, озадаченно уставились друг на друга.

– Петухи у обоих в голове с детства… – только и нашелся я что сказать.

– Согласна, – кивнула девица. – Вроде собирались не шуметь.

– Эй, чудаки… – зашипел я. – Вы как?

– Великолепно, – прозвучал замогильный голос из преисподней. – Парамон ухнул первым, я на него… Он мягкий… Парамон, ты прирожденный спасатель…

В ходе последующих оперативных действий было установлено, что грохот в коттедже не привлек посторонних, Степан живой и улыбается, Парамон пережил психологический шок и узнал много нового об окружающем мире. Виолу корчило от хохота, Парамон замкнулся, а коротышка заявил, что давно собирался обследовать подвал и, скорее всего, в ближайшее время этим займется.

– Не вздумай, – испугался я, – уши надеру!

Мы вновь углубились в изыскания, присматривая помещение, где можно покемарить и не оказаться в западне. Неясный шум под ногами навеял беспокойство, а Виола как бы невзначай вспомнила, что несколько минут назад видела карлика, воровато крадущегося к лестнице. Хоть кол на голове теши! Потрясающая сила воли у Степана: все орут, что не надо, а он делает. Я кинулся в подвал, остальные побежали за мной.

Вопреки моим представлениям, в цокольном помещении было не так уж плохо. Подвал не углублялся далеко под землю. Бетонные колонны подпирали низкий потолок. Пыли и грязи здесь было по горло, но дышалось сносно – под потолком на противоположных стенах имелись вытянутые оконца. Они располагались вровень с землей. Стекол не имелось, решетки были, но болтались, размер проемов позволял выползти наружу. Одно окно выходило на дорогу, другое – на «сорняковый» сад. Я оценил преимущества помещения беглым взором – в силу привычки. Коротышка ковырялся в груде досок, ветхих носилок, крестообразных металлических штуковин.

– Бомбу разминируешь? – недовольно проворчал я.

– Подвал в подвале, как вам это нравится, Михаил Андреевич? – гордо возвестил Степан, отгребая мусор огрызком доски. – Никому бы в голову не пришло, поэтому никто и не лез в эту кучу.

– А в твою-то голову как пришло?

– А я к земле ближе. И мыслю нестандартно, – объяснил коротышка, обнажая обитый стальными скобами люк.

Подпол был не заперт. Мы сели в кружок вокруг находки и принялись мечтать. Коротышка заявил, что больше всего на свете он мечтает о вратах в параллельный мир. Можно и холодильник со скатертью-самобранкой, но лучше врата. Он согласен отправиться куда угодно, лишь бы не оставаться в Каратае. Хуже, чем здесь, нигде не бывает. Ведь все так просто – откинуть крышку, прыгнуть в сияющую бездну… И если бог во вселенной присутствует, то он отправит его не в тмутаракань, а в райский уголок, где море, мулатки и все такое. Я бы тоже не возражал куда-нибудь свалить – туда, где нет стрельбы и бандитских рож, не проводят эксперименты над мирным населением, где на песочке под пальмой в экономном бикини сидит Анюта Соколова и с нетерпением меня ждет. Я даже зажмурился от такого счастья. Где моя Анюта? Возможно, и сидит где-нибудь на песочке. Виола, грубо поправ наши мечтания, заявила, что все это фигня, мечтать не вредно, лично она предпочла бы ванну с горячей водой, флакон шампуня и что-нибудь переодеться. Парамон при этом смотрел на нас, как на последних идиотов, стучал кулаком по лбу и энергично показывал знаками, что, может быть, откроем уже?

Мы поддели крышку, подняли, осветили подпол фонариком. Особо и не расстроились – понимали, что ничего из задуманного не сбудется. Но хоть что-то… Подвальчик был маленький – земляная клетушка с несколькими навесными полками. У бывшего жильца, похоже, имелось хобби: он устроил здесь винный склад. И сам, когда взорвался мир, решил не расставаться с любимым детищем, спустился в подвал… Тут и остался – в приятном обществе коллекции и груды тряпья, – тут и помер. Скелет, одетый в полуистлевшую пижаму и замызганную фуфайку, лежал, поджав ноги. В подвале было не так уж холодно, чтобы сохранилась плоть. Рядом со скелетом валялись разбитые винные бутылки. Он успел осилить штук шесть, уснул богатырским сном, а проснуться уже не посчастливилось.

Возникал резонный вопрос: а кто же тот тип в шкафу? И как любитель вин, спустившись в погреб, нагреб на крышку кучу мусора? Но решили не ломать головы. Степан решал дилемму: кому он предпочитает отдать душу – богу или дьяволу? Виола популярно объяснила, что отдать душу богу означает умереть, а передача души дьяволу связана с такими милыми вещами, как соблазн, наслаждение, искушение (секс, наркотики, рок-н-ролл) – собственно, именно то, ради чего мы и живем, то есть вопрос поставлен некорректно и ответа не требует. Коротышка заявил, что подобные выкладки его устраивают, и полез в подвал по шаткой лестнице. Повозившись там немного, он начал передавать бутылки – скотч, ром, виски, вино с замутненными этикетками. Похоже, владелец особняка в администрации наместника Благомора занимал не последнюю должность. Бутылки обросли плесенью, но смотрелись привлекательно. Проснулось алкогольное прошлое, вцепилось в душу. Я почувствовал нестерпимое желание до упора напиться.

– Не слишком ли часто мы стали прикладываться к бутылочке? – для порядка поворчал я. – Пили прошлой ночью, пили позапрошлой… – Я споткнулся. Собственно, третьей ночью я тоже пил.

– Уж кто бы говорил, Михаил Андреевич, – откликнулся Степан. – До встречи с тобой, между прочим, я практически не употреблял спиртного. Но после того, как прожил с тобой год на болоте, насмотрелся на твои затяжные запои, на великое искусство запивать самогон бражкой и полировать это дело деревенской медовухой…

– Ладно, без подробностей, – обозлился я. – На болоте нам ничто не угрожало. А в этой долбаной долине всякая сволочь норовит…

– Подпираем дверь и остаемся здесь, – внесла идею Виола. – Громко не разговариваем. Полезут в дом – уходим через окна. Полезут в окна – уходим через дверь. Тут и заночуем.

На всякий случай мы завалили окна досками и проверили аккумулятор в фонаре – часа на два зарядки должно было хватить (а потом просто выбросить). Вечеринка прошла успешно: мы ели задубевшую картошку, стыренную еще в Жулыме, глотали сало, ломали зубы о копченую козлятину. После каждого тоста я твердил как заклинание: пить надо в меру. Люди соглашались. Парамон глубокомысленно кивал. А Степа вспомнил статью в умном журнале: ученые высчитали наконец – умеренное питье продлевает жизнь на 15–19 процентов. Больше всего в этой новости его восхитило число 19. Какая точность! Не 18, не 20, а именно 19. Утомленный скотчем, он выдрал пробку из «неопознанной» винной бутылки, сделал глоток… и выплюнул обратно. Начал жутко ругаться. Никогда он не пил вина, и чтобы еще раз прикоснулся к этой гадости! Изучив поблекшую этикетку, мы стали ему втолковывать, что «божоле нуво» – это молодое французское вино, и пить его нужно молодым; в последний же раз оно было молодым год назад, а теперь безнадежно состарилось, и лучше пить собственную мочу.

К моей чести надо признаться, я пресек бесконтрольное пожирание алкоголя. Оставалось порадоваться за силу воли – рановато наслаждаться алкоголизмом. На горшок и спать, распорядился я. Ближайший туалет – на костях мертвеца. Неуважительно, но безопасно. Коротышка тут же бросился вытаскивать из подвала истлевшее тряпье, гремел костями, бутылками, бурчал, что на будущее мы обязательно должны затариться. Мы же не собираемся помереть на рассвете? Никого уже не беспокоило, что характерно попахивающие тряпки служили мертвецу саваном.

На улице стемнело. В поселке было тихо. По ходу вечеринки лишь дважды проезжали машины – и всякий раз мы обрывали разговор, замирали. А сейчас Азаргат окутало тотальное безмолвие. Было в этой тишине что-то чреватое, неприятно покусывающее. Мостясь на худой «перине», я вслушивался в эту всепоглощающую тишину и пытался разобраться, с чем связано беспокойство. «Мало выпил», – зевнуло второе «я».

Фонарь мы погасили, и я понятия не имел, где укладываются люди. Из угла уже доносился молодецкий храп – Парамон отбился первым. «Странно, – думал я, – а кто сегодня будет охранять наш покой? Часового не выставили…» Впрочем, поразмыслив, я отказался от этой идеи. Пользы от часового не будет. В безмолвной темноте, после ударной дозы спиртного – любой не спящий в одночасье станет спящим, и даже я не буду исключением. Оставалось довериться Всевышнему, хотя, как показывала практика, подобным доверием лучше не злоупотреблять.

– Ненавижу спать одна… – жаловалась Виола. Она возилась где-то справа – между мной и коротышкой.

– Если хочешь, иди ко мне, – предложил Степан. – Впрочем, нет, ну тебя на фиг. Боюсь я тебя. Двигай лучше к Парамону. Он в тебя безрассудно влюблен и страшно обрадуется.

– Сам иди к Парамону, – огрызнулась Виола.

– Ну, если хочешь, можем тебе кого-нибудь привести, – предложил коротышка и скабрезно захихикал. – А если честно, подруга, то даже не рассчитывай. Того, кто тебе нужен, выше по течению к берегу прибивает. Михаил Андреевич, конечно, может переступить через собственный труп… Ты спишь, Михаил Андреевич?

Я старательно помалкивал.

– Спит, – неуверенно сказал коротышка. – Хотя немного странно. Когда Михаил Андреевич спит, он храпит, как майский гром… Но не будем обращать внимания. Спи, Виола. Как там в песенке поется: сплю на новом месте, приснись жених невесте…

Я проснулся, когда подспудная тревога забралась в сознание и принялась там чего-то выделывать. Мурашки ползали по коже. Я нащупал в изголовье гладкую рукоятку «Кедра», присел. Спал Степан, издавая какое-то сложное носовое пение. Размеренно посапывал Парамон. Сквозь щели в досках, закрывающих окно, просачивался желтоватый лунный свет. Поблизости что-то зашуршало – медленно, словно зомби из могилы, вставало тело.

– Тоже не спится? – тихо спросил я.

– Тихо… – прошептала Виола. – Там кто-то есть…

Мурашки побежали интенсивнее, страх зашевелился под одеждами. У этой девицы тоже имелся встроенный будильник, реагирующий на безотчетную тревогу. Хотелось бы надеяться, что слово «там» означает «не в доме». Привстало упругое тело, сместилось к окну, забралось на доски, которую мы заранее там уложили, чтобы упростить доступ к окну. Виола припала к узкому оконцу, проковыряла щель в досках. Полоса света расширилась, подвал озарило желтоватое мерцание. Я подхватил автомат и на цыпочках отправился к окну.

– Только не шуми… – шипела Виола. – Куда ты прешься, любопытный?..

Мы стояли рядом, плечом к плечу, сомкнув головы – иначе ничего не разглядели бы в узком отверстии. Я чувствовал, как что-то пульсирует у нее в плече, ощущал хрипловатое дыхание, упругие волны страха, исходящие от девушки. Из убежища просматривалась часть поселковой дороги, поваленный забор на нашем участке, столбики, увенчанные коровьими черепами, дом напротив, забор – за год не нашлось желающих его взорвать…

В безоблачном небе зависла дрожащая, нереально рельефная луна. Полнолуние сегодня, отметилось машинально. Не самое, наверное, комфортное для душевного равновесия время… Призрачные тени колебались в мерцающем ночном пространстве. Что-то происходило в Азаргате, здесь кто-то был, он что-то делал…

Я всмотрелся – по забору на противоположной стороне разгуливали причудливые тени. Они смещались слева направо – смазанные пятна, меняющие конфигурацию. Но тени там возникнуть не могли, учитывая, что источник света на высоте 400 тысяч километров был перед нами, а не за нашими спинами. Значит, мы видели сами объекты, неторопливо идущие по дороге… Но я не мог составить представление о них. Плотная пелена стояла перед глазами, а еще этот предательский страх, от которого пот заливал глаза… Я тер их тыльной стороной ладони, щурился, всматривался. Условно можно было предположить, что по дороге вдоль забора крались два багдадских вора. С «материальностью» у них, похоже, были проблемы – то они казались нереально большими, почти осязаемыми, то таяли в размерах, то почти пропадали. Они остановились напротив нас – и я почувствовал, как холодеют ноги. Двинулись дальше – судорожными рывками… Вот они вышли из кадра, но снова что-то возникло в левом углу «картинки». Большое, растертое по воздуху, не сказать, что эфирное, но и не совсем вещественное. Хотя кто его знает – внезапно мне послышалось, как где-то рядом тихо цокают копыта.

– Всадник, мать его… – прошептала Виола. Ее плечо дрожало, я чувствовал исходящее от него тепло.

– С головой? – пошутил я.

– Да хрен его знает… Непонятно… Что за чертовщина, Михаил?

– Не знаю… Чему ты удивляешься? Чертовщина в порядке вещей – главное, чтобы мы в нее не вляпались… Давай-ка помолчим, у этих существ неплохо развит слух.

Неужели начиналась та самая экспансия, которой я боялся? Ночные разведчики? Или ночные охотники, приходящие сюда каждую ночь (а в полнолуние сам черт велел)? Бродят по разрушенному Азаргату в поисках пропитания, а к рассвету благополучно исчезают? Не этим ли вызвано запустение в Азаргате – а отнюдь не происками банд? А люди, отмороженные и вооруженные, промышляют здесь лишь в светлое время суток… Не по себе мне становилось от подобных мыслей. Стоило им нас заметить или услышать, и можно только догадываться, что произойдет… Если мы живем в эпоху Великого Эксперимента, то те, кто его затеял, явно допустили просчет, проигнорировав столь милый пустячок, как нечисть. Если раньше ее как-то сдерживали, работали службы, направленные на обуздание порождений геомагнитных зон, нежелательных тварей, проникающих через точки пересечения миров, то сейчас этим некому заниматься. Темные силы подбираются к населенным территориям, начинают их осваивать, проникают туда, где еще вчера их духу не было…

Мы онемели от ужаса, не могли пошевелиться. Эта штука не имела отношения к мужеству и самообладанию. Это было то, что во много раз приумножало затаенные страхи, брало контроль над мозгом и инстинктами, парализовало, делало беспомощными. Мы могли лишь констатировать. Определенная материальная природа у данного феномена, однако, чувствовалась – он издавал негромкие звуки. Проехал всадник – или что это было… и снова на дороге шевелились тени химеры, похожие на восставших из ада мертвецов. У них имелись руки, ноги, они передвигались так, как передвигались бы люди с нарушенным вестибулярным аппаратом.

– Зомби… в натуре зомби… – урчала Виола. – Вурдалаки, упыри, гордость местного кладбища…

Насчет мертвецов, восставших из могил, – это было, пожалуй, чересчур. Хотя… Сердце покатилось в пятки, я чуть не крякнул от страха (ей-богу бы крякнул, не встань комок поперек горла!) – когда раздался скрип у нас под носом, и нечеткий силуэт перекрыл картину. Организм заледенел от страха. Виола перестала дышать. Кто-то остановился напротив нашего оконца. Возможно, почувствовал посторонний дух (здесь русский дух, здесь Русью пахнет…) или различил шепот… Две ноги перед носом подрагивали, расползались, как пластилиновые, и уже полностью загородили обзор. «Сгинь, нечистая, сгинь», – мысленно просил я. Посыл, как видно, дошел до адресата. Существо предпочло не выяснять, что ему померещилось, и неторопливо двинулось дальше, поскрипывая крошевом. И почему оно не слышало, как колотятся наши сердца?

Я сполз с импровизированного помоста. Ничто не упало, орки не сбежались. Так и умом недолго тронуться. Если хочет, пусть сама наслаждается зрелищем… Меня колотило, я не мог успокоиться. Свернулся кренделем на своей подстилке, засунул автомат между ног – пусть не лучшее лекарство от страха, но хоть какое-то. Через минуту кто-то завозился рядом, шуршали тряпки – Виола меняла место «прописки». Кто бы возражал. Тепло человеческого тела в данную минуту было лучшим из того, на что можно надеяться.

– Только не рычи… – шептала она, мостясь ко мне под бочок. – Страшно, аж жуть… А с тобой не так страшно, хотя никакой ты, на фиг, не защитник…

Я полностью был с ней согласен. Меня тоже частенько приходится защищать. Я обнял ее – дрожащую, напряженную, – прижал к себе.

– Давай-ка уснем.

– Давай, – согласилась она, – все равно больше заняться нечем… Слушай… – она тяжело задышала мне в лицо, – а ты видел то же самое, что видела я?

– Абсолютно…

«Хотя хрен тебя знает, Виола, чего ты там видела», – подумал я.

– Уж за меня не волнуйся, галлюцинациями не страдаю, наркотики, в отличие от некоторых, не принимаю, до белочки еще не допился… Так что спи спокойно, ты видела то же самое, что видел я.

– Успокоил… Слушай, а если мы сейчас уснем, то утром точно проснемся?

Вопрос был архиважный, хотя и глупо звучал. Получить на него точный ответ можно было лишь опытным путем.

Мы проснулись. Утро стартовало феерично. Бледный свет, сочащийся сквозь щели, явственно намекал, что ночь мы пережили. Виолы рядом не было. Стараясь не задумываться, что такое хорошо, а что такое плохо, я приподнялся. Она лежала в стороне, на боку, сладко посапывала, а сзади к ней прилабунился Парамон, беззаботно пуская во сне пузыри и обнимая за плечо. Картинка, мягко говоря, была чудовищной. Она глубоко вздохнула, улыбнулась во сне (нормальной, я бы даже сказал, человечной улыбкой), погладила пальцами обнимающую ее длань, приоткрыла глаза и встретилась со мной взглядом. Улыбнулась наяву (я тоже что-то скорчил), потом до нее стало доходить. Глаза ее сделались большими, испуганными, девица покосилась на то, что ее обнимало, проворно откатилась и уселась на колени.

– Что это? – прохрипела она.

Парамон не проснулся. Сладострастно застонал и повернулся к ней спиной.

– Это Парамон, – сказал я.

– Это ты мне его подсунул? – Она выставилась на меня со злостью. «Отлично, – подумал я, – вернулась прежняя Виола».

– А ты подумай, – сказал я, – как я мог тебе его подсунуть? Давай рассуждать логически. Мое общество тебе сегодня приелось, ты ушла. Проснулся наш четвертый друг – замерзший, одинокий, несчастный, да еще и под банкой, пополз к тебе, не считаясь с преградами… Ты его не обижай. Он глубоко и беззаветно в тебя влюблен.

– О, боже… – Она скрестила ноги, сжала виски. – Послушай… мне ничего сегодня не приснилось?

– Не могу ничем порадовать, – отозвался я. – Что было, то было, авторитетно подтверждаю. Плохой из меня разрушитель легенд. Поздравляю, нас едва не утащили в ад. Но все закончилось благополучно, ночь сменилась днем, теперь нам предстоит повоевать с материальными созданиями. Давай помолимся, что машину не угнали.

Я прогулялся до окон, изучил ситуацию в видимой части «спектра» (ситуация была терпимой и солнечной), принялся расталкивать спящих товарищей. «Золотая рота» стонала, кряхтела, протирала глаза.

– Уже уходим? – блеял коротышка. – Это срочно? Или в рабочем порядке?

– Уже поздно, – отвечал я. – Уходить нужно было до рассвета, а сейчас жарит солнце. К сожалению, уйти до рассвета мы не могли… по причинам, от нас не зависящим.

– Я что-то пропустил? – начал просыпаться коротышка.

– Немного. Захочешь страшную сказку на ночь – с удовольствием расскажу.

На этом самом месте, не сказать, что рядом, но и не за горами, вспыхнула отчаянная стрельба. Подлетел до потолка и заметался Парамон. Мы тоже немного оробели. В Азаргате, примерно в квартале от нашего убежища, шел тяжелый бой. Лаяли наперебой автоматы Калашникова, глухо гавкали помповики, визгливо тявкала техника малой мощности. И все это дело гармонично дополнялось взрывами гранат и падением неустойчивых строительных конструкций.

– Стреляют… – неуверенно заметил Степан.

– Да, мы тоже обратили внимание, – кивнула Виола. – Давайте догадаемся. Две неплохо оснащенные банды, расположенные друг к другу не самым приветливым образом, пытаются выяснить, кто из них круче. Вмешиваться в процесс мы не будем. Чем больше они побьют народу, тем лучше для экологии. А то, что трупы там кладутся пачками, можете не сомневаться… – Она помолчала, прислушиваясь – перестрелка не затихала, плотность огня даже нарастала. – Имеются мысли, Михаил?

– Бледные, – неохотно признался я. – Спешить нам некуда. Пусть воюют – желательно подальше. Можем позавтракать, чуток опохмелиться – разрешаю сделать по несколько глотков, все равно другой жидкости у нас нет…

«И вырываться, когда соперники пойдут зализывать раны», – мысленно завершил я не лишенную спорных моментов идею.

Возможно, это была не самая блестящая мысль, но Виола ее подхватила, заявив, что оставаться в этом подвале на вторую ночь ей как-то не хочется. А ждать у моря погоды – не наш метод. По дороге, ругаясь последними словами, пробежала группа материальных объектов. Кто-то кричал, что нужно обойти «этих живоглотов» со стороны Сухой балки и добить, пока они не вырвались. «Благое дело, – думал я. – Плохие парни истребляют друг друга, поставлять резервы им неоткуда, и рано или поздно их количество на душу населения резко сократится, а влияние на жизнь в Каратае – ослабнет. И появится что-то новое. Не в этом ли одна из отправных точек эксперимента?»

Мы дождались, пока установится хрупкая тишина, выбрались из подвала и просочились в гараж. Пять минут на то, чтобы вырваться из Азаргата, – но я уже предчувствовал, что это будут увлекательные пять минут. Мы выкатились задом из гаража, развернулись и подались на запад.

– Быстрее, Михаил, быстрее, – понукала Виола. – Эти головорезы – как повидло в пирожке: никогда не знаешь, откуда вылезут… Учти, если дралась банда Адвоката, то одну из своих машин они узнают и безнаказанно не отпустят…

Мы катили мимо разрушенных строений, вздыбленных заборов, поваленных взрывами деревьев, человеческих костей и разлагающихся трупов. Запах мертвечины, смешанный с пороховой гарью, несказанно бодрил. Мы проехали арену недавнего сражения. С забора живописно свисал труп – словно просушивался после стирки. Еще один, сраженный в голову разрывной пулей (от головы осталась только шея), прохлаждался на козырьке второго этажа в обнимку с пулеметом. А внизу на дороге было целое месиво. Две враждующие партии, когда надоело выяснять отношения дистанционно, сошлись в рукопашной. На дороге было тесно от окровавленных тел. Выискивать свободные участки для проезда было глупо, и я ехал по телам, испытывая не самые положительные эмоции. Особенно покоробил здоровенный черный мужик в спецназовской косынке, разрезанный практически пополам. Он словно бы рвался в бой – кулаки сжаты, физиономия перекошена от ярости.

– Ты про бензопилы ляпнула ради красного словца? – покосился я на кусающую губы Виолу. – Или норма вещей? Специальные подразделения берсеркеров с бензопилами, все такое…

– А ты не пробовал воевать с бензопилой? – фыркнула Виола. – Фигли там, бензопила – это в некотором роде эксклюзив. Оружие декоративного плана. Вроде сабли у офицера на параде. На допросе, если нужно кого-то припугнуть, – вполне работает. А в честном бою… Впрочем, был у Любомира один отвязанный псих, здоровенный такой, гора мышц. Кувалдой его звали. Так он с бензопилой прямо-таки цирковые номера откалывал. Любой мясник помер бы от зависти. Три пропила – двенадцать кусков. Особая фишка у него была – метание в цель работающей бензопилы с зафиксированным пускателем. На расстоянии пяти метров поражал из укрытия любую цель. Он даже маску себе хоккейную вырезал – из щитка сварщика, чисто по приколу… Но однажды его поймали пацаны из банды Веселого Прапорщика – был такой кадр – и резали на кусочки целую ночь…

– Рубим, рубим, режем, режем… – потрясенно бормотал на галерке коротышка. – Кстати, только я заметил, что товарищ был черным? Ну, в смысле… афророссиянином? Не могло меня проглючить, нет?

– Мне тоже показалось, что он черный… – признался я. Слушок о не характерном для Каратая явлении бытовал еще в «мирное» время. Мол, в долине Падающей Воды у тамошнего «сюзерена» имеется личный арап – черный, как египетская ночь. Где тот добыл это чудо, неизвестно. Но вроде африканец без запинок шпарит по-русски, предельно жесток, предан хозяину, как дворняжка, идеальный исполнитель. Потом была информация, что негр возглавил ОКГ (отдельную карательную группу), специализирующуюся на усмирении недовольных, впоследствии служил под началом Тихомирова – командовал взводом «гвардейцев»…

– Сущая экзотика, – усмехнулась Виола. – Не знаю, правда или нет, но сказывали, что в Америке негра пропихнули в Белый дом. Ну, типа, президент он там… Пацаны гадали – это что, злая шутка?

– Да нет, реальный факт, – отозвался я. – Скоро год, как власть сменилась. Парень, конечно, бестолковый, но не такой зловредный, как предыдущий. Ты расистка?

– Дурак, я еврейка…

– А в России сейчас кризис, – важно сообщил коротышка, – мне Михаил Андреевич рассказывал.

– А в Каратае, можно подумать, нет, – всплеснула руками Виола. – Кому сейчас легко? И откуда вы все знаете?

Моя информация устарела на год. Будучи руководителем оперативной группы, я получал свежие новости с «материка» практически каждую неделю. Я знал обо всем, что творится в мире, был информированнее любого российского обывателя, дремлющего перед телевизором. Но после бегства и «прожигания жизни» на Васятинском болоте я не имел никакой информации, что наделал кризис, какие действия предпринимает власть для «улучшения» жизни простого народа, что творится интересного за пределами поцелованной Дьяволом седьмой части суши… Добывать информацию было негде. Урочище полнилось слухами, домыслами, доходящими порой до полной анекдотичности…

Нам осталось проехать лишь несколько домов – и мы благополучно растворились бы в лесу. Но тут где-то справа – очевидно, в пресловутой Сухой балке – вспыхнула перестрелка. И с примыкающей слева улочки на перекресток вывалилась громоздкая пародия на броневик, увешанная, как цыганка бусами, крышками канализационных люков. На «броне» восседала кучка головорезов, которые что-то призывно орали. Явно шли на штурм Сухой балки. Гибкий тип с бритым черепом и рыжим «ирокезом» от загривка до лба вращал над головой обрывок массивной цепи. Мы едва не врезались в них. Я растерялся и ударил по тормозам. Но нам не уделили внимания, мы были «свои». Лишь какой-то одноглазый тип что-то проорал в нашу сторону и сделал знак, чтобы следовали за ними. Броневик, переваливаясь с боку на бок, как неуклюжий медведь, проследовал по траверсу и укатил в развалины. Мы вздохнули с облегчением, я перевел рычаг. Но тут из переулка слева повалила пешая пестрая толпа. Они бежали за броневиком, размахивая автоматами, топорами, устрашающего вида секачами.

– Ой, пехота пошла… – пробормотал коротышка. – Михаил Андреевич, я, может, конечно, и бестолковый… Ты пешеходов пропускаешь?

Но не мог же я их давить! Нам снова что-то орали, тыкали пальцами. Я начинал движение, делая вид, что собираюсь пристроиться в арьергард, но тут объявился некто посвященный во вчерашние события на дороге. Бородатый «обезьянин» в расстегнутой засаленной защитке, с грудью, обмотанной грязными бинтами, всмотрелся в нашу машину, поднял глаза, встретился со мной взглядом, и печать озарения отпечаталась на снулой харе. Он скинул с плеча одноразовый гранатомет и истошно проорал что-то в спину убегающим товарищам. Двое или трое остановились, завертели головами. А этот уроженец джунглей уже спускал предохранитель. В натуре собрался стрелять из гранатомета?! Нас же всех тут разнесет к едреней фене – и своих, и чужих! Сомневаться в интеллектуальных способностях местных бандюганов не приходилось. Я выжал из «Патриота» все, что мог. Отечественная машинка имела нереализованный потенциал. Она рванулась, словно гоночная! Удар был так силен, что, казалось, мы разваливаемся на куски. Гранатометчика отбросило, машину замотало из стороны в сторону, мы чуть не перевернулись. Орали все, кто был в салоне.

Я справился с управлением, промчался перекресток. От удара что-то замкнуло в автомагнитоле – всю дорогу нам казалось, что она выполняет лишь декоративную функцию. И тут она заработала! Активировался диск, когда-то вставленный в привод. Пронзительно завыла электрогитара, и салон наполнился ритмичными звуками тяжелого рока. Я знал эту группу. Она называлась «Whitesnake», «Белая змея», и в моем тяжелом детстве пользовалась достаточной популярностью в кругу любителей. Надрывались динамики, встроенные в двери, визжали инструменты, истошно голосил на высокой ноте исполнитель…

Это было что-то. Волна адреналина, какого-то экстатического восторга, дурацкой эйфории затопила меня. Я хохотал, как безнадежный кретин, гоня машину прочь от перекрестка. Вокруг меня что-то происходило, за спиной стреляли (но не преследовали), пули гнули бампер, но я ничего не замечал. Двигатель работал на пределе. Мы вырвались из поселка, провалились в низину, катились по какому-то бездорожью…

Я очнулся, слава богам, не в перевернутой машине. Мы стояли в лесу, голова горела. Все были живы, и сейчас отпускали в мой адрес обидные замечания. Двигатель заглох, а вместе с ним и приемник. Перед глазами, как в тумане, мерцала покатая возвышенность. Не было сил ее штурмовать.

– Ну, ты отжег, Михаил Андреевич… – лепетал коротышка. – И какая муха тебя укусила?

Потрясенно икал Парамон, пытался что-то сообщить, и я догадывался, что.

– Почему не отстреливалась? – спросил я у Виолы.

Она отняла от лица ладони.

– Ты ничего не замечаешь?

– Челочку постригла?

– Шишка на лбу, идиот!!!

Муть в голове, какое-то тупое опустошение. А мы еще не выехали из долины Ветров! С такой манерой выискивать приключения на мягкие части тела мы далеко не уедем… Взбудораженный организм требовал хотя бы краткого отдыха, не говоря уж о капитальном ремонте. Я смежил веки, начал восстанавливать дыхание.

– Думаешь, заберемся на эту горку? Крутовата она… – доносился через толстые слои ваты бубнеж Степана.

– Заберемся, – бормотал я, – под любым градусом заберемся…

– Хорошо, что напомнил, – обрадовался коротышка. За спиной что-то звякнуло, забулькало – карлик уничтожал «коллекционное» пойло, некультурно, из горлышка. Замычал Парамон, послышались звуки борьбы.

Я проспал, как Штирлиц, минут десять, а когда очнулся, рядом со мной мелко дрожала и глупо хихикала, закатив глазки, Виола. Чертова наркоманка! Жирный пот заливал ее лицо, обрастающее синими пятнами, девицу гнуло и трясло, но шприц и прочие «рабочие аксессуары» она успела спрятать. Я мог их найти, выбросить к чертовой матери, но долго прожил бы после этого? Я впал в неистовство, схватил ее за грудки, затряс – бесполезно. Отхлестал по щекам, чуть не двинул в челюсть мощным апперкотом. Но она только хихикала, не реагируя на раздражители. Мелкий бутылек перекатывался под дрожащими ногами. Я подобрал его и чуть не задохнулся от возмущения. Просроченные глазные капли! Вышвырнул бутылек в окно и отпустил ей крепкую оплеуху, не повлекшую эффекта.

– Что, идиотка, героин уже не вставляет?!

Сэкономить решила на героине, бережливая какая… Я обернулся за моральной поддержкой. Коротышка тупо икал и смотрел осоловевшим взором куда-то мимо. Он нянчил, словно грудного младенца, пустую бутылку ирландского скотча.

– Не принимай близко к сердцу, Михаил Андреевич… – пролепетал он кое-как. – Ты так возмущаешься, словно эта девка тебе небезразлична… Надеюсь, это не так? Хрен на нее, оставь, это ее жизнь… Чего таращишься? Да, мы такие разные, но все в одной заднице…

Относительно вменяемым выглядел только Парамон. Он ерошил грязными пальцами спутанную шевелюру и влюбленно рассматривал затылок Виолы. Скрипнув зубами, я завел машину и повел ее на приступ холма. Дорога, с которой я где-то спрыгнул, должна быть где-то близко…

Перевал между каменистыми холмами, заросший реликтовым лесом, я помнил. Здесь обрывалась долина Ветров, и нам предстояло зацепить краем долину Падающей Воды – узкую восьмикилометровую низменность, тянущуюся с севера на юг. Мы проезжали заброшенные деревни – они не подавали признаков жизни. Не промышляли банды – и поначалу это настораживало. В разрывах между шапками деревьев просматривались высокие скалы. С их гребней срывались потоки воды, серебрились на солнце, насыщали протекающую под скалами речушку Ургуз. Река лишь пару верст текла по поверхности, а недалеко от Медвежьего распадка ныряла под землю. Очнулась Виола, глядя по сторонам непонимающим взглядом. Возрождался Степан – кряхтел, ворочался.

– Запашок, однако, – обнаружил он.

Именно это и беспокоило меня уже довольно долго. В приоткрытые окна проникал неприятный запах загадочного происхождения. Несло откровенной химией – тухлыми яйцами, чем-то аммиачным, миндальным, китайскими игрушками и ядреными российскими удобрениями. Плотность этой вони становилась настолько высокой, что начинало тошнить. Мы закрыли окна, перекрыли вентиляцию, но запах все равно чувствовался. Причина явления стала понятной метров через пятьсот. Дорога, тайга, поляны, через которые мы проезжали, были усеяны тонким слоем серого пепла. Лес казался мертвым. Безжизненные ветки, лишенные листвы, черные, как будто обугленные, стволы. Дышать приходилось буквально через раз, от этой гадости кружилась голова, першило в горле. Я автоматически притопил газ, чтобы быстрее убраться из этого химического ада.

Деревушка, сползающая с холма, представляла что-то ужасное. Мертвые дома, мертвые деревья – все голое, пустое, серое. Карта бывшей инфраструктуры Каратая возникла перед глазами. В окрестностях деревни с говорящим именем Плаксино до катастрофы располагался комплекс подземных складов. Здесь хранили горюче-смазочные материалы, поставляемые с материка и производящиеся местными умельцами, удобрения, контейнеры с токсичными химикатами, в коих нуждались хозяйства Благомора. Помнится, проскакивала информация, что в Плаксино разгружали двенадцать тонн хлора. Здесь держали карболовую кислоту, вызывающую ожоги кожи и паралич дыхательных путей; дефолианты, гербициды (с их помощью солдаты Благомора уничтожали растительность там, где это требовалось) – цианамид кальция, хлорат магния. Случались утечки летучих соединений, но дальше локальных ЧП с ожогами и удушьями дело не доходило. Если в памятную ночь годичной давности здесь что-то рвануло, а потом пошла цепная реакция…

Мы пулей летели через этот местный «Чернобыль». Кашляли, плевались. Ничего удивительного, что люди в этом ареале старались не появляться. Такие чудные по живописности места оказались полностью изгажены! Через пару верст стало легче, зазеленела трава, появлялись листья на деревьях. Мы распахнули окна, дышали полной грудью, не могли надышаться.

– А мне вот интересно… – сипел, отплевываясь, коротышка, – после ядерной зимы приходит ядерное лето?

– Сперва приходит ядерная весна… – хрипела окончательно обалдевшая Виола. – Прилетают ядерные грачи, распускаются ядерные почки…

– А с магией, интересно, химия нормально взаимодействует? – Похмельного Степана одолела жажда познаний.

– Нормально, – отзывался я. – Химия для мага – тот же комбикорм для поросенка…

– А мутанты здесь встречаются? – упорствовал коротышка. – Ну, скажем, двухголовые медведи или какие-нибудь неправильные пчелы? Я это к тому, что – продолжаем мы наши танцы с бубнами или можно передохнуть?

Потом он стал кричать, что мы немедленно должны остановиться. Ему приспичило по-крупному, и дело совершенно не терпит отлагательств! Счет идет на секунды! Он так орал, что я остановился посреди дороги; он вывалился из машины и засеменил, поддерживая штаны, к чернеющему неподалеку лесу. Но с полдороги вернулся, весь какой-то испуганный, сказал, исходя корчами, что лес смотрится жутковато, он должен взять с собой оружие. Мы стали орать, что ждем двадцать секунд и уезжаем. Он чертыхнулся, выхватил из моего поясного чехла гранату «РГД» (я не успел надавать ему по рукам) и побежал обратно в лес. Я кричал ему в спину, что если он там устроит самоподрыв, то домой может не возвращаться. Виола кричала, что если он хочет произвести взрыв, то должен разогнуть усики, выдернуть чеку и бросить гранату как можно дальше. Мне стало интересно, насколько далеко можно бросить гранату в густом лесу? Я нервничал, волновался, поскольку был уверен, что коротышка обязательно что-нибудь отмочит. Он не может без неприятностей! По счастью, взрыва мы не дождались. Но вопль, испущенный Степаном, по мощи децибелов не уступал взрыву наступательной гранаты. Я взвыл от отчаяния – ведь чувствовал же! Не мог усесться посреди полянки? Мы бы отвернулись…

Коротышка с едва надетыми штанами вылетел из леса, как пробка из бутылки. Он несся с такой скоростью, такими невероятными прыжками, что мы онемели от изумления. Спохватившись, я бросился из машины, снимая автомат с предохранителя. Здравый смысл подсказывал, что если видишь бегущего «сапера», то надо тоже куда-нибудь бежать…

Затряслись кусты на опушке, стали скрипеть и гнуться деревья. Такое впечатление, что из леса рвался, ни много ни мало, Кинг-Конг! Взорвался куст, как будто был из хрупкого папье-маше, и на опушку вывалилось что-то здоровенное, темно-бурое, лохматое, украшенное громадными клыками. С жутким ревом чудовище устремилось за коротышкой. Немного позднее я сообразил, что это дикий кабан – сбили с толку его невероятные габариты. Напрасно я помянул про поросенка… Ошарашенные, мы смотрели, как коротышка с пронзительным «а-а-а-а!!!» носится кругами, а за ним скачет монстр, неведомо на каких дрожжах взращенный. Мы поздно открыли огонь, несмотря на то что Степан вопил как оглашенный: «Стреляйте, идиоты, стреляйте, чего же вы!!!» Мы просто сильно удивились. При первых же выстрелах коротышка предусмотрительно свалился в траву, и кабан, нашпигованный свинцом, пронесся мимо него, как стенобитная машина, зарылся «пятачком» в землю, вспахал ее чудовищными бивнями, затрясся крупной дрожью…

Вытаскивать коротышку пришлось на собственном горбу – он просто не мог ходить от страха. Шептал какие-то молитвы, плевался кровью, нес околесицу про «бешеную свиноматку». «Странно, – думал я, – раньше он не шепелявил».

– Гранату-то не бросил? – ехидно усмехался я.

– Бросил… – выстукивал зубами чечетку коротышка.

– Чеку забыл вырвать? – догадался я.

– Не забыл… – стучал он зубами. – Руки были заняты… зубами вырывал…

– И что?

– Зубы вырвал…

Виола хохотала, схватившись за живот.

– Степашка, ты у нас теперь, как кролик… Кстати, помнит кто-нибудь, Степашка в детской передаче – это кто?

– Заяц… – засмеялся я.

Гомерический хохот оглашал опушку. Даже Парамон, не понимая, в чем дело, начал тупо ржать. Мы не решились разделывать тушу, хотя соблазн отведать свежего антрекота был велик. Неизвестно, чем тут пропиталось его мясо. Да и не стоило дожидаться, пока подтянутся из леса сородичи убиенного. Мы бросили тушу и, благодаря Создателя за то, что он еще с нами, припустили дальше.

Следовало быть поосторожнее – мы вновь въезжали в места, населенные непредсказуемыми двуногими. Мы пулей пролетели Листовое – деревеньку, некогда известную суровым патриархальным укладом. Она была заброшенной, как и все предыдущие. Снова «зона отчуждения». Покосившиеся заборы, заросшие бурьяном, зияющие дыры в крышах, пустые оконные глазницы. Но здесь уже было веселее – зеленели яблони и кусты черемухи, молодые подсолнухи тянулись к солнышку. На окраине деревни мы отметили шевеление – у последнего дома на завалинке сидели мужик и баба. Неужели жители начинали возвращаться в деревню?

Мы не стали бы останавливаться, если бы не закипел радиатор. Дым повалил из капота. Пришлось встать, отправить коротышку с ведром до ближайшего колодца – нас устроила бы и отравленная вода. Он убрался, ворча под нос, что он теперь мальчик на посылках, от стресса его теперь врачуют трудотерапией. А мы втроем выбрались из салона и задумчиво уставились на содержимое капота, напоминающее печку в русской бане.

Мы и не заметили, как подобрались те двое. Скромное покашливание – мы схватились за автоматы… и, устыдившись, опустили стволы. Эта двое меньше всего походили на представителей криминалитета. Мирные сельские жители – хотя и неплохо одетые. Еще не старые, лет по пятьдесят с хвостиком. Смотрели на нас приветливо, улыбались. Лысоватый круглолицый дядька с близко посаженными глазками в стеганой жилетке и холщовых штанах. Спутница сильно сутулилась, опиралась на палочку, она носила опрятную косынку, туго завязанную под подбородком, имела острый нос, масляные глазки.

– Бог в помощь, уважаемые, – проскрипел дядька. – А мы вот с кумой сидим и смотрим, кого это в наши края занесло?

– Чай, не лиходеи, – склонила маленькую головку тетка. – Приличные люди, сразу видать, не то что некоторые…

– Вам чего? – буркнула Виола. – Подать на восстановление храма?

– Да что ты, девонька, – хихикнула тетка, – какие храмы в наше время?

Мелькнула мысль, что эти двое мне кого-то напоминают. Но развить эту мысль я не успел, поскольку начали происходить необъяснимые вещи. Мы даже не поговорили. Я спросил лишь, не знают ли почтенные, как без приключений добраться до Лягушачьей долины, и они с жаром начали объяснять, где и куда свернуть. Говорили то он, то она – очень складно у них получалось, словно знали, где должен остановиться один и вступить другой. Примерно через полминуты смысл их слов начал ускользать из сознания; слова становились размытыми, скользкими, словно мыльные шарики. Закружилась голова, картинка перед глазами стала двоиться, тревожное предупреждение, пульсирующее в центре мозга красным маячком, – таять. Отнимались руки и ноги, в голове затевалась песчаная буря, дышать было трудно. А их маслянистые глазки ласково нас ощупывали, смотрели в нутро, и коварные уста что-то вкрадчиво вещали, вещали… Последней связной мыслью было то, что я понял, кого мне напомнила эта сладкая парочка. Лису Алису и кота Базилио! Но понимание пришло слишком поздно. Я был уже парализован, мозг отказывался выполнять элементарные операции. Эти двое были прекрасными гипнотизерами. Они не жили в этой деревне. У них тут просто доходное место – сидеть у дороги и подкарауливать лопухов, на которых можно поживиться… Я со скрипом скосил глаза. Гнусные людишки знали свое дело. Сопротивляться было некому. Виола обвисла, превратилась в тряпку. Парамон застыл с открытым ртом, волосы на голове потрескивали, пропуская синеватые разряды. А мелкие мошенники, продолжая что-то ворковать (методика отработана), забрались в машину, вытащили мешки с едой и выпивкой, выгребли из салона все ценное, включая бинокль коротышки и нож Парамона, и стали пятиться, не спуская с нас своих мерзких магнетических глазенок…

Спасение пришло как нельзя кстати. Отправленный по воду коротышка решил, что пора вернуться. Я слышал через чинный благовест гневную нецензурную брань. Он поставил ведро с водой – и торпедой, воя, словно заевшая кофемолка, помчался на воришек. Покатился по земле, сбил с ног дядьку, и пока тот вставал, подобрал с обочины сучковатую палку и принялся охаживать по горбу тетушку в платочке. Я вспомнил – коротышка невосприимчив к гипнозу (а также к магии и тому подобным штучкам)! Тетка возмущенно завизжала, вытянула когтистые руки – и заорала дурной выпью, получив палкой по пальцам. В дополнение он огрел ее дубиной по заднице – и та помчалась, путаясь в юбках. Степан, задрав дубину, кинулся на мужика – тот защищался руками. Не помогло, пропустил прямой по голове. Брызнула кровь из рассеченного лба. Дядька бросил наворованное, пустился наутек, а коротышка мчался на ним, лупя дубиной по пяткам…

– И кто тут бестолковый, я, да?! – прыгал он вокруг нас, кривлялся, строил ехидные рожицы – а мы не могли ему достойно ответить, только следили глазами за кометообразными завихрениями. – Обуза я для вас, да? – выплескивал он свои затаенные обиды. – Никчемное дополнение к вашей немереной крутизне? Мальчик в декоративных целях? Мудак в пятом поколении? Что, молчите? Сказать нечего? Да вы бы сгинули тут без Степана, олухи царя небесного!!!

Его аж пучило от осознания собственного величия. В довершение своей гневной отповеди коротышка схватил ведро с водой и выплеснул мне в лицо. Свалилось оцепенение, я вновь вернулся к жизни. Начал бормотать слова признательности, пинками воскрешал остальных. Потом схватил ведро и сам побежал к колодцу – ведь должен же кто-то охладить этот чертов радиатор…

На подъезде к Лягушачьей долине произошла неприятность куда серьезнее. Лопнули все четыре колеса! Случайность, умноженная на четыре – это… вряд ли случайность. Возможно, доски с гвоздями, присыпанные дорожной пылью. «Патриот» удержался на колесах, но его развернуло поперек дороги и швырнуло левым бортом в кювет. Виола заработала дополнительную шишку. Коротышка, прежде мирно подпрыгивающий, перелетел через кресло, свернул рычаг трансмиссии, стал орать, что такого, как я, под страхом казни нельзя пускать за руль. Мычал Парамон. Дожидаться, пока нас прижучат, как-то не хотелось. Я проорал:

– Все из машины! Хватайте жрачку и оружие! – Выскочил первым и выпустил несколько пуль в направлении вероятного противника. Местность сложная, изрезанная, повсюду бугры и канавы, покрытые травянистым покровом. На севере, метрах в трехстах, синели скалы – Драконья гряда, обрамляющая на северо-востоке Лягушачью долину. Драконы там не водились, но скалы имели причудливую конфигурацию и ассоциировались с миром мифических существ – отсюда и название. Засада расположилась, похоже, слева – местность оживала. Приподнялась голова, замотанная тряпками. Бригада мучеников Аль-Аксы? Стесняются показывать лицо? Или просто крыша поехала у местных разбойников? Возможно, я успел прикрыть своих. Они вываливались из машины, прыгали в траву, бежали в направлении гряды. Я прыгнул за ними – за мгновение до того, как прозвучал нестройный залп.

Мы нарвались на какой-то плохо подготовленный сброд. Эта шпана, в отличие от предыдущей, имела смутное представление о хитростях ведения боя. И оружием, судя по ржавой трескотне, располагала примитивным. Но их было много, а нам даже минимальные потери были ни к чему. Я прокричал, чтобы двигались перебежками, а сам залег в траве. Поднялись несколько фигур на противоположной стороне дороги. Страх какой-то. Рожи жуткие, изъеденные сыпью, коростой; трое закутаны, как мумии. На таких действительно лучше не смотреть… Я выхватил из мешочка последнюю гранату, швырнул – с недолетом, ради дымовой завесы… Хлопнуло, жидкий дым окутал местность, а я побежал зигзагами догонять своих…

Бандиты поняли, что дали маху и мы ушли у них из-под носа, но по инерции продолжали преследовать и обстреливать. Мои товарищи передвигались какими-то судорожными рывками. Виола совершала пару прыжков, оборачивалась, стреляла, прыгала дальше. Парамон, оттопырив задницу, пахал землю носом. Коротышка тащил сразу два мешка (с едой и выпивкой) и ругался так славно, что в его исполнении даже междометия и знаки препинания носили нецензурный характер.

Я отобрал у него мешок, побежал, пригибаясь. Складка местности пересекла дорогу – то ли мелкий овраг, то ли глубокая канава. Извиваясь, словно горная тропа, эта выемка в земле тянулась к гряде. Отличная находка! Я первым спрыгнул в канаву, поймал Степана – он катился мне в руки, обрастая, словно снежный ком, глиной и жухлой травой. У Виолы дурь из головы не выветрилась. Она добежала до обрыва, встала в полный рост и принялся долбить из «Кедра», сатанински хохоча. Опустошила рожок, вставила новый. Она даже не пригнулась. Пули свистели вокруг нее.

– Прыгай, идиотка!!! – вопили мы с коротышкой.

Она не слышала, хрипло смеялась и стреляла не целясь. Все это плохо могло кончиться, ни прыгни на нее сбоку замыкающий процессию Парамон. Он накрыл собой дурную женщину, и, сплетясь конечностями, оба покатились на дно оврага. Приземление было относительно благополучным.

– Ты что творишь, сука?! – с климактерическим надрывом взревела девица и отпустила Парамону звонкую оплеуху. – Чего ты лезешь?!

Парамон не сопротивлялся, лишь глупо скалился, снося физические оскорбления.

– Дура, он же жизнь твою никчемную спас! – Мы оттащили девку от Парамона и швырнули на землю.

– Вот черт… – Она отрывала от себя несуществующих пиявок, потом тупо уставилась в пространство, стала тереть лоб. Я тряс ее за шиворот, отпускал тумаки, что-то кричал…

Дисциплина в нашем войске была, конечно, аховая. Мы бежали, пот заливал глаза, я почти не видел дороги. Петляла змейка оврага, камни и кусты бросались наперерез, чиня злые козни. Выстрелы трещали где-то сзади. С обеих сторон вздымались скалы – мы уже углубились в Драконью гряду. Совершенно не помню, как долго продолжалось это паническое бегство. Мы потеряли машину, находились бог ведает где, и, похоже, нашим планам ударить автопробегом по Каратаю не суждено было сбыться. Начиналась пешая жизнь…

Погоня отстала, а овраг уперся в монолитную глыбу. Мы выбрались на поверхность, подсаживая друг друга. Настороженно озирались, держали пальцы на спусковых крючках. Как-то быстро все изменилось, и мир перекрасился. Горная страна заслонила равнину с ее дорогами и ставшими привычными ловушками. Причудливые скалы, испещренные трещинами и выдолбами, нависали над нами. Землю устилали груды битого камня. Проходы между скалами были узкими, располагались в разных плоскостях. Ни одной живой души…

Приунывшие, мы сбились в кружок и угрюмо разглядывали новые декорации.

– И чего тоскуем? – проворчала Виола, выбираясь из мрака наркотического безумия. – Возвращаемся обратно – в канаве, чай, не заблудимся. Попробуем починить машину. Не думаю, что эти мумии будут сидеть там в засаде.

– Машину, полагаю, сожгли, – проворчал я, – в качестве дурной мести. А если нет, то заменить четыре колеса мы все равно не сможем. На голых дисках далеко не уедем. А топать пешими по дороге – занятие увлекательное и, главное, абсолютно безопасное…

– А что такого? – пожала плечами Виола. – Пусть Господь решает, жить нам или не жить.

– Уж он решит, – проворчал коротышка. – Согласен с Михаилом Андреевичем – пеший конному не товарищ. Что-то не хочется мне быть насадкой для бензопилы, – с этими словами он развязал тесемки особо лелеемого им мешка, вытащил бутылку с ромом, открутил крышку и с аппетитом вылакал грамм сто. Посмотрел на нас немного виновато. – Никто не хочет, нет?.. Да ладно вам так смотреть, – смутился он, – приличное пойло. Способствует аппетиту и прекрасно раскрепощает сознание. Можем попутно и перекусить – все равно сидим.

– Чтобы больше я этого не видел, – отрезал я. – На тот свет пока не торопимся.

– Ладно, глаголь, – вздохнул Степан. – Чего ты там уготовил – с нашего согласия и для нашего же блага? Сдается мне, что нас поджидают непростые деньки…

Я выложил им свои соображения. Возвращаться на основную дорогу, конечно, опасно. Но проехать Лягушачью долину мы обязаны. За Драконьим кряжем (небольшой, по сути, горной цепью), если двигаться строго на север, должна быть объездная дорога. По крайней мере, раньше она была. Там наличествовали несколько деревень и некий засекреченный объект подразделения «Ч», к которому частенько подвозили грузы. Объект нас не волнует, да и мало от него осталось, нас интересует накатанная дорога, по которой изредка что-нибудь да проезжает. До наступления темноты мы можем оседлать транспортную артерию, а если припозднимся, то заночуем в деревне.

Я добавил, что никого не неволю и желающие могут убираться на все четыре стороны, забросил за плечо автомат, рюкзак с провизией и зашагал в горы. «Браво, Михаил Андреевич, это новый управленческий подход?» – бухнул в спину коротышка и пристроился хвостиком. Остальные тоже потянулись – куда им без меня…

Драконий кряж был явлением многомерным. Мы взбирались на уступы, сползали с крутых откосов, продирались через дебри безжизненного, но колючего кустарника. Порой тропа, по которой мы шли, становилась чисто условной. Узкие полуметровые карнизы, где даже взяться было не за что, а под ногами красовался обрыв, заваленный камнями. Уважения к моей персоне особо не выказывали – ворчали в спину, что таких «проводников» нужно топить в младенчестве, что я совсем не представляю, куда иду, а просто делаю вид, что в чем-то уверен. Они так дружно спелись – Степан с Виолой, я был безумно рад за них. Даже Парамон зыркал на меня недобро, скрипел челюстью и глухо урчал – как пантера перед прыжком.

Мы уже достаточно углубились в это каменное лихо. Свет в конце «тоннеля», по моим представлениям, уже виднелся. Я машинально отмечал – местечко в плане укрытия просто идеальное. Чернели пещеры, груды булыжников формировали идеальные лабиринты. Неужели никто не догадался? Возникали деревья – кривые, узловатые сосны с идеально развитой корневой системой. Они лепились по краям обрывов, опутывали корнями скудный на минеральные вещества глинозем. Мы медленно двигались по заваленной камнями тропе. Невысокая стена из сплошного камня заткнула проход. Я подсадил коротышку – он встал в полный рост и начал озираться. Тут-то мне и показалось, что на скале напротив что-то шевельнулось.

– Присядь, – я пихнул Степана.

– А? Что? – Он завертел головой. Гладкий камень выстрелил из-под коротенькой ножки, коротышка ойкнул от испуга и сел на «шпагат», чувствительно засадив мне пяткой по щеке.

– Ну, ты и валенок, – ругнулся я.

– От валенка и слышу, Михаил Андреевич. Чего толкаешься?

Он начал ворошиться, наступил на те же «грабли», упал и заскользил по склону вниз. Я не успел его поймать, запрыгнул на косогор – очень трудно наблюдать за двумя объектами одновременно. Коротышка хотел приподняться, суетливо перебирал конечностями, но уезжал все дальше по склону. Изумленно на меня уставился, прежде чем сгинуть за обрывом. Взмахнул ручонками и, проворчав: «Ну, е-мое», пропал.

Я оглянулся на своих. Виола пожала плечами – мол, всякое бывает. На скале уже никто не шевелился. Почудилось? Я подал руку Виоле и втащил ее на косогор.

– Степан! – крикнул я. – Ты живой?

– Спасибо, что спросил, – ворчливо отозвался со дна пропасти коротышка. – Живой, но очень испуганный…

– Мы очень рады… Чем занимаешься?

– С идиотом каким-то перекликаюсь…

– Ну, прости, Степан, не хотел. Ты посиди там немного, мы скоро спустимся.

– Ага, и лучше поспешите, Михаил Андреевич. А то тут какие-то люди, они так странно на меня смотрят…

Холодный пот прошиб и заморозил. Виола побледнела, Парамон, раздувая ноздри, ожидал приказа. Десантироваться, подобно Степану, на головы подозрительных людей было как-то легкомысленно. Мы кинулись в обход и долго плутали по каменным лабиринтам, терзаясь неизвестностью. Случись что-то страшное, Степан подал бы голос. Но он как-то странно помалкивал, и это интриговало. Мы спускались вниз, крались между камнями, рассредоточились, прежде чем объявиться на открытом пространстве…

В глубокой пади под сомкнувшимися скалами царила полумгла. Со всех сторон этот узкий, изгибающийся клочок земли подпирали каменные глыбы. Теснина тянулась на север – по крайней мере, насколько хватало глаз. Скалы у земли расширялись, формировали сложные выступы, чернели пещеры, неподалеку журчал ручеек. Степан сидел на корточках – на той площадке, куда свалился. Он был задумчив, как роденовский мыслитель. А рядом с ним сидели и лежали люди, равнодушно глядя, как мы тычем в них стволами автоматов…

Это продолжалось недолго – мы устыдились и опустили оружие. Подобная мысль меня уже посещала: Драконья гряда – идеальное место, чтобы спрятаться от ужасов, творящихся снаружи… Я чувствовал себя неловко: на меня в упор взирали огромные глаза маленькой девочки, закутанной в какое-то вшивое тряпье. Рядом с ней заворошилась мешковина и показалось осунувшееся землистое лицо – возможно, матери этого ребенка. Она смотрела на нас без всяких эмоций.

– Здравствуйте, – посомневавшись, сказал я.

– И вам… – произнесла она пустым незапоминающимся голосом, вздохнула и забралась обратно в кокон. Следовал вывод: появление в данной местности незнакомцев не было чем-то неординарным.

Это были нормальные люди – живущие вместе, голодающие вместе, умирающие вместе… В толпе сохранялась иллюзия безопасности, в толпе спокойнее, теплее, есть с кем поговорить; на толпу не нападают дикие звери, а если нападают, то шанс погибнуть обратно пропорционален количеству людей… Мы медленно брели по пади, борясь со сложными чувствами – жалостью, ужасом, брезгливостью. Жутковатое стойбище окутывал неприятный запах – запах болезней, гниения, месяцами немытых тел. Никакой гигиеной здесь не пахло – люди забыли, что это такое. Они сидели, лежали у входов в пещеры на подстилках из травы и старого рванья. Тут же валялись какие-то кости. Горел костер – над огнем в рогатинах покоилась тушка впопыхах ощипанного грызуна, при виде которого нас неудержимо затошнило. Несколько личностей неопределенного пола и возраста сидели у костра, ждали, пока приготовится «пища». Обернулись, услышав поскрипывание крошева, уставились на нас пустыми глазницами. Никто из них не вымолвил ни слова.

– Меня сейчас вырвет… – в отчаянии шептала Виола. – Михаил, на хрена мы сюда пришли? Это же отбросы, жалкие людишки, не в состоянии себя прокормить… Давайте выбираться отсюда!

– Извини, подруга, не все способны сколотить банду и жить грабежами и убийствами, – резонно отзывался я. – Остались еще в Каратае приличные люди…

– Приличные люди? – возмущенно шипела Виола. – И вот это стадо доходяг ты называешь приличными людьми? Приличные люди, которым небезразличны они сами и их близкие, из кожи вон лезут, чтобы как-то выжить, – строят крепости, коммуны, защищаются с оружием в руках и едят, между прочим, отнюдь не крыс. А это же типичные отбросы, не достойные жалости, они уже покойники…

Определенная логика в ее словах имелась. Однобокая – не более. Не всем дано проявлять чудеса выживаемости. Мы погружались в это царствие чужого горя. Люди равнодушно поворачивали к нам головы – забытые, уязвимые, больные, потерявшие надежду. Здесь было много женщин, стариков, детей и практически не было молодых мужчин. Сновали сутулые тени – удивительно, что они еще могли передвигаться. Потрескивали костры. Кто-то пел – негромко и фальшиво. Кто-то храпел, кто-то сдавленно смеялся – надо полагать, не от веселья, а от особенностей психики. Кто-то кашлял – надсадно, туберкулезно, одаривая соседей болезнетворными микробами. Я не заметил, чтобы у кого-то из этих людей было приличное оружие. Взор натыкался на ржавые топоры и заостренные колья, пригодные лишь для добывания крыс. Поперек прохода лежало тело, укрытое с головой. Лежало, видимо, давно. «Похоронная команда» не спешила – трупный запашок ощутимо присутствовал, но никого, похоже, не нервировал.

Степан наступил кому-то на руку. В ужасе отпрыгнул. Заворочалось тело, исторгло ругательство – вполне литературное и дикое в подобных условиях. Костлявая рука отогнула тряпье, обрисовался череп, обтянутый кожей, коростами и клочьями седых волос. На участке, отчасти вентилируемом, мы набрели на группу людей, сидящих у догорающего костра. Они меланхолично смотрели на огонь. Поднялся, опираясь на клюку, мужчина – седовласый, лохматый, в относительно сохранившейся фуфайке, уставился на нас настороженно из-под кустистых бровей.

– Не стреляете, значит, с миром, – проговорил он надтреснутым голосом.

– Транзитом, уважаемый, – объяснил я. – Пошлину за проход не берете?

– Возьмешь у таких, как вы, – усмехнулся мужчина. – Присаживайтесь к костру, люди, поговорим, расскажете, что в мире творится. Вы же не спешите? Поезд не уходит?

Под словом «мир» подразумевался, очевидно, Каратай. Речь пожилого мужчины звучала интеллигентно. Но стоило ли удивляться? Не знаю, почему мы остановились (Виола была категорически против), сели к костру. Поколебавшись, я развязал мешок с остатками еды. Сидевшие вокруг костра чумазые оборванцы – а это были большей частью женщины – насторожились, занервничали. Подползла какая-то малышка, уставилась на меня слезящимися больными глазами.

– Не давай им еду… – цедила сквозь зубы Виола. – Им твоя еда – как слону дробина, а нас выручит…

– Эх, подруга, – патетично произнес Степан, – нет у тебя в сердце божественной любви.

– Тоже мне, новость, – фыркнула Виола и отвернулась. Я заметил, как она покраснела.

Вываливать продукты на «стол» было бы форменной глупостью. Я рвал куски мяса, вкладывал в тянущиеся длани. Это напоминало разбрасывание милостыни в нищем индийском квартале. Люди возбужденно рычали, жадно ели, вновь тянули руки. Подходили другие. На всех, понятно, не хватало. Виола вознамерилась проглотить свою долю, но подползла одноногая старуха с практически лысым черепом и протянула костлявую ладошку. Виола чуть не поперхнулась, побледнела, быстро сунула старухе свою порцию и вперила взор в землю. Несложно догадаться, что нашей компании еды не досталось – хотя мы достаточно набегались и были жутко голодны. Жадные руки «беженцев» выворачивали пустой мешок, люди разочарованно стонали. Алчущие взоры обратились ко второму мешку. Бледнеющий коротышка жадно прижимал его к себе. Насколько я помнил, там оставались две початые бутылки рома.

– Ну, уж извините, только после меня, – изрек коротышка, быстро выхватил бутылку, отвинтил крышку, выпил залпом граммов двести, а остальное бросил на растерзание толпе…

– Вы хорошие люди, спасибо, – обнаружил по завершении трапезы седовласый мужик. – Не знаю, кто вы, куда и откуда идете, но пусть удача вам сопутствует. Божьей помощи не желаю, с божьей помощью в наше время можно крупно опростоволоситься, а вот удача пока реальна…

– Вы не похожи на крестьянина, уважаемый, – заметил я. – Полагаю, вы не из уроженцев Каратая?

– Арсений Гуськов, – усмехнувшись, сказал дядька. – Если можно так выразиться, я и еще несколько мужчин пытаемся контролировать эту… ну, скажем так, общину. Похвастаться, как видите, нечем, но, по крайней мере, многие еще живы, как-то добываем еду, договариваемся с разбойниками… В Каратае ваш покорный слуга с 2004 года. Старший технолог производственного участка на Н-ском аффинажном заводе. До событий последнего года трудился в технологической группе на алмазном руднике в Аркадьево. Когда на прииске загремели взрывы, спал в своей каморке, успел выбраться. Бежал из Аркадьево с группой себе подобных… Не поверите, молодой человек, но в нашем стаде не так уж мало бывших интеллигентных людей. У каждого своя печальная история. Начнем рассказывать – недели не хватит.

– Мне кажется, логично, – пожал я плечами. – Интеллигентная публика, за малым исключением, хронически неспособна сколотить боеспособную единицу и вести достойное существование.

– Не обидите, – отмахнулся Гуськов. – Что есть, то есть, оспаривать бессмысленно. А вы, похоже, и есть то самое «малое исключение»? У вас грамотная речь городского жителя, отдающая высшим образованием…

– Военная прокуратура, – шутливо козырнул я, – старший следователь. Марьяновское соединение ракетных войск стратегического назначения.

– Вот оно как, – засмеялся Гуськов. – С чем и поздравляю вас, любезный. Ну, что ж, по крайней мере, Марьяновск – это рядом. Не буду спрашивать, чем занимались в прошлой жизни ваши колоритные спутники…

– Весь вечер на манеже, – неоригинально брякнул Степан.

– Ведение домашнего хозяйства… – покраснев, пробормотала Виола.

Парамон что-то промычал, но особого внимания к своей персоне не привлек.

– Вера Шумилова, – представил Гуськов сидящую рядом женщину с черным лицом и иссушенными губами. – Рождена в Калининграде. Работала учетчицей на моем прииске. Люда Штерн, – погладил по плечу особу с рыбьим лицом – не старую, но седую, – вела бухгалтерию на конопляной делянке в Лягушачьей долине. Лариса, Ариадна… – продолжал он представлять своих подопечных. – Падшие женщины со сложной судьбой и когда-то богатым внутренним миром…

Они рассказывали о себе, спокойно, равнодушно. Их никто не перебивал, но мне не хотелось грузить свою душу дополнительной тяжестью. В пещерах под Драконьей грядой ютилась не одна сотня людей. Смертность была ужасной – от болезней, истощения. Но люди отсюда не уходили – жили, пока жилось. Сюда сбредались, ведомые слухами, крестьяне из разоренных деревень, не нашедшие себе другого пристанища; овдовевшие жены военных, несших нелегкую службу в Каратае; проститутки, которым не было числа и которые в момент остались без работы и еды. «Коммуна» существовала практически год. Сил и средств поддерживать порядок не было, люди влачили существование сами по себе. Питались тем, что добывали в лесу, – до него тут было десять минут ходьбы (через дорогу, которую мы искали). Мужчины, еще способные передвигаться, ставили силки на птиц – никто не заморачивался тем, что большинство пернатых не годилось в пищу. Ловили грызунов, собирали грибы, ягоды – делились с собратьями. Самое ужасное было зимой, когда возможность добыть пропитание становилась иллюзорной. Не успевали оттаскивать и закапывать трупы в специально отведенной для этих целей Могильной пещере. Выжили немногие – хотя зима была сравнительно мягкой, – страдали от голода, а не от холода. За прошедшие теплые месяцы община пополнилась новыми членами – больными, калеками, оголодавшими до полного изнеможения. Но каннибализма, надо отдать им должное, Арсений и его помощники не допускали. Предпочитали умереть, чем питаться человечиной. Случаи, понятно, были. Не так давно поймали бывшего старосту из Выселок – собрался полакомиться печенью своей скончавшейся от чахотки супруги. Людоеда хотели прирезать, но «гуманизм» возобладал, и гнусного человечишку просто выгнали.

– И на что вы надеетесь? – задал я логично вытекающий вопрос. – Что приедет добрый царь, всех накормит и отведет в теплые дома?

– А мы на что-то надеемся, милок? – удивился Арсений. – Да ни хрена мы не надеемся. Живем и не знаем, зачем нам это надо. Отмучаемся скоро, не волнуйся. Вот Прасковья Ставрыгина не далее как вчера дочурку чахоточную взяла под мышку, поднялась на скалу в аккурат под Могильной пещерой – ну, чтобы далеко их потом не волочь, – да и спрыгнула, Царствие ей небесное. Глядишь, когда-нибудь и мы… Да что тут далеко ходить, не за горами новая зима…

Я невольно начинал задумываться. Если происходящее в Каратае имеет отношение к строительству утопии – заведомо несбыточной мечты о будущем, то всем, кто так считает, придется иметь отношение к сумасшедшему дому. С кем строить-то собираются? Или в этом есть определенный высокий смысл, не доступный для «внутреннего» наблюдателя? Вымрут слабейшие, маргиналы перебьют друг друга, останутся сильные, решительные, готовые наладить мирную жизнь на залитой кровью земле, тут-то и восторжествует царствие социальной справедливости без всяких антигуманистических элементов, розовая мечта Платона, Томаса Мора и Сэмюэля Перчеса?

Бред какой-то. Как насчет неустранимости социального зла?

Или не совсем чтобы бред? А меня это, интересно, в какой-то мере касается?

Поблагодарив за «приют», мы засобирались в дорогу. Местный «предводитель» охотно объяснил, куда идти. Распадок упирается в гигантскую скалу и… собственно, продолжается – в теле скалы есть сквозной извилистый проход, выводящий прямиком на старую дорогу. А под скалой тоже обитают люди…

– Куда же вы пойдете на ночь глядя? – недоумевал Арсений. – Уже смеркается. Оставайтесь у нас, ложитесь, где хотите, переночуете, никто вас не обидит… хотя о чем я – вы сами любого обидите…

Мы любезно поблагодарили и расстались с честной компанией. Виола торопила; она уже чесалась, нервничала, твердила, что еще немного в этом славном местечке – и в организме начнутся необратимые изменения. Уж лучше она под старым дубом, во сырой земле, в компании волков, чем рядом с этими милыми людьми…

Мы отправились дальше и вскоре погрузились в глубокую полость под скалой, напоминающую длинную подворотню. Здесь было сухо, и адский запах правил безраздельно, невзирая на шныряющие по переходам сквозняки. И здесь горели костры, лежали люди, кашляли, стонали, разговаривали. Чадили факелы, прикрепленные к стенам. В этом было что-то не от мира сего – сообщество потенциальных самоубийц, живущих непонятно как, непонятно зачем. Очутись я в подобной ситуации, не стал бы так жить. Умер бы на воле – там, где ветер, туманы, запахи тайги… В свете пламени мерцали изувеченные конечности, покрытая струпьями кожа, возникали полумертвые лица с библейскими минами. Кто-то тянул к нам руки, просил еды. Мы невольно ускорялись – смотреть на это «великолепие» было невозможно…

– Луговой? Михаил Андреевич Луговой? – прозвучал в спину слабый голос.

Я встал как вкопанный, похолодало в нижней части позвоночника. Голос раздавался из груды тряпья – в шаге от факела, вкрученного в трещину.

– О, боже, по волнам моей памяти… Может, без этого обойдемся? – ворчливо бросила Виола.

Но меня снедало любопытство: кто это тут такой глазастый? Я выкрутил факел из стены и чуть не подпалил тряпье – слишком близко поднес. Человек пытался приподняться. Сел на корточки, прищурил единственный глаз. Волос на голове практически не осталось, а то, что уцелело, свисало ломким хвостиком. Правая сторона лица полностью выгорела, глаз представлял синеватый рубец. Левая рука атрофировалась, свисала безжизненной культей. Это был не человек – пародия на человека.

– Не ошибся, это ты, Михаил Андреевич… – раздвинулись в ухмылке изувеченные губы. – Наш прославленный борец с ненавистным режимом…

– Борис Семенович Хруцкий? – неуверенно предположил я.

Не может быть! Давнишний недоброжелатель, трудящийся при Благоморе в параллельном «надзирающем» отделе. Мы не выносили друг друга органически. Неустанно поддевали, упражнялись в язвительных замечаниях, желали друг дружке самого худшего. Но что-то не припомню, чтобы наши помыслы перетекали в практическую плоскость. Хотя, возможно, я чего-то и не знал…

– А ты не изменился, все такой же молодец… завидую тебе, Луговой… – Он потянулся ко мне, задрожал, функционирующий глаз налился кровью. – Что, Луговой, ты и сейчас себя чувствуешь как рыба в воде?.. Что сомкнул свои брови? Ну, ударь меня, ударь…

– Слабых обижать нехорошо, – неуверенно заметил коротышка.

– А сильных – опасно, – добавила Виола.

Хруцкий хрипло засмеялся, расслабился, рухнул на лежанку и тяжело задышал.

– Ладно, Луговой, кто старое помянет… Серьезно, черной завистью тебе завидую… Телка знатная у тебя, и сам смотришься огурцом… А я тут, типа, сменил статус, не повезло мне. Эх, начать бы жизнь заново…

– Да уж вижу, Борис Семенович. Рассказывай, как тебя угораздило.

Каждое слово давалось ему с трудом. Этот человек не жил – доживал. Влачить в этом мире Борису Семеновичу оставалось недолго. Организм разваливался – отказали почки, желудок не переваривал даже растительную пищу. История Хруцкого не отличалась оригинальностью. В эпохальную ночь он сладко спал. Когда рвануло и над долиной Покоя завис пороховой дым, бежал в тайгу, прихватив из дома «тревожный» рюкзачок. Неделю с группой таких же, растерянных, дезориентированных, просидел на охотничьей заимке. Конфликт в коллективе, драка, пожар. Он выжил, в отличие от товарищей, но от лица осталась ровно половина. Слонялся по Каратаю, прибился к какой-то банде, но банду разгромили, и снова он очнулся в тайге. Бродягу потрепал бурый мишка, после чего рука превратилась в ненужный отросток. Зиму он провел на заброшенном хуторе в таежной глуши, как-то выжил в компании сирых и убогих. Питались замороженной рыбой, «питательными» корешками. Несложно догадаться, что после зимы Хруцкий превратился в ходячее собрание популярных болезней. Но он упрямо сопротивлялся, гнал от себя «растительную» жизнь. По весне доковылял до Драконьей гряды, тут и зачах окончательно. Жизнь вытекала по каплям. Поначалу еще ходил, пытался как-то участвовать в общественной жизни, а нынче – только по нужде, «за угол», ноги начинают отниматься…

– Не уходи, Луговой, поговори со мной… – Хруцкого пробило на слезу. – Не представляешь, как обидно, лежать тут, ждать подлюки-погибели… С тобой-то как, расскажи… Наших кого-нибудь видел?

Я не чувствовал злости к этому несчастному. Проехали. Но и оставаться в его компании было мукой. Спутники нервничали, дышали в затылок. Я начал путано объяснять, что не сопротивлялся никогда «ненавистному режиму», был лоялен Благомору, уж Хруцкий обязан знать, что такое подстава. Но махнул рукой, кому это сейчас интересно?

– Прости, Борис Семенович, рад был пообщаться. Идти нужно.

– Подожди, Михаил Андреевич… – Он волновался, простирал ко мне чернеющую руку, давился слезами. – Ну, будь же человеком, не спеши…

– Не могу, Борис Семенович, дела. Выздоравливай.

Он утробно смеялся – с истеричными, злыми нотками. Пожелание звучало как издевательство.

– Ну, дай хоть пожрать, Луговой… У вас есть, я знаю. Два дня уже не жрамши ни хрена…

– Рад бы помочь, Борис Семенович… – Идиотская ситуация, я чувствовал, как щеки пылают. – Нет жратвы, ни крошки, мамой клянусь. Все отдали вашим людям. Знал бы, что встречу тебя – уж оставил бы, не сомневайся…

Паршиво я чувствовал себя после этой встречи. Вроде и не в чем себя упрекнуть, а такая гадость на душе, словно подлость совершил. Но не мог я устроиться при нем нянькой! Мы были сыты по горло этой коллекцией человеческих страданий.

Наша группа бежала по тоннелю почти без остановки. А несчастные стонали, кричали нам что-то. Гримасничали уродцы в свете костров – блики пламени прыгали по шелудивым лицам; ворочались и сипели обитатели пещеры, укрытые зловонными хламидами. Проходы разветвлялись; несколько раз мы сворачивали не туда, упирались в тупики, бежали обратно. Выбежали, как из смрадного склепа, на свежий воздух… и кинулись, ошеломленные, обратно. Дождь хлестал как из ведра!

Проливные дожди – не частое явление в Каратае, но всякое случается. Законы пакости никто не отменял. Дорога пролегала метрах в пятидесяти, за дорогой чернел лес, но все это вуалировалось косой стеной падающей воды. Тучи плыли с севера – клочковатые, махровые, без просветов.

Мы стояли под козырьком скалы и уныло созерцали это светопреставление. Стихия неистовствовала, порывы ветра гнули деревья, мотались клочья травы. Спутники потрясенно молчали.

– Может, скоро кончится? – неуверенно предположила Виола.

Мы опустили головы и посмотрели на коротышку.

– У меня нет умных мыслей, – важно заявил Степан, скрещивая ручонки на груди.

Мы перевели взгляды на Парамона. Наш несложный друг выразительно склонил голову, сомкнул ладошки и приложил образовавшуюся конструкцию к щеке. «Твою мать, – ругнулась Виола, – не высыпаемся, что ли?» Делать было нечего – судьба настаивала, чтобы мы провели ночь в юдоли печали и страданий. Наслаждаясь жалобной руганью Виолы, мы вернулись в катакомбы и принялись искать относительно проветриваемое место.

– Ох, не в восторге я, – ворчала Виола, – ох, не кончится это добром. Вы всерьез считаете, что мы здесь выспимся? Да тьфу на вас…

Я отстранялся от тяжкой вони, от забившихся в щели доходяг, от болезнетворных миазмов, витающих в пространстве. Всех не пожалеешь. Неподалеку от разветвления тоннель расширялся, циркулировали потоки воздуха, в этой части подземного коридора было сравнительно свежо. Рядом кто-то ворочался, стонал, коптил «долгоиграющий» факел. Мы почти не разговаривали, о чем тут разговаривать? Натягивали на затылки воротники, обнимали себя за плечи – злые, голодные. Виола в эту ночь ко мне не пришла – пыхтела от злости. И напрасно. Тепло человеческого тела лучше любого масляного радиатора. Я крепко жмурился, упорно пересчитывал прыгающих через гимнастического «козла» баранов. Уснуть, проснуться – какие пустяки. Здесь, по крайней мере, было сухо, и от каменной подошвы не слишком холодило.

– Мы деградируем все больше и больше, – подала утробный голос Виола.

– Ну, конечно, – проворчал я. – У Любомира ты жила в собственном бунгало, спала на кровати с балдахином; педикюр, опять же, каждое утро, эльф с опахалом…

– Михаил Андреевич?.. – недоуменно скрипнула темнота.

Это был не коротышка. И снова холодящее чувство внизу позвоночника. Я приподнялся.

– Кто это? – Голос был знакомый, не скрипи он, как игла по виниловой пластинке.

– Ей-богу, это вы, Михаил Андреевич… – заворочалось вдавленное в угол тело в освещаемой факелом зоне. Привстал неясный силуэт.

– Вечер радостных встреч, – со вздохом прокомментировала Виола. – Ну, итить твою налево, пропала ночь… Одноклассники, одногруппники, однокамерники…

– Ага, – согласился Степан. – Бурные слезы радости, крепкие объятия бывших товарищей по оружию, воспоминания до утра с условной чаркой самогона… Послушай, Михаил Андреевич, а в Каратае есть кто-нибудь, кого ты не знаешь?

Я выстроил баранов на краю спортзала, приказал им передохнуть и пошел на «встречу». Очередного страдальца я долго не мог идентифицировать. Руки-ноги у него вроде имелись, хотя использовал он их не активно. Лица же практически не было – один шелушащийся рубец. Словно мясник наносил удары через равные промежутки – но не с целью разрубить, а чтобы помягче было после готовки. Глаза при этом каким-то чудом сохранились, и даже рот открывался, формируясь в гармошку.

– Я Славик Топорков… вы меня не узнали?..

Меня чуть не вырвало на этого экземпляра. Предатель Топорков, спевшийся со Стрижаком, застреливший славного парня Хижняка, когда над ним нависла угроза разоблачения; сбежавший, невзирая на наши попытки его догнать… В прошлом году я готов был разорвать изменника голыми руками. Вытащил засранца из грязи, дал ему приличную работу, нянчился с ним полгода – каким неопытным, зеленым прикидывался! Этакий мальчик-колокольчик. А в трудный час явил свою двуличную суть…

– Слабых обижать нехорошо, – угрюмо напомнил коротышка. – О, черт, а ведь я знаю этого красавчика. Мы по лесу за ним бегали. Он так артистично косил под хорошего парня…

– Степан, и ты здесь… – вспомнил моего спутника Топорков. – А вы отлично сохранились, ребята… И девушка с вами симпатичная…

– Спасибо, нам уже говорили, – холодно сказал я. – Послушай, Топорков, а может, просто прикончить тебя? Все равно ты не жилец. И душа моя, наконец, успокоится, и твои страдания закончатся. Ты ведь не рассчитывал, что я возьмусь тебя жалеть?

– Да мне плевать, Михаил Андреевич… – Порубленный «бифштекс» не выражал эмоций. – Бог меня уже наказал… Не поверите, мне совершенно фиолетово, проснусь ли я завтра. Ну, прикончите, если вам от этого легче станет…

Вся злость куда-то схлынула. Я смотрел на изувеченного подонка и ничего не чувствовал. Обычный кусок говорящего мяса.

– Пожрать дадите? – забросил удочку Топорков.

– Кончилась жратва, – буркнул я. – Да и была бы – не дал.

– Да ладно вам, Михаил Андреевич… Простите подлеца на закате его дней… Ведь, если вдуматься, я не успел причинить вам особого вреда… Ну, поставлял информацию Стрижаку, ну, в Хижняка выстрелил – я просто испугался, что вы меня уже вычислили…

– Предал ты нас, Славик, предал, – покачал я головой. – Как последняя сука, предал.

– Вы путаетесь в формулировках, Михаил Андреевич… – Топорков сипло засмеялся. – Я не был предателем, я был агентом внешней разведки, а это разные вещи, согласитесь… Именно для этого меня забросили в Каратай, снабдив легендой об участковом… Я же на гэбэшника учился, два года в Приморском крае работал по линии контрразведки… Всего лишь работа, Михаил Андреевич, вы должны понимать, а не обижаться. Стрижак был моим куратором, я выполнял его указания… Да, если хотите, я был одним из тех заговорщиков, которых мы так старательно ловили… И Стрижак тоже… Да, мятеж провалился, но мы рассчитывали подкопить силы, пойти другим путем…

– Взорванный Каратай – работа твоих патронов?

– Боже упаси, Михаил Андреевич, как вы могли подумать… Наших боссов интересовал только бизнес в Каратае, алмазные месторождения, контроль над порталом в распадке Бушующих Духов… Их оттеснили от кормушки, их это не устраивало, они хотели свою долю, прижать Благомора и тех, кто с ним повязан на материке… То, что случилось, – это дичь, ей нет логического объяснения… Послушайте, Михаил Андреевич, а как там с нашими? Как Шафранов, Корович, ваша девушка? Я так часто вас всех вспоминал, ведь я серьезно к вам привязался…

Я чуть не дал ему по роже. Хватило бы удара, чтобы спровадить эту мерзость в мир большой пустоты. Почему я сдержался? Он не дождался ответа, начал монотонно повествовать, как провел этот год, как добрел после бегства до какой-то замшелой деревушки, где его приютила в обмен на услуги сексуального характера пожилая, но ненасытная вдова. Как прожил у нее почти три месяца, прячась в подполе в минуты роковые, как в деревню нагрянула банда – а он и не знал о событиях в урочище…

Я посоветовал ему написать мемуары и отправился спать. Соседство с гаденышем не вселяло никакого комфорта. Топорков вздыхал, ворочался – и уснул, скотина, раньше меня…

Пробудился я от криков и назойливой мысли, что жизнь вливается в привычное русло и со сном можно попрощаться. Подземелье оглашали крики. Я протрубил подъем.

– Топорков, колись, что это такое? Кому там не спится?

Топорков уже не спал, беспокойно ворочался.

– Ох, беда, Михаил Андреевич, банда Точеного, кажется, нагрянула… Обыкновение у них такое – днем дрыхнут, ночами колобродят, пьяные, укуренные… Давно их что-то не было… Они в округе промышляют, раньше частенько наведывались – жрачку забирали, девчонок к себе уводили – не очень страшных и не совсем больных… Особенно новенькие их забавляли. Случалось, что и возвращали, наигравшись… Особо не лютовали, без нужды в людей не стреляли, Гуськов с ними как-то договаривался… Ох, мать честная, их месяц, наверное, не было – что с нас взять? Еды хрен, женщины – сами видели какие…

Крики приближались, подошвы сапог с металлическими набойками стучали по каменному полу, как подковы.

– Кажется, дождь закончился, – оценила ситуацию Виола.

– Ох, нехорошо, хреновое у них сегодня настроение… Бухло, должно быть, кончилось… – сокрушался Топорков.

Мы заметались. Кинулись вперед, на прорыв, но я сообразил, что это глупо, и дал приказ к отходу. Мы побежали обратно, но и с той стороны уже доносился грубый хохот и голоса людей, явно не страдающих неизлечимыми заболеваниями. Мы попятились, я отдавил руку Топоркову.

– А-а-а-а!!! – закричал он от боли. – Что-то вы мелко, Михаил Андреевич, мстите…

– Заткнись!

Я кратко обрисовал товарищам возникший в голове план. Мы метались по углам, собирая запашистую мешковину, укрывались с головой. А голоса приближались, топали уже где-то рядом.

– В натуре, Грында, сукой буду… – Кто-то жадно проглатывал слова. – Все гномы трындят, тут баба новая объявилась – мол, такая фифа, просто обалдеть… Здесь она, куда ей деться… Всех смотреть надо, никого не пропускать, мы найдем ее…

Я всегда подозревал, что вызывающая внешность Виолы нас когда-нибудь погубит. Задумка не срабатывала.

– Слышь, Михаил Андреевич, а чего там у нас по плану «Б»? – подал голос догадливый коротышка.

– Нет никакого плана «Б», – прошептал я. – Мочим все, что шевелится…

Эти дурни и представить не могли, что их ждет. Блики света от фонаря скакали по стенам. Топали тяжелые бутсы, позвякивала амуниция. Бандюки отвязно ржали, матерились, глумились над кем-то, чисто чтобы поразвлечься. Похоже, они были обкурены в хлам.

– А кто у нас тут не спрятался? – Группа увешанных железом горилл вторглась в наш закуток.

Запищал Топорков. Его персона никого не взволновала. Он получил тяжелой бутсой по ноге и заткнулся. Мы старательно храпели под мешковиной. Эх, лучше бы они нас не трогали. Но они тронули – на свою погибель. Стали срывать с нас мешковину.

– О-о, – издал один из них звук очнувшейся «аськи». – Нашел, братва! Гуляем!!! Вы только гляньте, какая цыпа!

Швырок бедром – отличная подсечка! – и укурыш грохнулся оземь. Я провел «своему» нижний поддевающий удар в подбородок. Парамон махнул ножом, рассекая сухожилия попутно с задубевшей кирзой. Коротышка с воплем: «Дяденьки, не надо!» и с ювелирной точностью воткнул шаловливые пальчики в ноздри «боевика», провернул руку. Тот отпрянул, но коротышка уже прилип к нему, как пиявка.

Стычка была ожесточенной, но короткой. Бандиты даже на помощь не успели позвать. Мы старались не стрелять, работали вручную. Трое повалились – либо мертвые, либо без чувств. Коротышка никак не мог расправиться со своим оппонентом, что и понятно – взаимоисключающие весовые категории. Громила с разорванной носоглоткой прижал коротышку к стене, но я успел – обрушил тяжелый рубящий удар на загривок. Был еще и пятый, пустился наутек, понимая, что схватка проиграна всухую – Парамон метнул нож… и явно перестарался: лезвие вонзилось между лопатками почти по рукоятку; он, бедняга, весь измычался, пока его вытащил.

– Такая вот история, – резюмировал, приглаживая жидкие волосинки, Степан, – от нашей суровой справедливости еще никто живым не уходил.

– Что вы натворили, Михаил Андреевич… – потрясенно причитал Топорков. – Вам-то хорошо, вы сейчас уйдете, а нам тут жить… Да они же загнобят нас теперь, а меня убьют – потому что рядом с вами был…

– Хавку заткни, придурок… – зашипела Виола. – И что нам, подыхать надо было, чтобы тебе тут спокойно жилось?

– Извиняй, Топорков, – сказал я. – Неприятно, конечно, перед почтенным обществом, но только не перед тобой. Тебе же фиолетово, доживешь ли ты до утра?

Мы вывалились из пещеры – взбудораженные, еще не утратившие боевой настрой. Красота – дождь закончился, тучки разлетелись, луна светила, как прожектор. Подручные Точеного по «пленэру» не тусовались, блуждали где-то в подземелье. Но за спиной уже кричали – нашли тела.

– Работаем, – буркнул я. – Быстро, эффективно и безжалостно.

– Ух, сейчас мы кому-то наваляем, – храбро возвестил коротышка.

Бандиты прибыли на двух неэстетичных драндулетах. Мастера, занимавшиеся тюнингом, похоже, были фанатами «Безумного Макса». Первый драндулет интереса не вызвал – переделанный «под нужды» микроавтобус. Второй был уморительной комбинацией джипа и трактора. «Помесь лайки с балалайкой», – метко оценил Степан. Мощные колеса от грузовика, невероятный клиренс (Степан бы пешком прошел под машиной), широкие подножки, способные вместить взвод десантников, замысловатые переплетения решеток и труб, едва ли имеющих функциональное значение – а чисто так, по приколу. Окна закрывали стальные шторки и висящие гроздьями бронежилеты. Крышу венчало что-то вроде штандарта или христианской хоругви на жестко закрепленной мачте – кусок материи с аляповатым, плохо читаемым в темноте рисунком. Точеный, видно, слыл творческой личностью. Но это было именно то, чего нам не хватало для полного счастья!

У «монстра» переминались двое дозорных, что-то курили, болтали. Насторожились, узрев группу чужих. Первого мы сняли метким выстрелом – он распростерся под колесами. Второй заухал, как филин, взлетел на подножку, распахнул дверцу… и со всего размаху ударился виском о низко посаженную верхнюю раму кузова. Удар был такой силы, что зазвенел металл. Часовой без чувств упал с подножки и ткнулся носом в задницу убитого.

– Чудно, – недоверчиво покрутил головой Степан, – сам себя вырубил.

Мы выпустили по паре очередей по колесам второй машины и бросились рассаживаться в «каракатицу». Двери скрипели, вываливались из петель, сиденья были жесткие, потолки низкие. Со стороны эта штука смотрелась внушительнее, чем внутри. С потолка над лобовым стеклом свисали приветливо улыбающиеся челюсти с зубами, выломанные из человеческого черепа. Панель управления была угловатой, неудобной, руль торчал почти горизонтально. Но в замок зажигания был вставлен ключ….

Я лез на водительское место.

– Я поведу!

Виола отталкивала меня.

– Нет, я! Хватит с тебя!

Хуже детского сада. Я уступил ей – какая ни есть, а женщина. Мы рассаживались, ранясь о какие-то выступы, незакрепленные детали обшивки. Двигатель взревел, как носорог. Виола захохотала.

– Ну и пещера, – ужаснулся я. – И где только клепали это страшилище?

– Неужели не ясно? – Она ткнула в надпись несмываемой краской по верху лобового стекла: «MADE IN HELL!»

– Меня забыли, кретины! – донесся снаружи обиженный вопль коротышки. – Я как вам туда заберусь?!

Он подпрыгивал, не мог взобраться даже на подножку – бился об нее животом, отскакивал, словно мячик. Устыдившись, мы втащили Степана в машину. И очень кстати – из пещеры уже валила толпа, беспорядочно стреляя. «Монстр», рыча, как сумасшедший, начал носиться по площадке кругами: руль был вывернут до упора, а чтобы вернуть его в нормальное положение, требовались усилия не одной женщины.

– Да что же это такое… – хрипела Виола, тужась, выворачивая баранку. – Не может быть такого… они забыли поставить гидроусилитель…

– Ты сказала, что сама поведешь…

– И поведу!!!

Клацнула трансмиссия, и «монстр», разгоняясь, покатил на толпу. Пули не причиняли нам вреда, отскакивали от железа, застревали в бронежилетах, а колеса были надежно защищены закрылками. Мелькали в лунном свете оскаленные морды; мат стоял такой, что хоть топор вешай. Кто-то замешкался под колесами – машина слегка накренилась, переезжая неудачника. Люди разбегались, стреляли. А Виоле было мало – вместо того чтобы бежать отсюда, пока ничего не стряслось, она вновь стала выкручивать баранку, поддала газу. Неуклюжее механическое чудовище вновь носилось кругами. Задавили еще парочку маргиналов. Кто-то с разгона оседлал подножку, но я сбил его метким выстрелом.

– Хорош выпендриваться! – кричал я. – Поехали отсюда! Ждешь, пока они гранатами начнут швыряться?

Мы вышли из «мертвой петли» – непринужденно, я бы даже сказал, изящно. Из кривой – в прямую, и прямо на дорогу. Нас подбрасывало до потолка, мы рвали штаны о торчащие из обивки пружины, но сердца переполнялись диким экстатическим восторгом. Теперь я, кажется, понимал, почему не самых лучших представителей человечества привлекает жизнь за гранью. Такой адреналин! За нами бежали, заводилась вторая машина, но далеко она уехать не могла по понятным причинам. Дурно хохотал Степан.

– Ну, мы и грандмастеры! – Вывалился на подножку, стащил штаны и принялся вертеть голой задницей, игнорируя летающие пули. – Что, придурки, выкусили?!

– Ты сам придурок! – взревел я, втаскивая голозадого человечка в салон. – Считаешь, это подчеркивает твою сексуальность?

– Какой веселый малыш… – хихикала Виола, давя то на газ, то на тормоз – справиться с норовом этого чудища было не так-то просто.

Но коротышке было мало. Натянув штаны, он выбрался через люк на крышу и с воплем: «Парамон, держи меня, падаю!», принялся срывать с мачты «флаг».

– Готово! – плюхнулся он на сиденье. – Михаил Андреевич, а это правда, что если воинская часть теряет знамя, то наступает несмываемый позор и часть подлежит расформированию? Как вы думаете, эту часть расформируют?

Я не мог связно говорить, приступ хохота одолел. Не к добру это. Дохохочемся когда-нибудь…

Наше новое транспортное несчастье обладало мощным мотором и мощным же аккумулятором. Фары работали, как театральный прожектор, округа освещалась, словно днем. Мы мчались по Лягушачьей долине мимо спящих (мертвых сном) деревень, мимо каменных громад. Качество объездной дороги нашему автомобилю было глубоко сиренево – он находил дорогу даже там, где ее не было. «Ну, не поспим ночку, – самоуверенно рассуждала Виола. – Адреналин бурлит, силы не кончились. Чем мучиться днем, сделаем эту трассу за ночь – и баста! Здесь всего-то верст сорок!». Она забыла, что сорок верст – это по прямой. А по извилистым кривулинам – и сто, и больше. И что, вообще, в Каратае высчитывать километры маршрута – занятие наивное и бесперспективное. Можно ехать несколько часов, а в итоге обнаружить, что проехал пару верст. Здесь расстояния складываются как-то нелепо; тысяча метров не всегда означает километр, а до предмета в зоне видимости можно добираться неделю.

Виола фыркала, что это полная невежественная чушь и упорно гнала машину в ночь.

– Тормози, прячемся, гасим фары, пока не случилось чего непоправимого, – твердил я заезженным попугаем. – Почему ты такая упрямая?

– Убей ее, – утробно урчал с «камчатки» коротышка.

В итоге мы чуть не навернулись с обрыва, возникшего на дороге непонятно почему. Вроде не было и вдруг… возник. За мгновение до смерти Виола крутанула баранку; затрещали рессоры, машина накренилась вправо, и под таким вот интересным углом в сорок пять градусов мы спрыгнули с косогора и чуть не вывернули с корнем подтянутый коренастый дубок. Завыли тормоза.

– Ты должен был убить ее, – вздохнул коротышка.

– Будем дальше пороть горячку? – ядовито осведомился я. – Давай-ка, подруга, малым ходом за лесок, там, похоже, «неперспективная» деревенька. И будет лучше, если мы погасим фары.

Она уже не спорила. Возбуждение прошло, навалилась усталость. Мы въехали в пустую деревню – в ней от силы было дворов пятнадцать, – протащились на малых оборотах мимо заросших бурьяном просевших крыш, сгоревших подворий, встали за пустой фермой на северной околице и заглушили мотор. «Спокойной ночи, – подумал я. – Будем надеяться, что здесь ничего не заминировано». Глаза слипались, но из объятий сна нас вырвали разъяренные вопли двигателей. По дороге, где мы пять минут назад соперничали с обрывом, промчались друг за дружкой несколько машин. Промчались – и рев затих.

– Банда Точеного будет люто мстить, – зевнул я. – Еще бы, мы угнали флагман их эскадры.

– Со знаменем, – добавил Степан. – Они бы нас точно догнали – и отвалили бы по полной строгости понятий.

– Ладно, спим, – сконфуженно пробормотала Виола, обнимая свой рюкзачок. – Утром выедем на основную дорогу – надеюсь, Михаил подскажет, где это.

Но перед сном Степану приспичило заняться гимнастикой. Он заявил, что голоден, как бык, сожрет любого, и принялся вслепую, довольствуясь лунным светом, обшаривать салон. Мы терпеливо ждали, пока он наиграется. В салоне не было ничего – всё свое бандиты носили с собой. Как и всем приличным людям, им было нечего жрать – иначе не заявились бы поздно ночью в нищую общину. В итоге Степан завис у меня над головой и принялся рыться в бардачке, выбрасывая на пол содержимое – тяжелые подшипники, пригодные на роль кастетов, пустой портсигар, кусачки с длинными ручками, ржавый револьвер системы «Нагана». Нашел пачку заплесневелых сухарей, страшно обрадовался, что-то пробормотал про «сожрать за 60 секунд». Но Виола упредила – ловко вывернула коротышке руку (а у нее была тяжелая рука), аргументировав это тем, что в порядочном обществе принято делиться. Мы давились плесневелым хлебом, запивали остатками воды из фляжек и утешали себя только тем, что по-прежнему живы.

На рассвете мне приснился вопль петуха – я изумленно открыл глаза, и петушиный крик растаял в клочках сновидения. Было бы странно, если бы петух кричал наяву. В деревнях давно сожрали все, что бегало и хлопало крыльями. Утро красило нежным светом стены заброшенной фермы, незаметные в буйстве разнотравья крестьянские избы. Алели макушки деревьев, просыпались птицы в лесу. Если уместно в наше время говорить о сельской идиллии, то это была самая что ни на есть идиллия.

Я покосился на Виолу. Она уже не спала. Лучше бы спала… Уже успела ширануться! Растеклась по креслу, дышала глубоко и беззвучно, робкая улыбка растягивала губы. Она забыла раскатать обратно рукав, и я увидел, наконец, кусочек ее обнаженного тела – смуглое предплечье с выпуклыми, густо-фиолетовыми прожилками вен, следами от уколов. Безобразные рубцы вперемешку со вздутиями: так называемый скарификационный способ – на коже делается надрез, туда втирается наркотик. Остаются характерные рубцы. Эффект слабее, но куда деваться? Не всегда есть возможность растворить героин в воде и вскипятить. Я почувствовал, как зашевелилось что-то под лопаткой – странное чувство, одним из составляющих которого была, безусловно, злость. Но я успокоился, украдкой ее разглядывал. Отмечал что-то новое, ранее незамеченное в осунувшейся мордашке, в трогательно торчащих челюстных косточках, в остром подбородочном холмике, в глазах, которых даже героин не лишал смысла…

Она зашевелилась, с шумом выпустила воздух. Я кашлянул, обернулся. Парамон изволил дрыхнуть – в вальяжной позе, скрестив руки, откинув голову с открытым ртом. Коротышки в машине не было.

– Где Степан? – Я почувствовал, как дрогнуло сердце.

Она непонимающе посмотрела в мою сторону (отнюдь не на меня). Лоб нахмурился, глаза остались прежними.

– Сте-пан… – пробормотала она по слогам. – Кто такой Сте-пан?

Скрипя зубами, я соскочил с подножки. Если коротышка ни свет ни заря отправился на поиски новых неприятностей…

Я сбил этого крохотного человечка, когда нырял за ферму, чуть не раздавив его. Степан у нас, как Фигаро, – он везде!

– Перешагни обратно, – проворчал он, потирая отбитую ляжку, – а то не вырасту.

Я отвесил ему шикарный дружеский подзатыльник. Он сделал кувырок и обозленно на меня уставился.

– За что, Михаил Андреевич?

– За дело, – объяснил я. – И не доводи меня больше до нервного срыва.

– Надо же, какие мы чувствительные, – Степан обиженно почесал зудящую макушку. Долго обижаться этот малявка не умел. Он подкатил ко мне на коротеньких, выгнутых колесом ножках и заговорщицки зашептал:

– Ладно, виноват, погулять решил – думал, пожрать чего найду. Не нашел – не живут тут люди…

– Но что-то ты нашел, – насторожился я.

– Давайте потише, – коротышка покосился на слезающую с подножки Виолу, на Парамона, начинающего новый день с прочищения ушей. – На восточной стороне деревни, за старыми скирдами сена, вон там, – он показал пальцем, – стоит джип… «Лендкрузер». Он, похоже, весь из себя бронированный, похож на ежика от торчащих антенн…

– Но мы, мне кажется, уже обзавелись транспортом… – неуверенно начал я и осекся. Коротышка взглянул на меня с укором.

– Это не местные, – объяснил он мне, как тупому первокласснику. – Помнишь, Любомир рассказывал, что шныряют по Каратаю неопознанные субъекты – ну, вроде как наблюдают за тем, что здесь происходит?

Я почувствовал, как волосы зашевелились на голове. Ох, как не хотелось бы мне, чтобы тяга к познанию заявила о себе в такой неподходящий момент…

– Так-так, – насторожилась Виола. – И что же дальше?

– Они ночевали за этими стогами; приехали, видать, уже после нас… – воровато озираясь, шептал коротышка. – Иду я, стало быть, в ус не дую, головешки пинаю… смотрю, а они стоят! Ну, спрятался, давай подсматривать. Их двое. Одеты цивильно – не так, как наши люди одеваются; подстриженные такие, выбритые… Один из них зубы чистил – представляете? И рот полоскал какой-то хренью из бутылька. А другой курил сигарету с фильтром и по спутниковому телефону изволил разговаривать! А потом они чего-то хихикали между собой; я расслышал только, что «осталось еще три дня в этой дыре»… Знаешь, Михаил Андреевич, что-то мне подсказывает, что они не знают про нас…

– То есть они уже проснулись… – задумчиво пробормотал я. – А изучить обстановку вокруг себя с картинки, нарисованной спутником, пока не удосужились…

– Не то слово, Михаил Андреевич. Они уже уезжать собрались…

Вот тут-то и вцепился в меня клещами бес познания. Парамон что-то квохтал, хлопал прочищенными ушами; Виолу терзали сомнения – она с чего-то решила, что риск полезен только в ограниченных дозах; коротышка азартно шептал, что хрен с ней, с истиной – у этих чистюль определенно должны быть запасы еды; не курей же они в багажнике разводят!

Дурную мысль прогнать из головы практически невозможно. Я уже бежал к машине, шипя через плечо, что теперь-то уж точно я поведу. Какая муха меня покусала? Не успел я вставить ключ в замок зажигания, как чуткое ухо уловило, как где-то в отдалении завелась машина. Уйдут, гады! Впрочем, как они уйдут? Здесь единственный выезд на дорогу, мы ближе к ней, чем они, а окружающий ландшафт – чересполосица ям и бугров. «Крузак» – машина, конечно, ладная, но проехать по такому несчастью он не сможет. А мы сможем! Наше преимущество во всем!

Мы поймали этого «невидимку». Я рванул через деревню на полных газах, не особо вникая в возникающие на пути препятствия. И когда он медленно выезжал из своих стогов, переваливаясь через бугры, мы уже молодцевато гарцевали у него под носом, а Виола вела плотный огонь из люка, вспахивая землю у «крузера» перед капотом. Их машина не смотрелась особо дерзко, что и понятно в плане ассимиляции с местными реалиями. Но и ежу понятно, что это были другие. Зачем такое излишество антенн? Машина сверху донизу облеплена грязью, даже как-то вызывающе облеплена, но стекла были мощные, тонированные (!), а кузов усиливали где угодно, но не в местных кустарных «цехах». Как же доставляют этот транспорт в Каратай? Да элементарно, Ватсон! Если люди, контролирующие «конец света», контролируют и проходы в урочище, то ввезти они сюда могут хоть бронепоезд!

Эти парни вели себя, в принципе, адекватно. Обнаружив перед собой нашего подпрыгивающего «монстра», явно вызывающего их на поединок, они ударили по тормозам, и застрочил пулемет, элегантно вмонтированный в лобовое стекло. Виола успела провалиться в люк – а то я уж начал волноваться за нее… Их огонь и наш огонь – это была стрельба из дротиков по слонам. Нашего «монстра» конструировали тоже не двоечники. А вот раздавить мы их могли легко и быстро.

– Дави их, Михаил Андреевич! – возбужденно подпрыгивал коротышка.

Я помчался на них, не разбирая дороги. Они сообразили, что дело принимает неважный оборот, и попытались улизнуть. Им удалось развернуться, они проехали по ухабам несколько десятков метров… и нырнули в «удачно» подвернувшуюся яму. Я сдал чуть вправо и теперь катил на них по прямой. Возбуждение передавалось окружающим, заражало, словно вирус, – мои товарищи орали, матерились, предвкушая хоть маленькую, но месть за поруганный жизненный уклад (хотя при чем тут эти парни – они наемные работники). Джип пытался выбраться из ловушки задним ходом, выбрасывал землю вращающимися колесами, чадил газами – но только глубже зарывался в яму. Нам оставалось метров семьдесят. Я втайне надеялся, что давить их не придется – сами выйдут, поднимут лапки. Возможно, это и намечалось: одновременно распахнулись обе двери, показались руки, ноги…

И в этот волнующий миг «Лендкрузер» громко и красочно взорвался!

В Голливуде взрывают и получше, но то в кино, а тут какая ни крути, а реальность. Резко хлопнуло, громыхнуло. Крыша джипа вздулась на глазах, как будто салон надули воздухом, машина превратилась в луноход, а затем порвалась так, словно луноход был картонный. Сноп огня взметнулся в небо, полетели металлические части обшивки, черным дымом окутало окрестности…

Взрывная волна обрушилась на наш автомобиль – благо я уже успел нажать на тормоз. Тяжелая машина встала на дыбы, развернулась на девяносто градусов… и свалилась. Слава богу, на свои же колеса. Никто не пострадал, не считая привычных ссадин. Меня всегда умиляло, когда в кино герой, уносимый взрывной волной, долго не валяется, вычищает звон из ушей и бежит обниматься со своей девушкой. Волна большого взрыва – страшная штука. После встречи с ней надолго пропадает желание обниматься с девушками. Ломает ребра, внутренности превращаются в салат оливье…

Нам крупно повезло, что мы не покидали машину. Все тупо смотрели, как рассеивается дым и шмякаются оземь искореженные части машины.

– Сильная заява… – сглотнув слюну, пробормотал коротышка.

– Кило два тротила, не меньше, – оценила на глазок Виола. – Хотя не удивлюсь, если будет больше…

– Б-бба-ббах… – натужившись, изверг из горла потрясенный Парамон, и мы втроем изумленно на него уставились. Большой прогресс – еще пара таких внезапных событий, и наш ущербный друг научится говорить.

Я не стал бы выходить из машины. Проигрывать нужно уметь достойно. Но Степан настоял, что мы должны это сделать. Мы спрыгнули с подножки и осторожно приблизились к месту «катастрофы». Машину разметало на клочки, а вместе с ней – довольно сложную аппаратуру, людей… Мы бродили среди искореженных рессор, скрученных спиралью ходовых, развалившегося двигателя, раскроенных ошметков армированного кузова. Валялись куски человеческих тел, погнутый руль, к которому намертво приклеилась оторванная кисть. Степан издал торжествующий вопль, схватил с земли и показал нам измятую, но почему-то не взорвавшуюся банку говяжьей тушенки. Кинулся куда-то в сторону, нашел еще что-то, потом еще. Проблему завтрака, а то и обеда мы, кажется, решили.

Я вопросительно посмотрел в небо. Небо, по обыкновению, было чистым, лазурным, с легкими примесями перистых облачков.

– Бога высматриваешь? – спросила Виола.

– Спутник, – огрызнулся я.

– Ага, пролетит он тебе, крылышками помашет. Ты хоть понимаешь, что тут произошло?

– Да не тупой… Картинка со спутника – или еще откуда-то – ушла куда надо; оператор оценил ситуацию, как критическую, и отправил радиосигнал на детонатор. А мужики-то не знали, что у них под ногами такая штуковина…

– Обычная мера предосторожности, – пожала плечами Виола. – Всякое может случиться. Не любят эти парни пускать события на самотек. Ездят, высматривают, вынюхивают, составляют отчеты начальству – короче, делают то, на что подписались, и понятия не имеют, что их тачки заминированы…

Она смотрела на меня как-то странно. Необычно. Очень глубоко и проникновенно. Как нормальная женщина. Я уже начал забывать, что когда-то эта девка была подругой главаря банды, а стало быть, по определению не имела ничего общего с активистами правозащитного движения.

– Ну, что, Михаил, мы уже расширили свой кругозор? – ехидно поинтересовалась она. – Узнали все, что хотели узнать? Можем ехать? Кстати, должна тебя предупредить, что со спутника, возможно, на нас с интересом смотрят…

– Да подождите вы, торопыги, – ворчал Степан, роясь в окровавленной земле, – тут палка сервелата, кажется, завалялась…

Утренние события не стали предтечей чего-то более ужасного. Предчувствия пока помалкивали. Мы решили больше не останавливаться. Банда Точеного подтерлась – ее достойных членов мы больше не встречали. Лягушачья долина предъявляла нам свои красоты. Дорога вилась серпантинной змейкой меж лесистых холмов, а потом вдруг вырвалась на «оперативный» простор. Узкая равнина, а над ней с обеих сторон – зубастые каменные бастионы, увенчанные шапками ельника. Мелькнуло Косогорово – деревенька на берегу красивого озера. Возможно, показалось, что из нескольких труб вился дымок. «Нет, не показалось, – жарко спорил Степан, – там точно кто-то баньку топил». Изменения в окружающих реалиях становились видны невооруженным глазом. Навстречу пылила подвода, запряженная парой кляч. Расстояние между нами сокращалось. Мы видели, как двое крепких мужиков, стегая лошадей, уводили подводу, груженную мешками, с дороги. Засели за ней, выставив автоматы Калашникова. Даже смешно. Воевать с нашим «монстром» – то же самое, что идти на «Тополь-М» с ножиком «Викторинокс». Ножик, конечно, качественный, но… Наше чудо инженерной мысли пронеслось мимо этих сельских вояк без остановки, вздымая клубы пыли. Мы видели, как мужики, недоуменно переглядываясь, вышли из укрытия на середину дороги, смотря нам вслед. «Рисковые ребята», – одобрительно заметила Виола.

Мы ехали мимо концлагеря, в котором я провел три года назад пару незабываемых «отпускных» недель. Сердце взволнованно застучало – памяти ведь не прикажешь… Забор и вышки стояли на месте – ничего им не делалось. С высоты холма просматривались ряды бараков. Это было странно – концлагерь, судя по всему, сохранился в первозданном виде. По обочине бежали люди в рваных одеждах, взбирались на косогор и чесали в сторону ограды. Их было человек пятнадцать. Когда мы подъехали ближе, сердце снова напомнило о себе. В период моего «отбытия» контингент на восемьдесят процентов составляли невольники с физическими отклонениями. Их забирали в Каратай из специальных клиник, разбросанных по России. Микро– и макроцефалы, больные с деформированными конечностями и туловищами, дауны, олигофрены, обладатели неизлечимых физических расстройств. Большинство из тех, что бежали от нашего «монстра» под защиту «родных» стен, именно таковыми и являлись. Многие из них хромали, волочили ноги, передвигались боком; у кого-то были изуродованы головы, искривлены тела. Но странно, среди них практически не было бородатых или любителей длинных шевелюр. Бритые черепа, короткие стрижки. Они не производили впечатления одичавших людей, озабоченных лишь поисками пропитания. Приоткрылась калитка в воротах, люди стали просачиваться внутрь, не создавая толкотни. А на вышку уже карабкалась какая-то ловкая обезьяна, развернула пулемет и направила в нашу сторону. Крупнокалиберный, насторожился я…

– Руль держи! – крикнул я Виоле и высунулся по пояс из люка.

Мы практически поравнялись с концлагерем. Кто-то взлетал на вторую вышку, срывал с пулемета брезентовый чехол.

– Эй, не стреляйте! – завопил я. – Мы вас не тронем! Мы мирные!

А чтобы подкрепить свои слова делом, я поднял руки над головой, скрестил их и зачем-то растопырил пальцы. Не знаю, что это означало (возможно, оленя), но пулеметчики не стали стрелять, хотя их стволы вели нас, пока мы ехали мимо ограды.

– Да уж… – констатировал я, вваливаясь обратно в салон. – Белого флага катастрофически не хватает. Хотя бы белой тряпки.

– Держу пари, во всем Каратае не осталось ни одной белой тряпки, – фыркнул коротышка.

– А может, без белого флага обойдемся? – покосилась на меня Виола. – Он, вообще-то, означает капитуляцию, а не то, что мы не собираемся никого убивать.

Грозный вид нашей «машинки» явно не понравился местным жителям. Я обернулся. Концлагерь таял в полуденной дымке, спускался пулеметчик с вышки, открылись ворота, выходили жертвы врожденных патологий. Все, что я видел, плохо укладывалось в голове. Получалось, что узники концлагеря после того, как воцарились безвластие и хаос, не разбежались? Хотя кто их знает; возможно, перебили охрану и подались на все четыре. Но факт, что основная масса их потом вернулась и продолжала жить в концлагере. Ну, что ж, в этом не было особой странности. Как им выжить в лесах – поодиночке, без оружия, истощенным, больным? А если за глухими стенами, да под чутким руководством какого-нибудь опытного организатора… Чем не коммуна? На поиски еды – толпой, отбиваться от агрессора – тоже толпой. И зимой не так уж плохо – бараки худо-бедно отапливаются от примостившейся за конторой кочегарки.

Чудны же дела твои…

Мы ехали мимо конопляных делянок, где когда-то трудились рабы. Каннабис кустился сочной массой – он не реагировал на анархию и беспорядки. В дурман-траве копошились по пояс обнаженные невнятные фигуры. Услышав рев мотора, люди суетились, куда-то бежали, расхватывали оружие.

– Давайте остановимся! – возбудилась Виола. – Ненадолго. Я договорюсь с ними…

– Вот уж дудки! – взревел я. – Зачем тебе конопля, дура? Тебя уже и героин не пробивает! Подохнешь в расцвете лет… Даже не проси! Костьми ляжем, а наркоту ты у нас не получишь!

Мы ехали мимо памятной Вшивой горки, мимо острозубых пальцеобразных скал, вырастающих из земли на ровном месте. Мимо разрушенных поселков, особняка наместника Благомора Саула, которого мы с капитаном Хомченко (мир его праху) лично пристрелили без жалости и сомнений. «Сменщик» Саула успел отгрохать в отведенное ему время кирпичную пристройку к дому, но в наши дни и от пристройки, и от дома осталась сущая малость. Горы битого кирпича и на совесть возведенный железобетонный фундамент, в котором не проелось ни трещинки. В покатом овражке, выходящем на дорогу, валялись человеческие кости, целое захоронение – год назад здесь долго и старательно кого-то расстреливали.

– Дикость, если вдуматься, – сделал ценное наблюдение Степан и задумался, как бы поточнее сформулировать мысль. – Россия ведь где-то рядом, что слева, что справа… там спокойно живут люди, работают, отдыхают, давятся в транспорте, смотрят телевизор, ходят в клубы, забивают жрачкой холодильники… привычно ругают власть, цены, дороги, погоду… Никому и в голову не приходит, что где-то рядом земля такого ужаса, и в нем этакое может твориться… Уму непостижимо… Разве не дикость? Два года тут живу и все никак не могу поверить, что такое возможно…

Дорога через перевал «разбитых сердец». «Отбитых почек», – мрачно пошутила Виола, косясь на останки грузовика, лежащего вверх колесами под обрывом. На всякий случай мы закрыли окна – с господствующих высот автомобиль на дороге представлялся идеальной мишенью. Но в нас никто не стрелял. Расступились скалы, и мы ахнули от изумления. Под колесами «монстра» распростерлась Теплая долина – природный феномен, самое живописное и удивительное место в Каратае. Мы спускались в цветущую, пестрящую красками низину по накатанной дороге, обрамленной каменными горками с обильными вкраплениями минералов. Их жилы формировали затейливые рисунки, искрились, блестели, играли на солнце. Проплывали голубые озера, заросшие кувшинками. Пышные кусты, усыпанные белыми цветами, подступали к дороге, их запах пьянил, наводил на мысль о Средиземноморье. Рододендроны, магнолии, азалии и прочая не свойственная Сибири фауна произрастала в Теплой долине без всяких проблем. Почему такое возможно и почему даже в мягком Каратае климат Теплой долины отличался от прочих ареалов, всегда оставалось загадкой. Зимой здесь почти не выпадал снег, а летом стояла сухая тропическая погода. Единственное, что отличало Теплую долину от окрестностей Средиземного моря, – это категорическое отсутствие пальм.

Леса состояли из грабо-буковых пород и симпатичных дубрав. Здесь были озера с целебными грязями; при Благоморе построили что-то вроде пансионата, куда ездил лечиться он сам или раздавал «путевки» особо отличившимся в качестве поощрения. Рассказывали, что грязи Теплой долины без всякого преувеличения творили чудеса – лечили болезни дыхательных путей, благотворно влияли на сердце. Мы съехали в долину и покатили по разбитой грунтовке мимо жидких лесополос. За деревьями просматривались населенные пункты, опоясанные крепостными стенами. В ложбине между пологими холмами пасся скот – мы не поверили своим глазам, прилипли к окну и в итоге чуть не попали в аварию. Не заметить перемены в окружающем пространстве было невозможно.

Показалась встречная машина. Она тянула шлейф пыли. Мы сбавили скорость, взялись за оружие. Но старенький грузовичок проехал мимо. Кузов, усиленный по бортам мешками с песком, щетинился стволами, но желающих пострелять не нашлось.

– Даже скучно, – пожимал плечами Степан. – Что-то здесь не так, замечаете?

– Ну, конечно, – ворчала Виола. – То, что нас не убивает, нам на хрен не нужно…

Если мы жили в эпоху Большого эксперимента, то являлись очевидцами его первых положительных результатов. В принципе, так и есть – социальная утопия предполагает, что люди могут изменить собственное общество. Людям просто надоело воевать…

Во встречном направлении двигалась целая колонна. Несколько «подержанных» грузовиков переползали выбоины на дороге. Когда дистанция между нами сократилась до ста метров, головной грузовик остановился. На подножку выбрался бородач в конской попоне с дыркой для головы (кажется, пончо) и смешной брезентовой панамке, призывно поднял руку с зажатым в ней двуствольным обрезом. Пришлось ударить по тормозам.

– Всегда готовы? – бросил я через плечо. – Если что не так, сворачиваем в водосток, хрен они нас догонят.

В кузове «флагмана», за кабиной, что-то зашевелилось, и объявился новый персонаж. Он наводил на нас заправленную гранатой «Муху»!

– Вот досада… – заволновалась Виола. – Давай-ка резво заднюю… – И положила руку на рычаг передачи.

– Подожди. – Я накрыл ее прохладную руку своей. Она дернулась, но не стала ее убирать. – Попасть в нас с такого расстояния можно только по случайности. Это любитель – обрати внимание, как целится. Сделает выстрел, и граната рванет у него под колесами.

– Так что, будем ждать, пока пальнет, а там посмотрим? – продолжала она нервничать.

– Подожди, – повторил я и высунулся из машины. – Чего надо?!

– Уберите машину в сторону и пропустите нашу колонну! – громовым голосом пророкотал мужик в панамке.

– Мы не бандиты! – крикнул я.

– Рады за вас, – отозвался оппонент. – Уберите машину в сторону и пропустите нашу колонну! В противном случае мы будем стрелять.

– Знаешь, Михаил Андреевич, мне кажется, не самый подходящий момент для выяснения, у кого из нас яйца круче, – неуверенно предположил коротышка. – Круче, конечно, у нас, но надоело уже их всем показывать. Мы гости в этой долине, нас никто не звал…

Какая глубокая жизненная мудрость… Я развернул машину, без усилий переправился через канаву и встал подальше – метрах в ста. Колонна медленно тронулась. Они тащились мимо нас, запыленные, ржавеющие, требующие капитального ремонта (или почетной старости на кладбище автомобилей), груженные какими-то баками, цистернами. В кузовах головной и замыкающих машин стояли крепкие мужики с автоматами на изготовку. Они не пытались нас напугать, но было видно, что стрелять им не в диковинку. Мы высыпали на подножку, провожали их взглядами.

– Эй, мужики, вы откуда и куда? – крикнул я.

– Из Урчулыма! – крикнул кто-то не очень суровый. – В Закусино направляемся – на рынок! А тебе не один ли хрен?

– Да мне вообще по барабану, – отозвался я. – Счастливо доехать!

– И вам того же!

Похоже, между деревнями налаживался натуральный обмен. Наличие вооруженной охраны в «караване» означало, что до идиллии пока далеко, однако увиденное заставляло задуматься и по-новому взглянуть на события годичной давности. В отдельных «регионах» урочища жизнь начинала меняться. Мы пропустили «купцов» из Урчулыма и поехали дальше. Через версту мы пропустили еще один торговый обоз – теперь уже в Закусино ехали мужики из Мухача (похоже, неведомое Закусино превращалось в центр мироздания) с грузом прошлогодней картошки и «кубиком» бензина.

Проплывали населенные пункты. В Теплой долине тоже хватало разрушенных домов. На окраине одного из сел наше внимание привлекли странные звуки – стучали молотки и скрипели ручные пилы. Мужики восстанавливали крупный дом, живописно окруженный руинами. Накачанные парни поднимали на лебедке конструкции кровли, устанавливали в пазах. На коньке крыши восседал оголенный по пояс подросток и самозабвенно колотил молотком. У выносной деревенской печи возились простоволосые женщины. Вид у «строителей» был, в принципе, грозный. Из оконной рамы торчал начищенный массивный ствол «исторического» пулемета «Льюис» 1913 года (потрясающий раритет, с ними бегала личная охрана батьки Махно, их так и прозвали – «люйсисты»); перед домом елочкой были составлены автоматы, а во дворе, заваленном строительным хламом, стояла настоящая тачанка, запряженная тройкой откормленных лошадей! Из недостроенного «пентхауза» высовывался бдительный лик часового – он с интересом разглядывал нашу притормозившую машину.

А примерно через полверсты на обочине вырос щит, на котором было что-то написано. Рекламная конструкция?.. Мы остановились, прочли неровно выведенную краской надпись и недоуменно переглянулись. «500 метров. Салун «У Дикого Кабана»! Вкусно и дешево! Заходите, не пожалеете!» А ниже приписали: «У нас безопасно».

Обсуждать увиденное смысла не было. Стоило проехать пятьсот метров и все увидеть собственными глазами. Мы проехали и встали. Придорожное заведение, разместившееся метрах в пятидесяти от дороги, напоминало американский форт девятнадцатого века. Сложенное из толстых, пропитанных огнеупорной смесью бревен двухэтажное несуразное строение с зарешеченными окнами-бойницами, снабженное раздвижными металлическими щитами – призванными в нерабочее время превращать часть строения в саркофаг. Крышу устилали листы железа и венчал стационарный пост, оснащенный скорострельной шестиствольной пушкой M-61 Vulcan с вращающимся блоком стволов (какого только дерьма в Каратае не найдешь). Подходы к заведению опоясывал глубокий ров, снабженный мобильным мостиком – сваренными стрелами от экскаваторов. Самое смешное, что вход в почтенное заведение представлял символические подпружиненные дверцы, как в натуральном салуне, а над ними висела забавная вывеска: счастливая кабанья голова, пронзенная стрелой. Там же значилось название предприятия «общественного питания», а также: «Здесь вас напоят и накормят». И еще: «Спонсор и официальный партнер – община дедушки Гарри». И в заключение: «К оплате принимаются дензнаки России, доллары и евро, а также продукция ювелирной промышленности. Если у вас ничего такого нет, рассмотрим ваши предложения».

Мы таращились на это чудо, как на севшую посреди урочища летающую тарелку.

– Блин, и сюда пиндосы добрались… – потрясенно проговорила Виола.

– И с каких это пряников они обязаны нас кормить? – бормотал коротышка. – А главное, чем? В Каратае жратвы нет, а у них, стало быть, есть?

Происходящее удивляло только нас. Как-то не походило это придорожное чудо на западню для простаков. У заведения стояли несколько разбитых грузовичков и отечественная «Нива» с отсутствующей крышкой капота. К жестко закрепленной жердине были привязаны несколько лошадей; тут же стояла подвода, нагруженная свежеструганными досками. У входа переминалась пара пышнотелых бугаев в «комбезах», увешанных оружием – горячим и холодным. Даже к голенищам сапог были прикручены ножны, из которых торчали перламутровые рукоятки. На посетителей, вышедших покурить, эти двое не тянули. Служба «фейсконтроля», – догадался я. Из глубин заведения доносились звуки музыки. «Last Christmas I gave you my heart…» – вкрадчиво выводил сладкоголосый певец. Для середины лета самый подходящий хит…

Мы просто обязаны были посетить это. Как угодно, но проехать с невозмутимым видом мимо такого мы не могли! Не поедим, так поглядим…

– У вас машины не угоняют? – поинтересовался я у охранника на посту.

– Не волнуйтесь, – процедил детина с убедительным разворотом плеч. – Мы следим за вашей машиной. Ни одной кобылы пока не угнали…

– Вы обязаны сдать оружие, господа, – объявил второй, упираясь восхищенным взором в Виолу. – Прошу прощения, но таковы правила. На выходе из заведения вам все вернут. Просим поверить, это в целях вашей же безопасности.

– И чего пыримся? – насупилась Виола. – Баб не видели?

Я напрягся – обычно так и начинаются драки.

– Простите, мэм, – осклабился мордоворот. – Таких не видели, давно уже не видели, простите… Сдайте оружие, пожалуйста, – и он кивнул на вмурованный в стену металлический ящик. – Вам все вернут на выходе, не извольте беспокоиться. Надеемся, вы получите удовольствие от посещения нашего заведения и еще не раз его посетите…

Это было что-то новенькое. Процветающая коммерция в Каратае эпохи конца света? Я настороженно косился по сторонам. О безопасности здесь заботились. Двумя гориллами на входе и пушкой на крыше дело, конечно, не ограничивалось. Подсобные строения по периметру здания представляли неплохие огневые точки, во дворе стояли машины (явно не посетителей); баррикады из штабелированных автомобильных покрышек… Мы кожей чувствовали напряженные взгляды.

В просторном заведении было чисто и, в принципе, культурно. Дубовые столы, простецкие лавки; выпивали и закусывали люди – не в смокингах, но для сельской местности добротно одетые. Хохотала прокуренным басом дородная тетка в фартуке, общаясь с кем-то из посетителей, – надо полагать, официантка. Плавал махорочный дым, гремела музыка. Просматривалась стойка бара у дальней стены. За спиной «бармена», по габаритам равному серванту, мерцали в дыму грубо сколоченные стеллажи, на стеллажах – бутылки. Люди ели настоящее мясо, заедали его салатами из овощей, выпивали из солдатских алюминиевых кружек, оживленно общались. Мы вошли, и взоры присутствующих обратились к нам. Впечатляющая пауза – и легкий гул. Все, как один, восхищенно уставились на Виолу. Проворно подбежала упитанная тетка с симпатичным бельмом на глазу.

– Добрый день, господа, желаете откушать? О, мы очень рады, что вы выбрали наше заведение…

– А что, есть альтернатива? – вырвалось у меня.

– Увы, нет, – рассмеялась тетка. – Подобным видом услуг в Теплой долине занимается только община дедушки Гарри. Пойдемте, господа, я покажу вам столик. И забейте, душечка, на этих мужланов, – подмигнула она Виоле, – у «Бешеного Кабана» вам ничего не грозит.

– Да мне и так ничего не грозит, – смутившись, пробормотала Виола.

– Мы просто заглянули, мэм, – сконфуженно объяснил я. – Проездом, знаете ли, в ваших палестинах, впервые увидели такое… У нас ни денег, ни ювелирных украшений…

– Возможно, имеются какие-нибудь особые предложения? – поскучнела тетка.

– Простите, мэм, если вы имеете в виду поработать за еду, то мы, пожалуй, вынуждены отказа…

– Минуточку. – Виола отбросила волосы и сняла с шеи золотой крестик, оснащенный золотой же цепочкой. – Так и быть… Зачем он мне, правильно, тетушка? Бога в этой местности все равно не найти… Только не водите нас за нос, хорошо? Это чистопородное золото высшей пробы, цена – как минимум тысяча долларов, вы можете нас неделю кормить и поить за этот крест.

Тетка рассмеялась, оценила набитым взглядом ювелирное изделие.

– Согласна, милая, штучка стоит того. На неделю, конечно, не рассчитывайте, хватит с вас и раза, но накормлю, уж не сомневайтесь, до отвала…

Мы сидели за чистым столом в глубине помещения, на нас таращились люди; тетушка, представившаяся Глафирой, молнией метала на стол, развлекая нас попутно разговорами. Заведение функционирует четвертый месяц – смелая идея многодетного семейства Цымбалов и их дальнего родственника дедушки Гарри, рискнувшего поместить «накопления» в бизнес. Еда здесь самая свежая, все выращивается на огородах общины, никакой химии и генной инженерии. Там же взращивают и забивают скот – барашков, поросят, телят. У дедушки имеются выходы на людей, заведующих продуктами длительного хранения (поднялись, видать, мародеры, обнесшие склады), так что если есть желание отведать, скажем, консервированного тунца, или оливок, или бобовых известной фирмы «Бондюэль» – то только скажите. В наличии виски, ром, приличная водка, но… лучше всего в этой местности идет «аутентичный» деревенский самогон, сваренный артелью братьев Дьячковых, а также медовуха – побочный, так сказать, продукт упомянутого коллектива…

– Мы можем заправить вашу машину, – ворковала Глафира. – Если вы устали, подберем вам комнаты на втором этаже – там тихо и уютно. Можем предоставить вам услуги проводника по Теплой долине… Разумеется, с тем условием, господа, если у вас есть второй золотой крестик.

Второго крестика у нас не было, да и бензин еще оставался. Мы зачарованно смотрели, как на столе вырастает гора наспех сервированных продуктов. Вареная говядина, свиные ребрышки, салаты, кружки с чем-то темным, густым и пенящимся. Я не стал интересоваться, какой резон заведению с российских и зарубежных денег (да, собственно, и с ювелирных украшений), если здесь их просто негде сбыть. Возможно, я чего-то не знал и связи дедушки Гарри простирались несколько дальше пары местных долин… Все это было не важно. Меньше знаешь – безопаснее езда. Мы с жадностью набросились на еду. Виола стонала – словно не ела, а билась в оргазме. Коротышка чавкал, сок и слюни текли по губам. Паромон хватал из тарелок с вытаращенными глазами. За ушами трещало. Густая медовуха текла рекой – мы пили и не могли напиться. К качеству еды можно было предъявить ряд претензий, но это тоже было не важно. Была бы еда. На нас оборачивались, люди переглядывались, ухмылялись, отпускали колкие шуточки. Что за сброд нарисовался в их любимом заведении? Плюгавый карлик, немой детина-дуралей, еще какой-то смутный товарищ и женщина нездешней красоты – какое она имеет право находиться в их недостойной компании?

Недовольство среди публики росло, основные инстинкты брали верх – и вот, когда мы уже практически насытились, над душой нависла веснушчатая морда рыжего недоросля с пудовыми кулаками и внушающей уважения грудной клеткой.

– Гы-гы, – сказала морда. – Ну, что, девчоночка, может, к нам за столик?

– Во как, – удивилась Виола. – Прямо как Гитлер, без объявления. Заманчиво, паренек, но откажусь. Не для того я сюда посажена.

– Гы-гы, – сказала морда. – А че так? Ну, давай, крошка, улыбнись, поделись улыбкою своей, пошли к нам, пока по-доброму просим…

– Сексу захотелось, дружище? – расплылся в приветливой улыбке Степан. – А что, понимаем. Секс не грех, святое дело. Без секса нас бы всех тут не было. Ты как, Виола?

– Да ну их, – отмахнулась девица. – После такой жрачки…

– Вы, че, глумитесь? – Детина сжал кулаки и наклонился еще ниже.

– Слушай, ты бы топал куда подальше, – не выдержала Виола. – Антисексу для котят попей, и все пройдет.

– И мозги себе новые купи, – добавил коротышка.

– А не отстанешь, уши надерем, – внес я и свою лепту.

Детина вспыхнул и собрался силой вытащить Виолу из-за стола. Его решимость подкрепляли азартные выкрики с другого конца зала. Несложный народ обитает в нашей глубинке… Виола мило улыбнулась, мелькнула ручка – небрежный удар верхней частью запястья, – и детина повалился с окровавленной губой, завалив соседний столик, за которым, к счастью, никто не сидел.

– Я же говорил, что у Виолы тяжелая рука, – заметил Степан, обращаясь к пространству. Мы, собственно, и не спорили.

Детина подскочил словно ошпаренный, с ревом бросился в атаку – хуже нет, выглядеть опозоренным, – и только усугубил свое плачевное положение. Виола неохотно обернулась, повела плечом… и обрушился круговой удар! Детина, охнув, схватился за живот. Пыхтел, наливаясь кровью.

Из ниоткуда материализовался рослый субъект в черной рубахе навыпуск, схватил детину за локти. Второй навис над нами.

– Господа, это противоречит правилам. Вы обязаны немедленно покинуть заведение!

– Мы? – изумились мы хором.

Подбежала Глафира, что-то зашептала охраннику, тот недоверчиво покосился на нас и отодвинулся. Глафира подмигнула – все нормально.

– Больше так не делайте… – Охранники удалились; побитый детина, держась за живот, под дружный гогот посетителей заковылял на свое место.

С этой минуты к нам не приставали. Только подглядывали украдкой за Виолой, теша свои «эстетические» позывы, но она и ухом не вела. Мы чавкали, пили сладкую медовуху. В голове уже приятно пуржило, подкрадывалась полудрема. Рыгал Парамон, смотрел на нас (особенно на Виолу) с благодарностью. Опьяневшие Степан и Виола затеяли философский спор о преимуществах Светлой и Темной сторон. В чем состоял предмет спора, я толком не уяснил – оба склонялись к Темной стороне.

Чтобы не уснуть, я прислушивался к разговорам людей. А люди болтали в полный голос – о чем угодно, без условностей и табу. Неплохой урожай ожидался в этот год в Теплой долине – если какая-нибудь зараза, вроде саранчи, не пожрет. Старый Кузьмич сломал единственную ногу, прыгая с чердака за хахалем молоденькой жены. В Совках четвертого дня случилась крупная драка – тамошний совет упорно заседает и не может родить мышь. Вроде бы в Чахлово собираются открыть «притончик» вроде «Бешеного Кабана», но непонятно, на чьи средства. Картошка подешевела на базаре в Закусино – на грибы обменивать можно, на дрова. Стреляли намедни в долине Падающей Воды. Надоела хуже редьки эта тупая война – когда уж перемочат, наконец, друг дружку?.. Банду Точеного, по слухам, хорошо покоцали. А у Чижиковой горы отрядом местной самообороны извели под корень банду Сурка. Загнали в ловушку и всех до одного истребили, невзирая на просьбы и обещания исправиться. А в Грозовой долине схлестнулись два «преступных сообщества» и основательно проредили друг дружку. Вот это дело – пущай дурные супостаты почаще метелят друг дружку…

Я запоминал, мотал на ус. Из разговоров явствовало, что нормальная (плюс-минус) жизнь установилась чуть ли не во всей Теплой долине. Шайки, конечно, балуют, но мужики научились давать им отпор. Есть территории и в Грозовой долине, и в Лягушачьей, куда разбойникам вход заказан, а если прорываются, то огребают по полной. В этом что-то было. Система, выведенная из равновесия, рано или поздно должна к нему вернуться. На что она станет похожа после воцарения затишья – неизвестно. Когда закончит колебания безумный «маятник» – тоже сказать трудно. Слишком много не поддающихся расчетам факторов. Будут ли раздражения извне? Как насчет расползающихся аномальных зон?

Оставаться в Теплой долине не имело смысла. Здесь, как и на Рублевском шоссе, все давно поделили, и «неофитов» не любят. Наш путь лежал в Грозовую долину. А перед этим мы должны были проехать Мерзлый Ключ, где базировались «в начале времен» службы обеспечения, долину Покоя с ее жилым городком, долину Черного Камня, известную своими суровыми тюрьмами, концлагерями и резиденцией Благомора…

– Нам пора, – напомнил я. – Хватит пьянствовать. Мы же не собираемся тут нажраться в полный ноль?

Они ворчали, обмозговывали идею «бабьего бунта». Я тащил их к выходу, попутно благодарил Глафиру и уверял, что непременно повторим визит. Охрана на входе вернула железо, пожелала приятного пути, а также не забывать, что у «Бешеного Кабана» их всегда ждут (вот только чем рассчитываться?), и вымученно поулыбалась. Мы снова куда-то ехали, дорога плясала перед глазами. На спиртное у тетушки Глафиры я не налегал, но мог бы быть и потрезвее. Товарищи растеклись по салону, подремывали. «Остаюсь в шоке, искренне ваш», – сумничал коротышка, свернулся клубочком и захрапел.

И мое сознание заволокло туманом. Дальнейшие события я, казалось, не переживал, а просто при сем присутствовал. Словно приказ сошел из подсознания: расслабься, не переживай, ты просто сторонний наблюдатель… Я гнал машину на запад, постепенно забирая к северу. Казалось, мы не едем, а стоим со скоростью 60 километров в час. Менялись пейзажи, но синие кряжи на горизонте как застыли, так и продолжали. Обычное явление для Каратая, где скорость передвижения имеет сомнительное отношение к пройденному расстоянию. Просыпался и засыпал коротышка, Парамон промычал все известные народные песни. Мы с Виолой периодически менялись местами. Ехали мимо обустроенных, защищенных земляными бастионами деревень, мимо красивых озер, заросших кувшинками и лилиями. Паслись и подпевали Парамону коровы, «выгуливаемые» грозными пастухами, крякали в пруду домашние утки. Мы видели людей, занимавшихся хозяйственными делами, – они с опаской провожали взглядами нашу машину. Ароматы цветов и луговых трав кружили голову. Звенели симпатичные березняки. По примыкающей к трассе проселочной дороге, игриво подпрыгивая, пританцовывала маленькая девочка в красном чепчике и с корзинкой…

– Смотрите… – мы припали к окнам. – Ей-богу, Красная Шапочка…

Маленькая, пухленькая, в светлом ситцевом платьишке, с корзинкой на сгибе локтя, с золотистыми кудряшками, колышущимися под чепчиком, она беззаботно прыгала по дороге, приближаясь к шоссе. Допрыгала до обочины, нерешительно встала, принялась оценивать расстояние до нашей разогнавшейся машины.

– Она же не собирается прыгнуть под колеса? – заволновался коротышка.

А Красная Шапочка все сомневалась. То решила перебежать, то передумала, то опять было дернулась. И опять ее что-то остановило. На всякий случай я надавил на звуковой сигнал. Она подскочила от резкого звука, оступилась, упала на дорогу, покатилась корзинка…

Чертыхаясь, я мастерски объехал возникшее препятствие и затормозил посреди дороги. Спрыгнул с подножки, побежал к сидящему в пыли ребенку. Степан и Парамон последовали за мной. Несчастный ребенок, имеющий смутное представление о правилах дорожного движения, сидел на корточках, сжавшись в комочек, и потирал расцарапанную коленку. Валялась перевернутая корзинка, на дорогу высыпались… пирожки!

– Девочка, ты в порядке? – проорал я, подбегая.

– Ой, коленку зашибла… – причитала тоненьким голоском Красная Шапочка. – Теперь болеть будет…

– Куда же ты лезешь, дура набитая?.. – начал отчитывать ребенка Степан.

Девочка всхлипывала, не поднимая головы. Шапочку она не потеряла, головной убор держался на подвязках.

– Ты не к бабушке случайно собралась? – спросил я, подбирая соломенную корзинку.

– К бабушке, – всхлипывала девочка, – она тут недалеко живет, на хуторе, через дорогу… А как вы догадались?

– Так нехитрое дело, – ухмыльнулся Степан.

Она подняла голову. На нас смотрело уродливое, оскаленное лицо зрелой карлицы! Мы и дернуться не успели, как из высокой травы материализовались «серые волки», победно вопя, попрыгали на дорогу, сбили нас с ног, повалили. Будь у нас хоть мгновение на размышление, мы бы не допустили такого позора… Небритые рожи зловонных лесных разбойников зависли над душой, замелькали остро наточенные ножи.

– Кончайте их живее! – с надрывом вопила карлица. – Чего вы на них любуетесь?!

Звуки «Кедра», как симфония Баха! Отрывисто «бахал» автомат, кричали, падали, катались в пыли лихоимцы. Я крикнул своим: «Не вставать!», уткнулся носом в невкусную дорожную пыль и так лежал, пока не устаканилась тишина. Потом мы поднимали головы, ошеломленно смотрели по сторонам, вставали на колени. Тела незадачливых разбойников, накачанные свинцом, валялись на дороге в живописных позах. На подножке машины красовалась Виола – в полный рост, стройная, чертовски привлекательная. Черные волосы, разбросанные по плечам, ласково трепал ветерок, в ее красивых глазах теснился безбрежный сарказм. Она картинно сдула дымок с дула «Кедра».

– Убедительная победа сил разума над силами добра. Ну, вы и кретины, – вынесла она убийственный, но справедливый вердикт. – Даже не верится, что вы на это повелись. С кем я связалась? Почему я еще с вами? Такая популярная разводка, такой затертый сценарий… Развлеклись, мужчины? Едем дальше?

– Ох, стыдобушка какая… – бурчал Степан, выковыриваясь из пыли. – А все из-за того, что мы, как все нормальные мужчины, души не чаем в детях, а некоторые девицы их терпеть не могут…

– Эй, проверьте там, никого я не пропустила? – крикнула Виола.

Подъем с переворотом! Мы снова моргнуть не успели, а проворная карлица, успешно косившая под мертвую, перелетела через дорогу и шмыгнула в высокую траву. Она бежала так, что пятки сверкали.

– Стреляй, Михаил! – истошно завопила Виола. – Не моргай на нее, действуй, у меня патроны кончились!

Я вскинул автомат… и не смог выстрелить. Смотрел сквозь прорезь прицела, как мелькает в траве удаляющаяся фигурка, развевается платьишко, подпрыгивает трогательный чепчик. Она так напоминала маленькую девочку… Я пыжился, пыхтел, но не мог себя заставить надавить на спусковой крючок. Палец окаменел. А «девчонка» уже скрылась за деревьями, растворилась в березняке…

– Ох, уж эта мягкотелая интеллигенция, – сплюнула Виола. – Ни хрена вы, мужики, не умеете.

– Атама-анша, – уважительно протянул Степан, прикладывая козырек ладошки к глазам. И добавил с какой-то выпуклой гордостью: – Да, мы, карлики, такие…

День тускнел, бледнели краски, солнце опускалось в синеющие на западе вершины. Подкралась тайга, сгустились скалы. Закончились обитаемые территории. Я ушел с основной дороги, которая через пару верст у деревни Кагалыш должна была превратиться в тупик. Мы ехали по девственным местам и не встречали живых существ. Теплая долина осталась за кадром. Дорога втягивалась в первозданную глушь. Но эти места я примерно знал. Уже смеркалось, когда мы съехали с восточного косогора в компактную долину Покоя, обрамленную обрывистыми стенами каньона. Мы медленно катили по щебеночным аллейкам, объезжали живописные каменные островки, покрытые мохом. В это было трудно поверить, но жилой городок, в котором мы с Анютой прожили год, оставался целым и невредимым! Если здесь и хозяйничали мародеры, то недолго. Компактные домики, прилепившиеся к краям террас, вырастали из полумглы. Царило запустение, крохотные садики заросли травой, вьюны, которые некому стало подстригать, бесконтрольно произрастали везде: косматыми мочалами оплетали заборы, дома, террасы, свешивались с обрывов. Все это выглядело как-то нереально. Беспокойство просыпалось в недрах организма. Я обратил внимание, что в укромных уголках между скалами, под деревьями, в пустотах между каменными наслоениями скапливается молочно-белый туман, поднимается от земли, клубится, но пока не вытекает на открытые участки.

– Чудно это как-то, Михаил Андреевич, – завороженно шептал коротышка. – Весь Каратай побит, разрушен, а в нашем городке, где сам бог велел покрысятничать, особо и не безобразили… Ох, не по себе мне…

Нам всем, похоже, было неуютно. Мы ехали мимо пустых домов, опасливо поглядывая на выползающие из закоулков завихрения тумана. Сдавило в груди, и сердце заныло, когда мы проезжали мимо нашего дома, утонувшего в зарослях дикого винограда. Тоска – озвереть можно. Ностальгия по относительно спокойной жизни, боль по Анюте Соколовой, которую я безумно любил, что не мешало нам по вечерам скандально выяснять отношения и бить посуду…

– Давай зайдем, Михаил Андреевич, – сладострастно шептал напрягшийся коротышка, – ради бога, пожалуйста… Всего лишь на минутку, ну, давай… Походим, посмотрим, как там – и дальше поедем… Может, из вещей что-нибудь заберем…

Предчувствия давили. Я должен был послать его куда подальше, выбираться отсюда, но притяжение «родного дома» было сильнее голоса разума… Да и Виола не возражала передохнуть, посмотреть, как жил когда-то этот «бестолковый» мужчина, с которым ее на пару дней свела судьба. С замиранием сердца я бродил по пустым помещениям, трогал знакомые вещи. Мародеры почтили наш дом присутствием, но только раз или два. Разгромили барную стойку, обвалили пару шкафов, рассыпали крупы по полу. Осколки стекла вперемешку с пылью… Степан, взобравшись на стул, кряхтя от натуги, отваливал в сторону тяжелую безвкусную картину, повествующую о прелестях крестьянской жизни, – под картиной у меня был встроенный в стену бар. Мародеры его не нашли.

– Как-то запущенно у тебя тут, Михаил Андреевич… По пивку, нет?.. Ну, как хочешь, – он мастерски сбил крышку с бутылки об угол стола. – Какая гадость, честное слово, да оно же прокисло… Слушай, эту штуку надо пить очень и очень осторожно…

Потом он прыгал на кровати у себя в каморке под лестницей, умилялся, что словно и не уезжал, что здесь все как раньше. Парамон с открытым ртом болтался по дому, разглядывая диковинные атрибуты относительно цивилизованной жизни. Виолу потянуло в нашу с Анютой спальню. Ехидно подмигнув, она скрылась за дверью. Я был решительно против – не позволю порочить мою израненную память! Но не драться же с ней. Она по-хозяйски разрывала вещи в шкафу, ворошила ногами разбросанные по полу тряпки, от одного вида которых у меня жалобно стонало сердце. Извлекла двумя пальчиками шелковые стринги, в которых Анюта обожала гулять по дому, пугая Степана, оценила их размер и пробормотала:

– Неплохо, неплохо… – Иронично на меня посмотрела. – Ну, что ж, твоя жена была не жирной, не дылдой, вроде меня, обладала зачатками вкуса, хотя, рискну предположить, была стервозной штучкой, что, кстати, в моих устах звучит как комплимент.

– Ну, хватит. – Я отобрал у нее трусики, бросил их обратно в шкаф и, вместо того чтобы вытолкать эту несносную особу в коридор, отвернулся к окну. Щеки пылали. Я чувствовал, как она меня разглядывает – насмешливо, с издевкой, с тщательно скрываемым интересом. Я резко повернулся, и все во мне упало… Она прилегла на нашу с Анютой кровать, с которой кто-то свистнул покрывало; лежала, забросив руки, смотрела на меня, не моргая, вся такая манящая, магнитная, эротичная, черт ее подери! Со мной происходило что-то убийственное. Я чувствовал злость, возмущение, небывалый сексуальный подъем. Щеки раскалились, пылала голова…

– Ну, что ж, мужчина с подчеркнутым атрибутом пола… – Голос Виолы звучал приглушенно, вкрадчиво – через треск «эфира». Она смотрела то в глаза мои, то… ниже. – Долго ты там еще будешь выкаблучиваться? Да, я не в твоем вкусе, и ты не в моем вкусе, но… что это меняет, если хорошенько подумать?

Вот только и осталось, что хорошенько подумать. Я сделал к ней шаг – весь уже готовый, на взводе. Плевать, что мы немытые, злые, уставшие…

Звонкий голос Степана пронесся по коридору.

– Вот черт… – опомнился я. – А вдруг эти двое войдут?

– О, мой бог, какие мы беспомощные… – простонала Виола – она заводилась, расстегивала «молнию», ее бедра совершали вращательные движения, доводя меня до сексуальной истерики. – Дверь закрой, у тебя там шпингалет. Вспоминай же скорее, как ты тут с женой развлекался…

Не жена она мне… Я метнулся к двери с опухшей головой. Что со мной происходило? Это не я виноват, это плутовка виновата… Не лежала у меня к ней душа, временами я ее просто ненавидел! Я заперся на шпингалет, изготовился к прыжку… и – надо же такому случиться – бросил мимолетный взгляд на окно. Осталось что-то в сознании, закрепилось, взбрыкнуло. Эта штука была сильнее безрассудочного влечения. Я бросился к окну.

– Вот так новости, – удивилась Виола. – Дружок, я здесь…

– Да знаю, подожди…

Мне не мерещилось. Еще не окончательно стемнело, и было видно, как окрестности заброшенного жилого городка заволакивает кисельный туман. Это был не просто туман. Он подкрадывался с северо-востока, выбирался из пустот, густел на глазах, поднимался на уровень человеческого роста, даже выше. Он неотвратимо надвигался, он уже накрыл расположенный напротив участок майора Федотова, служившего при Благоморе в Отделении внутреннего дознания, спустился в падь ущелья, начал укутывать метр за метром, приближаясь к нашей машине, брошенной посреди дорожки. Это был не тот туман, к которому все привыкли, – он, казалось, был живым, или в нем что-то пряталось: седые завихрения, словно руки мистического существа, шарили по воздуху, расползались, множились… Волосы зашевелились на голове. Так вот почему здесь никто не живет и городок не разграблен дочиста. Это теплое местечко уже облюбовано чем-то таким, с чем человеку не совладать…

– Живо уходим! – Я отшатнулся от окна. – Живо!

– Ты, что, обалдел? – Ее глаза наполнились страхом. – Мы же хотели собрать вещи…

– К черту вещи! – завопил я. – Пулей из этого ущелья!

Наконец она сообразила, что «вот, новый поворот», и выпрыгнула из кровати. Это был какой-то мистический сверхъестественный ужас. Он буквально замораживал, отключал конечности. Душа превращалась в душонку… Я что-то орал, сгребая до кучи свое расползшееся по дому войско. Мы ломились из дома, скатывались с крыльца, лезли в машину – а клочья тумана, который оказался еще и зловонным, уже облизывали задние колеса, обнюхивали бампер. Непроницаемой стеной надвигалась за этими «разведчиками» белесая желейная каша… Мы снова чуть не забыли коротышку! Он пританцовывал, злобно потрясал кулачками, выкрикивал обидные вещи. Мы затащили его в салон.

– Закрывайте окна! – вопил я, судорожно вставляя ключ в замок.

Руки срывались. Машина не заводилась. Искра не проходила, в механизме зажигания что-то поскрипывало, трещало. «Спокойствие, только спокойствие», – умолял я, вновь вращал ключ, и снова это клятое чудовище игнорировало мои интересы. А туман уже опутывал машину, завивал ее тонкими нитями «пряжи», мастеря кокон. Пещерный ужас передавался всему коллективу, люди выли от страха. Серая хмарь затянула лобовое стекло; в ней что-то шевелилось, перекатывалось, меняло очертания, вздувались пузыри, колебались какие-то неопознанные личности. «Стивен Кинг ничего не выдумал! – озарило меня. – Он описывал тот туман, который существует…» Я неистово дергал ключ. Не заводилась чертова машина!

– Заводи же, черт тебя побери! – хрипела и кашляла Виола.

Зловредные миазмы уже просачивались в салон через неплотно подогнанные двери, вентиляционную систему. Я в отчаянии обернулся. У потрясенного Парамона дыбом стояли волосы, глаза вываливались из орбит. Коротышка закрылся руками, раскачивался, как болванчик. Никто не понимал причины охватившего их страха. Это был страх без причины. Признак дурачины… И вдруг машина начала раскачиваться! Сначала слабо, потихоньку, из стороны в сторону, словно нас решили убаюкать, потом все сильнее, сильнее…

До меня дошло. Я натянул рычаг заслонки и резко повернул ключ. Двигатель взревел, как спящий лев, которому наступили на хвост! Люди радостно загалдели. Ослабла рука, качающая колыбель… Не веря нашему счастью, я перевел рычаг, и машина покатилась вперед.

Пара мгновений, и мы вырвались из этой злокачественной «опухоли». Я включил фары, и дальний свет озарил дорогу, неуемные заросли вьющегося винограда, сползающие с террас на дорогу… Мы ехали, болтаясь из стороны в сторону, налетая на бордюры, давя кусты, сметая ограды, а за спиной клубилось, тянуло к нам щупальца, кривлялось, изнемогало злополучное НЕЧТО…

Мы вырвались из долины Покоя и уже катили по проселочной дороге. Но страх не отпускал. Мы открыли все окна, проветрили машину, чтобы ни капли этой гадости рядом не осталось. Опять куда-то ехали, стремясь убраться подальше от необъяснимого явления.

– Ф-фу, отпустило… – шумно выдохнул коротышка. – Поздравляю, люди, мы всегда выходим сухими из воды…

– Сплюнь!!! – заорали мы хором с Виолой.

Теперь я твердо решил не останавливаться. Как бы ни тягался с нами Каратай, как бы ни искажал он свое пространство, как бы ни бросало нас назад, до Грозовой долины оставалось немного. Километров двенадцать. Мерзлый Ключ, потом долина Черного Камня, а там напрямую через лес…

В Мерзлом Ключе все было перепахано, разгромлено. Этому местечку досталось больше прочих – благодаря обильной концентрации подразделений и служб. Осветительные огни вырывали из мрака взорванные бараки, под которыми сверлили землю извилистые катакомбы; поваленные деревья – их приходилось объезжать, разбросанные человеческие останки… Мы не тормозили, рвались сквозь тьму и сломанные шлагбаумы. А когда через дорогу что-то перекатилось и из кустов захлопали выстрелы, даже не оглянулись. Удача – дама непостоянная, как и любое существо слабого пола…

Нас довели до ручки последние события. Виола отказывалась садиться за руль. Меня руки не слушались, а ног я не чувствовал. Мы встали где-то между Мерзлым Ключом и Переведино, забились в кусты, обняли автоматы…

Наутро, опухшие, разбитые, в чудовищном настроении, погнали дальше. Последний рывок – долина Черного Камня! Бензин еще плескался в баке, хватало с избытком до Грозовой долины. Боеприпасы не кончились, решимость не угасла. Мы неслись на всех парах – через взорванные контрольно-пропускные ворота, мимо живописных озер, по которым когда-то плавали лебеди, а теперь никто не плавал. Поселки оставались за бортом. Они не выглядели обитаемыми. Дорога кое-где была взорвана, приходилось по канавам объезжать воронки от мин. Но люди время от времени попадались. Они не совершали приветственных помахиваний, не выкрикивали пожеланий счастливого пути, но и за оружие не хватались. Бродяги в пыльных лохмотьях неприкаянно бродили вдоль обочин. На развалинах «Алькатраса» копошились какие-то «старатели». Странный тип с абсолютно голым черепом, в хламиде до пят, подпоясанный бечевкой, со сверкающим безумством во взоре и задранным над головой крестом, стоял на обочине и распевал псалмы. Мы объехали его по широкой дуге – поди угадай, что у этих проходимцев на уме. Епитимию не нашлет, но гранату под кузов может вполне…

Мы пронеслись метеором через опустошенный Тарбулы – «визитную карточку» многоликого Каратая. Многие дома здесь сровняли с землей. Мы с облегчением вздохнули, когда проехали окраинные дворы и «монстр» запрыгал по укатанному большаку, прорезающему скалистую гряду, разбавленную рослым сосняком…

Инцидент, вероятность которого не исключалась, оказался все же сюрпризом. Качнулось дерево, растущее на шишковатом каменном уступе, стало клониться, падать – все быстрее, быстрее… и рухнуло поперек дороги, переломившись пополам! Узкий проезд между скалами оказался перегорожен.

– Засада! – взвыла Виола.

– Да нет, пока все нормально, Михаил Андреевич справится… – севшим голосом поскрипывал коротышка.

Со скал загремели стройные залпы, но я не ударился в панику. Память в этой жизни мне частенько изменяла, женщины изменяли, чувство меры; но чтобы выдержка с самообладанием – не припомню. Павшее дерево в месте перелома образовало конструкцию в виде развалившейся буквы «V». Я подъехал к дереву, почти остановился, перешел на низкую передачу и начал плавно газовать. Ломая ветки, игнорируя пули, мы перевалили через паданец – передними колесами, задними… И под восторженные вопли коротышки уже неслись дальше. И вдруг я уловил краем глаза: справа наперерез катился с горы огромный булыжник! Вероятность нашей встречи была высокой, но мы успевали. Я утопил педаль газа – справимся, это не первый жутковатый аттракцион, в котором нам выпала честь участвовать. Мы пронеслись у него под носом, а вот второй такой же камень я проморгал… Он катился за первым, с разносом во времени и пространстве. Шансов не было. Я бросил ногу на тормоз, но громадная каменюка уже впечаталась нам в борт. Подхватила, унесла с дороги, швырнула на противоположную скалу. Мы кувыркались по салону, визжа от ужаса; ломались рессоры, рвались покрышки на колесах. Неуправляемый автомобиль швыряло от препятствия к препятствию. Тяжелый удар – и он перевернулся, а я молил Всевышнего, чтобы тот сохранил мне сознание…

Кто-то уцелел в этой бешеной карусели, кто-то не совсем… Голова взрывалась, но пока работала. Горели объятые ужасом глаза Виолы; она извивалась, вытаскивала застрявшую в разбитой панели ногу. Кровь хлестала из разорванной щеки. Стонал и хлюпал разбитым носом коротышка.

– Все живы?.. – хрипел я.

– Не спрашивай, Михаил Андреевич, делай что должен… – хлюпал Степан. – Пока все нормально, мы выберемся…

Ничего себе нормально! Я нащупал автомат – он отдавил мне правый бок, проткнув его почти до печени. Извернувшись, я передернул затвор. Пополз, лавируя между раскуроченными фрагментами салона. Безумно трудно это делать, когда ноги выше головы. Я кряхтел, стонал от боли, как-то выкручивался…

Шуршала осыпь, лихие люди прыгали со склона, перекликались жизнерадостным матерком. Я видел только ноги – в запыленных сапогах, с прохудившимися подошвами. По ногам и начал стрелять. Кто-то с воплем повалился в пыль, за ним еще один. Я опустошил магазин за полвздоха. Вступила вторая скрипка – Виоле тоже удалось дотянуться до автомата. Повалилась еще парочка; они катались по земле, хватаясь за простреленные конечности, хрипели, упражняясь в ненормативной лексике. Кто-то убегал прочь, прихрамывая.

– Все на левый борт! – рычал я. Ничтожный шанс спастись, но не встречать же судьбу с распростертыми объятиями! Я вытряхнулся из перевернутой машины, дорывая штаны, вытянул визжащую Виолу, а коротышка сам выкрутился задом, лопоча, как заевшая пластинка: «Все нормально, все нормально…»

– Михаил Андреевич, кажется, Парамон, того… мертв… – сообщил он безрадостную весть.

– Бегите туда! – Я пинком отправил коротышку к узкому проходу между скалами. Щель была практически рядом. – Живо убегайте, не стойте на месте… – И вырвал у растерянной Виолы автомат. В моем уже точно ничего не было, а у нее должно было остаться…

Пули стучали по камням, рыхлили землю, но они уже нырнули в щель. Слава богу… Я выпустил короткую очередь куда-то по утесам и сунулся в салон. Схватил Парамона за плечо, поволок на себя. Туловище, зажатое между креслами, ослабло, упала голова. Она висела как-то странно. От резкого удара не выдержали шейные позвонки. Страх остался в мертвых глазах – и безысходная тоска, что все так быстро кончилось. Некого спасать… Я попятился, отполз. А с откоса уже слетали люди – похожие на геологов, только все же не геологи. Я прыжком расставил ноги и начал качаться, как маятник. Главное – не стоять на месте. Пуля – дура, пока разберет… Ушел влево, ушел вправо…

– Не стрелять, он нужен живым! – прозвучал командный вопль.

Отличное решение. И голос, между прочим, знакомый. Продолжается вечеринка старых друзей? Я опустошил автомат в засевших за камнями людей, с воплем «Ложись, граната!» швырнул его в кого-то и шмыгнул в щель. И не то, чтобы шмыгнул – полагаю, этот прыжок без разбега стал бы новым мировым рекордом, соберись его кто-нибудь зафиксировать. Я мчался быстрее гепарда. Перелетал через камни, валяющиеся повсюду, огибал гранитные навороты, беспорядочно нагроможденные плиты…

Я догнал своих товарищей примерно на двадцатой секунде. Они бежали так, словно жить уже разонравилось, хромали, спотыкались, неустанно оборачивались. Оба обливались кровью. У Виолы хлестало из бедра, она зажимала рану рукой. С коротышечьей физиономии тоже текло, а еще рука висела плетью, он обнимал ее за плечо. Кто же так бегает?

– Вы, что, на прогулке?! – заорал я дурным голосом и принялся пинать их по задницам.

– Да нормально все, Михаил Андреевич, нормально… – бубнил Степан. Он и сам уже не понимал, что бубнит…

И все же они бежали, вдохновленные моими тумаками. Издыхали, но бежали. А перед нами расстилался засыпанный каменной крошкой пустырь. Идеальный полигон для стрельбы по бегущим мишеням! Я обернулся. Люди, подгадавшие нам засаду, уже выбегали из-за скал, стреляли вразнобой. А перед нами вырос обрыв: травянистый бугор, трамплин, а за ним пугающая пустота. Высота – метров пять, а внизу взрыхленная земля, кочки, заросли стелющегося можжевельника… И не свернуть! Везде обрыв. Пока найдем обходную дорогу, погоня перекурить успеет. Бездна летела в глаза. За спиной трещали выстрелы. Мы бежали, растянувшись в шеренгу…

– Разобьемся… – хрипела Виола.

– А надо, – выдохнул я. – Не трусьте, друзья… Тут невысоко, внизу кусты… перелетим, спрячемся… Не тормозите, умоляю… Пошли!

– Нормально все, нормально, одолеем эту жуть… – глухо бурчал коротышка.

Я навсегда запомнил, как ноги на краю обрыва оторвались от земли, ветер засвистел в ушах, я что-то орал, выстрелы в спину разнообразили полет… Я летел, болтая ногами, а за мгновение до приземления собрался, подогнул колени. Вязкий можжевельник смягчил падение. Организм тряхнуло – не смертельно. Пара кувырков – и я уже на ногах…

Приземлилась Виола, вскричав от боли. Шмякнулся коротышка. Нет, не все уже нормально… Почему он не вставал? Выкрикивая какую-то ахинею, я подбежал к нему, свалился на колени. Алое пятно расплывалось между лопатками. Жуткий вой полез из горла, я перевернул его на спину. Степан дрожал, пена пузырилась у губ. Он мог еще говорить!

– Ну, что тебе сказать… Михаил Андреевич… – он судорожно пытался улыбнуться. – Вот она какая, глубокая задница… Убегайте быстрее… передавайте там привет…

Он не смог сказать, кому я должен передать привет. Застыл с открытым ртом и остекленевшими глазами. Пена полилась с окровавленных губ, как лава из вулкана.

– Не-ет!!! – взревел я и принялся его трясти. Что за бред? Коротышка не умирает! Он должен быть рядом, он всегда должен быть рядом! Он обязан ныть, ворчать, изводить меня придирками и колкими репликами, доводить до белого каления, до бешенства, до абсурда…

– Он мертв, Михаил, – вцепилась мне в плечо Виола. – А мы еще живы, бежим!

Но я не мог поверить. Отчаяние просто выключило мозг. Я тряс безвольное тельце. Кончился мой коротышка, ушел из этого мира. Я просто туго соображал! Он должен очнуться. Я тупо смотрел на трупик маленького человечка, цепенел, превращался в дерево.

– Бежим, идиот! – визжала Виола, награждая меня тумаками.

А на обрыве уже шумели. Я потерял связь с реальностью, все куда-то удалилось. Жизнь становилась пресной, без изюминки. Я взял коротышку на руки – если побегу, то только с ним…

– Тупица! – проорала мне в лицо Виола. – Ну, и оставайся, пожалуйста! Лично я тут подыхать не собираюсь…

Она меня бросила, откатилась, и когда с обрыва стали съезжать разбойники, проделала двойной кульбит и шмыгнула в какую-то расщелину… Ненавижу баб! Этой профуре и в голову бы не пришла идея умереть вместе со всеми… Я поднялся, держа перед собой коротышку, сделал несколько шагов – и нас смела толпа восторженных почитателей. Повалили, стали пинать, брызжа слюнями и витиеватой руганью…

Я очнулся в загнивающем дощатом сарае «упрощенной» конструкции, лежа на изгаженном полу, связанный веревками по рукам и ногам. В оконце, задраенное садовой пленкой, просачивался дозированный солнечный свет. Над головой мерцали хлипкие доски перекрытий. Нервировал чиркающий звук – словно где-то рядом точили нож. Состояние, в котором я очнулся… лучше не описывать. Память от удара по макушке в бега не подалась – а зря. События, предшествующие моему заключению «под стражу», проматывались в голове, повергая в глухую тоску.

Чиркающие звуки делались настырнее, въедались в мозг. Я скосил глаза и обнаружил сидящего на груде досок плотного субъекта с волосатыми лапами и очень странно одетого: в джинсовую куртку, затертую до последнего, и широкие защитные штаны с карманами на голяшках. У субъекта было несколько подбородков, один глаз (на месте второго красовалась вызывающая пиратская повязка) и сантиметровая щетина. А природу чиркающего звука я отгадал с первого раза: размашистыми движениями он заострял об огрызок точильного бруска страшненький мясницкий нож. В ногах у субъекта стояла паяльная лампа. Отметив боковым зрением, что я пошевелился, он прервал свое занятие и поднял водянистый глаз.

– Даже не верится, что меня не убили… – подумал я вслух.

– Исправим, не волнуйся, – успокоил субъект, подмигнул последним глазом и критически уставился на идеально помещающееся в руке холодное оружие. Потом перевел взгляд на паяльную лампу. Он пока не определился, с чего начать – вырезать звезду на лбу пленника или выжечь на нем забавную картинку.

Хлопнула дверь.

– Выйди, Циклоп.

– Да, босс, – потенциальный инквизитор безропотно поднялся, сунул нож в кожаные ножны и, переваливаясь с ноги на ногу, удалился. А надо мной зависла закутанная в серый плащ фигура.

Я поедал его глазами и отдавал себе отчет, что знаю этого человека. До могилы не забыть решительный, с саркастическими нотками, среднего тембра голос. Он мог ассоциироваться лишь с одним человеком. Но образ последнего отложился в голове совсем другим. У человека, которого я знал, было холеное «вечнозагорелое» лицо, аккуратная прическа, он всегда был выбрит и производил впечатление пусть не интеллигентного, но отчасти воспитанного человека, знакомого с манерами. Он не брил наголо голову, подбородок не рассекал пополам рваный шрам, лоб не украшало шишкообразное болезненное образование, а правая часть лица не была сдвинута по вертикали относительно левой (благодаря не так давно перенесенному параличу) и не представляла сплошную шелушащуюся коросту.

– Неплохо выглядите, Олег Геннадьевич, – похвалил я.

– Спасибо, Михаил Андреевич, – отозвался Олег Геннадьевич Раевский, более известный по прозвищу Благомор.

Эх, тесен этот мир… Чудовище века, всесильный владыка Каратая, мой бывший «благотворитель», обязанный мне жизнью, давший работу, даровавший «вольную» в пределах урочища, пропавший в самом начале катаклизма – стоял передо мной и разглядывал меня белесыми глазами, окруженными дряблыми кожистыми мешками. И снова я был в его власти. Он мог меня убить, мог миловать…

– Вы узнали меня, я очень рад, – поведал Благомор, – даже невзирая на небольшие изменения в моей внешности… Занятно вас тут встретить, Михаил Андреевич. А вы все такой же – бодрый, полный сил, жизненных планов.

– Как это банально, Олег Геннадьевич… – прошептал я. – Вас теперь не узнают ни враги, ни бывшие сторонники… вы возглавляете заурядную шайку отмороженных упырей…

– И даже подняться не могу, – усмехнулся Благомор. – Стоит взять под контроль приличный район, как прилетают крепкие парни, дают по зубам, низвергают в прах… Вы правы, приходится влачить недостойную жизнь мелкого пирата – насыщенную опасностями, коварными болезнями, ударами исподтишка.

– Зачем вы убили моих людей? – Я повел затекшими плечами. – Зачем вы меня связали?.. Я служил вам верой и правдой – как бы ни старались меня оболгать мои недоброжелатели… Меня банально подставили – вследствие чего погиб Филиппыч, и ваша операция по дрессировке влиятельного папаши Арлине накрылась тазиком… Нас просто сунули мордой в вашу разработку. Не хотелось бы, конечно, перед вами сейчас оправдываться, но и брать на себя чужие грехи…

– Истина вскрылась, Михаил Андреевич, успокойтесь. Я знаю, что вас подставили. Вы же не считаете меня за круглого идиота? Ваша оплошность состояла в том, что в поисках заговорщиков вы не сильно себя утруждали. Нет, по этому поводу я не держу на вас зла. И, в конце концов, откуда мне было знать, что в забавной машине, скачущей по долине, сидите именно вы? Роковая случайность, Михаил Андреевич, переходящая в небольшое чудо. Вся наша жизнь состоит из вереницы роковых случайностей… Я получил сообщение по рации о незнакомой машине. С вездеходами в нашем войске довольно трудновато, и нам не помешала бы хорошая тачка, способная проехать по пересеченной местности…

– Так зачем вы ее раздавили?

– А это не ко мне, а к умникам, которые готовы лбы расшибить, а подумать не могут по причине отсутствия мозгов. Вашу машину хотели лишь остановить. Хм… Я разберусь, не волнуйтесь.

– Может, все-таки объясните, чем я вас разозлил? Боитесь, что буду мстить за своих людей?

– А разве не будете? – Благомор хохотнул, склонился ниже и уперся в меня цепким неприязненным взглядом. – Дело не в этом, Михаил Андреевич. Благодаря исключительно вам я представляю в данный момент именно то, что представляю. Ваше бегство из долины Покоя усугубил разгром тюрьмы в Мерзлом Ключе, вследствие чего деятельность многих групп дознания оказалась буквально парализована. Но даже это не самое страшное – допускаю, что вы спасали свою жизнь, да и кого сейчас волнуют старые незавершенные дела? Ваше появление в распадке Бушующих Духов повлекло за собой переполох и обрушение врат. Не надо мне объяснять, что у какого-то идиота не выдержали нервы. С идиотом давно разобрались, но кому от этого легче? Не ломись вы в распадок, как слон в посудную лавку, ничего бы не было. Весь бизнес, возводимый годами, рухнул в одну минуту. Откопать эту чертову пещеру не смогли – над ней тысячи тонн камней и грунта. А технику туда не подвезти. Выходит, исключительно вашими молитвами год назад я не смог покинуть Каратай. Там даже вертолет посадить некуда. – Благомор досадливо поморщился, и половинки его лица стали совсем как не родные. – Бежал из резиденции… как Керенский, переодетый в женское платье. Скитался по Каратаю. Все ходы и лазейки оказались заперты. За мной объявили негласную охоту. Прятался, кочевал с места на место, выдавал себя за другого. И нынче выдаю. Кстати, перемены в моей личности, которые вы имеете честь наблюдать, были отнюдь не добровольными… Но как-то не хочется мне вам рассказывать, как я провел последний год.

– Чушь, – фыркнул я. – Я не спец по паранормальщине, но уверен, что подобных лазеек в Каратае не одна. Возьмите ущелье Айгарач, расположенное, кстати, неподалеку…

– Вы считаете, мы были всесильны? – скрипнул зубами Благомор. – Мы развивали портал только в распадке, мы вкладывали в его развитие, эксплуатацию и поддержание безопасности немереные деньги – вы даже не представляете, какие! У нас не было ни времени, ни средств вести параллельные изыскательские работы. Да, собственно, и желания не было: все работало! Пока не пришли вы, слон вы наш…

– Я не нарочно, Олег Геннадьевич… – В ситуации не было ничего юмористического, однако мне стало смешно.

– Но ведь и сердцу не прикажешь, верно? – пожал плечами Благомор. – Поэтому поймите мои чувства, когда два часа назад мне показали ваше бесчувственное тело… А в другом плане, Михаил Андреевич… м-м… ума не приложу, каким образом я сейчас бы мог использовать ваши способности. Нереально, знаете ли. Не станете вы со мной сотрудничать – в свете того, что случилось с вашими людьми.

– Помучить хотите? – кивнул я на паяльную лампу.

– Помучим, – согласился Благомор. – Циклопа вы уже видели. Начальник отдела по работе с клиентами. Ужасы гестапо и Лубянки нервно курят, знаете ли. Да и парни, которых вы ранили в последнем бою, – их четверо; побойтесь бога, Михаил Андреевич, это много. И куда я их теперь?

– Уж придумаете что-нибудь, Олег Геннадьевич. И не морочьте мне голову, хорошо? Какие-то старые обиды, желание отомстить… Вы были прагматиком, таковым и остались. И в распадке на моем месте вели бы себя точно так же. К чему эти разговоры, спецэффекты? Испытывай вы ко мне неприязнь, давно бы пристрелили – не дожидаясь, пока приду в сознание. Чего вы хотите?

– Ну, допустим, – Благомор «непринужденно» улыбнулся – лучше бы он этого не делал, – пристроился поближе и присел на корточки. – Вы правы. Я не обделен информацией о происходящих в Каратае событиях. Доходят слухи, что вы, либо прямо, либо косвенно, были связаны с группой Рачного, моего бывшего начальника безопасности.

– Рачной погиб. Это так же точно, что я тут лежу…

– И тем не менее. Меня волнует не столько Рачной, сколько люди из его окружения. Что вы о них знаете? Некий Дядюшка Римус, скрывающий настоящее имя и внешность. Некто Хмурый – большой специалист по нагнетанию таинственности. Имеются основания предполагать, что отдельные лица из свиты Рачного выжили и имеют информацию по интересующему меня вопросу. Милая дама, наконец, что бросила вас в безнадежном положении – расскажите и о ней…

Он и через год после «большого взрыва» был не прост. Он что-то знал. И хотел знать еще больше, чтобы использовать полученную информацию в своих каверзных целях. Прошел слушок – и он тут как тут. Хотя какой информацией я могу владеть… Но я решил не подавать виду, что знаю только то, что ничего не знаю. Никаких Хмурых, Римусов, да и с Виолой более-менее понятно. Мне было безразлично, что скоро меня убьют. Это рано или поздно должно было случиться. Желательно бы, конечно, попозже…

– Дашь на дашь, Олег Геннадьевич? Расскажите, что, по вашему мнению, произошло в Каратае, и тогда я подумаю, чем смогу вам помочь.

– Удивляюсь я вам, Михаил Андреевич. В двух шагах от вечности, а все туда же – хотите все знать… Да не крутитесь вы, Циклоп умеет вязать узлы, никто еще не развязывался. Вас не очень шокирует, что я вот так – правду-матку? Вы же не глупец, понимаете, что связываться с вами во второй раз я не хочу… Даже не знаю, что ответить вам на заданный вопрос, Михаил Андреевич. Устроителям сего злодейства удавалось сохранять свои планы в тайне. Я все бы мог понять: ликвидировать вашего покорного слугу, отобрать бизнес, заменить чиновников, прикрывающих «легенду о Республике дезертиров»… Но чтобы тупо уничтожить то, что приносило колоссальное бабло и держало в страхе сильных мира сего и некоторых других миров… Это, признаться, нонсенс. Необычное решение. Хотя, возможно, это только на первый взгляд, не уверен. Со мной, как понимаете, планами не делились. Разведка и контрразведка помалкивали. Опасность, как считалось, исходит от конкурентов, стремящихся подмять бизнес. Иначе говоря, имеется клан, в который вхожу я, входят работники государственных учреждений и представители спецслужб, способные надавить на рычаги. Имеется второй клан: такие же работники госучреждений, представители спецслужб, но им не повезло. Иначе говоря, это те, которых отогнали от кормушки, и они этим фактом расстроены. Проиграли и те и другие. О наличии третьей стороны до критического дня не подозревали. Все происходящее смахивает на оригинальный социальный эксперимент. Вроде переворота 17-го года, только масштабы, разумеется, попроще. Присутствует третий клан, но присутствует завуалированно… Должен вам признаться, довольно странный способ добывать деньги.

– Вы считаете, на ЭТОМ зарабатывают?

– В конечном счете да. Обязательно. Без этого и быть не может. Зарабатываются не только деньги, но влияние, власть, авторитет, дивиденды на будущее. Когда-нибудь, через много лет… Начать с создания небольшого национального бедствия на ограниченной территории, посмотреть, что получится, кое-что подкорректировать, переписать сценарий… Модель, иначе говоря. Отсюда вытекает, что люди, с которыми мы столкнулись, – не рвачи. Молодые, нестандартно мыслящие, амбициозные, имеющие такую кучу влияния. Хотят изменить существующий порядок, провести очередную коренную ломку. Но не абы как, с кондачка, а опираясь на достигнутые при эксперименте результаты. Сперва на мышах, потом на людям. Лекарство от всех болезней. Время у них есть, они готовы ждать и десять лет, и пятнадцать…

– Кто они?

– Не знаю. Государственные чиновники, работники спецслужб – что еще вы хотели услышать? С кем они завязаны на верху российской власти – и не только российской, – гадайте сами. В конкретных именах, увы, не силен. И оставим в покое сидящих в Кремле и Доме правительства. Куда интереснее те, кто ими деликатно управляет… Ваша очередь, Михаил Андреевич?

Сказать мне этой гниде было нечего. И не пришлось. Раздался сокрушительный удар, треснула кровельная конструкция, повалилась, переломившись пополам, гнилая потолочная распорка, и в образовавшуюся дыру спрыгнула женщина…

«Ну, наконец-то», – устало подумал я. Могла и поспешить, не заставлять тут мотать нервы… Это было что-то! Глаза Виолы горели, как глаза самого дьявола, она была хороша, как никогда! Гибкая, стройная, до одури возбуждающая в своем боевом безумстве. Кровь на лице уже подсохла, ногу выше бедра во избежание кровотечения она затянула тугим шнуром. Благомор не успел обернуться, только побелел, скривил презрительно губы… и повалился на меня, когда пуля из «макарова» пробила ему грудь. Виола стащила с меня опального царька и бросила на пол. Видеть мертвого Благомора мне еще не приходилось. Это было что-то свеженькое. Мелочь, а бодрило.

– В голову выстрели, – посоветовал я. – А то живучий, гад…

– Как скажешь, милый.

Виола произвела контрольный выстрел. Голова Благомора подпрыгнула и упала, где была. Виола повернулась и, когда в сарай полезли двое бугаев – Циклоп и некто пресный, прыщавый (прохлаждались, похоже, на крыльце, ожидая, пока позовут), – стала стрелять. Циклоп поймал пулю открытым ртом, повалился на колени, выпучив глаза. Осечка после второго выстрела! Прыщавый бросился на женщину; она упала на колено, схватила паяльную лампу и швырнула бандиту в морду. Лоб оказался крепким, осколков не боялся. Разящий цуки от бедра, штопорный удар с вкручиванием кулака – и пошла крушить, чередуя винтовые удары ногами «ручными» рубящими. И где она нахваталась такого? Схватила грозный нож, потерянный Циклопом, вонзила в сердце одному, другому, выдернула лезвие и, сжимая рукоятку обеими руками, ошеломленно уставилась на меня.

– Развязать, – подсказал я. – Убивать не надо. А то увлеклась ты что-то, душа моя…

– Ума не приложу, зачем я это делаю, – проворчала она, выпуская пар. Рухнула передо мной на колени, рассекла веревки, и я обрел долгожданную свободу.

– Нет, пойми меня, ты все делаешь правильно, – заторопился я внести ясность. – Возможно, памятник тебе и не поставят, но жаркий отзвук в моем сердце… – Она смотрела на меня, как на последнего дауна. – Очень рад тебя видеть. Поцелуемся?

– Перебьешься, – вспыхнула она. – Ладно, пошли отсюда.

– А там больше никого нет? – кивнул я на дверь. – Учти, я сегодня немножко не в форме…

– Объясняю для невежд, – перебила Виола. – Злодеев было пятеро. Изначально их было больше, но остальные куда-то свинтили. Двое сидели в черном «Лексусе» – там, – она неопределенно кивнула, – недалеко. Я с ними поговорила. Ключи от тачки здесь, – она похлопала по карману на здоровой ноге. – Двое курили на крыльце – подойти к ним невидимкой я не могла. Пришлось обойти и забраться на крышу. Еще один секретничал с тобой в сарае… Пойдем скорее, пока другие не понаехали тут. Не побрезгуешь «Лексусом»?

Не знаю, завершался ли наш трагичный вояж по Каратаю, или поджидало еще что-то интересное – я уже ни на что не реагировал. Всю заботу обо мне взяла на себя женщина с сильными руками. Я перебирался из обморока в сон, из сна в обморок, заднее сиденье джипа хорошо тому способствовало. Мы тряслись по каким-то ухабам, по проселочным дорогам… Виола сварливо бурчала, что эти бесконечные дороги ей во всех снах теперь будут сниться: чем дальше едешь, тем больше остается (кто бы сомневался). Я думал о том, что на днях надо обязательно вернуться – похоронить Степана и Парамона… Несколько раз она превышала скорость, от кого-то убегая, однажды мы долго стояли в лесу и ждали у моря погоды. День померк, по земле стелились сумерки. Она со мной не разговаривала; я же лишь однажды худо-бедно очнулся и скромно поинтересовался:

– А ты уверена, что мы действительно направляемся в коммуну?

– А куда еще? – проворчала она, как-то втянув голову в плечи.

– Ну, не знаю, куда тебе нужно… Скажем, в ущелье Айгарач. А коммуна существует исключительно в твоем воображении – чтобы водить за нос доверчивых спутников…

– Заткнись, – процедила она. – Мы едем в коммуну Хаима Шенкеля – я точно знаю, где она находится.

Я так и знал, что это кибуц…

– А с чего ты решила, что они нас примут в свои счастливые ряды? Много нас таких по Каратаю бегает. Все хотят спокойной жизни. Любая коммуна треснет от такого наплыва…

– Нас не выгонят, – отрезала она. – Хаим Шенкель в некотором роде… мой дядя.

Многого в жизни я еще не знал. И про женщину, с которой мы остались вдвоем, знал немного. В каком, интересно, «некотором» роде?

Уже стемнело, когда мы с включенными подфарниками выбрались из черного-пречерного леса и поехали краем тальниковых зарослей. Я снова отключался и плохо запомнил людей, остановивших наш автомобиль. Не слышал, о чем разговаривала с ними Виола. В салоне появился кто-то третий, он указывал дорогу. Земляные насыпи, колючая проволока, упоминание о заминированных подступах, о том, что Хаим рано ложится и рано встает, и не любит, когда его будят… Удивительно, но самой коммуны я толком не почувствовал. Сознание постоянно куда-то отскакивало. «Твой друг неважно выглядит, Виола, – сочувственно говорил мужчина. – Почему он так расклеился?» – «Этот парень даст фору твоим головорезам, Хаим, – ворчливо отзывалась Виола. – Просто он уже на пределе. Потерял сегодня друга, самого чуть не убили, пообщался с Благомором… да-да, тем самым…». Далее неразборчиво… «Хорошо, Виола, живите в общине, сколько посчитаете нужным. Можете завтра уйти, можете через неделю. Если задержитесь, не забывайте о правилах. Борис покажет вам дорогу до избушки тети Сони. Скончалась позавчера эта добрая женщина, да пребудет с ней милость божья…»

Я очнулся на скрипучей деревянной кровати. Горела масляная лампадка и две свечи в изголовье. В избушке было прибрано, подметено, флюиды мертвой тети Сони не летали. Я лежал поверх покрывала – в грязной одежде, грязных сапогах. В ногах у меня в задумчивой позе сионского мудреца сидела Виола с сияющей от чистоты мокрой головой, завернутая во что-то старенькое, но чистое. Покосилась на меня… и улыбнулась.

– Мы где? – спросил я.

– На окраине Крюков, которую Хаим облюбовал под свой кибуц. Не волнуйся, тут тройная система охраны. Нам выделили домик тети Сони. А сама тетя Соня… будем считать, что уехала в Америку.

Хорошо, в Америку так в Америку.

– Ночь уже, – негромко сообщила Виола, – спать пора. Вся деревня спит – за исключением тех, кому спать не положено. Иди мойся и снова ложись. Я подожду тебя.

Что-то сладкое заныло под лопаткой. Кто бы мог подумать…

– Здесь имеется душ?

– Выйдешь во двор, два шага налево. Рукомойник, тазик и шторка. Полотенце уже там. Действуй, герой… – Она погладила меня чистой ладошкой по щеке.

Кровь прилипла к голове, сладкие мурашки побежали по разным местам. Ужели выздоровел? Эта женщина, какая-то другая, незнакомая, обновленная, вдруг нешуточно меня взволновала. Но до тазика со шторкой я не добрался, хотя шагал достаточно уверенно и целенаправленно. В дверь постучали – негромко, но не робко. Я покосился на Виолу. Девушка пожала плечами. Что-то буркнула про Хаима или про Бориса – личного «подручного» Хаима. Кто ходит в гости по ночам? Разве что воспитанные, благочестивые евреи…

Я открыл дверь. Вошел невысокий человек в неприметной серой куртке с капюшоном. Вытер ноги о коврик, закрыл за собой дверь. Снял капюшон и негромко произнес неповторимым женским голосом:

– Доброй ночи, Луговой.

Я застыл, охваченный ураганным дежавю. Остались еще вещи в этом мире, достойные удивления… Прошлое вернулось и треснуло кувалдой по макушке. Я качнулся. На коврике под дверью стояла и внимательно смотрела мне в глаза Анюта Соколова – моя любимая женщина, сгинувшая в параллельное измерение…

Сердце неровно застучало. Я начал задыхаться. О галлюцинации речи не шло. В избушку тети Сони вошла Анюта Соколова и пристально ощупывала меня своими умными и цепкими глазками. Она осунулась за год, обзавелась короткой прической, перекрасилась – стала шатенкой, обострились черты лица – сделались жестче, угловатыми. Она была ДРУГАЯ. Куда исчезла моя обожаемая женщина, по которой я сох целый год, которую видел во снах практически каждую ночь?

– Это я, Луговой, – негромко проворковала Анюта. – Не глюк, не голограмма, не близняшка твоей Анюты. Нет у нее никаких близняшек. Очнись, Луговой.

Она стояла в каком-то полуметре – неприступная, далекая, как Гималаи. Я должен был броситься к ней, затискать, расцеловать, потребовать объяснений. Но я стоял, как пень, не в состоянии пошевелиться. Я даже дотронуться до нее не мог. Это была не моя Анюта – что бы она там ни говорила.

Испуганно охнула Виола. Что-то стукнуло. Я резко обернулся. Виола вытягивала из-под кровати ободранный «АКСу», реквизированный у клевретов Благомора.

– Нет! – Жар ударил в голову. – Не стреляй! – Виола замерла с открытым ртом, а я, получив «пинка», начал выбираться из ступора. – Ты здесь… откуда… Соколова?

– Я рада, что ты вернулся в мир людей с работающими мозгами, – сухо улыбнулась Анюта. – Я знала, что ты тут.

– Откуда?

– Эх, Семен Семеныч… – покачала головой Анюта, и я устыдился своей бестолковости. Если со спутника можно разглядеть даже спичечный коробок…

– Раньше других узнала, что вы здесь, – сказала Анюта и скорбно поджала губы. – Жалко коротышку Степана… Помнишь, Луговой, ты постоянно спрашивал у меня – особенно когда мы с тобой скандалили – случайно ли я оказалась в баре той гостиницы? Тебя бесконечно мучил этот вопрос… Больше не тайна: не случайно. Вот ты и узнал… Привет, Виола, – она вытянула голову, взглянула через мое плечо, – рада видеть тебя.

– Дьявол… – чертыхнулась Виола.

– Вы знакомы? – поразился я.

– Шапочно, – улыбнулась Анюта. – Очень рада, Луговой, что ты теперь не один.

– Послушай, это не то, что ты подумала… – вспыхнул я.

– Это именно то, что я подумала, – отрезала Анюта. – Ты сам об этом еще не знаешь. Тяжело тебе с ней придется – гораздо тяжелее, чем со мной. Но мы же не ищем легких путей, Луговой? Кстати, кем она тебе представилась? Впрочем, неважно, кем бы ни представилась, это звонкая ложь…

– Заткнись, а? – попросила Виола.

– Как хочешь, – пожала плечами Анюта. – Кстати, просьба оценить, что я пришла без оружия, с одним лишь сарказмом и желанием вам помочь.

– Ты в той компании, что взорвала Каратай… – прозрел я. – А я дурак-то, ни о чем не догадывался…

– А как ты мог об этом догадаться? Самое ужасное, мой милый, что все это время я любила тебя. Это было против инструкций, против всех существующих правил и циркуляров… Мой крест, и ничей другой. Пришлось выжигать тебя каленым железом… По сюжету, я должна была находиться рядом с тобой. Прижиться в Каратае, собрать информацию, в коей нуждались мои работодатели – в том числе через тебя. Но я оказалась запертой в этом чертовом доме в долине Покоя, ты о своих делах не откровенничал, и целый год я изображала взбешенную, но, в принципе, любящую жену. Притворяться не пришлось. Я была взбешена, я… любила. Отношение к тебе ни в коем случае не противоречило моему заданию. Я упрощалась, раскисла, превращалась в банальную слабую бабу. Потом был побег, провал в параллельное измерение… Какого хрена вы со Степаном не добежали? Меня отыскали боссы в каком-то сонном патриархальном городке, где я старательно изображала дурочку, потерявшую память и документы, вернули домой… и вот я снова в строю.

– Где Корович?

– Не волнуйся, с Николаем Федоровичем все в порядке. Он неубиваемый, ты забыл? Работает мусорщиком в соседнем патриархальном городке, под дурака не косит, но делает вид, что что-то с памятью его стало. Он приживется там, не беспокойся за товарища. Пару месяцев назад он завел себе подружку, и теперь они вместе ходят в кино на голографические сеансы…

– Что вы натворили в Каратае? Зачем?

– Только не делай вид, что ты об этом не думал, – поморщилась Анюта. – Ты умный, любопытный, должен догадаться. Небольшая экспериментальная лаборатория. Все настолько запутано, что даже многие «учредители» имеют лишь поверхностное представление и половинчатую информацию. Что же говорить о нас – агентах влияния? Слышал притчу о наилучшем устройстве государства? В отдельном царстве-государстве – а Каратай, как ни крути, государство – воцаряется анархия. Искореняется любая власть… В позапрошлом году население Каратая составляло ориентировочно восемьдесят тысяч человек – включая крестьян с семьями, раскольников, работников всевозможных служб, вспомогательный персонал, рабов в концлагерях… Я имею в виду исключительно гомо сапиенс, ты понимаешь. Сейчас, по предварительным оценкам, осталось чуть меньше половины. Опустим моральные аспекты, хорошо? Я делаю свою работу – так же как ты год назад делал свою. Жестоко, бездушно, не без этого. Никакие жертвы не могут быть оправданы. Но все же… Ты видел, что происходит в Теплой долине? Через год тут повсюду будут тишина и спокойствие, люди вылезут из нор, забудут про войну и возьмутся за практическое воплощение утопии в жизнь…

– Давай без пропаганды, – поморщился я. – Пушечным огнем в царство социальной справедливости – это мы уже проходили. Формы меняются, суть остается. Те же яйца, только в профиль. Что-то подобное пытался провернуть старина Пол Пот и целая куча не менее уважаемых людей. И ты, вообще, уверена, что говоришь об утопии, а не об АНТИутопии?

– Ты так ничего и не понял, – расстроилась Анюта.

– Да и не надо, – усмехнулся я. – Переживу. Кто наверху, Соколова?

– Не знаю, – простодушно отозвалась Анюта. – Не надо гадать. Об этом даже думать опасно. Но есть информация, что зарубежные спонсоры, вложившие в эксперимент кучу денег, не вполне довольны первыми итогами и затягиванием процесса. Советуют форсировать. Это бы выглядело странно, согласись. Как, например, сделать так, чтобы в сутках было не двадцать четыре часа, а, скажем, двадцать…

– Как ты сюда пришла?

– Через Айгарач… Пятнадцать минут езды. Помнишь, мы там были? Но в позапрошлом году я не имела представления, как пользоваться этой штуковиной, запрятанной в одной из пещер, не умела обходить «ведьмины окна», а теперь умею и пользуюсь… Снаружи, за минными полями, меня поджидают надежные люди. Так что провожать не следует.

– Хорошо, поставлю вопрос по-другому. Как ты сюда ПРОШЛА?

– Притворилась невидимкой. Не напрягай извилины, Луговой. У людей, имеющих контакты в других мирах – а многие из них развиты не в пример лучше нашего, – всегда наготове несколько модных технических штучек, чтобы обойти охрану и не взорваться на мине.

– Зачем ты пришла?

– Ох, Луговой… – Она скорчила насмешливую мордашку и чем-то напомнила мне ДРУГУЮ Анюту. – Как пришла, как прошла, зачем пришла… Ты становишься любопытным, как кот. Пришла предупредить. Служба наблюдения засекла вас не так давно. Кое-кто согласился, в качестве оплаты за былые услуги, придержать информацию на часок-другой. Скоро сюда придут. Не за тобой, Луговой, не обольщайся, ты уже никому не нужен. За ней, – она повернула голову и смерила оценивающим взглядом притихшую Виолу. – У вас не больше получаса. Возможно, меньше. Решайте сами.

После этого она повернулась ко мне, глянула в душу – прямо как раньше, – провела холодными пальчиками по моей щеке, еле слышно вздохнула. И ушла – не попрощавшись, в глухую ночь, к черту на рога, ясно давая понять, что больше мы никогда не увидимся…

– Одного я не пойму, – проворчала после долгого молчания потрясенная Виола, – зачем она стучала?

Я вздохнул – глубоко, навсегда освобождаясь от груза прошлого. Что ни говори, а Анюта (или как там ее на самом деле) совершила порядочный поступок – пришла, предупредила.

– Должна тебе признаться, – проворчала Виола, – я действительно собиралась в Айгарач. После того как спецназ посадил нас в вашей нищей деревушке, у меня просто не было других вариантов. Я должна была убраться из Каратая. Но это не значит, что я хотела вас всех бросить. Тебя, коротышку, Парамона. Поначалу, может, и хотела, но потом… Господи, – она вскочила с кровати, забегала по крохотной комнатке, – не могу поверить, что эта самоуверенная выскочка была твоей женой…

– Не совсем женой, – поправил я.

– Ты понял, о чем я… Мы когда-то немного знали друг друга…

– Позволь-ка догадаться, Виола. Ты из той же компании, что планировала переворот. Но что-то не срослось в твоей работе. Ты кого-то подставила? Проявила мягкотелость? Провалила фронт работ? Имела корыстный интерес, и это вскрылось? Пришлось уйти на дно, сменить имидж, прикинуться отвязной шлюхой – ведь тебе это не составило труда? Чем ты досадила своим хозяевам?

– Можно я не буду перед тобой откровенничать? – всплеснула она руками. – Спасибо, милый. Знаешь, допускаю, что когда-нибудь я расскажу тебе об этом, а ты кое-что расскажешь о себе. Скажу лишь, что рассталась со своими шефами восемь месяцев назад.

– Любомир знал про тебя?

– Боже сохрани. Он убил бы меня… Я полностью сменила свой образ, вцепилась в него клещами… Но кто-то там меня узнал, стукнул наверх…

– Догадался! – хлопнул я себя по лбу. – Спецназ охотился не за Любомиром, а за тобой! То-то Любомир удивлялся… Выходит, ты знала, что джип с наблюдателями взорвется?

– Я подозревала и не позволила бы вам выйти из машины… Всё, хватит, – она сердито топнула ножкой. – Ты со мной?

– Ну, не знаю, – растерялся я, – возможно…

– Едем в Айгарач, я попрошу у Хаима машину… Нужно шевелиться, а то пересечемся с теми, кто за нами придет…

– Глупости, – возразил я. – Через ваш портал сейчас и муха не проскочит. Нас просто расстреляют.

– И все же я рискну, – Виола вздернула нос.

– Есть другой способ, – сказал я.

И принялся, понизив голос, повествовать о тайной тропе в Россию, проложенной недалеко от сгоревшей Опричинки – через тьму болот, под скалой, называемой Волчьей Гривой. Я никому еще об этом не рассказывал. И не собирался. Просто бес меня сегодня попутал. По мере моего изложения у Виолы отвисала челюсть, она бледнела, а свежевымытые волосы начинали шевелиться, как змеи в клубке.

– Поправь меня, если ошибаюсь, – упавшим голосом сказала она. – Ты знаешь, как покинуть Каратай, и, выйдя из Васятинских болот, мы легко могли это сделать. Вместо этого мы проделали долгое путешествие через весь Каратай, и…

– Ты сказала, что хочешь в кибуц…

– Ой, тупица… – она схватилась за голову. – Почему ты сразу об этом не сказал?

– Ты тоже многого о себе не говорила…

Несколько минут мы с ужасом смотрели друг на друга, потом Виола ухмыльнулась. Я тоже позволил себе сдержанную улыбку. Смеяться будем потом – возможно, на том свете.

– Расскажи, где это место. Или… – она поджала губки, делая вид, что тема ее не очень волнует. – Или поедешь со мной?

– Поеду, – кивнул я. – Что-то изменилось в моей жизни. Хочу в Россию. Сяду в тюрьму, отсижу, как надо…

– Отлично, – обрадовалась она. – А может, не посадят. Уедем в глухую деревню, будем рядышком лежать, смотреть на звезды. А потом нас убьют… Итак, возвращаемся в Опричинку. Тем же образом. Каких-то сто верст по дуге. Через те же кошмары. Даже не верится, что я об этом думаю… Доберемся до Каскадных гор, там найдем себе дракончика, чтобы помог перелететь…

– Именно так. Я могу уже не мыться?

– Уже не надо, – кивнула Виола. – Будешь грязным. Уходим. Ты не знаешь, кто из нас двоих сумасшедший?

Я точно знал, что это не я. Но не стал об этом говорить, чтобы не расстраивать еще больше эту странную женщину. Интересно, мы ляжем с ней когда-нибудь в постель?

Мы дружно шагнули к двери. И застыли – за дверью послышался шорох. Скрипнула половица на крыльце. Жар ударил в голову. Не успели… Мы обменялись испуганными взглядами, шмыгнули за косяк. Стояли не дыша, слушали. С крыльца доносились приглушенные голоса. Их было даже не двое и не трое. Тоже выжидали. Что за люди такие, что могут проходить через минные поля, усиленные посты «коммунаров»?

– Попросим помощи у Хаима? – шепнул я. – Пара выстрелов – и народ сбежится.

– Не поможет… – горячим воздухом опалило висок. – Приготовься – сейчас эту дверь вынесут к чертовой матери…

– Может, в окно сбежим?

– Ага, они такие дурные…

– Выкрутимся, – я положил руку на ее дрожащее плечо. – У нас один автомат, четыре руки, четыре ноги…

– Одна голова… – Она критически посмотрела на мою гуляющую пятнами физиономию. – Знаешь, дорогой, мне самой уже интересно, выкрутимся ли. Знать бы заранее правильный ответ.

– А правильный ответ мы узнаем после…

– После чего?

Я взял ее за талию и поцеловал в соленые губы. Она прерывисто вздохнула и прижалась ко мне. В этом сладком поцелуе было столько соли… Голова помчалась по кругу, стало приятно, уютно, захотелось сделать что-нибудь хорошее. Мы стояли в шаге от судьбы и ждали, пока кто-нибудь из нас первым оттолкнет другого. Почему мы еще не в постели?

Content

Сергей Зверев
Бастион. Бойцы анархии