Анатолий Васильевич Луначарский

Европа в пляске смерти

К читателю

Анатолий Васильевич Луначарский — личность яркая и многогранная, оказавшая глубокое влияние не на одно поколение работников искусств. «Чертовскую талантливость» Луначарского не раз отмечал В. И. Ленин.

В последние годы появилось немало книг, принадлежащих перу А. В. Луначарского, и, читая их, мы только теперь начинаем понимать, как обкрадывали себя, почти не издавая его труды. Вот почему нельзя не приветствовать инициативу издательства «Международные отношения», выпускающего еще один сборник А. В. Луначарского.

Предлагаемая вниманию читателей книга «Европа в пляске смерти» займет должное место в литературном наследии А. В. Луначарского. Посвященная чрезвычайно интересному и сложному периоду — первой империалистической войне, она представляет собой впервые публикуемый сборник статей и очерков, репортажей с мест сражений, а также записей бесед с видными политическими деятелями Европы. Все это было послано автором в газеты «Киевская мысль» и «День», чьим французским корреспондентом он состоял.

«В качестве корреспондента „Киевской мысли“, — писал впоследствии Луначарский, — я старался просочить кое-как наш яд в Россию и вместе с тем воспользоваться моим положением журналиста, чтобы побывать в Сент-Андресе…, т. е. в резиденции бельгийского правительства, и… в Бордо, где жило французское правительство».

Характеризуя позицию, которую заняли вожди Интернационала и западноевропейская социал-демократия, Луначарский писал:

«Критическая мысль лучших представителей европейской интеллигенции не выдержала напора патриотических настроений, по пальцам можно перечесть тех, кто сохранил свою совесть…».

Например, когда Ромен Роллан, после обстрела немецкой артиллерией Реймского собора, обратился к Герхарду Гауптману как к одному из вождей немецкой интеллигенции и попросил его высказать по этому поводу свои суждения, Гауптман ответил грубым и заносчивым письмом, в котором целиком оправдывал действия германской военщины.

Находясь в Швейцарии, Луначарский не ограничивался только корреспонденциями в газеты; он постоянно выступал с интернационалистическими речами и рефератами, которые пользовались большим успехом у рабочих.

«Я ни на минуту не покидал своей политической позиции, — вспоминал Луначарский. — Я все время продолжал устную и письменную борьбу за интернационал. Однако обе газеты, в которых я участвовал, — „День“ и „Киевская мысль“ — под благовидным предлогом отказались от столь опасного сотрудника… В начале 1915 года, — продолжал Луначарский, — в Париже сделалось душно. Если бы я не уехал оттуда, то, вероятно, был бы выслан».

В 1925 году А. В. Луначарский просмотрел свои очерки, написанные для «Киевской мысли» и «Дня», и снабдил их необходимыми примечаниями и исправлениями. Ему не удалось восстановить все, что было вычеркнуто цензурой, но и оставшееся является ярким материалом, направленным на страстное обличение войны, уничтожающей величайшие завоевания человеческого разума.

В 1934 году на вечере, посвященном памяти А. В. Луначарского, М. Кольцов говорил:

«Долг всех тех, кто видел и слышал Луначарского, кто помнит этого блестящего, искрящегося человека, — собрать все, что осталось от него в литературе и письмах, в живых воспоминаниях, чтобы сохранить для будущих поколений все изумительное обаяние одного из крупнейших людей нашей Революции».

В составлении настоящего сборника принимал непосредственное участие В. Д. Зельдович, который, будучи заведующим секретариатом А. В. Луначарского, подготовил в свое время к печати около 60 книг и брошюр первого наркома просвещения.

Комментарий к статьям составлен кандидатом исторических наук Л. М. Кресиной.

Ф. Н. Петров,

профессор, Герой Социалистического Труда, член КПСС с 1896 года

Европа в пляске смерти

Предисловие[*]

Объявление войны[1] застало меня во Франции, в мирном городке Сен-Бревен, около порта Сен-Назер, где я с семьей пользовались морскими купаниями.

Политически я был в то время членом организации «Вперед»[2] и редактировал не очень аккуратно выходивший журнал этой группы, и в моей литературной деятельности довольно большое место занимали корреспонденции в радикальную, с марксистским оттенком, газету «Киевская мысль»[3].

Я работал в этой газете много лет, главным образом освещая различные проявления высших форм французской культуры, литературы, искусства вообще, отчасти также и науки, изредка и политики. В моих корреспонденциях мне удавалось всегда более или менее полностью, несмотря на легальность газеты, передавать мои мысли. Не так давно большинство статей, относящихся к довоенной эпохе, было напечатано, и мне не пришлось в них ничего переделывать. Они представляют собою довольно полную хронику вышеуказанных сторон французской жизни. Война, конечно, всех вывела из равновесия и поставила перед умом всякого революционера тяжелую проблему. Такой огромный ум, как Плеханов,[4] был сбит с пути революционной марксистской мысли, но Плеханов еще не представляет собою крайнего примера неразберихи, внесенной войною, ибо в течение довольно долгого времени, начиная уже со 2-го съезда партии, он занимал колеблющуюся позицию, доходя иногда чуть не до правого фланга социал-демократии, например после поражения революции в 1905 году. Но кто мог ожидать, что старик Гед[5], казавшийся таким твердокаменным марксистом, сделается патриотическим министром вовлеченной в войну Франции! И в группе «Вперед» оказались серьезные разногласия. Алексинский[6] пошел по пути Плеханова. Мануильский еще до возвращения моего в Париж являлся одним из начинателей газеты «Наш голос», которая с неслыханной смелостью, так сказать, в самой полицейской пасти Парижа развертывала интернационалистическую программу. Конечно, интернационализм «Нашего голоса» был не вполне полноценным, лишенным всякой лигатуры. Внутри «Нашего голоса» тоже была борьба. Меньшевик-интернационалист Антонов-Овсеенко,[7] впередовец Мануильский[8] заняли, так сказать, первую позицию, требовали от принимавшего участие в редакции журнала Мартова[9] решительного организационного разрыва с меньшевиками, колебавшимися и даже впадавшими в социал-патриотизм. Хотелось бы стянуть всех людей, оставшихся под военным шквалом верными идеям марксистского интернационализма. Отсюда переговоры нашей группы с Черновым[10] и его единомышленниками революционерами-интернационалистами.

Лично у меня была достаточная большевистская закалка, чтобы очень скоро, даже там, в глухой провинции, стать на точку зрения отрицания французской ориентации, на точку зрения ориентации на войну с войной. Я решился, однако, продолжать мои корреспонденции в «Киевской мысли». Для этого у меня было три мотива. Во-первых, положение журналиста давало мне возможность поездить по Франции, приглядеться с разных сторон к величайшим событиям, которые начинали тогда развертываться перед нами; во-вторых, я полагал, что мне удастся хотя бы сквозь цензурное сито дать более или менее правильную информацию о происходящем в Европе в значительной мере оторвавшимся от нее русским читателям. У «Киевской мысли» читателей было много, и читатели в общем были демократические, вплоть до некоторых кругов рабочих. Наконец, третьим мотивом было то, что в такое тяжелое время во всем поднявшемся житейском сумбуре было страшно остаться с семьей без всякого заработка.

Само собою разумеется, работая для легальной газеты, приходилось говорить во многих случаях не то, что надо было сказать, говорить не совсем так, как хотелось.

От редакции «Киевской мысли» я получил письмо, в общем чрезвычайно благожелательное и как будто, насколько позволяла цензура, отвечавшее согласием на мое предложение, в котором я недвусмысленно намекал на мою собственную позицию. Вместе с тем письмо предостерегало, что военная цензура, чрезвычайно строга. Конечно, эти условия наложили некоторую печать на мои корреспонденции. Кроме того, приходилось жить во Франции, пользоваться исключительно французскими информациями; несмотря на всяческое желание защититься от французских настроений, все-таки приходилось отражать их в большей мере, чем какие-либо другие. В конце 1915 года я решился покинуть Францию и переселиться в Швейцарию. С высоты нейтральных Альп мне казалось возможным более объективно разобраться в событиях, значение которых могло бы быть подвергнуто сомнению и результаты которых явно рисовались мне как революционные. Переезд мой в Швейцарию был для меня лично чрезвычайно благотворен. Я действительно смог вынести оттуда более или менее широкие и верные взгляды на войну, ее причины и последствия. Во многом исправилась моя интернационалистическая точка зрения, выравниваясь под необыкновенно четкую, смелую линию, какую вел Ленин.[11] Это привело меня в конце концов в ряды ленинской части социал-демократии.

Цензура все более и более резала мои статьи. Переиздавая их сейчас, я хотел было восстановить выброшенные куски, но потом махнул рукой. Вспомнить трудно, а можно уменьшить ценность этих работ, имеющих в некоторой степени характер современного войне документа. Поэтому читатель на страницах книги найдет вымарки и слово «цензура». Все эти обстоятельства заставляли меня очень колебаться перед вопросом о том, стоит ли вновь опубликовывать серию этих статей, но компетентные товарищи, совет которых был запрошен, высказались о книге очень тепло и выразили мнение, что она может быть интересной и для современного читателя. Очень мало изменив в ее тексте[1], я кое-где дал примечания, ставящие точки над «и» и договаривающие то, чего в легальных корреспонденциях в то время никак нельзя было сказать. Это, мне кажется, несколько возмещает те пробелы, которые созданы в моих статьях цензорским карандашом.

Во всяком случае здесь по свежему впечатлению занесено виденное и слышанное и наиболее яркое из прочитанного в первые годы войны.

Из наших нынешних сограждан и сотрудников в великой борьбе и строительстве лишь немногие жили тогда в Западной Европе, а молодежь наша вообще едва ли помнит события, происходившие 10–11 лет тому назад. Вот почему, думается, издаваемая мною в настоящее время книга не будет лишена некоторого интереса.

А. Луначарский

Москва, июль 1925 года

Год 1914

Томми приехали[*]

Я пишу эту корреспонденцию под свежим впечатлением сегодняшних наблюдений, но я не могу ее послать вам сейчас же, потому что нантские газеты еще не опубликовали факта энергичной высадки англичан[1] в Сен-Назере. Хотя я знаю, что мое письмо, если и придет к вам, то очень поздно, тем не менее пошлю я его тогда, когда характер хотя бы относительной секретности факта потеряется.

М-сье Г., шеф одного из бюро сен-назерской мэрии, явился с места службы в наше дачное место взволнованный и с блестящими глазами. Это было вчера. Приехало шесть или семь английских пароходов различного калибра, которые привезли с собою около 3 тысяч английских солдат. Вместе с тем мэрия и префектура были предупреждены о высадке не менее чем двадцатитысячной армии, остальная часть которой должна была явиться в ближайшие дни. М-сье Г. рассказал мне о шумной и восторженной встрече, какая была оказана союзникам сен-назерским населением. Он говорил также о богатырском виде и красивой выправке британских войск. Однако в рассказе его не все было положительно. Так, он упомянул о том, что английские офицеры — в большинстве случаев совсем молоденькие, — по-видимому, недостаточно авторитетны и что солдаты позволяли себе ходить по городу с бутылками коньяка в карманах, а к вечеру добрая половина их окончательно перепилась, орала песни в обществе подозрительных девиц, хотя к населению относилась с добродушной симпатией.

На другой день я решил с раннего утра поехать в Сен-Назер и посмотреть на прибывших.

Уже на пароходе я узнал, что к ночи вчера пришло еще несколько пароходов и между ними колоссальный «Миннеаполис», привезший сразу пять тысяч солдат и до тысячи лошадей. В общем пока в Сен-Назере высадилось 11 с половиной тысяч. Из них, по рассказам сен-назерцев, пять тысяч стали лагерем приблизительно в 10 верстах от Сен-Назера. Другие пока оставались на пароходе.

На рейде Сен-Назера стояло 9 больших судов. Впрочем, самый большой из них — внушительный белый океанский пароход — приехал несколько раньше и привез из Канады 745 французских резервистов. 2 самых больших — «Миннеаполис» и «Cestrian» — стояли в канале порта.

Едва подошел наш пароход, как я разглядел в поджидавшей его толпе несколько английских солдат. Солдаты эти одеты в идеальную боевую одежду. На них фланелевые пары зеленовато-серого цвета, никаких блестящих предметов, перевязь и пояс с большим количеством карманчиков, патронами, на ногах несколько порыжевшая, но необыкновенно прочная обувь и фланелевый серый бинт вместо чулок. Каждый солдат носит, как я позднее убедился, небольшой ранец, тесак, служащий в то же время штыком, фляжку, топор и заступ и еще какие-то футляры. Все это удивительно аккуратно прилажено и в общем не производит впечатления той неуклюжей тяжести, которая гнетет спины французских солдат. Шотландцы одеты совершенно так же. Мне попалось несколько офицеров в традиционных юбочках, но и они были цвета хаки, а не те яркие клетчатые, которые я видел в Лондоне. Только вместо серых фуражек шотландцы носят черные шапочки с двумя лентами назади.

Солдаты — народ поразительно рослый. В большинстве случаев англичане начисто бриты, отчего лица их кажутся при всей энергии необычайно молодыми. Шотландцы менее статны, чем англичане. У них длинные жилистые руки и ноги, они почти все рыжие, с большими рыжими усами.

Костюмы офицеров абсолютно совпадают с костюмами солдат. Лишь совершенно незаметные жгутики на плечах и звездочки на воротнике и рукавах показывают их чин. Вместо орденов они носят маленькие горизонтальные ленточки разных цветов. У некоторых старых усачей я замечал целую маленькую радугу.

В опровержение того, что говорил мне м-сье Г., офицеры далеко не все оказались молодыми. Правда, мой француз прежде всего раскланялся с блондином лет 28. Хотя с английским акцентом, но на безошибочном французском языке этот молодой человек обратился к нему: «Вы знаете, — сказал он, — мы разбили кавалерийский лагерь направо от вашего казино. Хотя я не заведую лагерем, а лишь транспортом, но мой коллега просил меня переговорить с вами. Кавалеристам надо две тонны дров, чтобы вскипятить чай». Мой провожатый обещал немедленно распорядиться. Когда молодой человек отошел от нас, он мне сказал: «Вы видите, как он молод, между тем это полковник». Действительно, для полковника он поразительно молод, если считаться с французкой манерой назначать генералами исключительно полупараличных старцев. Но сейчас же после этого я увидел высокого и худого старика, бритого, но седого, как лунь, с тем же полковничьим отличием на рукаве. По словам м-сье Г., это был командир одного из кавалерийских эскадронов. Вообще пожилых офицеров и даже седых я видел немало. И, по правде сказать, не видел ни одного из тех юношей восемнадцати лет, о которых рассказывал француз. Вообще, в то время как французские дамы отдаются безраздельному восхищению перед этими великолепными и статными молодцами, у французов-мужчин, при всей симпатии, проскальзывает как будто легкая зависть.

Я не сомневаюсь в справедливости показаний моего приятеля м-сье Г.: может быть, в первый день солдатам и разрешили попьянствовать. Хотя припомните, в каких простых и немножко смешных выражениях лорд Китченер[2] рекомендовал своим людям воздерживаться на почве Франции, ради сохранения драгоценного для родины здоровья, от интимного сближения с вином и с женщинами. Во всяком случае за 4 часа, которые я провел в Сен-

Назере, я не видел не только ни одного пьяного англичанина, но даже ни одного мало-мальски хмельного.

С «Миннеаполиса» недавно закончили снимать лошадей. Люди должны были сойти с него часа через полтора. Поэтому я пошел посетить кавалерийский лагерь, расположенный сейчас же за городом.

По дороге туда я встретил вперемежку небольшие части английских и французских войск. Разница бросалась в глаза и отчасти оправдывала тот легкий оттенок зависти, о котором я упомянул выше.

Конечно, нужно помнить, что Франции пришлось выставить 2 миллиона солдат, в то время как великобританским островам, равным по количеству жителей, выпала задача дать поначалу всего 200 тысяч[3] активных солдат. Выбирать было легче. Рослые, поджарые, с замечательным ритмом движений, с энергичными подбородками, глубоко и близко сидящими, полными сосредоточенного внимания умными глазами, англичане идут стройно и весело.

Французский офицер, стоявший около меня, заметил между прочим: «Смотрите, как смешно: они несут ружья, как хотят».

Это верно. Большинство солдат несли ружье за дуло, положив его прикладом на плечо. Это не мешало, однако, тому, что английский отряд казался гораздо стройнее французского.

Иду дальше по направлению к кавалерийскому лагерю.

Вдали я вижу черную массу. Это и есть английский лагерь. Он расположен в открытом поле. Небольшая часть его занята людьми, а дальше сплошной массой стоят лошади. У англичан пока нет палаток: некоторые из них сделали себе маленькие навесы из темных байковых одеял и спят под ними. Некоторые спят прямо под открытым небом. Благо, тепло и сухо. Они сбросили с себя свои куртки и закрутили рукава рубах, обнажив при этом почти сплошь роскошную татуировку своих рук. Некоторые поют. Другие, нарубив каких-то ящиков, уже вскипятили себе чай в больших черных котлах. По всему лагерю и вокруг благодаря толпе любопытных французов царит живописное оживление.

Побродив вокруг лагеря, я пошел назад в порт. Место стоянки «Миннеаполиса» было уже оцеплено двойной шеренгой из французов и англичан. Французы были взяты из территориального полка. Территориалы выглядят отнюдь не менее воинственно, чем запасные. Правильно было бы сказать «не более воинственно». Разница только та, что среди них видишь больше седых волос. Они тоже в синих шинелях и красных штанах. К ружьям привинчены штыки.

Шеренга англичан протянулась сейчас рядом с французской. Почти все на голову выше французов. Они стоят, опустив на землю свои тяжелые карабины, удобные и какие-то коренастые. Говорят, английская пушка, которую я не видел, тоже коренастая и бульдогообразная. Это не мешает ей стрелять несколько скорее немецкой, посылать снаряды на 3 кило тяжелее и на 3 километра дальше.

Англичане пробуют заговорить с французами, но из этого ничего не выходит. Но вот крайний в шеренге, высокий, рыжий, флегматически отстегивает свою фляжку и протягивает ее соседу. Тот отказывается жестом. Но, когда рыжий произносит какое-то короткое магическое словцо, сосед внезапно схватывает фляжку и жадно припадает к ее горлышку. Рядом стоявший французский солдат обращается к публике: «Sont-ils forts! C'est du cognac!»[2]

Экстраординарная фляжка переходит в буквальном смысле из уст в уста. Она доходит наконец до щекастого добродушного парня, должно быть, ротного остряка. Он торжественно оборачивается к французам и произносит: «Кайзер? Тьфу-тьфу!». И энергично машет пальцем перед своим носом: «Инглиш!». Он высоко поднимает фляжку в воздухе, потом опрокидывает чуть не все содержимое в свою пасть. Это вызывает восторг публики.

От времени до времени сквозь шеренгу проходят офицеры. В автомобиле проехал какой-то генерал в ярко-красной фуражке с серебряным околышком. Я видел также бойскаута в полосатой куртке, метеором промчавшегося на велосипеде с голубым письмом в зубах. Несколько фельдшеров или лазаретных носильщиков бродили по ту сторону шеренги. Они были такие же высокие и статные, с небольшими красными крестами на рукавах.

За этой литой оградой происходила быстрая работа высадки войск с «Миннеаполиса». Массой спускался по наклонным плоскостям всякий багаж, частью увозившийся на телегах, частью нагромождавшийся в огромных сен-назерских депо. Люди спускались в полной амуниции и потом шли под тень деревьев ближайшего бульвара и ложились там в траву. Около них, словно тучи комаров, толклись сен-назерские ребятишки. От времени до времени тот или другой солдат ловил какого-нибудь мальчонку за штанишки и, приложив большой палец к губам, делал выразительный жест пьющего, а затем отсчитывал соответственную сумму в ладошку хлопчика. Тот стрелою мчался в кафе и стрелою же возвращался с литром красного вина.

А вот английские сестры милосердия. Их две, и они совсем не похожи одна на другую. Одна — более или менее простолюдинка, судя по грубой обуви и большим рукам — одета в серо-синий костюм с перевязью красного креста, но с ярким отличием, а именно пламенно-красной, довольно большой накидкой на плечах. Очевидно, насколько англичане прячут своих солдат, настолько же стараются сделать заметными своих сестер. Другая была одета в изящное, абсолютно белое платье, с белым чепчиком на голове, в белых изящных туфельках, которыми эта тонкая, несколько тщедушная, несмотря на свою чуть-чуть деревянную мужеподобную походку, дама ступала с осторожностью по грубой сен-назерской мостовой. Красная сестра подошла к извозчику и вступила с ним в какие-то переговоры. На лице извозчика отразилась смесь удивления и ужаса, и, хлестнув лошадь, он отъехал в сторону. Но, как из-под земли, появились те две милые сестры милосердия, которых я уже видел у нас в Сен-Бревене за сбором пожертвований. Две молоденькие француженки, одетые бедно, тем не менее сохраняли свою национальную элегантность, и в движениях их было бесконечно более женственности, чем у английских товарок. Представительницы человеколюбия двух наций крепко пожали друг другу руки, но разговор между ними не клеился. Белая англичанка сумела сказать только с ужасным акцентом «воачер», что должно было означать «вуатюр». Но французская сестра поняла, и извозчик был немедленно взят куда надо.

«Киевская мысль», 24 октября 1914 г.

По Франции

I

Сегодня отправился на театр военных действий стоявший в С.-Н.[3] резервный полк.

На большой площади С.-Н. у приземистой старой церковки выстроились линиями роты полка.

Эти солдаты производят гораздо более трогательное впечатление, чем войска непосредственного актива или рослые, словно на спорт отправляющиеся англичане.

Я не хочу этим сказать, чтобы французы-резервисты проявляли какое-нибудь уныние или страх. Ничуть не бывало!.. В общем и целом настроение их было веселое. Но очень уж бросается в глаза, что все эти граждане — партикулярные люди, отцы семейств, а не солдаты. В том, как одеты на них красные штаны и синие шинели, чувствуется как будто маскарад. Все это сидит неладно и все не к лицу. Разнофасонные бороды и усы, разнокалиберность солдат в длину и ширину еще более подчеркивает эту сторону.

Еще ночью не только жители С.-Н., но и окрестностей были оповещены, что полк уходит в бой. Поэтому собралось немало женщин и детей, прощавшихся с уходившими. Как только солдатам позволили поставить ружья в козлы и сложить ранцы, произошло как бы химическое соединение между толпой и сине-красными отрядами. Каждая рота замешалась быстро женскою и детскою примесью. Повсюду поцелуи, наскоро передается кое-какая провизия, детишки льют в синие походные фляжки вино, таская его из ближайших кабачков, по карманам рассовывают папиросы. Плачущих не вижу.

Но вот в стороне я натыкаюсь на такую сцену. Толстая дама с усами, добродушная и запыхавшаяся, наконец нашла того, кто ей нужен. Она торопливо говорит рыжеватому маленькому солдатику, что жена и дети здоровы, но по дальности расстояния не могли прийти. В виде подарка она дает солдатику десяток открыток: «Вы будете писать детям». Солдатик ведет речь странно громким голосом. Я понимаю, что он кричит так потому, что хочет скрыть дрожь голоса. В его светлых глазах дрожит, но не падает слеза.

— Идем. И я вас уверяю, мадам Дюпре, что идем от всего сердца, но что действительно обидно, скажу я вам, так это то, что, говорят, там останешься без вестей и от своих близких.

— О мой друг, это не всегда так будет. Во-первых, я вас уверяю, что в отсутствии вы пробудете 2–3 месяца, а во-вторых, теперь уже почта урегулирована, и вы каждую неделю будете иметь весточку от меня или от мадам Луизы.

Солдат крепко пожимает руку толстухе и смахивает слезу.

Рядом громко смеется солдат с красной нашивкой, капрал, вероятно. Он объясняет своей молодой жене, смотрящей на него с каким-то любовным остолбенением:

— Но куда же я возьму твои бутерброды? А знаешь ли ты, сколько я волоку на себе вьюка? Тридцать пять кило, моя дорогая. Да-с, тридцать пять кило нужно тащить на плечах и по тридцать пять кило делать ногами. Поняла? А супу нам дадут на каждой стоянке. Я и без твоих бутербродов не помру. Подыми-ка ранец!

Жена поднимает ранец и выражает удивление по поводу его тяжести. И вдруг солдат, как-то неуклюже и широко размахнув руками, обхватывает свою молодую бретонку и с огромной, отчаянной нежностью целует ее мгновенно облившиеся слезами свежие, круглые щеки.

Между тем играет труба горниста. Ранцы надеты, ружья разобраны, солдаты вытягиваются.

Седой полковник, немного перегнувшись в пояснице, довольно бодро начинает обходить ряды в сопровождении батальонного командира и других офицеров. Он почему-то обдергивает солдатам то брюки, то шинели, поправляет на их шеях галстуки и притворяется строгим. Стоящий рядом со мной старик с большой седой бородой ворчит полупросебя:

— Оставь их в покое, старина. Они достаточно красивы, чтобы драться и умирать.

Затем, обратившись к другому рядом стоящему старику, он добавляет:

— Оглянитесь-ка, видите на балконе англичан? Замечаете разницу? Англичане обмундированы легче, рациональнее. Они все время думают, что со своим радикализмом и социализмом идут впереди всех. А я вам говорю: во всем необходимом Франция — отсталая страна!

— Не преувеличивайте! — возражает горячо другой старик.

— Я ничего не преувеличиваю. Поверьте мне, что я все-таки предпочитаю быть французом, если бы даже наши солдаты дрались палками.

Раздается команда. Солдаты выстраиваются по четыре и отправляются к вокзалу.

Некоторые роты проходят с пением «Марсельезы», которая, как и всегда, подымается и падает грозными волнующими валами. У некоторых ружья украшены французскими, английскими и бельгийскими маленькими флажками, у других — цветами.

Вдруг что-то кольнуло мне в сердце. Штык одного из ружей в том самом месте, где у других прикреплен флаг, украшен маленькой болтающейся грошовой куклой. Очевидно, девчурка на прощание подарила свою любимую игрушку на память папе. Идут отцы семейств, немножко тяжело хлопая своей неуклюжей обувью, немножко вообще неуклюжие в своей почему-то сплошь словно наспех сшитой одежде, идут со своими усатыми и бородатыми лицами, улыбаясь привету выстроившейся шеренгой публики, идут под огонь. И знаешь, что дня через три — четыре они будут идти вот так же среди визга пуль и треска лопающихся шрапнелей [и оставлять за собою широкий след рваного кровавого человеческого мяса].[4]

«Киевская мысль», 16 октября 1914 г.

II

Подойдя к вокзалу, я вижу человек 500 публики, сдерживаемой часовыми из территориалистов. Три или четыре автомобиля и большая автомобильная фура стоят неподалеку. На них надпись: «Australian voluntary hospital». Весь персонал этого госпиталя, как мне говорят, состоит из интеллигентных, большей частью даже богатых людей, которые посчитали своей гордостью личным трудом принять участие в облегчении страданий жертв страшной войны.

Действительно, шоферы на этих автомобилях необычные. Один в бархатном костюме и какого-то необыкновенного фасона кожаных штиблетах и широкополой шляпе. Наружностью и гривой седеющих волос он напоминает тех провинциальных фотографов, которые любят подчеркивать, что они артисты. Другой — в безукоризненной паре, с прекрасно выбритым лицом и моноклем в глазу.

В толпе происходит движение. Английские санитары начинают выносить из дверей вокзала раненых на носилках и выставляют их по четыре в большую фуру, которая затем в сопровождении фельдшеров отъезжает к госпиталю и возвращается через какие-нибудь десять минут.

Раненые кажутся длинными белыми предметами, совершенно неподвижными. Они плотно окутаны одеялами из войлока и только изредка шевелят головой и показывают публике бледные от страданий лица.

Вот вынесли одного, совершенно закрытого с головой. «Мертвый», — пробегает в публике.

Публика только тогда узнает, что все эти раненые — германские солдаты, когда начинают выходить сравнительно легко раненные. Круглые фуражки без козырька и непривычный покрой курток раскрывают публике, в чем дело. Она опять вся вздрагивает, по ней проносится: «Но это немцы…».

Недавно в газете «Petit Phare» было напечатано нижеследующее письмо, подписанное «Запасной», в котором автор выражал свое порицание некоторым лицам, особенно одной даме, бросившимся в Нанте на немецких раненых и чуть не подвергших их избиению.

В данном случае я, как очевидец, могу сказать, что к раненым не было проявлено ни малейшего враждебного чувства.

Наоборот, две бретонки, пожилые торговки или зажиточные крестьянки, стоявшие около меня, с сокрушением сердечным восклицали: «Какая молодежь! Это, вероятно, их 18-летние».

Действительно, большинство солдат, выходивших с помощью англичан, производили впечатление большой молодости. В большинстве случаев пухлые, даже одутловатые лица, очень светлые волосы, с редким пушком на губах и щеках, глаза с каким-то телячьим выражением, безвольным и невинным, если только лицо не искажалось гримасой страданий.

Я видел человек 40 таких раненых, некоторых, как относительно серьезных больных, несли на носилках и не сажали, а складывали в автомобиль.

Эта группа производила впечатление кучи поломанных детских игрушек. Очевидно, эти раненые эвакуировались из какого-нибудь походного госпиталя. Кто без руки, кто без ноги, перевязанные, они плелись, хромая, спотыкаясь, волочась. А некоторые не могли идти и повисли на руках и на плечах английских санитаров, с серьезными лицами старавшихся по возможности не причинить им лишней боли. Один немецкий солдат, явно боявшийся какого-нибудь слишком болезненного прикосновения, хватался за шеи санитаров жестом, каким больной ребенок хватается за шею няньки.

Впечатление мрачное, лишенное трагизма или величия, но полное надрывающей жалости и неумолимо подчеркивающее всю бесконечную печаль совершившегося.

Пусть по крайней мере эта война принесет с собой неожиданные для авторов ее результаты, которые хоть в некоторой мере оправдают эту широкую реку невыносимого и невообразимого человеческого страдания и разорения.

«Киевская мысль», 20 октября 1914 г.

В изгнанную Бельгию[*]

Немного надо было мне думать, чтобы выбрать, куда прежде всего направить путь, раз я решил посетить разные углы Франции в тяжелую для нее годину.

Ведь есть такой уголок ее территории, где она более интимно спаялась с другой страной, в которой среди несчастья и жестокостей народу этому выпала на долю судьба странная и героическая.

Я говорю о Бельгии, которой «благодарная» Франция соорудила теперь маленькую, почти игрушечную столицу в Сент-Андресе под Гавром.

Сам Гавр полон сейчас бельгийцев.

И раз нашему брату журналисту почти совершенно невозможно заглянуть в Бельгию оккупированную, поеду в Бельгию-изгнанницу, чтобы с почтительным состраданием заглянуть в эту рану человечества.

По дороге в Руан

На ловца и зверь бежит. Долго выбирал я купе в густо занятом экспрессе Париж — Гавр и попал, вероятно, в самое интересное.

Действительно, едва выехали мы за Версаль, как четыре соседа моих начали разговор одновременно интересный — и объективно — по сведениям, которые можно было почерпнуть из беседы, — и особенно субъективно — по чувствам, которые прорывались в словах и интонациях моих типичных собеседников.

Тем-то они были интересны, что типичны.

Действующие лица диалога выяснились очень скоро.

Один был добродушный, в меру своего звания резервиста, бравый французский территориальный пехотный офицер. Другой — коммивояжер магазина «Au bon marché». Рыхлый, мирный, по-французски тонкий и культурный, великолепный образчик демократического буржуа, культивирующего комфорт и систему «односыновнего брака».

Третий на вид был похож на актера, а в петлице имел синюю ленточку. Выяснилось, что это было лицо, имевшее возможность порассказать интересные вещи: он был муниципальный советник города Нанси.

Наконец, четвертый был бельгиец. Прежде я замечал, что бельгийский валлонец, если он блондин, всегда включает в свой организм достаточно фламандской флегмы, чтобы быть медлительно-уравновешенным.

Но момент меняет людей и расы. У моего бельгийца было явное разлитие желчи. И черт возьми! Кто посмел бы за это его упрекнуть?

Разговор начал муниципальный советник, оторвавшись от газеты.

— Вот так война, — сказал он, — немцы ничего так не хотят, как подорвать нашу индустрию. Первое, что они предпринимают повсюду, — разоряют фабрики и заводы, разрушают машины. Их артиллеристы остаются нашими торговыми конкурентами. Сразу видно, что их офицеры в мирное время были коммивояжерами.

— В значительной мере вы правы, — ответил офицер, — но надо принять во внимание общее артиллерийское правило: все, что видно на поле битвы и что способно послужить прикрытием врагу, должно быть разрушено. Часто наши собственные артиллеристы с болью в сердце должны до основания разрушать французские же фермы и деревни.

Рыхлый человек от «Bon marché» вдруг взволновался и восхитился:

— Приятно, приятно видеть офицера, — сказал он, — который старается остаться объективным. А пруссаки? Защищать их и трудно, и не стоит. Но не наделали ли они достаточно позорных дел, чтобы лучшим оружием нашим стала правда без преувеличений, диктуемых местью и ненавистью?

Я невольно с интересом стал смотреть на этого французского коммерсанта-наемника.

— Так часто слышишь вопли и жалобы, — продолжал рыхлый седой человек, и бесформенный нос его покраснел от волнения, — что невольно спрашиваешь себя порою: да разве мы все еще слабейшая сторона? Не будем преувеличивать. Уверяю вас: трудовое население не преувеличивает. Я вчера был в Бетюне. Накануне было убито и ранено 40 человек. При мне 8-10 снарядов упало на город. Но все спокойны. Наши удивительные сограждане заняты делами, а детвора играет на тротуарах.

— Как, — перебил нансийский советник, — разве власти не рекомендовали гражданскому населению покинуть Бетюн?

— О, да! И многие уехали. Но их с лихвой заменили беглецы из деревень. Не думаете ли вы, что это так легко — покинуть очаг? Куда бежать? До последней крайности большинство предпочитает оставаться дома, хотя бы и под бомбами. Копи в Брие работают, хотя снаряды долетают туда часто. Мирное население Франции мужественно. В его изумительном спокойствии, уверяю вас, — один из главных залогов нашего конечного успеха.

Тогда офицер со слов своих знакомых стал передавать об ужасах медленной смерти Арраса[1] и о том, как цеплялось население за его развалины. Когда рухнула знаменитая башня «Le grand beffroi d'Arras», несмотря на дождь снарядов, жители побежали на площадь, а женщины долго плакали над грудой камней.

Невольно им от этой страшной картины хотелось повернуться к утешительной надежде. Стали говорить о последних официальных сообщениях, об уверенности в конечной победе.

— Но она далась трудно! — воскликнул офицер. — Шарлеруа[2]! Какой ужас! Кто только не думал, что это новый Седан[3]! Только нам удалось потом оправиться…

Бритое лицо муниципального советника с восточной границы передернулось.

— А, Моранж! — воскликнул он. — Я объездил окрестности, ибо по поручению президента мусье Мирмана мы старались успокоить мэров маленьких бургад[4]…Я ничего не мог понять. Сотни ружей, тысячи патронов повсюду. Они бросали все и бежали, бежали! Ими овладела паника, они бежали в тупом страхе. Я встречал наших солдат в ста километрах от фронта: у них были сумасшедшие расширенные зрачки, бледные лица с трясущимися губами; они повторяли: «Нельзя, невозможно, это сверх сил человеческих!». С тех пор французы доказали, что это не сверх их сил, они поднялись до уровня самоотверженности, требуемого войной, а теперь наши солдаты среди всех этих ужасов как будто в своей атмосфере, шутят, веселы. Но как было тяжело тогда. Ведь вы знаете, что южане дрогнули. «Matin»[5] был прав. Бежали марсельцы. Другие их упрекали. На этой почве возникли дуэли между офицерами. Ужасные, ужасные дни.

— Южане! — перебил бельгиец, ноздри его длинного носа раздулись, а лицо стало красным. — Северные французы не очень-то уважают южных солдат! Это северяне грудью сдерживают врага!

Последовало молчание. Я оглянулся на трех французов. Все они были как будто сконфужены и немного раздражены. Нет! Если война раздробила человечество на нации, пусть не удастся ей по крайней мере раздробить нации на племена.

Между тем бельгийца прорвало. Он говорит теперь с запальчивостью итальянца об ужасах в Бельгии.

— Все правда! Все правда!.. Они расстреливали мужчин из митральез[6]. Шпион, живший раньше в Льеже, встретив знакомую красивую даму, потребовал, чтобы она шла с ним, и крикнул ей: «Разве вы хотите, чтобы я донес на вашего мужа?». Да, да!.. Они насиловали всюду наших женщин. Клянусь вам честью: их офицеры насильно водили к себе даже мальчиков. И если бы вы видели, что сделали они в Лувене, Термонде, вы сказали бы, что сказал весь наш народ: «Вечная ненависть Германии!».

— Ну все же, — перебил человек из «Bon marché», — мы не станем разрушать Кёльнский собор.

— Вы думаете? — кричал бельгиец. — Я надеюсь, что наши подымутся над приличиями и будут слушать только голос ненависти!

Бедный, бедный маленький бельгиец! А в Брюсселе он был старшим клерком нотариуса!

Вот уже и нансийский советник идет на уступки.

— Нет, — говорит он, — ответить должны власть имущие. Да не мешало бы расстрелять пару профессоров из подписавших известное воззвание.

Но «Bon marché» не уступает: «Полно, полно! Выждем после войны один месяц. Постараемся вести себя в течение его по-французски, а потом спросим этих профессоров: „Стыдно? Ведь стыдно вам?“. Ах, милый, милый французский Бомарше!»

Разговор переходит на английских солдат. «Нанси» старается отнестись критически: «Нельзя импровизировать солдат».

Но тут бельгиец преображается. Все нравится ему в Томе Аткинсе[7]: «Ach, le beau soldat, ach, le beau soldat! — восклицает он. — Это самый дорогой, но и самый великолепный солдат! Нельзя импровизировать? Но это избранные. Это волонтеры. И англичанин — спортсмен: он овладеет в 100 дней тем, для усвоения чего нужно 1 1/2 года континентальному типу. Мне рассказывали такой факт: батальон шотландцев, изнемогая, отбивал атаку втрое сильнейшего врага. Полковник сказал: „Я потребую подкреплений“. Тогда один сержант повернул к нему раненую голову: „Подождем 10 минут, парни из 2-го батальона еще не допили чай“. Через 10 минут 2-й батальон кончил пить чай и с громким „Hourra!“ прогнал пруссаков».

Мы подъехали к Руану.

«Киевская мысль», 23 ноября 1914 г.

Собор Руанской богоматери

И Вальтер Скотт, и Казимир Делавинь[8] (уроженец Гавра, откуда я пишу) изображают нам Людовика XI[9] за молитвой[10], произносящего странные жалобы: «О, присночтимая Дева, Владычица Парижская, сколько раз уже Вы обещали мне исполнение всех желаний моего сердца. Но, хотя я, со своей стороны, не забыл ни одного данного Вам мною обета, Вы медлите увенчанием моих ожиданий. Никогда, никогда не поступала так со мною Ваша блаженная Реймская сестра».

Но для художников нашего времени mutatis, mutandis Notre-Dames Франции остаются действительно полными очарования и высочайшей гармонии, как бы живыми сестрами-богинями, пленяющими поколения кристаллами человеческого творческого труда.

Стоя перед странной громадой Руанского собора — такого причудливо единого в своей разнохарактерности, такого личного в своей мозаичности — я всматривался в него, как в живую Блаженную сестру еще страдающей и сокрушенной Богоматери Реймской. Стоит только человеку отложить на минуту в сторону поздно приобретенный «позитивный разум»[11] — чудится, что каменная красавица чутко прислушивается, телепатически сострадая к неслышной нашему уху проклятой канонаде, вновь как раз вчера возобновленной немцами в Реймсе.

Но в то время как я медленно обходил этот многоликий космос, он повествовал свое прошлое, и я почувствовал, что прекрасным великанам, созданным веками, не так уж страшны самые грозные события.

Разве не горел Руанский собор три раза? Разве страшный ураган не тряс его и не рвал? Люди не унижали, не портили, не грабили? А он становится все лучше от времени.

Ни прибавления, ни реставрации ему не страшны. Поставят люди какую-нибудь новую заплату на ветхую, узорную ризу, пройдет время, и, если уж никак не ассимилируешь ее, она отпадет, а чаще сама осветится веками, сживется, спаяется с соседями и, смотришь, уже стала неотъемлемым членом целого. Этому особенно учит именно Руанский собор.

Да и поработало же над ним время! Сверху что-то белое на него падало, словно едкий снег, который грыз карнизы, местами источил целые статуи. Седина веков. Камень тает в воздухе, по полсантиметра в столетие.

Но зато коричнево-серая паутина украсила ветхие камни почтенной и трагичной красотою. Она больше всего объединила элементы здания.

С этой точки зрения мне кажется любопытным сделать маленькую экскурсию в многострадальную, но славную биографию собора.

Его рождение теряется во мраке веков. Руан — это древний Ротомигус, а первый собор в нем стал воздвигаться в IV веке. Но от сооружений, датирующихся раньше XII века, остались лишь редкие следы.

Зато XII век представлен торжественно — прочной четырехугольной романской башней св. Ромэна, сестрою рухнувшей кампаниллы[12] Сан-Марко, только более простой и пуританско-серой согласно своему северно-средневековому характеру.

Остальное более или менее сгорело как раз на пороге XIII века.

Фасад в существенном был закончен в XIII веке. Но от строгости тогдашнего стиля немного осталось за позднейшим кружевным нарядом. Зато боковые врата, так называемые Врата Книгопродавцев, — настоящее чудо средневекового настроения. Помимо изящества ювелирной и такой чистой вкусом каменной работы врата поражают целой фантасмагорией светских, языческих картинок, рассыпанных в сотнях миль маленьких барельефов. Тут и вся первая часть библии в наивном и грациозном резном повествовании, тут и многое другое: целые десятки чудовищ получеловеческого облика, поражающих ладностью своей организации при головокружительной фантастичности достойных Брейгеля[13] членосочетаний, тут какие-то фокусники, козел-пономарь, врач с рыбьим хвостом, рассматривающий пузырек с жидкостью на свет, человек, в ужасе бегающий от зайца, и т. д., и т. д.

XIV век дал собору замечательного архитектора в лице Перье[14], который создал большую ризу. Но в XV веке отыскался подлинно великий строитель, следы которого встречались повсюду в соборе, — Гильом Понтиж[15].

Это он воздвиг павильон — изящный, летучий колпак на Сен-Ромэне. Капитул[16] находил, что это обойдется дорого, и высказался за плоскую кровлю — террасу. Но художник боролся страстно и настоял на своем при поддержке города. Но ниже павильона он построил еще верхний этаж башни — безумную фантазию из гранитной пены. Из камня соткал он и аванпортал Книгопродавцев, наконец, ему же принадлежит каменная лестница — виртуозная, как весь стиль поздней готики, но благородная и ласкающая пропорциями.

Наконец, он же заложил лучшее украшение собора — знаменитую «Масляную башню». Это грандиозное проявление строительного гения готических мастеров XV века было большей частью сооружено на сбережения на масле, воспрещенном на время особо провозглашенных постов. Ели сухое и строили красивую башню.

Под ее подножием оказалась вода. До трети доведенная громада вдруг накренилась. Великий архитектор не смутился. Он придал зданию новые устои и продолжал строить. Он умер в 1489 году, а «Масляную башню» блистательно кончил блистательный ученик гениального художника — Рулан де Ру[17].

Ему же принадлежит замысловатый, богатейший убор главного портала. Но у Рулана была мечта. Посередине нефа[18], где он пересечен трансвером[19], где высится «фонарь»[20], он хотел на месте деревянной высокой стрелки, крытой золоченым свинцом, бросить в небо еще более легкую и стремительную, но каменную стрелу.

Ему не удалось. Он только создал как бы полный игры и готовящийся к прыжку, упругий силами пьедестал для нее. Мы увидим, как кончил это дело наш железный век! Пока мы видим мистиков за работой. Но вот пробуждается ratio! Молодой прозаик не хочет щадить порождения туманного, от земли рвущегося чувства.

В 1562 году[21] собор выдерживает осаду наподобие своей реймской Блаженной сестры. Каноники наскоро припрятали, что могли, остальное протестанты, ворвавшиеся толпой, уничтожили безжалостно. Не щадили не только статуй, но даже могил. Мощи были сожжены. Все ценное было разграблено.

В 1683 году страшные опустошения произвел небывалый ураган. А XVIII век принес предвестников урагана человеческого, тоже небывалого.

В глазах «разумных людей» этого века Руанский собор был чудовищным нагромождением камней, истинным сыном средневекового хаоса. Они принялись украшать его по-своему. Они снабдили его изящным алтарем в стиле m-me de Pompadour. Могила Генриха II[22], Ричарда Львиное Сердце, прекрасное хранилище, где было похоронено сердце Карла V[23], завещанное им городу Руану, — все это было разрушено. Правда, надгробные камни перенесли на хоры. Часть здания внутри была перестроена Кутюром[24] — строителем неогреческой св. Магдалины Парижской. Он и здесь пустил в ход ионийский ордер[25]. Алтарь сохранился, как и две статуи Клодиона[26]. Они приспособились. «Я, XVIII век, тоже здесь был и принес посильный дар». Но пристройки Кутюра собор отбросил.

Не подумайте, что каноники защищали собор от «нового стиля»! Нет. Они находили тоже, что храм слишком темен, по их почину миланские маляры в 1778 году выкрасили его внутри охрой! Время, однако, было слишком скандализовано. Своею бесшумной дланью оно скоро стерло желтую краску и восстановило лицо камня.

Революция суровой рукой сорвала со здания свинец и медь. Они были нужны на полях битв… С 1793 по 1795 год Руанский собор считался Храмом Разума. Он был наскоро переделан. Алтарь заслонили огромной ширмой из красной бумажной материи. Перед ширмой стоял трофей из знамени, украшенный фригийской шапкой[27].

Лишь конкордат вернул собор церкви[28]. А в 1882 году новый пожар опустошил его.

Тут-то и принялся его отделывать архитектор Алавуан[29]. Он решил выполнить мечту Рулана де Ру — увенчать храм высокой стрелкой. Но сделать стрелу соответственной высоты и красоты из камня XIX века, конечно, не мог. Алавуан предложил отлить ее из чугуна! Так и сделали.

Мысль почтенного реставратора была остроумна и по-своему мощно выполнена. Если вы знаете собор по фотографиям, то, пожалуй, импозантнее всего вам покажется именно эта колоссальная воздушная стрела. Но в натуре она страшно проигрывает. Нет! Она не удержится на соборе. Да, она высока, легка…, но что-то фабричное, спешное, чрезмерная легкость исполнения, отсутствие печати труда делает ее какой-то хвастливой parvenue рядом с благородно-богатой «Масляной башней». Это уже какой-то «футуризм» на здании содержательных и добросовестных культур.

Но не все реставраторы похожи на Алавуана. К концу XIX века смелость оставила их. Они перестали говорить: «Рулан не мог, а я могу. Закажу на заводе — сделают!», они прониклись благоговением к «векам архитектуры», а Соважо[30] научно и артистически изучил строение.

Шэне укрепил верхний этаж Сен-Ромэна и возобновил павильон Понтижа с изумительной точностью. И сейчас храм берегут как зеницу ока.

Желая лучше ориентироваться внутри, я обратился к сторожу. В ливрее и треуголке, этот не старый еще человек, нацепив очки на конец носа, читал что-то посреди церкви. Он неохотно согласился пройтись со мною. Но когда по некоторым замечаниям понял, как я люблю его собор, оживился и преобразился. Он оказался неисчерпаем. Сдвинув треуголку на затылок, с чисто галльской живостью сыпал он историческими сведениями, артистическими замечаниями, археологическими пояснениями. Я знаю, эти люди всегда обладают некоторой эрудицией. Но по памяти, по-попугайски. Этот был настоящий ученый своего храма. Его глаза блестели, когда он ласкал ими очаровательных женщин могил, чистые образчики раннего Возрождения, каких и в Италии мало сыщешь. Он долго не мог оторваться от характерной головы младшего Амбуаза[31] работы великого мастера. Тут он бросил замечание: «Он живет, живет! Он прочнее и живее нас с вами». Он радовался моему восхищению. Когда я поразился блистательной чистотой рисунка на одном камне конца XIII века, он сказал: «Однако, заметьте, — это лицо в trois quart? Перспектива грешит. — И добавил успокоительно: — Есть две правды в рисовании: одна правда согласования с миром вне нас, вторая правда согласования со стилем, т. е. нашею душой».

Тут он остановился перед другой могилой и окончательно меня удивил: «Мосье Мале, лучший иконограф века, считает эту могилу гробом епископа Мориса, а внизу изображен синод! Какая ошибка! Я четыре года работаю над этим камнем, я передам вскоре мемуар хранителю музея в Руане — мемуар решающий. Синод! Где вы видели членов синода с сияниями над головами? А это? Ведь это сияние? Присмотритесь. Для меня это Христос и апостолы. Но почему фигур одиннадцать? Вот тут-то и главное! Их одиннадцать, потому что камень укорочен. По апостолу с каждой стороны отсечено. А? Вы догадываетесь? Это чужой камень, его искусственно вдвинули в эту нишу: он не входил — его урезали. С этой стороны он вошел плотно, а здесь выдается. Епископ Морис! Но это же камень XII века! Почему? А потому что в XIII веке апостолов изображают каждого с орудием их мученичества. Здесь они с книгами. Евангелисты — с книгами, двое — Матвей и Иоанн! — Он торжествующе смеялся. — Видите ли, надо время, чтобы изучить собор. Я здесь 11 лет, и я начинаю его знать».

Провожая меня, он воскликнул: «И вот придут боши (немцы), разрушат всю эту красоту!..». Он смотрел на меня с ужасом. «Нет, нет! Теперь уж им не позволят!» — воскликнул я, и мы пожали друг другу руки.

Во всем этом, я знаю, было с его стороны немножко позы. Француз без позы не может… Но пойдите, поищите в стороже храма страны с молодой культурой столько вкуса, интереса, тонкости понимания!

Милая Франция, ты, как Руанский собор, так разноречива, разнолика в веках! Ты одна сумела все спаять неразрывно в единство чудной, несравненной биографии твоей нации. Прошлое живо в тебе, как нигде. Да пошлет тебе судьба столь же великое будущее!

«Киевская мысль», 24 ноября 1914 г.

В Гавре

И Руан, и Гавр более оживлены, чем даже обыкновенно. Сам по себе Гавр большого интереса не представляет. Город этот был основан королем Франциском I[32], и даже от той эпохи осталось в нем лишь очень незначительное количество памятников. Весь он новый, коммерческий, довольно безликий, но, по-видимому, богатый и пульсирующий шумной коммерческой жизнью. Ведь надо помнить, что через Гавр совершается четвертая часть всей морской торговли Франции.

Для меня главный интерес представляли поселившиеся здесь бельгийские беглецы. Их встречаешь более или менее повсюду. Далеко не все они имеют работу. Иные живут на оставшиеся сбережения, большинство получают вспомоществование. Благодаря тому что бельгийское правительство имеет в настоящее время своей столицей маленький городок Сент-Андрес, в 20 минутах езды трамваем от Гавра, много бельгийцев, естественно, жмутся к своему королю и своим министрам и в Гавре поэтому их сравнительно больше, чем где бы то ни было.

В общем эти изгнанники нисколько не замкнуты, наоборот, готовы отнестись ко всякому встречному с приветливостью и чрезвычайно охотно рассказывают о своих злоключениях.,

Мне не нужно было даже ссылаться на мою профессию журналиста, чтобы получить сколько угодно сведений для намеченной мною анкеты. Я не хочу поэтому без разбору передавать множество большею частью унылых, по временам страшных и изредка слегка юмористических картин, которые рисовали передо мною злополучные собеседники. Про эти картины разоренной Бельгии я и без того читал так много и во французских, и в других европейских, и даже, наконец, русских органах, что мне не кажется ценным увеличивать их количество.

Но среди лиц, со мною разговаривавших, попались некоторые, которые дали важные черты для понимания самой психологии бельгийского народа в нынешний момент.

Например, в ресторане средней руки, в который я зашел пообедать, я встретил молодого белокурого бельгийца лет 24, скромно одетого и вообще несколько застенчивого. Хозяйка ресторана была с ним по-матерински любезна и несколько раз дала понять остальным присутствующим, что молодой человек — бельгийский изгнанник. Я сейчас же познакомился с ним, и мы разговорились за послеобеденным кофе.

Когда я спросил его о его убеждениях и его социальном положении, что, на мой взгляд, очень важно, раз дело идет о своего рода свидетельском показании, он ответил: «Я парикмахер, у меня была маленькая лавочка во второстепенном квартале Брюсселя. Я работал самостоятельно. Мои убеждения? Я — верующий католик, но, — добавил он, поколебавшись, — не клерикал».

— Вы уехали из Брюсселя непосредственно перед нашествием немцев?

— Да, с одним из последних поездов. Следующий за ним, кажется, уже задержали по выезде из Брюсселя, и всех пассажиров заставили вернуться в город.

— Много народу бежало из Брюсселя?

— Очень много. Если бы было возможно, то уехали бы, вероятно, почти все.

— Я, однако, не совсем понимаю это, — сказал я. — Я понимаю, что жители оставили совершенно Малип, Термонд, Ипр[33]; понимаю, что многие бежали из Льежа. Но ведь Брюссель не подвергся никаким насилиям. Неужели население так боялось, что немцы во всяком случае проявят себя какими-либо жестокостями?

— О, monsieur, я думаю, вы неверно представляете себе мотивы выселения (exode) бельгийского народа. Быть может, некоторые действительно были движимы чувством страха, по я вас уверяю, что это было меньшинство. Я, впрочем, совсем не видел свойственной страху суеты, того эгоизма, известной грубости, диктуемой самосохранением, которые так характеризуют сцены подлинной паники. Мне было всего 13 лет, когда пароход, на котором я ездил вместе с моим отцом, получил пробоину от встречного судна и стал идти ко дну. Я до сих пор с совершенной яркостью помню смятение, крики, толкотню. В моей памяти все еще сохраняются омерзительные сцены: мужчины, сталкивающие детей, переступающие через женщин, и т. д. Ничего подобного во время нашего «экзода». Я видел отъезд последних поездов, а иногда толпу, не попадавшую на них; мне приходилось делать часть дороги во время моих скитаний пешком. Порой разносились слухи, что немцы догоняют или что последние поезда полны, а мы останемся на произвол судьбы в какой-нибудь маленькой и пустой деревне без всяких припасов. Однако никто никогда не лез вперед и не нарушал очереди, наоборот, царила братская солидарность и нежное отношение к слабым, так что это была своего рода тихая паника. Убегали, уходили, шли, шли толпами, заполняя все дороги, в большинстве сурово, как-то молча, полные большого сострадания друг к другу. Это я объясняю именно тем, что гнал нас не страх немецких жестокостей, ведь в больших городах их почти не было, за исключением известных городов-мучеников, а гордость. Не хотелось остаться в грязнящем контакте с толпой самодовольных победителей. Странно было подумать, что придется унизиться, что придется молчать на заносчивые слова, на дерзкие улыбки. Мы, бельгийцы, не привыкли видеть себя чьими-нибудь рабами. А жить в городе, оккупированном неприятелем, — это ведь ужасно больно и для личной, и для национальной гордости. Я уверен, что это главным образом и заставляло уходить. Уносили очень немного скарба и денег, но уносили свою гордость. Уносили свою свободную личность.

Согласитесь, что такая характеристика бельгийского «экзода» в устах маленького парикмахера как нельзя более характерна для средних, может быть, переживаний этого народа в удивительные дни его истории.

В скором времени в том же ресторане я познакомился с другими бельгийцами, уже через посредство моего первого знакомого. Это был шлифовальщик драгоценных камней из Антверпена. Пожилой, полный человек, мало похожий на рабочего, но тем не менее подлинный пролетарий. С ним вместе приехали его жена и маленькая кудрявая дочь.

Между прочим я задал ему такой вопрос:

— Вы не думаете, чтобы теперь, после всех испытаний и ужасов, в массе бельгийского народа окрепло сожаление по поводу случившегося?

— Как вы это понимаете? — спросил он меня.

— Бельгия стала поперек дороги Германии, — объяснил я, — выполнила героически весьма почетное международное обязательство. Но в сущности никто ведь не смел требовать от нее такого героизма. Могла же она просто ограничиться резким протестом перед миром против Германии и заявить затем, что она подчиняется явно превосходящей силе?

— Я не слышал таких голосов, — ответил мой собеседник. — С самого начала мы все, насколько мне кажется, быть может не давая себе ясного отчета, почувствовали, однако, что король, министры и парламент поступают правильно, отвечая Германии гордым отказом и оказывая ей потом самое сильное сопротивление, на какое только народ был способен. Да, я положительно могу сказать, что народ в этом случае был вместе со своим правительством. Ведь иначе и сопротивление было бы невозможным. Скрывать нечего — мы были очень плохо подготовлены к войне. Открылись невероятные вещи в области этой подготовки. Немногие генералы и офицеры оказались сколько-нибудь на высоте положения. В этом смысле я слышал немало ропота. Однако сопротивление било оказано такое, что весь мир нашел его геройским. Почему? Потому что наши солдаты, т. е., другими словами, мы сами, находили, что война эта необходима. Но если вы хотите знать, как мы чувствуем теперь, то я вам скажу прямо: если бы все это можно было переделать, то мы вновь поступили бы так же, но уже с гораздо большей уверенностью. Теперь мы хорошо знаем результаты нашего тогдашнего решения. Эти результаты бесконечно горестны для нас. Каждый из нас на себе и детях своих испытал неизмеримое количество ужасов. Мой брат убит. О другом, тоже солдате, я решительно ничего не знаю. Мы потеряли след большинства наших родственников. Моя девочка заболела. Она только теперь оправляется от тяжелой лихорадки, от которой она впадала несколько раз в забытье. И так я и вез ее, бредившую, с закрытыми глазами, неизвестно куда. Но мы знаем и другое. Мы знаем, как цивилизованный мир отнесся к нашему поведению. Теперь мы чувствуем, что мы совершили благородный акт, что мы поддержали, так сказать, честь европейского человечества и нашего века. Действительно, сейчас с гордостью говоришь: я — бельгиец. Представьте себе, я социалист и не придавал национальности особого значения. Прежде, если меня спрашивали, какой я национальности, то я, естественно, отвечал: я — валлон, но моя жена — фламандка. Теперь нам не приходит это в голову. Теперь мы отвечаем: мы — бельгийцы!

— Понимаете ли вы, monsieur, — продолжал мой собеседник, — тут нет никакого хвастовства, но нельзя отрицать, что теперь приятно сказать: nous sommes belges. Вы сейчас же видите перед собою почтительные лица, симпатии, сострадания, дружбу. И друг на друга мы смотрим теперь как на братьев. Не знаю, что будет дальше. Но пока мы чувствуем себя в глубоком единстве. О, это не значит, чтобы у нас не было причин для недовольства. Администрация отнюдь не удовлетворила нас. Я уже сказал вам, что правительство должно будет ответить народу за военную неподготовленность, во многом неожиданную, но кое в чем, к сожалению, превзошедшую все опасения. Но и в других отношениях наши чиновники не были на высоте. Из некоторых мест они убегали раньше населения и бросали все дело. Разбирайся, мол, кто хочет. В местностях, особенно тяжело пострадавших, не чувствовалось хотя бы отдаленного присутствия правительства. Даже в Антверпене бюрократия сразу была как-то сломлена, и гораздо раньше, чем следовало бы.

Но зато муниципалитеты всюду выполнили свой долг. Брюссельский бургомистр Макс не единственный, который заслужил благодарность. В свое время многим бургомистрам и эшевенам[34] в разных городах поставят бюсты, чтобы увековечить их прекрасное поведение. На такой же высоте оказались наши кооперативы. Я ехал через Гент и могу засвидетельствовать, что тамошний vooruit работал, как прекрасно налаженная машина. Сколько народу получило там пропитание, утешение и отдых! Наш товарищ Анзееле[35] много прибавил к и без того огромной своей популярности. В Генте он не только директор vooruit, но и самый деятельный из членов городской управы. Немцы, между прочим, с самого начала объявили его заложником, но он, говорят, вел себя с ними так, как будто они у него заложники. Этот бывший рабочий вел себя принцем, monsieur! Он во всех случаях как будто говорил немецким офицерам: посмейте, посмейте меня оскорбить — ведь вы знаете, что всякое слово, которое вы произносите в наших разговорах, может попасть в историю! Анзееле говорил исторические фразы. Офицерам тоже приходилось чувствовать себя на мировой сцене. И они боялись сбиться с тона и поэтому были вежливы, как школьники перед учителем.

И мой собеседник, и его жена, и даже их маленькая дочурка, еще бледная от всех усталостен путешествия, хохотали от души, представляя себе, как раскланивались перед «принцем Анзееле» немецкие офицеры.

Меньше интереса вынес я из разговора с директором газеты «XX Siècle» — бельгийского органа, издающегося сейчас в Гавре. Этот директор господин Нерей, в высшей степени вежливый и изящный, по-видимому, не очень-то хотел распространяться передо мной. С первых же слов он заявил мне, что я могу получить все интересующие меня сведения в министерстве иностранных дел, вообще где-нибудь в Сент-Андресе. В очень любезной форме, но тем не менее решительно журналист старался как бы отклонить беседу с коллегой. Очень кратко отвечал он мне на некоторые чисто деловые вопросы. Он оживился только тогда, когда я спросил его, издаются ли еще бельгийские газеты в Бельгии. Тут он решительно заявил мне, что немцы создали там такие условия, при которых лицо, уважающее себя, продолжать издание органа не может. Он показал мне ту гордую статью Шарля Бернара из «Echo belge», издающегося в Амстердаме, заключительную фразу которой я в свое время передал вам по телеграфу.

Забегая вперед, хочу остановиться еще на слышанном мною разговоре на этот раз представителей крупной буржуазии, хотя происходил он в Сент-Андресе.

В огромном здании магазинов Дюфайеля и центрального отеля, созданного этим магазином, курорта «Гаврская Ницца», имеется очень элегантный кабинет под названием «Кабоко», где можно получить прямо из бочек южные вина и хороший коньяк. Я как раз записывал там свои впечатления от беседы с двумя бельгийскими министрами, когда за столиком рядом со мной уселась компания пожилых, одутловатых, холеных бельгийцев. Один из них с восхищением заявил двум другим, что вновь вступает в число чиновников министерства иностранных дел и скоро уезжает куда-то со специальной миссией. Тогда другой, с тем же характерным бельгийским произношением, которое так смешило Париж во время тысячи представлений знаменитой комедии «М-elle Белеменс», стал повествовать:

— Я получил письмо от жены из Брюсселя! Чудачка! Она за большие деньги купила мне право возвратиться через Голландию в Брюссель! Как коммерсанту, понимаете? К делам. О, немцы очень хотят, чтобы «дела» шли своим порядком. А ей хочется, чтобы пошло все своим порядком в доме, вы понимаете? Я ей ничего не ответил, потому что письма прочитываются. Вы понимаете? Но, конечно, я не поеду!

Третий бельгиец осведомился: «Почему?». Ему действительно казалось, что дела требуют присутствия хозяина.

— Бог с ними, с делами, — отвечал предыдущий полуфламандец. — Ну их, дела! Мы их начнем снова, когда выгоним немцев. Тогда у нас запоют наши дела. А пока чем меньше дел, тем лучше. Слава богу, с нас всех хватит одного дела. У нас теперь у всех одно дело, и пока мы его не сделаем — остальные дела не пойдут как следует. Вот это-то я и хотел написать моей жене, но немцы могли понять, в чем штука, и, пожалуй, вышли бы неприятности. Хотя, вы знаете, немцев никто не боится в Брюсселе. Это они боятся всех в Брюсселе. Например, на Большой Эспланаде они построили ангар для цеппелина. Так что же вы думали? Они окружили его десятью изгородями из проволоки и сторожат чуть ли не целой ротой. И правда. Вообразите себе, что кто-нибудь бросит, так сказать, окурок в этот ангар, а цеппелин вдруг вспыхнет?

Бельгийцы захохотали.

— Немцев никто не боится. Жена пишет мне, — а для того чтобы писать такие вещи, согласитесь, надо не бояться немцев, — что наши keges (нечто вроде парижских gamins) устраивают там так называемые «парады»: чуть они увидят отряд немцев солдат — сейчас же строятся шеренгой и выступают этим же «гусиным» маршем. Немцы злятся. Но если унтер-офицеру придет в голову броситься на ребят, те с комически разыгранным ужасом падают на колени, подымают руки вверх. А прохожие умирают от смеха.

Все трое смеялись шуткам своих keges и в конце концов, видимо, одобряли бойкот, сторонником которого являлся рассказчик.

«Киевская мысль», 27 ноября 1914 г.

В Сент-Андресе

Я приехал в Сент-Андрес в очаровательный солнечный день. Я взял первый попавшийся трамвай с надписью «Сент-Андрес». Но он привез меня на какие-то задворки этого городка, в какую-то серую улицу, застроенную серыми неказистыми дачками.

Вместе со мною из вагона вышел мальчишка с газетами и немедленно же начал выкрикивать названия своего товара. Я остановил его и спросил, где же здесь расположилось бельгийское правительство.

— Но это у Дюфайеля, — ответил он.

— У Дюфайеля? А где же здесь Дюфайель?

— О, вы попали совсем не туда, куда надо. Возьмите вот ту улицу и перевалите через горы.

Сказано это было несколько торжественно, ибо горы, перевал через которые должен был привести меня в ближайшую окрестность маленькой Бельгии среди Франции, были никоим образом не выше наших, киевских.

Отправляюсь. Улица превращается во что-то вроде тропинки, по сторонам сады с решетками и вдали видны более нарядные виллы. День слегка морозный, солнце прямо ослепительное в голубом небе. Шаги резко раздаются по твердой земле. Название этой тропинки, по которой я в течение добрых двадцати минут не встретил ни одной живой души, поэтичное — «Chemin de la solitude». Едва достиг я, следуя по этой «Дороге уединения», вершины холма, как ахнул от изумления. Передо мной расстилалось море. Сизоватое, голубиного цвета, оно терялось вдали и сливалось с небом в сияющей и нежной дымке тумана. Казалось, что оно постепенно переходило в какую-то ласковую, нематериальную нирвану. Ближе, все более материальное, оно билось серебром об опустевший пляж. А между пляжем и холмом, взбираясь на него широкими террасами, живописно и роскошно расположилась Гаврская Ницца.

Я позднее только узнал, что архимиллионер, владелец кредитного магазина Дюфайель закупил весь этот склон холма, выстроил на нем тысячи отдельных вилл самой разнообразной архитектуры, провел аллеи, разбил скверы, воздвиг два колоссальных отеля, в одном из которых расположил блистательное отделение своего магазина, соорудил замысловатое швейцарского типа казино и окрестил все это поселение, которое сразу стало приносить ему огромный доход, Гаврской Ниццей. Холм действительно заслоняет эту часть Сент-Андреса от северных и северо-восточных ветров, делая его климат значительно более мягким, чем в самом Гавре.

Вот тут-то и приютилась Бельгия. Казино, к которому подходят с двух сторон широкие дороги и которое очень импозантно своей низко спускающейся крышей о четырех этажах и двумя шикарными бельэтажами под ней, объявлено в настоящее время королевским дворцом. Я, правда, не знаю, живет ли кто-нибудь в настоящее время в этом дворце. Король бывает здесь, по-видимому, только наездами: большую часть времени он проводит в армии. Дети его в Англии, королева, как мне говорили, живет в Дюнкерке, чтобы быть поближе к своему супругу.

Во всяком случае к дворцу, когда я подошел к нему, то и дело подъезжали автомобили с бельгийскими флагами, и он охранялся несколькими солдатами в типичных бельгийских колпачках о несколько смешных кисточках. Яркие, полосатые, черно-желто-красные будки давали какую-то особенно веселую ноту в этот сияющий солнечный день. По двум дорогам, ведущим вниз и вверх от дворца, расположены все бельгийские министерства. Нижняя дорога упирается в «Hôtel des Régates», где имеется бюро бельгийского почтово-телеграфного ведомства.

Оно имеет необыкновенный успех. В нем постоянно толпа. Я видел дам, которые покупали сразу по шестидесяти открыток бельгийских, заклеенных марками разной цены. Всякий спешит послать своим знакомым этот маленький исторический курьез — письмо из Франции с бельгийской маркой.

На улицах царит величайшее оживление. Снуют автомобили, грохочут огромные телеги. Толпа идет непрерывной волной, особенно, вероятно, подвижная в этот необыкновенно ласковый день. Бельгийские солдаты в своих колпаках, английские в своих изящных хаки, французские в неизменно красных штанах и синих капотах, попадаются также зуавы, тюркосы. Вот идет черный, как сажа, негр, голова которого забинтована белой, как снег, перевязкой. Английские сестры серо-стального цвета, с большими красными крестами или малиновыми пелеринами, французские монахини в громадных белых головных уборах, похожих на летящих белых птиц. Наконец, самые разнообразные туристы. Я думаю, пожалуй, и летом, когда Гаврская Ницца привлекает купальщиков, улицы ее не так оживлены, как сейчас. Я уверен, что война окажет господину Дюфайелю превосходную услугу, что он, этот старый мастер реклам, потирает себе руки.

В огромном здании центрального отеля осталось еще много магазинов. Рядом вывеска «Магазин ламп», и тут же, на другой двери скромный плакат «Министерство колоний».

Должно быть, министрам приходится производить немалую работу, по крайней мере бойскауты то и дело подъезжают и уезжают на велосипедах.

Побродив по Сент-Андресу и присмотревшись к разным пестрым сценам его своеобразной жизни, я решаюсь наконец приступить к делу. Кроме желания. получить общее впечатление от этого уголка, мне надо еще продлить мою маленькую анкету о Бельгии, доведя ее до сравнительно малодоступных «высот». Мне хотелось переговорить с кем-нибудь из официальных представителей страны.

Я захожу в «Villa Hollandaise», где помещается министерство иностранных дел. Даю элегантному чиновнику, который меня встречает, мою карточку. Через минуту он возвращается и говорит мне: «Не будете ли вы любезны зайти к нам через полчаса? Господин министр с удовольствием вас примет».

Превосходно. Через полчаса я уже в кабинете мосье Давиньона, главы бельгийской дипломатии.

Министр, очень приятный старик, усаживает меня в кресло и немедленно обращается ко мне с отеческим наставлением:

— Видите ли, уж девять лет, как я министр. Это большой срок для министра. Мой предшественник барон де Фогюи был министром десять лет. Но ни он, ни я никогда не давали интервью ни одному журналисту.

Я хочу сказать, что я вовсе не надеюсь на интервью, но министр делает успокоительный жест, словно предупреждая с моей стороны взрыв протестов.

— Постойте, постойте, если я отказываю вам, то вместе с тем я хочу для вас кое-что сделать. Министры иностранных дел в Бельгии связаны традицией. Но вы можете обратиться к моему уважаемому коллеге министру юстиции и вице-президенту кабинета мосье Картон де Виару[36]. Он не связан никакой традицией и, вероятно, сможет вам быть полезен. Я специально попрошу его об этом. Да и что вы можете узнать о дипломатии Бельгии? Тут все очевидно. Ничего нового мы никому сказать не можем. А мосье Картон де Виар был инициатором комиссии, составленной из судебных лиц, которые с большой тщательностью расследовали многие стороны жизни Бельгии во время оккупации. Я думаю, что это больше заинтересует ваших читателей.

Мне остается только поблагодарить бельгийского дипломата, сумевшего таким образом соединить полную сдержанность с очаровательной любезностью.

Но уже поздно, и я решаюсь зайти к другому министру утром на другой день. Рассчитываю, что к тому времени мосье Давиньон сможет уже поговорить с ним обо мне, как он это обещал.

Когда я иду в густеющих сумерках по одной из верхних террас, море рисуется уже мне иным. Оно соединено с небом расплывающейся багровой полосой, а выше, в сероватом куполе, плывет красный месяц. Он напоминает мне «Красный полумесяц» турок, и военные мысли как-то странно вторгаются в зачарованную тишину рано утихнувшего городка и всего этого необъятного простора.

Между тем быстро начинает мелькать через все небо мечеобразный луч прожектора.

Как многочисленные миноноски, которые я видел днем, черной сыпью усеяли море и стерегут изгнанную Бельгию с моря, так, очевидно, в каком-то пункте на верху холма бодрствуют люди, оберегая ее со стороны неба.

* * *

И на следующий день погода была такая же сверкающая. Я с новым удовольствием обошел Сент-Андрес. Затем я направился в министерство юстиции, довольно привольно поместившееся в части верхнего этажа огромного центрального строения Дюфайеля. Существенное из разговора с министром Картон де Виаром я в свое время вам телеграфировал и возвращаться к этому не буду: небезынтересна мысль министра, что вина за жестокости лежит не на немецком характере, который в последнее время принято отождествлять со всяческой скверной, а на системе, продиктованной всеми условиями нападения. В пятом из посланных мною докладов специальной комиссии министра юстиции прямо указан ряд случаев возвращения солдатами награбленных вещей с извинением: мы-де не воры, нам так приказывают.

Министр любезно обещал по выходе шестого доклада выслать его мне. Он настаивал на том, что материалы этого большого доклада будут крайне интересны.

Неожиданно, однако, я имел в Сент-Андресе еще один разговор, умолчать о котором я считаю невозможным, ибо он несомненно представляет интерес с разных точек зрения, хотя он отнюдь не входил в мой план при поездке моей сюда.

Дело в том, что моя хорошая знакомая госпожа Ш., принимавшая деятельное участие в комитете взаимопомощи, устроенном русскими в Брюсселе и функционирующим как до, так и после оккупации, просила меня зайти к русскому консулу господину Гуку, переехавшему вместе с бельгийским правительством в Сент-Андрес, и передать ему, что, уезжая из Брюсселя в середине октября, она оставила русских в горькой нужде, ибо испанское посольство, которому они были поручены, отказалось выдавать пособия, ссылаясь на то, что русское консульство давно не высылает ему денег.

Я, разумеется, обещал исполнить эту просьбу.

Чтобы узнать адрес консула, я зашел в русское посольство, помещающееся в «Hôtel des Régates». Консул оказался там, и я попросил передать ему мою карточку. Меня пригласили войти.

В кабинете оказалось два — три лица. Пожилой джентльмен обратился ко мне с вопросом, что мне угодно.

Едва я назвал госпожу Ш., как он просиял:

— А, знаем, это поистине удивительно энергичная женщина! Она премного помогла нам в устройстве поддержки русской колонии в Брюсселе. Я — посол, расскажите, в чем дело.

Я передал жалобы.

— Удивляюсь, — сказал он, — мы послали 20 тысяч франков с совершенно верным человеком. Мы все время делали и делаем, что можем, для русских, оказавшихся в нужде, для всех, без различия убеждений, вероисповедания, правового положения. Мы отослали на родину целую массу народа. Целые сотни. Но не обошлось и без трений. Когда уже ясно было, что немцы придут, мы назначили последний срок для отъезда, безвозмездно для неимущих, конечно. Вдруг некоторые заявляют: не хотим в Россию. Как же так? Так, не хотим. Что же я с вами буду делать? Тогда придется отречься от вас и передать вас военной власти.

— Но, может быть, — сказал я, — они отказывались ехать, потому что не имели права свободного возвращения в Россию, не знали, как встретит их родина?

— Может быть. Мы, конечно, не были уполномочены давать им какие бы то ни было гарантии. Но что делать? Все-таки надо сказать, что мы и теперь помогаем. Только это стало затруднительным. Сообщений с Бельгией у нас нет почти никаких. Нас спрашивают о потерянных родственниках, например. А что мы можем знать? Мы публикуем в газетах, справляемся через испанцев, голландцев. Все в большинстве случаев тщетно. Ну, а как русские во Франции, в Париже?

Я коротко рассказал.

— Теперь сообщение с Россией наладилось. Хотя мы долгое время были здесь без газет. Поскольку можно судить издалека, в России наблюдается известное сближение самых различных элементов. А в Бельгии в этом отношении происходят вещи прямо изумительные. Нигде отношения представителей отдельных партий не были так отравлены взаимной враждой, а теперь все работают дружно и личные отношения установились прекрасные. Вот вам характерный анекдот. Военный министр уведомил меня, что знаменитый Вандервельде[37] хочет отправить телеграмму русским социалистам Государственной думы[38]. Телеграмму, которая могла бы быть полезной для нынче общего всем дела. Я решил просмотреть ее, чтобы облегчить ей прохождение сквозь цензуру. Но знакомиться официально с Вандервельде мне все же было неудобно. Однако в военном министерстве устроили так, что мы встретились. Все-таки нас друг другу не представили. Я сел вблизи его и закурил, а потом говорю: — Вас не стесняет папироса? Мы, русские, не можем не курить. — Вы русский? — Я — посол, князь Кудашев. — А! Очень приятно. А я — Вандервельде. Тут мы заговорили. Заговорили и о телеграмме. Тут же, сейчас и стали читать ее вместе. Оба мы близоруки, нагнулись над ней, а чиновник входит — изумился. А я и говорю: вот вам, представитель социализма. и русский посол работают вместе, как лучшие друзья! И какой оратор этот Вандервельде! Один ярый консерватор бельгиец говорил мне недавно: — Избегаю его слушать! — Почему? — спрашиваю. — А потому, что, когда он говорит, я не могу с ним не согласиться. Да, война принесла с собой мир внутри наций.

— Думается, не надолго, — сказал я.

— Кто знает? Я надеюсь, что найдется почва для некоторого взаимного понимания. Недавно я говорил об этом с королем Альбертом, выражал сомнение в прочности гармонии. Но король мне сказал: «Знаете, после войны нам придется столько восстановить, столько преобразовать, что ссориться будет некогда».

Посол поблагодарил меня за доставленные сведения, и я ушел.

«Киевская мысль», 2 декабря 1914 г.

Во Франции[*]

Во Франции начинается кампания в пользу беглецов из Бельгии. В своем органе «La guerre Sociale» Густав Эрве[1] помещает целый ряд статей, в которых он, указывая на пример России, устроившей различные дни сборов в пользу различных нужд, связанных с войной, призывает также и во Франции сделать День свободной Бельгии. «Париж, — пишет он, — обнаружит, конечно, все свое высокое гостеприимство. В афишах, которые будут расклеены по поводу этого дня на улицах, Париж должен воспользоваться удачными словами, которые выкрикивали в Брюсселе уличные мальчишки: „Бельгия временно закрыта, по случаю расширения занимаемого ею помещения“».

Вообще между французами и бельгийцами установились хорошие отношения. Публика то и дело, встречая выздоравливающих солдат в бельгийской форме, устраивает им восторженные манифестации.

На почве трогательного отношения к бельгийцам возникают иногда просто смехотворные проекты, свидетельствующие, однако, о добром сердце их авторов. Я слыхал, как монархисты говорили о возможном отречении претендентов на французский престол в пользу бельгийского короля Альберта. Или, например, предложение того же Эрве о передаче Константинополя Бельгии. Во всяком случае здесь царят общие и единодушные симпатии к бельгийцам, как к самому народу, так и к королю, и к королеве.

Я присутствовал на двух крупных торжествах, связанных с настоящими событиями: на смотре будущих солдат-бойскаутов и на траурной мессе в соборе Парижской богоматери.

Последнее торжество представляло собой величественное, но в то же время печальное зрелище. Тысячи женщин в трауре изливали свое горе в горячих молитвах, а кардинал Аметте произнес речь на тему «Не плачьте, как те, которые лишены надежды». Он говорил о надежде на победу здесь, на земле, и о… загробной жизни…

Вообще религиозные настроения усиливаются во всей Франции. Духовенство пользуется большим вниманием со стороны правительства и в высшей степени корректным отношением со стороны светских элементов. Правая печать попыталась было использовать положение в интересах католицизма, но даже «Тан» настаивала, что правительство должно придерживаться нейтралитета по отношению ко всем религиям в стране. Конечно, более чем вероятно, что правые элементы после войны значительно усилятся в стране, но высказываемые здесь опасения грядущей реакции все же представляются мне преувеличенными.

Возможно, что через несколько дней правительство вернется в Париж. Этот вечно бурный город теперь мрачен и серьезен. Театры и концертные залы все еще закрыты. Зато санитарное положение города превосходное и значительно сократилась смертность в городе.

В Сорбонне[2] открылись занятия. Декан Краузе по этому поводу произнес перед аудиторией речь. «Они, германцы, называют себя солдатами бога, — говорил он в своей речи, — Франция также часто обращается к богу. Но наш бог — не их бог. Их „старый бог“ является воплощением грубой силы, он подобен Молоху[3], наш бог — это справедливость, разум, свобода». Дальше он развивал мысль, высказанную в обращении 16 французских университетов, что цивилизация является созданием не одного какого-нибудь народа, но общим творением всех народов вместе взятых, что духовные и умственные богатства человечества созданы благодаря независимости и разнообразию национальных гениев всех народов.

«Киевская мысль», 27 октября 1914 г.

Париж не хочет развлекаться[*]

Всякому наблюдателю парижской жизни в эти месяцы войны не могла не броситься в глаза одна довольно капитальная разница между его жизнью и жизнью других столиц, поскольку мы узнаем о ней из газет.

В самом деле, в Лондоне и Петрограде, в Берлине и Вене, хотя жизнь более или менее почти всюду выбита из колеи, функционируют все театры и концерты, и функционируют с успехом, удовлетворяя столь естественной жажде человека, погруженного событиями в тоску, развлечься.

В Париже закрыто, и притом насильственно, даже много кинематографов. Кое-как влачат существование, опасаясь ежедневного закрытия, два или три третьестепенных и скучных кафе-концерта. Все старые театры закрыты. Никаких концертов нет.

Больнее всего это отзывается, конечно, на всем артистическом персонале. Недели две тому назад впервые начата была некоторыми газетами кампания за открытие театров и концертов, причем инициаторы ее ссылались главным образом на то, что благодаря пуританскому ригоризму префектуры без хлеба остается восемь тысяч артистов, а с семьями их, пожалуй, до 20 тысяч лиц. Прибавьте к этому, что, как и всякие другие предприятия, развлечения дают кормиться около себя косвенно разному люду. Словом, защитники возобновления спектаклей выдвигали, как общее правило, что следует стараться всячески не нарушать искусственно жизнь какой бы то ни было отрасли национального существования, и без того уже тяжело потрясенного.

Немедленно же со всех сторон послышались грозные окрики.

Особенно любопытна в этом отношении позиция или две позиции «Guerre Sociale». Первым выступил против бедных паяцев всех видов и родов именно нынешняя правая рука Эрве — Леонкавалло, родной брат автора «Паяцев».

«Как! — писал сердитый франко-итальянский публицист, — вы хотите опять разных музыкальных флон-флон, раздеваний, гривуазных шуточек? Как, в то время как наши братья и сыновья сидят в траншеях, мы будем сидеть в ложах? В то время как их оглушают гаубицы, мы будем услаждать свой слух игривыми ритурнелями? В то время как на их глазах, обливаясь кровью и корчась от боли, падают товарищи, мы будем иметь покрытых фальшивыми бриллиантами, пляшущих в корчах напряженного сладострастия жриц веселой любви?»

Патрон, однако, т. е. Эрве, на этот раз не поддержал своего фаворита:

«Ну, полегче, дорогой Леонкавалло, — писал он. — Разве вы не можете представить себе спектакля или концерта без эротического характера? Разве нельзя найти во французской литературе спектаклей, отвечающих высокому подъему души? Разве музыка не в состоянии звучать в унисон самым торжественным настроениям? Разве Париж не в состоянии создать песен, которые выразят собою нынешние его переживания?»

Полемика, начавшаяся на страницах «Guerre Sociale», перешла теперь в другие журналы. Артисты подают петиции за петициями, но не знаю, сам ли нынешний префект Лоран или кто-нибудь другой из вышестоящих этого хочет, но пока Париж не теряет своей пуританской физиономии.

Тут, между прочим, возникают действительно некоторые вопросы. Предоставить ли театрам полную свободу? Тогда антрепренеры, пожалуй, побегут по старым дорожкам и начнут действительно кадить Бахусу и Венере, что нарушит сосредоточенность Парижа. Или предоставить им свободу в известных пределах? Но, право, я не знаю, что лучше: отсутствие театра и отсутствие цензуры или присутствие одновременно и того и другого! Или, наконец, устраивать специальные спектакли, выбирать из сокровищницы прошлого исключительно вещи патриотические и творить новые образцы чисто патриотического искусства?

Я и этого боюсь. Прав, конечно, Эрве, говоря, что относиться к искусству как к чему-то неуместному в военное время, говорить себе «искусство — это забава, а теперь нам не до веселья» — значит проявлять по отношению к музам чувства весьма варварские. Подлинно культурный человек знает, конечно, что искусство может держаться на какой угодно высоте человеческих переживаний, что оно — дело глубоко серьезное, трагическое. Во всяком одиночестве, на дне адского горя, как и на вершине самых резких экстазов, гений искусства может следовать за человеком и продолжать очаровывать его возвышенной игрой своих откликов.

Лучше всего было бы, если бы здесь было проявлено побольше доверия к народному инстинкту. Пусть бы в конце концов художники делали что могли, добиваясь контакта с большой публикой. Может быть, сейчас эти два, разлученные, легче нашли бы друг друга, нащупали руку друг друга сквозь довольно тесный строй господ директоров и антрепренеров. Быть может, публика сама с презрением отбросила бы такие формы развлечения, которые оскорбляли бы ее высокое настроение Но мы не переживаем сейчас момента доверия к свободе.

Театр в этом отношении не составляет исключения. И в таком случае уж лучше, пожалуй, чтобы двери храмов Талии и Мельпомены[1] оставались закрытыми.

Нельзя ведь, в самом деле, с особой радостью приветствовать перспективу рачительной рукой подобранного и специально взращенного рода патриотических шедевров. Мы не можем не видеть, что на этом поприще слишком часто достигаются совершенно другие результаты. И в прошлом, когда нас угощали патриотической пьесой «Служба» Лавдана[2], по правде сказать, публика была почти в восторге. Но я не мог не согласиться с той частью передовой прессы, которая, вовсе не из тенденциозности, не могла не признать пьесу просто идиотской. Весьма неприятно искусственной, рассчитанной на дешевый эффект показалась мне и пьеса «Эльзас» Леру[3].

К тому же мы видим некоторые образцы отличного патриотического искусства в Париже. Разных песен, претендующих стать народными, написано много. Поются они в большинстве случаев на уже данные напевы. И это не беда. «Карманьола», например, тоже использовала музыку какой-то кафешантанной песенки. Но беда в том, что претендующий на остроумие текст этих песенок представляет собою такие потуги на сатиру, что послушаешь, послушаешь — и только рукой махнешь! Неужели парижское остроумие не в состоянии не то что дать больше, но по крайней мере с пренебрежением отвергнуть подобное?

Или патриотические карикатуры на открытках: рожа Вильгельма, сделанная из ругательств! Его же физиономия в каске, которая, обращенная вверх ногами, оказывается изображением женщины в непристойном виде, и т. д., и т. д. Вечное пошлое повторение того, что «боши» — трусы, бегущие при первом окрике французского «пью-пью», и т. п. Или лубочное изображение военных подвигов французов и жестокостей пруссаков. Никаких претензий на какое бы то ни было родство с подлинным искусством.

Очень любопытно, между прочим, сделать справку относительно жизни театров в 1871 году. Данные для этого дает известный театральный критик Адольф Бриссон[4]. По его словам, Париж в первый период войны усердно продолжал посещение театров. На каждом спектакле требовали только исполнения «Марсельезы», «Chant du départ», которые выслушивались стоя. В августе 1870 года, правда, подымался вопрос о закрытии театров, но не кто иной, как Сарсе[5], державший тогда скипетр королей театральных критиков, писал по этому поводу следующее:

«Театральная индустрия кормит множество лиц. В высшей степени нежелательно останавливать в настоящий момент какое бы то ни было колесо социальной жизни. Если оно разобьется само — другое дело, но зачем помогать делу разрушения собственными руками?».

Сарсе с удовольствием констатировал, что публика ходит в театр и особенно бывает довольна, когда пьеса забавна.

Бриссон приводит очень любопытную выдержку из другой статьи того времени Сарсе. В ней Сарсе говорит об особенности французской души, позволяющей ей легко отвлекаться в смехе от самой ужасной действительности.

«Что это? Беспечность, легкомыслие, слабодушие? Разве вы не помните историю осужденных террором, которые разыгрывали комедии в тюрьме накануне казни? Француз не может не развлекаться, в его душе есть что-то играющее, подобно шампанскому…»

Более других страдала опера. Огромный зал ее часто пустовал. «Comédie Française»[6] тоже не делала удовлетворительных сборов. Но комедия, даже классическая, давала все же до тысячи франков дохода в вечер.

«Один актер, — рассказывает Сарсе, — жаловался мне: „Я невольно досадовал на публику, которая так от души хохотала над „Лжецом“ Расина[7]. Я сам играл неохотно. А зрители словно забыли про все, словно утром и не было получено ужасное известие…“»

Как видите, за эти 44 года многое изменилось. Французы и теперь любят развлекаться. Нам рассказывают, что в одной из траншей имеется пианино и сержант сопровождает каждый недалекий взрыв бомбы вагнеровским аккордом, вслед за которым играет польку, долженствующую выражать радость переживших катастрофу солдатиков. Рассказывают также, что четыре немецких солдата играли в близких траншеях какой-то танец на фантастических, импровизированных инструментах. Из французской траншеи выскочила девушка, которая под пулями и шрапнелями, ко всеобщему удивлению, стала проделывать веселые па. Немедленно винтовочная трескотня прекратилась и заменилась вдоль обеих траншей треском аплодисментов.

Я не думаю, таким образом, что изменился в чем-нибудь «шампанский» дух французского народа. Генералы не нахвалятся веселостью солдат в тяжелых условиях боя. По Франции, на бульварах Парижа если не слышно обычных раскатов смеха, не видно сияющих веселостью лиц, то, несмотря на обильный траур, не заметно также и особенно пониженного настроения. Улыбки, шутки часты, немецкие «таубе» не только никого не пугали, но служили предметом любопытства и острот. И тем не менее Париж с самого начала войны оказался подтянутым. Это скорее разница в отношениях правительства к событиям, чем в отношении населения. Столицу перенесли в Бордо. Парижане часто с завистью и недоброжелательностью говорят о том, что в Бордо кутят и веселятся. Все, что только в Париже открыто, более или менее полно публики. Но ведь почти все закрыто. Клемансо[8] свидетельствует, что даже в худшие времена империи печать пользовалась большой свободой. И это вовсе не только в специально военных вопросах. Париж взят под опеку. Он мог бы уже серьезно рассердиться, но он знает, что сердиться неуместно, пока неприятель так грозен. Ему воспрещается веселиться, ему не дают даже сведений о войне, ему запрещают критиковать кого бы то ни было, ему запрещают влиять на правительство Франции. Он со всем этим примирился, он ждет. Он доверяет. Из «Ville libre» он, как и газета Клемансо, превратился в «Ville enchaînée» и с большим терпением, чем Клемансо, переносит это. Однако я не думаю, чтобы он потом не взял своего реванша. Так что, пожалуй, я неверно озаглавил свою статью. Пожалуй, было бы правильнее сказать: Парижу не дают развлекаться.

«Киевская мысль», 22 ноября 1914 г.

Ласковый город[*]

Уже в Бордо узнал я, что был нрав, направив сюда стопы своя. Правда, дней через десять все министры обещают быть в Париже, но в том же оповещении решительно добавляют, что приедут лишь, так сказать, на побывку, а более продолжительное свидание с подлинной столицей обещают лишь на половину января.

Конечно, это возбудит недовольство. Но ведь, верно, хорошо в Бордо! Может быть, даже слишком хорошо? Думается, что когда северный беженец проникает сюда — рядом с органической радостью ласке юга, которая всякого сразу тонко охватывает, — он не может удержаться от душевного движения досады.

Или это потому так мне кажется, что очень уж везет мне по части погоды и я в изумительный такой день сюда приехал?

Красавец Бордо! От старины в нем осталось немного. Но и омерзительного модернизма мало. Его отстроил чуть не целиком великий королевский интендант Турни[1] — и так он и остался: широкий, четырехэтажный, подлинно каменный, изящный Бордо XVIII века.

Не удивительно, что он сейчас набит людьми. Ведь он вновь, как в тяжелые дни «позорного мира»[2], столица! В отелях едва найдешь каморку! Но если на улицах так весело, не потому ли, что Бордо помнит, сравнивает и констатирует разницу?

Париж сильно завидует Бордо… Парижские газеты любят писать о живой торговле, бесчисленных блестящих кафе, cafés-concerts, шумной, праздничной толпе и… сотнях «военных» автомобилей, полных дамами, разъезжающими по роскошным магазинам.

Особенно Клемансо мастер расписывать «рай в Бордо». Не утаю правды: это отчасти так!

Ужасно здесь весело, ласково, далеко от ужасов войны! Франция так хочет и так умеет радоваться, что в то самое время, как правая рука ее держит щит, уже изрубцованный врагом, левая срывает цветы!

Меня поразило количество молодых людей, по всем видимостям как нельзя более подходящих для защиты отечества. Впрочем, многие из них в мундирах[5]. Они прикомандированы к министерству. Наблюдается также сверхпарижское число созданий, отменно милых, но но всем признакам погибших.

Да и трудно грустить и печалиться среди этой декорации!

Центром Бордо, и достойным центром, является воздвигнутое архитектором Луи[3] в 1780 году здание большого театра. О! ему могут позавидовать самые большие столицы! Фельнер и Гельмер[4]! Строители венского Бург-театра[5], цюрихского, одесского и полдюжины других по всему свету театров — только «модернисты» при гармоничном сиянии этой коринфской, но расиновски-коринфской колоннады, увенчанной колоссальными статуями. Вся громада театра полна такой спокойной и уверенной, на века улыбок и радости рассчитанной, грации! От нее в разные стороны бегут главные артерии юго-западной красавицы, французской испанки — Бордо!

Узенькая, но не темная, потому что XVIII век не громоздил полунебоскребов, улица св. Екатерины вся полная южной суетни посреди шикарных выставок первоклассных магазинов, величественная, как Невский проспект, только короче, улица Интендантства, полуплощадь — аллея Турни и т. д. На последней стоит памятник Гамбетте[6].

Я бы прошел мимо, несмотря на театрально-декламационную позу трибуна, но внезапно меня остановила боковая группа. И понятно! Над нею работал Далу[7]! Это богиня Афина, которая силится поднять израненную Францию.

Останавливает эта группа не тем, что она красива, а, как часто бывает с произведениями гениев, тем, что она некрасива. Ведь прекрасное далеко не всегда красиво!

Афина силится поднять немощное тело, она напрягла мускулы в неловкой позе. Сострадание и напряжение сквозят даже через божеское спокойствие ее лика. В беспомощной Франции чувствуется, что в иную пору это юное женское тело может быть обольстительным всей священной прелестью человеческой женственности, но сейчас это — больная, полумертвая фигура, виснущая инертно на руках богини. Это бьет в сердце.

Такова сила таланта. Живое бьет по живым струнам вовеки.

А на площади «de Quinconces», огромной, чуть не с площадь Согласия[8], засаженной деревьями, должно быть, очень красивой летом, Дюмилатр[9] воздвиг блестящий декоративный памятник жирондистам[10].

Бордо поддерживал их и страдал за них.

Памятник величавый! Как пышно, как богато! Но 1895 год далек и от трагедии революции, и от страшного года[11]. Он уже довольный, богатый год.

На верху высокой колонны красивая женщина весело исполняет балетное па Фюллер[12]! И всюду женщины. «Женщины дородные и ладно скроенные», — как определяет таких мой приятель — скульптор с большим именем. Они улыбаются друг другу, двусмысленно переглядываясь из-за цоколей, а наверху они с самоуверенной торжественностью, красуясь, выставляют обнаженные торсы.

С одной стороны золоченый шантеклер[13] азартно бьет крыльями и поет, уверенный в превосходстве в границах собственного курятника. На двух громоздких колесницах катят добродетели, гоня перед собою пороки. Но улыбка малостарательных актеров просвечивает сквозь победную серьезность первых и деланое страдание вторых.

Как пышно, как богато!

Лица женщин и мужчин остро индивидуальны. Очевидно, Дюмилатр схватил физиономии знакомых. Не лучше ли было дать группу подлинных жирондистов перед казнью, на манер роденовских слез, зовущих граждан Кале[14]?

Тут же у ног мраморного Монтескье большие бараки из дерева, брезента. Сейчас из ворот валом валят солдаты. Должно быть, временные казармы.

Но бордосцы вдоль всего дощатого забора наставили стульев, на которых мирно, на зимнем солнышке, штопают чулки, белье, а красивая детвора, грядущая Франция, играет себе вокруг…

Две мощные колонны обрамляют порт.

Подхожу к каменной балюстраде. Кипит живая трудовая красота, мирная красота звучит в унисон, в октаву с чудесным, спокойным, пуссеновским пейзажем[15] там, дальше, за рекой.

Здесь река Жиронда широка. Это французский Mafaubourg. Длинные, о стройных арках, благородные каменные мосты побежали через простор ее. На той стороне сперва заводы, резервуары, а дальше синие, фиолетовые холмы. Стелется над ними нежно-голубое южно-зимнее небо. Франция милая, любимая, по-эллински говорящая всему: соблюдай меру! Франция, чужая и своя, дорогая, земля, прекрасная уравновешенной грацией, как лицо красивой французской девушки, каждый раз, как чужеземец видит твой сладостный, мелодичный простор, он потрясен во всем, что есть классического в его душе. Стою у балюстрады, смотрю. Южное солнце и зимой ласкается. Задумываешься.

Вот в «Нейе цейт»[16] вчера прочел статью о «Войне и искусстве». Автор между прочим говорит: «Почти единственной страной, обладающей в настоящее время стилем, непосредственным чувством изящества формы, является Франция. Печально думать, что, быть может, эта законченность эстетической культуры идет рука об руку с неспособностью к воинственному усилию». И автор — социалист! — давай утешать себя! «Мы-де немцы и сие приобретем, и оного не утеряем!» А вот профессор Трельч в «Интернационале Монатсхетте (Кригснумер)» идет дальше: «Мы, немцы, вообще мало одарены художественно, — признается он, — но нам и нечего корчить из себя тонко-нервных эстетов! Куда выше эстетической расслабленности стоит дух развития религиозно-нравственного и физического».

Так. Дальше поется слава «государству как таковому»! Никто, знающий и любящий Францию, не закроет глаза на ее недостатки. Придет время суда над многими грехами «биржевой демократии». Но воистину, если бы погас этот светоч — темно и страшно стало бы на свете!

Но вернемся. Тут кипит работа. Снуют тяжелые телеги и оранжевые трамваи. Горами лежат бочки. Бордоское вино! Вкусовая квинтэссенция этого пейзажа, вдохновлявшего Расина и Мюссе[17].

Там, направо, в серебряной дымке вонзилась в небо башня «Сен-Мишель». На ней словно немного паутины леса. И шумно кругом, и тихо…

А там, неподалеку, в сущности… ужас взаимоуничтожения.

Иду в общественный сад, полный пальм, достойный Бордо, за сверкающими копьями золоченой решетки.

Какие красивые дети в Бордо! Черноглазые, живые. У девочек сплошь чудные темно-каштановые волосы. Женщины на две трети красивы. В смуглости, в огне глаз, в манере носить широкополые тони уже есть Испания.

А вот старый Бордо. Ведь он стар, этот город. Бордигалия Цезаря[18]. Его церкви прекрасны. Собор святого Андрея — стройный хаос сталактитов. Но странно: у него лицо сбоку! Фасад оголен, без физиономии, и с севера кружева и две легкие башни, а рядом еще одна — отдельно. XV век предается здесь своей мастерской каменной пляске линий.

И внутри также странно. Сперва романский XI века неф, сильно заслоненный лесами, а потом вдруг роскошнейший цветок двойного хора с капеллами в среднеготическом благороднейшем стиле.

Довольно много молящихся в стройной пустоте храма. Мужчины и женщины, закрывшие лица, углубившиеся. И перед прелестным, весенне-возрожденным изваянием мадонны упала и лежит женщина в трауре. Ее можно бы принять за черное изваяние у ног белого, если бы плечи ее не вздрогнули вдруг от рыдания.

Не все улыбаются в ласковом Бордо.

«Киевская мысль», 14 декабря 1914 г.

Мои беседы[*]

I[1]

Министерство общественных работ помещается вместе с министерством труда и министерством земледелия в лицее на маленькой площади Long-Champ. Не знакомый сколько-нибудь близко с Марселем Семба,[2] с которым я хочу поговорить о создавшейся политической ситуации, я решаюсь зайти сперва к Густаву Кану,[3] исполняющему при нем обязанности начальника личного кабинета.

Многие из моих читателей, конечно, знают, кто такой Густав Кан. Поэт выдающегося дарования, он еще молодым человеком выступил в первом ряду той густой колонны символистов, которая ознаменовала собой конец прошлого столетия. Его поэмы если не поставили его рядом с великими именами символизма, с великими «мэтрами», то во всяком случае отвели ему почетное место среди крупных представителей этого течения. Но не меньше, чем своими поэмами, послужил Кан самоопределению символизма, его оценке своими теоретическими работами. Изучать символизм, минуя книги и статьи Кана, невозможно.

Между произведениями Кана я невольно припоминал, когда шел на свидание с ним, его известную оду к Толстому, как поборнику мира. Поэт, приветствовавший величайшего врага войны, в настоящее время занимает крупный пост в министерстве национальной обороны, в министерстве, которое ведет самую кровавую войну, когда-либо отмеченную историей.

Но что ж тут удивительного, если его патроном является не кто иной, как автор книги «Давайте короля или заключайте мир»,[4] книги, под кусательной иронией которой раздался призыв к миру, быть может, наиболее смелый за эти 44 года истории Франции.

Я застаю Кана за работой. Когда я предложил ему по французскому обычаю устроить свидание в кафе, чтобы переговорить без помехи, он только печально улыбнулся и махнул рукой. «Какие там кафе, — сказал он, — у нас едва хватает времени на необходимый сон и обед, мы завалены работой».

Я думаю также, что официальное положение, занимаемое поэтом и для него самого непривычное, заставляет его быть немного настороже. В другое время мы видели бы друг в друге только писателей, а сейчас он — начальник кабинета, а я — журналист.

Зато он внимательно расспрашивает меня о России. Не только с точки зрения военной — тут он осведомлен не меньше меня во всяком случае, — но главным образом с точки зрения, так сказать, бытовой. Я, конечно, рассказываю ему охотно обо всем, что знаю, и многое из того, что думаю.

С большой любезностью Кан соглашается мне устроить разговор с Семба во всяком случае. Он с уверенностью обещает, что на другой день в 4 часа министр-социалист не только примет меня, но и, наверное, воспользуется моим посредничеством, чтобы обратиться по примеру Э. Вандервельде с несколькими словами к русским единомышленникам.

Так оно и случилось. На другой день в 4 часа я был в кабинете Семба, который с первых же слов сказал мне:

«Вы понимаете, что мое положение несколько затруднительно. По моему мнению, линия поведения всякого социалиста в настоящее время, — исключая, конечно, социалистов немецких и австрийских, — поразительно ясна. Но тем не менее, по-видимому, для некоторых возникают сомнения в исполнении ими своего долга. Я очень хочу по мере своих сил содействовать пониманию всяким из моих товарищей происходящего. Но вместе с тем мое положение члена кабинета, разнородного по своему составу, накладывает на меня более узкие рамки для выражения моих надежд, чем я, быть может, хотел бы. Во всяком случае я прошу вас сообщить несколько строк, с которыми я считаю уместным обратиться к русской демократии».

«Я хотел бы, чтобы вы сказали русским друзьям, что мы вместе вынуждены вести борьбу, в которой недопустима никакая робость. Мы с Гедом представляем во французском правительстве социалистическую партию. С тех пор как мы выполняем наши функции, мы все время считали необходимым поддерживать самый интимный контакт с нашими товарищами и не терять уверенности в их постоянном одобрении. Вот почему я уверен, что говорю не только от моего имени, но и от имени моей партии, когда рекомендую вам заклинать русских товарищей выполнять повсюду свой долг в борьбе против Германии и Австрии. Триумф этих держав означал бы собою победу грубой силы. Дело союзников — правое. Их победа принесет с собою свободу Европе. Эта цель достаточно благородна, чтобы заставить нас забыть пока все остальные недовольства и протесты. Я замечаю, что русские, подобно французам, всегда хранят в глубине сердца идеализм и веру в право, встречающие часто насмешки со стороны немцев. Лично мое впечатление таково, что победа не только послужит делу общественного прогресса, но и — это я считаю не менее драгоценным — также личному улучшению каждого из нас. После победы союзные народы останутся теснейше связанными. И у каждого из них право будет иметь большие шансы определить собою дальнейший ход развития цивилизации. Что касается меня лично, я очень рассчитываю на скрытые еще и многим неизвестные сокровища славянской души. Достаточно прочесть произведения ваших великих писателей, особенно Горького, чтобы научиться чтить эти дарования вашего народа. Я говорю именно о чувстве симпатической солидарности, которая открывает в сердце каждого русского рабочего источник самой широкой любвеобильности».

И Семба добавил:

«Союз наших наций может быть до крайности плодотворным. Всякая характеристика отдельных народов грозит быть поверхностной, но мне всегда англичане представляются высшим выражением личного достоинства, энергии, несокрушимости; француз — как человек, способный к благородному энтузиазму и в то же время обладающий духом высокой находчивости; русский же кажется мне каким-то инстинктивным, врожденным христианином. Я говорю здесь, конечно, не о догматической, не о церковной стороне дела. Я сам в этом смысле отнюдь не христианин. Я говорю о моральном средоточии христианства, о заповеди „возлюбите друг друга“, которая находит в русской душе почву, несравненно более подготовленную, чем в какой бы то ни было другой».

Вторая часть нашей беседы заключалась главным образом в более или менее подробных ответах с моей стороны на вопросы Семба.

Наружность министра-социалиста бросилась бы в глаза всюду. Небольшого роста, спокойный в своих манерах, он сначала кажется холодным, осторожным, прозаическим. От обыкновенного культурного буржуа его отличают, однако, вьющиеся волосы, густая, довольно длинная борода, роднящая его скорее с типом здешнего анархиста, устроившегося, признанного. Но потом вы замечаете под этими кудрями большой красоты широкий лоб, под золотыми очками — необыкновенно живые глаза, под усами — такие же подвижные губы. В этих серых глазах очень часто, правда, сверкают искры иронии, губы любят складываться в тонкую, умную усмешку. Семба недаром слывет едва ли не первым остряком, как на трибуне, так и с пером в руках. Но те же глаза смотрят иногда внимательно, строго, как будто печально… И именно в те минуты, когда Семба говорит о праве, о не менее драгоценном, чем социальный прогресс, личном самоусовершенствовании, об альтруизме русской души. Нет, все это не простые слова для Семба, не либеральная фразеология. Семба действительно глубокий идеалист, каким был Жорес.[5] Этика и эстетика играют в его жизни, его деятельности, его мировоззрении чрезвычайно большую роль. Быть может, его блестящая ирония, его парадоксы, его шутка даже вредят ему в этом смысле.[6]

Семба гораздо серьезнее своего слишком яркого наряда, хотя, быть может, именно этот наряд, такой изящный и такой вместе общедоступно-привлекательный, и сделал его первым человеком Французской социалистической партии после Жореса.

II

Я не сказал бы, что Семба и Гед — полная противоположность. Но все же во многом они действительно контрастируют. В Семба живет дипломат, он осторожен и сдержан. Гед весь пылает. Он не может и не хочет скрывать чего бы то ни было, он договаривает до конца, ставит точки над i, не чувствует себя ответственным министром, остается, как всегда, агитатором. Семба в высокой мере присуща ирония, несколько холодное остроумие. Гед никогда не шутит и очень редко смеется. Если смеется, то в большинстве случаев желчно. Он страшно серьезен в своем постоянном, юношеском, странном в этом старике кипении. Но вместе с тем — и тут они словно на мгновение меняются своими ролями — Семба по своим воззрениям откровенный идеалист, а Гед — научный социалист, человек догмы, фанатик марксистского материализма.

Но меняются они ролями только на минуту. И вот уже оба соприкасаются в одном пункте, который является, быть может, существеннейшим, а потому и не допускающим определения двух вождей современного французского социализма как противоположностей. Действительно, за материализмом Геда лежит пламенный энтузиазм, неукротимый порыв к справедливости, сердце, полное любви, сострадания и надежды. Лицо Геда не обращено к прошлому, он сравнительно мало занимается и анализом настоящего. Его глаза постоянно вперены в будущее. Он прежде всего пророк коллективизма. Во всяком случае движущей силой в его душе является любовь, жажда улучшения, возвышения жизни. Но то же самое представляет собой и святая святых Семба.

Не так-то легко было отыскать «министерство без портфеля». Я при этом попал даже в смешной просак. По меньшей мере трех ажанов спрашивал я о министребез портфеля. Но так как в мозгу моем сидел еще и министр труда, то четвертого я спросил о министребез работы, чем его немало насмешил. Смеяться-то он смеялся, но указаний мне не мог дать никаких. Отправился я в мэрию, оттуда в муниципальную полицию. Подозрительный субъект, прозванный «центральным комиссаром», очевидно долженствующий знать, где кто живет, глубокомысленно подумав, высказал наконец мысль, что мосье Жюль Гед должен жить в отеле «Байон». В отеле «Байон» мне сказали, что «министерство без портфеля» помещается там же, где и министерство общественных работ. Вот тебе раз! Исходить чуть не весь город и вернуться в то самое здание, откуда вышел! Однако и это оказалось неверным. Наконец, швейцар министерства догадался послать меня в префектуру. Действительно, «министерство без портфеля» устроилось там.

Я прошу, однако, читателей принять во внимание, что моя обмолвка насчет «министерства без работы» отнюдь не имела под собой почвы. По-видимому, в этом министерстве работают не меньше, чем в других. В четырех больших комнатах идет невообразимое щелканье пишущих машин и, не разгибая спины, что-то пишут, читают, считают многочисленные молодые люди. Жюль Гед, наверное, взял на себя большую и ответственную часть каких-либо непредвиденных задач правительства, потому что иначе, конечно, он не назвал бы своего нынешнего положения «боевым постом»…

Самое отрадное впечатление получил я при первом же взгляде на Геда. Последний раз я видел его года два тому назад. Он был желтый, как лимон, показался мне невероятно утомленным. Несколько слов, которые он сказал тогда, он выкрикнул фальцетом, ужасно волнуясь и жестикулируя с болезненной нервностью.

Ничего подобного теперь. Давно уже я не видел Геда таким здоровым, молодым и бодрым. Опять под его бровями горят эти добрые глаза. Опять развеваются его волосы, словно под ними проходит дыхание каких-то мощных веяний будущего, опять поражает сухой энергией линий это орлиное лицо, обрамленное внизу бородой пророка Ильи.

Говорит Гед с огромным увлечением, и сразу же становится ясным, что я не смогу использовать и четвертой части того, что он мне говорит, что притом придется использовать лишь четвертую часть, наименее интересную. Но и она, конечно, остается интересной.

«Все остается верным в нашем анализе, — говорит Гед. — Война имеет чисто экономический характер, ее внутренние причины вытекают из столкновения материальных интересов. Что бы там ни говорили, но Англия никогда не вступила бы в эту войну, если бы успех в ней не обещал ее буржуазии сохранения мирового господства на морях. Германия спровоцировала войну в момент, казавшийся ей наиболее удобным, потому что с ее быстро растущим населением, мощно развивающейся промышленностью она задыхается, хочет найти себе простор. Экономика — это, так сказать, генерал-бас истории. Германия вместе со своим экономическим владычеством несет господство грубых форм, в ней феодализм оказался невероятно живучим. Но война ведется и должна вестись со всей энергией для защиты стран и для нанесения решительного удара Германии».

Не все, конечно, верят в то, во что верит Жюль Гед. Но когда я смотрел в эти горящие глаза, следил за этими красноречивыми руками, рисующими что-то впереди, я невольно сознавал, что энтузиазм это подлинный, что передо мною совершенно убежденный человек.[7]

«Киевская мысль», 16 декабря 1914 г.

У генералиссимуса Жоффра[*]

15 журналистов, ездивших по приглашению генерального штаба на фронт, были приняты генералиссимусом Жоффром[1].

Большинство из них передает об этом свидании с напыщенным пафосом. Этот тон, конечно, понятен ввиду обуревающих французские сердца чувств, но как с художественной точки зрения, так и с точки зрения информационной он несомненно вреден. Больше всего равновесия сохранил сотрудник «Юманите»[2] Фижак. Мне сдается, что он точнее всех уловил и характер, и обстановку приема, отметив некоторые тонкие черты, по-видимому сознательно опущенные другими.

Телеграмма Фижака послана из Нанси. Но само собою разумеется, неизвестно, где произошло свидание генералиссимуса с журналистами.

«Главная квартира, где поселился главнокомандующий, вовсе не труднодоступна. Вы удивились бы, если бы увидели, до чего проста и строга его внешность. Никаких шумно и торопливо куда-то спешащих офицеров, никакого ненужного и беспорядочного движения. Около узкой решетки один-единственный чиновник. Дальше двор с тремя или четырьмя солдатами, ожидающими поручений. В огромном ангаре стоит автомобиль, тщательно осматриваемый механиком. Затем другой двор, совершенно пустой, на который выходят окна двухэтажного дома. Из одного из окон устремляется в пространство сноп проводов. Мы всходим по широкой кирпичной лестнице с голыми стенами, лишь небольшая часть которых закрыта ковром. После нескольких минут ожидания дверь полуотворяется: „Войдите, господа…“

Мы проходим несколько метров по полутемному коридору и входим в большую, обильно освещенную широкими окнами комнату, служившую, по-видимому, прежде классом. На стене еще остались две черные доски, на которых сейчас приколоты карты обоих театров войны. В углу стол с бумагами и книгами и простая чугунная печка.

Генерал Жоффр здесь совершенно один. Он делает несколько шагов навстречу нам:

— Господа, благодарю вас за посещение. Я рад вас принять. Вы уже видели кое-что и еще увидите интересные вещи. Это позволит вам опровергнуть выдумки немцев. Вы должны восстановить истину. Надо говорить правду.

Генералиссимус умолк. Он слегка кивнул головой и полуобернулся, давая понять, что аудиенция окончена.

Тогда один из наших коллег выступил вперед и обратился к генералиссимусу с речью, поздравляя его с получением отличия, а именно военной медали, врученной ему президентом Пуанкаре[3] накануне.

— Это не имеет никакого значения, — сказал генералиссимус. — В настоящий момент ничто не имеет значения, кроме задачи обеспечить спасение родины…

Один из нас счел нужным воскликнуть: „Что уже достигнуто!“

Генералиссимус, слегка сморщив брови, бегло взглянул на прервавшего его и не произнес ни слова.

Свидание было окончено. Присутствовавшие при нас иллюстраторы просили его позволить им снять его. Он позировал им несколько минут, и мы лучше могли рассмотреть человека, который управляет французской армией.

Он большой и несколько тяжелый. У него сильная голова с выпуклым лбом и очень светлыми голубыми глазами, смотрящими из-под бровей-кустов. Нос узкий, у основания расширяется до белокурых, сильно поседевших усов. Волосы его также белокуры, с обильной проседью. Под губами небольшая бородка „муш“, смягчающая впечатление широты его крепкого, упрямого подбородка.

Костюм самый простой: черная куртка с тремя звездами на рукаве, воротнике и эполетах, тонкий золотой галун. Ни одного ордена. Генерал жестикулирует редко, говорит медленно, басом. Голос выдает его припиренейское происхождение (как известно, Жоффр по нации своей каталонец). Фотографы окончили и уносят с собой свой исторический документ. Мы уходим из генеральной квартиры, все такой же мирной и молчаливой, и отправляемся вновь на поля битв, каждая деталь которых известна только что покинутому человеку, избранному, чтобы отбросить нашествие…»

«Киевская мысль», 11 декабря 1914 г.

В бомбардируемом Реймсе[*]

Для меня выяснилось с полной определенностью, что, пока Реймс бомбардируется, мне попасть в него будет нельзя. Власти находят легкомысленным пускать журналистов в город, где не проходит дня без того, чтобы несколько человек не оказались убитыми. Я ссылался, конечно, на то, что нейтральных журналистов генеральный штаб сам возил в Реймс и именно во время бомбардировки. Но, как мне разъяснили, здесь настойчивые просьбы журналистов встретились с необходимостью установить некоторые факты перед лицом нейтральных стран всего мира. Вперед же рисковать нашей драгоценной жизнью признано, кажется, ненужным и недопустимым. Тем не менее считаю я нелишним привести для читателей лучшее, на мой взгляд, описание визита журналистов в бомбардируемый Реймс, данное редактором «Journal de Genève»[1] Ваньером.

«Мы прибыли в Реймс по суассонской дороге, тянущейся по левому берегу Весли. Было уже за полдень. Пройдя многолюдное и оживленное предместье, мы вышли на правый берег реки и пошли вдоль бульвара.

Здесь все словно вымерло. Ни одного прохожего. Дома заколочены. В некоторых окна забиты досками, чтобы защитить их от взрыва гранат. Мы завернули направо, в широкую улицу с аркадами, носящую имя „Druet d'Erlan“. Первый дом направо, „Hôtel Continental“, буквально изрешетили бомбы. Двумя шагами дальше — „Hôtel du Nord“, где мы и остановились. Второй этаж его совершенно разрушен, но rez-de-chaussée остался нетронутым. Пока мои товарищи заказывают обед, я отправлюсь шататься под аркадами. Все магазины заперты. Молчание смерти и безмерная скорбь нависли над городом. Однако вот лавочка. Ее металлические шторы опущены, но дверь открыта. Я вхожу. Здесь продаются иллюстрированные открытки. Я восхваляю мужество молодой продавщицы, оставшейся на своем посту в такое время. „О, — отвечает она, — надо же чем-нибудь существовать. Вы ведь знаете, что вся эта история тянется вот уже три месяца“.

— Но сегодня, — говорю я, — не стреляют.

— Подождите, это начинается всегда после полудня.

В отеле „Континенталь“ обед необычайно оживленный. Один офицер своими рассказами о жизни в траншеях заставил нас хохотать до слез… Бьет два часа. Вносят черный кофе. И в это же самое мгновение страшный грохот потряс дом и заставил нас вскочить на стулья. Одна граната разорвалась на улице Châtinisle в двух шагах от отеля.

Прибежал наш шофер и рассказал, что видел, как рухнула целая стена. „Так и есть, — говорит хозяйка отеля, — они всегда начинают в это время“. И совершенно спокойно, обычным тоном предлагает нам ликеры и кофе. Второй взрыв. Небольшой промежуток — и третий взрыв, такой сильный, что дрожат стекла в окнах и посуда на столе. В залу вошел жандармский офицер. В руках у него маленький осколок гранаты, упавший в его экипаж.

Мы поднимаемся, чтобы идти к собору. „На ваш страх и риск“, — предупреждает сопровождавший нас офицер.

Жители Реймса знают, что немецкие батареи расположены с восточной стороны города и что, стало быть, дома, фасады которых обращены к западу, подвергаются меньшей опасности от бомбардировки.

По дороге в западную часть города мы пересекаем площадь Druet.

Множество людей бежит под грохот канонады, останавливается под аркадами и оглядывается. Еще мгновение — и улица уже почти пуста. Под аркадами осталось лишь около дюжины зрителей. Они ждут. Их лица полны скорби, гнева и боли. Три месяца жители Реймса присутствуют при том, как их родной город, полный прекрасной старины, разрушается камень за камнем. Они присутствуют при этой нестерпимой пытке, бессильные помочь, находясь сами под постоянной угрозой быть убитыми тут же каким-нибудь осколком гранаты или быть погребенными под развалинами собственного дома.

Закоулками мы пробиваемся к собору. Не буду останавливаться на описании публичных и частных зданий, опустошенных или совсем разрушенных бомбардировкой. Их достаточно дано и без меня. Разрушены дворец архиепископа, театр, госпитали, казармы, мастерские, музеи, старые отели, крыши которых сорваны, а покосившиеся стены падают, источенные огромными бесчисленными дырами. Но есть кварталы, которые благодаря своему выгодному расположению остались совершенно нетронутыми, и видно даже несколько открытых магазинов и кафе.

Но большая часть домов остается заколоченными, окна закрытыми и часто даже забитыми, как кирасой, досками. Мы углубляемся все дальше в пустынные улицы, где царят молчание и траур. Время от времени, все с большими промежутками, раздается выстрел и вслед за ним страшный взрыв разорвавшейся в какой-нибудь части города бомбы.

Потом опять гробовое молчание. Только звук наших шагов раздается на тротуаре.

Мы проходим к собору узкой улочкой, на которой находится отель „Lion d'or“. Как раз перед отелем разорвалась граната. Она вырыла яму в мостовой, а осколками проделала широкую трещину в стене дома.

Какой-то человек стоял неподалеку. Снаряд почти целиком попал ему в лицо, и он упал навзничь на тротуар, где кровь его гигантским красным пятном расплылась по белой штукатурке. Его перенесли в вестибюль отеля. Один из моих товарищей оказался врачом и сейчас же освидетельствовал его рану. Ему проломило висок. Положенный на спину, несчастный кричал и извивался от боли, конвульсивно сжимая руки, красные от крови, потоком бегущей у него из раны.

Две другие гранаты, судя по обломкам огромные, упали за несколько минут до нашего прибытия около собора. Одна на кафе „Св. Реми“. Его хозяин как раз уехал этим утром. Взрывом перебило все окна и разбросало далеко вдоль улицы ставни, защищавшие передний фасад. Порог был буквально усыпан разбитыми стеклами и досками. Одна бомба упала к ногам статуи Жанны д'Арк[2] и проделала дыру в мостовой. Статуя не тронута.

Утверждали, что французы поставили пушки на соборную площадь и что только для того, чтобы уничтожить эту артиллерию, была предпринята сентябрьская бомбардировка. Собор окружен с трех сторон высокими домами, от которых он отделен только узкими улицами. Совершенно очевидно, что с этих сторон было невозможно организовать артиллерийский огонь, без того чтобы не разрушить домов на довольно обширном пространстве.

Правда, перед собором есть площадь, на которой можно было бы поставить батарею, и оттуда вдоль улицы Liberger. Но эта улица расположена к юго-востоку, т. е. как раз в направлении позиций, занятых во время бомбардировки французами. Во всяком случае вот уже прошло два месяца. В городе нет больше войск. А бомбардировка тем не менее продолжается. И сегодня еще, 27 ноября, упало три бомбы на площади, всего в нескольких метрах от здания.

Изумительная церковь со своим тройным порталом, украшенным неоценимыми скульптурами, разрушена не в такой уж сильной степени, как это предполагали в первое время. Метрах в 200 можно было бы даже думать, что она цела и невредима. Но вблизи видно, что несчастье непоправимо.

Пожар лесов, окружавших одну часть здания, обжег стены во всех направлениях, так что они то и дело распадаются на массы осколков, подымающих облака пыли.

Одна часть фасада кажется словно выскобленной беспощадной рукой, а длинные расползающиеся трещины кажутся проказой, заразившей уже одну часть здания и продолжающей без конца грызть ее.

Левый портал буквально уничтожен пламенем, главный изуродован в нескольких местах. Правый цел. Прекрасная группа „Распятие“, составленная из семи статуй, украшавшая фронтон левого портала, серьезно ранена. Римский солдат, державший стрелу, потерял руки, плечи и голову.

И никогда картина разрушения и великой скорби не производила на меня более трагического впечатления, чем здесь, на этом погубленном фасаде, перед покинутой площадью, пропитанной запахом пороха и пожара, среди этого терзаемого города, который сам уже становится для вас истекающим кровью, агонизирующим живым существом.

Канонада прекратилась. На улице Liberger жители вышли из домов. Вот молочница храбро проталкивает свою тележку по гипсу и обломкам, громко звеня колокольчиком. Нам сообщили, что еще один человек убит совсем поблизости.

Однако время уезжать, покинуть Реймс, окунуться в сырой туман, ночь, в мир полей и лесов».

«Киевская мысль», 23 декабря 1914 г.

Декларация французских социалистов[*]

Передаю здесь наиболее существенную часть из декларации французской социалистической фракции[1].

«Война не утомит нас, — говорится в декларации, — ибо мы знаем, за какое будущее боремся. Мы боремся за то, чтобы независимость и единство Франции были обеспечены раз навсегда; за то, чтобы отторгнутые против их собственной воли провинции могли свободно вернуться в лоно общего отечества; за то, чтобы было признано право свободно располагать своей собственной судьбой. Мы боремся за то, чтобы прусский империализм больше не затруднял свободного развития народов. Мы боремся за то, чтобы эта жестокая война была последней войной. Мы боремся, как неутомимо боролись в прошлые годы все вместе, чтобы грядущий мир был не лживый мир вооружения, а чтобы в Европе и во всем мире воцарился спокойный мир. Мы боремся, наконец, за то, чтобы под сенью мира воссияла справедливость; за то, чтобы нашим детям не приходилось больше опасаться сокрушительного возврата варварства».

В «Gazette de Lausanne»[2] появилась беседа с австрийским дипломатом, которой Клемансо придает значение. Австрийский дипломат будто выразился в том смысле, что Австрия охотно свергла бы иго Пруссии, если бы она была уверена, что Тройственное Согласие обеспечит за нею территориальную неприкосновенность.

«Киевская мысль», 15 декабря 1914 г.

Заседание парламента[*]

Бурбонский дворец осаждается массой публики. На трибуне иностранных журналистов, рассчитанной не более как на тридцать человек, сидит не менее шестидесяти. А между тем довольно многочисленный контингент русских журналистов представлен всего 5–6 лицами. Остальные «не попали».

Ложа дипломатов тоже переполнена. Впереди всех сидят посланники — японский и новый американский. Множество дам. Как, впрочем, и на других трибунах.

Перед началом заседания мы присутствуем при обычной, но в этот час особо торжественной церемонии демократически-военного характера: это вход президента палаты как представителя и, так сказать, олицетворения ближайшей к народу и верховной власти — парламента.

В «Salle de pas perdu», по диагонали ее, становятся В два ряда солдаты. Раздается команда — и, со своеобразным щелканьем, в один миг к ружьям приставлены штыки. Новая команда, бьет барабан и играет рожок, солдаты берут на караул, офицеры салютуют шпагами, и предшествуемый квесторами,[1] окруженный секретарями Поль Дешанель[2] — «изящнейший из демократов», как его называют, — со скромным достоинством проходит вдоль шеренги в залу заседания.

Дешанель уже в президентском кресле, а зала лишь медленно наполняется. Зато в ней в конце концов оказывается совсем мало пустых мест. Не пришло разве несколько больных. Пустуют, правда, места де Лори и 3–4 других, сплошь социалистических представителей промышленного рабочего севера, задержанных немцами в качестве заложников. Два депутата сумели ускользнуть из немецких лап, приехали сюда из Алансона и служат предметом дружеских оваций. Три депутата — Гужон, Пруст и Делоне — убиты на войне. Входят министры. Вот суетливо пробегает по трибуне Мильеран,[3] коренастый, в коротком пиджаке и со своей седой большой головой и толстым носом несколько утиной формы. Клемансо называет его диктатором Франции.

Рибо,[4] со своей прекрасной седой головой, тощий, дугообразный. Когда ему пришлось позднее стоя выслушивать поминальные речи Дешанеля, он качался вперед и назад, словно колос под ветром. А когда он читал свой законопроект, бумага дрожала в его руках, как осиновый лист. Он совсем дряхл. И, надо признаться, удивительно, какую интеллектуальную энергию сохранил он. Потому что он далеко, далеко не декоративный министр финансов. Это человек, к которому обратились за руководством, как к лицу высококомпетентному, мощные финансовые круги.

Делькассе[5] сидит неподвижно в своих огромных очках и со своими огромными усами.

Вивиани,[6] в черном сюртуке, широкий, и, несмотря на свое наименование «гасителя звезд», удивительно какой-то клерикальный и в своей наружности, и даже в своей манере говорить, нечто вроде протестантского пастора, садится между Мильераном и Рибо.

Гед и Семба на второй скамье. Гед очень сутулится, но бодр.

Зала полна. Сверху, как во всяком партере, бросается прежде всего в глаза огромное количество лысых голов. Странным образом, по направлению к крайней левой, количество лысых голов уменьшается, и на социалистических скамьях преобладают сравнительно молодые, черные и белокурые шевелюры. В зале стоит гам.

Наконец звонок президента, Дешанель встает и, с присущей ему элегантной торжественностью, произносит свое вступительное слово.

Дешанель очень хороший оратор. Он и хороший литератор. Его речь написана с подъемом и в хорошо обработанных фразах. Но то, что она написана, что ему приходится читать ее с листа, крайне вредит впечатлению. Уж лучше при таких условиях не пускаться ни на какие ораторские приемы. Но различные регистры — трогательный, полный пафоса, скорбный, угрожающий и т. д. — производят впечатление чего-то актерского, подготовленного именно потому, что листки бумаги чередуются в руках председателя, и он иногда откладывает их с торопливым шелестом, когда ритм его речи становится ускоренным.

Аплодисменты гремят чуть не после каждого слова.

Обе речи Дешанеля, вступительная и поминальная, имели, так сказать, чисто ритуальный характер. С гораздо большим вниманием вслушиваются публика и журналисты в речь Вивиани. Я здесь не вхожу в разбор ее политической программы. Сначала она была изложена с тем же сдержанным пасторским искусством, с каким Вивиани теперь всегда держится.

Мне вспомнился один митинг в «Тиволи-вокзале»… Это было, пожалуй, лет 18 тому назад. Вивиани говорил там огненную речь, ярко оппозиционного характера. В зале было душно. Недолго думая, в промежутке между двумя положениями, Рене Вивиани с чисто итальянской живостью сбросил с себя пиджак, расстегнул воротник, сдвинул манжеты рубашки выше локтей. Дав себе таким образом волю и яростно жестикулируя над головами тысячной толпы своими волосатыми руками, Вивиани продолжал бросать в аудиторию горячие периоды своей агитационной импровизации.

Теперь он стоит в своем длинном сюртуке, вытянувшись, словно служит обедню, и голосом нюансирующим, но выдержанным читает свою обдуманную в каждой детали дипломатическую декларацию, которую слушает буквально весь мир. Вивиани в этот момент — Франция!

Ни за что не подумал бы я, Что это тот же человек.

Конец сеанса представлял из себя простое дефиле министров, читавших неразборчиво заглавия своих проектов, передавая их председателю. Правая и центр воспользовались этим моментом для того, чтобы встретить громом аплодисментов своих любимцев — Мильерана и Рибо. Наоборот, самый молодой из министров, чистой воды радикал, Мальви[7] был встречен полным молчанием и ушел на свою министерскую скамью со сконфуженной развязностью. Министры-социалисты не имели, со своей стороны, никаких проектов.

В «Salle de pas perdu» очень оживленно. Что касается французов, то они находят заседания великолепными. «О, вы знаете, — говорит один из них, — как надоела эта вся парламентская перебранка. Как отдыхаешь душой при этом единстве».

А мне вспоминаются не без грусти те бурные заседания, когда полукруглая зала с ионическими колоннами переполнялась кипучими страстями, когда гремел великий голос Жореса и когда вы чувствовали, что присутствуете при подлинной драме, драме подлинного исторического значения. Бывали, конечно, перебранки, была, конечно, своя доля политиканских мелочей и дрязг, но была борьба между важнейшими элементами общества через посредство ее типичнейших и довереннейших выразителей.[8]

О, конечно, и заседание 22 декабря — заседание историческое. Оно подтвердило с очевидностью, что Франция едина перед лицом опасности, что она твердо намерена победить и что все другие задачи отошли пока в сторону. Но вот и всё. Это много, но все-таки это превращает заседание в несколько своеобразную демонстрацию, в простой символ: в зале заседаний ничего не делалось, ничего не решалось. Все было сделано и решено заранее; палата собралась для того, чтобы сказать свое единодушное «да» правительству, и только. Можно сказать, что пока внутренняя жизнь страны замерла. И палате остается только быть украшением на военном мундире, в который страна облеклась. Не реальным оружием, не реальным органом. Хотя, конечно, для будущего важно, что правительство с такой яркостью и недвусмысленностью заявило, что теоретически власть все-таки целиком остается в руках народных представителей.

Старик Мейер[8], напоминающий живописную руину, но по-прежнему украшенный безукоризненным цилиндром, баками и моноклем, показывает себя. Когда-то он был самым ярким представителем парижского «эспри». Но, хотя и сейчас он, номинально по крайней мере, редактор великосветского монархического «Галуа», его никто не хочет слушать. Он рад, когда какой-нибудь иностранец или новичок узнает его и останавливает на нем глаза. Ведь он все еще считает себя одной из достопримечательностей Парижа. Тогда он подходит к какой-нибудь группе журналистов и, стараясь придать голосу историческую важность, говорит какие-нибудь пустяки. Совсем в другом стиле представитель нынешнего живого «эспри»: это человек с сократовским лицом, неуклюжий, плохо одетый, но с глазами иронически сверкающими за сползающими на кончик носа очками и с совершенно неистощимым родником шуток, которыми он сыплет и наделяет коллег-журналистов. Очень недурно было бы поставить их рядом: оба они евреи, усыновленные Парижем. Каждый в свое время приобрел славу импровизаторов разных «мо»[9] и характеристик; один хранит старомодную элегантность Третьей империи,[10] тем более аристократическую, что старомодную, другой — ультрадемократ с ног до головы. Но выцветшие суждения первого не слушает уж никто, вокруг другого собираются кружки журналистов самых разнообразных направлений и самых различных стран, улыбки не сходят с их лиц, и чувствуешь, что некоторые соображают, какое употребление сделать в своей статье из какой-нибудь неожиданной выходки этого курьезного и изобретательного человека. Если бы Мейер подошел к одному из таких кружков, он был бы, наверное, шокирован жанром Раппопорта, а Раппопорт, наверное, нашел бы какую-нибудь, может быть, жалостливо-безобидную, но тем не менее меткую стрелу для престарелого властителя скипетра остроумия.

«Киевская мысль», 31 декабря 1914 г.

Прогулка по берлинским улицам[*]

В одном из последних номеров «Journal de Genève» сотрудник этой газеты, только что вернувшийся из Германии, дает живое описание внешнего облика нынешнего Берлина. Свежих сведений об этом у нас очень мало, как и в России, конечно. К тому времени, как читатель будет иметь перед собою эту статью, со времени ее описания пройдет не более трех недель. Вряд ли за это время что-нибудь очень существенно изменится. Картина, таким образом, имеет характер живейшей современности.

«Когда-то, еще в мирные времена, — говорит сотрудник „Journal de Genève“, — я часто посещал Берлин. И всякий раз я с одинаковым изумлением констатировал необычную оживленность улиц, плотность толпы и вместе с тем удивительный порядок, с которым совершалось движение трамваев. Главные улицы были буквально запружены народом, а мостовые стонали и дрожали от грохота проходящих автобусов, автомобилей и ломовых телег. Можно было подумать, что это шумное оживление Парижа — единственное, впрочем, сходство, на которое может рассчитывать город Гогенцоллернов[1]. Кропотливая чистота улиц, кротость толпы, готовой повиноваться одному повелительному жесту полицейского, медленный, но непрерывный марш пешеходов, деревянная выправка офицеров — все это вместе взятое составляло характерный ансамбль, невольно запечатлевающий в памяти живой образ северной столицы.

Сейчас я ожидал найти в нем глубокую перемену. Однако на взгляд поверхностного наблюдателя незаметно никакого изменения, оживление улиц не кажется ни уменьшенным, ни замедленным. Трамваи следуют один за другим с прежней правильностью, и сложное созвездие „Potsdamer Platz“, где перекрещиваются, удваиваются и запутываются восемь линий, все также вызывает чувство мучительной неуверенности, умеряемой авторитетом полицейского, останавливающего одним жестом или даже взглядом автобусы, трамваи и прохожих.

Я медленно, шагом пробираюсь по этой нескончаемой Лейпцигштрассе, знаменитой в Берлине тем, что на ней высятся дворец палаты господ и импозантные магазины Вертгейма, регулярные ликвидации которого доставляют столько радости берлинским женщинам, жадным до всяких „оказион“. Магазины, высокие, суровые стены которых украшены наполовину не обтесанными статуями, буквально запружены толпой. Гиганты швейцары отворяют и затворяют двери. Около выставок давка. Последняя новость имеет ошеломляющий успех. Это огромная витрина, на которой при помощи разрисованных полотен и солдат из картона представлен немецкий бивуак, где-то в Бельгии или во Франции. Одетые в серое солдаты, вышиной в 30 сантиметров, имеют сложные и смешные в своей суровости позы. Вот, например, группа курящих трубки. Они засели в чем-то вроде шалаша, сделанного из ветвей и покрытого сверху соломой. Вот другая группа приготовляет пищу, и на огне, представленном красной электрической грушей, дымится суп, дым представлен паутиной ваты, спускающейся сверху. Вот уланский патруль верхом на игрушечных лошадях с колесами. Между ними крестьянин, взятый в плен. Руки его связаны за спиной. В одном углу, немного в стороне, офицеры с моноклями в глазах изучают карту. А на заднем плане виден часовой в своей серой шинели с ружьем на плече, смотрящий вдаль, туда, где нарисованный на полотне дым должен изображать деревни в пламени.

Это грубое построение пользуется бешеным успехом, могу смело сказать — „колоссальным“. С утра до вечера не менее ста человек толпится, давя друг друга, на пространстве 20 метров, чтобы полюбоваться этим шедевром. И мамаши проталкивают своих детей в первые ряды, чтобы показать им солдат в сером, курящих трубки.

Витрина по соседству пользуется не меньшим успехом. Здесь разложены рождественские игрушки. Скоро они будут покачиваться на зеленых свежих ветвях зажженной елки в теплых радостных жилищах, в то время как детские голоса будут петь „О, Танненбаум! О, Танненбаум!“

Но в этом году немецкие детишки не получат столь дорогих нашему прошедшему детству ящиков с подарками, книг с описанием путешествий, снабженных фантастическими иллюстрациями, мирных кроликов или не менее евангелических барашков. Нет, им подарят, без сомнения, эти сверкающие остроконечные каски или эти ружья, кирасы и пушки, которыми сверху донизу унизана бесконечная выставка.

Год войны — благословенный год для мальчиков только, конечно, так как девочки, как и в обычное время, будут довольствоваться своими светловолосыми куклами и принадлежностями хозяйства. Уже сейчас можно встретить на улице малютку, можно сказать, не выше вершка ростом, одетого в серую униформу и украшенного остроконечной каской. Если мальчик носит при этом очки для исправления глаз, можно вполне подумать, что это старик, ставший совсем маленьким.

Парфюмерные магазины кажутся относительно пустыми. Не из патриотизма ли парфюмеры сняли с витрин красивые флаконы, наполненные цветочными эссенциями, чудные парижские флаконы, отделанные, как бриллианты, и скрывающие за своими блестящими гранями квинтэссенции цветов Грасса и Ниццы? Нет, патриотизм не имеет ничего общего с этим исчезновением. Это война сыграла с вами дурную шутку, немецкие женщины, у вас не будет больше знаменитых французских духов Пиве и Галле, потому что их вообще нет больше в Германии.

Магазины мод и дамские портные возвестили новую эру. „Кончена парижская мода, — выкрикивают берлинские портные, — недостойная немецких женщин“. Здесь изобрели новую великую моду — берлинскую и, чтобы отпраздновать это событие, лансировали серый цвет — военный. И все так называемые элегантные берлинские женщины носят теперь серый цвет, ставший эмблемой. Им недостает только надеть остроконечную каску на свои светлые волосы.

В магазинах прибавился еще один предмет потребления — это железный крест. Его вы видите повсюду. В табачных лавочках, где он выставлен на всех разноцветных коробках, на выставке кожаных изделий, где он приклеен, отпечатан, выгравирован, оттиснут на всех кожаных изделиях, в писчебумажных магазинах, в которых он предлагается под видом календаря войны, блокнота, как привеска к карандашу или ручке, как украшение к бювару. Он царствует повсюду, говорю я вам, он начинает, наконец, преследовать вас. Мужчины носят его на шляпах, на том месте, где раньше они прикрепляли перо или маленькую „бритвенную“ кисточку, женщины украшают им свою грудь и закалывают в виде булавки под подбородком, даже дети носят их на своих каскетках.

На Фридрихштрассе в окнах „Local Anzeiger“[2] вывешена импозантная по своей величине географическая карта. Положение армии указывается при посредстве шнурка, цвет которого определяет национальность воюющих сторон.

Со стороны французской бело-красно-черный шнурок выходит из Базеля, обвивает Вожи, замыкает в своих извилинах Бельфор, Эпиналь и Верден, проглатывает Реймс, спускается ниже, к Компьену, потом слегка поднимается, чтобы прямой дорогой промчаться к Кале, который он и ужалил.

— Невозможно!!!

В Сербии желтый и черный шнурки попирают дерзко почву страны, от которой не остается уже почти ничего, кроме маленького каре вокруг Ниша.

500 человек, по меньшей мере, беспрерывно толпятся вокруг этой карты, изучают ее, верят ей и восхищаются ею.

В обычное время мюнхенские и берлинские рестораны предоставляют людям, желающим насытиться, почтенные по своим размерам порции мяса. В настоящее время цены, правда, не увеличены по карте, но порции зато уменьшены вдвое, и не могу не сознаться, что я с некоторым даже волнением созерцаю свой эскалоп. Несомненно, если бы у меня был немецкий аппетит, он показался бы мне довольно худощавым. Прислуживавшая мне девушка смотрит на меня с лукавым видом. И она объясняет мне, что цены на мясо немного повысились, но что это ничего не значит, т. к. по карте они не изменились нисколько. Никто не жалуется, кажется, никто даже ничего не замечает. Счастье, что не увеличились цены на пиво. Какое потрясение произвело бы это! Вот когда можно было бы сказать, что наступил конец всему! Гулянье „Под липами“[3], несмотря на сырость и холод, довольно оживленно: много экипажей, несколько автомобилей, оставляющих после себя удушливый дым. Вот какое-то скопище у памятника Фридриху Великому[4]. У подножия статуи расставлено шесть пушек, отнятых у бельгийцев. Неутомимая толпа рассматривает их. Разносчики предлагают вам иллюстрированные открытки, изображающие выставку этих трофеев; они вкрадчивы, настойчивы и даже слегка властны: ведь сбор идет в пользу Красного Креста, и это дает им полное моральное право навязывать свой товар.

Перед дворцом кронпринца выставлены две французские 75-мм пушки, которых искривленные и изъязвленные щиты указывают на то, что они побывали в бою. Перед дворцом императора выставлено 14 захваченных пушек. Преподаватели приводят сюда школьников и докторальным тоном преподают им уроки войны. Мальчуганы слушают, правда мало понимая, но забавляясь тем, что ласкают серые дула пушек. Кончена лекция, и вся банда стройными рядами, в такт топая каблуками, направляется дальше, к статуе старого Фрица[5], перед которой они, несомненно, услышат столь же поучительный и научно серьезный военный урок.

В настоящее время преподаватели организуют сражение между двумя лагерями — французами и немцами; но так как никто из мальчиков не хочет быть французом, то надзиратели придумали, что французов должны будут изображать в наказание за всякую провинность. Часто встречаешь этих детишек, увешанных своими военными игрушками и марширующих по улицам с пением „Wacht am Rein“.

Прусский милитаризм продолжает свое дело».

«Киевская мысль», 22 декабря 1914 г.

Дух в немецкой армии[*]

Среди военных специалистов, следящих за развитием военных действий, выдающееся место занимает высший офицер, публикующий 2–3 раза в неделю большие статьи в «Secolo» под заглавием «Ноте милитари», скромно подписывающийся двумя звездочками.

Обстоятельные, проницательные, свидетельствующие о большом военном образовании, заметки эти носят ярко выраженную германофильскую окраску.

Не то чтобы автор давал в своих статьях волю своим политическим симпатиям. Уже одно то обстоятельство, что он сотрудничает в «Secolo», журнале, более других трудящемся над вовлечением Италии в войну со стороны Тройственного Согласия[1] свидетельствует о том, что политически автор вряд ли большой друг центральных монархий. Но он их военный ученик, он привык относиться снизу вверх к их стратегии, их организации, их подготовленности. Порою он просто отказывается верить очевидности. Так, например, он отрицал существование победы при Марне[2]. Для него движение к Парижу прошло слишком быстро, а потому и без достаточной твердости благодаря отсутствию серьезного сопротивления. Затем-де такое сопротивление наконец выяснилось. Немцы должны были идти именно так далеко, как им позволяли. Будучи оставлены значительными попытками обороны, они естественно должны были попятиться до первой выгодной для них позиции, каковой и была для них позиция на Эне. К тому же быстрый марш армий фон Клука[3] и Бюлова[4] оказался не в полном соответствии с движением восточных армий, задержанных под Верденом. Поэтому итальянский эксперт предсказывал взятие Вердена, а затем новое движение на Париж. К взятию Антверпена он отнесся как к интермедии и прелиминарию[5] и заметил лишь, что вот-де чем объясняется отсутствие колоссальных мортир и гаубиц перед Верденом. Теперь-де, обезопасив себя со стороны Антверпена, немцы примутся за Верден.

Равным образом автор твердо верит в чрезвычайную рациональность ведения войны немцами на польском театре военных действий. Он всячески смягчал значение победы над австрийцами[6], заявляя, что и здесь имело место просто предварительное столкновение, выясняющее настоящие позиции противников, для дальнейшего решительного сражения. Словно предвидя дальнейший успех на Висле, автор говорил, что немцы по отношению к Варшаве повторяют тот же вполне естественный прием, который употреблен ими в направлении Парижа. Идут, потому что пускают, и так далеко, как пустят, заметив серьезное сопротивление, отступят на заранее подготовленные и возможно более близкие к Варшаве позиции.

Тем более замечательно, что этот верный ученик и апологет немецкого генерального штаба в последнее время начал менять свои суждения о последовательности германского плана.

Несколько раз уже он неодобрительно отмечал какое-то нервное метание немцев с востока на запад, несколько раз уже с удивлением констатировал отсутствие быстрого успеха в местах, где таковой был необходим в самой высшей мере и не удавался, очевидно, не по отсутствию желания у генерального штаба. Но вот во вчерашнем номере «Secolo» появилась настолько замечательная, настолько важная статья того же автора, что я считаю необходимым привести вам некоторую часть ее. Я опущу те ее части, которые имеют отношение лишь к данному моменту, а возьму то, что имеет длительное значение, может быть даже, если автор прав, значение историческое.

Итальянский эксперт с удивлением констатирует, как я уже сказал, отсутствие быстрого успеха в действиях немцев в северной Фландрии.

«Какова причина этой неожиданной остановки, не предвиденной ни одним из военных критиков Германии? Объяснять ее единственно подкреплениями, полученными союзниками, или действием английской морской артиллерии — значит впадать в семплицизм.

В войне дело никогда не решается простым преобладанием численности на той или другой стороне. Кроме численности огромное значение имеет также организация, а главным образом моральный фактор. Оценить моральный фактор в его абсолютной величине, конечно, немыслимо, но относительные колебания его напряженности поддаются приблизительному учету. Приглядимся с этой точки зрения к немцам.

Характер, политическое воспитание, военная выправка делают из каждого немца солдата. Самоуверенность, субъективная убежденность в своем праве в этой войне, вера в генералов и конечную победу дает немцам большие моральные шансы на победу, не в меньшей мере, чем их число, вооружение, подготовка и т. д.

Но эти коэффициенты имеют характер сентиментальный и, стало быть, подвержены колебаниям. И вот мы не можем не видеть, что такие колебания действительно имели место за последнее время.

Дипломатическая подготовка войны уже сначала оказалась недостаточной. Затем и военное ведение ее, сперва бывшее слишком односторонним и явно лишенное способности приспособляться к неожиданным ситуациям, потом поразило всех своей разбросанностью, погоней за слишком большим числом объектов, действием в разных и часто меняющихся направлениях. Все это произвело депримирующее действие на немецкое чувство как в войске, так и в стране, все это потрясло доверие.

Прибавьте к этому неожиданное сопротивление Бельгии, страшные потери, явившиеся результатом массовых атак, притом еще потерявших всякий смысл после того, как неприятель привык к ним и приспособился их отражать. Припомним еще всеобъемлющую антипатию к немецкому правительству и его манере действия, которую никак нельзя скрыть. Немцам кажется, что война затягивается дольше, чем обещали, чем ожидали, что вести ее все труднее ввиду напора, организованного теперь уже с двух сторон, что внутренние потрясения, вызванные ею, становятся все более заметными, что положение еще ухудшается благодаря теперь уже совершенной неопределенности момента мира.

Как бы ни велико и ни напряженно было доверие в начале войны, с каким бы энтузиазмом ни были готовы на самоотверженность, под всеми этими ударами доверие не могло не пошатнуться как в простых сражающихся, так и в их руководителях.

Неужели вы допускаете, что немецкий генерал не поражен при виде того, что всякая его выдумка, всякий его замысел находят себе достойный ответ и не могут застигнуть противника врасплох? А ведь воображение имеет свои пределы. В тактике вовсе нет такого разнообразия приемов. Между тем страна уже дала свой максимум сил, как стратегия уже развернула максимум своего искусства.

Солдаты небезнаказанно были свидетелями бесконечного повторения тяжелых условий без результата, где товарищи падали в невероятном числе под ударами неприятеля, о котором сначала говорили с презрением и который оказался вполне достойным. Линии инфантерии, считавшей себя непобедимой, беспрестанно оказываются остановленными, даже разбитыми и преследуемыми. Никем не превзойденная артиллерия часто оказывается нейтрализованной, а иногда и сбитой страшным огнем 75-миллиметровых пушек. Воздушная армия, которой гордились, как первой в мире, отнюдь не оказывается превосходящей своей активностью и искусством французскую авиацию. А между тем солдат кидают с одного конца бесконечно длинного фронта на другой или через пол-Европы с одного театра военных действий на другой. Марши следуют за маршами, переезды за переездами, санитарная служба уже не успевает за действиями войны и не может держаться более на прежней высоте, интендантская служба ослабевает. Больше всего должен быть потрясен немецкий солдат тем, что бой в открытом поле сменился для него внезапно мышиной войной в траншеях, где нет места для его наступательного духа.

А ведь этот дух наступления выше всего ставили его вожди, расхваливая его, представляли непобедимым. И первое впечатление от битв в Англии и Франции казалось подтверждающим эти слова офицеров. И вдруг все изменилось: приходится держаться за толстым парапетом, закрыться кровлей от падающих сверху осколков и сидеть без надежды выйти хоть сколько-нибудь скоро.

Причины такой перемены тактики ясны для каждого. Противник доказал, что обладает той же упорной моралью и умеет ждать до штыковой атаки немцев, что он доверяет вполне достоинствам своего оружия и умеет им пользоваться с необычайной легкостью. Французы доказали, как они умеют пользоваться местностью и в наступлении, и в обороне. Никогда противник не казался испуганным, никогда не захватывали его врасплох. И теперь, когда очевидно, что ничего нового для огорошения этого противника придумать нельзя, когда все надежды на превосходство отдельных служб оказались тщетными, что остается немецкому генеральному штабу?»

Принимая все это во внимание, итальянский эксперт предсказывает, что, если бы положение немцев и улучшилось благодаря новым подкреплениям, от надежды на поход в Париж, от надежды на разгром Франции полководцы Германии должны отказаться раз навсегда.

«Киевская мысль», 12 ноября 1914 г.

Британские солдаты[*]

(Эскиз с натуры)

Парижскому корреспонденту радикальной миланской газеты «Secolo» удалось случайно натолкнуться — неизвестно, около какого города, — на большой английский лагерь, к которому позднее присоединились и вновь прибывшие индийские войска. Камполонги дал описание своих впечатлений в столь яркой и талантливой форме, что я считаю небезынтересным перевести для читателей по крайней мере важнейшие отрывки из большой корреспонденции итальянского корреспондента.

…Перед нами индусы:[1]

«Ожидание между толпой, умиравшей от любопытства, не было, к счастью, слишком длинным. На маленькой площади уже появился первый взвод индусов. Как вчера вечером англичане, индусы тоже Шли вслед за офицером с такой же гибкой тростью В руках. По знаку они остановились и передохнули несколько минут, по другому знаку застыли и маршем двинулись к нам. Толпа расступилась перед ними. Я смог их видеть чрезвычайно близко.

Эти красавцы высокие, сильные, ловкие. Цвет лица у них коричневатый, глаза живые, усы падающие, волосы черные и густые, подобранные полированными косами под большими серо-зелеными тюрбанами, губы улыбающиеся и бледные. Когда они остановились только что, в своих широких туниках они показались мне несколько неуклюжими, но после, когда они двинулись, их тела выигрышно обрисовались под складками одежды хаки, более тонкой, чем у английских солдат.

„Vivent les Indiens!“ — закричала толпа. Девушки стали бросать цветы. Быстрым движением руки солдаты подхватывали на лету цветы и фрукты, плоды с жадностью ели, цветы закладывали за ухо или втыкали в тюрбаны, благодаря хорошеньких подносительниц широкими улыбками, обнажавшими зубы слоновой кости. Они шли часто, держа ружья за ствол или просто посередине в руке, короткими ритмическими легкими шагами, походкой гибкой и торжественной, в фигуре чувствовалось что-то тигровое и царственное, вместе воинственное и жреческое.

Вслед за первым отрядом появился второй. Это был оркестр музыки. Инструменты его были похожи на наши волынки, только значительно меньше. Они испускали звуки длинные, гнусавые и режущие, еще подчеркнутые безумным стрекотанием каких-то цимбал. Солдаты, которые шли за музыкой, казалось, пили этот напев, с которым согласовывали шаги. Они уже больше не улыбались девушкам и оставляли их цветы и фрукты падать на землю…

Мне казалось, что какая-то тоска должна быть разлита над этими людьми, перед лицом их судьбы. Во Франции, конечно, разбиты семьи, разорены провинции. Но ведь Францию защищая, солдаты думают, что они защищают свои непосредственные интересы, своих детей, женщин, поля, дома. А этот, другой народ? Великим и тяжким должно быть его усилие держать зажженным, живым и блистательным в этой далекой и чужой земле огонь идеала, который должен служить им знаменем к битве. Увидят ли они опять свои глубокие леса, свои молчаливые реки, свои девственные горы, свои торжественные храмы, свои смиренные жилища, своих подруг, своих малюток!

Может быть, я преувеличиваю и во мне их небольшое горе отражается непропорционально. Все же мне показалось, что единственная флейта, которая поет сейчас в лагере в сером тумане, без лихого аккомпанемента цимбал, своим белым, голым, тонким голосом, словно просит у меня милости быть принятой в качестве верного переводчика народной души, которая хочет открыться передо мною, как сестра, но не умеет ни говорить на моем языке, ни заставить меня понять свой, избирает этот способ, чтобы выразить мне печаль, которую в самом деле я признаю и разделяю. Есть общий для всех людей мира язык — плач. А как она плачет, эта флейта!»

«Киевская мысль», 3 ноября 1914 г.

В городе Иоанны[*]

Если оставить в стороне города, непосредственно пораженные уже мечом войны, то вряд ли найдется больший контраст, чем между недавно виденным мною Бордо и Орлеаном, в котором я нахожусь. Бордо, хоть и «столица», как бы вовсе не чувствует войны. Здесь все ею дышит. Очевидно, Орлеан сделан одним из крупных центров тыла.

Военных здесь так много, что можно подумать, будто 3/4 орлеанских мужчин облеклись в форму. В кафе целыми кружками сидят седовласые территориалы, все больше капитаны и командиры, увешанные медалями и крестами. По улицам, хромая, ходят выздоравливающие. Снуют отряды, всюду расхаживают часовые при штыке. Все, что можно, приспособлено под казарму и особенно под лазарет.

Англичан здесь видно сравнительно мало, но есть индусы. Это, по-видимому, еще новички. За этими стройными черномазыми солдатами в хаки и чалмах орлеанские мальчишки следуют неотступно.

Вот курьезный кортеж. На каких-то маленьких, очевидно, экзотических лошаденках едет что-то вроде одноколки, полной всякой требухи. Впереди сидит необыкновенно белокурый, розовый и юный английский солдатик, а рядом индус, черный, как жук, с лицом семитского склада. А за экипажем дюжина детишек, молчаливых и захваченных.

Город Девы Орлеанской[1] — издавна город оружия и веры, как его покровительница. В мирное время он тоже представляет собою контраст с Бордо. Тот — элегантное порождение XVIII века. Этот все красивое получил от средних веков и Возрождения (кроме собора XVII века, тот — в Бордо — как раз древен). Там южане, славящиеся своей грациозной беззаботностью, а орлеанцы, наоборот, считаются самыми замкнутыми, набожными и деловыми буржуа Франции. Бордо был всегда центром муниципального сепаратизма и религиозного свободомыслия, свое высшее выражение он нашел в жирондистах. Орлеан был городом более королевским и католическим, чем сам Париж! Он молится Жанне.

Она воистину царит над городом. Я нигде не видел подобного явления. Большой центр в 80 тысяч душ, весь проникнутый культом давно жившей личности!

Аптеки, кафе, лавки, отели, фабрики, улицы — все здесь посвящено Иоанне д'Арк, Деве Орлеанской, или просто Деве.

Орлеанский архиепископ долго добивался официального провозглашения героини Блаженной. Рим странным образом упирался. Требовалось доказать наличность по меньшей мере «трех чудес», из которых одно должно было произойти после смерти Жанны.

Архиепископ написал и издал по этому поводу с помощью капитула собора св. Креста в Орлеане фолиант в полторы тысячи страниц. Но комитет при Ватикане ответил томом в 800 страниц ин-фолио[2]. Архиепископ Орлеанский написал тогда «дополнение» к первой своей работе: 1200 страниц ин-фолио! Ватикан не выдержал. И с помпой было отпраздновано присвоение Иоанне «звания» Блаженной.

Эта дикая полемика происходила совсем недавно.

Теперь архиепископ Орлеанский окрылен надеждой. Ему надо, чтобы Жанну признали святой — Санкта! И папа Бенедикт поймет, как это важно.

Из-за Жанны д'Арк идет идейная война во Франции. Монархокатолики поняли, как она для них сильна!

До 1907 года 8 мая в Орлеане было колоссальным торжеством[3], на котором фигурировали вместе армия и церковь.

«Светская» Франция в этом году отвела армию. Но уже в 1913 году палата вновь признала 8 мая национальным праздником. И я сам видел и вместе со всеми удивлялся, что произошло 8 мая 1913 года в Париже! Он был в этот день почти сплошь декорирован бело-голубыми знаменами Жанны, которые роялисты истолковали как свои!

Не только геройски погибший поэт-мыслитель — католик Пэги[4] создал в ее честь трогательнейшую и… да! — великую поэму, но перед ней склонялись Мишле[5] и Гюго, даже утонченный скепсис Анатоля Франса улыбается грустно и нежно, касаясь прелестной легенды… Жанна страшно народна. Она в невероятной степени — француженка! Она волнует и умиляет каждое незачерствевшее сердце.

О! Я отлично помню, как в одиннадцать лет я был влюблен пылко, преданно и безнадежно в Деву-рыцаря. А я был русский «сознательный гимназист»! Лидер левой во 2-м классе киевской 1-й гимназии! Что же французская молодежь?!

Сейчас уже ходит между простосердечными людьми легенда о том, что Жанна воскресла и командует армией в красных штанах, недалеко от Домреми[6]. Совершенно серьезно! Что же такое XX век?!

Колокола разбудили меня в 6 часов. Я вышел из отеля. Было еще темно, фонари горели вдоль улиц.

Когда я пришел на площадь Мартруа, дома причудливо рисовались на небе, уже полном пышных нюансов. И пламенела спокойно звезда утренняя.

Вдруг в просвете одной улицы на небе отпечатлелся силуэт Жанны на коне. Опустив меч, она молилась за родину.

Я пошел в собор. Темно внутри. Только несколько ламп бросают пятна света в обширном, неготически просторном нефе. И опять за алтарем, где нет распятия, тоже она — Жанна д'Арк. Она вытянулась, как струна, крепко сжала знамя, вперила глаза в небо. И у подножия уже много, много людей. Женщины. Смотрю: сплошь траур, волна черного крепа прилила к блаженной воительнице. Два священника, в ризах цвета крови, служат. Один уже причащает, другой начинает свою молитву. Тихо до жути. Когда я вышел, было светло.

Я видел, что большая конная статуя не лучше реймской и двух парижских. Жанне не всегда везет на скульпторов. Зато барельефы Дюбрея[7] художественно выполнены. Правда, они слишком родственны живописи, но ведь этот путь указал своими «райскими воротами» Гиберти[8]. Вообще влияние Гиберти явно. Масса живой изобретательности. Подлинный шедевр эта биография из бронзы.

Когда я иду по бульвару Пьер Мортен, утро сияет. Города Франции все время показывают мне себя в самую лучшую погоду. Птицы подняли такой гомон, словно и не зима.

Но церковь св. Патерна украшена трауром. Она полна женщинами, слушающими общую заутренную мессу. А в сквере напротив такие красивые, спокойные женщины, такие веселые дети. Что им? Они из бронзы!

Прохожу мимо дома, где жила Жанна. Его деревянный фасад сохранили как святыню.

Вот музей Жанны.

Вещь единственная в мире. Большой, прекрасный отель XV века (его называют «дом Агнесы Сорель»[9]) переполнен коллекциями, прославляющими героиню.

Все здесь отразилось. Скульптура, живопись, гравюра, изделия из металла, кости, стекла, эмали — всяческая старина той эпохи. Жанна идет через века, от первого образа ее, от начала XVI века до… модернистов.

Я еще раз захожу в собор, чтобы уже днем видеть прославленные витражи Голанда[10] и Жибелена[11].

Они странные. Почему у всех персонажей старушечьи лица? Почему у всех сгибаются в коленях хилые ножки?

Но нравится пышность красок, декоративность многих фигур. Временами велика и поэтическая сила. Например, Жанна в Домреми — щуплая девчурка в синем корсажике, с такой беспомощной покорностью раздвинувшая руки под отмечающим лобзанием Мадонны.

И витраж «в тюрьме». Свирепость палачей, а рядом ангел, вознесший чашу к небу, как вагнеровский Грааль, во исцеление мук, и Мадонна, целующая чело страдалицы.

На витраже костра его желтое пламя переходит в сияние мира горнего, которого сверхъестественные сонмы раскрывают объятия героине, отвергнутой коричневой землею.

* * *

Иду через Луару. Она почему-то разлилась и бурлит. Безмолвно, но тревожно носятся чайки. Посредине реки торчат из воды верхушки дерев.

Оглядываюсь. Орлеан. Красиво. Но не так узорно и остроконечно, как на обратной стороне знаменитого знамени, подаренного городу Франциском I и будто бы писанного Леонардо.

На той стороне чудная «Жанна Наполеона».

Это Гра[12] отлил ее по приказу первого консула. Ее головной убор с перьями похож на тогдашние моды. Но она с перьями и на самом старом портрете.

Но какая прелесть! Еще не отзвучали народные войны, еще не перешли они окончательно в войны Первой империи[13]

Какая пластичность, чистота линий!

Спереди она почти покойна, полно величавой энергии прекрасное лицо. Сбоку ее движение стремительно, порыв великолепен.

Барельефам далеко до искусства Дюбрея. Но они хороши. И совсем другого духа.

У Дюбрея Жанна бросается на колени перед слабоумным Карлом VI.[14] У Гра он поднялся с трона и, расслабленный, тянется к мощной руке посланницы народа.

У Дюбрея Жанна, сгорая, целует благоговейно крест. У Гра солдаты вокруг костра едва сдерживают негодующую, плачущую толпу. Жанна отвернулась, гордая посреди пламени и дыма, от монахов и епископа.

Есть еще конная Жанна Весля, и экстатическая, колоссальная Жанна на шпиле красивой церкви Сан-Марсо.

А перед «Отель де Виль» бронзовая статуя, отлитая Марией,[15] дочерью Людовика Филиппа.

Чудесно кроткое лицо, обрамленное короткими волосами, и задумчивая сосредоточенность позы.

Чтобы восполнить свою мысль, принцесса Мария изобразила Жанну полной жалостью и скорбью: она салютует мечом первому трупу врага!

Жанна — как ее приняла женщина.

Почему я с таким интересом всматриваюсь во все отражения Девы Орлеанской?

Потому что Жанна д'Арк — французская Паллада. Воплощение войны народной, освободительной, оборонительной, гуманной. Когда старичок сторож показывал мне каменные ядра ее эпохи, он сказал: «О! Они не разрывались, как нынешние. Теперь война совсем не та!».

«Киевская мысль», 29 декабря 1914 г.

Год 1915

О «тевтонской» отраве[*]

Базисом французского национализма, говоря объективно, являлся демографический феномен приостановки роста французского населения. Этот феномен не мог не сопровождаться приливом во Францию иностранного элемента. Во всех слоях населения давление иностранцев делалось все более и более заметным. Они нужны были для того, чтобы заполнить образующиеся от несоответствия роста культурно-экономической жизни и роста населения пробелы. Но в то же время они являлись нежеланным конкурентом.

Даже в кругах сознательных рабочих до войны подымались уже голоса почти антисемитского характера. Антисемитизм среднего сословия и антисемитизм в верхах обусловливался тем, что в этих слоях общества евреи являлись конкурентами, одаренными большей расторопностью, работоспособностью, чем французы; беря процентное отношение общего количества евреев во Франции и евреев, прилично и блестяще устроившихся в жизни, нельзя было не прийти к заключению, что такое процентное отношение для них выше, чем для коренных французов.

Но в несомненно большей степени это было верно по отношению к немцам. Немецкий рабочий ехал во Францию охотно, ибо здесь то и дело открывались филиальные отделения больших промышленных заведений германских капиталистических обществ, да и вообще заработная плата была выше и жизнь комфортабельнее. Немногие французские рабочие или уже сжившиеся с Францией русские, попадавшие потом в Германию, — все безусловно констатировали, что жизнь рабочего в Германии тяжелее. Однако же в области физического труда засилье немцев сказывалось меньше. В коммерции, в особенности в крупном и мелком отдельном деле, во всякого рода агентурах, в значительной мере также в области медицины, в чрезвычайной мере среди инженеров и т. д., и т. д. немцы положительно завоевывали себе необыкновенно выдающееся положение.

Если во Франции встречались люди, утверждавшие, что прилив иностранцев в эту беднеющую собственной кровью страну мало опасен, так как въезжающие-де очень быстро ассимилируются, а дети их становятся самыми подлинными французами по духу, то это соображение нисколько не утешало мелких и средних коммерсантов, интеллигенцию и т. д., которые, несмотря на общую для Франции зажиточность, с неудовольствием смотрели на быстро процветающих вокруг «метеков».[1]

Сравнительная тугость, с которой именно немцы подвергались офранцужению, рядом с острым воспоминанием о прошлом, опасением нового нашествия и страхом пред шпионством создали благоприятнейшую атмосферу для той борьбы против «немецкого вторжения», во главе которой стоял, например, Леон Доде[2].

Естественно, что, когда война разразилась, националисты объявили все свои опасения оправдавшимися. Но всякое общественное течение, хотя бы обоснованное объективно на голых экономических фактах, как в данном случае на факте конкуренции, нуждается в теоретической идеализации. Такой идеализацией порожденного конкуренцией национализма явилась теория немецкого культурного влияния.

По мере того, говорили националисты, как к французской крови примешивается все более германской, по мере того как сотни тысяч переселяются к нам, за Вогезы, затмевается самая ясность французского разума, искажается изящность французского стиля, уродуется тонкая французская манера наслаждаться жизнью, словом, терпит ущерб единственная в своем роде по глубине культурности общественность.

. . . . . . . . . .[9]

…в особенности самая интеллигентная из них группа Морасса[3], защищает позицию «Франция для французов» только потому, что французский народ одарен исключительной даровитостью, что он в полном смысле народ первый. Било бы в лицо этому тезису безоговорочное допущение того факта, что ничтожная примесь к населению чужестранцев уже вызывает опасение относительно самих устоев французской культуры. Но с началом войны теория немецкого культурного засилья разразилась над головой французов настоящей грозой.

Первой областью, в которой это влияние было констатировано, явилась музыка.

Заслуги немецкого гения в музыке всем очевидны. В какие вообще формы может вылиться бунт против влияния немецкой музыки? Должно ли просто-напросто объявить «табу» всех немецких музыкантов, то есть выбросить из французской культуры влияние Баха, Моцарта, Бетховена, Шумана и т. д.?

Но не играть публично симфоний Бетховена можно, а отрицать этот факт, что выкинуть Бетховена — значит оставить без основы всю современную музыку, — другой факт. Придуманы были слабые объяснения снисхождения для Бетховена. Бетховен-де в сущности бельгиец. Это было очень смешно, неуклюже, но многим понравилось.

Но как же быть все-таки с Моцартом, Шуманом, Шубертом? Решили закрыть глаза или по крайней мере прищурить их. Об этих музыкантах или совсем не говорили, или говорили, что это все-таки немцы южные, граждане старой Германии, добисмарковской и т. д.

Заявить, что талант в своих влияниях естественно переходит национальные и гражданские границы, было нельзя.

Началось и продолжается антивагнеровское движение. Я не хочу перечислять всех сказанных по этому поводу нелепостей. Укажу только на один факт: Сен-Санс набросился на Вагнера с пеной у рта. Никакие уговоры более спокойных французов не могли унять старика. Но «Temps» удалось найти цитату из старого отзыва Сен-Санса, относящегося еще к борьбе Вагнера за самоутверждение в те времена, когда ненависть, порожденная прошлой войной, была еще совсем свежа. Сен-Санс писал там, что Вагнер — гений и что всякие жалкие потуги критиков, исходящих из нехудожественных соображений, будут посрамлены светом этого восходящего солнца.

Характерно также, что такой глубоко культурный музыкант, как Венсен Д'Инди[4], просил переименовать улицу Мейербера. Мейербер, заявлял почтенный директор «Schola Cautorum», — настоящий пруссак. Я не думаю, чтобы Д'Инди не знал, что по своему происхождению Бер[5](настоящая фамилия музыканта) был еврей, что большую часть своей жизни он прожил в Париже, что его на руках носил этот Париж, что на нем стоит вся французская «Гранд-Опера», что все тексты, на которые он писал, заготовлялись Скрибом[6] и другими французами, что во всех историях оперной музыки Мейербера относят по источникам, из которых он исходил, и по более глубокому влиянию, которое он оказал, ко французской школе оперных композиторов. Так что ничего другого в вину Мейерберу нельзя поставить, только что он родился в Пруссии.

Если же у Мейербера отнимать улицу не за происхождение, а за какое-нибудь «пруссачество», то прежде всего это нужно доказать, а во-вторых, почему же раньше никто этого не говорил?

Нет, дело тут совсем не в реальном осознании каких-нибудь немецких влияний. Пуччини не немец. Его легонькие, пустенькие, но приятно сентиментальные музыкальные драмки очень ценились средней французской публикой. Между тем недавно «Богема» — опера, в которой столько же француза Мюрже[7], сколько итальянца Пуччини, — была освистана в «Opéra Comique». Почему? Потому что незадолго перед этим несчастный маэстро, гонясь за тем, чтобы не потерпеть убытков для своего творца ни в одной стране, заявил, что он стоит за нейтральность! В Париже его уже освистали и, вероятно, скоро освищут в Берлине.

Да, влияние немецкой музыки на французскую огромно. На все авторитеты в музыке до войны, несмотря на глубокую политическую рознь с Германией, считали это влияние чрезвычайно благотворным.

Мало того, это влияние относится к прошлому. Ни одна музыкальная школа в мире немыслима без Баха, невозможна без Бетховена. На каждую в свое время также оказал влияние и Рихард Вагнер. Это история, к которой нельзя не относиться с почтением, хотя, конечно, и Вагнер, и Бетховен, и Бах должны были быть взяты в их исторической обстановке и каждый из них имеет те или иные недостатки и ограничения.

В последнее же время французская школа в значительной мере эмансипировалась от старых влияний. Вагнеризм в новейшей французской музыке не оставил, пожалуй, ни следа. Важнейшими течениями в ней являются: дебюссизм, идущий от музыки добаховской отчасти, отчасти от Шопена и устремляющийся к грациозному и летучему импрессионизму, на путь которого немцам почти невозможно даже вступить; реализм с такими людьми, как Шарпантье[8], Брюно[9] во главе, — направление, представляющее собой отражение в музыке великой литературной школы Флобера — Золя[10], опять-таки не находящее в немецкой музыке ничего соответственного; наконец, то стремление к музыке архитектонической, строгой и священной, представителем которой является Д'Инди. Через своего великого учителя бельгийца Цезаря Франка[11] Д'Инди действительно связан с Бахом, сам-то Д'Инди убежден до костей, что его музыка является самой французской.

В московской газете «Новь»[12] были напечатаны статьи, в которых какой-то живописец обвинял целый ряд русских художников, и среди них даже самых крупных, в подражании немцам, в качестве же подлинно французского направления приводил кубизм. А теперь весьма значительный поэт и критик Жорж-Луи Кардонель[13] заявляет, что именно кубизм есть целиком порождение тлетворного немецкого духа. Вот так история!

Нечего говорить, что в глазах Кардонеля весь французский символизм есть наносное немецкое течение.

Вилье де Лиль Адан[14] стал символистом потому, что начитался Гегеля. Стефан Малларме[15], если его копнуть, был настоящим фихтеанцем[16], а в последнее время стало расти, к счастью пресеченное войной, влияние Демеля[17].

Бросается в глаза, конечно, что все это величайший вздор. Если Кардонель так убежден в том, что символизм Адана и Малларме является немецким, то что же он должен сказать о философии Бергсона[18]. Ведь философия Бергсона во всех своих элементах построена из Канта, того же Гегеля, отчасти Ницше и т. д. Между тем господа националисты считают Бергсона основателем наиновейшей и чисто французской философской мудрости. Несчастный Кардонель совершенно забывает, что французское средневековье и французская готика совершенно так же «символичны», как и немецкие, что самый католицизм символичен, что приближение к нему, столь сильное у Адана, как и у других романтиков этого пошиба, не могло не привести к символизму, как приводило к нему возрождение средневековых католических чувств и в период германской романтики. Что же касается Малларме, то искать для его утонченнейшей поэзии корни в Фихте столь же остроумно, как находить связи его с Магометом. При чем тут Фихте? Фихте был индивидуалист — да. Малларме — тоже. Но вообще девять десятых художников индивидуалисты. А кроме Фихте страстным индивидуалистом был, например, Монтень[19]. И множество других французских классических мыслителей. Обостренный, отшельнический, блистательный и туманный индивидуализм Малларме был порожден всем ходом буржуазной культуры во Франции, Малларме был одним из великолепной плеяды отцов символизма. По одну сторону его стоит Бодлер[20], по другую — Верлен[21]. И эта триада имела колоссальное влияние на немцев.

Но как же обстоит дело с кубизмом? Кардонель ограничивается замечанием, что кубизм-де есть позднее отражение в живописи символизма. А так как символизм немецкий, то и кубизм немецкий. Но что говорят факты?

Факты говорят, правда, что кубизм в числе своих святых отцов имеет немало иностранцев. Как его основателя чаще всего называют испанца Пикассо[22], как его теоретика — поляка Аполлинера[23]. Немцев я решительно не помню. Обратное влияние кубизма на немцев было заметно. Немцы частью приняли кубизм, как всякую идущую из Парижа моду, отчасти старались сопротивляться и при этом величали кубизм «новейшим безумием французского образца».

Бесконечно более прав, чем Кардонель, Леон Розенталь, который в статье «Наши пластические искусства и искусство немецкое» утверждает обратное. Т. е. что пластические искусства в Германии плелись за французским хвостом. Разве он не прав, что искусство Пилоти[24] есть рождение Делароша[25], что Лейбль[26] — родной сын Курбе[27], что Макс Либерманн невозможен без Клода Моне[28]? Что, собственно, нового дали немцы в области живописи? Они действительно довольно мощно выразили то мифологически-символическое течение, ту фантастику, которая нашла наиболее могучего представителя в Бэклине[29]. Тем не менее и здесь, вслед за Бэклином, по качеству, но отнюдь не вслед за ним, в качестве учеников приходится назвать французов: Этьена Моро, его школу и др.

Еще очевиднее это в скульптуре. Ни один немецкий скульптор не импонирует миру. Что взяли у немцев Рюд[30], Бари[31], Карпо[32], Роден, Бурдель[33] — великая династия французских царей скульптуры, влияние которых во всей Европе было бесконечно? Если теперь Бернар[34] и Майоль[35] ищут своеобразных путей, посматривая на Египет и Ассирию, то и тут немцы сумели только вслед за ними создавать подобные же вещи, только более аляповатые.

Есть одна область, однако, в которой влияние немцев на французов было велико, как это справедливо отмечает Леон Розенталь. Это область производства мебели и утвари. Мюнхенская, дрезденская, дармштадтская школы вступили на чрезвычайно плодотворный путь декоративного упрощения житейской обстановки и домашнего комфорта, на путь настоящего художественного творчества все новых и новых спокойных, привлекательных для глаз, удобных для обихода и в то же время постоянно оригинальных форм.

Выставка мюнхенской мебели в 1910 году вызвала насмешки со стороны французов, но явилась настоящей эпохой. С тех пор появляются французские мебельщики, вроде Гайяра и Журдена, и целая плеяда других, которые стараются отрешиться совершенно от старых стилей и создавать художественную мебель более рациональную, чем хилый, претенциозный и хрупкий модерн. Нельзя сказать, чтобы французы сразу достигли в этом отношении значительных успехов. Поставив себе задачу сразу перекозырять немцев в смысле изящества, они действительно дали ансамбли, по краскам и линиям своим столь же превосходящие ансамбли мюнхенские, сколь вообще французская живопись превосходит немецкую. Но ведь, где дело идет о мебели и утвари, живописным талантом нельзя ограничиться. А в этом деле синтеза живописности и даровитости замысла с истинным удобством, с глубокой комфортабельностью, с настроением покоя или радости, необходимых для вещей, аккомпанирующих быту, у французов дело не налаживалось.

И, однако, можно было сказать почти с уверенностью, что плодотворное начало, внесенное в данном случае во французское искусство немцами, должно было именно здесь дать свои лучшие плоды.

Нельзя поэтому не согласиться с заключением Розенталя: «Для французского искусства не существует германской опасности, как не существует опасности британской, японской или персидской, хотя все эти влияния ярко сказались на последних страницах книги нашего художества. Есть только в высшей степени плодотворное для артистов возбуждение, получающееся от дружеского контакта с артистами иностранными…».

И как это в сущности странно: националисты вдруг начинают утверждать, что германское влияние в искусстве очень сильно и опасно, а французское влияние, очевидно, маложизненно и нуждается в опеке. А интернационалисты, такие как Розенталь — постоянный сотрудник «L'Humanité», утверждают, наоборот, что французскому искусству Европа обязана больше всего, что никаких примесей оно не боится, а способно из приблизительных остроумных набросков иностранцев создавать, претворив их в своем гении, подлинные шедевры законченного стиля.

«День», 3 марта 1915 г.

Первые цеппелины над Парижем[*]

В ночь с субботы на воскресенье 21 марта часа в 2 утра я был разбужен громкими, какими-то всхлипывающими тревожными звуками обычного здесь пожарного сигнала. Но когда я разобрал еще почти сквозь сон рядом с этими звуками переменяющийся от времени до времени сигнал «gard â vous», я сразу понял, что над Парижем должны быть либо цеппелины, либо по крайней мере аэропланы. Быстро одевшись, я стал у окна, пользуясь тем, что из моей квартиры видна большая часть Парижа.

Ночь была необыкновенно ясная и тихая. Мерцали звезды. Не меньше десятка длинных световых мечей рылись в небе и быстрым движением переносились с места на место. Это прожекторы нервно искали цеппелины.

Однако прошло около часу, пока цеппелины эти действительно показались над Парижем. Да и то в противоположном конце от южного его края, где я живу, — в Батиньоле. Тем не менее пушечная пальба была достаточно сильной, и я мог различить не менее 15 резких выстрелов. Посреди них раздалось в расстоянии не более полуминуты один за другим два глухих раскатистых взрыва, затем все стихло. Прождав еще некоторое время у окна и порядочно озябнув, я решил вернуться в постель. Уже сквозь сон я слышал новые сигналы рожков, и на этот раз веселые и бодрящие, дававшие знать, что опасность миновала.

На другой день с раннего утра все бросились за газетами. Однако ни в одной из утренних газет не было ни строчки о событиях ночи. Впрочем, «Petit Journal»[1] ухитрился каким-то образом дать беглую информацию: над Парижем носились два цеппелина, которые бросили 4 бомбы, не причинившие серьезного ущерба.

Ранним утром кафе моего квартала, переполненное рабочими, приказчиками, железнодорожными служащими, маленькими чиновниками, сменяющими друг друга у стойки, быстро проглатывающими свой кофе с «petits verres». Это своего рода калейдоскопический клуб. Каждый приходит с вопросами или ответами и замечаниями. И за один час вы можете пропустить мимо себя сотню разнообразных типов парижской демократии.

Таким образом, это довольно хороший способ щупать пульс у города в лице элемента, численно в нем доминирующего, и я люблю прибегать к этому средству, тем более, разумеется, после такого ночного эффекта.

Настроение было совершенно определенное: бодрое, веселое, ироническое.

— Ну, вот мы наконец и увидели цеппелины.

— Если все дело ограничилось четырьмя плохонькими петардами, то надо сказать, что немцы осрамились.

Самодовольное чувство, что Париж, так сказать, выдержал экзамен, а цеппелины провалились, доминировало.

В течение дня каждая новая газета, а в особенности всегда осведомленная «Information»[2], выходящая к полудню, шустрая «Paris-midi», затем вечерние: неизвестно за что любимая публикой «Presse», кусательный «Intransigeant»[3], солидный «Journal de Débats»[4] и капитальный «Temps»[5] — дали подробности о рейде.

Вы, конечно, давно их знаете, и мне совершенно незачем их здесь повторять, констатирую только, что отношение публики к рейду изменилось заметно. Я не скажу, чтобы известие о 34 (или даже 40) бомбах, посеянных зловещими птицами в Париже и его окрестностях, о двух или трех разрушенных домах, о 5 или 6 более или менее серьезно раненных могло напугать парижан или представить им немецкий воздушный набег как предприятие, достигшее успеха. Ничего подобного. В сущности говоря, разница между той картиной, которую население составило себе утром, и той, которая выяснилась к вечеру, не была серьезной. И, однако, вывод был сделан, довольно решительно, противоположный. «Это генеральная репетиция, — говорили теперь парижане, — и как таковая она удалась».

— Чего вы хотите? Конечно, они достигли многого. Но они работали со всеми удобствами. Они убрались восвояси, разбросав все свои бомбы, спокойно, не торопясь. А решительные меры были приняты скорее после их удаления, чем в рискованный момент.

Я почти уверен, что на самом деле почти никаких дефектов в воздушной охране Парижа не было, что охрана эта сделала все от нее зависящее. Тем не менее даже депутаты вынуждены были особенно серьезно беседовать с Вивиани, причем в «L'Humanité», например, лишь половина известий об этой беседе оказалась пропущенной цензурой.

Повторяю, я не скажу, чтобы Париж нервничал, чтобы он испугался. Он просто проникся уверенностью, что визиты повторяются, и вместе с этим в нем выросла злоба, желание, так сказать, наказать дерзкого и жестокого врага, который отнюдь не хочет ограничиться бомбардировкой густо окружающего Париж пояса всяких укреплений и казарм и непременно стремится проникнуть внутрь города и бросать свои 50-киловые мелинитовые снаряды на головы спящих женщин и детей.

Когда в девять часов вечера во вторник пришло известие, что цеппелины опять летят к Парижу и констатированы в Вилье-Кутра, что-то в 70 километрах от Парижа, публика была опять не напугана, а раздражена.

Я случайно был в этот час в синематографе. Директор предупредил публику, что полиция разрешила повсюду продолжать спектакли, но что на улицах темно. Большинство решило разойтись по домам. На улицах было действительно черно, хоть глаз выколи. Очень многие отправились на Монмартр, северный конец Парижа, откуда ждали прежде всего цеппелинов. Нашлись такие, которые заранее захватили с собою электрические лампочки, словно предчувствуя надобность в них. Они путеводителями направлялись среди кучек иногда даже распевавших хором патриотические песни. Огромное большинство, конечно, либо оказалось дома, либо явилось домой. Все ждали. Прожекторы опять бороздили небо, но на этот раз полное косматыми разорванными тучами, моросившими иной раз мелким теплым дождем.

Приблизительно через час после тревоги начали понемногу зажигать газовые фонари. Фонарщик заявил нам, что все успокоилось. На улицах, где горит электричество, оно опять вспыхнуло. Но тут же раздался новый тревожный сигнал, Париж снова нырнул во тьму, в которой и пребывал до трех часов утра.

В минуту, в которую я пишу эти строки, ничего определенного о втором визите цеппелинов неизвестно. Нет никакого сомнения, что до Парижа они не долетели. Но в газетных извещениях через каждую строчку имеется белое поле. Сегодня утром Ренодель[6] в «L'Humanité» резко протестует против этого странного молчания, справедливо указывая на производимые этими недоговорами нелепые слухи в населении.

«День», 5 апреля 1915 г.

Интернациональный уголок[*]

Красавица Италия, как мощный магнит, тянула и природой, и культурой северных варваров в свои ароматные солнечные пределы. И когда иные из этих орд переваливали огромные горы, пейзаж которых — каменный или снежный — пугал их еще более, чем родные им, тусклые равнины, они вдруг попадали в маленький, со всех сторон замкнутый рай, центр которого занимали невиданно синие озера, окруженные скульптурными горами, прекрасными, как навеки изваянные женщины, и усеянные порою какими-то зачарованными островами. Дыхание северного ветра уже не достигало сюда, с невероятной роскошью развертывалась незнакомая растительность, и все кругом было пропитано негой и торжественной, полной меры красотой. Это было прекрасное преддверие Италии — долина озер.

Еще и теперь всякий путешественник, перевалив Сен-Готард и проехав сравнительно невзрачный коридор до Беллинцоны, невольно ахает в приливе восторга и нежности, когда раскрывается перед ним Луганское озеро. В сущности оно не поражает, ибо в нем нет ничего грандиозного, ничего ослепительного, ничего эффектного. Эффект получается только разве вследствие глубокого контраста его изящной красочности с их серыми ущельями, оставшимися позади. Но есть нечто, что даже у бессознательного человека инстинктивно вызывает внимание к озеру и окружающим его горам, как сразу пленяет порою женское лицо, полное благородства и той таинственной силы, которую ничем нельзя определить, но которая заключается в одухотворенной пропорции частей.

Оно пропорционально, как лучшие пейзажи Греции, это несравненное зрелище прекрасного маленького озера и причудливых синих, как сгущенное небо, зеленых, как изумруды Монте-Сальваторе, Монте-Бре, Монте-Женерозо.

Что меня особенно поразило в этот раз в общем характере этого озера, которому итальянцы дают благозвучное имя «Largo de Ceresio», какая-то с метафизической силой вами чувствуемая наличность искусства в самой природе.

Как бывают чудеса — lusi naturae, — когда какой-нибудь камень, обточенный дождем и ветрами, поразительно напоминает скульптурное произведение, так иной раз и целые пейзажи проникнуты столь изумительно законченной живописной целесообразностью, что не позитивным разумом, конечно, а некритическим чувством мы готовы прозреть его творца. Поль Клодель в одном месте говорит:

«Лист желтеет не потому, что закупорились его питательные каналы, не потому, что он должен упасть и послужить удобрением для грибов и новых ростков, а потому желтеет он, чтобы создать прекрасный аккорд со своим братом-листом, который стал пурпурным».

Вот это же впечатление и производит долина озера Черезио: все горы тут встали по своим местам, и озеро распростерлось так, чтобы создать аккорд друг другу.

Северные варвары во все времена, вплоть до наших, тянутся широкой волной dohin, dohin wo die zitronen bluhen.[10]

Недаром сейчас вышла интересная книжка о прусском засилье в Италии. Действительно, экономически даже сама Италия порабощена немецким капиталом, но, порабощенная ему, она культурно, с поразительной силой сопротивляется германскому гению, и нигде, конечно, контраст с ним не почувствуете вы так сильно, как именно в Италии. Как раз эта борьба итальянского духа с засильем мощных и влюбленных завоевателей и послужила канвой для трех чудных драм крупнейшего, быть может, из драматургов нашего времени, итальянского поэта Сема Бенелли[1].

Недаром также известный Вольтман, перечисляя все инфильтрации, которые последовательно врывались в Италию с севера, отрицает латинский характер самой итальянской расы. «Какие латиняне! какие итальянцы!» — восклицает он. Давно уже готы, вандалы, гапиды, лангобарды[2]. А ведь еще раньше, до первого натиска кимвров и тевтонов[3], весь север Италии был кельтским и именовался Цизальпинской Галлией.

Что за дело! Итальянцы сами называют миланцев латинскими немцами и не потому, конечно, что они произошли от лангобардов, а потому, что парящий здесь капиталистический дух сильнее всего нивелирует две культуры, — и все же не только Милан, город типично итальянский, но и маленький Лугано, маленький южный уголок Швейцарии, кантон Тичино.

Да, немецкое завоевание дает себя чувствовать повсюду: как Гардское озеро завоевано целиком их отелями, их магазинами, их гидами, их врачами, так и три дивных озера Тессинского кантона. Когда газеты немецкой Швейцарии, удивляясь антипатии тичинцев к немцам, ссылаются на то, что они-де все свое существование зарабатывают от немецкого туриста, — как они неправы и как легко бросается в глаза эта неправота их! Я не знаю, есть ли во всем Лугано хоть один отель не немецкий. От местных капиталистов, порой очень крупных, до последней кельнерши — все сплошь немецкое и все зарабатывает прочно, хорошо, жирно. А где луганец? Луганец исполняет черную работу. Луганец упорно говорит на миланском диалекте, и слово «тедеско», несмотря на всю разницу костюмов и манер между собою и этим барином, произносится с презрением. Именно потому, что «тедеско» пришел сюда и, так сказать, наставил стульев вокруг природой данного очарованья и стал за эти стулья брать плату с приезжающих, разрекламировав спектакль, — именно за это и ненавидят его здесь. Да главным образом немецкий турист, влекомый непобедимой страстью к югу, едет сюда и восхищается. Но ведь немецкий же капиталист его и эксплуатирует. А немцы всюду становятся сильной ногой. Если Италия капиталистически завоевана, то что же Тичино?

Однако тичинцы чувствуют себя итальянцами. Правда, на главной площади стоит памятник, ознаменовавший собою добровольное воссоединение со Швейцарией освободившихся от ее ига тичинцев, и Швейцария политически благодаря великолепной своей конституции держит Тичино крепко. Но это политически. В остальном на всяком шагу местные жители с гордостью называют себя итальянцами. Извозчик, который меня вез, на вопрос, луганец ли он, ответил такой курьезной фразой: «Я здесь родился и прожил здесь безвыездно 56 лет… Тут и вся моя семья всегда жила, я подлинный итальянец!».

Эта фраза как нельзя лучше показывает, как определяет свою расовую культуру абориген.

Кантон Тичино оставался чужд полемике, приобретшей одно время столь острый характер между французской и немецкой Швейцарией. Но сейчас он страшно заволновался и забеспокоился. Из Италии идут все более грозные слухи: объявление ею войны Австрии, а затем и объявление ей войны Германией[4] поставит кантон в тяжелое положение. Италия обещала не препятствовать нимало функционированию Генуи как морского порта Швейцарии. Все же нельзя не ожидать ухудшения и без того тяжелой дороговизны. Но это еще полгоря. Такие стратеги, как полковник Фейлер, с полной уверенностью заявляют, что немцам в сущности в высокой мере выгодно пройти через Энгалин в Тичино и ринуться прямо на Милан, весьма плохо защищенный с этой стороны. Тичинцы же хорошо знают, насколько приятно быть коридором для прохода немецких армий. Вот почему здесь с таким же волнением, с таким же азартом обсуждают о приближающейся войне, с каким обсуждают его сами миланцы.

И меня не могло не удивить до крайности, что подавляющее большинство туземцев не только, конечно, безусловно желает полной победы Италии, солидаризуются с ней безусловно и без оговорок, но что они желают войны. Даже здешние социалисты, издающие в Локарно талантливый журнальчик «Stampa Libéra», хоть и не занимают прямо той же позиции, что «Popolo d'Italia»[5] Муссолини, хотя и говорят, что предоставляют соседнему великому народу решать свои судьбы, но далеко не солидаризуются даже с итальянскими социалистами большинства, о немцах же и говорить нечего. Как раз когда я был в Лугано, я прочел возбужденную статью в «Берлинер тагеблатт»[6] против немцеедства в кантоне Тичино.

А между тем немцев сейчас в Лугано больше, чем когда бы то ни было. Может быть, это кажется так потому, что остальные народы представлены там в текущий момент слабо. Прочно и крепко соприкасаются здесь север и юг. Немцы оплодотворяют своими капиталами страну. Возможно, что без немцев она осталась бы культурно полудикой. И немцы искренне любят эту природу, этот язык, живые манеры, эту грацию. Итальянец сознает, сколько ему нужно учиться у северян. Не без гордости сознает он и то, что этот столь много более образованный, энергичный, богатый и самоуверенный гость не без тоски смотрит на недоступную для него естественную грацию тела и духа, ему самому, итальянцу, присущую. Эта завязь могла бы в конце концов развиться в прекрасное и благородное сотрудничество. Но этого нет.

Трудно представить себе уголок более интернациональный, более типичный, как перекресток нескольких культур. В здешнем большом книжном магазине Арнольда есть газеты и журналы на всех европейских языках и приблизительно в равном количестве. Речь немецкая звучит так же часто, как итальянская, и постоянно, даже сейчас, слышатся французский, английский и русский языки. Но хотя и живут вместе, хотя отчасти и работают вместе, однако нет взаимной симпатии. Немцы любят Италию, но так, как любят властолюбцы: для них любить — значит захватить, значит стать господином, значит использовать, значит усвоить, почти материально съесть, растворить в своем существе. И немец не может иначе. Такой характер естественно имеет его любовь, такое действие — прикосновение его могучего, растворяющего и утилизирующего организма о тысячах щупалец. Другие северяне приезжают любоваться и относиться к местной жизни, как это имеет место в Италии, с точки зрения красивой страны, несравненной декорации. А немец «профитирует», насколько может, внешне даже унижается, но внутренне презирает и свою культуру считает единственно аристократической и артистической и, когда, как теперь, это возможно, показывает зубы.

И крайне любопытно было мне видеть в кафе Лугано эти кучки понаехавших сюда из небезопасной Италии немецких журналистов, которые, сидя за своим пивом, тревожно поглядывают вокруг, часто наклоняются друг к другу своими большими головами и шепчутся в то время, как за другим столиком живые и горячие хозяева, в большинстве случаев грязновато, но живописно одетые, с яркой печатью демократизма на всем своем существе, декламируют с соответственными жестами о том, что пришла пора великого воскресения латинской расы.

«Мы — латинцы, Signorimiei, мы — латинцы, — повторяет какой-то маленький адвокат в компании плохо слушающих его, но совершенно с ним согласных коллег, — не будем забывать этого. Черт возьми, если не в этот раз, то никогда. Если не в этот раз, черт возьми, то скоро все господа в странах итальянского языка будут немцы, а нам останется только чистить им сапоги и вертеть шарманки».

Немцы за соседним столиком прислушиваются, и вдруг один подымается и на довольно правильном итальянском языке обращается к оратору: «Разве немцы не были всегда в течение долгих уже последних лет лучшими друзьями Италии? Разве вы не живете в самом тесном общении с ними здесь, в нашей родной Швейцарии?». Но двое его коллег хватают его за фалды и усаживают за стол. Один из них не без нервности объясняет ему, что из подобной попытки объясниться всегда выходит только «колоссале скандаль».

Так здесь живут сейчас. И с этого пункта, как мне кажется, можно прекрасно наблюдать и вблизи, и вдали этот процесс сотрудничества и взаимопроникновения народов и культур. Ибо надо помнить, что перед лицом тех великих сил, из дланей которых вышла царственная красота Черезио, войны народов и их взаимная ненависть, то, что они воспринимают как взаимоистребительную борьбу противоположных начал цивилизации, является моментом в вечном процессе взаимоприспособления и сотрудничества всего живущего.

И печально лишь то, что человеческое сознание, в лучшем смысле, в состоянии лишь робкими шагами идти за этим процессом и кажется таким жалким везде, где начинают руководить им, тем более жалким, чем в более самоуверенный мундир рядится.

Скажу еще, что нигде эта тревожная сутолока с недоверием и злобой смотрящих друг на друга людей, соседей, не контрастирует так с таинственной и торжественной улыбкой природы, как здесь, на Луганском озере.

«День», 15 мая 1915 г.

Воздушная война[*]

Я хочу передать сведения о некоторых сторонах воздушной войны, как они рисуются французскими специалистами этого дела после полугодового опыта.

Как известно, в начале бомбардировка городов, и в том числе Парижа, производилась исключительно при помощи аэропланов («таубе»).

Немецкая аэронавтика довольно долго была чисто подражательной, и «таубе», изобретенный австрийским миллионером Эттрихом[1], был первым актом технического творчества в этой области со стороны немцев.

Очень скоро «таубе» достигли того совершенства, на которое сейчас способны и которое ставит их в ряд первоклассных воздушных машин.

В 8 минут «таубе» в состоянии подняться на тысячу метров, нести с собою 300 кило тяжести и держаться в воздухе 6 часов, пролетев за это время пространство в 420 миль.

«Таубе», — по-видимому, доминирующий тип в германской аэронавтике, а, как известно, германская эскадра авионов — самая большая в мире — насчитывала и до 1 августа 1914 года, по сведениям «Аэрофила», до полутора тысяч аппаратов.

Ходят слухи, что для обстреливания городов Германия обладает еще одной чудовищной машиной. Это колоссальный биплан с четырьмя моторами «Мерседес»[2] по 225 лошадиных сил каждый. На нем могут взлететь четыре пассажира, неся с собою в течение десяти часов тысячу кило взрывчатых веществ. Это нечто вроде аэробуса Сикорского[3]. Говорят, что именно подобная машина бросала бомбы в окрестностях Лондона, причем в тумане ее приняли за цеппелин. Может быть, однако, что это относится к области легенд.

Нападательное средство аэропланов у немцев большей частью сводится к зажигательным бомбам и так называемым гранатам Разена, которые весят около 1 кило. «Таубе» может нести с собою до 50 подобных бомб.

Для борьбы между собою аэропланы утилизируют небольшие митральезы, или автоматические ружья.

Еще прадед наших авионов — знаменитый французский изобретатель Адер[4], в свое время никем не признанный, изобрел ту металлическую стрелу, которая теперь получила такое широкое распространение в качестве оружия авиаторов.

Сейчас эта стрела усовершенствована таким образом: авиатор берет металлическую коробку, раскрытую сверху, в которой поставлено 50 стрел острием кверху. Как известно, стрелы эти устроены так, что при падении поворачиваются острием вниз. Они, вылетая из коробки, поворачиваются и расталкиваются между собой, тем самым автоматически разбрасываясь дождем на довольно широкое пространство.

Каждый авиатор несет с собою 5000 таких стрел. «Официальный журнал» с похвалой упоминает об адъютанте Мезерге, который бросил в один полет 18 бомб и 5500 стрел.

Немцы тоже бросают теперь такие стрелы. Но почему-то исключительно на русском фронте. Причем русские газеты, как известно, сообщали, что на стрелах этих имеются надписи: «Изобретена во Франции, изготовлена в Германии».

Обычные ружья и пушки почти совершенно безвредны для аэропланов, так что город остается в этом отношении почти без защиты, если не обладать достаточным количеством собственных авионов. Правда, капитан Карема изобрел особую пушку в 75 мм, которая приспособлена к автомобилю. Но этих аппаратов у французов, по их собственному признанию, пока крайне мало. Крупп тоже заготовил подобную же пушку того же калибра — 75 мм.

В смысле своей ранимости аэроплан — существо весьма курьезное. Его крылья и туловище могут быть пробиты много раз. Крылья могут быть наполовину разорваны, и тем не менее аэроплан может вернуться целым восвояси. Наоборот, малейшее прикосновение к лопастям винта губительно. Рассказывают такой трагический случай. Два французских офицера вернулись в пункт отправления после пролета сквозь град снарядов. Несколько пуль попало при этом в кузов аэроплана. Крылья тоже не оставались целыми. Офицеры решили тем не менее подняться еще раз, и вот на высоте 300 метров у одного из них ветер сорвал плащ. Он упал на лопасти винта, и аэроплан грянул наземь.

Чрезвычайно нежен также мотор аэроплана. Если он разбивается, то авиатор гибнет в страшных мучениях, он обыкновенно сгорает заживо.

Немцы, однако, все время грозили своими цеппелинами как разрушительной машиной, несравненно более действенной.

Германская армия употребляет четыре рода дирижаблей. Так называемый военный дирижабль, подобно большинству французских имеющий мягкую поверхность, небольшие и компактные «парсифали», «шуттеланцы», способные поднять в своих пяти лодках довольно много народу, и, наконец, знаменитые цеппелины с абсолютно твердой оболочкой.

Своеобразно хрупкий, но несомненно мощный, этот воздушный корабль, как утверждают французские эксперты, не подвергается за последнее время особым усовершенствованиям. Правда, германцы утверждали, будто у них построен цеппелин, или вернее сверхцеппелин, в триста метров длины, с измещением в 300 тысяч кубических метров воздуха. Инженеры, однако, говорят, что подобное страшилище совершенно не в состоянии летать. Обычный большой цеппелин имеет воздухоизмещение 27 тысяч кубических метров.

По-видимому, больших размеров цеппелины еще не построены. По крайней мере нигде их не констатировали, и те, что летали над Парижем, принадлежали именно к этому типу больших цеппелинов в 27 тысяч кубических метров.

Они имеют 150 метров длины, 4 мотора в 180 лошадиных сил каждый и 30 человек экипажа. Они могут нести с собою до тысячи кило взрывчатых веществ.

Цеппелины, прилетавшие в Париж, бросали, частью зажигательные, бомбы, сделанные из воспламеняющегося вещества с большим количеством смолы, возвышавшейся пирамидой над, так сказать, тазом с горючей жидкостью, и обмотанные канатом. Эти зажигательные бомбы, впрочем точно так же, как и фосфорные, по-видимому, оказались мало действенными.

В настоящее время имеется 17 цеппелинов, быть может, даже больше. Они движутся с быстротой 60–70 километров в час. Могут прилететь в Париж, бросить бомбы и удалиться восвояси в 4–5 часов. Обычная высота, на которой они держатся, 2000 метров. Естественно, что подстрелить их с земли технически возможно, ибо обыкновенная пушка 75 мм может бросить свой снаряд на высоту 4000 метров. Но прицел по цеппелинам, как это выяснилось, чрезвычайно труден.

Обильная оборонительная стрельба по цеппелинам и во время этого налета, как и во время налета на Кёльн, заставляет немцев явно не по недостатку личного мужества, а по нежеланию рисковать дорогой машиной, поворачивать назад. Но случаи действительного подбития высоко летящего цеппелина чрезвычайно редки.

Главной защитой от цеппелинов может явиться, конечно, только аэроплан. Хороший аэроплан летит вдвое скорее цеппелина. Попасть в него из митральезы трудно, если не невозможно, благодаря его быстроте и незначительности его силуэта. В то время как две с половиной тысячи квадратных метров колоссального туловища небесного кита-цеппелина — превосходная цель. Надо надеяться, что в этом смысле человеческая оборона скоро окажется на высоте нападения и, быть может, скорее прекратит гнусные набеги на невооруженных жителей, чем международное право.

Впрочем, не нужно и преувеличивать опасности от цеппелинов.

По французскому подсчету, за шесть месяцев вся работа цеппелинов сводится к следующему: убито ими 100 человек. В то же время потеряно с начала войны 8 дирижаблей и 60 человек из их экипажа.

Вот что пишет знаток военного воздухоплавания комендант Феррис:

«Опасность от цеппелинов ничтожна. Риск Парижа при налете и значительно меньше, чем риск самих цеппелинов. В конце концов легче сломить себе шею, сходя с шестого этажа по темной лестнице, чем быть убитым бомбой цеппелина. Вообще бомбардировка никогда не является для жителей истребительной. Далеко от того. В 1870 году на город Страсбург было брошено 150 тысяч бомб. Результат — 300 жертв. За всю осаду Парижа снарядами было убито 100 человек. Тем не менее бомбардировка пушками бесконечно опаснее, чем бомбардировка цеппелинов. И надо помнить, что самая ординарная пушка может бросить снаряд на высоту вдвое большую, чем может взлететь цеппелин и, стало быть, низринуть оттуда бомбу на жителей бомбардируемого города».

Во всяком случае, хотя бы и приняв во внимание, что рейды цеппелинов над городами не представляют большой опасности, нельзя отказаться от мысли, от чувства по крайней мере, что в этом есть нечто глубоко возмутительное — в этом ночном пиратском налете скрывающегося в глубине темного неба воздушного корабля, который, не знаю даже куда, бросает пожар, смерть и ужас на головы мирно спящего населения. Вот почему такое озлобление овладевает каждым, кто вперяет в эти роковые ночи свой взор в грозящее небо.

«День», 7 апреля 1915 г.

Подводная война[*]

I

Целый ряд компетентных статей во французских и итальянских ежемесячниках, особенно же один из последних выпусков приложений «History of the War», издаваемый «Тайме», дают возможность подвести кое-какие итоги подводной войне, играющей столь видную роль в нынешнем страшном столкновении народов.

Лейтенант в журнале «Revue de Paris» признает: «С начала войны только один вид военных судов действительно доказал свою силу и сыграл большую роль — это Веньямин флота[1] — подводная лодка».

Мы присутствуем при странном зрелище морей, почти свободных от военных кораблей, при зрелище огромных эскадр, которые не решаются показываться. Является ли это неожиданностью?

Не совсем. Еще задолго до войн в классической стране мореходной науки и практики — Англии — имела место обратившая всеобщее внимание полемика между сторонниками гигантов-дредноутов и теми, кто противопоставил им маленьких Давидов, невидимых, словно покрытых шапкой-невидимкой, и вооруженных пращой — разрушительной торпедой, способной в несколько минут опустить ко дну целую плавучую крепость с гарнизоном в тысячу человек.

Лицом, впервые оценившим и, быть может, переоценившим подводные лодки, был английский адмирал сэр Перси Скотт[2]. Достойно замечания, что в результате своей запальчивой полемики против «безумных трат» на постройку стальных Левиафанов адмирал Скотт должен был выйти в отставку. Лишь теперь, во время этой войны, этот блестящий представитель морской науки вновь призван на какой-то ответственный пост.

Приведу пару выписок из первой знаменитой статьи Скотта, напечатанной в «Тайме».

«Появление судна, плавающего под водой, по моему мнению, совершенно изменяет полезность кораблей, плавающих на ее поверхности».

«Субмарины заставят боевые суда отказаться от трех из пяти важнейших оборонительных и наступательных задач — бомбардировки портов, блокады, конвоирования.

Ни один человек не допустит мысли, чтобы эти задачи могли быть выполнены с берега, защищаемого подводными судами. Четвертая функция боевых судов заключается в нападении на неприятельский флот. Неприятелю нетрудно парализовать ее, удержав свой флот в портах».

«Пятая функция — разрушение торговли неприятеля. Но субмарина может в высокой степени повредить нашей собственной торговле, заперев выход из Северного и Средиземного морей».

«Подводные лодки и аэропланы произведут полную революцию в морском деле. Никакой флот не может скрыться от орлиного взора аэроплана, в то время как субмарина может атаковать невидимкой даже среди белого дня».

«Совершенно очевидно, что мы должны строить возможно большее количество аэропланов и подводных лодок и поменьше броненосцев и крейсеров. По моему мнению, как автомобиль постепенно вытесняет лошадь с наших улиц, так подводное судно постепенно вытеснит с морей суда надводные».

Морской специалист газеты «Тайме» на основании опыта настоящей войны оспаривает столь решительные положения сэра Скотта. Бомбардировка портов невозможна? Но, однако, англичане бомбардировали порты Фландрии, оккупированные немцами, и порты Дарданелл.

Мы заметим, однако, от себя, что суда, поддерживающие своими орудиями галлипольский десант[3], вынуждены были, как только появились немецкие подводные лодки, ознаменовав это свое появление уничтожением «Триумфа» и «Мажестика», удалиться в открытое море к большому ущербу для военных операций союзников. Так же точно надо заметить, что бомбардировка фландрских портов производилась не обычными судами, а специальными, чрезвычайно плоскими канонерками-мониторами.

Специалист «Тайме» продолжает: «Нельзя блокировать неприятеля? Но нет никакого сомнения, что, несмотря на субмарины, мы сумели блокировать Северное и Адриатическое моря».

Опять-таки заметим, что Скотт не отрицал возможности замкнуть моря с узкими проливами: он имел в виду блокаду берегов как таковых.

Невозможно конвоировать десанты? Но мы перевезли десанты столь колоссальные, что таких еще не видел мир, и вполне благополучно.

Не забывает ли здесь специалист, что десанты эти перевозились через узенький пролив и притом главным образом в такое время, когда подводная война еще не развернулась?

Опуская возможность атаковать флот, который скрывается в портах, специалист констатирует, что невозможно сравнивать потери, причиняемые субмаринами английской торговле, с полным параличом всей немецкой морской торговли, вызванным простым присутствием где-то преобладающей силы британского флота.

В этом специалист, конечно, прав, хотя остается вопросом, не был ли бы достигнут тот же результат и при мощном флоте из мелких единиц, какого требовал Скотт.

Мы не будем, однако, входить в дальнейший разбор этой полемики. Пусть Скотт несколько преувеличил или предвидел в несколько слишком ускоренном темпе революцию, о которой говорил. Но во всяком случае никому не придет теперь в голову отрицать огромную важность подводной войны.

Поль Немо в журнале «Меркюр де Франс»[4] говорит, что Франция должна «поздравить себя с колоссальной ошибкой Германии, бесплодно конкурировавшей с Англией в постройке дредноутов и потому не сумевшей развить в полной мере свое нынешнее страшное оружие — подводный флот». Быть может, не будь этой ошибки, Германия смогла бы в такой мере нарушить ход британской торговли, что результаты для этой страны, ввозящей 4/5 необходимых продуктов, были бы неисчислимы.

* * *

Изложим теперь коротко, по последним данным, в высшей степени интересную и поучительную историю развития подводной лодки.

Впервые план подводного судна был создан американцем Фултоном[5] в 1800 году. Фултон был яростный пацифист. Своим изобретением он хотел положить конец существованию военных флотов. Для той же цели он деятельно занимался изобретением взрывчатых веществ. Свою первую лодку, которая ходила под водою при помощи машины, приводившейся в движение человеком, он назвал «Наутилус». Он сделал первые опыты на Сене и предложил использование своей лодки для нападения на английский флот морскому префекту Франции в Бресте. Тот ответил, что предательское нападение под водою будет морально осуждено всем миром, и отказал Фултону. Изобретатель обжаловал решение морскому министру адмиралу Плевилль де Беллу, но тот заявил в парламенте, что использовать подобное изобретение противно его совести.

В 1804 году мы видим Фултона уже в Лондоне ведущим переговоры с Питтом[6]. Но первый лорд адмиралтейства граф Сен-Винсент строго осудил Питта за эти переговоры, заявляя, что изобретение может иметь ужасающие последствия, но должно быть отвергнуто как противоречащее морской чести.

Читатель может оценить происшедший с тех пор «моральный прогресс».

Первые несовершенные лодки были употреблены в датско-германской войне в 1862 году[7].

Уже в 1850 году появился второй замечательный изобретатель — баварский артиллерийский капрал Бауэр[8]. Сооруженная им лодка имела до 4 сажен в длину и почти сорок тонн водоизмещения. Бауэр сделал много опытов и вне Германии, в Петрограде и Лондоне. В Мюнхене воздвигнут памятник этому «отцу подводной войны».

Франция берет в свои руки развитие подводной лодки в 1864 году.

Сильнейшей задержкой в ее развитии является отсутствие такого двигателя, который мог бы долго и мощно работать аккумулированной энергией.

Электрический мотор Грамми[9] явился, таким образом, необходимым попутным изобретением, без которого дальнейшее усовершенствование подводной лодки было бы невозможным.

Лишь опираясь на эту двигательную силу, знаменитый Постав Зеде[10] построил свою лодку «Жимнот», уже похожую на нынешнюю субмарину. Зеде придумал остроумные способы для обеспечения за лодкой правильного движения на любой глубине. Он же создал для нее систему рулей, а также и ту комбинацию призм, которая ныне носит название перископа и позволяет подводной лодке видеть поверхность моря, будучи погруженной и невидимой. Тем не менее лучшая из лодок этой же системы, носившая имя изобретателя — «Густав Зеде», была почти вся переполнена электрическими батареями для аккумуляторов и не могла плыть своими силами более одного дня медленным ходом и трех часов быстрым.

Следующий шаг был сделан французом же, именно инженером Лобефом[11]. Он приспособил для своей лодки «Нарвал» паровую машину с керосинной топкой. Радиус действия лодки чрезвычайно расширился. К тому же оказалось возможным пользоваться той же паровой машиной как генератором электрической энергии для аккумуляторов.

Но самым важным было превращение субмарины, лодки подводной, в то, что французы назвали сюбмерсиблемнырятелем. Такая лодка идет по поверхности, как обыкновенный маленький пароход, затрачивая, таким образом, небольшое количество топлива. Когда нужно, она закупоривается и ныряет. Под водой она идет при помощи аккумуляторов. Лобеф, таким образом, связал свое имя с важнейшим прогрессом в этом деле.

С тех пор усовершенствование шло быстрыми шагами. «Нарвал», построенный в 1901 году, имел 150 тонн водоизмещения. «Постав Зеде 2-й», построенный в 1911 году, имеет уже 800 тонн. «Нарвал» ходил под водой с быстротой пяти узлов. Сейчас подводные лодки ходят с быстротой до 11 узлов.

Спорным остается, Англия или Германия ввели первые пушки, приспособленные к действию субмарин, когда они нападают на торговое судно, оставаясь на поверхности.

Первое английское подводное судно было построено британским адмиралтейством в 1900 году. Система, которой придерживаются англичане, создана американским изобретателем Голландом. Викрос снабдил особым усовершенствованным двигателем эту лодку.

Главным строителем подводных лодок в Германии является Крупп. Он занялся этим делом с 1906 года. Его лодки носят название «U» — сокращенное «Untersee-bott».

Совершенно той же системы лодки и у Австрии.

Россия пробовала пользоваться в японскую войну лодками, построенными по рисунку инженера Пшевицкого[12], переслав эти маленькие лодки (60 тонн) по сибирской дороге на Дальний Восток. Лодки не прибыли вовремя. С 1904 года Россия приняла тип лодки Голланда, который, однако, у нас носит название лодки Бирилева.

Скажем еще несколько слов о самом страшном оружии подводной лодки — о торпеде.

Торпеда изобретена английским инженером Робертом Уайтхедом[13], работавшим в то время на кораблестроительном заводе в Фиуме. Германские торпеды Шварцкопфа и американские Блисса имеют почти тот же характер. Главная разница заключается в том, что последние двигаются при помощи турбины Куртиса.

Однако торпеда имела тоже свою историю.

Первая мысль о ней зародилась в уме австрийского капитана Лупуиса.

Мысль эта была такова: устроить маленькую бомбу с пистоном на носу, которая разрывалась бы при толчке о неприятельский корабль.

Движение торпеды производилось при помощи часового механизма, и особый прибор обеспечивал определенное погружение ее в воду. Само собой разумеется, что крайняя медленность движения и недостаточный запас двигательной энергии делали прибор Лупуиса простой игрушкой. Уайтхед пришел к мысли создать для торпеды двигатель, действующий сжатым воздухом. Первая же его торпеда могла нести с собою 18 фунтов динамита. Она была построена в 1868 году. На коротких расстояниях она шла с быстротою почти девять узлов.

Уже в 1876 году торпеда двигалась с быстротою 18 узлов, неся с собою 26 фунтов динамита. Затем введено было нагревание сжатого воздуха, чем достигнута была страшная быстрота — 45 узлов и при надобности действие на расстоянии до трех километров.

Доведенная до такого совершенства и обладающая подобным оружием, субмарина не является тем не менее идеальным судном. Для успешного действия ее необходимы благоприятные обстоятельства. Погруженная в воду, субмарина не может следовать за сколько-нибудь быстроходным судном. Кроме того, для меткого удара по движущейся цели необходим весьма сложный и тонкий расчет, который офицеру погруженной лодки сделать до крайности трудно.

Притом же сама субмарина легко подвержена нападению. Самая небольшая пробоина, которая оставила бы равнодушным всякое другое судно, для нее уже смертельная рана. Субмарина не может выдержать бой ни с каким вооруженным противником. Можно было бы обезопасить все торговые корабли от нападения субмарины без погружения, снабдив их пушками. Лишь огромное количество орудий, которое при этом понадобилось бы, служит препятствием к достаточному распространению этой меры.

Миноноски, сидящие неглубоко в воде, почти совершенно обеспечены от удара торпедой. Охранная служба этих маленьких судов часто бывает в высокой мере действительной. Наконец, мы знаем случаи (пароход «Тордис», 4 марта), когда простое торговое судно с размаху бросалось в подводную лодку и разбивало ее. Капитан «Тордиса» получил за это высокую награду — чин лейтенанта морского флота. Английское адмиралтейство назначило, кроме того, высокую денежную премию за подобные акты отваги и ловкости. Но ловкость для подобного результата необходима редкостная, и случаи этого рода, как кажется, больше не повторялись. Между тем немцы предписали после этого своим субмаринам атаковать пароходы без всякого предупреждения, чтобы не подвергнуться риску.

Внезапность нападения есть действительное главное достоинство субмарины: повторяем, раз присутствие ее обнаружено, быстроходный корабль, особенно следуя зигзагообразному пути и все время держась кормой к субмарине, всегда может уйти от нее.

«День», 12 августа 1915 г.

II

Присмотримся теперь к правовой стороне подводной войны. Мы уже видели, что во времена Фултона руководители морских ведомств всех стран относились к идее подводной лодки с глубоким отвращением. Мало-помалу, однако, это мощное оружие навязало себя всем со стихийной силой. Тем не менее международное право создало некоторые нормы, чтобы ввести в рамки это подводное чудовище.

Согласно этим нормам, лодка не имеет права атаковать судно, не рассмотрев, под каким флагом оно идет, не посетив самого судна и не объявив ему определенно об аресте. Запрещается вообще нападение на торговое судно, лишенное всяких способов защиты.

Естественно, что при соблюдении всех этих норм (обязательных вообще для каждого военного судна) субмарина попросту теряла бы свои преимущества. Раз решившись на систематическую блокаду Англии при помощи подводных лодок, германское адмиралтейство, в сущности говоря, уже тем самым объявило, что оно решило махнуть рукой на все требования международного права, сюда относящегося.

Немецкие подводные лодки проявили свое существование непосредственно после поражения германской армии при Марне. 22 сентября 1914 года произошел огромной значительности факт потопления одним из германских «U» трех английских крейсеров сразу. 18 октября маленький крейсер был потоплен у самых берегов Шотландии. Тем не менее все заставляет думать, что вокруг Англии шныряла одна только субмарина и подводная война не имела систематического характера.

26 октября произошел первый факт, глубоко возмутивший общественное мнение. Был потоплен французский пароход «Адмирал Гантон» недалеко от Булона: пароход перевозил бельгийских беглецов, и 30 лиц, непричастных к войне, потеряли при этой катастрофе жизнь и здоровье.

Наконец, недалеко от Гавра 2 февраля был бессовестно потоплен английский плавучий госпиталь «Астурия».

Все это были акты, подготовительные к тому энергичному ответу, который германское адмиралтейство бросило на английскую блокаду 5 февраля 1915 г.

Соответственная декларация державам гласила следующее:

1) Воды вокруг Великобритании и Ирландии, включая сюда Ла-Манш, объявляются военной зоной.

2) Начиная с 18 февраля все торговые суда в пределах этой зоны могут быть потоплены, даже в том случае, если окажется невозможным спасти их экипаж.

3) Ввиду преступного намерения британского адмиралтейства пользоваться флагами нейтральных держав для обмана суда сих держав не исключаются из общего правила.

С тех пор началась систематическая блокада. По точной английской статистике, данными которой я располагаю до 16 июня нового стиля, если мы отбросим простые лодки и барки и будем принимать во внимание только суда выше трехсот тонн водоизмещением, со времени объявления блокады затоплено 85 кораблей, что составляет в среднем 0,6 в день, т. е. приблизительно по одному судну в два дня.

Распространяться здесь о самом ярком факте этой войны — о потоплении «Лузитании» — не приходится. И он и его последствия у всех в памяти.

Чисто военные действия подводной войны со стороны германцев сводятся за это время к потоплению 25 мая в Дарданеллах английских крейсеров «Триумф» и «Мажестик». Подводная лодка под командой капитана Отто Герзинга совершила при этом колоссальное путешествие в 9000 километров, затратив на него ровно месяц времени. Со стороны австрийцев большим успехом явилось недавнее затопление первоклассного итальянского крейсера «Амальфи». Турки распространили слух о потоплении будто бы русского броненосца «Святой Пантелеймон» (бывший «Потемкин»), но слух этот не подтвердился.

Лейтенант с гордостью заявил в статье, опубликованной 15 мая 1915 года, следующее:

«Союзники не употребляют своих субмарин для подобных целей, т. е. для уничтожения торговых судов: английская лодка потопила у Константинополя броненосец „Мессулие“. Французская лодка „Сафир“ вошла в Дарданеллы. „Кюри“ проникла в Полу. Обе лодки погибли, но вызвали всеобщее уважение к своим актам героизма».

Английские лодки, как рассказывают итальянские корреспонденты, держатся в настоящее время даже в Мраморном море. Никакой стоянки у них, конечно, нет. Пищу и топливо приносят им, по уверению итальянских газет, английские гидроаэропланы. В этом, конечно, нет ничего невозможного, ибо авиатору нужно сделать для этого всего путь в 300 километров да, конечно, строго сговориться с субмариной о месте свидания. Своеобразное и не лишенное грандиозности зрелище: военная птица, спускающаяся с неба, чтобы покормить военную рыбу, подымающуюся на свидание с ней из морских глубин. Но военные птицы, кроме того, и преследуют военных рыб. Они для этого достаточно хорошо вооружены, как доказывает случай потопления французским бипланом австрийской подводной лодки в Адриатическом море. Авиатор действует при этом по тому же принципу, что и чайка, ловящая рыбу: с большой высоты видны большие глубины. Вода не скрывает от авиатора силуэт субмарины, и так как движется он быстрее, то, преследуя свою беззащитную на этот раз жертву, он может бросать в нее бомбы до тех пор, пока ему не удастся уничтожить подводного врага.

Всем памятны последние события в Балтийском море (в июне) — атака русской подводной лодкой германской эскадры с погружением под килями немецких судов на три часа, — столь драматически описанные в официальном отчете с месяц тому назад. К тому же времени из официального положения о потоплении значительного немецкого военного судна типа «фатерланд» выяснилось, что в Балтийское море проникли и до сих пор там действуют английские подводные лодки.

Спросим теперь себя, каковы же в конце концов результаты подводной войны, в особенности для Германии, в картах которой она является крупным козырем.

Как мы уже сказали, общее количество потопленных за это время торговых кораблей сводится самое большее к 80–85, если считать с начала войны — с 18 февраля — и только суда свыше 300 тонн…

Английский торговый флот насчитывает до 10 тысяч судов. Каждый год он теряет в катастрофах приблизительно 130 кораблей (так утверждает по крайней мере специалист по морской войне, работающий в «Journal de Genève»). Каждый год, по тем же данным, англичане делают около 400 судов новых. Это строительство, вероятно, очень расширилось сейчас ввиду прекращения весьма серьезной конкуренции немецкого торгового флота, ныне абсолютно парализованного. Из этого приходится сделать вывод, что британский флот за шесть месяцев подводной войны не только не уменьшился, но, вероятно, и вырос.

В то же время Германия, обладающая в общем, считая даже вместе с Австрией, всего 53 субмаринами против 235 субмарин англо-франко-русско-итальянского флота, потеряла уже несколько этих судов, которые она вряд ли могла заместить, так как построение подводной лодки, как бы оно ни было ускорено, требует по меньшей мере семи — восьми месяцев работы. Если прибавить к этому возмущение общественного мнения против Германии, натянутые отношения с Соединенными Штатами, то можно поверить, что в самой Германии разочарованы результатами подводной блокады. Неожиданное запрещение газеты «Берлинер тагеблатт» за воинственные статьи Ревентлова против Америки многими рассматривалось прямо как результат сильных трений между автором и прозелитом блокады — военным министром фон Тирпицем, с одной стороны, и канцлером Бетман-Гольвегом — с другой.

Но и среди морских специалистов Германии раздаются компетентные голоса против блокады. Так, газета «Таг» поместила недавно статью генерала фон Трюппеля, бывшего губернатора Киао-Чао. Вот что он пишет:

«Центр вопроса в следующем. Можем ли мы действиями субмарин против торгового флота серьезно ослабить Англию или нет? Если нет, то, по-моему, настоящее место субмарин в Средиземном море, Дарданеллах и Суэцком канале, а настоящий объект — военные суда врага. Мне кажется безусловно выгодным променять коммерческую войну субмарин, как она сейчас ведется, на симпатии Соединенных Штатов, далеко для нас не безразличные».

Далее Трюппель доказывает, что война с Америкой будет для Германии делом далеко не шуточным.

В заключение мне хочется привести яркое описание жизни внутри субмарины, данное одному американскому журналисту капитаном «U-16».

Оно было перепечатано в целом ряде заграничных журналов.

«Внутри субмарины воздух тяжел, отравлен парами нефти и серной кислоты. Да, кроме того, дыханием 25 человек, закупоренных в ней. Все время вас одолевает сонливость, отчасти объясняющаяся скукой и бездействием. Едим мы без всякого аппетита и исключительно холодные блюда, так как боимся тратить драгоценную электрическую энергию, нужную для хода лодки. Даже ночью нельзя спокойно всплыть на поверхность, ибо подстерегающие нас миноноски ходят без огней, того и гляди наткнешься на такого врага. Надо ежеминутно быть готовым нырнуть. Спокойнее просто погрузиться на дно и спать там. Бывают дни затишья, когда ничего нельзя делать, так как при спокойном море перископ виден слишком издали. В бурю еще хуже. Волны так треплют субмарину, что приходится думать только о собственной целости. Страшно раздражают бесплодные попытки нападения. На горизонте появляется судно, ты бросаешься за ним, но оно далеко и идет слишком быстро. Кроме того, приходится постоянно опасаться рассеянных повсюду мин. И после долгих дней этого страшного нравственного и физического утомления часто возвращаешься бесславно, не выпустив ни одной торпеды, не дав ни одного пушечного выстрела».

Является ли вознаграждением за подобные неудачи сознание, что в случае «удачи» ты причинил смерть лицам, непричастным к войне, часто женщинам и детям?

«День», 19 августа 1915 г.

Вновь в Париже[*]

После всяких мытарств и независящих обстоятельств, долее, чем желательно было бы, задержавших меня в дальнем западном городке Франции, я вернулся наконец в Париж.

Большая волна паники, которая охватила его население в дни, когда немцы стояли в каких-нибудь пятидесяти километрах, прошла. Нельзя сказать, чтобы к тому времени, когда я вернулся с семьей сюда, всякая опасность исчезла. Она не исчезла еще и сейчас. Хотя дело на Эне, правда, приобретает все более обнадеживающий характер[1], но все же немцы еще близки и сами по крайней мере уверяют, что отошли ненадолго и готовятся-де к новому наступлению.

Тем не менее Париж начинает вновь веселиться.

В общем этот прекрасный, очаровательный Париж, который я люблю ни в каком случае не меньше, чем самые дорогие для меня русские города, изменился мало.

Там, где я живу, на окраине, это изменение совсем не заметно. Только мост в парке Монсури, под которым проходит железнодорожная ветка, да все ворота в допотопных фортификациях уже приготовлены муниципалитетом к уничтожению, забиты толстыми досками с амбразурами для стрельбы. Эти заборы производят весьма юмористическое впечатление, когда вспомнишь о силе действия современных пушек. Очевидно, доски эти сооружались главным образом для спокойствия нервов близ живущих барышень.

В более близкой к центру зоне бросается в глаза другое обстоятельство — множество закрытых магазинов. Мне кажется, что закрыто около 40% торговых заведений. Тут есть и немецкие, особенно молочные, отныне знаменитой, так называемой швейцарско-французской компании Магги. Все эти магазины, как известно, подвергались систематическому погрому. Теперь они стоят мрачные и заколоченные досками. Но по инициативе социалистического депутата Компер-Мореля в некоторых из них уже завелась жизнь. Союз рабочих кооперативов снабжает через их посредство молоком некоторую часть парижан, оставшихся было совсем без молока.

Но, конечно, большинство закрытых магазинов принадлежит либо заведениям со слабым финансовым базисом, которые не могли выдержать огромного, как говорят, для всех предметов мало-мальской роскоши падения сбыта, частью же коммерсантам робкого десятка, которые покинули город, спасая свои животы.

В самом центре, т. е. на Больших Бульварах, исчезает и эта особенность парижских улиц. Только на углу Итальянского бульвара и улицы, ведущей к «Тан», заколочен досками громадный немецкий гастрономический магазин. Над этой печальной дощатой стеной развевается весело английский флаг, а под ним стоит характерная надпись: «В ближайшем будущем открывается английский гастрономический магазин».

Это как бы символ. Тут английские окорока заменяют собой немецкие. Свинья йоркширская отпразднует свою победу над франкфуртской свиньей. В других местах таким же образом английские люди, английский скот, английские вещи постараются воспользоваться блокадой Германии и выбросить с рынка людей, скот и вещи пангерманские.

Еще одна особенность — чрезвычайно большое количество мелких торговцев. По бульварам, прямо сплошь, своеобразные картинные галереи. Со всех сторон на вас смотрят костлявые, узкоглазые Галлиени[2], добродушные благообразные Жоффры, молодцеватые и усатые Дюбайли[3], сдержанные и аристократические Кастельно[4], а рядом с ними — русский главнокомандующий, широкое лицо Сухомлинова[5], Френч[6] и Китченер. Вперемежку с ними висят большею частью бездарные, малоприличные и наглые карикатуры на Вильгельма. Рассматривая их, я не нашел ни одной, в которой было бы хоть сколько-нибудь изящества во свидетельство французского вкуса. Та же скверная, звериная и сальная бравада, какая продается, наверное, и на Лейпцигштрассе, и, увы, может быть, на Невском, и Тверской. По крайней мере в японскую войну сколько раз лучшие русские люди со стыдом отворачивались от подобной живописи. Но имеются и всякого рода фотографии, посвященные военному быту, всюду, даже на маленьких снимках, поют свои чудные песни гениальные камни многострадального Реймского собора.

Но мелкие торговцы не ограничиваются этим. Множество женщин продает множество маленьких оловянных солдатиков в формах всех родов оружия, всех союзных армий, бюсты короля Альберта, стихи, песни патриотического содержания, но также дешевые лакомства, фрукты, помаду для ращения волос и бесконечное количество тех остроумных изобретений, которыми на ваших глазах совершаются чудеса и которые стоят «не франк, мосье, и не 75 сантимов, и не 50, а только 5 су» и которые оказываются, после возвращения домой, самым жалким куском железа или картона, подлежащим немедленному уничтожению.

Это превращение Больших Бульваров в какую-то случайную ярмарку объясняется большим количеством безработных, старающихся пробиться чем попало.

Движение на главных артериях Парижа меньше, чем в обыкновенное время. В особенности бросается в глаза отсутствие автобусов. Бойкая линия Бастиль — Мадлен, вагоны которой тянулись почти беспрерывной вереницей в одну и другую стороны по всей линии Бульваров, заменена какой-то балагулой, запряженной парой гнедых, которая с визгом и треском встряхивает на каждом шагу своих злополучных седоков и едет по великолепнейшему лицу мира, словно прямо прибывших из какого-нибудь Конотопа или Шклова[7]. Если только я не ошибаюсь и если в Шклове уже не ходит великолепный бельгийский электрический трамвай.

Очень сильному изменению подверглась сама толпа Бульваров. Обыкновенно эта толпа в высшей степени весела, суетлива, молода и сильно эротична. Сейчас она как-то погасла. Совершенно отсутствуют яркие краски. Все дамы, даже «эти дамы», одеты в тусклые цвета, притом траур встречается очень часто. Смеха не слышно, улыбок не видно, толпа ужасно сдержанна и задумчива. Если вы видите где-нибудь довольно густое собрание, будьте уверены, что то выставлена новая фотография «Иллюстрасион» либо какого-нибудь английского журнала.

Пение на улице воспрещено префектурой, так что только одни графические искусства несут на себе обязанность давать рядом с газетами некоторую пищу патриотическому возбуждению. Почему запрещены песни — непонятно.

Почему закрыты театры — непонятно. Во-первых, в Петрограде, Москве, Лондоне, Берлине, Вене театры функционируют. Во-вторых, кинематографы функционируют и в Париже, и в воскресенье около них стояла длинная лента людей, жаждущих немного отвлечься и забыться. И, в-третьих, театры являются великолепным средством благородно объединять толпу. Здесь можно было бы анонсировать последние известия с другого трагического театра — театра военных действий. Здесь могли бы иметь место те естественные манифестации, которых жаждет народная душа в эти страшные дни и которые постоянно имеют место в других столицах. Наконец, здесь могли бы производиться сборы в пользу раненых, в особенности в форме отчисления от цены билетов.

Но, быть может, манифестаций-то и боится правительство. Ведь издавна считается, что французы вообще, и парижане в особенности, в толпе несдержанны и несовершеннолетни. Очевидно, вовремя войны Парижу нельзя дать театра потому же, почему во время мира ему не дается мэра, потому же, почему все уличные манифестации подавляются в нем с жестокостью, вряд ли мыслимой где-нибудь в Вене. Франция очень демократична, но правительство ее проникнуто, разделяемым притом многими благонамеренными гражданами, мнением, что народная масса во Франции вообще прямо-таки опасна. Оттого у нас здесь, во Франции, военная цензура строже, чем где-либо в мире. Оттого французский парламент был так поспешно рассеян. Оттого французские министры не раскрывают рта и словно запрятались куда-то в своем Бордо, в то время как английские министры делятся своими мыслями с английской большой публикой. Потому-то Париж несколько скучен и подавлен. Боятся его горя, боятся его радости, боятся его уныния, боятся его воодушевления. Галлиени приказал вчера арестовать не только тех, кто передает с театра военных действий дурные вести, но и тех, кто передает хорошие.

Все это довольно печально. Но французы, по-видимому, склонны переносить все терпеливо. Они сами как будто притихли. Они сами как будто говорят себе: «Да, мы подростки, шумные, нервные, своевольные, а теперь не до шалостей. Пусть взрослые делают, что знают. А мы выйдем из карцера, в который нас заперли, лишь когда страхи пройдут мимо». Один только «свободный человек» — Клемансо неумолимо продолжает беситься и критиковать. За это его газету закрыли на 8 дней. Он попытался издавать ее под названием «Человек на цепи». Закрыли и эту. Остроумный Альмерейда[8] предсказывает третью газету под названием «Человек, сорвавшийся с цепи».

«День», 29 октября 1915 г.

Год 1916

Апрельские сюрпризы

В ночь с 31 марта — для первого апреля, что ли? — над маленьким городком бернского кантона Порантрюи стал летать загадочный аэроплан. А кто говорит, их было два. Кружились они над городком в течение 45 минут. Сопротивления им никто никакого не оказывал. Так низко, что некоторые жители, приложив кулаки ко рту, кричали: «Не бросайте бомб! Вы в Швейцарии!».

Но авиаторы все-таки стали бросать бомбы. Бросали они их несколько странно. При низком полете — 150, а иные говорят — сто метров, в совершенно ясную ночь, уж и утро брезжило — они словно нарочно избегали серьезных пунктов и бросали свои бомбы венцом вокруг города, словно им только и нужно было напугать жителей и разбить им несколько сот оконных стекол.

На этот факт навязалась теперь целая гроздь других фактов, поучительных и доказательных до крайней степени.

Прежде всего военные власти города Порантрюи, не предпринявшие решительно ничего против авиаторов, проявили чрезвычайную энергию против жителей охраняемого ими городка. Немедленно по их распоряжению был прерван телефон.

Вся Швейцария узнала о событии только из официального источника. Источник этот, анонс генерального штаба, гласил — уж не для первого ли апреля? — что над городом Порантрюи летал неизвестный авиатор и бросал бомбы: все заставляет думать, что аэроплан был французский.

Между тем решительно ничто не заставляло думать ничего подобного. Аэроплан оказался немецким. Официальный бюллетень, изданный в возмещение пресечения телефона и долженствовавший, очевидно, предотвратить всякие «бестактности» со стороны частных лиц, сам оказался в такой огромной степени бестактным, что даже серьезная французская пресса, например «Journal de Débats», упрекнула швейцарский штаб в нарушении нейтралитета облыжным и непроверенным обвинением Франции в нападении на швейцарскую границу. Упреки французской прессы показались самому генеральному штабу справедливыми, и офицер, редактировавший бюллетени, подвергнут был аресту и строгому выговору.

Этого, однако, мало.

Жители Порантрюи крайне были озлоблены тем, что расставленные всюду в изобилии часовые не стреляли по авиатору, летевшему в ста метрах, кружившему три четверти часа и бросившему десяток оглушительно взрывавшихся бомб. Часовые объяснили, что у них нет боевых патронов!

Всеобщее, на всю Швейцарию, недоумение.

Подумайте: две недели тому назад журналист Фруадво, из той же Юры, где находится и Порантрюи, упрекал военные власти в недостаточно серьезной защите юрской границы и указывал на то, что даже часовые не имеют боевых патронов. Он был отдан под суд, и военный суд, при смущении всей Швейцарии, закатал его на год и три месяца в тюрьму. Предстоит кассационное рассмотрение дела. В Швейцарии не принято держать в тюрьме не осужденных еще окончательно лиц, но военные власти так озлоблены, что Фруадво за его «ложь» держат и сейчас в тюрьме. И что же? Оказывается, что патронов-то действительно не было. Причем порядки эти не изменены были и после процесса.

Теперь прошу вас оценить следующее пикантное продолжение по той же линии результатов апрельских бомб. Генеральный штаб объяснил, что войска, стоящие в Порантрюи, считаются войсками второй линии, однако и они должны были иметь патроны, вследствие же выяснившейся оплошности полковой командир подвергнут шестидневному аресту и отставлен от занимаемой им должности.

Не для первого ли апреля сообщил об этом по всей Швейцарии генеральный штаб? Дело в том, что на другой же день после сообщения национальный советник Докур оповестил всю печать, что ему доподлинно известны такие-то и такие-то батальоны (он их назвал, назвал и места, где они стояли) первой линии, тоже не имеющие патронов. При таких условиях в прессе появились иронические вопросы, посадят ли военные власти и Докура на год и три месяца в тюрьму. Я, конечно, решительно не знаю, нужны или не нужны были патроны тем или другим войсковым частям, но одно ясно, что все вместе составляет букет, от которого несет уже знакомым швейцарским запахом — запахом крайней заносчивости и совершенно исключительной бестактности военных властей, которые разыгрывают роль диктаторов в демократической республике.

Но все это только ягодки.

В Порантрюи, как пограничном городе, имеется правительственный префект. Надо сказать, что Порантрюи, город с французским населением, принадлежит к так называемой бернской Юре и относится к кантону Во. Как пограничный, однако, он имеет префекта от центральной швейцарской власти. Этот-то префект утром фатального дня явился на телефон и попросил соединить его с центральным правительством для доклада о случившемся крайне важном событии. Каково же было его изумление, когда ему ответили, что военные власти не могут сделать исключения для него и что он, представитель высшей в стране власти, лишается возможности с этой властью снестись!

В настоящее время из газет известно, что члены федерального совета сделали по этому поводу разъяснение самому генералу Виллу и предостерегли его впредь от подобных вмешательств военной власти в отправление гражданскими властями своих обязанностей.

Но пока федеральный совет откликнулся, местные власти зашли еще дальше. Довольно естественное при выяснившихся обстоятельствах недовольство ими местного населения они захотели было истолковать как проявление «революционного сепаратизма» Юры. Раздались угрозы введения в богоспасаемом Порантрюи, по-немецки Брюнгрут, военного положения.

Префект Шокар отправился к полковнику за успокоительными объяснениями. И между ними произошла следующая беседа, передаваемая такой серьезной газетой, как «Gazette de Lausanne», с ручательством ее корреспондента за точность.

Префект: — Полковник, из осведомленных источников я узнал, что вы рассматривали недавно вопрос о введении военного положения в Порантрюи. Неужели это верно?

Полковник: — Во всяком случае это мера чисто военная, и я не обязан вам отвечать на ваш вопрос.

Префект: — Итак, вы не отрицаете? В слухе есть доля правды?

Полковник (поднимаясь с места): — Довольно! Вы здесь революционеры. Вы стараетесь раздуть огонь гражданской войны.

Префект Шокар тоже вскочил, ударив кулаком по столу, и, надев шляпу, вышел, не прощаясь с полковником.

Естественно, что депутаты Юры немедленно решили внести соответственную интерпелляцию в бернский кантональный парламент. Но с несравненно большей резкостью, чем они, сделал то же самое лидер бернских и вообще швейцарских социалистов депутат Гримм. Он коснулся всех сторон излагаемой мною здесь истории и требовал немедленного ответа.

Ответ был тотчас же дан президентом бернского государственного совета Лохером. Лохер повторил известие о шестидневном аресте и отставке, постигших полковника, столь нераспорядительного в деле защиты вверенного ему города и столь ретивого в деле подавления недовольства сограждан. Он известил также об извинениях немецкого правительства, обещаниях, согласии его на возмещение всех убытков и т. д. Свою речь глава бернского правительства кончил так: «Кантональное правительство не позволит офицерам пользоваться своей властью для того, чтобы грубо обращаться с населением и гражданскими чиновниками. Я заявляю вам совершенно определенно, что никакое военное положение нигде не может быть введено без согласия выбранного вами и отвечающего перед вами правительства».

Депутаты Буане и Шавань заявляют, что они удовлетворены ответом правительства. Гримм, соглашаясь, что в пределах ведения кантонального правительства президент Лохер дал совершенно удовлетворяющий ответ, заявил, однако, что перенесет вопрос в национальный парламент.

В самый разгар всей этой истории внезапно раздались в швейцарской, главным образом франко-швейцарской, прессе голоса о новом важном правонарушении, не слыханном до сих пор в Швейцарии.

В конце марта из Эльзаса бежал некто Лальман. Как эльзасский патриот, он не желал служить в немецких войсках. Эльзасско-немецкие власти круто расправились со всеми, кто мог так или иначе отвечать за Лальмана: его родители были сосланы куда-то на север Германии, домохозяин, в доме которого Лальман скрывался несколько дней, был приговорен к шестимесячному тюремному заключению.

Из всего этого ясно было видно, как поступила бы немецкая власть, заполучи она в свои руки беглеца. Но Лальман был спокоен. Швейцария издавна славится как убежище эмигрантов. Правда, каждый кантон волен устанавливать на этот счет свои законы. Кантон Базель, как и многие другие, требует от иностранцев, не имеющих паспортов, доказательства их имущественной обеспеченности в виде более или менее крупного денежного залога, вносимого в кантональный банк. Социалисты неоднократно протестовали против этого, ибо в результате такой меры право искать убежище в Швейцарии получают только богатые люди. Но во всяком случае права отдельных кантонов на этот счет ограничены общим законодательством. Федеральное законодательство воспрещает выдачу политических эмигрантов и дезертиров иностранным правительствам…

В строгих кантонах, вроде кантона Во, который требует залога в 2 тысячи франков от беспаспортных иностранцев, установилась практика: неимущих беспаспортных приглашать к выезду, давая им более или менее широкий срок и предоставляя им выбор, куда они поедут.

Но базельская полиция, состоящая в настоящее время в распоряжении военных властей, попросту арестовала Лальмана и с явным нарушением закона препроводила его на немецкую границу, где он тотчас же был схвачен немецкой полицией.

Можно опасаться, что Лальман будет расстрелян.

Вы можете себе представить, какую бурю негодования вызвал этот акт не только в романской Швейцарии, но и среди всех действительно демократических элементов страны, а ведь таковые здесь в подавляющем большинстве.

Оправдаться базельская полиция никак не может. Нарушение закона колет глаза. «Journal de Genève» возбуждает вопрос, не может ли федеральный совет разъяснить Германии официально демократическим путем, что произошла ошибка и что во имя давних дружеских отношений швейцарский народ просит Германию отпустить Лальмана.

Многим кажется, однако, что такая сентиментальность вряд ли может увенчаться успехом. Более чем вероятно, однако, что федеральный совет неофициально будет просить германское правительство елико возможно смягчить судьбу Лальмана, чтобы избежать дальнейшего роста естественного возмущения своего населения.

Газеты действительно не находят слов, чтобы заклеймить поведение базельской полиции. Так, например, «Gazette de Juri» пишет: «С краской стыда думаем мы об этом нарушении стародавней традиции гордого гостеприимства нашей страны. Эта картина выдачи эльзасца швейцарцами его врагам-немцам для экзекуции — потрясающа. Не хватает только 30 серебреников Иуды».

Один мой приятель, очень почтенный и патриотический водуазец, разговаривая со мной по этому поводу, горестно воскликнул: «Во всем этом виновато то обстоятельство, что Швейцария сейчас завоевана!». Я очень удивился: «Неужели вы верите в слухи о немецком засилье в Швейцарии?» Водуазец мой даже рассердился: «Ничего подобного. Я говорю, что Швейцария сейчас завоевана собственной военщиной».

В этих словах много правды.

Да, волнуются много и горько всегда столь мирные и спокойные швейцарцы. Да и как может быть иначе на маленьком острове, окруженном океаном, на котором разбушевалась от начала веков не виданная по силе буря?

«День», 10 мая 1916 г.

Будущее международного права[*]

Поль Отле[1] — весьма характерная фигура в современном цивилизованном мире, один из виднейших деятелей интернационала науки. «Вандервельде интернационала радикалов», как назвал его кто-то. Этот Вандервельде тоже бельгиец, но, как это ни странно, близкий и прежде, и теперь к руководящим кругам Бельгии и только доброжелательный по отношению к ее рабочему классу, он в своей позиции в настоящее время является в большей степени интернационалистом и в меньшей — бельгийцем, чем его «революционный» визави.

Видный брюссельский адвокат и библиофил Отле выдвинулся на интернациональной арене как организатор международного библиографического общества. Общее количество книг, находящееся в распоряжении современного человечества, вычисляется на вес в б миллионов килограммов, ежегодно публикуется 150 000 книг и 75 000 журналов и газет на всех языках. Потребность в международной документировке растет не по дням, а по часам, и международное общество библиографии с ее Consilium Bibliographicum по биологическим наукам в Цюрихе, имеющим сотни тысяч систематизированных карточек, со своим бюллетенем, ежегодником, общим руководством, систематизирующим 40 тысяч названий, со своими конгрессами широко идет навстречу этой потребности.

Но именно с этого места Отле более ярко, чем кто-либо, убедился в необходимости международной организации и мировом единении. Сотрудничество работников самых различных областей в конце концов единой, внутренне все более сцепляющейся науки, сотрудничество ученых всех языков, с присоединением сюда техников и практиков по различным социальным вопросам, ибо те и другие являются в сущности служителями прикладной науки, в свою очередь лишь провинции вообще, казалось Отле назревшей задачей, к решению которой он и приступил сравнительно незадолго до войны.

Отклик, полученный во всем мире этим энергичным человеком, превзошел его ожидания.

Всего в настоящее время на земном шаре имеется около двухсот шестидесяти международных обществ разного типа. Отле и его сотрудникам удалось объединить 150 из них в величественный союз международных обществ (Union des Associations Internationales). Труды конгрессов этого общества, интернационала радикальной буржуазии, или, еще вернее, интернационала науки, составляют целую серию внушительных томов, своего рода энциклопедию последних шагов человеческого знания. Поль Отле — председатель этого общества.

Нашествие германцев в Брюссель побудило Отле покинуть родной город, и он скитался некоторое время в разных странах Европы. Последнее время он живет в Швейцарии. За время войны Отле решил привести в окончательный порядок свои идеи о факторах, тенденциях и проблемах интернационализма, написать работу, которую он задумал давно и над которой работал, прямо или косвенно, в течение всей своей сознательной жизни, но которая получила теперь совсем другое значение и по-новому освещалась заревом мировой трагедии.

В результате возникла большая книга «Les problèmes internationaux de la guerre». Это том в 600 страниц, представляющий собой глубочайший интерес и о котором мы намерены поговорить подробнее в другом месте, Лозаннское общество мира, желая почтить в страшные дни, которые переживает теперь Европа, десятилетие попытки европейских правительств наметить слабые контуры международной организации — первой Гаагской конференции[2], напало на удачную мысль предложить Полю Отле участие в этом торжестве в качестве референта.

Само торжество, по правде сказать, было более чем скромно. Сравнительно немного публики — человек 300, почти полное отсутствие официальных представителей науки и политики в кантоне Во, тусклая, безжизненная, официальная речь председателя общества мира — все это служило недостойной рамкой для яркого доклада бельгийского мыслителя на тему «Будущее международного права».

Поль Отле — высокого роста и могучего сложения мужчина, совершенно седой, но живой и обладающий поразительно свежим, звонким, подлинно ораторским голосом.

Текст его речи отличается той прозрачной ясностью, на которую такие мастера все крупные представители французской культуры. Но манера его своеобразна. Он часто задумывается, на лице его часто является выражение напряжения, он часто, подчеркивая, повторяет целиком фразу, которую только что сказал, — все это производит впечатление здесь же, перед вами, совершающегося акта умственной работы, это и слушателей заставляет напрягаться, чувствовать себя в атмосфере сосредоточенной мысли.

Я считаю в высшей степени полезным передать здесь в самых существенных чертах содержание этого большого, длившегося около двух часов реферата.

С первых слов Отле заявил, что говорит здесь в качестве бельгийца и интернационалиста.

«Всякий патриотизм, — сказал он, — здоровый и чуждый чужеядности, легко соединим с интернационализмом. Но патриотизм бельгийский, при правильном понимании, от него неотделим. На процветание Бельгия может рассчитывать только в том случае, если Европа окажется организованной на несравненно более разумных и прочных основаниях, чем то было до катастрофы, поставившей Бельгию на край гибели».

«Право вообще, — говорит Отле, — переживает три стадии развития: сначала это сумма традиций, которою инстинктивно руководится общество. Затем начинается период кодификации, разумной систематизации традиций и приспособления их к потребностям текущей жизни. Наконец, приходит эпоха творчества, когда разум, все менее и менее считая рациозность за самоценность, все более свободно создает нормы, как непосредственно диктует их принцип наивысшей общественной полезности.

Область права неуклонно растет. В области частных правовых отношений вначале мы наблюдаем простое торжество силы. Затем своеобразное соединение ее с правом: судебные подвиги являются в одно и то же время решением вопроса мечом и решением его предполагаемым вмешательством божества. Но боевой характер все более испаряется из процесса, пока не исчезает окончательно перед правовым. Замена военных обычаев гражданскими в частной жизни идет с силою стихийного закона, и все заставляет думать, что тот же закон будет доминировать и в других областях человеческой жизни.

В пределах одного и того же государства прямое угнетение господствующими подданных сменяется периодом восстаний, открытой междоусобной войны и приводит к периоду конституционного права. Это право предполагает не только закрепление известного соотношения сил отдельных классов, но и способность учитывать, чутко и мирным путем перемещение этих сил.

Не естественно ли ожидать и в международной жизни перехода от прямого засилья и от войны, как суда божия, — теория, которую теперь защищают многие, — к порядку правовому, конституционному, к эре международных соглашений и международной организации?

Дело это огромное и сложное. Здесь надо опасаться всяких иллюзий и замены подлинного прогресса фразами и дипломатическими ухищрениями.

Людьми, быть может наименее подходящими для этого дела, являются дипломаты.

Они полны своеобразных традиционных предрассудков. Связанные всякими церемониями, интригами, совершенно чуждые желания считаться с общими интересами эгоистических государственных организмов, вскормленные на отвращении к общественному мнению, дипломаты как нельзя более способны превратить самое серьезное международное дело в комедию, кажущуюся особенно жалкой, когда ее отбрасывает прочь железною рукой война, презрительно разрывающая „клочки бумаги“.

Не характерно ли, например, — спрашивает Отле, — что в большой зале заседаний Дворца Мира в Гааге совсем отсутствует трибуна для публики? Это символ того, что народ не вхож сюда, что тут все происходит промеж себя. Но если кто-нибудь потерпел полное поражение в самом начале этой войны, так это секретная дипломатия. Ужасно было бы, если бы народы не сумели вынести из этого поражения необходимых умозаключений.

Почти так же мало подходящи для этого дела и профессиональные юристы. Юристы склонны рассматривать все вопросы как формальные проблемы, быть рабами своей специальной логики и тем самым некоторой абстрактной и консервативной метафизики.

Народы должны поручить дело международной организации человечества подлинно живым силам, и такими намечаются, естественно, пользующиеся доверием демократии парламентарии и изучавшие специально экономические, политические, национальные и культурные вопросы люди науки, как равно и практики соответственных областей.

Только такого рода интернациональные конгрессы могут создать предварительные посылки грядущего международного права, только таким может быть состав созидающего его, блюдущего его международного парламента.

Но международное право, как бы прекрасно оно ни было формулировано, теряет всякий смысл, если для проведения его в жизнь не будет одновременно организован международный трибунал.

Представление о международном суде должно быть радикально пересмотрено, и основы его должны быть вполне радикальными. Что сказали бы мы о судье, который, сделав постановление по вашему делу, заявил бы затем, что его совершенно не касается, будет ли его решение исполнено или нет? Такой суд явно лишен всякого смысла. Судья, который в защиту своего индифферентизма относительно осуществления собственного приговора привел бы тот факт, что у него нет никакой реальной силы, дабы принудить стороны согласоваться с ним, вызвал бы усмешку горького презрения. Но именно таковы были до сих пор все третейские международные суды.

Международный трибунал должен опираться на реальную силу. Была бы, конечно, желательна организация международной армии, специально назначенной для, так сказать, полицейской международной службы. Но, быть может, этот план никогда не осуществится. Трудно представить себе, однако, чтобы лояльность государств между собой в ближайшем будущем сделала сколько-нибудь серьезным международный трибунал, не умеющий подкрепить право силой. Но такая сила может быть создана международным договором, по которому все страны обязались бы в случае конфликта не оставаться нейтральными, а грозно смыкаться либо против инициатора войны, либо против обоих нарушителей мира и спокойствия. Круговая порука государств для застраховки мира от припадков воинственности одного какого-либо из них.

Более всего заинтересованы в развитии международного права маленькие страны. Многие представители великих держав склонны подсмеиваться над маленькими странами. Однако, несмотря на их чудовищные бюджеты, умопомрачительные вооружения и заносчивую воинственность, они не импонируют нам, — говорит Отле. — Если большую или меньшую высоту общественного организма мы станем измерять реальными критериями: степенью средней образованности, средней зажиточности гражданина, его средним счастьем — и, с другой стороны, относительными заслугами данного народа перед общечеловеческой культурой, то мы сразу убедимся, что таким странам, как Бельгия, Швейцария, Голландия, или странам Скандинавским нечего краснеть перед бронированными левиафанами».

«То развитие международного права, — говорит Отле, — очерк которого я набрасываю здесь перед вами, не есть мечта. За него говорят две огромные непобедимые силы. Во-первых, царящая в экономической и культурной жизни современного мира тенденция к мировому единству, тенденция, которая может быть временно извращена национал-империалистскими сепаратистскими вожделениями, вопреки стихии и рассудку стремящимися вновь отгородить народы друг от друга китайскими стенами, но во всяком случае не побеждена ими.

Второй силой является сознание собственной пользы огромных масс».

«День», 13 июня 1916 г.

Наши в плену

В Швейцарию хлынули теперь со всех сторон больные пленные. Французы и бельгийцы встречаются теперь во всех уголках романской Швейцарии. Очень скоро ждут англичан, и для них уже сняты чуть не все отели в отведенном для их жительства «Шато д'Э».

Французские и бельгийские пленные, которых мне приходится видеть много и с которыми я живу в близком соседстве, в общем не производят тяжелого впечатления. Конечно, среди них есть больные, есть калеки. Конечно, нельзя без грусти смотреть на молодого, красивого офицера с парализованными ногами, жалко передвигающего свое бедное тело на двух костылях. Но в общем и целом пленные выглядят довольно хорошо. Конечно, этому много способствует радость нежданного полуосвобождения. Швейцарцы относятся к своим гостям с величайшим гостеприимством, что понятно не только из гуманных соображений, отнюдь не стоящих у швейцарцев на заднем плане, но и по причинам материального характера: правительства уплачивают, каждое за своих пленных, по четыре франка за человека. Как раз отели и пансионы среднего и третьего сорта пустуют сейчас, чего отнюдь нельзя сказать о первоклассных отелях, битком набитых какими-то богатыми, развратными, бесшабашными бандами интернациональных паразитов, устраивающих в Монтре, Лозанне и тому подобных местах «пир во время войны». Для маленьких же пансионов и скромных отелей по нынешним временам десяток гостей за 4 франка — настоящая находка, ибо здесь очень нередко случается теперь и плата три — три с половиной франка за комнату с полным пансионом.

Таким образом, пленные из обстановки, удручающей своей дисциплиной, попали в ласковую среду, окружающую их даже некоторым поклонением, и от лишений в обрез живущей Германии, которая и не может, и не хочет быть щедрой на пищу для пленных, — к изобилию швейцарского буржуазного пансионного стола, какого и на свободе никогда не имели эти французские крестьяне и бельгийские пролетарии.

Когда расспрашиваешь их об их недавнем прошлом, то с удовольствием констатируешь, что ни озлобления, ни удручающего душу гнетущего, кошмарного воспоминания они из своего, часто девятнадцатимесячного пленения, не вынесли, хотя, заметьте, отпущены были больные, наиболее слабые лица и среди них те, которых плен наиболее удручал. Молоденький бельгиец рассказывает мне: «Если кто-нибудь. сильно задумывался, звали к врачу. Врач говорил: меланхолик. И вот его отправляли в Швейцарию. Я тоже попал сюда из-за моей меланхолии и сейчас так рад, так рад, что все время пою».

Жалуются на дисциплину. Немцы круты и часто грубы. Однако с течением времени обращение становилось все более вежливым.

«С первых недель, — рассказывает совсем седой солдат, странно старый по виду даже для территориала и попавший в плен еще при Шарлеруа, — очень наседали стражники на англичан. Видно было, что они их ненавидят. И, однако, вскоре именно в лагерях, где были англичане, началось заметное улучшение. Кажется, без сговора англичане решили ни в коем случае не терпеть побоев. Едва замахнется на английского солдата какой-нибудь капрал из стражников, как англичанин сбивает его с ног своим боксом. И немало этих людей (настоящих героев человеческого достоинства и солидарности) было расстреляно. Но когда капралы увидали, что ударить англичанина — все равно что убить его, а самому потом ходить с разбитой мордой, перестали. Нас били дольше. Но и мы взялись за ум, глядя на англичан».

Старик призадумался и потом, искоса и как-то сконфуженно взглянув на меня, сказал: «Теперь бьют только русских».

Это было страшно и обидно слышать. Но после того я слышал это десятки раз.

Пища? Если бы жить одной немецкой пищей, то не выживешь. Двое из знакомых моих пленных — здоровенный корсиканец и флегматичный, но тоже огромный фламандец — говорят, что ни разу не ложились спать не впроголодь.

Другие отрицают это: «Голодать? Не голодали. Очень много получалось от родных, из Швейцарии. Когда вспоминаешь об этом, сердце радуется. Тем более, что было, с кем сравнить. Русские страшно голодали. Все, что получалось, было адресовано определенным пленным либо пленным определенных наций. Среди французов и самый круглый сирота имел свои получки: хлеб, сахар, книги, табак, шоколад. У русских почти ни у кого ничего не было. Очень, очень голодают они. Почти все производят всякие работы для других пленных: чистят платье и сапоги, мастерят все время что-нибудь; из каждой жестянки, картонки, доски русский ухитряется ловко сделать что-нибудь полезное, потом продает. Деньгам предпочитают… кусок хлеба. За кусок хлеба продают иной раз работу двух дней. В каждом лагере есть как будто люди двух рас: русские и все остальные. Я раньше, — закончил свой рассказ умный сержант, — пленных, живущих со мной рядом, очень мало знал, мало знал о русских крестьянах. Добрые они, но все какие-то испуганные. Представьте себе, если подойдет к нему самый простой французский солдат, он сейчас же становится навытяжку и отдает честь.

Много труда положили мы, чтобы растолковать им, что рядовой рядовому ровня».

Одна знакомая предоставила в мое распоряжение замечательное письмо, присланное ей молодым французским офицером из плена. Я перевожу здесь целиком все это письмо, за исключением более личного начала, из которого, однако, считаю нужным сообщить, что офицер упоминает о своей априорной, прежними знакомствами со студентками определившейся симпатии к русскому народу.

Всё письмо его дышит глубоким состраданием. Вот его фактическая часть:

«Чтобы показать вам, до чего ужасно и достойно жалости положение наших компатриотов, я мог бы держаться красноречия цифр. В моем лагере живет три тысячи русских и четыре тысячи пленных других национальностей. Для всех русских в совокупности получается от 12 до 20 посылок в день. Остальные получают от семи до восьмисот посылок в день. Но цифры не говорят ни воображению, ни сердцу. Я предпочитаю дать вам маленький набросок, так сказать, снимок с действительности, чтобы вызвать перед вашими глазами жалкий образ стада этих трех тысяч голодных людей.

Начнем с описания их казармы и сравним ее с нашей. Войдя в их палату, вы увидите длинную анфиладу гамаков, расположенных параллельными линиями. Внизу в густом беспорядке разбросаны на полу соломенные матрацы, покрытые тонкими одеялами. Между интервалами гамаков у входа и выхода — стол и две скамьи. Здоровые пленные только в пять часов возвращаются с работ в палату. В течение дня вы увидите здесь только больных: они играют в карты или выделывают всякие мелкие вещи на продажу. Одни разрезают свои сапоги, чтобы смастерить кошельки, другие режут из дерева, третьи вяжут коврики. На длинных полках вокруг палаты вы найдете только миски, ложки да пустые консервные коробки. В виде исключения какую-нибудь коробку или картон, редко, редко пару книг или все, что нужно для изготовления чая. Вот и все, я ничего не пропустил, тут вся их мебель, весь их буфет, кухонная посуда, гардероб и белье двухсот человек. Все, что спят в гамаках, сильно страдают от холода, спящие внизу — от сырости и пыли.

В наших палатах нет места для гамаков: слишком много там ящиков, коробок, чемоданов, мешков. Это целый хаос. Во многих местах ящики с консервами, с бисквитами, с бельем, книгами, поставленные один на другой, доходят до потолка.

Большинство французов и англичан имеют свои столики, скамеечки, этажерки, шкафы. Все это сделано русскими. Но не для себя, конечно. За этими столами французы играют на деньги, читают, пишут, пьют чай и кофе. Около печек вы постоянно увидите очередь: это люди, желающие разогреть какие-нибудь консервы или сварить себе шоколад.

Вот час ужина. Работающие возвращаются. Вернемся в унылую камеру русских. У каждого стола стоит огромный дымящийся чан, наполненный желтоватой жижей. Это суп из раздавленного маиса с картофелем. На каждого человека картошек приходится очень мало. Унтер-офицер разделяет суп и картофель поровну в миски. Но вы не найдете за столами решительно никого. Почему? Вернемся во французскую камеру — и вы поймете. Видите вы эти толкающиеся кучи людей, которые ждут у наших дверей и окон, пока мы кончим обедать? Вот они — растерзанные, бледные, дрожащие от холода и стыда. Каждый держит в руках маленькое ведерко. Когда мы сыты, остатки отдаются им, за это они вымывают нашу грязную посуду. Потом они возвращаются к себе и делят свою добычу, потому что немецкой порцией нельзя быть сытым: это пол-литра очень жидкого супа. Они приступают к еде, когда суп стал уже холодным и противным. Вы представить себе не можете, до какой степени поучительно и богато значением сравнение различных народов: русских, англичан и французов, — которое делаешь здесь.

Вот русский оказывает маленькую услугу французу. Тот дает ему 10 пфеннигов, русский отказывается взять их. Француз настаивает. Русский робко произносит „клеб“ — так сами русские называют теперь хлеб, подражая французскому произношению. Но у француза нет хлеба. Русский берет 10 пфеннигов и уходит. Через минуту он видит, что я получил хлеб и распаковываю его. Неловко и робко подходит он и просит меня отдать ему рацион черного хлеба. У нас обыкновение: кто получает хороший хлеб по почте, отдает свою порцию немецкого хлеба. Но я ее уже отдал, к сожалению, тогда он вынимает из кармана монету и говорит мне „пфенниги“. По его голосу я слышу, что это предложение он считает безусловно неопровергаемым; он очень раздосадован, когда убеждается наконец, что повторяется предыдущая строчка. Посылаю вам птицу, сделанную из щепок одним русским солдатиком.

Он продал мне ее за полфунта хлеба. Мне больно было смотреть на бедняка. Что сделала война из этого человека, который, быть может, у себя на родине сам распевал, как птица!»

«День», 15 июня 1916 г.

Комментарии

Предисловие[*]

(1) …объявление войны — 1 августа (17 июля) 1914 г. Германия объявила войну России, а 3 августа Франция и 4 августа Англия объявили войну Германии. Началась первая мировая империалистическая война.

(2) Организация «Вперед» — создана в декабре 1909 года. Состояла из отзовистов, ультиматистов, богостроителей, эмпириомонистов. Возглавляли ее А. Богданов и Г. Алексинский. Начала распадаться в 1913 году (см. В. И. Ленин, О «впередовцах» и группе «Вперед», Полное собрание сочинений, т. 25, стр. 353–359).

(3) «Киевская мысль» — ежедневная либеральная газета, выходившая в Киеве, в которой сотрудничал А. В. Луначарский. Он также был корреспондентом петербургской либеральной газеты «День», статьи из которой также помещены в настоящем сборнике.

(4) Плеханов Г. В. (1856–1918 гг.) — один из крупнейших русских марксистов, выдающийся деятель русского и международного рабочего движения. Не поняв империалистического характера войны, стал ярым шовинистом.

(5) Гед, Жюль (1845–1922 гг.) — видный деятель французского и международного социалистического движения, один из основателей Французской рабочей партии.

(6) Алексинский Г. А. (род. в 1879 г.) — социал-демократ, член группы «Вперед». В годы первой мировой войны — социал-шовинист. После революции — белоэмигрант.

(7) Антонов-Овсеенко В. А. (1884–1939 гг.) — активный участник Октябрьской революции, советский военный и дипломатический работник. В годы первой мировой войны примыкал к меньшевикам. В мае 1917 года вступил в большевистскую партию.

(8) Мануильский Д. 3. (1883–1959 гг.) — советский государственный деятель, партийный работник и дипломат.

(9) Мартов Л. (Цедербаум Ю. О.) (1873–1923 гг.) — один из лидеров меньшевизма. В годы первой мировой войны был центристом.

(10) Чернов В. M. (1876–1952 гг.) — русский политический деятель, один из лидеров и теоретиков эсеровской партии, впоследствии белоэмигрант. Во время первой мировой войны считался интернационалистом. Участвовал в Циммервальдской (1915 г.) и Кинтальской (1916 г.) конференциях. Вернувшись после Февральской революции в Россию, стал откровенным оборонцем.

(11) …линию, какую вел Ленин — В годы первой мировой войны В. И. Ленин разработал теорию и тактику большевистской партии по вопросам войны, мира и революции, которой руководствовалась РСДРП в своей деятельности. Превращение империалистической войны в гражданскую, содействие поражению «своих», буржуазных правительств в войне, полный разрыв с социал-шовинизмом и центризмом, создание III Интернационала — такова была линия Ленина.

Томми приехали[*]

(1) Высадка англичан — Английская экспедиционная армия была высажена в нескольких портах Франции 20–23 августа 1914 г. Состояла из четырех пехотных и полутора кавалерийских дивизий численностью до 80 тыс. человек.

(2) Китченер, Гораций (1850–1916 гг.) — английский фельдмаршал, военный министр в 1914–1916 годах.

(3) Цифры неточны. В начале войны французы имели армию в 1400 тыс. человек, англичане — в 80 тыс. Германия поставила под ружье на Западном фронте до 1,6 млн. солдат.

В изгнанную Бельгию[*]

(1) …об ужасах медленной смерти Арраса — Ожесточенное сражение у Арраса происходило в конце сентября — начале октября 1914 года. Установление линии фронта в районе Арраса явилось преддверием позиционной войны.

(2) Шарлеруа — город в северной Франции, оказавшийся в центре пограничного сражения, происходившего между реками Мозель и Шельда с 20 по 27 августа 1914 г. 22 августа им овладели немцы.

«Узкие улицы Шарлеруа, — писал очевидец боев — корреспондент газеты „Times“, — настолько плотно покрылись мертвыми телами, что стали затруднять движение войск… Шарлеруа усеян трупами. Он представляет груду развалин при тлеющих пожарах, зажженных артиллерийским огнем»

(«Киевская мысль», 28 августа 1914 г.).

(3) Седан — в районе Седана во время франко-прусской войны 1870–1871 годов французская армия была разгромлена и пленена 3-й и 4-й немецкими армиями.

(4) Бург — в эпоху феодализма укрепленный замок или любой укрепленный населенный пункт.

(5) «Le Matin» — парижский бульварный еженедельник. Выходит с 1884 года.

(6) Митральеза — так называлось многоствольное огнестрельное оружие на колесном лафете или треноге. Изобретена в 60-х годах XIX в.

(7) Том Аткинс — прозвище английского солдата.

(8) Делавинь, Казимир (1793–1843 гг.) — французский поэт и драматург, автор пятиактной трагедии «Людовик XI».

(9) Людовик XI (1423–1483 гг.) — французский король, при котором в основном было завершено территориальное объединение Франции.

(10) Молитва Людовика XI — В романе В. Скотта «Квентин Дорвард» имеется аналогичная молитва.

(11) Позитивный разум — господствующий в философии XVIII века рационализм.

(12) Кампанилла — в итальянской архитектуре средних веков и эпохи Возрождения колокольня, обычно в виде четырехгранной башни, стоящая, как правило, отдельно от храма.

(13) Брейгель, Питер-старший (1525(?) — 1569 гг.) — нидерландский художник, один из основателей голландского реалистического искусства.

(14) Перье, Жан (1362–1388 гг.) — французский архитектор, один из строителей Руанского собора.

(15) Понтиж, Гийом (Pontits Guellan) (1462–1497 гг.) — французский архитектор.

(16) Капитул — в римско-католической церкви — коллегия духовных лиц, состоящая при епископе и его кафедре.

(17) Ру, Рулан de (Rouland de Roux) — французский архитектор и скульптор. Восстанавливал Руанский собор в 1518–1525 годах.

(18) Неф — вытянутая в длину, обычно прямоугольная в плане, часть помещения, разделенного продольными столбами, колоннадами или арками, служащими промежуточной опорой для перекрытия.

(19) Трансвер — поперечная балка.

(20) Фонарь — часть перекрытия, имеющая проемы для естественного освещения помещения.

(21) 1562 год — в этом году во Франции начались так называемые религиозные войны между католиками и гугенотами.

(22) Генрих II (1157–1199 гг.) — английский король Ричард I по прозвищу Львиное Сердце.

(23) Карл V Мудрый (1337–1380 гг.) — французский король из династии Валуа. Покровительствовал Парижскому университету, собрал коллекцию ценных рукописей.

(24) Кутюр (1732–1799 гг.) — французский архитектор.

(25) Ионический ордер — один из трех основных архитектурных ордеров. Имеет стройную колонну с базой, стволом, прорезанным вертикальными желобками, и капителью, состоящую из двух крупных завитков.

(26) Клодион (Клод, Мишель) (1738–1814 гг.) — французский скульптор.

(27) Фригийская шапка — здесь символ свободы. Головной убор древних фригийцев. Имела форму высокого колпака, верх которого ниспадал вперед. Послужила образцом для шапочки якобинцев.

(28) …конкордат вернул собор церкви — Имеется в виду конкордат (соглашение между папой Римским и правительством государства о положении католической церкви в данной стране) 1801 года папы Пия VII и Наполеона, который для укрепления своей власти восстановил католическую церковь в качестве государственной.

(29) Алавуан, Жан (1776–1834 гг.) — французский архитектор. Восстанавливал Руанский собор после пожара 1822 года.

(30) Соважо, Луи (1842–1903 гг.) — французский архитектор. В 1872–1882 годах — главный архитектор Руана.

(31) Амбуаз — Амбруаз (в оригинале опечатка) — французский скульптор, работавший в Руане в XV веке.

(32) Франциск I (1494–1547 гг.) — французский король из династии Валуа.

(33) Малин, Термонд, Ипр — города, расположенные в районе пограничного сражения, происходившего между реками Мозель и Шельда с 20 по 27 августа 1914 г.

(34) Эшевен — должностное лицо в городах феодальной Франции, член городского самоуправления.

(35) Анзееле, Эдуард — бельгийский политический деятель. Во время войны был хранителем казны города Гента. Один из руководителей рабочей партии Фландрии.

(36) Виар, Картон де (1869–1921 гг.) — бельгийский писатель и политический деятель. В 1911–1918 годах — министр юстиции в правительстве де Бронвиля.

(37) Вандервельде, Эмиль (1866–1938 гг.) — бельгийский политический деятель, правый социалист, один из лидеров II Интернационала. Встав на позиции крайнего социал-шовинизма, в августе 1914 года вошел в буржуазное правительство.

(38) Телеграмма Вандервельде русским социалистам Государственной думы — Обращение Вандервельде, в котором предлагалось прекратить борьбу с царизмом и поддержать империалистическую войну, было поддержано меньшевиками и получило резкую отповедь со стороны большевиков.

Во Франции[*]

(1) Эрве, Густав (1871–1944 гг.) — французский общественный деятель, анархо-синдикалист. В годы первой мировой войны — ярый шовинист.

(2) Сорбонна — часть Парижского университета. Основана в середине XIII века духовником Людовика IX Сорбонной.

(3) Молох — в религии Древней Финикии, Карфагена и Израиля — бог солнца, которому приносились человеческие жертвы через сожжение. Символ грубой силы, требующей жертв.

Париж не хочет развлекаться[*]

(1) Талия — в древнегреческой мифологии покровительница комедии, Мельпомена — покровительница трагедии.

(2) Лавдан, Генри (1859–1940 гг.) — французский драматург.

(3) Леру, Георг (1885–1950 гг.) — французский драматург. В статье «Новые театры, еще и идейная пьеса» А. В. Луначарский писал о Леру:

«Прожженный газетчик, автор патриотической пошлятины под кличкой „Эльзас“… „Эльзас“ Леру весь пропитан грубым немцененавистничеством и выполнен с развязанностью базарного газетчика»

(А. В. Луначарский, О театре и драматургии, т. 2, М., 1958, стр. 142).

(4) Бриссон, Адольф (1860–1925 гг.) — французский писатель и театральный критик.

(5) Сарсе, Франциск (1827–1899 гг.) — французский театральный и литературный критик.

(6) «Comedie Francaise» — театр в Париже. Основан в 1680 году по указу Людовика XIV.

(7) Расин, Жан (1639–1699 гг.) — французский драматург.

(8) Клемансо, Жорж (1841–1929 гг.) — французский политический деятель. В 1906–1909 и в 1919–1920 годах — премьер-министр. В годы первой мировой войны ежедневно публиковал в своей газете «Homme libre» статьи, вскрывавшие с позиций буржуазного национализма недостатки и ошибки гражданской и военной администрации.

Ласковый город[*]

(1) Турни, Луи (1690–1761 гг.) — французский администратор. По его распоряжению были осушены болота вокруг Бордо и благоустроен город.

(2) Позорный мир — Во время франко-прусской войны 1871 года правительство Франции находилось в Бордо. 26 февраля 1871 г. был подписан мир, по которому Эльзас и Лотарингия отходили Германии и, кроме того, Франция выплачивала ей контрибуцию в размере 5 млрд. франков.

(3) Луи, Виктор (1735–1812 гг.) — французский архитектор.

(4) Фельнер, Фердинанд (1815–1871 гг.), Гельмер, Герман (1849–1919 гг.) — австрийские архитекторы. Объединившись, создали фирму «Фельнер и Гельмер», построившую в городах Европы 48 театров.

(5) Бургтеатр — Здание этого крупнейшего музыкального театра Австрии было построено в 1869 году архитекторами Э. Нюллем и А. Зиккардом.

(6) Гамбетта, Леон (1838–1882 гг.) — французский политический и государственный деятель, выдающийся оратор.

(7) Далу, Жюль (1832–1902 гг.) — французский скульптор-реалист, активный деятель Парижской коммуны.

(8) Площадь Согласия — одна из центральных площадей Парижа. Застроена в XVIII веке по проекту архитектора Габриеля в стиле классицизма. Окончательное оформление получила в XIX веке.

(9) Дюмилатр, Жан-Альфонс (1844 — после 1924 г.) — французский скульптор.

(10) Жирондисты — политическая группировка периода Великой французской буржуазной революции (1789–1794 гг.), представлявшая главным образом провинциальную буржуазию. Название дано по департаменту Жиронда, откуда был избран ряд деятелей партии. Пытались развязать войну против якобинского правительства. В июне 1793 года их мятеж был подавлен, а 29 жирондистов — депутатов Конвента были казнены.

(11) Страшный год — Видимо, автор имеет в виду 1793 год. Весной 1793 года в Вандее и Бретани вспыхнул контрреволюционный мятеж. Якобинцы ответили на него революционным террором. Кроме того, 1793 год — год ожесточенной борьбы революционной Франции с внешними врагами.

(12) па Фюллер — Возможно, имеется в виду па, созданное известной американской балериной Лой Фюллер (1862–1928 гг.).

(13) Шантеклер — петух, который изображен на гербе Франции.

(14) …роденовских слез, зовущих граждан Кале — Имеется в виду знаменитая скульптурная группа «Граждане Кале», созданная Огюстом Роденом в 1884–1888 годах. По существующей легенде, в XIV веке Кале был осажден англичанами. Их король Эдуард III обещал пощадить население и город при условии добровольного самопожертвования шести именитых жителей города. Казненным патриотам и посвящена работа французского скульптора.

(15) Пуссен, Никола (1594–1665 гг.) — французский живописец, основоположник классицизма в живописи XVII века.

(16) «Die Neue Zeit» — журнал германской социал-демократической партии. Выходил в Штутгарте с 1883 по 1923 год.

(17) Шюссе, Альфред (1810–1857 гг.) — французский поэт-романтик.

(18) Бордигалия Цезаря — Вероятно, уцелевшие в городе с древних времен развалины амфитеатра на 1500 мест.

Мои беседы[*]

(1) «Мои беседы» — очерк был написан А. В. Луначарским после длительных бесед с Гедом и Семба. Впоследствии автор писал, что эти беседы убедили его «в колоссальной ошибочности так называемого „революционного патриотизма“».

(2) Семба, Марсель (1862–1922 гг.) — французский политический деятель, один из лидеров социалистической партии.

(3) Кан, Густав (1859–1936 гг.) — французский поэт и литературный критик.

(4) Книга «Давайте короля или заключайте мир» («Faites un Roi sinon Faites une Paix», P., 1913) принадлежит перу M. Семба. Привлекла внимание В. И. Ленина, который конспектировал ее в своих «Тетрадях по империализму» (см. В. И. Ленин, Полное собрание сочинений, т. 28, стр. 415–423).

(5) Жорес, Жан (1854–1914 гг.) — выдающийся деятель французского и международного рабочего движения, борец против милитаризма и войны. Историк.

У генералиссимуса Жоффра[*]

(1) Жоффр, Жозеф Жак Сезар (1852–1931 гг.) — французский маршал. В 1914–1916 годах — главнокомандующий французской армией.

(2) «L'Humanite» — центральный орган компартии Франции. Основана в 1904 году Ж. Жоресом. С 1910 по 1923 год — орган социалистической партии.

(3) Пуанкаре, Раймон (1860–1934 гг.) — французский буржуазный политический деятель, президент Франции в 1913–1920 годах. За свою деятельность по подготовке первой мировой войны получил прозвище «Пуанкаре-война».

В бомбардируемом Реймсе[*]

(1) «Journal de Geneve» — газета либерального направления, издававшаяся в Женеве с 1840 года.

(2) Статуя, Жанны д'Арк — создана французским скульптором Полем Дюбуа (1829–1905 гг.). Установлена в 1896 году.

Декларация французских социалистов[*]

(1) Декларация французских социалистов — 26 августа 1914 г. социалисты Семба и Гед вошли в правительство Франции. 28 августа социалисты выпустили манифест, подписанный их парламентской группой, постоянной административной комиссией партии и административным советом «Юманите», с обоснованием их вхождения в правительство. Так французская социалистическая партия стала политическим отрядом буржуазии.

(2) «Gazette de Lausanne» — либеральная газета. Издавалась с 1798 года.

Заседание парламента[*]

(1) Квестор — должностное лицо в Древнем Риме, обнародовавшее указы и постановления сената.

(2) Дешанель, Поль (1856–1922 гг.) — французский писатель и политический деятель, В 1914 году — председатель палаты депутатов.

(3) Мильеран, Александр (1859–1943 гг.) — французский буржуазный политический деятель. Правый социалист. В 1904 году исключен из партии. В 1914–1915 годах — военный министр в правительстве Вивиани.

(4) Рибо, Александр (1842–1923 гг.) — французский политический деятель. В 1914–1917 гг. — министр финансов.

(5) Делькассе, Теофиль (1852–1923 гг.) — французский дипломат. В 1913–1914 годах был французским послом в Петербурге, способствовал вовлечению России в войну. С августа 1914 до октября 1915 года — министр иностранных дел Франции.

(6) Вивиани, Рене (1863–1925 гг.) — французский политический и государственный деятель, правый социалист. С июня по октябрь 1914 года — министр иностранных дел.

(7) Мальви, Луи (1879–1949 гг.) — французский политический деятель; в 1913–1917 годах — министр торговли, затем министр внутренних дел.

(8) Мейер, Артур — редактор парижского еженедельника «Le Qaulois». Ревностно защищал роялистские и клерикальные позиции.

(9) Mo — мужское амплуа в традиционном китайском театре. в настоящее время термин закрепился за второстепенными ролями мужских персонажей.

(10) Третьей империи — Вероятно, речь идет о Второй империи (1852–1870 гг.).

Прогулка по берлинским улицам[*]

(1) Гогенцоллерны — династия бранденбургских курфюрстов (1415–1701 гг.), прусских королей (1701–1918 гг.), германских императоров (1871–1918 гг.).

(2) «Lokal Anzeiger» — газета, орган крупных германских промышленников. Издавалась в Берлине с 1883 года.

(3) Гуляние «Под липами» — улица (Unter den Linden) тянется от Бранденбургских ворот до площади Оперы; получила название от двойной липовой аллеи.

(4) Фридрих Великий (Фридрих II) (1712–1786 гг.) — прусский король.

(5) Статуя старого Фрица — конная статуя Фридриха Великого, исполненная Р. Фрибелем, которая завершает улицу «Под липами».

Дух в немецкой армии[*]

(1) Тройственное Согласие — империалистический блок Англии, Франции и России, направленный против Тройственного союза Германии, Австрии и Италии.

(2) Победа при Марне — Сражение у реки Марна, происшедшее между основными силами Франции и Германии 5-12 сентября 1914 г., закончилось поражением немецких войск, отошедших к реке Эне, что привело к провалу германского стратегического плана и предопределило неизбежный переход к позиционной войне.

(3) Клук, Александр фон (1846–1934 гг.) — германский генерал, командовавший в 1914 году на Западном фронте 1-й армией.

(4) Бюлов К. (1846–1921 гг.) — германский генерал, командующий 2-й армией на Западном фронте в 1914 году.

(5) Прелиминарии — точнее прелиминарный договор — договор, предшествующий окончательному мирному договору и определяющий его условия.

(6) Победа над австрийцами — В августе 1914 года в Польше и Галиции происходило сражение русских и австро-венгерских армий, закончившееся поражением последних, после чего русские войска заняли Галицию.

Британские солдаты[*]

(1) Перед нами индусы — В годы первой мировой войны Индия была одним из основных источников снабжения английских войск на Среднем и Ближнем Востоке. К 1917 году число индийцев, мобилизованных в войска и вспомогательные рабочие корпуса, превысило 1,5 млн. человек.

«Английская буржуазия, — писал В. И. Ленин, — внушала солдатам из Индии, что дело индусских крестьян защищать Великобританию от Германии, французская буржуазия внушала солдатам из французских колоний, что дело чернокожих защищать Францию»

(В. И. Ленин, Полное собрание сочинений, т. 41, стр. 233–234).

В городе Иоанны[*]

(1) Дева Орлеанская — Речь идет о Жанне д'Арк (1412–1431 гг.) — народной героине Франции, которая возглавила освободительную борьбу французского народа против англичан во время Столетней войны (1337–1453 гг.). По приказу англичан католическая церковь приговорила Жанну д'Арк к сожжению на костре.

(2) Ин-фолио — формат книги или журнала, при котором размер страницы равен половине бумажного листа.

(3) 8 мая…было колоссальным торжеством — 8 мая 1429 г. была снята 209-дневная осада Орлеана и французские войска, возглавляемые Жанной д'Арк, вступили в город.

(4) Пэги, Шарль (1873–1914 гг.) — французский поэт, воинствующий католик и шовинист.

(5) Мишле, Жюль (1798–1874 гг.) — французский историк. Написал несколько романов, в том числе «Жанна д'Арк».

(6) Домреми — деревня в Шампани, где родилась Жанна д'Арк.

(7) Дюбрей, Витали (1813–1892 гг.) — французский скульптор.

(8) Гиберти, Лоренцо (1378–1455 гг.) — итальянский скульптор, архитектор, живописец и писатель. В 1403 году принимал участие в конкурсе на отлив бронзовой двери и вышел победителем. Новые, третьи бронзовые двери, или «Райские ворота», выполненные им для флорентийской крещальни, закрепили за ним славу. Родоначальник нового вида скульптурного изображения на плоскости — живописного рельефа.

(9) Сорель, Агнеса (1422–1450 гг.) — фаворитка короля Карла VII, игравшая большую роль в жизни государства.

(10) Голанд, Пьер (1822–1892 гг.) — французский художник и декоратор.

(11) Жибелен (точнее Гиболин) (1739–1813 гг.) — художник, автор исторических полотен.

(12) Гра (1500–1566 (?) гг.) — французский скульптор.

(13) …еще не отзвучали народные войны, еще не перешли они окончательно в войны Первой империи — Революционная армия в 1792–1793 годах вела справедливые освободительные войны с контрреволюционной коалицией феодально-абсолютистских монархий и буржуазно-аристократической Англией. Став императором в 1804 году, Наполеон I, осуществляя волю французской буржуазии, вел захватнические войны с Англи; ей, Австрией, Германией, Бельгией, Россией и др. за преобладание Франции в Европе.

(14) Жанна бросается на колени перед слабоумным. Карлом VI — Жанна д'Арк в феврале 1429 года добилась аудиенции у дофина Карла VI и убедила его начать решительные действия против англичан, оккупировавших многие районы Франции.

(15) Мария Кристина Каролина Орлеанская — дочь короля Людовика Филиппа, скульптор. Ею создана статуя Жанны д'Арк в Орлеане.

О «тевтонской» отраве[*]

(1) Метеки — чужеземцы, проживавшие в Аттике и не обладавшие правами афинских граждан.

(2) Доде, Леон (1867–1942 гг.) — французский писатель, журналист, воинствующий роялист.

(3) Морасс, Шарль — французский публицист и политический деятель, литератор, сотрудник правых газет и журналов. Один из основателей «Патриотической лиги».

(4) Д'Инди, Венсен (точнее Венсан д'Энди) (1851–1924 гг.) — французский композитор и музыковед.

(5) Мейербер, Джеком (Бер, Якоб) (1791–1864 гг.) — композитор, пианист, дирижер.

(6) Скриб, Эжен (1791–1861 гг.) — французский драматург.

(7) Мюрже, Анри (1822–1861 гг.) — французский буржуазный писатель, автор «Сцен из жизни богемы», на сюжет которых написана опера Пуччини «Богема».

(8) Шарпантье, Гюстав (1860–1956 гг.) — французский композитор.

(9) Брюно, Альфред (1857–1934 гг.) — французский композитор, автор опер на сюжеты Золя.

(10) Школа Флобера — Золя — школа французского критического реализма второй половины XIX века.

(11) Франк, Цезарь (1822–1890 гг.) — французский композитор и органист,

(12) «Новь» — иллюстрированная газета. Издавалась в Москве в 1914–1915 годах. Некоторое время в ней сотрудничал А. В. Луначарский.

(13) Кардонель, Жорж-Луи — французский писатель, автор светских психологических романов.

(14) Вилье де Лилль, Адан (1840–1889 гг.) — французский писатель-символист.

(15) Малларме, Стефан (1842–1896 гг.) — французский философ, поэт-символист.

(16) Фихтеанец — приверженец идей Фихте. Фихте, Иоганн (1762–1814 гг.) — немецкий философ-идеалист.

(17) Демель, Рихард (1863–1920 гг.) — немецкий поэт и прозаик. В первой мировой войне принимал участие в качестве добровольца.

(18) Бергсон, Анри (1859–1941 гг.) — французский буржуазный философ-идеалист, писатель.

(19) Монтень, Мишель (1533–1592 гг.) — французский философ периода Возрождения.

(20) Бодлер, Шарль (1822–1867 гг.) — французский поэт, предшественник символизма.

(21) Верлен, Поль (1844–1896 гг.) — французский поэт-декадент.

(22) Пикассо, Пабло (род. в 1881 г.) — французский художник и общественный деятель. В годы первой мировой войны увлекался кубизмом.

(23) Аполлинер, Гильом (Костровицкий В. А.) (1880–1915 гг.) — французский поэт и критик, декадент.

(24) Пилотти, Карл (1821–1886 гг.) — немецкий художник-реалист.

(25) Деларош, Рауль (1797–1856 гг.) — французский художник.

(26) Лейбль, Вильгельм (1844–1920 гг.) — немецкий художник-реалист.

(27) Курбе, Густав (1819–1877 гг.) — французский художник-реалист, активный деятель Парижской коммуны.

(28) Моне, Клод (1840–1926 гг.) — французский живописец, впоследствии крупнейший представитель импрессионизма в живописи.

(29) Бэклин, Арнольд (1827–1901 гг.) — швейцарский художник-символист.

(30) Рюд, Франсуа (1787–1855 гг.) — французский скульптор-романтик.

(31) Бари, Антуан-Луи (1796–1875 гг.) — выдающийся французский скульптор-анималист.

(32) Карпо, Жан-Батист (1827–1875 гг.) — французский скульптор-реалист.

(33) Бурдель, Антуан (1861–1929 гг.) — французский скульптор, ученик Родена.

(34) Бернар, Жозеф (1866–1931 гг.) — французский скульптор.

(35) Майоль, Аристид (1861–1944 гг.) — французский скульптор.

Первые цеппелины над Парижем[*]

(1) «Le Petit Journal» — парижская ежедневная буржуазная газета. Издавалась с 1863 года.

(2) «Information» — газета, издавалась в Париже с 1890 года. Орган торгово-промышленных и финансовых кругов.

(3) «Intransigeant» — сенсационная бульварная газета. Издается с 1881 года.

(4) «Journal de Debats» — буржуазная консервативная газета. Издавалась в Париже с 1789 по 1944 год.

(5) «Temps» — буржуазная газета. Официоз министерства иностранных дел. Издавалась с 1861 по 1942 год.

(6) Ренодель, Пьер (1871–1935 гг.) — журналист, сотрудник «Юманите», один из руководителей правого крыла французской социалистической партии.

Интернациональный уголок[*]

(1) Бенелли, Сем (1877–1949 гг.) — итальянский поэт и драматург, участник первой мировой войны.

(2) Готы, вандалы, гапиды, лангобарды — восточногерманские племена, в разное время (II–V вв. н. э.) занимавшие территорию современной Франции.

(3) Кимвры и тевтоны — германские племена, захватившие Галлию в конце 11 века до н. э.

(4) …объявление ею войны Австрии, а затем и объявление ей войны Германией — Италия вступила в первую мировую войну 23 мая 1915 г.

(5) «Popolo d'italia» — газета, была создана Муссолини в Милане в 1914 году для борьбы с социалистическими партиями; с 1919 года — официальный орган фашистской партии Италии. Редактор — племянник диктатора Вито Муссолини.

(6) «Berliner Tageblatt» — берлинская буржуазная влиятельная газета, издавалась с 1870 года.

Воздушная война[*]

(1) Эттрих, Уго — австрийский инженер-авиатор. Построил в 1910 году вместе с Ф. Вельсом первый австрийский аэроплан «таубе».

(2) Мерседес (1844–1929 гг.) — французский инженер.

(3) Сикорский И. И. — известный русский авиаконструктор. В 1913 году создал первые в мире многомоторные самолеты. В 1919 году эмигрировал в США.

(4) Адер, Клемент (1841–1925 гг.) — французский инженер. В 1890 году создал летательный аппарат типа «авион».

Подводная война[*]

(1) Веньямин флота — здесь подводная лодка. Согласно легенде, Веньямин — младший любимый сын библейского патриарха Иакова. Характер у Веньямина был «как у хищного волка». В данном случае «Веньямин флота» — главное и наиболее грозное оружие.

(2) Скотт, Перси (1853–1924 гг.) — английский адмирал. В 1915–1916 годах — организатор обороны Лондона от воздушных атак.

(3) Галлипольский десант — морской англо-французский десант, высаженный союзниками 23 апреля 1915 г. на Галлипольском полуострове, чтобы овладеть Дарданеллами, Босфором и Константинополем. Германские подводные лодки заставили флот союзников укрыться в Мудросской гавани, и десант без поддержки был вынужден перейти к обороне.

(4) «Mercure de France» — издающийся в Париже с 1890 года литературно-общественный и историко-философский журнал консервативного направления.

(5) Фултон, Роберт (1765–1815 гг.) — американский инженер, ирландец по происхождению. В 1801 году построил первую подводную лодку «Наутилус» длиной 6,5 м. В 1803 году демонстрировал ее на реке Сена.

(6) Питт, Уильям-младший (1759–1806 гг.) — английский государственный деятель. В 1783–1801 и в 1804–1806 годах — премьер-министр.

(7) …в датско-германской войне в 1862 году — Война Пруссии и Австрии против Дании в 1864 году закончилась поражением последней и передачей Пруссии и Австрии двух датских герцогств — Шлезвиг и Гольштейн.

(8) Бауэр, Андре (1783–1860 гг.) — французский инженер-механик.

(9) Грамми, Зонобо Теофиль (1826–1901 гг.) — бельгийский изобретатель, конструктор динамомашин.

(10) Зеде, Гюстав (1825–1891 гг.) — французский морской инженер.

(11) Лобеф, Макс (1864–1939 гг.) — французский инженер, изобретатель погружающейся лодки.

(12) Пшевицкий (вероятно, Джевецкий С. К) (1843–1938 гг.) — изобретатель. Проектировал подводные лодки, исследовал вопросы, связанные с воздухоплаванием и авиацией.

(13) Уайтхед, Роберт (1833–1905 гг.) — английский инженер и предприниматель, изобретатель торпеды.

Вновь в Париже[*]

(1) …хотя дело на Эне, правда, приобретает обнадеживающий характер — Осуществляя план Шлиффена, немцы, заняв Бельгию, двинулись на Париж. 3 сентября 1914 г. правительство переехало в Бордо. В результате упорных боев на реке Марна (3-10 сентября) продвижение немцев на Париж было приостановлено. Немецкая армия отступила к реке Эн. Началась позиционная война.

(2) Галлиени, Жозеф (1869–1916 гг.) — французский генерал. В 1914 году — военный губернатор Парижа, возглавивший оборону столицы после отъезда правительства в Бордо; в 1915–1916 годах — военный министр.

(3) Дюбайль, Огюстен (1851–1934 гг.) — французский генерал; в 1914 году — командующий 1-й армией; в 1916 году — губернатор Парижа.

(4) Кастельно, де Кюрьер (1851–1944 гг.) — французский генерал, командовавший в 1914 году 2-й армией; в 1915 году — начальник штаба Жоффра.

(5) Сухомлинов В. А. (1848–1926 гг.) — генерал царской армии; с 1909 по 1915 год — военный министр России.

(6) Френч, Джон (1852–1925 гг.) — английский фельдмаршал, командующий английскими экспедиционными войсками во Франции.

(7) Конотоп, Шклов — названия городов упомянуты автором как синонимы глухой провинции.

(8) Альмерейда, Мигель (1883–1917 гг.) — французский политический деятель, анархист. Организатор заговоров, путчей и т. п.

Будущее международного права[*]

(1) Отле, Поль (1868–1944 гг.) — выдающийся бельгийский ученый-библиограф, радикал, интернационалист. Основал в 1895 году Международный институт библиографии. Директор «Palais Mondial», создатель десятичной библиографической классификации. Ряд его трудов переведен на русский язык.

(2) Первая Гаагская конференция — состоялась по инициативе России в 1899 году при участии Австро-Венгрии, Бельгии, Болгарии, Великобритании, Германии, России, Греции, Франции и других европейских стран, США, Японии. Были приняты конвенции о мирном разрешении международных споров, о законах сухопутной войны, о применении к морской войне начал Женевской конвенции 1864 года.

Выходные данные

А. В. Луначарский

Европа в пляске смерти

Составители; Зельдович В. Д., Кресина Л. М.

Редактор К. К. Степан.

Оформление художника Г. И. Юдицкого.

Художественный редактор Г. Ф. Скачков.

Технический редактор А. А. Павловский.

Корректор А. В. Федина.

Примечания

1

Печатается с машинописного текста статей А. В. Луначарского, отредактированных автором в 1925 году. Сокращения, произведенные автором и составителями, помечены многоточием. — Ред.

2

Ну и молодцы! Это коньяк! (франц.).

3

Сен-Назер.

4

В квадратные скобки заключен текст, дописанный автором в 1925 году.

5

Этаким путем приходилось намекать, что имущие классы уклонялись от воинской повинности. — Прим. авт.

6

Характеристика Семба верна. Хотя его речи в беседе со мною пахнут пошлостью. Национальная война всех опошляла, кто был вовлечен ею в водоворот. Семба умер, быть может, будь он жив, он понял бы теперь свою ошибку, как понял ее его друг. — Прим. авт.

7

Быть может, никого не было так жаль в то время, как Геда. Во время моего свидания с ним я попытался заговорить о нашей позиции, интернационалистической. Но Гед тотчас же сухо оборвал меня фразой: «Марксист при широчайших горизонтах должен быть практиком. Практическая задача наших дней — борьба с германской реакцией». — Прим. авт.

8

К моему удивлению, цензура эти строки оставила. — Прим. авт.

9

Здесь и далее отточие означает, что текст изъят царской цензурой. — Ред.

10

туда, туда, где цветут лимоны (нем.).

Content

Анатолий Васильевич Луначарский
Европа в пляске смерти

К читателю

Европа в пляске смерти

Предисловие

Год 1914

Томми приехали

По Франции

В изгнанную Бельгию

По дороге в Руан

Собор Руанской богоматери

В Гавре

В Сент-Андресе

Во Франции

Париж не хочет развлекаться

Ласковый город

Мои беседы

У генералиссимуса Жоффра

В бомбардируемом Реймсе

Декларация французских социалистов

Заседание парламента

Прогулка по берлинским улицам

Дух в немецкой армии

Британские солдаты

В городе Иоанны

Год 1915

О «тевтонской» отраве

Первые цеппелины над Парижем

Интернациональный уголок

Воздушная война

Подводная война

Вновь в Париже

Год 1916

Апрельские сюрпризы

Будущее международного права

Наши в плену

Комментарии

Выходные данные

Примечания