Герман Садулаев

Я — чеченец

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

Одна ласточка еще не делает весны

Осколочная повесть

1

Наверное, я могу жить так и дальше. Утром выключать звенящий в мобильном телефоне будильник, чистить зубы, бриться, набирать ванну и полчаса лежать в теплой воде, растворяя ночные сны. Днем идти или ехать, перебирать бумаги, упражнять лицевые мышцы и связки гортани, делать все, что называют словом «работа» и за что мне заплатят деньги. Вечером читать книги. Так можно жить вечно. Как будто ничего больше нет. Как будто ничего больше не было.

И если сны — так это только сны, они растворятся утром в теплой воде.

И если память — это тоже сны, она растворится в потоке улицы.

И если мысли — они о снах и о прошлом; а снов нет, и прошлое — тот же сон.

И если сердце…

Если сердце не остановится.

Однажды оно остановится.

И я расскажу тебе мою любовь, мой страх, мое одиночество, горечь мою и сладость, мою вину перед тобой, мама.

Сможешь ли ты простить меня? Помнишь, я ходил по твоим лугам, сидел у твоих ручейков, обнимал деревья твои; ты мурлыкала мне кошкой на коленях, ты пела ласточками, синими звездами ты светила мне. Я был твоим младшим, и ты любила меня, я знаю, ты любила меня больше остальных. Может быть, потому что я был нездоров, слаб и застенчив. Мать всегда больше любит того, кого жалеет. Другие гордые, сильные, независимые, а я приходил к тебе и клал свою голову на цветы и травы, и ты ласкала меня. И слова складывались в строчки, я пел тебе песни и читал стихи, в зарослях высоких, в полный рост лопухов. И ты улыбалась мне, да, но ты не смеялась. Ты обнимала меня ивовыми ветками и прятала от других; пусть никто не увидит, никто не скажет, что мой мальчик немощен и безумен, в нем вся душа моя.

И я любил тебя так, как никто не любил. Когда тяжелыми ночами ты стонала от боли, ты плакала, я сидел с тобой на нашем старом диване, я гладил твои ноги в шишках от солевых отложений и еще это страшное слово «тромб», я жег его жестким лучом своих глаз, я растворял его слезами. А днем я снова засыпал на уроках, я молчал у доски, я ничего не отвечал учителям, брал свой дневник и садился. Я не мог сказать: моя мама больна. У моей мамы третью ночь не проходят боли.

А потом я бросил тебя. Мне стало душно, страшно, невыносимо. Я убежал. Это большой паук, вот он ползет по тонкой паутине, и мне страшно, мне страшно, мама! Я закрываю глаза. И сразу — нет паука. Ведь это мой кошмар, а я убегу, я закрою глаза и его больше не будет.

2

Я давно хотел убежать. Потому что я знал, ты должна умереть, и ты будешь умирать мучительно, долго. Я не мог этого видеть. Во мне жил страх, страх, мама!

Ты зеленела свежей травой на лужайках, ты украшала себя ромашками и одуванчиками, и золотом самой высшей, осенней пробы, ты тоже украшала себя. А я чувствовал солевые отложения под твоей кожей, я пил с виноградным соком твою кровь, и она была слишком сладкой, слишком высокий уровень сахара, так сказал доктор. И тромб, я видел, как глубоко под землей, он медленно движется по артерии, все ближе и ближе к твоему нежному сердцу.

Когда ковш экскаватора пробороздил твое любимое тело, на краю поля, за нашим домом, я опустился на дно, я прижался щекой к твоей теплой, ароматной плоти. Она пульсировала и дышала, и она была больна, больна предчувствием.

Предчувствия наполняли мой ум, на долгом пути между домом и школой я считал в уме воинские подразделения, видел карты операций, проигрывал сцены боев, в которых сражение шло за каждый твой дом, еще спокойный и мирный. Это не могли быть мои мысли, это были твои мысли, мама, и ты думала их во мне. И мне было страшно.

В день своего совершеннолетия я пытался бежать в первый раз. Я приехал из Петербурга, собрались мои школьные друзья и подруги. Взрослые ушли, и мы пили сладкую, обжигающую водку. С непривычки алкоголь лишил меня внешнего сознания; как заговоренный, я встал и вышел из дома. В перспективе дороги я увидел горы, был ясный день, и я увидел далекие синие горы. И я пошел к ним. Меня схватили, меня потащили обратно. Я вырывался, кричал: мне надо идти, я должен уйти в горы, мы все должны уйти в горы, иначе будет поздно, скоро будет уже поздно! Меня никто не хотел слушать, но я знал: осталось совсем немного.

Потом утратил силы, обмяк и позволил уложить себя спать. И проснулся через час, едва не захлебнувшись рвотными массами. Я пытался сказать: не надо бояться! Я все помню, я знаю, что мы должны делать. Пришли орды кочевников, огромное войско, их сотни тысяч, и пыль, поднятая копытами их коней, заслоняет солнце. Мы примем бой на равнине и почти все умрем. Мы будем защищать тебя, мама! И ты будешь оплакивать каждого из нас горьким соком надломленного папоротника. А потом, когда нас останется слишком мало, ты скажешь нам: идите в горы. Оставьте меня здесь и не тоскуйте обо мне. Я притворюсь мертвой, или нет, я притворюсь живой, я оставлю здесь свой образ, лишенный крови, а сама, ночами, мимо костров дозорных, мимо ханских шатров, я прокрадусь вслед за вами, я найду вас в горах. И однажды в горном ручейке вы увидите мое лицо, вы услышите девичий смех и поймете, что вы не бросили свою мать, и ваша мать не оставила вас, она с вами.

Мы так и сделали. Я ушел в синие горы, там, на скалах, я построил башню из каменных глыб и рядом, на маленьком плато, я поставил склеп, в котором я жил, когда умер. И мама пришла, на узких террасах у края ущелий она нежно прижималась ко мне теплой щекой плодородной земли, она зеленела пшеницей и рожью, ее аккуратная, по-девичьи упругая грудь набухала каждую осень, и я припадал к ее соскам, а она кормила меня.

3

По дороге на Ведено, за Сержень-Юртом, в Черных горах, покрытых буковым лесом, стояли пионерские лагеря. Я провел там одно лето. Утром была линейка, зарядка, завтрак. Вечером — танцы на заасфальтированной площадке. А ночью мы выбирались из корпусов и, перебравшись через высокую ограду, шли в Черные горы. Мы знали место отвала, где брали белый сланец. Сланец был нужен нам, чтобы делать башни.

Каждый чеченец должен уметь строить башни. Мы лепили свои башни из белого сланца, усеченная пирамида, с зубцами на крыше. Полировали сланец алюминиевой ложкой, тайно вынесенной из столовой, потом сушили на солнце. Из пионерского лагеря каждый привозил одну башню. Мужчина должен уметь делать башни, потому что настанет время, когда мы уйдем в горы. И будем строить башни, чтобы остаться в живых.

Моя башня стояла в библиотеке. Однажды сестра, протирая книжные шкафы от пыли, задела ее, башня упала и раскололась. Сестра посерьезнела, собрала все куски, склеила и, чтобы не было видно трещин, покрыла башню алым лаком для ногтей. Теперь моя башня была алой, как кровь.

Через 14 лет сестра упадет на площади села, сбитая взрывной волной ракеты типа «земля-земля», выпущенной с подводной лодки в Каспийском море. Я прилечу в Назрань, войду в больничную палату, я возьму ее на руки и понесу до самолета. Мы отправимся в Петербург; и еще полтора года врачи будут собирать и склеивать ее тело.

4

Прошло триста лет, кочевники перебили друг друга и рассеялись в степях, и осели облака пыли, поднятой копытами конницы. Тогда я вернулся. Я помню, как тронул сохой твою грудь, впалую, утрамбованную копытами военных станов. И она была суха, безмлечна. Я упал на землю, я обнимал тебя и плакал, мама. Потом мы проводили обряды. В летний месяц мы отлавливали змей и вывешивали их на деревьях. Мы разоряли вороньи гнезда. Мы вспахали русло пересохшей реки, в ту и в другую сторону. И смотрели на горы. И ты вернулась к нам, мама. Другой весной ты стыдливо обнажила плечо, перевернулся пласт чернозема, и для нас снова потекло молоко.

Не надо бояться, когда придет смерть, мы уйдем в горы и построим там башни.

5

Но я не ушел в горы. Я сел на поезд и вернулся в северный город. И меня не было рядом с тобой. Сможешь ли ты простить меня, мама?

Меня не было рядом с тобой, когда упали первые тяжелые бомбы, тебе нечем было прикрыть тело, твое платье порвалось, раны воронок вывернули твою женскую плоть, и даже жестокое, бесстыдное небо закрыло глаза. Я должен был припасть к твоим ранам, я должен был закрыть тебя хотя бы от одного осколка, омыть твое тело своей кровью, прижаться к тебе лицом и впитать твою боль, но меня не было рядом с тобой.

Ты спешила к бомбоубежищу, уже полуслепая, с больными ногами, под руку со своей подругой и соседкой, любимой всей округой русской медсестрой, ее звали тетя Дуся, ее все помнят, она хромала от рождения, военный летчик, забавляясь, стрелял в вас из пулемета, а ты заплакала и села на обочине. Потому что не могла идти быстрее, на усталых, исковерканных отложениями и вздувшимися сосудами ногах, и тетя Дуся села рядом и тоже плакала. У летчика закончился боекомплект, и он улетел. Ты подняла свою белую руку, ты протянула ее вверх, посмотрела на небо своими уже почти невидящими глазами и сказала: «Будь ты проклят!»

У тебя не было «стингеров», зенитных орудий, ракет «земля — воздух», радаров ПВО. Только твое проклятие, обращенное к небу с сонмом бессильных ангелов, и к военному летчику за штурвалом бомбардировщика. И небо покрылось тучами, три дня шел дождь. А летчика сбили одиночным выстрелом из АКМ, нашли на земле, запутавшегося в стропах парашюта, и перерезали ему горло.

Но меня, меня не было рядом с тобой.

И когда тяжелые гусеницы танков давили тебя, когда приступы длились сутками, когда ты теряла кровь, опадала разрушающимися от вакуумных бомб домами, когда ты тихо стонала в дальней комнате нашего дома от боли, когда ты уже не скрывала царапины от осколков на стенах и не вставляла стекла, меня не было рядом.

И я боялся снова увидеть тебя, когда вернусь. Я боялся взглянуть в твои глаза. Я вернулся и понял, что я зря боялся встретить в твоих глазах укор. Когда я вернулся и увидел твои глаза, в них уже не было укора. Они были слепы. И дом был слеп, с пустыми глазницами окон.

Но ты взяла мою руку в свою и сказала: «Здравствуй, сын! Хорошо, что ты дома».

6

Трудно быть чеченцем. Если ты чеченец — ты должен накормить и приютить своего врага, постучавшегося к тебе как гость, ты должен, не задумываясь, умереть за честь девушки, ты должен убить кровника, вонзив кинжал в его грудь, потому что ты никогда не можешь стрелять в спину, ты должен отдать свой последний кусок хлеба другу, ты должен встать, выйти из автомобиля, чтобы приветствовать идущего мимо пешком старца, ты никогда не должен бежать, даже если твоих врагов тысяча и у тебя нет никаких шансов на победу, ты все равно должен принять бой. И ты не можешь плакать, что бы ни происходило. Пусть уходят любимые женщины, пусть нищета разоряет твой дом, пусть на твоих руках истекают кровью товарищи, ты не можешь плакать, если ты чеченец, если ты мужчина. Только один раз, всего один раз в жизни ты можешь плакать: когда умирает мать.

В самом начале войны старшая сестра попросила родителей приехать к ней в Новороссийск. Мама и папа не хотели, они все верили, что война — это ненадолго, это страшная ошибка, недоразумение, скоро все кончится, они не хотели покидать родные места. Они приезжали к сестре в гости, смотрели телевизор, снова верили, когда с экрана говорили, что боевые действия окончены, и возвращались домой, несмотря на все мольбы своей дочери. Так было несколько раз, пока, наконец, родители решили остаться. И они переехали, а в Шали осталась наша вторая сестра, Зарема. Зарема вышла замуж и уехать наотрез отказалась.

После долгой тяжелой жизни, после страшной войны, мать и отец прожили в Новороссийске три года, которые стали самыми счастливыми в их жизни. До этого все время что-то мешало, мешало им просто быть вместе. Сначала работа, служебные пьянки отца, гости, ссоры с родственниками. Потом тюрьма. И война. А тогда все прошло. Мама уже была слепа, была тяжело больна, какое тут счастье? Но оно было, счастье. Целый день отец был рядом с мамой, они разговаривали, они больше никуда не торопились. Каждый вечер он брал ее под руку, и они гуляли по вечернему двору, подолгу, особенно летом, когда юг опьяняет запахами, кружит голову теплом. И все соседи смотрели на них со светлой завистью, на влюбленную пару, прожившую вместе уже больше тридцати лет.

Когда Зарему ранило, состояние мамы стало резко ухудшаться. Эта ракета, «земля — земля», она приблизила смерть, она отняла еще несколько лет, несколько лет настоящего счастья для моих отца и матери.

Через год Зареме было уже лучше, ее почти вылечили, а мама… Старшая сестра позвонила, и мы вылетели из Петербурга в тот же день. Когда мы доехали до квартиры, мама была еще жива, или… я не знаю. Слышала ли она нас, поняла ли, что мы рядом, чувствовала ли, что я держу ее руку. Мама была в коме, всю ночь. Она стала спокойной утром.

В доме занавесили зеркала, поэтому я не видел себя. И это была сестра, она взглянула на меня и сказала: у тебя седые виски. Я поседел за одну ночь.

И выплакал слезы. Только один раз в жизни может плакать мужчина, и в это время он выплакивает все свои слезы, за всю жизнь, за все, что было, и за все, что будет, наперед.

Утром я вышел на улицу и посмотрел на мир. Чувствуя легкую, звенящую пустоту. Больше не было страха. Я перестал бояться в то утро. Ничего плохого больше не произойдет. Все уже случилось. Больше не будет слез. Я больше никогда не буду плакать.

7

Теперь мне не страшна смерть. Ведь смерть — это больше не разлука, смерть — это встреча с тобой, мама.

И я молю тебя о прощении. Я целую твои руки, твои цветы, твои травы, я глажу твои волосы и обнимаю землю твою. За мою невысказанную любовь, за нерастраченную нежность, за то, что меня не было рядом с тобой столько лет, прости меня, мама! Сможешь ли ты простить меня?

Смогут ли простить меня твои горы, синие, далекие, видимые только в ясную погоду, и черные, близкие, видимые всегда, смогут ли простить меня твои сады, твои золотые поля, твои алые розы вдоль дорожек, сирени и акации, твои весенние ветра и осенние дожди, твои облака и звезды?

Смогут ли простить меня твои ласточки?

8

Я расскажу вам о ласточках.

Весна на Кавказе начинается рано. В феврале сходит снег, в марте уже цветет сирень. Сиреневая сирень, как еще назвать этот цвет, если это цвет сирени, и белая. Я помню, на 8 Марта уже цветет сирень, и мы идем в школу поздравлять учительниц, все с охапками сирени в руках. Она высажена вдоль дорог, и на центральной площади, и во дворах тоже — растет сирень.

На сирени можно гадать, какие отметки будут в четверти. Большая часть соцветий по три или четыре крохотных цветка, но попадаются соцветия из пяти. Мы перебираем ветку за веткой, ища свои отличные оценки.

А в апреле уже цветут сады, яблоневые сады цветут, цветут груши и вишни, и персики цветут нежным розовым цветом. В мае поспевает первая черешня.

Но только когда прилетают ласточки, становится совершенно ясно: завтра будет лето.

Каждый год они прилетают по-разному. Не знаю, кто сообщает им самые точные прогнозы погоды, но они всегда прилетают за день до лета. Никто не сообщает такие прогнозы деревьям. Деревья спешат цвести, и бывает так, что запоздалые холода сбивают цвет на подмерзшую землю. А ласточки всегда прилетают вовремя.

Мы все ждем, мы всматриваемся в небо, и каждый хочет увидеть их первым. Наконец настает день, и счастливчик вбегает домой, радостный, как будто свершилось чудо: я видел ласточек, они прилетели.

Это всегда похоже на то, что мы не уверены, мы никогда не уверены до конца в том, что они вообще прилетят. Они прилетали в прошлом году, в позапрошлом, прилетали три и четыре года назад, но, может, они не прилетят в этом, и тогда, тогда что мы будем делать, как мы будем жить, если не прилетят ласточки?

Я не знаю, куда они улетают, может, стоит спросить у орнитологов, хотя лучше спросить у детей, каждый ребенок знает, куда в начале осени улетают ласточки: конечно, они улетают в теплую сказочную страну, туда, где зимует лето. И прилетают обратно, принося лето на своих изящных крыльях, рассекающих теплеющую атмосферу. Но нет, лето приходит завтра, может, ласточки — это авангард или разведотряд, они прилетают первыми и сообщают лету азбукой Морзе, свистами и щебетанием: все хорошо, можно наступать. И лето наступает, лето занимает наши села, но это армия освобождения, и земля встречает лето созревающими плодами и яркими цветами на зеленых лугах.

Может быть, они зимуют в Сирии или в Африке, так скажут орнитологи, но знают ли орнитологи, зачем они прилетают? На четыре коротких месяца из далекой теплой страны, чтобы, торопясь, вывести потомство и опять улететь, почему они не остаются в своем нескончаемом лете, что влечет их из климатической эмиграции? Они просто прилетают домой, но в этом нет иной логики, кроме логики любви, поэтому каждый год мы думаем: когда прилетят ласточки? А может, они не прилетят?

Если в мире больше не осталось любви, если родина — это там, где тебе тепло, они не прилетят. Значит, и нам не нужно здесь жить, значит, каждый должен искать место, где ему будет теплее.

9

И вот они здесь, но это еще не все. Первый день ласточки стаями кружат вдоль домов, над замершими в ожидании улицами. Ласточки выбирают места для гнезд. И с тайной завистью смотрят соседи на тех, под чьей крышей уже щебечут птицы, и снова каждый думает: неужели в этом году над моим порогом ласточки не будут вить свое гнездо и выводить птенцов? Неужели мой дом проклят?

И, наконец, с облегчением увидят, рано утром, выйдя из дома: они тут, уже суетятся, прилаживают кусочки глины и соломы, лепят гнездо к стене. Значит, все хорошо, все будет хорошо, мой дом будет стоять, моя семья выживет. А если две пары ласточек начинают лепить гнезда по разные стороны дома, это хорошо вдвойне: в этом году мой сын приведет в дом невестку, у меня появятся внуки.

Ласточка — это тотем, священная птица, убить ласточку большой грех. Никто не убивает ласточек. Мы жестокие дети, мы упражняемся в меткости, подстреливая из рогаток воробьев, мы устраиваем ловушки для голубей. Иногда мы убиваем голубей просто так, иногда мы разводим в поле костер и жарим на костре их нежное мясо, но мы никогда не стреляем в ласточек. Наверное, нам объяснили еще в раннем детстве, что этого делать нельзя, а может, и нет, я не помню, чтобы нам объясняли, просто мы никогда не стреляем в ласточек.

И даже кошки. Наша кошка, славный представитель древнего рода, до крайности смешанной породы, ее котята то черные как уголь, то голубые как топаз, то камышового цвета, четвертое поколение с родовым именем Пушка. Пушка Четвертая, так я ее зову. Далекого предка принесли моей бабушке маленьким пушистым комочком, вначале все думали, что это кот, назвали Пушком. Но Пушок оказался девочкой. Чтобы не менять имя, его переделали. Так появилась Пушка Первая, потом была Вторая, Третья и Четвертая. У кошек род ведется по женской линии — поди отыщи отца котенка среди окрестных хвостатых донжуанов.

Пушка Четвертая не просто охотница, она ответственный работник. Она регулярно давит мышей и крыс, но никогда их не ест. Она понимает — это ее обязанность, то, чего от нее ждут. Однажды вечером, когда семья собралась у телевизора, отец посетовал на хорьков, которые подгрызают корни тыкв в огороде; кошка сидела рядом и внимательно слушала. На следующее утро во дворе у самого порога лежали в ряд девять задавленных хорьков, весь преступный клан. Кошка сидела рядом, ожидая похвалы и признания своих заслуг. И, конечно, она никого не съела.

Наша кошка предпочитала птичье мясо.

В один теплый летний день, мама хлопотала по хозяйству во дворе, Пушка нежилась на солнышке, птенцы ласточек начинали свои первые неумелые полеты. Кошка, по привычке сжавшись пружиной, внимательно следила за их передвижениями. Мама взяла в руку веник и с неожиданной сталью в голосе обратилась к кошке: только попробуй! Так сказала мама.

Наша кошка и так никогда не охотилась на ласточек. А после даже не наблюдала за ними, и когда птенцы носились по двору, демонстративно смотрела в другую сторону, всем своим видом давая понять: и вовсе они мне не интересны, эти ваши ласточки.

10

Наверное, они умирают, ласточки. Большинство из них гибнет при перелете. Если из двух поставленных на крыло за лето поколений уцелеет хоть одна птица, она по памяти возвращается к тому дому, где родилась, и обновляет свое гнездо, а иногда лепит его заново.

Но мы не видим мертвых ласточек. Для нас ласточки бессмертны. И та ласточка, что прилетает этой весной, — это та же самая ласточка, что прилетала в прошлую, та ласточка, что прилетала всегда.

Ласточки — это души предков. Моя мама никогда не умрет, она станет ласточкой, она прилетит ко мне из далекой страны, через моря и горы, она будет ангелом, следящим за мной с небес, но близких, очень близких, высотой не более стрехи над моим порогом. Что видят ангелы, когда они так далеко, за облаками?

И когда умирают маленькие дети, они сразу становятся ласточками.

11

Я был уже вполне взрослым, когда узнал, что у меня было три старших сестры. Самая первая, мама назвала ее Танечкой, умерла в грудном возрасте. Мать с отцом жили тогда в старом доме, наверху, вместе с братьями отца. Наше село, Шали, делится на верхнее и нижнее, по течению реки.

Ее похоронили на кладбище, но без обрядов. Детям не нужны обряды. Они невинны, их не от чего очищать, не нужны священники и молитвы, дети сразу становятся ангелами, но если они очень любят нас, то не улетают высоко, за перистые облака, они становятся ласточками и живут с нами.

На следующий год мама и папа переехали в новый дом, в нижней части села. Свой, собственный, без неудобно близкого соседства многочисленной родни, красивый и просторный. Но дом — это пустые стены, пока в нем не живет любовь.

Поэтому с такой тревогой мама встречала свою первую весну на новом месте. И вот у всех соседей уже устраивают гнезда ласточки, конечно, это птенцы прошлого лета, они помнят свои дома, а наш новый дом стоит бездушный, пустой. Свекровь, она так не хотела, чтобы отец женился на русской. Первый ребенок умер. И мама тихо плачет, почти каждую ночь, уткнувшись в подушку, одна, в дальней комнате дома. Она не смеет сказать ни слова против родни мужа. Неужели они правы, и ничего не получится, красивая любовь задиристой русской девочки и видного парня, артиста самодеятельности и передового тракториста, а потом председателя парткома, а потом директора совхоза, останется пустоцветом?

Но в первую же весну ласточки прилетели. Мама вышла с тряпкой, протерла свежевыкрашенный порог от помета и смотрела, как деловито лепит гнездо влюбленная пара. В ее глазах снова стояли слезы, но это были светлые, хрустальные слезы счастья.

С этого дня мама распрямила плечи, ее голос стал уверенным и твердым. Мама поставила на место всю мужнину родню. Больше никто не мог сказать ей ни одного обидного слова. Она — законная жена. Мать. Хозяйка дома. К ней прилетели ласточки.

Одна за другой в новом доме родились две красивые и умные дочери, а третьим родился сын. Мама больше не будет ездить на кладбище, к неприметному холмику у ограды. Только иногда, глядя на свою ласточку, доверчиво щебечущую над выводком, она тихо вымолвит: «Танечка…»

12

Война началась зимой. Новогодний блицкриг, план занятия Грозного силами танкового соединения бездарно провалился. На улицах города горели российские танки, в танках горели солдаты. Радиоэфир сочился кровью, извергался внутренностями предсмертного мата и тонким, как камертон ля, отчаянным, как первый крик ребенка зовом: прошу подкрепления, прошу подкрепления, подкрепления, подкрепления!

Подкрепление не пришло. Началась война, настоящая, смертельно медленная война. С севера в Ичкерию вошли новые боевые части. Первые танки и бронетранспортеры в первых селах на пути вторжения женщины встречали цветами. Цветы падали в грязь, под колеса и тяжелые гусеницы. Начались бомбежки и зачистки. Женщины снова выходили навстречу войскам и бросали перед боевой техникой свои платки.

По чеченским обычаям, даже если два кровника стоят друг против друга с обнаженными кинжалами, женщина, распустившая волосы, кинув платок между мужчинами, прекращает бой. Но кто знал о чеченских обычаях? Платки падали в грязь, под колеса и тяжелые гусеницы.

Тогда женщины вернулись домой. Из домов вышли дети. Мальчики двенадцати лет гранатами подбивали танки и БМП, забрасывали их бутылками с зажигательной смесью. Первую машину колонны, последнюю машину колонны. И можно расстреливать из укрытий все подразделение.

На ожесточенное сопротивление федеральные части отвечали ковровыми бомбардировками, артиллерийскими, минометными и ракетными обстрелами сел. Дом за домом обращались в руины, погребая под собой людей.

13

А что же было весной?

Весной прилетели ласточки. Они появились, в вечерних нарядах, праздничные и счастливые. Закружили стайками вдоль знакомых улиц, стали искать свои гнезда.

Вы никогда не слышали, как кричат ласточки? Вы думаете, они не могут кричать. Ласточки щебечут, звенят, чирикают, переливаются высокими трелями, как могут они кричать?

В ту весну обезумевшие стайки птиц носились над развалинами домов и кричали, протяжно, горестно, безутешно.

Орнитологи скажут, что это невозможно, что такого просто не может быть. Но ласточки, увидев пыль и прах там, где еще прошлым летом они вылетели из гнезда, не остались на родине. Пометавшись по улицам, они улетели обратно, в сказочную, теплую страну, туда, где зимует лето.

Потому что в нашей стране не осталось любви; только смерть.

14

Я расскажу вам про горы.

Мы живем на равнине, уже триста лет, но горы, они всегда рядом, утром до них можно достать рукой, и вечером до них можно достать рукой, только в летние дни, когда зной колышет воздух, они кажутся далекими, но и водокачка кажется далекой в знойный день, а я добегаю до нее на спор за десять минут.

Горы охраняют нас с южной стороны. Горы ждут нас, поэтому мы живем на равнине, мы не закапываемся под землю, как хорьки, и не улетаем в небо, как ласточки, мы живем вдоль пологих берегов мутной речки. Ведь если придет беда, мы всегда можем уйти в горы. Там у каждого рода есть своя скала, на скале стоит башня, она высокая, неприступная, в ней бойницы, широкие изнутри и сужающиеся к внешней стене, чтобы было удобно стоять лучнику, а рядом с башней стоит склеп, в нем живут наши предки, мы не закапываем их в землю, нет, мы кладем их на каменные плиты в склепе, и они всегда рядом с нами, вечером мы приходим к ним, чтобы поговорить о делах и выслушать их безмолвные советы, а когда появляется враг и каждый воин рода на счету, они тоже встают к бойницам, когда идет бой, ни один воин не будет лишним. Если придет беда, мы можем уйти в горы.

Беда всегда приходит с севера.

15

На севере — Великая Степь. В степи живут кочевые люди, лихие люди живут в степи. Их много, их всегда так много, тысячи. Они несутся в степи на быстрых, как ураган, конях. Когда ураганы дуют с севера, они выворачивают с корнем деревья, сносят крыши с домов, прижимают к земле пшеницу и рожь.

Ветер приносит облако пыли, тучу пыли приносит ветер, и стрелы тоже летят тучами, а мы стоим на равнине, плечом к плечу, мы защищаем горы, но пыль слезит нам глаза, и кровь заливает лица, тогда мы падаем, а те, кто останется — уйдут в горы.

Что наша земля визжащим кочевьям? Она не жена и не мать, она случайная девушка в конном аркане. И вот они гикают, хохочут, бешеным блеском горят их узкие глаза, и кони ржут, они хватают девушку за волосы и волокут в шатер. Там, сорвав зеленые одежды, они насилуют ее. Дыбятся их члены, лица горят в предвкушении удовольствий, они входят в нее, остервенело. Но лоно остается сухим, причиняя насильнику боль, не даруя радости. Тогда возжигают светильники и видят: на ковре не девушка, а кукла из сухой глины, смешанной с навозом, и солома вместо волос на голове и лобке. Где же девушка? Как она обманула их?

В злобе кочевники жгут леса и аулы, огнемет бьет на 700 метров, максимум на 800, но есть еще минометы, дальнобойные пушки, системы залпового огня, «Град», «Ураган», а в Каспийском море всплывает подводная лодка, чтобы выпустить ракету «земля — земля».

Через триста лет они уходят в Великую Степь, чтобы потом, сменив коней и лица, вернуться снова.

16

Однажды из Великой Степи они пришли тихо, на понурых конях. И не было у них ни копий, ни стрел, только большая книга, в которой написано, что делать людям с утра до вечера, шесть дней. И что людям ничего нельзя делать в субботу.

Они сказали: мы бедны и гонимы, край наш разорен. Примите нас к себе, позвольте жить с вами. Мы не будем мешать, села свои мы построим в самых далеких горах, где даже на узких террасах не держится почва. Мы примем ваш язык, научимся вашим танцам и песням. Не гоните же нас!

И приняли их горы. А кочевники не стали пахать и сеять, но научили, что все, что тебе нужно, ты можешь украсть у соседа, пока сосед спит. И стали торговать, обменивая рожь одного аула на пшеницу другого, и торговля эта тоже была как воровство, и думали пахари в двух аулах: как они, не собирая ни ржи, ни пшеницы, имеют и того и другого в достатке, а в наших закромах пусто?

А еще они поссорили роды друг с другом, и все стали воевать, и даже внутри рода лилась кровь, а они кивали головами и говорили: да, так заведено, каждый сам за себя, это сказал бог из большой книги. И многие роды сжигали деревянное тело Матери Тушоли и шли к ним за книгой, потому что сказали пришлые: их бог самый сильный, и те верили им.

Только земля чувствовала лихих людей, и лоно ее становилось сухим, а глаза влажными. И было это хуже, чем степной ураган.

17

А еще на севере, дальше, чем Великая Степь, есть Страна Снега. В ней живут люди в звериных шкурах, у них в руках не кривые сабли, как у кочевников, длинные прямые мечи у них в руках. В стране той города и деревни, много меда и масла, а девушки красивы, как утро, и приносят счастье, потому что пшеница растет у них прямо на головах.

Но лихие люди из Великой Степи нападают на деревни и жгут их, берут приступом города, уводят девушек в плен, как солнце бывает украдено ночью. Они продают девушек, светлых, как солнце, за море и получают круглые золотые монеты, они вытаптывают посевы, а все сжатое забирают себе, они забивают скот и пируют, сварив мясо в огромных котлах.

И стенает Страна Снега, плачет по солнцам своим.

Но вот смелые люди Страны Снега собрали дружину и пошли походом на Великую Степь; когда же князь их, с женой и ребенком, попал к кочевникам в плен, юноша, пришедший с юга, помог бежать и обещал укрыть их в горах. Потому что мы братья, мы вместе стоим и держим Великую Степь: одни с севера, другие с юга.

18

Я еще расскажу вам про горы.

Горы бывают разного цвета. Есть Черные горы, и есть горы синие, с белыми шапками снега, под дымчатой фатой облаков. Если ехать на юг от Шали, то дорога приводит в Сержень-Юрт, а сразу за Сержень-Юртом начинаются Черные горы. Это даже не горы, это предгорья, гряды больших, поросших лесом холмов. Черные горы — древние горы. Когда-то они были каменными, но время, ветер и реки, текущие сквозь них, превратили горы в холмы. Буковые леса покрыли вершины и склоны. Когда приходит лето и леса покрываются листвой, холмы выглядят темно-зелеными. Осенью золотом, бронзой и медью пылают они. А когда спадает листва, и ветви деревьев остаются голыми, лес выглядит издали черным, и черными кажутся горы.

Дальше, за Сержень-Юртом, Ведено. И там начинаются синие горы. Они из камня, это молодые горы, Кавказский хребет.

Если смотреть из Шали, то Черные горы видны всегда. А дальние горы часто затянуты облачной пеленой горизонта. Но в ясный солнечный день — это так похоже на чудо, сон, мираж — вдруг появляются синие горы, волшебные и зовущие. Мы подолгу глядим на них; все видно в подробностях: вершины и скалы, очертания ледников, вьющиеся ленточки рек.

Тогда я слышу, как поет мое сердце: иди, иди туда, в горы. Там, в горах, твоя родовая скала, на ней башня из камня, рядом склеп. Там небо становится ближе, там тишина и музыка чистых горных рек, там ты сможешь переждать это время, железный век, в котором люди опять сошли с ума. И долго еще звучит во мне эта музыка.

19

Я заметил, что часто путаю стороны света. Мне всегда казалось, что горы на севере. Я вспоминаю, где восходит солнце: если стоять лицом к горам, то солнце восходит слева, а справа полыхает закатным огнем. Значит, горы на юге. Ведь если стоять лицом на север, то восток будет справа. Так нас учили в школе. И на уроках географии учили, я помню карты, Кавказский хребет, к северу от него живем мы, к югу расположено Закавказье. Я всегда был хорошим учеником, я все помню.

Почему же мне кажется, что горы находятся в северной стороне?

Может, потому, что даже летом на вершинах далеких гор лежит снег. А снег — это холод, зима, север. Там, где никогда не тают льды, летом живет зима.

А может, потому, что к северу от долины реки Инд находятся Гималаи, куда тысячи лет назад я тоже уходил, чтобы умереть раньше, чем настанет железный век.

20

Кхии-кхип, скрипят колеса повозок. Цельные деревянные колеса, без ободьев, втулки и спиц. Просто срез широкого дерева. В повозки запряжены быки, на повозках сидят женщины и дети. Рядом с повозками едут на лошадях мужчины. Вот старший мужчина делает знак, остановка. Уже вечереет, здесь мы останемся на ночь. Повозки становятся в круг на берегу речонки, внутри круга разжигают костер.

Мужчину зовут Эр, потому что в руках его копье, копье в его народе называется эр. Они пришли издалека, и путь их растянулся на сотни лет. Когда-то, множество племен, сонмы людей, белокурых, огненноволосых, русых и черных, как смола, которой конопатят ладьи, они ушли с берегов теплого моря и долго шли на восход. Они шли от старых войн за землю, которой становилось все меньше, но находили только новые войны в новых краях. В пути и боях они умирали, они сгорали в братских погребальных кострах и насыпали высокие курганы в степи. В далеком новом краю, где текут широкие реки, где горы на севере, они покорили местные племена темнокожих людей. Но война не закончилась, племена стали воевать друг с другом, истребляя поколение за поколением. И некоторые пошли на закат солнца; так они сделают круг и путь завершится.

Когда взошло солнце, Эр проснулся и пошел к речке, чтобы омыть свое тело. На высоком берегу сидел семейный жрец и, не отрываясь, смотрел вдаль. Утро было ясным, рассеялись облака, и на горизонте показались горы, синие, с белыми вершинами, которых не было видно вчера.

Жрец увидел Эра, указал ладонью на горы и сказал: там Асгард, Город Богов. Эр кивнул головой и спустился к реке. Зачерпнув ладонями воду, он умылся. Над рекой летали ласточки. Они жили тут, делали гнезда в крохотных пещерках отвесного высокого берега.

Эр вошел в воду. Течение было быстрым, стремительным. Омывшись, Эр вышел и пошел к повозкам. Женщины и дети уже тоже проснулись, дети бегали вокруг, женщины начинали готовить еду. Эр увидел, что около его повозки суетится пара ласточек, они выщипывают солому и несут ее к своему гнезду.

Жрец тоже увидел это. Он подошел и сказал: хороший знак. Мы можем остаться здесь. Нам незачем отправляться дальше. В реке мы будем брать воду, невдалеке лес, из толстых стволов деревьев мы сложим дома, а там, чуть дальше, посередине поля стоит высокий безлесный холм. На его вершине мы сможем зажечь священный огонь и провести жертвоприношение.

Я помню все это. Помню повозки и усталых людей. Помню их быков, коров, лошадей. Помню, как в предрассветные сумерки они возжигали огонь на вершине холма, поливали пламя топленым маслом и распевали заклинания. Мне до сих пор иногда это снится. И когда я закрываю глаза, я ясно вижу это. Только я вижу это сверху, нет, не очень высоко, не с далеких небес, я вижу это с высоты птичьего полета, с высоты полета ласточки над весенней землей.

19

Война закончилась, война закончилась уже давно. Об этом написали в газетах и рассказали по телевизору. В Чечне налаживается мирная жизнь. Вот, показали по телевизору, снова открываются школы, 1 сентября — День знаний, во всех школах проводят урок мира. Нет больше никакой войны. Угрюмые генералы сообщили, что бандформирования разгромлены, сепаратисты больше не способны на организованное сопротивление. Только остатки банд скрываются в лесах и горах, но они все будут уничтожены, завтра, или на следующей неделе, после субботы.

А когда наступает весна, и леса покрываются зеленью, а за весной приходит лето, угрюмые генералы говорят: бандиты пользуются «зеленкой», чтобы оставаться незамеченными, если бы не «зеленка», мы бы уже уничтожили их. Я никогда не знал раньше, что можно это так называть, когда приходит весна, и леса покрываются нежной, как кожа новорожденного младенца, листвой, чтобы это можно было назвать «зеленкой».

А когда наступает осень, а за осенью приходит зима, угрюмые генералы говорят: в горах идут дожди, очень плохая видимость, а потом леденеют склоны и дороги превращаются в каток, трудно выдвинуть моторизированное соединение, этим пользуются остатки бандформирований, что нападают на села, захватывают их, а потом снова уходят в горы.

И круглый год подрывают грузовики с солдатами на дорогах, стреляют в служащих администрации, устраивают террористические акты в Грозном. В Чечне мир, в Чечне уже давно стабильность, такая стабильность, которая и не снилась в глубине России, здесь даже должности в правоохранительных органах даются пожизненно. На все оставшиеся две недели твоей жизни.

Война уже закончилась, может, скоро даже сократят численность ограниченного контингента войск, расположенных в Чечне. Но артиллерия остается. И, чтобы оправдать «боевые», расстреливает снаряды.

Иногда солдаты устают стрелять, от выстрелов тяжелых орудий болит голова и закладывает уши. Они собирают снаряды и уносят в лесок, там закапывают в землю. Через неделю о месте захоронения боеприпасов сообщают приятелям из пехоты. Проводится спецоперация, и вот по телевизору рассказывают: обнаружен очередной схрон боевиков, с запасом взрывчатых веществ, предотвращен теракт. Пехота тоже отрабатывает свои «боевые».

Но часть положенных снарядов расстреливают. Каждую ночь артиллерия, стоящая за Шали, стреляет в горы. Официально огонь идет согласно ориентировкам, согласно агентурным данным, по скоплениям боевиков. Но у них не может быть таких данных на каждую ночь. Они просто стреляют в горы. Как будто горы воюют с ними.

Каждую ночь тяжелые снаряды с воем летят над домами в сторону гор и, ухая, взрываются где-то далеко-далеко. Горы сотрясаются и стонут, но они очень большие, горы, нужно очень много стрелять, чтобы убить горы.

Вот тогда и будет настоящая победа. Когда умрут горы. Когда они сровняются с землей, и больше не будет этой гордой гряды, гордость и горы — один корень, не будет гордости гор, будет покорность равнин, или, скорее, будет пустота степей.

Не будет больше гор, только Великая Степь без конца и без края.

20

Говорят, что осел, побывавший в тени, уже не станет работать на солнцепеке. Мы не вернемся в Чечню. Московские, питерские, омские, ярославские, воронежские, саратовские, астраханские, пермские и еще Бог весть какие чеченцы. Русские чеченцы. Мы привыкли жить здесь. Даже затравленные слежкой, не принимаемые на работу, не регистрируемые в милиции, а потом обобранные этой милицией за отсутствие регистрации, мы все равно останемся здесь. И это не только те, к кому судьба повернулась приветливым лицом, кто стал богат и успешен в России. Это и те, кто мыкается по съемным квартирам, каждый день зарабатывая на хлеб дня завтрашнего.

Мы стали женственны и расслаблены, мы больше не сможем жить под суровым оком далеких гор. Следовать законам адата, отвечать жизнью за каждое слово, взвешивать каждый свой поступок, зная, что за него ответят наши дети, всем станет известно все, и через сотню лет нашего потомка укорят недостойным поведением его праотца. Хранить целомудрие, практиковать воздержание, знать только свою жену. В свободной России для чеченского мужчины другие правила: у мужчины есть только одна мать, все остальные женщины — его жены.

Они вводят танки и бэтээры, у них артиллерия и ракеты, у них самолеты: истребители, штурмовики, бомбардировщики. Глупые русские. Женщины — вот самое страшное оружие русских. Только русские женщины могут рассеять, уничтожить чеченский народ.

И вот они рядом, всегда столь желанные, девушки, приносящие счастье, девушки, у которых пшеница растет прямо на головах. Россия. Здесь ночные клубы, дискотеки, бары, алкоголь и наркотики. И всегда новая девушка. Мы можем взять ее за руку в кафе или на улице, и не обязаны после этого жениться на ней, мы приведем ее в свой дом, но только на ночь, а утром она поймает такси и уедет, не сказав ни слова. Мы всегда мечтали о них, о девушках с пшеничными волосами. И вот они есть у нас. Но где счастье?

Нет счастья, не принесли его нам светловолосые русские женщины. Мы сами стали женщинами рядом с ними.

21

И есть чеченцы, которые женаты на соплеменницах, говорят на родном языке, по два раза в год вывозят детей в Чечню и, собираясь туда, называют это не иначе как «домой». Они не называют домом то, где живут сейчас, даже если это их собственные квартиры, купленные или приватизированные. Но их все меньше. Новое поколение дружит с русскими девушками, ходит на дискотеки, не собирается возвращаться в село.

А есть мы, которые потеряли корни уже давно, еще до того, как начались войны. И мы скитаемся, «подобно облаку, разорванному ветром, не находя пристанища ни в том, ни в этом мире».

Мы стали чужими там, мы никогда не станем своими здесь.

Мы бы даже не помнили, мы бы давно забыли, что мы чеченцы, но нам напоминают об этом. Россия делает все для того, чтобы чеченцы стали настоящей нацией, единой и монолитной, и каждого птенца, выпавшего из гнезда, она силой запихивает обратно.

Если мы забудем, нам покажут наш собственный паспорт. В моем старом советском паспорте в графе национальность стояло: чеченец. Чтобы я не забыл. В новом, российском паспорте, нет графы «национальность». Но это ничего не изменило. На первой же странице указано место рождения: Чеченская республика. Это неправда. Не было никакой Чеченской республики, когда я родился. Я родился в Чечено-Ингушской АССР, в одном из регионов СССР, управляемом, как и все прочие регионы, обкомом КПСС. И тогда нас учили, что мы принадлежим к единой великой нации, которая зовется советским народом. И мы верили. Ехали поступать в институты в Москву и Ленинград, большие города нашей большой родины, оставались жить там. А теперь нас учат тому, что мы — чеченцы. И большая страна стала для нас вдруг чужой.

22

Во время первой чеченской, ближе к ее позорному для России окончанию, я жил в Петербурге. Никакой регистрации у меня не было, да я и не особо переживал по этому поводу. Милиционеры на улицах меня не останавливали, благодаря моей европейской внешности. Несчастные милиционеры, никто не снабдил их даже элементарной инструкцией об антропологическом типе чеченского народа. В поисках террористов задерживали «лиц кавказской национальности». Если вы всерьез воюете с кем-то, хотя бы узнайте о нем. Большинство чеченцев — лица некавказской национальности.

Простите меня, патриоты-соплеменники, ученые и не очень, из вполне понятных и достойных уважения побуждений утверждающие, что чеченцы — один из самых древних этносов на земле и, что чеченцы — коренной кавказский этнос. Нет, не буду спорить о происхождении чеченцев. Потому что спор этот лишен всякого смысла.

Нет самого понятия происхождения чеченского этноса, потому что никакого чеченского этноса нет, по крайней мере, еще недавно не было. Были древние шумеры, жившие в эпоху Вавилонского царства, и хурритские племена, которые затем основали государство Урарту. Остатки хурритов заселили предгорья Кавказа, возможно, смешавшись с еще ранее проживавшими здесь племенами. Они дали будущим чеченцам основы культуры и общий язык, без сомнения, наиболее близкий к древнему хурритскому. Но язык — это еще не нация.

И далее, тысячелетиями, одно за другим наслаивались пришлые племена. Одними из первых были, видимо, арии, в эпоху великого переселения народов странствовавшие от северного Причерноморья на Восток, до Индии. Кто-то остался на Северном Кавказе по пути «туда». Были, видимо, и те, кто остался на пути «обратно».

Самую необычную версию происхождения чеченцев я откопал в древних индийских пуранах, эпических повествованиях. Там говорится, что сословие кшатриев, воинов, стало слишком многочисленным, их постоянные войны опустошали землю. Тогда богиня Земли, Бхуми, в виде коровы, пришла к Верховному Богу Вишну и попросила у Него защиты. Вишну воплотился в образе брахмана, жреца, который, отступив от дхармы, положенного жрецу рода занятий, начал сражения и девять раз уничтожал поколения кшатриев. Остатки гонимой волей Бога воинственной касты покинули Индию и укрылись от гнева Господа в Египте, где основали Древнее Царство, и в горах Кавказа.

23

За гипотезу об их арийском происхождении чеченцы дорого заплатили. Выселением в Казахстан, в 1944 году. Я не нашел тому официальных подтверждений, но сами чеченцы уверены, что Сталин решил репрессировать весь чеченский народ не из-за байки о «белом коне», которого чеченцы якобы готовят для Гитлера, и не из-за сопротивлявшихся советской власти бандитов в горах (бандеровцев было куда больше, но никто и не подумал выселять всю Украину), а из-за того, что ученые в нацистской Германии разрабатывали теорию, по которой чеченцы — арийский народ, и в завоеванной России им готовилась роль равных с немцами.

Я не знаю, так ли это, вполне возможно, что такая теория могла использоваться нацистской пропагандой как трюк, чтобы создать себе союзников внутри СССР, но и теория об арийском происхождении, так же как и теории о кавказском, хурритском, тюркском или семитском происхождении чеченцев одновременно и верны, и неверны.

Потому что никакого происхождения не было. Хотя и были все перечисленные племена. После ариев, еще много кто оставался в горах. Куда пропали печенеги? Половцы? Уходя с исторической арены, многие народы сохранялись, вливаясь в конгломерат племен, которые соседи именовали то сосанами, то дзурдзуками, то еще как-нибудь. Самоназвание чеченцев нам ничем не поможет: этноним «нохчи» переводится просто как «люди».

После краха Хазарского каганата несколько родов хазар также осели в горах и даже распространили на части Чечни иудаизм. И этот процесс не прекращался. Бежавшие из крепостной России славяне становились чеченцами, вдохнув свободный воздух гор.

В Кавказских горах возник еще один Вавилон. Только, если в Вавилоне шумерском много языков пытались построить одну башню, до самого неба, на Кавказе племена, принявшие один язык, строили каждое свою башню. А небо — небо было и так близко, стоя на вершинах гор, можно ловить руками белые облака.

Многие нации составлены из разнородного этнического субстрата, что не мешает им быть нациями. Но для этого нужна переплавка. А полной переплавки в Чечне, чтобы там ни говорили люди, изучающие историю по книгам, так и не состоялось. Каждое племя сохранило себя. Именно в этом смысл существования тэйпов, чеченских родовых кланов, о которых так много пишут, и все равно так мало понимают в России.

Конечно, и в тэйпах смешивалась кровь. Поскольку тэйп ведет свое происхождение от единого родоначальника, внутритэйповые браки запрещены. Это правило действенно и по сию пору. Кровь в тэйпе смешивается, причем целенаправленно, чтобы не допустить вырождения рода. Но только по женской линии. Каждый чеченец назовет вам, по меньшей мере, семь предков по мужской линии, некоторые назовут и двадцать. Но едва ли кто помнит своих предков по линии женской дальше прабабушки. Чеченцы тысячелетиями брали в жены аварок, осетинок, ингушек, грузинок, русских и тем более представительниц других тэйпов. Но вели свой род по мужчинам. За тысячи лет была проведена уникальная селекция по закреплению мужского генотипа.

Это подобно тому, как женским генотипом закреплен еврейский народ, только наоборот.

24

Каждый тэйп сохранил память о своем историческом происхождении, и тэйпы так и не переплавились. Все помнят, что тэйп Гуной происходит из русских, скорее всего, наиболее многочисленный тэйп Беной ведет начало от хурритов, происшедшие от хазар тэйпы до сих пор именуют горскими евреями, татами, мой тэйп, Эрсной (Арсеной в другой транскрипции) — потомки индоевропейских переселенцев.

Поэтому эрснойцы русые, высокие, светлоглазые, больше похожие на прибалтов или немцев, чем на «лиц кавказской национальности».

Несчастные милиционеры. Если вы хотите задержать чеченца, не ищите брюнета. Чеченца можно узнать по другим признакам, которые я не стану вам подробно описывать. Расскажу только, что однажды, когда мой отец был в Петербурге, он встретился со старой знакомой, русской женщиной, которая провела несколько лет в Чечне. Меня эта женщина до той поры не видела. Они с отцом ждали меня, сидели и разговаривали о чеченцах. Женщина сказала, что до сих пор может выделить чеченца в толпе, по походке и поведению. Взглянув на массу людей, идущих по улице, она показала рукой на одного и сказала: вот, этот наверняка чеченец. Отец улыбнулся и ответил: да, это и есть мой сын.

Та женщина, она сказала, что чеченец всегда держит себя так, как будто сегодня ему принадлежит весь мир, а завтра его все равно убьют.

25

Таких тонких моментов не знают стражи порядка, поэтому я жил без регистрации и спокойно проходил мимо милицейских постов. Но когда мое предприятие арендовало помещения на режимном заводе, понадобился пропуск, а пропуск без регистрации не оформляли. Я попросил хозяина квартиры, которую снимал, он был человеком хорошим и сразу написал положенное заявление.

Нас вместе с хозяином пригласили в ОПВС, где регистрируют иностранцев. Мы пришли, и я с порога сказал, что это незаконно: я гражданин России, почему для моей регистрации нужен особый режим? Помню майора, сидевшего за столом. Он встал и со злостью в голосе заявил: идет война, и вы все враги.

Значит, так. Мы — чеченцы, и мы враги России. Если мы об этом забываем, нам напомнят.

Хозяину квартиры при мне долго объясняли, чем для него чревато предоставление мне жилья. Гарантировали постоянные обыски, проверки паспортного режима, а если в районе прогремит любой взрыв — привлечь его в качестве соучастника. Потому что виновным буду автоматически назначен я.

В тот день хозяин все же не отказался от намерения сделать мне регистрацию. Но через месяц с извинениями, опустив голову, попросил меня съехать с его квартиры.

То, что происходит с чеченским народом, Лев Гумилев назвал бы пассионарным перегревом. От этого и героизм чеченцев, их активность, их воспроизводство, но и фатализм, самопожертвование. Угнетенный инстинкт самосохранения. В худшем случае, пассионарный перегрев заканчивается вымиранием нации.

Не знаю, солнечной ли активностью это вызвано. Скорее, историческими обстоятельствами, в первую очередь, российской политикой. Вплоть до новейших времен чеченцы были лишь конгломератом разношерстных племен, которые никогда не были способны объединиться до конца, создать собственную государственность и сформировать единую нацию. Если «война до последнего чеченца» не будет завершена, если чеченцы выживут и станут народом, благодарить за это они будут должны Россию, которая лучше всяких солнечных аномалий зажгла в них пассионарность, заставила встать плечом к плечу и внушила каждому: арию, хурриту, хазару — ты чеченец. Русские — наша последняя надежда. Они не позволят нам оставаться женщинами. Они заставят нас быть чеченцами и мужчинами, потому что каждый чеченец — боевик, каждый чеченец — враг.

И остается только — победить или умереть.

26

Большие дома, как скалы над узкими реками петербургских улиц. В скалах крохотные пещерки, в них живут люди, натаскав внутрь мебель и бытовую технику. Как речные ласточки. Люди сами как ласточки. Может, потому, что все здесь уже давно умерли, им просто забыли сказать об этом.

А настоящих ласточек здесь нет. Сюда никогда не прилетают настоящие ласточки. Иногда я думаю: как можем мы строить здесь дом, зажигать очаг? В эти места все равно никогда не прилетят ласточки.

Я сумасшедший, вы разве этого еще не поняли? Только сумасшедший может так много думать о ласточках. Иногда я думаю, что я сам — ласточка. Может, потому, что я уже давно умер.

И горы. Никто не будет так много думать про горы.

За шестнадцать лет я жил в двенадцати городах. Дважды женился, но до сего дня я всего лишь одинокая птица, отбившаяся от стаи, так легко отбиться от стаи, когда и сама стая потеряла свою дорогу в небе. У меня родилась дочь, я назвал ее именем, которое носила моя мать. Это имя — Вера. Но у меня не осталось Веры. И я вижу ее все реже и реже, часто только на фотографиях. И снова не могу уснуть ночью, и сердце сжимается тоской и болью, потому что я почти не вижу, как растет моя дочь. Вы поймете это, даже сумасшедшие люди — всего лишь люди.

Снова и снова, почему ничему не суждено сбыться?

Может, где-то в далеких горах шальной снаряд разбил мою родовую башню. И на разлуку и скитания осужден весь мой род, пока я не найду это место, пока не соберу, не сложу вековые камни. Хотя бы из белого сланца построить башню свою!

27

Я расскажу вам про сумасшедших.

Перед войной много сумасшедших появилось в Чечне. Может, ожидание войны породило их, может, сама земля вытекла в них, как янтарная капля смолы обволакивает свежие порезы на дереве, только дерево еще не было порезано. Может, это Мать Тушоли говорила с нами их языком, она послала своих любимых детей, но кто слушал?

В нашей округе жил Ибрашка. Полное имя его было Ибрагим, моя мама назвала его Ибрашка, Ибрашка-дурашка, так его стали звать и все остальные. Ибрашка был самым обыкновенным сельским дурачком. Он был очень силен и вынослив, даже красив. Целыми днями работал: носил воду, запасал дрова, что-то строил, сам пас и доил коров. Он был, наверное, самым лучшим сыном для своей матери, которую нежно любил и не давал ей делать ничего тяжелого во дворе и в доме. Его даже пробовали женить, но невеста через три дня вернулась к родителям. Поговаривали, что Ибрашка оказался слишком могучим в постели, и девушка просто не вынесла. После ухода невесты Ибрашка грустил неделю, потом забыл и снова занялся домом, двором и коровами. Словом, это был обычный слабоумный. Плохо говорил, больше молчал, одевался не по росту. И еще одна странность. Ведь у всех сумасшедших бывают странности, на то они и сумасшедшие. Ибрашка боялся самолетов.

Стоило в небе появиться серебристой птице, или послышаться далекому гулу реактивных двигателей, как Ибрашка впадал в панику, искал укромное место и прижимался к земле, как ребенок прижимается к мягкой груди матери. Даже тарахтящих в ближнем небе «кукурузников» сельхозавиации боялся Ибрашка.

А мы не боялись самолетов. Нам нравилось смотреть на них, приложив ладонь козырьком ко лбу, провожать металлических ангелов восторженными взглядами в их высоком пути за облаками. Особенно мы любили военные самолеты, оставляющие белый инверсионный след в шелково-голубом небе. Мы вообще ничего не боялись.

По уровню развития Ибрашка на всю жизнь остался ребенком, и мы, дети, часто играли с ним. Но иногда, о, бессмысленная детская жестокость, всячески измывались над дурнем. Обзывали его нехорошими словами, кидали в него куски навоза и камни. Ибрашка долго терпел, но порой и его терпению приходил конец. И тогда он, с налитым кровью лицом, бросался вдогонку стайке обидчиков. Глупые, безрассудные дети! Если бы Ибрашка поймал кого-нибудь из нас, он мог легко, сам того не заметив, отвернуть голову, сломать пойманному забияке шею. Но у нас был один испытанный способ избежать расправы. Когда Ибрашка был уже слишком близко, кто-нибудь громко кричал: Ибрашка, смотри, самолет! А остальные начинали гудеть: вввввввуууууууууууууу. И Ибрашка с размаху падал на землю, иногда прямо на жесткий асфальт дороги и долго лежал, закрыв голову руками. И мы хохотали над ним.

Бедный, безумный Ибрашка. Не самолетов надо было ему бояться. Когда начались бомбардировки, он терпеливо пережидал все налеты в бомбоубежище. Но если в небе не было авиации, он бесстрашно выходил на улицу. Кроме самолетов Ибрашка ничего не боялся. Однажды он вышел из бомбоубежища, чтобы принести детям воды, в то время, когда по селу проводилась зачистка. Его расстреляли из автоматов русские солдаты.

После войны многие, оставшиеся в живых, заслышав гул мирных самолетов, взлеты и посадки пассажирских бортов около аэродрома, невольно вжимают голову в плечи. А некоторые не могут совладать с собой, падают на землю и закрывают голову руками.

28

В центре Шали, сколько я себя помню, жила еще одна сумасшедшая, Дунька. То есть я не знаю, где точно она жила, но увидеть ее можно было в центре, почти каждый день, рядом с универмагом или базарной площадью.

Дунька была русской учительницей, приехавшей в Чечню по распределению. Когда она была еще совсем молодой девушкой, ее изнасиловал один шалинец. Насильник бежал от милиции в горы, а Дунька стала носить ребенка. Говорят, уже тогда она стала немного ненормальной, поглаживала свой разбухающий живот и говорила: не надо никого искать, сажать в тюрьму. Вот он у меня, тут, в самой темной темнице. Того шалинца все же поймали и осудили. Судил советский суд, и насильник отправился отбывать наказание в места лишения свободы. Если бы его судил суд рода, он бы уже никуда не отправился. Но Дунька была русской, приезжей, у нее не было рода, не было ни одного, даже самого далекого родственника, и некому было перерезать горло преступнику.

Когда пришел срок разрешиться от бремени, Дунька родила мертвого мальчика. Долго не хотела отдавать трупик врачам, только когда уснула, тело забрали и закопали у ограды кладбища. Вот с того времени и стала Дунька полностью сумасшедшей.

Она раздобыла где-то старую детскую коляску, уложила в нее куклу с оторванными ручками и день-деньской бродила по центру села, со спутанными волосами, в немыслимых лохмотьях. Все Шали чувствовало свою вину перед Дуней за то, что ее изнасиловали здесь, и стыд, что насильник остался жив, а значит, по законам гор, не наказан. Дуньку не отправили в психбольницу, у нее даже не забрали учительскую квартиру. Каждый день встречные давали ей еду и деньги, родители запретили детям смеяться над божьим человеком, женщины разговаривали с ней на улице. Особенно женщины с детьми любили разговаривать с Дунькой. Как поживаешь, Дунька? — говорили они, — куда идешь? Вот, гуляю со своим ребеночком, отвечала Дунька. И сразу обращала внимание на детей собеседницы: а твой мальчикто как подрос! И видно сразу — умный! Большим начальником будет! А девочка, девочка, какая красавица! Самого лучшего жениха во всем Шали заполучит, будет жить в достатке, как сыр в масле кататься! Матери любили разговаривать с Дунькой. Конечно, любой матери нравится, когда хвалят ее ребенка. А слова Дуньки, божьего человека, принимались как благословение Всевышнего.

Потом Дунька жаловалась: а мой ребеночек совсем не растет. Я и кормлю его, и пою. Дунька показывала детскую бутылочку с молоком, которую время от времени приставляла к пластмассовой голове изуродованной куклы. А он не растет! А знаете, почему? Потому что он мертвенький…

И матери, как могли, утешали Дуньку. Они говорили: ничего, Дунька, вырастет и твой ребеночек. Он ведь еще совсем маленький! Ты его только вчера родила, что же ты хочешь, чтобы он уже ходил и разговаривал?

Так и жила Дунька, без малого тридцать лет от начала своего помешательства до войны. И уже поседела, и морщины покрыли ее лицо, а ребеночек все не рос, но матери утешали Дуньку, и та верила, что родила своего ребеночка вчера, и счастливо улыбалась.

Только беременные женщины боялись встретить Дуньку. Случись Дуньке столкнуться с носящей во чреве плод, она подходила, клала женщине руку на живот и спрашивала: а твой ребеночек тоже родится мертвеньким? Жуть брала женщину от таких слов, она возвращалась домой ни живая, ни мертвая и долго молилась, а родственники звали в дом святого или муллу, чтобы те защитили от сглаза.

Дуньки не стало после одной из первых бомбардировок, ее изувеченное осколками старое тело закопали на кладбище, рядом с могилами мусульман.

После двух войн медицинские работники в Чечне отмечали, что, из-за стрессов, ранений, последствий применения химического оружия и вакуумных бомб, женщины все чаще стали рожать мертвых детей, даже если не было выкидыша, и плод был доношен по сроку.

29

Не только в Шали были сумасшедшие. В другом районном центре, Урус-Мартане, жил блаженный Данги. Данги был высокий и рыжий как солнце. Его и называли Малх Данги — Солнечный Данги. Данги жил особняком, не женился, детей не заводил. Работал ночным сторожем в совхозе, а днем спал, если только не случались похороны. Похороны были настоящей работой Солнечного Данги. Когда умирает чеченец, проводят похоронный обряд, тезет. Собираются все родственники умершего и пожилые односельчане. Тело хоронят сразу, в тот же день, обряды проводятся после похорон, во дворе покойного. Мужчины сидят отдельно, женщины отдельно. Варят баранину, угощают всех приходящих. Совершается зикр — суфийское моление.

Много удивительного и непонятного для меня произошло в Чечне в последние годы. Появился муфтий, Ахмад Кадыров, который заявлял: русско-чеченская проблема, я вам скажу, как решить русско-чеченскую проблему, в России 1 миллион чеченцев и 80 миллионов русских, каждый чеченец должен убить 80 русских, так решится русско-чеченская проблема. Потом этот же самый Ахмад Кадыров стал пророссийским главой Чечни, а когда то ли боевики, то ли ФСБ взорвали его на стадионе, сын Ахмада, Рамзан Кадыров, поехал в Кремль и под объективами телекамер со всего мира встречался с Путиным. И весь мир увидел нового потомственного лидера Чечни. В спортивном костюме и папахе.

Муфтий. Какие муфтии? Чеченцы никогда не были фундаменталистами, у них не был в чести ортодоксальный ислам. Были мечети, муллы, но в мечети мало кто ходил, а о муллах сочиняли анекдоты. Религиозная жизнь чеченцев происходила главным образом в общинах суфиев. У суфиев нет священников, мулл, нет муфтиев и церковной иерархии. Основатели и руководители суфийских общин — шейхи, святые. Шейх может даже не знать арабского языка, на котором написан Коран, его авторитет в личной святости и нравственности, главное для суфиев не следование ритуалам, а религиозный экстаз. Суфийская разновидность ислама как нельзя лучше подходила свободолюбивым чеченцам, всегда противившимся всякой власти, кроме авторитета мудрости, опыта и личного нравственного примера. Большинство чеченцев пофамильно входят в ветви суфийского ордена. На зикрах, под аккомпанемент музыкальных инструментов поются имена Бога, и участники зикра впадают в транс во время моления.

Данги ходил на все тезеты в Урус-Мартане и участвовал во всех зикрах. Жил Данги скромно, в обычные дни ел сискал, кукурузные лепешки, запивая их молоком или простоквашей. А на тезете всегда очень много мяса. Данги любил ходить на тезет. Во время поминок Солнечный Данги вел себя спокойно и тихо, как все мужчины, вставал и приветствовал входящих, вел приличествующие случаю беседы. А на зикре Данги первым впадал в экстаз и часами сидел, бормоча что-то невнятное, качая головой, и временами вскрикивая: «Аллах Акбар», велик Аллах!

После начала войны Данги перестал выходить на работу, целый день ходил по селу с блуждающей улыбкой. Всем встречным Данги говорил, что скоро будет много похорон, ночью надо спать, чтобы бодрствовать на поминках. А работать уже совсем не надо, потому что теперь Данги будет каждый день есть вдоволь мяса.

А однажды Данги надел свою лучшую одежду и пошел прочь из села. Раньше Данги никуда не ходил, и его спросили: куда ты, Малх Данги? В Самашки, сказал Данги. У меня много дел в Самашках, там роют сотни могил, и будет такой тезет, какого не было еще за всю мою жизнь!

Бедный Данги, думали люди в Урус-Мартане, совсем стал дурной из-за этой войны. Русский пост около Урус-Мартана пропустил Данги: пусть идет, ненормальный. Глядишь, мину на дороге обезвредит. От Урус-Мартана до Самашек 25 километров, Данги пошел пешком и всем по дороге говорил: я иду в Самашки, там будет большой тезет, потому что похоронят сотни людей, как может Данги не попасть на такой тезет? А потом будут хоронить самого Данги, и вы все обязательно приходите. Так Солнечный Данги приглашал людей на собственные похороны.

В Самашки пришли русские. Они убивали всех: мужчин, женщин, стариков, детей. Забрасывали дома гранатами. Во дворе школы, на тополях, глядящих в слепые окна пустующих классных комнат, повесили младшеклассников, а потом обожгли трупики из огнемета. И написали на кирпичной стене: «Музейный экспонат: будущее Чечни». За один день больше двухсот могил появилось на самашкинском кладбище.

Но не попал Данги на тезет. На входе в Самашки его остановил другой русский пост. Солдаты сказали, что Данги — боевик, что он притворяется сумасшедшим. Они били Данги, они загоняли ему иголки под ногти, а Данги кричал «Аллах Акбар», велик Аллах! Данги впадал в транс, как на зикре. Солдаты разъярялись все больше и больше. Они замучили Данги до смерти и выкинули его труп на дорогу. Люди из Урус-Мартана забрали тело Солнечного Данги и похоронили. Много людей пришло на похороны, сотни и тысячи! Ведь все уже знали, что будут похороны Данги, он сам об этом рассказал.

30

Село живет восходами и закатами. Город живет часами, временем на электронных табло станций метрополитена, звенящими на разные мелодии будильниками в мобильных телефонах, выпусками новостей в автомобильном радио. А село живет восходами и закатами.

Когда алая корова солнца выходит на бескрайнее синее пастбище неба, медленно пережевывать белые кусты облаков, чтобы напоить парным молоком дождя зеленого теленка полей, хозяйки, гремя эмалированными ведрами, заходят в сараи для утренней дойки. Белыми струями звонко ударяет молоко в дно посуды. После дойки отворяются ворота и, подгоняя шлепками ладоней, хозяйки выпроваживают коров на улицу. Коровы собираются в нестройные колонны и сами идут знакомым маршрутом на выпас. где-то впереди шествует пастух, которому от каждого двора дают немного денег и вдоволь молока, сметаны и творога.

Особых пастбищ около села нет. Земля застроена, занята лесопосадками или распахана под посевы злаков. Коровы щиплют траву вдоль дорог, вдоль совхозных угодий и на большом поле, которое в плане села значится футбольным. Еще одно, настоящее футбольное поле есть в центре. На нем проводятся районные соревнования, занимаются воспитанники ДЮСШ. На этом, окраинном поле, у края рощи шелковицы и берега реки Басс, в футбол играем разве что только мы, мальчишки, но нам коровы не помеха.

Вечером, когда солнце клонится к стойлу заката, пастух собирает стадо и направляет его обратно в село. Пестрая демонстрация коров занимает дорогу и тротуары. Возникает единственно возможная в селе пробка, и водители автомобилей покорно ждут, пока неторопливо пройдут коровы. С главной улицы демонстрация растекается по боковым улицам, улочкам и переулкам. В воздухе стоит разноголосое мычание и пыль, поднятая стадом, пронизанная лучами закатного солнца. Пыль, поднятая копытами коров, очищает человека от всех грехов, как воды священных рек и божественный дождь, после которого в небе подковой выгибается радуга. Оттого ли люди стоят вдоль домов, когда они возвращаются?

Каждая корова знает свою дорогу к дому. Если хозяйка не встречает ее на улице, корова недовольно мычит. Тогда открывается калитка, и босоногий мальчуган отодвигает тяжелые створки ворот. В этот момент облака отражают последние багровые лучи закатившегося светила.

В каждом дворе села есть корова, иногда две, или даже несколько. Многие могут позволить себе купить молочные продукты на рынке, но если в доме нет коровы — чем занять дочерей, как проверить невестку, не лентяйка и не гулена ли она?

На рынке продается сметана, из сливок, процеженных в маленьких сепараторах, гуще магазинного масла, вкусная, как первый декабрьский снег, и головки домашнего творога, закутанные в марлю. А молоко на рынке не продается. Еще чего, продавать молоко! В каждом дворе есть корова, и если чья корова еще не отелилась, то соседи принесут молоко, в трехлитровой стеклянной банке, а надо — и в эмалированном ведре. Никому же не приходит в голову продавать воздух или воду.

В нашем дворе две коровы, одна красной масти, ее зовут Зорька, другая — пестрая, Ласточка. Мы взяли их маленькими телушками и вырастили до красивых невест. Сестры встречают Зорьку и Ласточку у ворот и провожают к стойлам в кирпичном сарае, построенном специально для них.

Когда сестры уехали учиться в большой город, мы продали коров; мама болела и не могла одна ухаживать за всей живностью. Кроме коров у нас жили десятки кур, важные, как потомственная аристократия, гуси, китайские утки, индюки, кролики и нутрии в проволочных клетках. Зорька успела отелиться, ее мы продали на другой конец села, вместе с теленочком, а Ласточку яловой взяли на улицу по соседству. Ласточка еще месяц приходила к нашему двору и призывно мычала. Но, отелившись в новом доме, признала и новых хозяев. Зорька долго время от времени сбегала и через все село приходила к нам. Мы запускали ее во двор, кормили и поили, а наутро хозяева забирали ее обратно. Корова на всю жизнь запоминает как свой дом то место, где она отелилась в первый раз.

31

В районный агропром откудато сверху спускались планы по сбору урожая и по применению химикатов. Химикаты — замкнутый круг. Вместе с посевным материалом много незаконных эмигрантов проникло в наши земли: и франтоватые жуки из штата Колорадо, и беглая саранча, и прочая насекомая нечисть. Чтобы защитить посевы, над ними распыляли пестициды. Откушав отравленных жучков, умирали птицы, естественные враги и ограничители численности вредителей. Следовательно, химикатов нужно было все больше и больше.

В один год, перед самым развалом Советского Союза с его агропромами, пришло указание по сверхинтенсивной обработке посевов. Местные агрономы качали головами и пытались что-то доказать на совещаниях, но решение не отменили. Химикаты сбрасывали с помощью самолетов сельхозавиации. Даже самая скромная высота, на которой в небе тарахтели «кукурузники», при слабом ветре, все же не могла гарантировать «точечного попадания» химикатов на поля. И яды покрыли траву вдоль посевов, дорог и даже на футбольном поле-пастбище. Ничего не знающие коровы продолжали жевать траву, и одна за другой стали падать на землю, мучительно умирая и с укором глядя в ближнее небо, где летали ласточки и «кукурузники», и с которого впервые тогда пролилась смерть.

Сначала люди перестали пускать коров на выпас. Но держать их день-деньской во дворе было нельзя, да и кормить нечем. Тогда это и началось…

Кровь, густая, почти черная кровь залила землю. Я хорошо помню, детьми мы играли около совхозной бойни, и я хорошо помню озера крови, над которой плотным звенящим облаком висел гнус.

На рынке стало мало сметаны и творога, пропало даже молоко, зато стало много говядины. Цены опустились до нелепо низкой отметки, но мясо уже все равно никто не покупал. Первые две недели еще покупали. Радовались дешевизне. В каждом дворе варили мясо, в больших котлах, огромными кусками, как кочевники. И наедались до одури, до заворота кишок. А потом перестали покупать, и оно просто гнило на деревянных прилавках, засиживалось мухами. Говядину стали выбрасывать на помойку, а санитарная инспекция сбивалась с ног, обрабатывая и закапывая расчлененные трупы, чтобы предотвратить эпидемию. Но эпидемия началась, и санитарная инспекция ничего не могла с этим поделать, эпидемия крови и трупов, она началась через несколько лет.

32

На футбольном пастбище потом устроили авторынок, самый большой в Чечне. На нем торговали машинами, запчастями, а также вещами и всякой всячиной. В базарный день тысячи людей собирались на рынке и толпились от края до края.

5 января 1995 года, в день первого налета русской авиации на Шали, рынок был полон до краев. Когда в небе показались самолеты, никто и не подумал разбегаться. Это же наши, российские самолеты, они, наверное, ищут боевиков. А нам-то что, мы мирные люди. Зачем нам разбегаться и прятаться по бомбоубежищам, как призывал по телевизору бесноватый генерал Дудаев. Не американцы же прилетели.

Самолет, снизившись, сбросил шариковую бомбу в самую гущу толпы. Сотни людей разорвало в клочья, куски тел, человеческого мяса, смешались с покореженным железом автомобилей, так, что хоронить можно было только все вместе. И снова кровь, кровь пролилась на землю. Реки и озера, крови было так много, что казалось, это сама земля сочится кровью, как больная мать, у которой из груди уже не течет молоко, только кровь.

33

Не надо было убивать коров. Корова — это мать человека, ведь она выкармливает его своим молоком. У человека семь матерей: та, что выносила его во чреве, земля, страна, кормилица, корова, ласточка и любая женщина, к груди которой мужчина прикоснулся губами. По чеченским обычаям, если мужчина касается губами груди женщины, она становится его матерью.

Мы отступники, мы нарушили закон. Мы насилуем землю, убиваем коров, мы спим со светловолосыми женщинами, лаская их груди губами. Поэтому небо обрушилось на нас. В России небо пустое, далекое, ему все равно, что делают люди. Небо над Чечней плотнее, чем сталь, оно близко, его царапают вершины гор. И оно упало на нас, потому что мы нарушили закон.

Нет, я не участвовал в этом. Я один не участвовал в этом. За год до массового убийства коров, я перестал есть любое мясо. Мне виделась смерть, я ощущал, какое оно близкое и тяжелое, небо. Вы ведь уже поняли, я был сумасшедшим. Я не ел мяса, я боялся неба, я уехал в большой город, чтобы не вернуться туда, где оно упадет. Но зря я бежал, зря. Мужчина умирает один раз, и только трус умирает каждую минуту. Когда упало небо, осколки его разлетелись по всему свету, они вонзились и в мое сердце, и теперь я не знаю, живу я или умер там, на поле, где когда-то паслись коровы и мальчики гоняли потрепанный мяч.

34

Небо, небо, ты никогда не любило нас! Ты любишь покорных, а мы были горды, за это ты караешь нас, небо! В высоких горах мы подбирались слишком близко к тебе. И земля, наша добрая мать, она не сумела спасти нас от гнева неба-отца. Ведь мы украли у тебя огонь, небо.

Когда Всевышний Господь, Дела, создал этот мир и вдохнул душу в людей, земля была холодна и темна, мы мерзли, даже закутываясь в звериные шкуры, и стены из глины не могли сохранить тепло в домах, а желудки — переварить сырую пищу. А в небе было много огня, и бог небес, Села, транжирил его, из удали и хвастовства метая молнии во время грозы. И был юноша, звали его Пармхат. По самой высокой горе он добрался до неба, и когда Села спал, Пармхат украл огонь и принес его людям. Люди зажгли очаги в своих домах, стали готовить пищу, люди познали свет и тепло.

Но разгневался Села за то, что Пармхат сделал людей почти равными богам. Тогда приковал он юношу к скале на Кавказе и повелел орлу целый день клевать его печень, а за ночь печень Пармхата отрастала снова. Так, вечной мукой наказал Села за неповиновение и гордость. Люди же по сию пору славят Пармхата на всех языках. Греки зовут его Прометей.

35

Перед началом первой войны, неопознанная авиация разбомбила аэродром у Грозного, где стояли несколько учебных самолетов. Дудаев направил в Москву телеграмму: «Поздравляю руководство ВВС России с достижением господства в небе Ичкерии. Встретимся на земле». Генерал авиации, он должен был понимать, что в современной войне полное господство в небе обеспечивает и победу под ним. Но он повел обреченный народ на войну, на войну с небом.

ПВО не было. Дудаев послал двух эмиссаров в Лондон, договариваться о покупке «стингеров». Кто знает, как бы прошли войны, если бы «стингеры» попали к силам сопротивления. Но «стингеры» получить не удалось. ФСБ организовало убийство эмиссаров в Лондоне.

На этот раз Села не спал, он больше не позволил украсть у себя молнии.

36

Память моя. Я не могу связать твои нити, не могу соткать полотна. Я помню все, и я ничего не помню. Я помню то, что было тысячи лет назад, я помню то, что было с другими людьми, и то, что только могло быть, я помню то, чего никогда не было, и иногда я помню то, что еще только будет. Такая память зовется сумасшествием.

Я помню, как я, наверное, это был я, сидел на полу в квартире, это город Петрозаводск, там я тоже жил. Наверное, там я тоже жил. Это был Петрозаводск, это была квартира на 13-м этаже в новом доме, я сидел на полу в кухне и думал о Шалинском танковом полку. В сводке событий с места боевых действий я услышал, что в бою под Урус-Мартаном уничтожен Шалинский танковый полк. Вражеское соединение. Когда умирают русские, это называется «потери», или еще говорят «погибли». Когда умирают чеченцы, они называют это «уничтожены». Потому что чеченцы враги. Я тоже чеченец, значит, враг. И когда я умру, они назовут это «уничтожен».

В бою под Урус-Мартаном уничтожен Шалинский танковый полк. Я думаю, я никак не могу понять смысл этого странного, нелепого словосочетания. Шалинский танковый полк. Шалинский… Господи, да откуда? Откуда в Шали — танки??!

Я помню только один танк. Он стоял на бетонном постаменте, в центре села, там, где развилка дорог. Жерло его пушки нацелено на село. Говорят, этот танк сбросили, когда Дудаев захватил власть. Ну, пусть, пусть в него даже поставили мотор от трактора, но это же только один танк, это же не целый полк!!!

Я вспоминаю Шали. Шали вытянуто по реке, вот верхнее село, в самом начале кладбище. Село начинается кладбищем. На кладбище могилы, некоторым не одна сотня лет, а танков там не было. Потом дома. Дома окружены заборами, во дворах сараи, в сараях коровы, да, коровы, но танки — танки не спрячешь в сарае. В центре села площадь, универмаг, дом культуры, парк, школа № 8. Это я помню. А танков не помню. Потом, ниже, снова дома, районная больница, автостанция и шашлычная. Да, роща шелковицы, но эту рощу мы, мальчишки, облазили всю. Если бы там были танки, мы бы заметили. И все постройки совхоза были известны нам как свои пять пальцев. А за селом? За селом мы тоже все знали, лесополоса вдоль полей, искусственный пруд, холм с нефтяными качалками. Мы взбирались на холм, оттуда было видно все село, как на ладони. Танкового полка не было видно. Конечно, есть в селе места, где я не бывал, например, около школы № 3, я там почти никогда не бывал, может, там прятался танковый полк? Нет, как мог прятаться целый танковый полк около школы № 3? Да, я туда не ходил, но мне бы все равно рассказали, мальчишки рассказали бы, что у нас в селе есть танки, целый полк. Мы очень любили танки, как мы могли бы упустить такое?

Я закрываю глаза и вижу, как они выползают из-под земли, тяжелые, лязгающие чудовища, они выползают из-под земли, они всегда были в Шали, но жили под землей, поэтому мы их не видели. Они ждали, когда начнется война. Когда нет войны, танки спят под землей. Их пробуждает грохот канонады, и вот они выползают, разрывая землю, почерневшие от времени, отряхиваются от комьев глины и паутины корней, они собираются в колонну и направляются в Урус-Мартан. Там будет бой. Там их уничтожат. И вместе с ними уничтожат нас. Потому что мы чеченцы, а значит, враги.

37

Это время станет мифом. Война всегда становится мифом. О ней напишут тысячи книг, по книгам снимут фильмы. Это все — для мальчишек. Новые мальчишки, они будут читать и смотреть про войну, они будут не спать ночами, думая, что бы они сделали, будь на той войне, а днем они будут играть в войну, так, как мы играли в войну с фашистами, когда мальчишками были мы. И снова, они будут жалеть, что не родились раньше, что им «не досталось даже по пуле». И они получат войну, свою войну. Каждое поколение получает свою войну, потому что писатели пишут о ней книги, потому что ее воспевают в стихах и песнях.

Уже пишут книги, много книг. Бывшие солдаты и офицеры, даже генералы, публикуют заметки и мемуары, о том, как они воевали за Россию, сражались в Чечне. И некоторые о том, как убивали мирное население — тоже пишут. Да, a la guerre com à la guerre, чего еще ждать от войны? Такая суровая фронтовая правда. Героизм зачисток, самопожертвование карательных акций и нелепые смерти от подрыва на собственных минах. A la guerre comme à la guerre.

И воины Ислама, они тоже пишут, о том, как сражались с неверными, как сладко и весело быть шахидом и заходить к Аллаху, открывая ворота рая ногой.

И только я напишу о ласточках. Потому что я сам — ласточка. Не федеральный витязь, не святой моджахед, просто ласточка, которая так и не вернулась под крышу родного дома.

И мы уже не мальчишки, мы родились вовремя, да, мы как раз вовремя родились, чтобы погибнуть. Но мы не погибли. Зачем мы не погибли?

Зачем я ждал этой войны, зачем я готовился к ней с самого детства, изучал стратегию и тактику битв, рисовал карты местности, расставлял войска и чертил стрелки атак, отходов, пунктиры укреплений? Зачем, если я уехал, если я не встал на равнине и не умер, как все?

Если бы я погиб, я погиб бы всего один раз. Какая боль умирать снова и снова! Но я уехал, поэтому я убит пулей снайпера на улице Грозного, я взорван гранатой в Самашках, я смертельно ранен осколком бомбы в Шали и я сгорел в танке в том бою, под Урус-Мартаном, где был уничтожен весь мой полк.

38

И тогда, сидя на полу в квартире, на тринадцатом этаже, в городе Петрозаводске, я в бессилии кусал свои бледные губы. Слишком громко звучала музыка. Горы звали меня к себе. Я должен был ехать, нет, не чтобы победить, я не мог победить. Мы никогда не побеждали, разве можно победить небо? Я должен был умереть. Или, скорее, нет, не должен, я имел на это право. Я имел право, потомственное право на смерть в безнадежной войне.

Иногда мне кажется, что один я использовал это право. Один я пробрался на родину, взял в руки оружие и был уничтожен. Я даже знаю где: он погиб в окопе у берега реки Басс, когда колонны федеральных войск двигались с севера, со стороны Аргуна.

Но тот я, он уже никогда не напишет об этом. Поэтому, книгу пишу я, другой я, тот, который остался. Тот, кто погибнув, не погибает, полуденная тень, тот, кто переезжая с места на место, теперь навечно будет чувствовать только одно: что он занимает чужие места. Чужие Места.

39

Когда это случилось и где? Как спутались нити моей памяти, завязались в узлы, переплелись? Может, это случилось, когда мне было 12 лет? Или 6? Нет, скорее, это случилось до моего рождения. Перед самым моим рождением, 32 года назад.

Когда чрево моей матери стало расти, как прибывающая луна, округляться день за днем, за положенное время до полнолуния, согласно кодексу законов о труде, она ушла в декретный отпуск. Мама работала в школе, преподавала математику. Иногда в две смены, брала дополнительные часы, даже когда папа работал директором совхоза, и недостатка в деньгах не было. Мама любила работу, любила свою независимость.

Взяв декретный отпуск, мама поехала в Ленинград, в свой любимый город. Так я впервые попал на эти болота и еще в чреве матери пропитался их ядовитым, сладким туманом. Пренатальная память. Особенно хорошо я помню Менделеевскую линию, тротуар вдоль решетки у здания Двенадцати коллегий. До сих пор меня тянет к этому месту, где я впервые гулял, стиснутый в нелепой позе, зажатый стенками материнской утробы. Я иду вдоль ограды, я закрываю глаза и чувствую, что возвращаюсь в это первопричинное состояние, назад, в до-временье, и эта глупая, пьяная фраза: мама, роди меня обратно.

Незадолго до дня, когда полная луна должна была разрешиться от бремени (был ли я бременем для тебя, мама?), мама вернулась в Шали. И, даже на последних днях срока, часто гуляла, ходила на рынок и в магазин. Беременность протекала легко, четвертая беременность зрелой женщины.

Вот и в тот день, мама шла, задумавшись, по центру, держа в руке легкий пакет с покупками. Легкий пакет с покупками в одной руке, вторая рука на животе, глаза задумчиво, в точку горизонта, там, где небо сходится с землей. Вы видели эту особенную задумчивость беременных женщин, готовых со дня на день опростать свое набухшее чрево? Вы видели эту припухлость весенней земли, толкаемую изнутри бледно-зелеными ростками?

В задумчивости своей, мама не увидела, вовремя не увидела, не успела свернуть, перейти на другую сторону улицы. Прямо перед ней, как будто бы воплотившись из нечаянной злой мысли, возникла сельская сумасшедшая, Дунька. Дунька протянула свою руку к чреву и беззвучно прошептала, одними губами: «мертвенький…»

В ужасе отпрянула мама, зашагала прочь, скорее, к дому. Едва дошла, как начались схватки. Водитель отца отвез ее в родильное отделение, отошли воды, плод начало выталкивать наружу. Роды были тяжелыми. По пути из материнского чрева ребенок вывихнул ребро. Но не это важно. Важно то, что он родился… мертвым. Безжизненным. Молчащим. Не вдыхающим жадно первую порцию колкого, тяжелого воздуха земной атмосферы.

Долго акушерка била меня по лицу, кричала: ты у меня будешь, ты у меня будешь дышать. Хотя я не помню этого. Как не помню и того, как впервые судорожно сглотнул воздух этой жизни и заплакал, горестно, безутешно. Не помню. Но помню другое. Жизни предков, полеты ласточек, горы и степи, и даже будущее, только чужое. Потому что тогда, тогда все и спуталось. Может, отмерли нейроны головного мозга, а оставшиеся сцепились друг с другом в немыслимые, невиданные соединения. И стало совершенно не разобрать, чья это память, кто помнит.

40

От Шали до Грозного полчаса на автобусе, на дребезжащем «пазике», всегда набитом людьми, старики и женщины сидят, с женщинами сидят дети, самые маленькие, мы стоим. По асфальтовой дороге, мимо Герменчука. Так зовется маленькое село, сразу за краем Шали, почти моим именем, родовым именем, может, с тех времен, когда светлый человек с копьем, Her Mann, остановил свой обоз здесь, у берега реки Басс. С остановкой в Аргуне, на заплеванной семечной шелухой автобусной станции, можно выйти, размять тело, глотнуть свежего воздуха. Потом еще дорога, поля с нефтяными качалками, перед самым Грозным — справа огромный котлован. Здесь из недр земли набирали породу, может, гравий или песок, и оставили огромную зияющую рану.

Земля затягивает свои раны. После войны в котлован свозили груды обломков от разрушенных домов, вперемешку с трупами. Теперь уже нет никакого котлована, земля вернула свое и стала ровной.

И вот автобус заезжает в город. Мы не говорили «Грозный». Просто «город». Других городов мы не знали. Проезд под железнодорожным акведуком и площадь Минутка. Автостанция.

Площадь Минутка — въезд в город. Теперь это название известно всей России, и, наверное, всему миру. Во время войн Минутка переходила из рук в руки, бывало, по несколько раз в день. Пятачок заасфальтированной земли перед автостанцией, ключ к воюющему городу, стратегический плацдарм, транспортная развязка.

Тогда — просто площадь Минутка и автостанция, где мы сходили с автобусов и шли уже дальше, в город. Когда приезжали в город за покупками, или просто сходить в кино, погулять по красивым улицам, посидеть в кафетерии «Соки — воды».

Но в тот день мы приехали не на автобусе. Мы ехали на машине, за рулем мама, я на заднем сидении с ворохом изрисованных альбомов и тетрадок. Мама, первая женщина в Шали, ставшая водить автомобиль. Красный «Москвич». Папа уехал на работу на служебной машине, у мамы отпуск, лето, школа закрыта, в город везет меня мама.

Мне нравится дорога, я прилип к окну и смотрю на плывущие картинки пейзажа.

Почему мы поехали в город? Это из-за дяди Жени. Дядя Женя недавно приезжал из Москвы. Хотя никакой он мне не дядя, просто папин друг. Старше папы, интеллигентный московский еврей. Летом он приезжал к нам, на неделю-другую, привозил семью. К солнцу, лесам и речкам, шашлыкам и выпивке на полянках. Еще загорали, играли в карты, рассказывали анекдоты. В этот раз привезли полную еврейскую девочку, примерно моего возраста. Родители сказали, что это моя невеста, я должен буду на ней жениться. Шутили. Хороши шуточки! Я чуть не до смерти напугался.

Я не хотел жениться, тем более на полной еврейской девочке. Если бы я и женился, то только на Юле, которую я видел в Грозном, правда, всего один раз. Но это потом. Когда я стану взрослым. А пока я вообще не хотел жениться.

Если меня не трогали, я часами сидел на полу в своей, самой дальней комнате дома, в ворохе тетрадок, альбомов, карт, книг, с грудами ручек и карандашей, рисовал и вычерчивал. Как-то раз в мою комнату зашел дядя Женя и начал меня расспрашивать, что я рисую. И я рассказал.

После дядя Женя говорил моим обеспокоившимся родителям: вам надо показать мальчика психотерапевту. Вы только не пугайтесь, это не обязательно значит, что он болен. Например, я, надеюсь, не сумасшедший, но регулярно консультируюсь у психотерапевта. У меня есть хороший знакомый доктор в Москве, я позвоню, он порекомендует, к кому обратиться в Грозном.

В кабинете у доктора мягкая мебель, большое окно занавешено тяжелой шторой, под цвет темной мебели. Мы сидим полукругом, полумесяцем; мама и этот мужчина, лет сорока, с бородкой, разговаривают при мне. Мама рассказывает. Роды были тяжелыми, детскими болезнями переболел, как все, со сверстниками почти не играет, часами сидит в своей комнате, читает или рисует. Читать начал с 4 лет, старшие сестры научили, играли с ним в школу. Покупала детские книги, их не любит. Читает все время про войну. Особенно про военную историю, с подробными описаниями и планами сражений. Потом рисует то, о чем прочитал. Вот только странно, почти всегда наоборот. Мама показывает рисунки. Про сражение при Каннах, римские войска построены по-другому, и Ганнибал терпит поражение. Под Аустерлицем, гусарский полк в тылу у французов. В битве под Сталинградом Паулюс выходит из котла. А еще, самое странное… Мама показывает карты.

Атлас Северного Кавказа. Чечено-Ингушская АССР, Северная Осетия, Дагестан, Кабардино-Балкария. Карты исчерканы карандашами, синим и красным. С севера на юг — длинные синие стрелки, короткие красные стрелки с юга на север, двойное двухцветное кольцо вокруг Грозного, крестик под Урус-Мартаном.

И еще рассказы. Все дети рассказывают о том, как они «были взрослыми». Мальчик по соседству, когда взрослые пугают его, говорят, что, если он будет баловаться, они отдадут его волку, говорит: «Когда я был взрослым, я убил волка». Но наш, наш рассказывает все время о войнах.

Мужчина с бородкой обращается ко мне. Спрашивает, что на рисунках. Дружелюбно улыбаясь, предлагает рассказать, что самое интересное я помню. Мне хочется сказать ему о том, как волнующе ожидание в засаде с кремниевым ружьем, прижатым к плечу, о том, как стучит пулемет «максим», почти как транспортеры на совхозном току, о том, как… Но я молчу, я ничего не рассказываю. Почему-то я понимаю, что лучше промолчать. Хотя мне так хочется рассказать кому-нибудь о том, как это больно, умирать от стрелы кочевника, пронзившей горло.

Потом психотерапевт говорит с мамой. Успокаивает, все в пределах акцентуации, патологий нет. Насколько я понял, деменция отсутствует. Возможно, родовая асфиксия привела к частичному поражению головного мозга, есть склонность к шизофрении, но, будем надеяться, что с окончанием пубертатного периода все нормализуется. Если мама просит, психолог поясняет термины. Конфабуляция? Конфабуляция — это мнимая память, больной принимает свои фантазии за воспоминания.

И, если у мальчика такая склонность к военному делу, может, отдать его в Суворовское училище?

Под конец, доверительно: в последнее время много странных случаев. Ко мне привозили мужчину, умного, спокойного, рассудительного. Отказался переезжать из села в Грозный, где ему давали квартиру. Родственникам сказал, что Грозный — мертвый город, что он будет разрушен до основания…

Мама договорилась привезти меня еще раз, через месяц. Но через месяц доктора уже не было в Грозном. Нам сказали, что он спешно поменял квартиру и уехал куда-то на север.

41

Дунгдунг! Лязгают колеса товарного вагона. Железные колеса, без обода и спиц, литые диски с прорезями. «Красное колесо, без обода и спиц, убежало на вольную волю, покатилось по синему полю» (ецнлоС). А вот еще загадка: «Железное колесо с двенадцатью спицами, вращением своим убивающее все живое» (ямерВ).

В товарном вагоне люди, мрачные мужчины, подавленные женщины, голосящие дети. В углах горки замерзших фекалий и обледеневшая моча. Холодно. Нет воды. Нет еды. Есть уже несколько мертвых тел: их вынесут на ближайшей остановке. Если вынесут. Если не вынесут, то мертвые поедут дальше, с живыми, в новые земли, в Великую Степь.

1944 год. Спецоперация по выселению. Село окружили плотным кольцом части НКВД. Окопались, поставили пулеметы. Только после — зашли. Всех мужчин от 14 лет собрали в школе, чтобы избежать сопротивления. В это время выселяли женщин, стариков, детей. Потом погрузили мужчин. Отвезли на железнодорожную станцию и запломбировали в товарных вагонах. Навесили замки, залепили сургучом. Прими посылку, Великая Степь!

Тогда зашли в наш двор. Увидели русскую женщину, ее грудных детей. Решили оставить. Забрали отца-чеченца.

Русской женщиной была моя бабушка, а одним из ее грудных детей — мой отец.

Так они оставили нас на нашей земле, с нашей матерью. И так они оторвали нас от груди нашей матери-родины, которая в товарных вагонах выселилась в Великую Степь. Приехали русские, заняли пустые дома, поделили пожитки и скотину. Среди них и вырос отец, не зная чеченского языка, откликаясь на русское имя Борис, вместо того, которым его нарекли при рождении. Была ли в том наша вина?

В 1957 году чеченцы вернулись. Борис увидел своего отца, который вернулся с другой женой и его новыми единокровными братьями. Бросился к нему, хотел обнять, поцеловать. Отец грубо оттолкнул. У чеченцев не принято проявлять нежность к жене и детям при посторонних людях. Откуда об этом было знать Борису, он вырос среди русских. Была ли в том наша вина?

Так мы стали жить, разделенные сами в себе, чужие для тех, чужие для этих. Смешавшие в себе кровь двух племен, когда небо решило, что эти племена должны свою кровь не смешивать, но проливать. И в этом была наша вина.

42

Большой кирпичный дом строит Салауди. У Салауди сыновья, сами с лопатами, мешают раствор. Нанятый за высокую цену пожилой каменщик курит «Приму» и руководит стройкой. Заходят соседи, смотрят. Втайне завидуют, им не построить такого дома, вслух смеются: «Э, Салауди, зачем такой подвал под домом выкопал? Никак собственным бомбоубежищем решил обзавестись, на случай третьей мировой войны? Если прилетят американцы и сбросят атомную бомбу, не поможет тебе твой подвал, Салауди!»

Молчит Салауди. Пусть зубоскалят. У самих дома без подвала, саманные. Такие от одной взрывной волны развалятся. Салауди знал, что такое взрывная волна. Успел повоевать в Великую Отечественную. И сыновья знали. Один из них прошел службу в Ограниченном Контингенте. От атомной бомбы, может, и не поможет. А от обычной спасет. От взрывной волны и от осколков. Если только не прямое попадание, конечно.

О вакуумных бомбах Салауди тогда еще не знал.

«…ОДАБ (объемно-детонирующие авиационные бомбы, или FAE — fuel air explosive). В качестве основного заряда в них применяется жидкое топливо (окись этилена). При встрече с преградой взрывом небольшого заряда разрушается корпус бомбы. Сжиженный вакуум начинает интенсивно испаряться. При этом температура достигает, как правило, 25–30 (иногда и ниже) градусов ниже нуля по Кельвину, а давление опускается до 2,3 технических атмосфер. Как только аэрозольное облако достигает определенных размеров, оно подрывается специальными гранатами, выстреливаемыми из донной части бомбы. Давление продуктов взрыва внутри облака является достаточным для поражения объектов, неуязвимых для действия ударной волны. В период формирования облако затекает в окопы, укрытия, бомбоубежища, тем самым усиливая поражающую способность. Особенность вакуумной бомбы в сильной взрывной волне, которая достигается благодаря объемному взрыву. Из-за моментального возгорания большого объема пространства происходит нагрев воздуха и его последующее расширение, которое, из-за больших объемов, по скорости ударной волны превосходит звуковой барьер, начинают действовать страшные законы физики. Но вакуумной бомба называется не за ударную волну, а за ее последствия, когда происходит обратный процесс сжатия воздуха. Любой дом сложится, как карточный. Про то, что творится с людьми, сложно говорить, дело доходит до выхода внутренностей наружу через все естественные отверстия тела. Вакуумная бомба очень дешева в производстве, поскольку представляет собой газовый баллон и нехитрый детонатор…» (Из разных источников).

43

И как было не начать падать бомбам, когда в мягкой земле было вырыто столько бомбоубежищ, сумеречными магнитами притягивающих злобных железных ангелов?

Вот и в нашем совхозе. Рядом с усадьбой было поле, его то засевали кукурузой, то распахивали под пар, а то и просто так оставляли, на растерзание жесткому чертополоху с малиновыми гроздьями колючек. Потом прямо посереди поля выкопали длинное бомбоубежище, заложили сверху бетонными плитами и присыпали холмиком земли. Хотя в совхозе уже было одно бомбоубежище, совсем недалеко от нового, я помню, то, старое бомбоубежище, однажды спасло нас.

Главная игра для всех мальчишек, конечно, война. Но не всегда удавалось собрать достаточно большую ватагу, чтобы, разделившись на два лагеря, начать шумные боевые действия. Часто мы были втроем: я, Тимур и Рамзан. Тогда противником в войне назначался совхоз, со всей его живой силой и техникой. Это тоже очень интересно, играть в партизан. Мы совершали диверсии на железной дороге, однажды весьма удачно спустили с рельсов вагон минеральных удобрений. Натыкав в жгут гвоздей, подрывали шины грузовикам. Совершали налеты на склады гражданской обороны: вынесли целый мешок противогазов. А однажды сожгли немецкий штаб.

Немецким штабом в нашей игре была совхозная баня. Впритык к бане стоял бак с соляркой, ее-то мы и подожгли с помощью чадящей покрышки, и огонь быстро перекинулся на крышу строения. Тогда мы испугались и стали, в растерянности, чуть не в ладошках носить воду от ближайшей колонки, пытаясь потушить бушующее пламя.

А увидев бегущего на нас и матерящегося на двух языках одновременно совхозного сторожа, бросились наутек. Но куда было бежать? Можно было врассыпную, но кто поручится, что даже один из пойманных партизан под пытками не выдаст товарищей? Да и пыток не нужно. Если привести к родителям одного из нас и сказать, что мальчишек было трое, сразу станет ясно, кто остальные. Если поймают меня, значит, Тимур и Рамзан. Если поймают Тимура, значит, Рамзан и я. Если поймают Рамзана, значит, я и Тимур.

Решение пришло неожиданно. Завернув за угол ремонтного цеха, мы юркнули в щель полузасыпанного бомбоубежища. Для сторожа это, наверное, выглядело так, как будто мы провалились под землю.

А мы сидели, дрожа от страха, на сыром бетонном полу, в полумраке, и слушали, как прыгают лягушки в гулком эхе подвала.

44

Жители усадьбы не прятались в совхозных бомбоубежищах. Лучше них было ПП-2, засекреченный пункт связи под землей, с тройным накатом бетона, сверху целая гора земли. ПП-2 никогда не бомбили — пункт значился как федеральный объект. Но это совсем другая история.

А длинное совхозное бомбоубежище посереди ничейного поля использовали как место утилизации невзорвавшихся зарядов. В нашей округе этим добровольно занимался Бислан Сабиров. Я хорошо помню Сабирова.

Пусть из смешанной семьи, но я был потомком известного и почетного клана, тэйпа Эрсной. В Шали старики знали 12 поколений моих отцов. Сабировы были пришлыми, какими-то кабардинцами, осевшими в Шали сравнительно недавно. Все низкие, коренастые, с неандертальской формы черепами. Статус чеченца надо было подтверждать. Бислан подтверждал свой статус, вступая в схватки со мной, аристократическим маргиналом. Он был на три года старше меня, что в мальчишеском возрасте немаловажно. Но, драться так драться. На шалинской улице никто не будет смеяться над тобой, если ты проиграл. Но будут презирать, если отказался от схватки.

Я, в основном, проигрывал более крепкому и взрослому Бислану. Но при каждой встрече, конечно, снова вступал в поединок. По традиции, если ты не можешь одолеть соперника, за тебя вступается твой старший брат. У меня старшего брата не было. Потом Бислана победил мой закадычный летний друг, Димка, но это опять совсем другая история.

Еще помню, как приехал домой после первой войны. Бродил по двору, вспоминал детство, пинал случайные предметы под ногами. Потом зашел домой и спросил мать: почему во дворе вверх дном, тут и там, лежат тазики, из которых кормили птичье население. И мама ответила. Под этими тазиками неразорвавшиеся шариковые снаряды.

Современные боеприпасы (осколочные, шариковые, фугасные, зажигательные) по своей мощности и поражающим факторам можно отнести к средствам массового поражения. Особенностью таких боеприпасов является огромное количество (сотни и тысячи) осколков (шариков, иголок и пр.) массой от долей грамма до нескольких граммов. Шариковые противопехотные бомбы могут быть, например, размером от теннисного до футбольного мяча и содержать около 300 металлических или пластмассовых шариков диаметром 5–6 мм. Радиус поражения такой бомбы зависит от калибра и составляет от 1,5 до 15 метров. С самолетов шариковые бомбы сбрасываются в специальных упаковках (кассетах), содержащих 96–640 бомб. От действия вышибного заряда кассета над землей разрушается, а разлетающиеся шариковые бомбы взрываются на площади до 250 тыс. кв. м (Сибирская государственная геодезическая академия. Ляпина О. П. Безопасность жизнедеятельности. Учебное пособие. Новосибирск, 2003).

После бомбардировок некоторые снаряды не разрываются. Чтобы они не детонировали случайно, сестра накрывает их тазиками. Потом по дворам ходит Сабиров, собирает их (Сабиров — собирающий бомбы) и взрывает в длинном бомбоубежище на поле. Мама говорит спокойно, буднично. Я холодею. Мама, ты раньше не могла сказать? Я ведь пинал там все ногами…

Сабиров будет собирать бомбы и во вторую войну. Это выглядело так: он приносил смертельный мячик к двери бомбоубежища, размахивался, кидал далеко вовнутрь и сразу захлопывал тяжелую металлическую дверь. Бомба взрывалась внутри, не причиняя вреда.

Иногда бомбы взрывались не с первого раза. Однажды он будет трижды кидать в темное чрево подвала железный шар. Потом зайдет, повертит его в руках и безразлично выронит на пол.

И бомба взорвется.

45

Я снова пишу. Снова зима, холодно, и я снова пишу. Теперь я пишу много. Знаю, бессвязно, отрывочно, скомканно, спутанно, разбито, расколото… Нет сквозного сюжета. Трудно читать такую прозу, да? Легче читать сюжетную прозу. Чтобы хотелось перевернуть страничку, узнать, а что было дальше.

А что было дальше?

Дальше ничего не было. Снова зима и весна в городе, где не живут ласточки. Снова пишу. В колесе моего времени нет спиц. Просто тяжелый литой диск.

Мы напишем, правда. Может, даже я напишу: настоящие сюжетные романы и повести. В них будут герой и героиня, завязка, интрига, неожиданное развитие сюжета, второстепенные персонажи, развязка, вся композиция. Я напишу. Мне все равно больше ничего не остается делать; только писать.

Это потом. А сейчас, сейчас толчками выходит кровь. Это не темно-синяя венозная кровь, текущая размеренно и плавно, это алая, артериальная, она бьет фонтаном из горла, пронзенного стрелой, она рассыпается в капельки брызг, ее будет трудно отстирать, вы знаете?

Не читайте дальше.

И еще, это как кассетная бомба. Большой контейнер, он раскрывается в небе, из него, кучей небесных ежиков выпадают бомбы поменьше, размером с детский мяч, а в каждом мячике — смертельная начинка: шарики, осколки, иглы.

Что-то попало в сердце?

46

Железные ворота, покрашенные в небесно-голубой цвет, наискосок от наших — это дом, где живет Доду и его семья. Две девочки, два мальчика. Сначала — две девочки, потом два мальчика. Так по возрасту. Самая старшая — Аминат, почти моя ровесница. Между домами тупик, засыпанный гравием. По нему и рассыпались мячики. В тот день самолет появился неожиданно, с самого утра. Все равно не успели бы добежать до ПП-2. Все произошло быстро. Почти случайная кассетная бомба. Аминат упала. Ни раны, ни крови. Открывает глаза и шепчет: больно… больно… здесь.

Рука ложится на сердце. Сняли кофту, майку. В области сердца — едва заметная точечка.

Доду завел автомобиль и несколько часов гнал до Махачкалы, через мины, посты, обстрелы. Хирург, осмотрев Аминат за минуту, скомандовал ассистентам: готовить операционную, наркоз. Игла попала в самое сердце. Но сердце не остановилось. Оно продолжало судорожно, с болью, толчками гнать кровь. И Аминат не умерла. Теряла сознание от боли по дороге, проваливалась в бездны, но вновь открывала глаза.

Дагестанский хирург вынул иглу из работающего сердца. Где, на какой международной конференции врачей он сделает доклад об этой уникальной операции? Какие практиканты конспектировали каждое его действие? Кто напишет о таком случае в специальном медицинском журнале или в диссертации? Какую он получит премию, какое звание?

Нигде, никто, никакое. Потому что этой операции не могло быть. Как не могло быть игольчатых бомб. Они запрещены Женевскими конвенциями и уничтожены во всех ратифицировавших соглашение странах. Россия не сбрасывала на Чечню кассетные бомбы, у России их нет.

Стальной шарик под правой лопаткой моего отца, хирург сказал, что можно не вырезать, если не мешает. Длинная, потемневшая от крови игла — Аминат хранит ее в картонной коробочке из-под новогодней мишуры.

47

Вы знаете, какая профессия в советское время была самой престижной на Северном Кавказе, среди чеченцев, ингушей, осетин, разноплеменных дагестанцев? Горцы — они жадные, злые, дикие. Наверное, начальник, или генерал, или прокурор?

Врач.

А самая престижная специализация среди медицинских работников?

Хирург, конечно.

И это я тоже хорошо помню. Самые умные дети, отличники, медалисты, даже не выбирали себе профессию: она была предопределена. Родители с гордостью говорили: моя девочка учится на одни пятерки. Закончит школу, будет поступать в медицинский!

Как знали они, что много врачей, самых лучших врачей понадобится уже через несколько лет, чтобы спасти хотя бы кого-то? Может, земля шептала об этом.

Началась война, и в этой бойне, в этом кошмаре, в этом аду, была только одна возможность оставаться человеком: быть врачом. Не различая военной и гражданской одежды — все равно разорвана в клочья, не различая нации и языка — все люди стонут на одном языке, спасать того, кого еще можно спасти. Бороться с небом, проливающим смерть.

Когда жестокое небо-отец, готовясь к убийству своих детей, копило снаряды и бомбы, ракеты и мины, одевало своих наемников в цвета хаки, мать-земля готовила свою армию сопротивления. В медицинских институтах по всей стране, вместо воинской присяги — клятва гуманизма. Земля не желала отдавать детей без боя.

И вот, армия неба, в болотных одеждах, и армия земли, в белых, как летние облака, халатах. Где земля и где небо? Все поменялось местами.

У чеченских врачей было мало шансов. Небо знало, с кем воюет. Самыми первыми ракетно-бомбовыми ударами федеральные войска накрывали больницы и поликлиники.

В сопредельных республиках, в Дагестане, Северной Осетии, Ингушетии, воины земли стояли намертво, бессонными сутками, один на один с небом.

Теперь вы тоже знаете, чья это была война.

48

Мне всегда трудно писать сюжетную прозу, особенно теперь, когда я детонирую изнутри и готов рассыпаться веером боли. Мне трудно еще и потому, что не нравится заполнять промежутки. Например, вот, событие в одном городе, событие в другом, а в правильной сюжетной прозе надо еще рассказать, как герой собирал чемодан, ехал на такси до вокзала, а потом трясся в вагоне, на пути из одного города в другой.

А я не помню, как я покупал билет, как я ждал в аэропорту, как я садился на самолет и летел до Назрани. Я помню только звонок Лены, нашей самой старшей сестры, о том, что Зарему ранило, уже несколько дней назад ранило в Шали, но мы ничего не знали, а теперь она в больнице, в Назрани.

И потом, сразу, без пауз и переходов, как будто кто-то вырезал кусок пленки — я вхожу в переполненную больничную палату. В палате… Нет, не так, неправда. Сначала я вижу только ее. Худую, изможденную, распластанную на железной койке, всю перевязанную белыми полосами бинтов, с заострившимися чертами лица, мертвенно бледную. Я сказал это слово, «мертвенно»? Я не должен был его говорить, ведь она живая, самое главное, она живая, это я должен был понять тогда в первую очередь. Но я помнил Зарему другой, юной, лучащейся здоровьем, спортивной, всегда уверенной и твердой, и мне стало так, так страшно! И я закрыл лицо руками, я не сдержал слез, рыдания сотрясли мои плечи и грудь, я шептал: «Зарема, что с тобой стало, сестренка!..»

Взрослая женщина громко сказала мне по-чеченски: не плачь, ты же мужчина! И тихо, по-русски: она ведь жива, а ты не плачь, ей от этого только хуже. Только тут я понял, что в палате были еще люди. Я огляделся… Нет, по-настоящему я огляделся еще позже. Сначала я выбежал из палаты в коридор, я успокоил себя, я взял себя в руки, тогда я зашел снова.

И уже спокойно я подошел к ней, сел рядом на стул, спросил: как ты? В ее глазах стояли слезы, но она успокоилась вместе со мной и сказала: хорошо, мне уже гораздо лучше.

Ей действительно было лучше. Тут, в Назрани, когда мы еще ничего не знали, ингушский хирург в условиях обычной областной больницы, без нейрохирургического отделения, усталый, не спавший которые сутки, сделал Зареме сложнейшую операцию. После взрыва ракеты осколками у нее были выбиты куски предплечья, но не это было самое страшное. Осколочное ранение в голову, закрытая черепно-мозговая травма. Внутричерепное давление стало нарастать, боли, потери сознания, критическая ситуация. Хирург сделал трепанацию черепа. Давление ослабло, кризис миновал, теперь Зареме было лучше.

Зарема говорила мало, мне все рассказали другие. Да, там были другие, я их заметил, когда по-настоящему огляделся. В палате лежали женщины. Перебинтованные, обожженные, некоторые с ампутированными конечностями.

Я потом еще вышел в коридор. Областная больница была переполненным военно-полевым госпиталем. Для гражданского населения. Старики, женщины, дети. Раненые, изувеченные. Мальчик с оторванной ногой сидел на скамеечке, костыльки у стенки, и разговаривал со своим ингушским сверстником.

А как по-ингушски будет солнце? А вода? А хлеб? Маленький ингуш отвечал, маленький чеченец смеялся. Ему казалось, что ингушские слова — это коверканные чеченские.

Знаете, я вспомнил, как однажды на «скорой помощи» попал в травматологическое отделение больницы в Санкт-Петербурге. Мои соседи стонали и жаловались, один постоянно причитал: почему это случилось именно со мной?

В Назрани никто не жаловался, ни женщины, ни маленькие дети. Иногда говорили: такова была воля Аллаха. Как можно победить этот народ, как можно его подчинить, завоевать? Чеченца нельзя победить. Его можно только убить, уничтожить.

И мне стало стыдно за себя, за свою несдержанность, за эти слезы. У людей смерти в семье, тела разорваны на куски, а мы живы, мы целы. И чеченец не должен плакать. Трудно быть чеченцем.

Что теперь скажу я, если спросят, открыв мой паспорт: «Ты чеченец?» Может, только: нет, наверное, нет; но я очень хотел бы быть чеченцем.

49

Зареме предстояло еще долгое лечение, сращивание предплечья, нейрохирургическое вмешательство. Все, что было можно сделать в переполненной назранской больнице, с недостатком лекарств, отсутствием условий для сложных операций, врачи уже сделали. Мы с отцом хлопотали о выписке Заремы, я забирал ее в Петербург.

И вот, на руки выдали эпикриз, машина МЧС довезла до аэропорта. В аэропорту рано постаревшая ингушка, служащая, ставит штампы на бесконечные партии «груза 200». И мы видим эти крытые фургоны, стоящие в очереди на погрузку. Но мы живые, мы — живые! Пусть на носилках в самолет, потом я держу сестру на руках, но живые. Стюардессы освобождают нам три передних кресла. Никто из пассажиров не говорит ни слова против, это Назрань, все понимают.

Это Назрань. Все понимают. А в Москве, в Москве как будто не знают о том, что идет война, как будто никогда не слышали. Наш рейс до Санкт-Петербурга, но нас сажают в Москве. К трапу подъезжает машина, заходят люди в штатском: «Кто здесь с огнестрельным ранением, пройдемте!»

Пройдемте??? Пройдемте!!!???……

Только если вы волшебники, если сделаете так, что Зарема вмиг встанет на ноги. Но вы не волшебники, вы просто жалкие московские крысы, жалкие крысы из крысиного учреждения. Я снова беру сестру на руки, я еду с ними. Это ФСБ, к ним поступила информация, они должны проверить. Я показываю медицинские документы, я не сдерживаю чувств, опять не сдерживаю чувств.

Вы, подонки, изверги, тупицы, нелюди, она чуть жива, может, вы посадите ее в тюрьму? Террористку нашли? Снайпершу? Она учительница. Вы, суки, бляди, вы взорвали мое село, она шла с работы, вы запустили по селу ракету, когда там не было никаких боевиков, вы убийцы. Заберете ее, да? Может, и меня? Тогда и меня заберите, а лучше убейте нас тут, сразу. Не добили там, убейте тут. Потому что, если вы заберете сестру и не убьете меня, то тогда я точно стану террористом, я взорву всю вашу ебаную Москву, вместе с вашей ебаной крысиной конторой, с вашим ебаным президентом, к вашей ебаной матери!

Сначала они огрызаются: если она не участвовала в боевых действиях, откуда у нее ранение? Мы не ведем войну с мирным населением.

Ах вы, маленькие мои, недоумки московские. Вы не ведете, да? Вы, наверное, читаете правительственные газеты и смотрите телевизор. И ничего не знаете, правда? Ваша крысиная контора ничего не знает, да? Пойдемте в самолет, там все из Назрани, там вам расскажут, весь город полон изувеченных детей, в больнице раненые лежат в коридорах, все старые, да малые, да женщины. Может, они все боевики, раз вы с ними ведете войну? Или грудные младенцы тоже участвуют в боевых действиях?

Мрачно замолкают. Отдают документы, сухо извиняются. Мы возвращаемся в самолет, я заношу сестру на руках, в напряженной обстановке салона — вздох облегчения, и мы летим в Петербург.

50

Наверное, мне должно быть стыдно за эту опять несдержанность. Что они знают, в чем они виноваты? Мальчики из конторы, в мирной Москве. Тогда еще в мирной. Наверное, но мне не стыдно.

Мы все ответственны за это, все, жирная, довольная Москва — в первую очередь. С нового года отменили льготы, и Россия забурлила митингами, да так, что зашатался трон президента и его легиона (имя им). Бесплатный проезд, да халявное электричество — вот, оказалось, суть и основа российского бытия, которые нельзя трогать. Десятки тысяч людей на улицах, политические лозунги, путинуйдисам.

Почему же мы не вышли на улицы, когда начиналось это безумие, когда продолжалось это безумие, когда повторялось это безумие? Когда бомбили и обстреливали мирные села, тысячами убивали людей, людей, граждан нашей страны, нашей. Когда бесконечными эшелонами шли гробы, «груз 200», гробы с русскими парнями, да, русскими, бессмысленно убитыми в бессмысленной войне. Слеза одного замученного ребенка? Да что нам слезы тысяч замученных детей и матерей, горестных и обездоленных? Нам важнее наши льготы, да?

Мы простили нашим генералам их руки, по плечи в невинной крови, но мы не простим им свои карточки на проезд, так?

Почему молчали, почему молчали те, кто — совесть нации? Или у нации больше нет совести?

Почему не слушали тех, кто не мог молчать?

Ленивый, трусливый, подлый, никчемный народ, мы заслуживаем самых худших тиранов.

Или думали, что это не про нас, это не с нами? Ответьте, по ком звонит колокол? Ну? По ком звонит колокол??? А колокол не звонит. Даже колокольчики — тренькают, бубенцы на хомуте тройки. Куда мчишься, тройка? Семерка, туз. Никуда уже ты не мчишься, катаешь новых тузов с их бубновыми дамами в дорогих мехах, с их шестерками, по Невскому проспекту, по Дворцовой площади. Подайте лошадкам на корм! Подайте лошадкам тройки, да на пропой возничему, вот и вся Русь, вот и вся.

А сумасшедший генерал Дудаев сказал нам, еще тогда сказал: русские, война придет в ваш дом. Она пришла.

И я говорю «нам», «мы», потому что и я с вами.

51

Как я ни старался уйти, улететь, уехать, улизнуть, мне не удалось скрыться от войны. Война пришла для меня, пришла не только выпусками насквозь лживых правительственных новостей и сообщениями приезжающих в Петербург односельчан о том, что «Идрис, знаешь, который жил около водокачки, он поехал сена накосить рядом с воинской частью, у него была с ними договоренность, ящик водки отнес, а все равно из автоматов расстреляли». Война пришла ко мне проверками в аэропортах и на вокзалах, задержаниями «до выяснения личности», прямыми отказами в регистрации, смутными и стыдливыми отказами в приеме на работу после ознакомления с моими анкетными данными. Есть ли в этом какая-нибудь мистика или нет, но примерно в то же время пришлось и взять в руки тяжелый «макаров», и подставить свою голову под пули. Я плюнул на все и решил, что, если все думают, что я чеченец, буду использовать торговую марку. Вы хотели чеченца, вы его получите.

На короткой стрелке с озлобленным русским бандитом, после того, как он озвучил свои претензии и в красках описал, как именно меня будут убивать, если мое предприятие не заплатит, я безразлично пожал плечами и сказал:

— Меня зовут Садулаев Герман Умаралиевич. Я чеченец. Я не умею бояться. У нас этот участок мозга, который за страх отвечает, атрофирован напрочь. Можете меня убить — раньше или позже, вы или другие, мы все уже мертвые, мертвые смерти не боятся. Но за каждого нашего — десять ваших положим, так принято.

Больше бандиты не звонили. Зато позвонили из ФСБ, пригласили на встречу: «Что же это Вы, Герман Умаралиевич, честным коммерсантам угрожаете?» Снова пожал плечами: «А Вы, я так понял, над крышами крышуете?» Капитан улыбнулся: «Ах, ну что за термины. Не крышуем. Просто следим за порядком, за законностью и справедливостью». Я улыбнулся в ответ: «Тогда вот вам весь расклад, и смотрите сами, кто кому должен». Капитан внимательно изучил документы и отпустил. Напутствовал только: «Вы, если что, к нам обращайтесь. А то, что же Вы так нецивилизованно? Интеллигентный ведь человек…»

Это правда, мы интеллигенты.

Я привез свою войну с собой, мы устроили ее в клинике, я сидел рядом с сестрой сутками, потом приезжал, каждый день. И еще операции, операции… Папа пишет во все инстанции, папа добивается лечения за счет бюджета, у нас уже заканчиваются все деньги оплачивать больничную палату и бесконечные дорогие операции. Ответы половинчатые. И да, и нет…

Я подбадриваю сестру: мы, Садулаевы, как кошки — как нас ни брось, приземлимся на четыре лапы. Мы действительно такие.

52

Я заканчивал заочно юридический факультет Санкт-Петербургского государственного университета. Летом решил добровольно пройти практику в прокуратуре Василеостровского района. Меня пристроили на общественных началах к помощнику прокурора по надзору за милицией. Очень приятная, спокойная и умная девушка. Она поручила мне разбираться с материалами об отказе в возбуждении уголовных дел, которые десятками копились на ее столе.

Я помню эти канцелярские папки, худые, с несколькими листками внутри, написанными сухим, зачастую неуклюжим и всегда угрюмым языком оперативных работников и дознавателей.

Каждая вторая папка была по делу о самоубийстве. Так положено, при обнаружении факта самоубийства проводится проверка на предмет возбуждения уголовного дела: нет ли замаскированного под суицид убийства, и не имеет ли место доведение до самоубийства, образующее самостоятельный состав преступления согласно действующему уголовному законодательству.

Они были похожи друг на друга, как мертворожденные близнецы, эти материалы проверок обстоятельств самоубийства. Из одной папки в другую повторялась все та же история: Ф.И.О., 19.. г.р., причина смерти — асфиксия, тело обнаружено членами семьи, повешенное в петле на веревке, привязанной к…, следов борьбы и насилия нет. Далее — краткая биография самоубийцы. Учился в средней школе №…, успеваемость нормальная, приводов в милицию не было, на учете в психоневрологическом диспансере не состоял, на учете в наркологическом диспансере не состоял, был общителен, имел друзей, занимался в спортивной секции по…, родственниками и знакомыми того периода характеризуется как открытый, честный, добродушный подросток. В 19… г. был призван в ВС. Отправлен в Чеченскую республику. Демобилизовался в 19… ранений не имел. После демобилизации пытался поступить в вуз / устроиться на работу…, места работы часто менял, стал раздражителен, замкнут, начал употреблять алкоголь / наркотики, личная жизнь не наладилась, отношения с семьей стали напряженными. В день перед самоубийством вел себя как обычно, никаких происшествий не было, писем и иных сообщений не получал… Постановил: в возбуждении уголовного дела отказать, за отсутствием события преступления.

Каждую неделю — несколько таких дел. И это только один район только одного города. Кто вел статистику, сколько их, ненужных жертв, мертвых солдат далекой войны, по всей России? В Америке, там кто-то вел статистику, подсчитали, что число самоубийств бывших военнослужащих, прошедших через Вьетнам, в два раза превысило боевые потери американских войск во время вьетнамской авантюры.

И это — самые лучшие из солдат. Те, чье сердце не очерствело, кто видел во снах кровавых мальчиков. Если есть у этой нации совесть, то это они, и совесть эта уже мертва, повесилась в квартирах и комнатах коммуналок, не в силах жить с тем, что знает, с тем, что помнит.

Есть и другие. Те, кто ехали за «боевыми», ехали добровольно, безнаказанно убивать и грабить, знающие сладкий вкус чужой крови. И они тоже вернулись. Понимаете, они тоже вернулись.

Женщины в Самашках говорили журналистам: как русские не могут понять, что эти чудовища, зверски убивавшие наших детей, вернутся домой, они уже не люди, они нелюди, они не смогут жить иначе, они будут убивать и там, в этом теперь для них смысл и вкус жизни.

Я не хочу больше об этом писать. У нас у всех есть дети. Я не доверяю этим словам, которые подозрительно легко складываются в предложения, сами по себе, строка за строкой. Этой крови, которая вытекает, этим внутренностям, которые вываливаются из меня, как после взрыва вакуумной бомбы, по ним можно предсказывать будущее, если вы умеете. Я пишу о прошлом — оно становится настоящим, я пишу о будущем — оно становится прошлым. У меня растет маленькая дочь, она ходит в школу, она каждый день выходит на улицу, на улицу, где… Лучше я вообще не буду об этом писать!

53

Я хочу написать о другом. О том, что помню. О своем детстве в зеленой долине у Черных и синих гор, об играх, сверстниках, любимых домашних животных. О собаках, например. Да, о собаках.

Здесь, в большом городе, люди держат собак в квартирах. Иногда маленьких, комнатных собачек, размером не больше кошки. Иногда здоровых и агрессивных псов. Держат в узком, замкнутом пространстве городской квартиры. Как эти люди не боятся? Не всегда знаешь, что на уме у другого человека; как же мы можем знать, что на уме у большого хищного животного, и засыпать с ним под одной крышей? «Псы войны» — так называется одна песня у Pink Floyd. Псы войны, они всегда живут с нами.

Нет, в селе псов не пускают в дом. Для них есть просторный двор, они могут взять «отгул» на своей цепной работе и погонять по улице. У нас во дворе всегда жила одна или две собаки. Конечно, я их любил. Сейчас трудно представить себе, но я чуть ли не целовался с этими пахнущими, как положено, псиной, зубастыми существами. А они были терпимы к детям: даже если я запрягал вовсе не ездовую по своему происхождению овчарку в сани и катался так по улице.

У нас был Рем, дворянин, и овчарка Мухтар. Этих я помню. Потом Рем погиб под колесами грузовика, Мухтара мы подарили кому-то. И однажды папа привез двух щенков коричнево-рыжего окраса. Чтобы собаки выросли злыми, им дали имена — Пуштун и Коба. Через несколько месяцев щенки заболели собачьей чумой. Они ничего не ели, изрыгали из себя мутно-зеленую жижу, безнадежно бродили, исхудавшие, шатаясь, по двору или лежали у стены гаража.

Один из них вскоре умер. Это был Коба. Я чувствовал себя лично виноватым в его смерти. В том, что силы моего желания, сосредоточенности моей медитации не хватило для того, чтобы сохранить в нем жизнь. И, во что бы то ни стало, я должен был спасти второго.

Ранним утром, на восходе солнца, я уже стоял на крыше гаража, лицом к солнцу, восходящему над садами. И молился: солнце, ты даруешь жизнь всему живому, ты поддерживаешь дыхание и биение сердца, не оставь же моего щенка без своей милости. Пуштун выжил.

Я сам похоронил Кобу. В дальнем, юго-восточном углу нашего сада, под райской яблоней. Выкопал могилу, присыпал труп землей: получился небольшой холмик. Я даже сделал скамейку и поставил ее рядом с могилой. Потом я буду часто сидеть на той скамейке, читать, писать, иногда просто думать. Мои родные отнеслись к этому с неодобрением, но промолчали. В конце концов, я был еще ребенком. К тому же, сумасшедшим.

54

Во время войны, когда начались регулярные налеты российской авиации на село, жители старались прятаться в бомбоубежищах. Я уже говорил об этом. Но не все. Мой отец не ходил в бомбоубежища. Он просто оставался дома, полагаясь на свою судьбу.

И в один день это случилось. Папа стоял во дворе, рядом бегал Пуштун, огромный пес светло-рыжего окраса. Бомба залетела прямо в наш двор.

Когда самолеты еще только появились в небе, Пуштун стал беспокоиться, он прижимался к моему отцу и скулил. Раздался грохот взрыва, и пес в мгновение ока прыгнул на хозяина, сбил с ног. Накрыл его своим телом. Потом, когда папа поднял его на руки, он был весь в крови, израненный поражающим материалом фугаса. В нем были десятки этих металлических шариков. Предназначавшихся моему отцу. В тело папы попал только один, в плечо.

Теперь всегда будет так. Теперь всегда будет так? О чем бы я не вспоминал, нити памяти приводят меня к войне…

Много лет назад, на крыше гаража, молясь восходящему солнцу, я выпросил у него не только жизнь своего щенка; еще не зная того, я просил светило о своем отце, которого пес спасет от смерти.

55

И можно еще писать. Но где-то нужно поставить точку. Все заканчивается. Эту повесть тоже надо закончить, и чем раньше — тем лучше.

Где-то внутри, наверное, я, скрывая это от всех и от самого себя, верю, еще верю в то, что я должен написать об этом повесть и поставить точку. И тогда все закончится. Сны, память, война. Все мои страхи. Ведь это мои страхи, а я закрою глаза, я поставлю точку, и паука больше не будет, и все кончится.

Но пока магия моих слов была бессильна. Я уже писал, но, видите, я пишу снова. Может, получится на этот раз? Я не могу запретить себе надежду.

56

А потом я провожал отца на вокзале. Он приезжал ко мне в Петербург, мы провели вместе две недели, мы любили друг друга, как в первый раз. Была зима, но наши чувства были свежими, весенними, такого не говорят о сыновней любви, но почему? Она сильнее и чище любви к женщине. И она бывает, бывает снова, как в первый раз. Мы разговаривали часами, вместе готовили еду, гуляли. Мы не могли надышаться друг другом. Мы были счастливы вдвоем, он и я — одно целое. И еще, десятки, сотни наших предков, до светловолосого Эра и дальше, все были в нас и разговаривали друг с другом. И это не казалось нам сумасшествием.

А потом я провожал отца на вокзале. Я обнял отца, прижался теплым лицом к его небритой щеке. Дома я не смог бы так сделать. Но мы в России. Никто не видит. Было еще несколько минут до отправления поезда, и отец говорил.

Да, черешни мы срубили, но так даже лучше. Все равно соседские мальчишки лазили, ветки обламывали, приходилось ругаться. Теперь в саду просторнее. Другие деревья разрослись. Каждый год хороший урожай. И его никто не ест, никакие вредители. Много птиц, очень много птиц. Когда стали бомбить и обстреливать леса, лесные птицы прилетели в село, они жмутся к людям, селятся в садах. Теперь их много, они поют, порхают по веткам. Дрозды, дятлы, снегири, синицы, кого только нет! И всех вредителей подъели начисто, никакие химикаты не нужны. И ласточки, знаешь, снова стали прилетать ласточки! Над нашим порогом слепили гнездо… И… может, все будет по-прежнему?..

И я услышал невысказанное: «Может, ты вернешься домой, сын?» Грустно улыбнулся, ответил. Одна ласточка еще не делает весны, папа.

И поезд уехал. Я вернулся к себе. Я выключу телефоны, закрою двери, я буду спать. Мне приснятся горы, Черные горы, и синие, у линии горизонта. Мне приснятся сады, полные цветов и фруктов, купаемые в пении птиц. И мама выйдет на порог, щурясь от весеннего солнца. И перед тем, как все будет кончено, и свернется шлейф родовой памяти, я увижу себя ласточкой, ангелом на светлом пути. И упаду в небо.

Почему не падает небо

Венок сонетов

I

Каждый вечер, после восьми часов я остаюсь здесь один. Вереницы комнат заполнены старой мебелью, архивами, в конторе стоят компьютеры, в апартаментах — диван, шкаф и телевизор. Я работаю здесь, и тут же живу. Я живу здесь, потому что это очень удобно — путь от работы до дома занимает не более минуты. Потому что здесь все равно должен кто-то жить, чтобы отвечать на поздние телефонные звонки. Чтобы в окнах зажигался и гас свет, и люди с недобрыми намерениями обходили это место стороной. Так я объясняю редким людям, которые спрашивают. Так я объясняю себе. Это неправда.

На самом деле я живу здесь, потому что мне больше негде жить. Потому что у меня нет дома. У каждого есть дом. Там, где он жил, где жили его родители. Избушка в деревне или комната в коммунальной квартире. У птиц есть гнезда, у зверей норы. Мне негде приклонить свою голову. Хотя я — обычная тень, одна из миллиардов теней.

И у меня есть дом. Сейчас он стоит, пустой и темный. Тяжелая, холодная осень. Стекла не вставлены после взрыва у комендатуры. Вон она, комендатура — ее видно, если встать на веранде. Впрочем, веранды уже нет. И стекол нет. Никто больше не вставляет стекла. Это бессмысленно — вставлять стекла. Стекла лопаются при взрывах. В доме пусто. Все, что можно продать или обменять на стакан анаши, увезли русские солдаты, заезжавшие на бэтээре в мой двор. То, что оставили солдаты, пропил дядя алкоголик, которому отец поручил жить здесь и присматривать за домом. Вчера я видел сон. Сад, в самом центре которого — большая раскидистая черешня. По бокам от нее — сестренки райского дерева. Я помню, как мы с отцом посадили их. Как они росли, как невестились белыми цветами каждую весну. Это только сон. Черешни срублены, и корявые пеньки торчат над серой землей.

И я иду по длинному коридору. Из комнаты в комнату. У нас часто бывали гости, и почти всегда говорили, что в нашем доме можно заблудиться. Я не понимал их тогда. Но стал понимать позже. Обитая в тесных квартирах, комнатах, углах. Где точно нельзя заблудиться. В нашем доме можно было заблудиться. У каждого ребенка была своя комната, у родителей своя, в центральной комнате мы собирались смотреть телевизор и читать вслух «Литературную газету», в отдельной комнате была библиотека и принимали гостей, кроме кухни была столовая, хотя летом мы любили обедать на просторной застекленной веранде. И читать книги, лежа на продавленной тахте в куче старых ватных одеял.

Книги. Они пошли на растопку в ту зиму, когда сестра и ее муж пытались обогреть хотя бы одну комнату. Здесь же, на буржуйке и готовили, и грели воду для мытья. И вот они — обрывки глянцевой бумаги, опаленные по краям. Большая Советская Энциклопедия — ее хватило надолго. Плотные листы и картонные переплеты занимались плохо, но горели долго, почти так же долго, как поленья ивовых деревьев.

В переулке было три длинных коттеджа, разделенных каждый на две половины — всего шесть семей. Мы жили без названия улицы и номеров домов. Однажды решили написать в исполком коллективную просьбу. Мнения о названии разделились. Отец предложил — переулок Ивовый. В нашем дворе росли огромные плакучие ивы, видные издалека и заливавшие изумрудно-зеленым тоном перспективу переулка, откуда бы вы на него ни смотрели. Как не любили их мои сестры! В любое время года осыпались листья, ветки и мама отдавала указание подметать широкий двор. Я тоже подметал, или, чаще, вывозил на добротной самодельной телеге, сконструированной дядей алкоголиком, мусор. А потом бежал в библиотеку, к книгам.

Может быть, что-то осталось после зимы? Внушительные фолианты академических переводов Риг-Веды и Махабхараты, собрания сочинений с золотым тиснением на зеленом переплете — Толстой, Бунин, Тургенев, Чехов. В синем переплете — Джон Стейнбек. Сергей Есенин в разных изданиях. Любимое — томик избранных стихотворений Николая Гумилева и красная тонкая книжица в твердом переплете со знаком трилистника: Хорхе Луис Борхес.

А переулок так никак и не назвали. И предпоследний штамп в моем советском паспорте — усадьба совхоза «Джалка». Так назывался наш совхоз. Название давали в советские времена. По имени речки, протекающей по селу. По нашему селу протекает речка Басс. А Джалка течет под Гудермесом. Но где-то наверху перепутали. Совхоз в поселке под Гудермесом назвали «Басс», а наш — «Джалка». В поселке Джалка на берегу одноименной речушки у нас были родственники. Мой двоюродный брат.

Их предали. Молодых, совсем еще мальчиков из диверсионной группы послали вперед — минировать дороги перед наступающими федеральными войсками. Он был очень способным. Дома мастерил всяческие хитроумные механизмы и еще разводил цветы в оранжерее. В его оранжерее всегда — даже зимой — были цветы. Из него вышел хороший подрывник. Их послали вперед. А командиры в это время продавали их трупы русским генералам. Они были еще живыми, когда командиры продавали их трупы русским генералам. Гудермес сдали без боя. Диверсионная группа попала в окружение. Их убивали с безопасного расстояния, долго и весело. Победа была оплачена. Трупы привезли на грузовике и вывалили на центральной площади города. Матери с воем откапывали в груде тел своего ребенка и несли домой. Как они могли их нести, отяжелевших со смертью, на тонких морщинистых руках? Это все равно. Другое. Пустые, обезумевшие глаза, окаменевшее сердце — как нести свое сердце теперь дальше, такое большое, тяжелое, ненужное?

За моим окном поздняя белая петербургская осень. Тишина старого переулка. Тишина дореволюционного дома. И воспоминания. Как взрывы. Когда-то моя память была земляничной поляной. Теперь моя память — это минное поле.

Мне было пятнадцать или шестнадцать, я написал две новеллы. Новеллы получились жуткими. В первой, длинной, в готическом стиле повествовалось об оборотнях — волке и лисице, пришедших на карнавал в город Альраун. Их маски были лучшими на карнавале. Настоящие звериные головы на человеческих плечах! И в каждом трактире, куда они заходили, после их ухода деревянные полы пропитывались красной, как молодое вино, кровью. Они попали в замок и сели за длинный стол рыцаря — владельца замка. Сына великого крестоносца, в одном из героических походов во славу Христа убившего в числе сотен мирных селян отца и мать двух младенцев. Язычники. Они были верны обычаям предков и не хотели принимать Спасителя. Он окрестил их — мечом. Детей велел кинуть в обоз. Ночью во время стоянки в лесу на лагерь напали дикие звери. Многие рыцари лежали наутро с перерезанными от уха до уха глотками. А дети — мальчик и девочка — пропали. Эту семейную легенду помнил молодой хозяин замка и за длинным столом он потребовал, чтобы все гости сняли маски. Только двое ряженых — с волчьей и лисьей головами — не сняли масок. Рыцарь принял бой и победил оборотней. Острым мечом он снес с их плеч звериные головы и, насадив на длинное копье, швырнул в очаг. Пламя вырвалось из камина неистовым ураганом. В ту ночь город Альраун сгорел дотла. Жители соседних деревень утверждали, что видели в пламени и дыму пожарища над городом силуэты чудовищных зверей — волка и лисицы — бегущих по небу.

Вторая новелла была короткой. В ней рассказывалось о том, как ранним утром из потайной пещеры выходит пионерский отряд и под барабанный бой проходит по провинциальному советскому городку. Отряд поет: «Взвейтесь кострами, синие ночи!» После их ухода пламя обрушивается с небес. Новелла называлась «Альраунск, сожженный заново».

Каждый по-своему, мы все видели это, чувствовали кожей, памятью будущего провидели пламя с небес. Оно уже струилось на нас незримо, но осязаемо, когда поляны еще были полны земляники. Вкусная, крупная земляника росла на лесных полянах под Сержень-Юртом. Сержень-Юрт был уничтожен два раза. В первую войну он был стерт с лица земли ковровыми бомбардировками, системами залпового огня, тяжелой артиллерией. Удивительные люди. В короткий промежуток между войнами они снова построили здесь дома — красивые каменные и кирпичные дома, такие, в которых можно жить веками. На этой прекрасной земле, где растет крупная земляника, где вода в реках хрустально чиста, где воздух предгорий кружит голову свежестью. На этой проклятой земле, по которой проходит дорога на Ведено. В горный оплот Сопротивления. Дорога, которую одни хотят захватить, а другие удержать любой ценой. Вдоль этой дороги стоял Сержень-Юрт. Раньше, когда было такое селение — Сержень-Юрт. Во вторую войну он был заново стерт с лица земли ковровыми бомбардировками, системами залпового огня, тяжелой артиллерией.

Альраун — арабское название растения мандрагора. В средние века мандрагоре приписывали колдовскую силу, сделанный из ее корня порошок входил в состав магических смесей. Корень мандрагоры по форме напоминает человеческую фигурку. По преданию, она растет на месте убийства. Когда вырываешь мандрагору из земли, она издает человеческий стон. Тот, кто вырывает мандрагору, непременно умрет. Поэтому, чтобы извлечь ее из земли, растение привязывали к хвосту собаки. Обреченной на смерть.

И теперь земляника растет на этих полянах. Кажется, даже еще больше, чем раньше. Сладкая, пьянящая земляника. Ее никто не собирает. Мины. Мины ставили все. И федералы, и боевики. Никто не знает схем, карт. Оторванные ноги солдатиков. Разорванные в клочья дети. Земляника хорошо растет на полянах, поливаемых густой, жирной человеческой кровью. Но, может, это не земляника уже. Мандрагора растет на лесных полянах под Сержень-Юртом. Мандрагора несет смерть, стонет и рвется минами под ногами любого, кто ступает по этой райской земле, по этой адской земле.

Когда я допишу эту повесть, я тоже смогу спокойно умереть. Все уже умерли. Что я делаю здесь, один, в этой пустоте, в этой тишине? Я знал, что должен составить одну книгу. Я ждал мудрости, приходящей с годами, ждал седины висков и отрешенности ума. Вчера я начал. Мне чувствуется, что осталось не так много. А седина? Мои виски уже седы. Мне еще нет тридцати. Но наше поколение попало в зону огня. Все уже умерли. Когда я допишу эту повесть, я тоже смогу спокойно умереть.

II

Мы дружили семьями. У нас было много общего. Их маму звали так же, как мою. Наши отцы покупали одинаковые автомобили. Выходные, пикники на природе, Новый год, дни рождения — вместе. В пустом холодном доме остался альбом с фотографиями — много фотографий, где мы в лесу, на берегу речки — родители играют в карты, мы бегаем по полянке, гоняем мяч, перекидываемся воланчиком. Их единственный сын был примерно моего возраста. И у меня, и у него было по две родных сестры. Никогда я не встречал позже такого водителя, как Алик. Страшновато было сидеть в автомобиле, когда он гнал по ночной дороге. Хотя в аварию он ни разу не попадал. Алик был очень высокий, красивый. Его любили женщины. Он был отчаянно смелым. После армии он остался в Москве. Присылал родителям деньги. Отправлял автомобили для перепродажи. Пришел день, и он вернулся сам. Навсегда. Его высокий открытый лоб был аккуратно прострелен. Война начиналась там. Хороший чеченец — мертвый чеченец. Алик стал хорошим чеченцем и вернулся домой. Его высокий открытый лоб был аккуратно прострелен. С тех пор я часто вижу его и разговариваю с ним. Мы разговариваем обо всем. И он всегда улыбается. А отверстие с красной запекшейся кровью посередине лба — я привык не обращать на него внимания. И все же, это тяжелые сны.

III

Я никогда не был в горах. Никто из нас никогда не был в горах. Мы жили в Шали. Это название переводится как «равнинное место». Шали — древнее селение, сердце Ичкерии. В советское время это было село, но одно из самых больших в мире. Более 30 тысяч жителей. Больше было только где-то в Африке. Мы гордились этим. Потом Шали стало городом. Обыкновенным маленьким провинциальным городом, каких много на окраинах России.

А в горах я никогда не был. Правда, иногда мы видели горы. В хорошую безоблачную погоду Большой Кавказский хребет как чудесное видение вставал над южной кромкой горизонта. И было странно видеть снежные шапки вершин в жаркие южные дни. Ущелья, ледники — все было видно четко, в деталях. Утром мы выходили в школу, и дорога вела прямо к горизонту, туда, где сказочные синие горы с сияющими белыми вершинами.

Были еще холмы. Лесистые холмы в предгорьях, у Сержень-Юрта. И странные, безлесные высоты в полях. В Индии говорят, что раньше горы умели летать. Но царь небес, бог войны Индра молнией отсек им крылья. И они упали на землю. Я видел эти горы, когда ехал на поезде в окрестностях Курукшетры. Это так странно — ни хребтов, ни предгорий. Просто поле и холм на нем, как будто упавший с неба. Я верю. Теперь я верю. Я знаю, многое может упасть, когда никто не держит небо. И горы. Горы тоже падают с небес.

Такой холм стоит к западу от Шали. В ровном, чистом поле — высокий безлесный холм. Лысая гора. Считается, что такие горы — сборище нечистой силы. На самом деле — это воспоминания о языческих святилищах, располагавшихся на вершинах таких холмов. Наши предки приносили здесь жертвы, возжигали священный огонь. Потому что здесь — ближе к небу, обиталищу богов. Я думаю, в старые времена на той горе тоже было святилище. Ведь это самое близкое к небу место рядом с древним селением.

Нас влекло к холму. Мальчишками, играя, мы видели его. И однажды собрались в поход. Долго шли, тропами по лесополосе, через заросли кустарника, по краю золотых пшеничных полей, по чистой равнине с заброшенными нефтяными качалками. Долго взбирались вверх по крутому склону. И мы дошли. На плоской вершине холма стояли две огромные емкости для нефти, давно пустые и ржавые. Мы взобрались на самый верх. Все село было как на ладони. Серебряной ленточкой вился Басс. Зеленели лески за селом, желтели совхозные поля. И небо. Небо было так близко.

На ржавых боках цистерн огромными буквами мы — я и мой лучший друг Димка — выцарапали имена наших возлюбленных. Я написал имя Лариса. Лариса училась со мной в 7-м «В» классе школы № 8. Она была дочерью председателя районного КГБ. Рыжая, с милым веснушчатым лицом и легким, веселым характером. Я думаю, она жива до сих пор. Потому что они уехали, давно. После 8-го класса Лариса попрощалась с нами. Отца перевели в другое место, и они уезжали. Она с грустью смотрела на меня в тот наш последний день, теплый, солнечный, майский. Потом я получил письмо, одно письмо. Я думаю, она жива. Потому что они уехали давно, задолго до того, как упало небо. И еще — потому что я ни разу не видел ее во сне. Ни разу не видел ее в городе мертвых.

По нему можно было проверять часы. Каждый день, очевидно, после обеда он появлялся в небе. Каждый день дракон прилетал за новыми жертвами. Он сбрасывал полные комплекты бомб на село, на тихие мирные дома. И дома полыхали, и рвались запрещенные международными конвенциями шариковые бомбы, и неизвестные международным конвенциям игольчатые бомбы. И каждый раз, закончив бомбометание, дракон начинал издеваться. Он знал, что никаких ПВО нет. Да и вообще, нет никаких серьезных вооруженных формирований. Только отряд самообороны — ополченцы, с купленным на рынке разномастным стрелковым оружием да охотничьими двустволками. Он заходил на низкой высоте, на бреющем полете и в упор, для развлечения, расстреливал из пулеметов бегущих по улице, спасающихся из горящих домов женщин, детей, стариков. Пока не заканчивался боекомплект. Потом дракон улетал. На следующий день дракон возвращался снова.

Дракон прилетал с запада, оттуда, где по вечерам погребальным костром полыхает заходящее солнце. Пройдя над селом, он разворачивался и заходил снова. Он разворачивался над Лысой горой.

Его сбили одиночным выстрелом, зажигательным патроном из обычного АКМ, когда дракон делал маневр для нового захода. Низко, никого не боясь, на бреющем. Он знал, что ПВО нет. И «стингеров» нет. Если бы они были, «стингеры»! Но «стингеров» не было. Поэтому его сбили из обычного АКМ. Двое ополченцев засели на Лысой горе, под пустыми цистернами, на плоской вершине Лысой горы, там, где было древнее святилище предков. Потому что ближе к небу, в котором живут боги. И драконы.

Пуля попала в топливный бак, самолет загорелся. Пилот пытался вывести горящую машину. Но раздался взрыв. Самолет упал на ровное широкое поле, где раньше, когда не было драконов, росла пшеница. Сработала катапульта, и пилота вытолкнуло в небо, раскрылся белый зонт парашюта. Там, где он коснулся земли, его ждали два ополченца. Я не знаю, был ли он уже мертв, или просто без сознания, когда коснулся земли. Один из ополченцев достал из-за сапога длинный нож и широким разрезом от уха до уха вскрыл горло пилота.

Его возили по улицам на самодельной тележке, добротной самодельной тележке, той, на которой раньше возили мусор. У него было азиатское лицо, которое уже ничего не выражало. Голова, держащаяся на шейном позвонке, волочилась по пыльной дороге. Из каждого дома выходили женщины и плевали в его лицо, произнося самые древние и самые страшные проклятия душе дракона и всему его роду в любом колене и ответвлении. Не было улицы, не было семьи, в которую бы он не принес смерть. Теперь он ехал по селу на тележке для мусора, и женщины плевали ему в лицо. Кровь уже не текла из перерезанного горла. Да и была ли у него кровь, такая, как кровь человека? Может быть, у него была кровь, но другая, темно-зеленая, кровь дракона, и холодное, змеиное сердце.

IV

Зачем я пишу эту книгу? Для кого? Зачем я встал со своей постели, откинув два одеяла? Холодно. Эта зима в Петербурге очень холодная. В старом доме большие окна и никакие батареи не могут обогреть комнату. Но мне тепло под двумя одеялами. Я лежу и смотрю в белые плиты подвесного потолка. Нескольких плит не хватает. Я часами смотрю вверх и автоматически переставляю в уме плиты, представляя, какие геометрические фигуры возникнут от сочетания пустот. И думаю. Нет, впрочем, не думаю. Думать — в этом есть какая-то динамика. Мое сознание статично. Я просто помню. Я помню все.

Для кого я пишу эту книгу? Никто не будет ее читать, никто не сможет ее понять. Никто не примет ее. Ни по ту, ни по другую сторону огня. Никому не нужна такая книга, она не органична ни одной из систем пропаганды. Ни одно из имен героев книги не обладает шумной известностью, ведь никто и не знал этих людей, когда они были живы, они были простые люди. В этой книге даже нет постмодернизма для продвинутой молодежи.

Зачем я встал со своей постели, откинув два одеяла? Для кого я пишу эту книгу?

Для них. Никто и не знал этих людей, когда они были живы, они были простые люди. Теперь ничего не осталось, и кажется, что их не было. Но они были. Это мой город — город мертвых — и я должен выгравировать мемориальную табличку для каждого дома. Это книга мертвых и в ней должна быть строчка о каждом из них. Это мой долг. Для этого я оставлен среди живых. Пока оставлен.

Моя книга не нужна живым. Она нужна мертвым. Я знаю это. Я помню это, когда представляю геометрические фигуры, возникающие от сочетания пустот.

«Венок сонетов — сложная поэтическая форма. Первые строки каждого сонета образуют вместе конечный, ключевой сонет. В русской поэзии только одно такое произведение, созданное малоизвестным поэтом в начале века. Венок сонетов “Мертвецам Первой Мировой Войны”».

V

В тот приезд я не сразу узнал в высокой стройной девушке с большими глазами Анжелу. Это неудивительно. В последний раз я видел ее еще совсем ребенком, лет семи-восьми. Она была смешная, лопоухая. Теперь при взгляде на нее меньше всего хотелось смеяться. Выше меня, а я сам далеко не низок, если не сутулиться. Красивое, правильное лицо. Яркие, пронзительно синие глаза. Невеста. Сама Анжела смеялась, говорила, что здесь нет парней, на которых она не смотрела бы свысока, имея в виду свой рост. Но это от девичьей стыдливости. На самом деле она была помолвлена.

Анжела была младшей сестрой Алика. Алик уже несколько лет как вернулся в родную землю, и глаза родителей, потерявших единственного сына, опустошило горе. Анжела была младшим ребенком. Всю отчаянную, осиротевшую от потери свою любовь родители теперь отдавали ей.

Духи зла, демоны темных пещер, потомки драконов и змей, бескровные чудовища, терзавшие в древние времена землю и населяющих ее людей. Теперь они снова пришли. На них зеленая, как кожа гигантских болотных жаб, одежда, погоны, как шипы, на плечах. Тот, у кого шипы крупнее, тот, у кого больше этих шипов, почитается среди чудовищ за главного, и остальные чудовища слушаются его приказаний.

Они все рассчитали правильно. После удара ракетой типа «земля — земля» по самому центру Шали, по скоплению людей, пришедших кто по своим делам, кто, поверив слухам, что власти наконец выдадут пенсии и детские пособия, они выждали два часа. Этого времени должно было хватить на то, чтобы родственники унесли по домам сотни мертвых тел, сотни раненых и стали пытаться спасти тех, кто остался жив. Они правильно рассчитали, что раненых унесут в ближайшие дома, недалеко от центра, до окраин села истекающих кровью людей не донести. Через два часа после удара страшной мощи боевой ракеты «земля — земля» по мирному селу и безоружным людям, центр и прилегающие улицы были накрыты минометным огнем.

В доме родственников Анжелы недалеко от центра перевязывали мою сестру, подобранную среди остальных раненых.

Несколько мин накрыли дом, двор. Сестру откопали под обломками стены, без сознания, но живую. Анжела и ее двоюродный брат были в машине. Мина попала прямо в автомобиль. Клочья одежды, забрызганной кровью. Как раньше, когда мы детьми лазили в саду, — соком спелых вишен.

Двое людей остались на этой земле живыми тенями. Сначала — единственный сын, потом дочь. Рано утром они опять пришли сюда, на кладбище. Куда им еще идти теперь? Ах как сладко им думать, что скоро и они смогут лечь в эту землю. Вот здесь, рядом… Мы все будем рядом, сыночек, доченька… мы будем вместе… Как раньше, помните, когда мы жили в Сержень-Юрте, селе, которого больше нет, в доме, от которого остался лишь пепел. Помните, мы собирали ягоды на лесных полянах? Где вы теперь? На каких полянах вы собираете ягоды? Кто пригладит ваши растрепанные волосы, кто поцелует ваши белые ручки, кто обнимет вас в стране мертвых, там, где никогда не восходит солнце? Холодно ли вам в земле, скучаете ли вы по солнцу, по небу?.. не скучайте, потому что солнце сгорело, и неба уже нет, оно упало и разбилось и убило всех нас. И это только кажется, что вы там, а мы здесь. Мы тоже там, уже там, где нет солнца и нет неба.

Они пришли утром, рано утром, очень рано. Но не были первыми. На свежей могиле, на холмике земли лежал мальчик. Тряслись его худые плечи, и одно имя бесчисленно вырывалось вместе с рыданиями. Не получилось счастье, такое близкое, первая и единственная на всю жизнь любовь лежит теперь в этой земле. Никогда не будет цвести сирень, не будет светлой весенней радости. Жизнь закончена, нет больше надежды. Ей было 16 лет. За что ее убили? За синий, пронзительно синий цвет глаз? За улыбку, теплом наполнявшую мое сердце? За что ее убили? Земля, возьми меня, я молодой, сильный, возьми мою кровь, мою плоть, выпусти ее, пусть она ходит по травам, пусть вплетает цветы в дивные волосы… не молчи, земля!.. Он встает. Ему должно быть стыдно, он мужчина, он не должен плакать, он умеет терпеть боль. Ему должно быть стыдно, но этого нет. Он уже ничего не чувствует. Ему 17 лет. Нет, ему 17 раз по тысяче лет, он уже стар, он не умеет чувствовать ничего, кроме боли. Он уходит, по осколкам неба, туда, где он теперь будет жить; в мир, в который не приходит весна, где никогда не восходит солнце.

VI

Нарты, нарты, древние богатыри, отодвиньте скалы, выступите из гор, видите — небо упало, никто не держит небо! Посмотрите, что стало с вашей землей, с вашим народом!

Злые драконы летают над домами, садами и нивами, сжигая все зловонным своим дыханием, обрушивая раскаленную сталь с небес. Страшные чудовища ползут по земле, изрыгая смерть. Полчища людоедов рыскают у сел, убивают и едят ваших детей.

Нарты, восстаньте из тьмы веков, спасите мир, как вы спасали его на заре времен! Убейте драконов, чудовищ, прогоните людоедов в далекие, холодные снежные страны, туда, где они должны жить, поедая друг друга.

Они были племенем земных богов, воинов, которым не было равных. Но прошла эпоха героев, зловещие признаки упадка проявились всюду. И земля больше не могла их носить. Сделав всего шаг, они проваливались по колено от тяжести тела своего, от мощи своей. Сделав другой — проваливались по бедра. Они ушли в горы, но и там от их поступи трескались вековые каменные плиты. И поняли они, что прошло их время. Никто не мог их убить, не было воина и оружия, чтобы поразить их насмерть. Поэтому сварили нарты в огромном котле кипящую медь и выпили ее. Но и тогда не сразу умерли нарты. Долго лежали они в пещере, и мучила их жажда. Сизый голубь в клюве своем носил богатырям воду. Умирая, нарт погладил голубя. С тех пор на голове и холке голубя осталась отливающая медью полоса.

VII

Это стало уже ритуалом. Каждый день после занятий мы с Русланбеком дрались, раззадорив друг друга обидными словами. Весь класс собирался посмотреть. Мальчишки вставали в кольцо, громкими выкриками сопровождая каждый удачный удар или бросок. Борьба шла с переменным успехом. В тот день я ударил Русланбека ногой в живот, но соперник вовремя отступил и схватил мою ногу. Еще мгновение и он смог бы дернуть ее на себя; не ожидая такого развития событий, я согнул ногу в колене и всем весом своего тела навалился на поединщика. Он упал спиной прямо на крупные камни от сгоревшего угля, которыми был посыпан школьный двор. Оказавшись сверху, я стал проводить удушение. Русланбек сопротивлялся. Вдруг я увидел слезы, вставшие в его глазах от дикой невысказанной боли. что-то перевернулось во мне. Почему-то гадкими показались все эти зрители, восторженно вопившие от зрелища нашей схватки. «Нашли гладиаторов», — со злостью подумал я, ослабил захват и встал. Русланбек подскочил, превозмогая боль, и приготовился броситься на меня. Я протянул ему руку. «Не держи зла», — сказал я по-чеченски.

Мы стали друзьями. Сидели за одной партой, вместе сбегали с уроков. Ездили после школы на попутных военных грузовиках к солдатскому озеру — купаться. Озерцо было вырыто специально для танков и БМП, как водная преграда, преодолевать которую полагалось на учениях. Наши горные речушки быстры и мелки, а в таких искусственных озерцах можно было долго плыть в спокойной воде.

Помню, как купались осенью, как вылезали на берег и, дрожа от холода, курили на двоих пачку сигарет «Космос». Это казалось нам страшно запретным, но взрослым и мужественным поступком. Как возвращались, снова на грузовике находившейся неподалеку военчасти. Русланбек обладал открытым, легким характером, он весело и просто просил солдат, и те со смехом брали нас в попутчики.

У Русланбека было прозвище, слово, которое с чеченского переводится как «дырки». Прозвищем этим наградил его наш одноклассник и его сосед, Расул. У Расула были богатые родители, которые покупали сыну дорогие магнитофоны и фирменную одежду. Папа Расула работал завскладом. У Русланбека мама была учительницей, а отец — водителем автобуса. И еще две сестры, которых родителям тоже надо было одеть. Поэтому у Русланбека было немного одежды. Синяя школьная форма и больше, похоже, ничего. Придя из школы, он в той же одежде отправлялся играть на улицу. Русланбек был бойким мальчиком, не удивительно, что одежда снашивалась им до дыр с удручающей скоростью.

Однажды мать Русланбека услышала, как дразнят его соседские дети. Она загнала сына домой, заставила снять синий пиджачок, брюки, рубашку. Зашила все дырки, тихо плача и роняя слезы на запыленную одежду. С тех пор Русланбек, даже играя на улице, был хоть и в том же самом, затасканном, но всегда постиранном и заштопанном материнскими руками костюмчике.

А прозвище так и осталось. Только не для матери. Мать называла его Русик. У него были очень светлые русые волосы и голубые глаза. Среди чеченцев вы часто увидите людей со «славянской» внешностью. Некоторые объясняют это влиянием смешанных браков. Но старики говорят, что настоящий чеченец — светловолосый или рыжий, с голубыми или зелеными глазами, с мягкими чертами лица. А темные волосы, большие носы — это как раз следствие многовекового смешения с соседними народами.

А еще все помнят удивительную тягу Русланбека к общественно-полезным делам. Никем не прошенный, он первый бежал подтолкнуть застрявшую машину, целыми днями возился с соседями, если видел, что те затеяли стройку или ремонт, ни одна старушка не имела шансов пройти мимо него с сумками. Русланбек брал сумки и сопровождал женщину до дома, по пути развлекая ее учтивой беседой. Расул всегда смеялся над ним за эту его непрошеную, порой кажущуюся навязчивой доброту.

Видимо, из-за этой черты своего характера он в числе первых вступил и в отряд самообороны. Ополченцы выставляли дозоры на краю села. Цель такого патрулирования была вполне прозаична. Боевых действий не было, но доведенные до полуживотного состояния русские солдатики сбегали с оружием из стоявших у мирно сдавшегося села федеральных частей, грабили все, что видели, и убивали всех, кто попадался на пути.

Господи, да что было брать в доме Русланбека? Вот в доме Расула — там было чем поживиться. Но Расул не ходил в дозоры. Скорее всего, он давно уехал и жил в России.

Кроме всегда голодных и пьяных солдат были еще снайперы. Снайперы сидели в укрытиях и скучали. Чтобы развеять скуку, снайперы стреляли по людям. Вернее, по чеченцам. Русланбек умер быстро, легко. Наверное, даже не успел ничего почувствовать. Пуля снайпера вошла прямо в сердце и он, как будто задохнувшись, упал на спину. В его широко открытых, удивленных глазах в последний раз отразилось небо — такое же чистое и голубое.

Тело Русланбека принесли домой, стали готовить к омовению и похоронам. Постаревшая и обезумевшая от горя мать стояла над сыном. Ей казалось, он просто заснул. Вот только на рубашке, на груди — маленькая дырочка. Но ведь это не беда. Она зашьет дырочку. Она всегда зашивала дырочки на его одежде, чтобы злые соседские мальчишки не дразнили ее милое светловолосое сокровище. Дайте же зашить дырочку! Почему вы держите меня за руки, почему вы плачете на моих плечах, куда вы уводите меня? Пустите, я должна зашить дырочку, пока сын спит; ведь он проснется и выйдет на улицу, играть, и нельзя, чтобы у него была рваная одежда, мальчишки будут смеяться, дайте я зашью эту дырочку, пустите меня, пустите меня к нему…

VIII

Это началось давно, с самых первых дней войны. «Мама, я видел странный сон. Наша округа, и я иду, как обычно, тропинкой по полю, к совхозной столовой, где мы покупали свежий горячий хлеб. Но поле в воронках от бомб, от столовой и склада напротив остались одни развалины и дым, дым стелется над землей, над грудами обугленных кирпичей!..»

«Да, сынок. Все так. Поле в воронках, столовая и склад напротив разрушены. Много домов разрушено, сынок. Много людей погибло…»

С тех пор мне часто снится наш город. Только теперь он снится мне не таким — нет, я вижу его мирным, спокойным. Таким, каким я знал и видел его в детстве. Все дома целы, и воронок нет ни на полях, ни на улицах, и следов от осколков нет ни на заборах, ни на стенах домов.

И в этом городе живут люди. Много людей! Я встречаю их везде на своем пути, на каждой улице, вдоль дороги на тротуарах. Я знал каждого из них. Мы здороваемся, разговариваем. И я иду дальше. Много людей встречаю я на пути.

Только все эти люди уже мертвы.

Я ни разу не видел в городе своих снов, в городе мертвых, тех, кто еще жив. И если я вижу кого-то впервые, то скоро узнаю о его гибели.

Когда начинаются эти сны, мне плохо. Я чувствую, что болен. Весь день я хожу как во сне, а заснув, оказываюсь в том месте, где закончился вчерашний сон. Мне хорошо там, с ними. И мне плохо здесь, с вами. Я говорю им об этом, они понимающе кивают головами, и говорят: «Да, мы знаем. Там тебя никто не поймет. Оставайся у нас. Видишь — мы все уже здесь. Только ты еще там. Приходи к нам и оставайся».

IX

Почему-то больше всего мои соседи вспоминали Ибрагима. Ибрашку. Так его называли с легкой руки моей мамы. Ибрашка был нашим сельским дурнем. У него была олигофрения, и в свои немалые годы он по умственному развитию был на уровне ребенка. Мы вырастали, взрослели, а Ибрашка оставался в вечном детстве. Он был очень смешной и добрый, мы часто злоупотребляли этим и шутили над ним. Он играл с нами в футбол, ходил пасти коров. А еще он был большой и сильный. Это известно — природа как бы возмещает в силе то, что недодала в уме. И упрямый. Если он решал что-то, никто не мог его остановить.

Фашисты проводили карательную акцию. Люди прятались в подвале от слепых очередей, от швыряемых повсюду гранат, от огня минометов. Каратели долго не уходили. Дети в подвале плакали. Просили воды. Ибрашка встал, взял ведро и полез к выходу. Его пытались не пускать… но как было его не пустить?..

Ибрашка хороший… дети хотят пить… Ибрашка пойдет и принесет воды… все скажут: «Спасибо, Ибрашка!..» Дети будут пить… Ибрашка знает, где вода… Ибрашка ходит за водой каждый день, это недалеко!.. Все будут рады, все скажут: «Хороший Ибрашка!»

Фашисты увидели его, в нелепой одежде, с гримасой умственной неполноценности на лице. По виду Ибрашки невозможно было не понять его болезни… Они ехали за ним на бэтээре и, хохоча, подгоняли его автоматными очередями… Ибрашка убыстрял шаг…

Это ничего… Ибрашка принесет воды… Ибрашка хороший…

Одна из очередей вначале, видимо, попала по ногам… Ибрашка упал… Со звоном откатилось по булыжнику пустое ведро…

Почему так больно?.. Зачем они смеются?.. Ибрашка хороший… Ибрашка ходил за водой… Дети хотят пить…

Каратели подъехали ближе к корчившемуся на дороге человеку. Несколько безразличных и небрежных автоматных очередей добили его.

Таким его и нашли. Таким его хоронили. На лице Ибрагима навечно запечатлелись боль и детское недоумение.

X

Я помню, какой веселой девчонкой была Индира. Она была младше меня и жила в соседнем доме, с отцом, матерью и братом. Я хорошо помню, что она была очень веселой. Я вспоминаю об этом потому, что теперь она стала совсем другой.

Она так же приветлива, так же трудолюбива. Наверное, даже еще более трудолюбива, чем раньше. Как будто старается забыться в повседневных делах. Но, похоже, что она разучилась смеяться. И в больших темно-карих глазах навсегда угас огонек. Вместо него в ее глазах стоят невыплаканные слезы.

Они ехали к родственникам, старались выбраться из зоны бомбежек. Их вез русский водитель. Машину остановили на блокпосту. Солдаты вытащили водителя и стали избивать его. Ты что, говорили, чуркам продался? Возишь боевиков? И били.

В машине сидели боевики. Толстый, немного смешной и добрый, как обычно добры полные люди, Руслан, отец Индиры, боевик Индира — девочка пятнадцати лет, двенадцатилетний боевик Муса и главный боевик — их мама Фатима.

Руслан вышел из машины. Стал просить: ребята, не бейте водителя. Он же ничего не сделал. У нас документы есть. Мы к родственникам едем. Можете машину обыскать. И вот еще возьмите… Руслан полез во внутренний карман и достал тертую купюру, из последних, приберегаемых на самый крайний случай денег.

А, чурка, вылез. Солдаты злобно захохотали. Один вскинул автомат…

Очередь… Индира видит, как отец нелепо взмахнув руками оседает на землю… Своего крика она уже не слышит… Не слышит крика брата и мамы… Она видит, как отец… Нет… не надо… В живот… очередь… С нескольких шагов… А кровь почему-то изо рта… Он не сразу умер… В живот… Он еще не умер…. Почему-то даже пытался встать…. С разорванным животом… И падал… Он был жив, когда солдат подошел, спокойно взял из судорожно дрожащей руки потертую денежную купюру и пнув умирающего сказал:

— Ненавижу этих чурок.

XI

К северу от нашего переулка было большое совхозное поле. Обычно его засевали кукурузой. Или оставляли под паром. Когда поле оставляли под паром, оно зарастало высоким, в рост человека, чертополохом.

Осенью в Ичкерии небо становится серым, земля — темно-коричневой. Низкие облака несут холодные длинные дожди. Вернувшись из школы, я шел во двор — управляться с животными. Надо было накормить обитателей нашей фермы… Сменить воду, почистить сараи. Много работы для мальчика в возрасте, в котором многие сверстники знают только игры. Нашей семье было трудно, и все мы работали не покладая рук.

Но свои игры были и у меня. Закончив дела по двору, я выходил на поле. Я играл в войну. В моей руке был деревянный меч. Я подходил к краю поля. Ветер колыхал верхушки сухостоя. Я вызывал поле на бой.

Вклинившись в тесные ряды торчащих из земли сухих палок, я начинал рубить их налево и направо своим деревянным мечом. В моем воображении поле сухостоя было полчищем вражеских войск, а я — древним богатырем. Я рубил, рубил и двигался все дальше, все глубже во вражеские построения. Пока, обессилев, не падал на темно-коричневую землю. На моей одежде, как кровавые раны, алели гроздья колючек. Я лежал и смотрел в серое небо. Ветер колыхал сухостой.

И мне казалось, что я слышу. Топот коней, шум огромного войска. Чужую непонятную речь. Они снова пришли, орды. И мне казалось, что я помню. Я снова взял свой меч и вышел в поле, один против тысячи.

И снова убит.

XII

А в Петербург пришла весна…

На улицах лужи, грязь. Зато в небе — теплое солнышко. Да, в мире еще есть солнышко и оно не просто белое пятно вверху, как это было зимой. От него идет жар как от деревенской печки.

Наверное, надо бродить по переулкам и дворам, вдыхать запахи оттаивающих помоек, слушать по-весеннему громкий вороний грай. Я делал это в прошлых жизнях и, может, буду делать в следующей.

В этой я сижу в старом доме. Я смотрю в мерцающее сияние монитора. Иногда я читаю книги, книги по истории, книги о давно ушедших временах. Это нелепо. Сейчас все по-другому. Все совершенно иначе. Сейчас все совершенно иначе.

…И была страна Сим Сим к северу от Великих гор. Ее населяли люди, которые возделывали землю и ковали металл. В большом городе посередине страны Сим Сим были узорные стены и высокие башни. Жители Сим Сима никогда ни на кого не нападали, ни с кем не начинали войны.

Но нападали на них. Страна Сим Сим занимала место ворот между севером и югом, и завоеватели с каждой из сторон стремились пройти их. Александр Двурогий, Хромой Тимур, Хан Батый… Гордые жители Сим Сима не принимали подданства империй, выходили на бой с их огромными армиями. И погибали в боях.

Сим Сим пустел… Остатки его народа прятались в горах. Проходили века, и они возвращались к родной земле, но новый завоеватель опять уничтожал непокорных.

Есть древняя песня о Башне Птичье Крыло… Хромой Тимур, великий завоеватель, был так обозлен сопротивлением маленького народа, что отправил карательную экспедицию в горы. Всех, кого воины Тимура находили в горах, они сбрасывали с высоких скал. Так повелел Тимур, ибо хороший чеченец — мирный чеченец, а мирный чеченец — это мертвый чеченец.

Три раза воины Сим Сима выходили сражаться с армией Золотой Орды. Их предали все союзники, купленные татарскими ханами. Но только когда не осталось в живых ни одного воина, смогли ордынцы пройти ворота на север, напасть на Русь. Прошли годы. Матери выкормили детей, и раньше, чем отросли их бороды, они подняли восстание против ханского владычества.

Подавлять восстание непокорных чеченцев хан назначил своих верных вассалов — русских князей. И князья с дружинами поспешили помочь татарам расправиться с теми, кто до последнего дыхания стоял на рубеже, заслоняя Русь и Европу от Орды. Так русские пришли в страну Сим Сим в первый раз. Они жгли села и убивали жителей — и мужчин, и женщин, и детей, и стариков. Хороший чеченец — мертвый чеченец. Они помогли татарам, хан был ими доволен. Благодарность свою он выразил по-своему. Вскоре один из русских князей, приехавших в Сим Сим, где была летняя ставка ордынцев, с данью, был обесчещен и убит.

После распада Золотой Орды на ее развалинах образовалось несколько ханств, продолживших традиции этой самой жестокой, дикой и варварской империи за всю историю человечества. Одно из них, ведомое своими раскосыми вождями, просуществовало до наших дней. Московский каганат, Нефтяная Орда.

XIII

Когда же закончится эта книга? Я устал, почему, зачем, кто пишет все новые и новые листы? Они сказали — война кончилась. Почему же эта книга еще пишет, пишет себя сама, дальше и дальше?

Рано утром над полями Ичкерии густой молочный туман. В нем мычание коров отдавалось мягким, как будто завернутым в войлок, эхом. И выстрел снайпера тоже прозвучал как хлопок по ковру, из которого старательная невестка выбивает пыль.

Разет была старательной невесткой. У нее хватало хлопот. Из четырех детей Разет — двое еще грудные. И свекровь уже стара, не та, что раньше. И муж, у которого любимая жена умирала на руках, он похоронил вместе с ней само желание жить. Поэтому соседи сказали: бедные дети, как они теперь? Люди умирают, к этому все привыкли. Людей убивают русские. Здесь к этому привыкли. А вот дети — их же не убили. Если бы убили — никто бы не удивился. Русские всех убивают. А пока не убили — как же им жить, без мамы?

А ведь она просто вышла отогнать коров на пастбище. Она каждое утро это делала. Но в то утро у снайпера было недостаточно анаши. Или, может, у него ногу натерло. В общем, у него было плохое настроение. И он решил кого-нибудь убить.

А чеченцы — они все оборотни. Да, днем они притворяются мирными людьми. Но ночью каждый чеченец превращается в волка и идет убивать русских. Он отрезает русскому голову и пьет его кровь. Поэтому надо убивать всех чеченцев — и мирных тоже. Мирный чеченец — мертвый чеченец.

Это они, оборотни, взорвали машину с солдатами, ехавшими из части, расположенной за селом, у пастбища. А ведь солдатики уже окончили свою войну и ехали получить «боевые» — 666 рублей за каждые сутки войны. Такая круглая цифра. Ехали, хорошие, милые русские парни. Снайперы, автоматчики. За деньгами и домой. К милым невестам, к матерям. Но их подорвали злые чеченские волки. И перестреляли прямо тут, на дороге. А на борту подорванного автомобиля нацарапали ножом: «Добро пожаловать в ад: вход 666 рублей».

XIV

Если бы я был писателем, я бы написал об этом книгу. Или рассказ. Но я всего лишь осколок чьей-то жизни. И в стекле моего сердца отражаются глаза — но я не помню, кто был тот человек.

В школе я лучше всех писал сочинения. Учителя передавали их друг другу. Одно опубликовали в местной газете. Оно называлось «Нам нужен мир». Эпиграфом была фраза Джонатана Свифта: «Люди всегда найдут повод для войны, каким бы ничтожным он не был».

Наверное, я хотел стать писателем. Теперь я не знаю, я не помню, я не уверен, я ли это был. Если бы я был писателем, я бы написал книгу, или хотя бы рассказ.

Но я просто школьник, я снова за партой, и не было этих 13 лет, и я пишу сочинение. На свободную тему. Мое сочинение называется «Почему не падает небо». Оно о летчике. Может, этот летчик я.

У меня светлые волосы и голубые глаза, я прилетел из далекой снежной страны. Моим рукам послушна могучая хищная птица. Я воин и выполняю задание. Уничтожить указанный на карте объект. Под крыльями самолета неведомая земля. Я выхожу на цель. В оптике вижу мирное село, жителей, занятых повседневными делами, детей, играющих на лужайке перед домом.

Это и есть объект.

И я слышу голос изнутри. Нет, не совсем изнутри, скорее он чуть слева и сзади. Шепот пробивается через треск в шлемофоне.

Это то, что ты должен сделать. И это то, что ты всегда хотел делать. Убивать. Ты устал жить в мире, скованном тысячами ограничений, правил. Моралью, законом. А ты всегда хотел убивать. Но там за это тебя будут судить и посадят в тюрьму. Здесь за то же самое тебя представят к награде. Так делай это. Убивай. Ныне тебе дана сила и власть. Распоряжайся жизнью и смертью этих незнакомых и безразличных тебе людей. Почувствуй себя богом…

И я снижаюсь, я беру в прицел дома. Моя рука лежит на кнопке прицельного бомбометания… Но… может, это кажется… резкий сброс высоты, в голове шумит… я вижу, как зеленеет кожа на моей руке, покрывается буграми, вытягиваются пальцы и растут острые когти, когти дракона. Я поднимаю голову и смотрю на небо. Небо покрылось трещинами, их все больше и больше, я слышу звон, небо готово обрушиться как стеклянный купол.

И я понимаю. Понимаю, почему не падает небо. Небо не падает, пока мы остаемся людьми. И оно рушится, когда мы решаем занять место Бога и превращаемся в драконов.

Я поднимаю свой самолет и увожу от села. Посадка на широком пшеничном поле, у безлесного холма… Вылезаю из кабины, немного вожусь у топливных баков и отхожу на безопасное расстояние.

Железная птица с полным боекомплектом взрывается, оглашая мир грохотом. Я снимаю шлем с непрекращающимися вызовами по рации и отбрасываю его далеко в сторону.

Стоит ясная безоблачная погода, и на горизонте, как чудесное видение, встают хребты незнакомых гор. Я никогда не был в горах. Так странно видеть снежные шапки вершин в этот горячий летний день. И я иду, иду по пшеничному полю, прямо к горизонту, туда, где сказочные синие горы с сияющими белыми вершинами.

Когда проснулись танки

Во имя Аллаха, милостивого, милосердного. Хвала Аллаху — Господу миров, милостивому, милосердному, Властителю Судного Дня. Тебе мы поклоняемся и к Тебе взываем о помощи: благослови нас на Твоем прямом пути, спаси от гнева и заблуждения.

И затем,

Коран, Сура 3, Аят 13:

Знамением для вас было столкновение двух отрядов: один отряд сражался во имя Аллаха, а другой не веровал в Него. Верующие увидели, что неверные вдвое превышают их числом. Но ведь Аллах помогает тому, кому пожелает. Воистину, в этом назидание тем, кто видит.

1 УРОК ГРАММАТИКИ

Времена. Времена глаголов. Глаголов, призванных жечь сердца людей. Прошли. Прошли? Так много глаголов, так много людей, не жгут, разглагольствуют. Ток-шоу. Что бы я ни сказал тебе сегодня, как бы ни убедил, изменишь ли ты себя? Встанешь ли во весь рост, выйдешь ли на улицы, на баррикады? Нет, «очень интересная точка зрения». В сегодняшнем ток-шоу победил… (аплодисменты).

Прошедшее, настоящее, будущее. Прошлого нет, будущего нет, настоящее скользит микронным лезвием сиюминутности, перенося нас из одного небытия в другое. В каком времени я живу?

Я живу в прошлом продолженном времени. Прошлое продолжается. Оно опутывает каждый мой день, как грибные нити, оно вязкий кисель жизни, оно белый инверсионный след в шелково-голубом небе: мне не уйти от него, не улететь, даже со скоростью звука.

Все, что было — рядом со мной, вместе, во мне. Все, кто жил до меня, живут во мне, живут мной. И я буду жить в тех, кто придет следом. Я сам иду следом за теми, кто проложил путь, прямой путь туда, в поля счастливой охоты, и моя жизнь не принадлежит мне, но я буду для тех, кто придет за мной, — пионером, вожатым, первопроходцем.

2 МИФ О БЛИЗНЕЦАХ

С тех пор как его не стало, я один живу за двоих. Иногда мне кажется, что в день его гибели его душа вошла в мою душу, стала моей душой. Нас всегда было двое, нас и сейчас двое, мой друг и я. Я и мой брат.

После всего, что случилось, я стал больным. Поэтому я не верю себе. Может, его и не было? Может, это очередная конфабуляция, следствие моей контузии, моего помешательства.

Я помню, я всегда знал, что нас двое. В детстве мне смутно грезилось, я с чего-то решил, что у меня есть брат-близнец, но взрослые скрывают его от меня. Может, он живет в соседнем селе, или по ту сторону нанесенной на стекло амальгамы, может, теперь он живет только в моих снах.

Просто у меня никогда не было брата, только две сестры, я люблю сестер, но я всегда хотел иметь брата. И мечтал о том, что он у меня есть, о том, что однажды мы встретимся и всегда будем вместе.

Шли годы, но наваждение не проходило, оно имело надо мной тайную власть. Мне было важно узнать, что оно означает, какое послание зашифровано для меня в этом туманном чувстве. Я стал читать книги, все, что смог найти о близнецах. Я узнал, что туземцы Малайзии считают старшим того из близнецов, кто появился вторым: они говорят, что старший посылает младшего первым проверить, как там, снаружи. Из древних индийских сказаний я узнал об Ашвинах, двух божественных близнецах, один из которых олицетворяет утреннюю, а второй вечернюю зарю. В египетской Книге Мертвых говорилось, что у каждого человека есть его двойник, Ка; когда придет время, он возьмет своего брата за руку и будет его проводником в загробном мире. Упанишады поведали о двух птицах, сидящих на одной ветке волшебного дерева: одна из них ест плоды и радуется, если попадается сладкий плод, а если плод оказывается горьким — скорбит, другая птица просто наблюдает за ней. Но стоит первой оторваться от вкушения радости и скорби и обратить свой взор ко второй, как все иллюзии рассеются и птица познает истину. И в древних славянских росписях я видел этот сюжет: две птицы на одной ветке, одна с чем-то в клюве, другая смотрит. И был миф о сотворении мира, в котором говорилось о потопе, сокрывшем земную твердь, но птица нырнула на самое дно океана и вынесла комочек глины на свет.

Были моменты, когда мне казалось, что разгадка близка, еще миг, еще одно, самое малое усилие и мне станет ясно все, и это знание божественным светом озарит мою жизнь. Но решение ускользало, а тайна оставалась тайной, сумраком, сумасшествием. Мыслью о близнеце.

Поэтому теперь, после контузии, я подумал: может, его и не было? Я всегда хотел, чтобы он был, поэтому и придумал его, придумал его таким. Дал ему все, чего мне не хватало в себе, составил одно, совершенное и целое, из двух частей.

Но вот фотография: мы стоим у покосившегося забора, одеты по-летнему, он опирается на изогнутую палку, я опираюсь на него. Пожелтевшая фотография из старого семейного альбома. На обратной стороне корявой детской рукой выведено: «Зелик и Динька». Как будто я боялся забыть, кто мы и как нас звали.

3 ЖЕСТОКИЙ БОГ НАСЛАЖДЕНИЯ

Я, мы, Зелик и Динька, родились в селе Шали Чечено-Ингушской АССР. Чечено-Ингушетия находится на карте между 42 и 44 градусами широты. На восток, примерно на той же широте находится город Алма-Ата, дальше Владивосток, еще дальше — южная оконечность острова Хоккайдо, Япония, с городом Хакодате, а также город Аомори. На запад на этой широте находится самый известный советский курорт Сочи, на другой стороне Черного моря болгарский курорт Варна, еще дальше на запад и чуть севернее — французская Тулуза, за океаном на этой широте находится город Чикаго. Климат во всех этих местах разнится, из-за гор, степей, пустынь и океанских течений. Климат в Чечено-Ингушетии холодней, чем в Сочи или Варне: Большой Кавказский хребет закрывает эту землю для теплых южных ветров, северные же степные ветра гуляют здесь вволю. Но, наверное, теплее, чем во Владивостоке или на севере Японии. Может, он такой же, как в Чикаго или Тулузе — других местах внутренней земли.

Весна здесь наступает рано, в сравнении со средней полосой России. А в мае наступает уже настоящее лето, потому что в мае прилетают ласточки. Для всех в селе лето наступает на следующий день после того, как прилетают ласточки. Я тоже люблю ласточек, но в детстве лето для меня наступало в тот день, когда из далекого далека, из теплой сказочной страны, где всегда жара и растут сладкие дыни размером с лошадиную голову, перелетев на серебристом ангеле великое озеро Каспия, в Шали появлялся Динька.

Из-за того, что Динька всегда прилетал на лето и улетал, когда воздух начинал холодеть и пахнуть осенью, для меня, где-то глубоко внутри, на уровне архетипов, бессознательного, он был воплощением сезонного божества умирающей и воскресающей природы. И имя у него было подходящее: Денис. Денис — Дионис. Дионис, жестокий бог наслаждения, он путешествовал по поверхности земли, окруженный свитой вакханок и сатиров, он разбивал свой лагерь на холме рядом с городом и повелевал всем жителям устраивать праздники в его честь, дионисии, на которых люди должны были пить вино и свально совокупляться; тех же, кто отказывался, Дионис наказывал безумием. Так говорят мифы.

Во внешней, плоской реальности, все было гораздо проще: Динька жил в Туркмении, в городе Безмеин, с родителями: матерью и отчимом, там ходил в школу. А на летние каникулы его отправляли в Шали, к дедушке с бабушкой.

Я знаю все это, но сейчас, когда я вспоминаю о Диньке, он все равно предстает перед моими глазами вечно юным античным божеством; может, это потому, что он погиб на моих глазах, молодым, может, еще и потому, что я вечно жду, теперь я буду вечно ждать, когда закончится зима и он воскреснет, так, как он всегда воскресал для меня, появлялся из не-существования, неизвестности, недоступности, каждое лето.

4. АБРЕК

Зелика я помню столько же, сколько и себя. Я родился в Шали, моя мама тогда жила в Шали, своего настоящего отца я не знаю, мама родила меня одна, а воспитывали меня больше дедушка с бабушкой. Дедушка с бабушкой, а тогда и мама, жили в особом месте Шали, огороженном высокой бетонной стеной, режимном объекте ПП-2. Что такое ПП и почему 2, никто не знал. На железных воротах объекта было начертано: ЛТС. ЛТС означало — «линейно-техническая станция». Но это маскировка, легенда. Никакой линейно-технической станции на участке земли, огороженном стеной из железобетонных блоков, не было. А был холм, засаженный травой, четырехэтажный дом, асфальтовая площадка перед ним, беседка, гараж, детская площадка, лужайка и фруктовые деревья по периметру прямоугольной зоны, размером около четырех гектаров. Самое главное находилось под холмом. Холм был тоже маскировкой, а заодно и укрытием. Впрочем, холм — это неправильно. Мы всегда называли его «горка». Горка была искусственного происхождения, она была сотворена из земли, которую вынули, копая глубокое и благоустроенное подземелье, и укрывала его. В подземелье же и располагалось собственно «ПП-2» — сверхсекретный правительственный пункт стратегической связи. Говорили, что по телефонам из подземелья можно было позвонить куда угодно, набрать, например, прямой номер Президента США и тот снял бы трубку на другом конце земли, в Овальном кабинете. Для таких случаев и предназначался ПП-2 — самых крайних, экстренных. Для объявления о начале или окончании войны, руководстве территориями в случаях чрезвычайных ситуаций, для секретной военной связи, если обычные коммуникации будут уничтожены. В подземелье вели два входа, с западной и восточной сторон горки; оба входа были прикрыты железобетонными козырьками и замаскированы виноградником. Сама горка, тоже для маскировки, засевалась ровной травой. С воздуха все должно было выглядеть мирно и по-сельски. Чтобы быть достоверным, еще хочу сказать, что подземелье мы не называли этим мрачным словом: то, что находилось за бронированными дверьми со сложной системой сигнализации, мы называли просто «под горкой».

Строго засекреченный ПП-2 был объектом прямого союзного подчинения, руководимым непосредственно из Москвы. Местные власти не имели к нему никакого доступа. Более того, на работу в ПП-2 принимались исключительно русские. Не только инженеры связи и прочие технические специалисты, даже уборщицы, садовник, высаживавший и косивший траву, сторожа — все были русскими, специально привезенными для этой работы в Шали и поселенными в четырехэтажном кирпичном доме. Местным жителям, за редким исключением, не дозволялось даже входить в железные ворота на территорию объекта.

Редким исключением был как раз Зелик, вернее, сначала его сестры. Наверное, потому, что семья Зелика была наполовину обрусевшей, у него была русская мама, они хорошо знали русский язык и плохо — чеченский и вообще, более сливались с ограниченным контингентом русских, живших в ПП-2, чем с туземцами. Я не знаю, так ли глубоко копали сменные сторожа, консультировались ли они с сотрудниками КГБ или приняли решение пускать в ПП-2 Магомадовых (это была фамилия Зелика) по наитию, но сестры Зелика летом почти каждый день приходили играть с русскими сверстницами и сверстниками, детьми работавших в ПП-2 спецпоселенцев.

Поскольку Зелик был вверен всецело их попечению, то и его они притаскивали с собой, в какой-нибудь коляске, и выгружали в песочницу на детплощадке, а сами бежали с подружками по своим девчачьим делам. В ту же песочницу бабушка выпускала меня, и мы ползали вместе, строя песочные башни и катая пластмассовые машинки. Поэтому Зелика я помню столько же, сколько и себя.

Полное его имя было Зелимхан. Так звали чеченского абрека, прославившегося в девятнадцатом веке тем, что он в одиночку вел войну с царскими войсками уже после покорения Чечни, грабившим почтовые кареты и раздававшим награбленное бедным соплеменникам. Такой чеченский Робин Гуд. Абрек Зелимхан погиб, когда его предал кто-то из близких друзей.

Наверное, это банально, упомянуть о том, что имя человека определяет его судьбу. Но Зелик в чем-то повторил трагедию своего воспетого в народных песнях тезки.

Зелик погиб. И я не могу не сказать об этом сразу, сейчас. Ведь о чем бы я ни вспоминал, будь то наши детские игры или юношеские приключения, я вижу Зелика как бы через стекло, на котором панно, в красных и зеленых тонах, картина его смерти, и все приобретает другой смысл, другую окраску.

5. МИФ ОБ АНДРОГИНЕ

Динька жил не совсем в Шали. Динька жил в ПП-2, совершенно особой территории, огороженной и охраняемой, недоступной простым смертным. Как и положено божеству.

Я был, видимо, не простым смертным. Я говорил на языке богов — на русском языке, и сторож пропускал меня. Но только к нему. С самых первых дней лета я бегал к железным воротам и спрашивал у сторожа: «Можно»? И сначала сторож качал головой: «Твой Динька еще не приехал».

Он был мой, мой Динька, да, это всегда было так.

И вот, приходил день, когда сторож кивал мне на дверь в железных воротах: «Проходи». Это значило, что Динька уже здесь!

Связь между нами была для наших взрослых настоящим бедствием. «Динька приехал!» — эта мантра значила для моих родителей, что я буду выбегать из дома с утра, едва позавтракав, и возвращаться затемно, голодный, измазанный по уши, с ободранными локтями и коленками, но радостный, потому что нужно только поспать, переждать ночь, а утром — можно опять играть с Динькой. И бесполезно ругаться. «Зелик пришел!» — для Динькиных домашних это означало, что их чадо, не поев как следует, второпях натянув футболку и шорты, пропадает из дома на целый день, будет затевать почти всегда опасные и сомнительные игры, лазить со своим Зеликом по объекту где надо и где не надо, появляться только ночью и сразу заваливаться спать, даже не посмотрев телевизор.

Наши старшие практически не общались друг с другом, может, ревнуя своих детей, может, завидуя, а только кричали на нас, обе стороны, каждая в своем доме, но почти в унисон: «Да отцепитесь же вы друг от друга хоть на минуту! Что у вас там, любовь?»

А у нас и была любовь. И дружба. И соперничество. У нас было все. Нам больше никого и ничего не было нужно в целом мире. Мы вдвоем были тем самым андрогином, мифическим существом, цельным и совершенным, которое боги разделили на две части из зависти и из ревности. Но каждое лето мы воссоединялись, и плевать мы хотели на всех богов.

В том мифе из разделенного андрогина появились мужчина и женщина, но почему? За всю свою жизнь, познав сотни женщин, я не нашел ни одной, чьи выпуклости так же входили бы в мои впадины, а впадины — принимали выпуклости, чьи кабели так же присоединялись бы к моим портам, с кем я сливался бы так просто и легко в одно, неделимое, как сливались мы, я и Динька.

6. ГОРОД БОГОВ

Теперь мне очень важно восстановить все, в подробностях. Воскресить свою память, продлить свое прошлое в настоящее, в будущее, собрать и склеить осколки. Ведь я еще хочу жить, я так хочу жить! А жизнь — это подробности.

Итак, объект ПП-2 был совершенно особым местом. Как ни старались его замаскировать, я думаю, и с воздуха он был легко различим. Прямоугольный остров порядка и гармонии среди живого хаоса чеченского села. Вычерченные дорожки, ухоженные кусты, плановая геометрия построек. Воссозданный в миниатюрном размере ландшафт даже не российского, а какого-то европейского местечка. Спецпоселенцы должны были чувствовать себя здесь особенными и по-особенному.

А для нас, детей, ПП-2 был идеальным местом для игр. Здесь было все. Детплощадка с крепкими, на стальных трубах, качелями: можно раскрутиться на полный оборот, сделать «солнце» — а как иначе готовить себя в космонавты, привыкать к перегрузкам? Лужайка для игры в бадминтон. Заасфальтированные дорожки, сходящиеся на правильных перекрестках, чтобы не просто гонять на самокатах и велосипедах, а изображать дорожное движение. Горка, строения гаража, деревья — многообразная местность для игр в прятки, в казаки-разбойники и в войнушку по самым причудливым сценариям. Освещаемая ночная беседка перед домом, чтобы мы резались в карты или рассказывали друг другу на ночь страшные истории.

И зря родители так убивались, что нас не загнать на обед. Какой обед, зачем? ПП-2 давал нам все, что нужно. Не отрываясь от игр, можно было утолить голод плодами сливы, алычи, яблоками, грушами, айвой, черешней, малиной, смородиной, клубникой. Или испечь в костре картошку. Застрелить, ощипать и поджарить голубя. Ведь так гораздо интереснее, чем есть с тарелки под присмотром взрослых.

И взрослые не могли нам помешать. Днем почти все взрослое население ПП-2, кроме сменного сторожа у ворот да садовника, было «под горкой», выходя только на короткий обеденный перерыв. И мы были полновластными хозяевами всей надземной части стратегического объекта. Они, титаны, трудились под землей, мы, боги, играли на солнечном свете. Ведь так и должно быть, правда?

ПП-2 был нашим городом, городом богов, городом детей.

7 ИГРЫ

В самом деле, чем мы занимались дни напролет? Мы играли.

Нет, не вдвоем. В ПП-2 было много детей, если того требовала игра, мы делились на две партии, в одной был Динька, в другой я. Иначе игра не имела смысла. Выходит, мы все же всегда играли друг с другом, я и он.

И были игры для дня и для ночи, вернее, для вечера, так как поздней ночью нам уже не давали играть, мы должны были идти домой. Но южные вечера темны оглушительно, вязки как самая черная ночь, поэтому: игры для дня и игры для ночи.

Для дня: войнушки, бадминтон, футбол, государство (мы печатали свои деньги, издавали газеты и назначали друг друга на разные звонкие должности).

Для ночи: прятки, «красное знамя», «казаки-разбойники», бильярд, карты, страшные истории. Например, для игры в «красное знамя» брались два красных цветка, гвоздика и роза (они срывались с кустов и цветников, изобиловавших вдоль дорожек). Эти цветки и олицетворяли знамена. Играющие разделялись, соответственно, на армию роз и армию гвоздик. «Знамена» прятались в секретном штабе. Очерченная для игры территория делилась строго пополам. Для победы в игре надо было узнать, где находится штаб и знамя соперника и выкрасть его. Но, проникнув на чужую территорию, игрок рисковал быть плененным: о местонахождении символа узнавалось от пленных, которых можно пытать, заламывая руки или заставляя поедать кислую зеленую алычу. Попавшие в плен соратники освобождались: для этого спасателю достаточно было прикоснуться к пленному. Но если быстрее успевали прикоснуться к спасателю, то и он оказывался плененным.

Был целый свод правил, для каждой игры, о, память моя слаба, теперь мне не вспомнить, но в каждой игре была своя цельная и несокрушимая логика.

И только мы, я и Динька, могли остановить игру или изменить правила. Ведь этот мир был придуман нами, для нас самих и всех остальных.

Устав от игр, мы собирались, чтобы рассказать друг другу истории. Все пересказывали прочитанные в книгах, увиденные в фильмах, услышанные от других страшные истории — например, о каннибалах, которые делали пирожки с человечиной или про «черный-черный гроб». Но самые интересные истории рассказывал Динька. Его еще нужно было упрашивать. Немного поломавшись, он начинал повествование о своих героических деяниях. Ведь он был богом, ему было положено совершать сверхчеловеческие поступки. И он рассказывал. Как летал в космос с инопланетянами, как проплыл под водой по Волге и Каспийскому морю на сконструированной из бочки и стиральной машинки подводной лодке, как в Безмеине он сражался с конницей туркменов, только это была не конница, а ишачница, ведь туркмены, это все знают, ездят на ишаках. А у Диньки был стреляющий гвоздями пулемет, из которого он стрелял по ишакам и по их диким наездникам. Динька рассказывал обо всем обстоятельно, с подробностями и заверениями, что «все так и было, а если не верите — спросите у… (называлось имя, фигурировавшее в описании очередного подвига), хотите — я дам его адрес в Безмеине».

А мы верили. Я и сейчас верю.

8. ПРОРОК

Итак, были титаны, наши родители, проводившие свои дни под землей, и были мы, боги. А были люди, они жили за стенами и разговаривали на чужом, непонятном языке. Они вообще жили по-другому, по-своему, хотя предполагалось, что подвластны богам и титанам.

И был Зелик, как проводник между мирами. Он жил в том, чужом мире и приходил играть с нами, в мире нашем. Он разговаривал с нами на нашем языке и с ними на их гортанном наречии.

Я всегда думаю о Зелике, как о пророке. Может, только как о пророке наоборот. Ведь люди называют пророком того, кто приходит к ним с вестью от богов. Но как они назовут того, кто несет богам весть людей?

Но и оставив то, что он был из другого мира, Зелик был пророком, он говорил странные вещи. То, что он нигде не читал, то, что ему никто не рассказывал. Он говорил, что у всех: богов, людей, титанов и даже у ласточек — одинаковые души. И есть еще Большая Душа, одна для всех. И все души, они такие же, как Большая Душа, только маленькие. И это знание равнозначно счастью. А в школе нас учат всяким глупостям: математике и правописанию. Зачем нас чемуто учить? Ведь мы уже и так все знаем. Нам нужно только вспомнить. Мы все знаем, где-то внутри, и теорему Пифагора, и расстояние до ближайшей звезды, и, главное, что такое счастье. Но чтобы вспомнить, мы должны посмотреть на Того, Другого, Который в нас. А когда мы посмотрим, мы вспомним, да нет, мы поймем, что ничего и никогда не забывали, и не были ни титанами, ни богами, ни взрослыми, ни детьми, ни министрами, ни сторожами, ни кошками, ни ласточками, ни мальчиками, ни девочками, ни русскими, ни чеченцами.

Просто такая была игра.

9. БЕЗМЕИН

Что я знал о жизни Диньки в те девять месяцев, когда он был далеко от меня? Я ничего не знал. С одной стороны, тот, далекий край, Туркмения, был царством тепла и света: да, так было положено, Динька, летнее божество, должен был улетать в теплую сказочную страну, туда, где зимует лето. С другой стороны, ее неизвестность, потустороннесть: и так тоже должно было быть, ведь каждую осень божество цветения и жизни отправляется в обитель смерти. И даже название города — Безмеин — в этом слове мне всегда слышалось «бездна». Или — «бездна змей». А еще — «без имени». Ведь нет имени у того места, где обитают мертвые, мы можем назвать его только отрицательно, как не-то и не-это, другое. И у мертвых тоже нет имени.

Тайна была и в рождении Диньки. Так всегда с божествами, их происхождение — загадка, миф. Мама у Диньки была, а вот отца не было. Как может не быть у человека отца? Но у Диньки его не было. Муж его матери, тихий и спокойный инженер, приходился ему отчимом.

Я знал от своих родителей, что Динькина мама забеременела в Шали от одного чеченца, они даже называли имя. Но жениться на ней этот чеченец не стал и даже знать не хотел ничего о своем сыне.

10. ОТЕЦ

Я создаю все заново, склеиваю, собираю. И иногда мне светло и спокойно. А иногда больно, очень больно, я даже не хочу думать об этом, не хочу вспоминать. Но я должен. Иначе мне не найти себя, не выстроить, не собрать целиком.

Отец. Почему ты бросил меня, отец? Ведь ты и я — это одно, так должно быть, а ты бросил. Нет, не бросил, ты даже не знал, что я есть, ты не хотел этого знать, тебе это было не интересно. Почему, почему так, отец?

Из-за тебя, отец, у меня нет и не было в душе ни одного согретого уголка, только холод, только обида. Из-за тебя я стал ненавидеть свою мать. Потому что это она во всем виновата, она шлюха, блядь, она поебалась с каким-то мерзким ублюдком, с тобой, отец, у нее было бешенство матки, а мозгов не было, ни мозгов, ни чести. У нее не достало мозгов даже вовремя сделать аборт.

А потом она вышла замуж, за тряпку, за бессловесного раба, она родила ему другого сына, а я, я всегда был лишним. И я люблю своего единоутробного брата, видит Бог, я готов порвать всех, кто осмелится уронить с его головы хоть волос. Пусть он даун, у него заячья губа, он дистрофик, но он мой брат и я люблю его. А мать ненавижу. И не мать она мне. Как и ты не отец.

Я не был вам нужен, никогда не был нужен. Я смотрю «психологические драмы» голливудского производства, там одна и та же история, какой-нибудь маньяк или просто неудачник, годы спустя все сетует: «Папа, почему ты не приходил на мои бейсбольные матчи?» А я, как я могу сетовать, на что? Какие матчи, какой бейсбол, ты забыл обо мне сразу, как только спустил свое поганое семя в вонючую дырку моей матери. Я не был нужен тебе, ты только хотел разрядить свой пистолет, грязный ублюдок.

И матери я не был нужен, она бросила меня на дедушку с бабушкой, а сама уехала в Туркмению и там вышла замуж. А потом стала забирать на 9 месяцев, но зачем? Хотела, чтобы у нас была семья? Какая семья, я ненавижу вас, и тебя, и мать, и ее мужа.

Если и была у меня семья, то только дедушка с бабушкой, они меня любили, особенно дед. О, если бы он был моим отцом! Если мне было суждено родиться из проклятой утробы своей матери, то уж лучше бы он, дед, выебал мою мать, свою дочь. Тогда бы у меня был настоящий отец. Но он не выебал, а выебал ты, подонок, и у меня нет отца, был только дед. Когда дед умер, у меня никого не осталось.

А эта тварь забрала меня в свой Безмеин, чтобы у нас была семья. Лучше бы она сдохла, вместе со своим бескостным мужем, а не дедушка.

Кем была для тебя моя мать, отец? Просто русской сучкой, блядью, проституткой? Ведь ты чеченец, ты, наверное, был горд этим, был, потому что я надеюсь, что тебя убили, вас убивали, всех, и так было надо. Русские женщины — проститутки для вас. Она была дурой, молодой учительницей, приехавшей по распределению в шалинскую школу. А ты говорил ей красивые слова, вы умеете красиво говорить, шакалы. Потом выебал и пнул ногой под жопу, а еще рассказал своим друзьям, чеченцам, и вы забавлялись этой историей, как ты, джигит, соблазнил русскую сучку.

Где же твоя честь, отец? Вы, чеченцы, гордитесь своей честью, своими обычаями, уважением к женщинам. Вы не позволяете себе даже прикоснуться к руке девушки, если не намерены взять ее в жены. На свиданиях вы целомудренно стоите в нескольких метрах друг от друга, так, что едва можно слышать голос. Любую девушку вы зовете «красавицей», любую женщину «матерью», а если разводитесь — то забираете своих детей, не оставляете их женщине. Но это только среди своих. Русские для вас вне закона, с ними можно делать все, что захочешь, обманывать, убивать, ебать. Таков ваш обычай. Вы лицемеры и подлецы.

И я ненавижу тебя, я ненавижу себя, за то, что во мне течет твоя кровь и кровь твоего народа, будьте вы прокляты!

11. БАСТАРД

Мы были одним целым, подходили друг другу во всем, мы понимали друг друга. Значит ли это, что мы никогда не ссорились? Нет, мы ссорились. Однажды даже случилась война.

Начиналось с мелочи. Я не помню, с какой. В чем-то не сошлись, о чем-то поспорили, стали говорить друг другу обидные слова. И когда злость уже кипела, переливала через край и у нас, мальчишек, не хватало желчи, мы вспомнили то, что слышали от взрослых. У взрослых больше яда, больше ненависти и отвращения — и мы позаимствовали все это у них.

Динька, состроив гримасу презрения, сказал: «Закрой свой рот, ты, вонючий чучмек, чурка!»

Гнев начал подниматься во мне, откуда-то снизу живота, но «месть — это блюдо, которое надо подавать холодным». У меня было оружие для контрудара. Поэтому, подбоченившись и сплюнув наземь сквозь зубы, я криво усмехнулся и спросил: «Значит, я чурка? А ты тогда кто?»

«Я русский!» — ответил Динька.

Я выдержал небольшую паузу, предвкушая удачный удар, понимая, как больно я сделаю Диньке. И сказал: «Ты хоть знаешь, кто был твой настоящий папа? Твой папа был чеченец, значит, и ты чеченец. У меня тоже мама русская, а папа чеченец. Но мой папа любит меня и мою маму, а твой отец обрюхатил твою мамашу и бросил, а ты ему не нужен! Ты выблядок, вот ты кто!»

12. ВОЙНА

Моя мать никогда не рассказывала мне об отце. Я узнал о том, кем он был, от Зелика, во время ссоры. Это было обидно, но я сразу понял — то, что он говорит, правда. И от того мне было еще обиднее и больнее. Я до крови закусил губу и еле сдержался, чтобы не расплакаться. Потом топнул ногой и сказал Зелику: «Не приходи сюда играть! Мы больше не дружим с тобой!! Война!!!»

«Война!!!» — повторил Зелик и тоже топнул ногой. Мы развернулись друг к другу спинами и пошли прочь, каждый в свою сторону, я — к беседке перед домом, Зелик — к выходу в железных воротах.

В беседке я немного поплакал. Потом пошел домой, молча поужинал и сел смотреть телевизор. Когда мама отправила меня спать, я ушел в свою комнату, но долго не мог заснуть. Сначала я думал об отце. Потом стал гнать эти мысли прочь; я решил действовать.

Утром, после завтрака, когда все дети ПП-2 вышли играть во двор, я объявил чрезвычайное собрание. «А где Зелик?» — спросили меня. Я ответил, что Зелик оказался гадом и предателем, он за чурок, которые живут за стеной, поэтому мы поссорились, и я объявил войну Зелику и всем его чуркам. Дети встретили известие о войне с восторгом. Видимо, они думали, что это еще одна, новая и интересная игра. Ведь мы с Зеликом всегда придумывали игры.

Сразу наметили план боевой операции: первое сражение устроим у запасных, пожарных ворот. Там нет сторожа, к тому же они выходят как раз на улицу, где живут Зелик и его друзья чурки. Мальчики вооружились рогатками, набрали полные карманы камней. Трех девчонок назначили подносить боеприпасы и перевязывать раненых. Кто-то притащил из дому настоящую аптечку, с бинтами, зеленкой и йодом.

Когда все было готово, отряд выдвинулся к пожарным воротам; стрелки заняли позиции на деревьях, воротах и стене. Я засвистел и крикнул: «Зелик!» Противники появились внезапно, со стороны двора Зелика и сразу кинулись в атаку, на ходу швыряя камни. Один камень попал в голову сидевшему на дереве Сереже, он свалился с ветки, громко заплакал и прикрывая рукой окровавленный лоб, побежал домой. Тогда и мы все послезали со своих мест и бросились врассыпную, не дожидаясь, пока придут родители Сережи и нам всем попадет.

Армия чурок ликовала. Из-за стены доносилось: «Вурррооо! Русы-трусы, русы-трусы, русы-трусы!»

Про Сережу мы все дружно наврали взрослым, что он упал и ударился головой об асфальт, но больше никто из детей ПП-2 идти на войну не хотел.

И потянулись неинтересные дни. Без Зелика ни одна игра не клеилась. Без него лето перестало быть летом, каникулы потеряли смысл. И я скучал. Признаюсь, я скучал по нему.

Тогда я взял белую тряпку и снова пошел к пожарным воротам. Привязал тряпку к палке, залез на верх ворот и стал свистеть. Зелик играл на улице с соседскими мальчиками. Увидев меня с белым флагом, чеченские дети завопили: «Рус-трус, рус-трус! Сдаваться хочешь?»

Я заорал: «Предлагаю мир! Мне надо поговорить с Зеликом». «Не будем с тобой говорить, русская свинья! Не нужен твой мир. Ты трус, как все русские!» — кричали дети. И еще что-то по-чеченски, наверное, оскорбительное или смешное, так как при этом они громко хохотали.

«Мне надо поговорить с Зеликом!» — повторил я. В кучке пацанов произошло замешательство. Видимо, Зелика отговаривали. А он молчал и не знал, как ему поступить. Потом все же отделился и подошел к воротам: «Ну, говори».

«Зелик, давай помиримся. Приходи к нам играть».

Чеченские дети услышали мои слова и начали наперебой говорить что-то Зелику. Зелик постоял молча, потом развернулся и ушел к себе домой.

Но на следующий день, уже утром, Зелик пришел в ПП-2, и мы снова играли вместе.

13. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Узнав от меня о своем настоящем отце, Динька объявил войну. С этим известием я пришел к ватаге соседских мальчишек. Девять месяцев в году я играл с ними, но на три месяца, каждое лето, оставлял их компанию и пропадал в ПП-2. Естественно, меня осуждали за это: «Что, опять с русскими идешь играть? Динька приехал, и друзья больше не нужны?»

Возвращение блудного сына национальное окружение приняло с удовлетворением. Без колебаний была поддержана идея войны с русскими детьми из ПП-2.

Победа в сражении у пожарных ворот была одержана нами так легко, что это даже не интересно. Но настоящая схватка началась позже, когда Динька предложил мир и пригласил меня снова приходить играть в ПП-2. Эта схватка происходила, конечно, внутри меня. С одной стороны, была обида на Диньку, да и чеченские пацаны снова сочли бы меня предателем, променявшим их на русских. С другой стороны, он был мне нужен, Динька. Я тосковал без него, и мне очень хотелось с ним играть, как прежде.

На следующий день я пошел в ПП-2. Однако уже не пропадал там с утра до вечера каждый день, как раньше. Я стал чаще играть и с соседями. Так я учился жить на две страны, на два мира.

А с Динькой мы больше не говорили об этом. Никогда не говорили. Ни о чурках и русских, ни об его отце. Наверное, зря. Просто тогда я не смог бы ему всего объяснить, не нашел бы таких слов. Если бы я смог поговорить с ним сейчас, я бы постарался. Но он уже мертв, поэтому только в своем уме и памяти я могу к нему обратиться.

Динька, нельзя считать людей варварами, дикими, бескультурными, чурками только потому, что их культура отличается от твоей. С их стороны и ты выглядишь дикарем. Надо понять, что люди разные. У каждой нации своя история, свои традиции, свой язык. Русские называли иностранцев «немцами», то есть немыми, так как им казалось, что если человек не говорит на их языке, значит, он вообще не умеет говорить и все равно что немой. Это и есть психология дикарей, каждое племя первобытных людей считало собственно людьми только себя, а других — нет. «Ад — это другие». От того самоназвания многих народов обозначают простым словом «люди». Например, нохчи, от нах. Позже появилось «вайнах», наши люди. То есть другие — они тоже люди, хотя и чужие. Хотя бы какое-то движение вперед.

У дикарей обычаи и ограничения распространяются только на соплеменников, а инородец всегда вне закона. С ним можно поступать как угодно. Это и есть дикость, варварство. И те чеченцы, которые считают, что должны быть нравственными только в своем кругу, а с чужими можно быть распущенными и жестокими — они лицемеры, подонки, они не понимают законов гор, обычаев своего народа. И те русские, которые презрительно именуют иноплеменников «чурками», или еще как-нибудь, которые считают, что чеченцы — вне закона по определению, и их можно и нужно убивать, истязать, как вздумается — самые худшие из первобытных дикарей, настоящие чурки.

А твой отец… Я не должен был говорить тебе о нем так, прости меня. Но и ты, ты тоже мог понять, хотя бы постараться понять. Это не вина твоя, не позор. Просто судьба, испытание. В Коране сказано, что Аллах не посылает человеку такого испытания, которого тот не смог бы вынести. Ты сильный, Динька, ты всегда был сильным, поэтому Аллах подвергал тебя суровым испытаниям, ведь ты мог преодолеть все и сохранить в сердце чистоту и любовь.

И, знаешь, мы все как ты. Все люди, они не знают, кто их отец. Мы знаем только свою мать — вот она, эта земля, эта природа, ее можно видеть, слышать, трогать руками. Но никто не видел отца. А когда мы узнаем, внезапно, как ты, кто он, то оказывается, что мы — одной крови. Мы все одной крови. Мы братья.

14. СОЛНЕЧНАЯ СТРАНА

Как я жил в Безмеине девять месяцев в году, от одних летних каникул до других? Обыкновенно, как жили все дети в СССР. Ходил в школу, занимался в спортивных секциях. Я увлекался вольной борьбой, потом самбо и фехтованием.

Безмеин был обыкновенным русским городом, хотя и находился в Туркмении. Большинство населения составляли русские, поселенные здесь, чтобы работать на большой электростанции и промышленных предприятиях. Жило в городе и немного туркменов, с нами учились их дети, но городские туркмены были обрусевшими. Настоящие туркмены жили в сельской местности. Иногда они приезжали в город и, в своих ярких халатах, с головами, обмотанными тряпками, на ишаках, выглядели так, как будто сбежали с карнавала или съемок кинофильма по мотивам восточных сказок.

Иногда мы с пацанами, увидев на улице такого алибабу, забрасывали его булыжниками. Он слезал с ишака, громко ругался на своем языке и гнался за нами, закрывая руками голову от летящих камней.

А на праздниках в школе, когда разыгрывался сюжет «15 республик — 15 сестер», в туркменскую национальную одежду наряжали темненькую Риту, хотя она была еврейкой.

Безмеин был новым, красивым городом. С белоснежными многоэтажками, широкими прямыми проспектами, фонтанами и парками, кафетериями и кинотеатрами. И жизнь в нем была современной.

Мы рано взрослели. В пятом классе я уже целовался с подружками взасос, а в седьмом девушка с соседней улицы завела меня в подвал, раздела и сделала мужчиной.

В Шали все было по-другому.

15. БЕЗУМИЕ

что-то стало меняться, сначала незаметно, исподволь. Потом все реальнее, тверже. Во мне поселилась другая сила, она рвала меня изнутри, тянула вверх мое тело, прорывалась угрями на коже.

Приехав на очередные каникулы, Динька стал рассказывать уже не о том, как он летал в космос или плавал на подводной лодке. Теперь темой его подвигов были девушки, которые, если верить его словам, десятками признавались ему в любви и хотели сделать с ним «это». Об «этом» Динька рассказывал скупо, хотя всем нам, особенно мне, так хотелось деталей, подробностей. Но он, пространно описав предысторию события, в самом интересном месте ограничивался фразой, вроде: «ну, тогда я тоже снял штаны и выебал ее». Мы и верили, и не верили. Ведь все это для нас было даже фантастичней, чем полеты в космос.

Но сомнения развеялись еще через год. Изменилось не только время, наш возраст и то, как мы видели мир. Изменился сам Динька. Стало слишком очевидно, кто он…

Еще пару лет назад — угловатый мальчик, со смешными оттопыренными ушами. Теперь земной бог, настоящий Аполлон. Благородный профиль, безупречно сложенное тело, всегда загорелая и манящая кожа, к которой так хочется прикоснуться, а уши прикрыты черными вьющимися волосами.

Взрослые уже не запрещали ему выходить за стены ПП-2, и мы гуляли по всей округе. Это стало настоящим бедствием для окрестных девушек. Увидев Диньку в первый раз, они замирали и так стояли несколько минут, бесстыдно пожирая его глазами. Дальше было настоящее коллективное помешательство. Сарафанное радио распространило сведения о том, кто этот красавец, где он живет, как его зовут. Девушки стекались чуть ли не толпами. Завидев Диньку, еще издалека без всякого стеснения орали: «Денис!» Пользовались любым поводом, чтобы пообщаться с ним. Эпидемия принимала все более тяжелые формы. И вот уже пошли откровенные признания в любви. Причем чувство ревности этим девушкам было, похоже, не знакомо. Они могли прийти вдвоем, втроем, вчетвером, с подругами или сестрами. Все искренне и с выражением произносили твердо заученную по-русски фразу «Денис, я тебя люблю!» и при этом звонко смеялись. И никто не смущался, как будто бы речь шла о чем-то совершенно обыкновенном и естественном. Динька улыбался в ответ, соблазнительнейшей из улыбок, обнажая два ряда ровных и белоснежных зубов, отпускал комплименты на грани фола, назначал свидания.

И я, и все юноши нашей округи были просто в шоке. Уж такого мы точно не ожидали от своих скромных чеченских девушек. Встречаясь с нами, они опускали глаза, из них слова было не вытянуть, а уж пригласить на свидание в уединенном месте — об этом мы и думать не могли!

Но для них Динька был другим, он был вне закона. С ним было можно все, чего нельзя с нами, и они были готовы. Я уверен, что, предложи Динька кому-нибудь из них переспать с ним сразу, с первой встречи, едва ли кто отказался бы. Но Динька не давался им так просто. Он очаровывал, мучал, обольщал и… все. Оставлял их на полпути.

Мне кажется, что он мстил. Хотя кому и за что?

16. НА ТОКУ

В одни из летних каникул Зелик сказал, что пойдет работать в совхоз, на ток, в ночную смену. Заработать денег на одежду и обувь к учебному году, натаскать зерна для домашней живности. Вся местная молодежь, лет с четырнадцати-пятнадцати, летом работала в совхозе. Зарплата была маленькая, но зато позволялось после смены унести с собой сумку с пшеницей, кукурузой или даже семечками подсолнуха. Вернее, не совсем позволялось, через проходную зерно было не вынести, и даже у тайного лаза несунов иногда поджидал старый дедушка сторож, заставлявший нести ворованное обратно и высыпать в элеватор. Но в целом на это смотрели сквозь пальцы. Иначе никто не стал бы работать.

Ни денег, ни тем более зерна мне не требовалось. Мать и отчим и так одевали меня в самую модную одежду, скота и домашней птицы мы, конечно, не держали, живя в благоустроенной по-городскому квартире в четырехэтажном доме. Но оставаться одному в ПП-2 было скучно. И я упросил бабушку, чтобы она разрешила мне пойти работать с Зеликом.

Зелик все устроил через своих знакомых. Официально работать можно было только с 16 лет, но вместо нас в ведомостях заработной платы оформляли каких-то других людей, совершеннолетних. Так делали все в округе. Без детского труда совхозу было бы не потянуть битву за урожай.

Совхозный ток представлял собой заасфальтированное волнами поле, элеватор, склады и цех по производству травяной муки. Мы работали на погрузчиках, самоходных установках с конвейерной лентой, загружая в машины зерно, золотыми барханами уложенное под открытым небом. Когда собирались тучи, мы накрывали барханы брезентом, а после дождя сушили зерно, пересыпая барханы погрузчиком.

Заборная лента погрузчика уже бархана, поэтому приходилось часами махать деревянной лопатой, подкидывая к ленте осыпающееся с краев зерно. Иногда нас отправляли на элеватор или ссыпать травяную муку в мешки. Работа была тяжелой. Но на току было весело.

Все это больше напоминало праздник, чем трудовые будни. У чеченцев в Шали не было дискотек или клубов. А здесь каждый вечер собиралась вся окрестная молодежь, и парни, и девушки. Ночная смена начиналась в четыре пополудни и заканчивалась в час ночи. И всю дорогу из магнитофона в тракторе хрипела громкая музыка: «Ласковый май», «Мираж» или «Modern Talking». По ходу работы мы разговаривали, перебрасывались шутками, знакомились. Девчонки кокетничали. Парни распускали хвосты.

А в перерывах можно было упасть на золотой бархан где-нибудь подальше от гремящей сельхозтехники и лежать, смотря в звездное небо.

На току я впервые подружился с другими чеченскими парнями, кроме Зелика. Хотя произошло это не сразу, сначала пришлось несколько раз подраться.

17. ПОЕДИНОК

И вот, девушки нашей округи уже познали сладость общения с божеством. Но парням только предстояло узнать Диньку. Это случилось еще через 9 месяцев, когда Динька пошел вместе со мной работать на ток.

Чеченцы приняли чужака в штыки. Было достаточно уже того, что он не наш, он русский, а тут еще почти все девушки не сводили с него глаз. Поэтому было решено, что Диньку следует поучить. Я знал, что вставать в оппозицию бесполезно и соблюдал нейтралитет. Учить Диньку должен был Бислан Сабиров, из семьи пришлых, кабардинцев, старательно стремившихся очечениться. Сабиров был старше и меня, и Диньки, раньше он дрался со мной, и чаще всего побеждал. Теперь настала очередь моего друга.

Не прошло и нескольких смен, как Сабиров придрался к Диньке, наговорил ему обидных слов и так устроил повод для драки. Драться вышли за ток, к старым комбайнам.

Диньке хватило нескольких минут, чтобы завалить задиру и блокировать его болевым приемом. Динька был очень спортивен, физически развит. Знал приемы самбо, обладал силой, гибкостью и быстрой реакцией. Толпа парней зрителей констатировала победу Диньки и стала смеяться над Сабировым. Бислан пообещал, что возьмет реванш завтра.

И так продолжалось смену за сменой. Поединки чужака с Сабировым стали штатным развлечением. Динька демонстрировал разнообразные приемы, укладывал соперника, показывал удушения и другие хитрости самообороны. Но никогда не бил побежденного.

И все же симпатии зрителей, кроме меня, конечно, были на стороне Бислана. Победу Диньки встречали недовольными возгласами и все ждали, когда кабардинец возьмет реванш. И он взял реванш. Это должно было случиться, просто по закону вероятности. Однажды Динька, делая сложное движение, не заметил валявшейся в траве железки от комбайна. Он вывихнул ногу и упал. Тут же Сабиров навалился сверху и стал кулаком наносить удары по его лицу. Динька был почти без сознания от боли в ноге, от сыплющихся тычков в лицо и не мог достойно сопротивляться. Я потребовал остановить схватку. Парни подождали, пока Сабиров не превратил лицо Диньки в кровавое месиво и, наконец, оттащили его. Все, объявили они, бой закончен, русский побит.

Но… все уже повернулись к нам, к Диньке и ко мне, помогающему Диньке подняться, спиной и расходились, как…

Вдруг, неожиданно для всех, Динька, собрав остаток сил, оттолкнул меня и сказал, с трудом шевеля разбитыми в кровь губами: «Я не побит. Я буду дальше драться». Вся свора в изумлении оглянулась. Сабиров, хвастливо посмотрев на парней, подошел к Диньке. Он сделал обманное движение руками, Динька попытался выставить блок и получил удар ногой, с размаху, между ног. Динька согнулся от боли, и Сабиров нанес еще один удар ногой, по голове. Динька упал. Ватага злобно хохотала.

А Динька опять встал, еле держась на ногах, попытался принять стойку и знаком показал, что дерется дальше. Сабиров быстро приблизился, ударил его кулаком в живот, и головой в лицо. Диньку скрючило. Сабиров схватил его за волосы и несколько раз приложил коленом, а потом отбросил на траву.

Динька встал, медленно, боком, сжал кулаки, поднял их к разбитому лицу и что-то произнес, кажется, «давай, гад». Я больше не мог на это смотреть, я бросился вперед и встал между Сабировым и Динькой: «Все, хватит! Если хотите, пусть Бислан теперь дерется со мной».

Самый старший из наших парней, Адам, подошел ко мне и сказал: «Это не твое дело. Он хочет драться, пусть дерется. Все по-честному, один на один. Когда будет надо, будешь драться ты». Меня оттащили, а Сабиров нанес Диньке еще несколько ударов, но уже шутя, вполсилы. Забежал сзади и ударил Диньку ступней по ягодицам. А Динька внезапно обернулся и сделал красивый мах правой ногой, попав Бислану прямо в челюсть. И, не удержавшись на одной ноге, сам рухнул и уже не мог подняться. Бислан завыл и бросился было на лежащего Диньку, но тут Адам строго крикнул ему: «Стой!»

Динька лежал на траве, Бислан стоял, держа рукой выбитую челюсть, вся компания стояла кругом и смотрела на происходящее в полном недоумении. «Это какой-то странный русский. Я был в армии, многих видел. Таких русских я не видел. Русские так не дерутся», — высказался Адам.

«А кто вам сказал, что он русский?» — это произнес я, и все уставились на меня с непониманием. Я продолжил: «Он не русский. Его отец Бачаев Аслан, из нашего тэйпа, Эрсной. Просто Динька живет в Туркмении, с матерью, и чеченского языка не знает. Бачаев не женился на его маме. Динька сын чеченца и чеченец, настоящий чеченец, не то, что некоторые, приехавшие из Кабарды и выучившие чеченский язык, но не знающие настоящих чеченских обычаев и бьющие того, кто упал. Динька наш тэйпан вош, брат».

«Почему ты не сказал нам этого раньше?» — спросил Адам.

«Раньше вы бы не поверили», — ответил я.

Мы говорили по-чеченски, и Динька ничего не понял. Адам сам подошел к нему, помог подняться, крепко сжал его руку и обнял, прикоснувшись своей щекой к его щеке.

«Извини, Денис. Ты наш брат и теперь, если что, только скажи нам. Мы всех за тебя убьем». Это Адам сказал по-русски. Потом обернулся и начал говорить снова по-чеченски, обращаясь к Сабирову: «А ты вали отсюда, кабардинская собака. У тебя нет благородства, в честном бою победить не можешь, только и умеешь, что лежачего бить. Кто вы, Сабировы, тут такие, чтобы поднимать руку на наш тэйп? Тъэбяхкин нах, пришлые люди. Бросили землю отцов, могилы предков, кочуете как цыгане. Уходи от нас».

18. ЯБЛОКО ОТ ЯБЛОНИ

Это лето, когда мы с Зеликом вместе работали на току, было нашими последними каникулами. И я, и Зелик пошли в школу с 6 лет и в 16 уже заканчивали 10 классов. Зелик учился на одни пятерки, родители готовили его к поступлению в городской вуз. Меня учеба никогда не интересовала, мне нравилось заниматься спортом. Поэтому моя успеваемость была едва удовлетворительной, и институт мне не светил.

В тот, выпускной год, я впервые приехал в Шали зимой, на каникулы. Так как летом приезжать уже не собирался. Зелика не будет, да и у меня начнется другая жизнь.

И вот отзвенел последний звонок. Мне было все равно, куда идти учиться дальше, и я подал документы в ПТУ, где учили на электрика. Зелик поступил на юридический факультет Ростовского университета. Об этом я узнал из его письма. Тогда, зимой, мы договорились переписываться. Я продолжал заниматься спортом, участвовал в квалификационных соревнованиях, получил кмс по вольной борьбе.

А в 17 произошло вот что. Одна из девушек, с которыми я встречался, забеременела. Дурочка, она даже мне ничего не сказала. Ее положение стало явным, и аборт делать было поздно. К моей матери пришли ее родители. Я все понял, столкнувшись с ними в дверях нашей квартиры. Только я зашел, как мать раскрыла на меня свою пасть и стала орать про то, что я гадкий блядун и другие мерзости.

Но я остановил ее. Я сказал, что, мама, яблоко от яблони недалеко падает, так ведь ты думаешь? Какой был мой папаша, такой и я, так выходит? Так вот хрен вам всем. Я женюсь на этой девушке и мне наплевать, что ты по этому поводу думаешь.

Едва мне исполнилось 18, мы зарегистрировали брак. Стали жить вместе с ее родителями, которые вскоре стали хорошо ко мне относиться и заботились о нас, молодых, безработных и безденежных. В положенный срок у меня родилась дочь. И был призыв. Никаких отсрочек я добиваться не стал и ушел служить в армию, оставив жену и ребенка на попечение тестя и тещи. У меня была мечта служить в Псковской воздушнодесантной дивизии. И эта мечта исполнилась: приняв во внимание мою отличную физическую подготовку, меня взяли в десант.

Служба проходила, в общем, хорошо. Первые полгода было тяжело, как всем. Но зачмырить себя я не дал. А когда сошелся с парнями с Кавказа, которые признали меня своим земляком, вопрос о моем статусе даже в условиях дедовщины больше вообще не стоял. Мне нравились постоянные физические нагрузки и строгая дисциплина. А еще атмосфера настоящей мужской дружбы.

Приходили письма от Зелика, он рассказывал о своей студенческой жизни, я отвечал, писал о том, как служу. Первое время мы писали друг другу часто, потом все реже, но надеялись встретиться, когда закончится срок моей службы. Один раз я съездил в отпуск домой, в Безмеин, к жене и дочери.

И настал долгожданный дембель. Старшим сержантом, десантником, отличником боевой и физической подготовки я поехал в Туркмению. Но нашел там уже совсем не то, что оставил два года назад.

За это время придурковатый пьяница и его хитрожопые еврейские советники развалили Советский Союз. Туркмения стала независимым государством Туркменистан. Безмеин наводнили туркмены, самые настоящие, алибабы. И даже наши, городские туркмены стали вести себя совсем по-другому. Враз отучились понимать русский язык. Русских выживали из города. Устраивали погромы, избиения. Увольняли с работы. Стало невозможно никуда устроиться, и я не стал продолжать бесполезную учебу в ПТУ, которое уже даже как-то переименовали.

Мы с другими русскими парнями несколько раз задавали трепку этим погонщикам ишаков, но все заканчивалось тем, что нас бросали в КПЗ милиционеры, уже сплошь туркмены. Мы не могли изменить положения вещей. Русские уезжали, семьями, целыми поездами. Даже продать квартиру было практически нереально. Туркменские покупатели приходили и давали унизительно маленькую цену, а когда мы не соглашались, повторяли: ну, как хотите. Все равно уедете, и мы заберем квартиру даром.

России было насрать на нас. Когда-то она поселила здесь русских, вывезла из родных краев, чтобы они работали на благо большой страны. А теперь забыла, бросила. Так мы чувствовали себя — как забытый отряд в далеком тылу врага. Нас гнали отсюда, и никто не ждал нас там, в России.

В конце концов уехал и я, взял жену и ребенка, упаковал вещи в чемоданы и уехал. Как я выбирал, куда ехать? Мне было все равно. Нас нигде не ждали. Мы с женой расстелили на полу большую карту Советского Союза и попросили дочь ткнуть пальцем в любое место. Ее пальчик остановился на городе Пермь. Туда мы и поехали.

В Перми меня взяли в ОМОН. Я служил в десанте, поэтому проблем с трудоустройством в отряд милиции особого назначения не возникло. Хуже было с жильем. Еле нашли для нас комнату в общежитии. И все же, это было лучше, чем пропадать в Туркмении.

А страна продолжала трещать по швам. И вот началась война в Чечне. Когда бойцов ОМОНа стали посылать «в командировку» на эту войну, я изъявил желание поехать. Обещали солидные «боевые», что было весьма нелишним для нашей семьи. Но не только в этом была причина. Мне хотелось вернуться туда, посмотреть на места своего детства. Может, я хотел встретить своего отца.

И убить его.

С Зеликом мы давно потеряли связь. Моего нового адреса в Перми он не знал. Я ему не писал. Да и почта в Чечне едва ли работала.

19. ЗИМА

Что-то сломалось в этом мире, разладилось, пошло наперекосяк. Динька приехал зимой. Это было нелепо. Он был такой же красивый и загорелый, божество лета, Дионис — а вокруг лежал подтаявший снег, лужи стянуты льдом, и я укутан в теплую одежду. Да, мне было странно внутри, но сердце мое все равно радовалось встрече с Динькой. Я обнял его и пожал ему руку. Мы пошли гулять по улице. Мне так хотелось не выпускать его руки из своей, но мы уже не были детьми и не могли позволить себе такие нежности. Поэтому мы просто шли рядом и разговаривали. Это была наша последняя встреча, моя и Диньки.

Если не считать того дня, когда он погиб.

Закончив школу с медалью, я поступил в Ростовский государственный университет и стал жить в Ростове, приезжая в Шали только на каникулы. О городах, где жил — либо хорошо, либо ничего, поэтому я ничего не буду рассказывать о Ростове. Учеба длилась пять лет. За это время сначала пытались реформировать, а потом отменили марксизм-ленинизм и переписывали учебные программы. Менялась законодательная база, социалистическое право уходило в прошлое. СССР распался, ГКЧП, ваучеры, приватизация, деноминация. Демонизация. Деньги, отложенные моим отцом на сберкнижку для того, чтобы я купил себе квартиру после окончания вуза, трансформировались в стоимость бутылки портвейна.

Эта была еще и эпоха романтического бандитизма. Самым привлекательным был образ «чеченской мафии». Многие мои сверстники уехали в большие города России и стали там крутыми бандитами и бизнесменами. Еще больше вернулось домой в гробах. Много позже я понял, что никакой «чеченской мафии» не было. Руками понтовитых и безбашенных горцев все, кому не лень, таскали каштаны из огня. В Питере тамбовцы и казанцы, деля сферы влияния, использовали чеченцев как боевые отряды. Алхазуры с казбеками падали на мостовые с простреленными головами, а владимиры и талгаты получали свои кормушки. В Москве банковские мошенники с еврейскими фамилиями опускали финансовую систему через поддельные авизо, а светились при этом те же вездесущие «чеченцы». И так было везде.

Меня, признаться, все это почти не занимало. Я учился, а природную склонность к романтике и авантюризму удовлетворял любовными приключениями, в которых здесь не было недостатка. Через пять лет я получил свой диплом о высшем юридическом образовании и вернулся в Шали.

В Чечне уже правил Дудаев. Моего отца отправили в отставку с должности в районной администрации за пророссийские настроения. Куда мне было устраиваться на работу, я не знал. Ичкерия объявила, что живет по законам шариата. Шариату нас на юридическом факультете не обучали. Разве что только поверхностно, в рамках курса истории государства и права.

С моим дядей, алкоголиком и мастером на все руки, и двоюродным братом Ахмедом мы основали предприятие, которое я гордо окрестил «Заводом Форда». Мы покупали по дешевке старые и разбитые машины и собирали из груд металла автомобили, которые затем продавали на авторынке в Шали. ГАИ как такового не существовало, о регистрации номерных знаков, ПТС и перебивке номеров двигателей и кузовов заботиться нам не приходилось. Главное, чтобы машина передвигалась своим ходом, желательно на низкокачественном самодельном бензине, которым торговали на каждом углу, ведрами и трехлитровыми банками.

И наши машины передвигались не хуже остальных. О, какие монстры выходили из нашей мастерской! «Жигули» и «Волги» скрещивались с иномарками, переставлялись двигатели, ходовая, все, что хоть как-то совмещалось друг с другом. Если что не очень совмещалось, наш главный инженер-конструктор, дядя, дорабатывал детали с помощью нехитрых слесарных инструментов. Кузова рихтовались, шкурились, красились в модные цвета — и вот новый роскошный автомобиль уже готов на продажу. Войдя во вкус, я клеил на заднем стекле выпускаемых нами машин объявление: «Завод Форда. Ремонт и восстановление любых автомобилей. Шали, ул. Набережная, 24».

20. ТАНКИ

В политику мы не лезли, занимались исключительно своим бизнесом. Бородачи в зеленых халатах, устраивавшие дикие пляски с автоматной стрельбой на площадях, нас не интересовали. Но плодами наступившего хаоса воспользоваться были не прочь, как все.

Недалеко от Шали находился военный городок. Там располагалась воинская часть, казармы, квартиры офицеров, учебные поля, ангары. Все это мы увидели только при Дудаеве, во времена советской власти чеченцев на территорию военного городка не пускали. По какой-то удивительной договоренности с российским правительством, дислоцировавшаяся под Шали воинская часть была снята с места и отправлена в Россию, а большая часть военного и технического имущества оставлена здесь. И все Шали потянулось грабить городок.

Не могли оставаться в стороне и мы. В один из вечеров, оседлав «Москвич» пикап, мы с двоюродным братом двинулись в военный городок, надеясь поживиться на останках автохозяйства военных полезными запчастями, а удастся — и целый грузовик были не прочь стянуть. Проехав уже неохраняемый, с вывороченным шлагбаумом, въезд в городок, мы направились к скопищу ангаров. У ангаров стоял дед в защитной форме и с зеленой повязкой на шапке, видимо, поставленный ичкерийской властью стеречь имущество. «Ваша (уважительное обращение к старшим), пусти, пожалуйста, запчасти посмотреть!» — попросил его я. «Сто долларов!» — ответил хранитель воинских запасов. Мы поторговались и сошлись на пятидесяти. «Открывайте ангары и берите, что хотите».

Замок на двери в ангар мы сломали монтировкой и проникли внутрь. Когда осмотрелись…

«Ёёёёёёёёёёёёёёёбаный в рот!» — вырвалось у меня. В ангаре стояли танки, настоящие танки, рядами, с зачехленными орудиями, пахнущие соляркой и машинным маслом. «Какого хуя??? — еще сказал я и подумал: что же теперь будет?..»

Танки спали, но сон их был чуток. Чувствовалось, что недолго они будут вот так стоять…

21 БОМБЫ

Выгонять танк из ангара мы не стали. Зачем нам танк? Конечно, с учетом того, что он обходился нам в пятьдесят долларов, а на рынке его можно было продать за две тысячи, это была бы хорошая торговая операция. Но мы не хотели портить имидж своей фирмы. «Завод Форда» (Шали, ул. Набережная, 24) — гражданское предприятие и военной техникой не занимается.

А в воздухе запахло войной. Россия грозила применением силы. По ичкерийскому каналу бесновался усатый фюрер Дудаев, призывая вступать в национальную гвардию, защищать свободу и независимость с оружием в руках. Объяснял, как устраивать бомбоубежища и спасаться от артобстрелов и бомбардировок.

Люди крутили пальцем у виска. Как же, сейчас, все бросим и пойдем с автоматами танцевать. Синкъерам (вечеринку) устроим. Только ты нам тогда не бородачей присылай, а красивых девушек. С кем нам ловзар (свадьбу) справлять, с этими небритыми мужиками? Может, нам и спать с ними? Э, сам с ними спи. Нам надо работать, деньги зарабатывать, жениться на красавицах, дома строить, детей рожать. А с русскими сам разберешься. Москва тебя поставила, Москва и снимет. Мы и знать тебя не знали, ни тебя, ни всех твоих ламарой (спустившихся с гор). Кто ты вообще такой, какого тэйпа? Горный еврей из тъебяхкин нах. Голову лечи. В Афганистане ущелья ковровыми бомбардировками выравнивал, думаешь, и русские так сделают? Здесь не Афганистан, если русские думают, что Чечня — часть России, с чего они будут бомбить свою территорию?

На Новый год начался штурм Грозного. Грохот взрывов со стороны города не прекращался ни днем, ни ночью. Некоторые шалинцы вступили в ополчение и воевали на грозненских улицах. Но большинство оставалось дома. Ждали, что все кончится, не верили в происходящее.

В январе федеральная авиация разбомбила авторынок, нанесла удар по мирному селу. Это было самое лучшее агитационное мероприятие по вступлению в ряды вооруженных сил Ичкерии, перед которым померкли все пропагандистские усилия Дудаева с Удуговым. Целый день село хоронило сотни убитых, а на следующий в Грозный уже отправились ополченцы.

Авианалет нанес непоправимый ущерб нашему бизнесу. Два готовых автомобиля превратились в покореженный металлолом; погибли мальчишки, нанятые нами для продажи машин. Сам я спасся чудом; во время бомбардировки я выехал с потенциальным покупателем по дороге за Герменчук, демонстрируя технические характеристики опелямутанта с неродным мотором.

Вечером третьего дня мы с Ахмедом сидели во дворе, который и был, собственно, «заводом Форда». «Зелим, все наши в ополчение идут. Что же мы, как суки будем дома отсиживаться?» — спросил Ахмед. «Э, Ахмед, ты что, тоже решил стать крутым ичкерийцем? А о матери своей ты подумал? Убьют тебя, что она будет делать? — образумливал я своего партнера и родственника. — В этой войне чеченцам все равно не победить. Знаешь, когда взяли в плен имама Шамиля, его повезли через всю Россию в Петербург, к царю. Они ехали и ехали, а Россия все не кончалась. “Если бы я знал, что Россия такая большая, не стал бы с ней воевать”, — сказал тогда Шамиль».

Ахмед не сдавался: «По телевизору проповедник стихи из Корана читал. Я запомнил один перевод, сура 3, аят 13: “Знамением для вас было столкновение двух отрядов: один отряд сражался во имя Аллаха, а другой не веровал в Него. Верующие увидели, что неверные вдвое превышают их числом. Но ведь Аллах помогает тому, кому пожелает. Воистину, в этом назидание тем, кто видит”».

Я ухмыльнулся: «Ты у нас теперь мулла? Или святой шейх?»

Ахмед надулся: «Не смейся над Священным Кораном! Тот проповедник сказал, что даже если врагов больше, мы все равно победим, потому что с нами Аллах! Таков смысл аята».

Я обдумал свой ответ и возразил: «Над Священным Кораном я не смеюсь. А проповедник твой из телевизора дурак, не понял он смысл 13-го аята. Чудес в подлунном мире не бывает. Побеждает тот, кто сильнее. В аяте о чем рассказывается? Увидели мусульмане, что их врагов больше и возмутились — почему Аллах делает наших противников сильнее, чем мы? А Коран говорит: Аллах кому хочет, тому и помогает. У вас, бородачей, спрашивать не будет. Захотел — и сделал так, что русских больше, они и победят».

Ахмед продолжал дуться на меня. Я попытался объяснить ему мягче: «Да и за что мы пойдем воевать? С кем? Это все грязная, кровавая игра, не наша игра. Скоро все кончится, Дал мукхла (дай Бог)». «Дал мукхла…» — эхом повторил Ахмед. Воевать мы не пошли.

Война сама пришла за нами.

22. ГРОЗНЫЙ

Командированные из Пермского ОМОНа были отправлены поездом до Ростова-на-Дону. Оттуда до Ханкалы нас везли на автобусах. Из Ханкалы двинулись в сторону Грозного, в сопровождении танка и БТР.

Была весна, на разбитых дорогах грязь, но в небе сладко щурилось теплое солнышко. Мы ехали в полной выкладке, в бронежилетах, с автоматами и боекомплектом. В «пазике» было жарко и душно. Бойцы снимали каски и обмахивали себя, кто чем мог. Продвигались медленно. Время от времени колонна останавливалась, если саперы на головном БТР замечали что-то подозрительное. На подступах к Грозному, сбоку у дороги, как из-под земли возникла стайка мальчишек. Лет по 15, 16. Сельские пацаны в гражданской одежде. Только обвешанные оружием. Один из них успел выстрелить из гранатомета по БТР. Во время выстрела гранатомет, наверное, дернуло, и заряд ушел мимо, перелетел цель и взорвался на другой стороне дороги. Мальчишки открыли огонь по колонне из автоматов. Пули прорешетили борт «пазика», мы стали выскакивать и занимать позиции за танком и БТР. После короткой перестрелки нападавшие были уничтожены.

Я сходил к обочине дороги и собрал оружие убитых. В нашем автобусе истекал кровью сержант Пилипенко, я знал его по работе в Перми. От этих бронежилетов больше вреда, чем пользы. Без него ранение могло быть сквозным и не очень опасным, но в консервной банке бронежилета пуля металась из стороны в сторону, разрывая внутренности.

Так состоялось наше боевое крещение.

В Грозный мы въезжали со стороны площади Минутка. Я бывал здесь раньше, в детстве, когда мы с Зеликом приезжали в город, сходить в кино или на концерт. Теперь этих мест было не узнать.

Грозный, Грозный. Задумывайтесь, прежде чем давать имена своим детям, городам или даже собакам. Ведь давая имя — определяешь судьбу, так уж получается. Почему его не назвали Мирным, Зеленым, как-нибудь еще? Теперь город был действительно грозен, оправдывая свое название. А еще он был ужасен, он был настоящим кошмаром. Первое, что вспомнилось — это Сталинград во время Великой Отечественной, такой, каким мы видели его в фильмах про войну. Разрушенные здания, улицы в воронках и из каждой щели может прилететь смерть.

Нашей боевой задачей было удерживать блокпост у здания Драмтеатра. Что мы и делали, отстреливаясь от боевиков. Патрулировали улицы, нередко вступали в бои. Однажды, выбивая боевиков из дома, мы попали в окружение и жались к стене на первом этаже, боясь выйти в атаку. Нас выручил подоспевший на подмогу отряд десантников. «Какой вы ОМОН, обздон вы, вот кто. Обделались со страху», — презрительно ухмылялись наши спасители.

Враг был везде и всюду. Снайперы, гранатометчики стреляли из развалин домов. Линия фронта, даже если она и была, пусть самая условная, проходила не в пространстве, а во времени, по границе дня и ночи. Если в светлое время суток мы еще пытались хоть что-то в городе контролировать, то ночью нам оставалось лишь прятаться за циклопическими бетонными стенами блокпоста.

Командировка продлялась. Видимо, федеральных сил в Чечне было недостаточно, чтобы вовремя отпускать нас домой. Но я и не стремился. Мне нравилось воевать. «От того я люблю затеи / Грозовых военных забав, / Что людская кровь не святее / Изумрудного сока трав». Так писал Николай Гумилев, любимый поэт Зелика.

Где был Зелик в это время? Я не знал. Все же это был не курорт и просто так поехать в Шали я не мог.

На грозненском блокпосту нас сменил свежекомандированный ОМОН из Петербурга. А мы были отправлены к райцентру Урус-Мартан.

23. РЕМОНТНОЕ ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ

Я и Ахмед по обыкновению возились с железками во дворе, собирая под руководством дяди самодвижущуюся повозку в корпусе старого ГАЗ2410. К воротам подъехали несколько «уазиков», из них высыпали вооруженные люди в камуфляже. «Кто здесь главный?» — спросил боевик с едва пробивающейся сквозь кожу на подбородке белесой щетиной. В руках полевого командира был листок с нашей фирменной рекламой и гарантией качества: «Завод Форда. Шали, ул. Набережная, 24». «Разрекламировали на свою голову», — подумал я, выходя навстречу боевику. «Ассалам алейкум!»

«Ва-алейкум салам! Так ты, стало быть, и есть тот самый Форд?» — спросил боевик. Его команда дружно загоготала. «А ты приехал, наверное, из Америки по поводу защиты прав на торговую марку? — сказал я. — Или хочешь купить у меня машину?»

«Покупать я ничего не буду. Решением командования южного фронта вооруженных сил республики Ичкерия ваше предприятие в полном составе мобилизуется для обороны от русских захватчиков. Вы придаетесь Шалинскому танковому полку как ремонтное подразделение. Ну, где твой завод?»

«Вот он мой завод, все что видишь», — ответил я.

Боевики опять захохотали.

«А что, без нас никак не обойтись? — продолжал я. — Мы вообще-то специализируемся по карбюраторным двигателям. А танки — это же дизель…» — поддержал меня дядя, с трудом ворочающий языком после вчерашней алкогольной медитации.

«Дизель-шмизель, разберетесь, раз вы такие мастера. А приказы не обсуждаются. В случае отказа мы будем вынуждены рассматривать вас как дезертиров и поступить с вами по законам военного времени!»

«Ссылочку на пункт, статью, пожалуйста», — хотел было я сострить, но удержался. Боевики, хоть и громко смеялись, шутить были не намерены. Командир продолжил: «Завтра утром у исполкома, с необходимым для ремонта танков инструментом и стрелковым оружием».

Тут Ахмед взвился, будто его оса ужалила: «Как, а разве оружие нам не выдадут?»

«Нет, придете со своим. Все так делают. Если нет — купите», — такой был ответ. Ахмед огорчился: «Что же ваш Дудаев на букву “м” даже оружием не запасся? Это так он готовился к войне? Куда он деньги за нефть подевал?»

Я одернул родственника: «Замолчи, Ахмед!» И обратился к боевикам: «Хорошо. Мы с щичем (двоюродный брат) будем завтра утром у исполкома. Только дядю оставьте в покое. Он уже в возрасте. Да и не самый лучший боец он, вечером у него пьянка, утром похмелье».

«Дик ду (хорошо)», — ответил командир, и боевики ушли.

«Вот видишь, — сказал я Ахмеду, — мы с тобой спорили — идти на войну или нет, а Аллах решил за нас. Придется повоевать. Не хочу бегать. От русских бегать, от чеченцев бегать, не дело это. Я в советской армии не служил, институт меня освободил, но, видно, от всеобщей воинской повинности никуда не деться, будем в ичкерийской армии служить».

Следующим утром мы загрузили в пикап инструмент, заехали на базар, купили себе по АКМ и прибыли к исполкому. Оттуда нас сопроводили к военному городку, где готовился к боевому выезду Шалинский танковый полк.

24. УРУС-МАРТАН

Райцентр Урус-Мартан обороняли крупные силы боевиков. Брошенные в атаку общевойсковые подразделения были потоплены в собственной крови и отошли с большими потерями.

Это война всех против всех. Со стороны чеченцев воюют то подразделения национальной гвардии, то самостоятельные отряды ополченцев, не всегда имеющие связь друг с другом и с центром. То же самое и в федеральных войсках. Общевойсковые части, ВВ, артиллерия, ОМОН, ВДВ, спецподразделения ГРУ, ФСБ. У каждого свои начальники, и я сомневаюсь, что кто-то согласовывает и контролирует действия каждой из силовых структур. Нередко мочат друг друга, по ошибке или якобы по ошибке.

Но определенная логика в проведении операций есть. Обычно сначала в огонь бросают призывников. Это парнишки по 18–19 лет, только с учебки, они и стрелять-то толком не умеют. Когда начинается бой, плачут от страха, падают на землю и лежат, закрыв головы руками. Если чеченцы берут их в плен, то, как правило, отпускают, отобрав оружие. Или сдают на руки матерям, которые приезжают в Чечню забрать своих малышей, как из детсада.

Положив мертвыми призывников и убедившись, что сопротивление серьезное, войска начинают обрабатывать защищающееся село ковровыми бомбардировками, артиллерией и системами залпового огня «Град», «Ураган». После выдвигаются танковые и механизированные части, спецподразделения. Когда боевики выбиты и очаги сопротивления подавлены, в село заходят контрактники или ОМОН, проводить зачистку. Зачистка заключается в том, что на улицах и в домах расстреливаются все мужчины от 14 лет, больные и раненые расстреливаются в постелях, подвалы и темные сараи забрасываются гранатами. Попутно можно грабить дома, а если попадаются симпатичные девушки, то и это трофей победителей. Впрочем, если изголодал и соскучился по интимным радостям, и не очень симпатичная девушка подойдет. И ни маленькой девочкой, ни женщиной постарше брезговать не стоит. Когда еще доведется кого-нибудь выебать?

В общем, на войне, как на войне.

Бой под Урус-Мартаном был очень важным. Возможно, в нем решался исход всей военной операции. Боевики подтянули к райцентру большое количество живой силы и техники. После первой неудачной атаки федералы старательно утюжили позиции боевиков с воздуха и обстреливали системами залпового огня. Потом, как полагается, в бой двинулись танки и БТР. Сравнительно легко выбили чеченцев с первой линии обороны. И тут случилось неожиданное. По дороге через село навстречу наступающим федералам выехали танки. Развернувшись на поле, они открыли огонь из башенных орудий. Это был уже не Сталинград, это была Курская дуга.

Эфир наполнился матом на нашу разведку, которая не сообщила о подходе танкового соединения.

Войска стали спешно отступать, оставляя на поле битвы подожженные боевые машины, горы трупов и раненых. На сектор был вызван огонь артиллерии, которая стала крыть всех, и наших, и ваших. В небо снова поднялись самолеты. Несколько часов продолжалась бойня. Боевики пытались вырваться из кольца огня, но удалось это немногим. Практически все танки были уничтожены огнем артиллерии и с воздуха. Остатки ичкерийцев покинули Урус-Мартан, и тогда, под прикрытием свежего подразделения бронетехники, в село двинулись мы, проводить карательную операцию.

25. БОЙ

Мы спешили на подмогу вооруженным силам Ичкерии, оборонявшим Урус-Мартан. По дороге грохотали танки, которые вели бывшие трактористы совхоза «Джалка» и парни, отслужившие в танковых частях советской армии. На броне сидели шалинские ополченцы. За танками трясся на колдобинах пикап бывшего «завода Форда», а теперь ремонтного подразделения Шалинского танкового полка. За рулем сидел Ахмед, я на сидении рядом с водителем, держа на коленях автомат, из которого еще ни разу не стрелял.

«Как ты думаешь, Зелимхан, с такой-то силой, целым танковым полком, может, мы победим в этой войне?» — спросил Ахмед, возвращаясь к давнему разговору.

«Никто не побеждает в войне, Ахмед, — ответил я. — А мы уж подавно не победим. У русских столько пушек, минометов, бомб, что хватит уничтожить десять Ичкерий. И еще на пару Туркменистанов останется. Это все наши чеченские понты. Шалинский танковый полк! Залили солярки в танки, которые сами же русские нам непонятно зачем оставили, зеленое знамя развернули — и вперед. Сейчас всех победим. Целый танковый полк, конечно. Напугали ежа голой задницей».

На этот раз Ахмед не был настроен спорить. Он вел пикап, старательно объезжая самые опасные из колдобин.

«Да, Зелим. Посмотрю на наших, все как дети. В игры играют. Кого ни встреть — бригадный генерал, самое меньшее — полковник. Если бы у каждого чеченского полковника был пусть даже не полк, а хотя бы рота солдат, наша армия была бы самой большой в мире».

«Бакх ду, Ахмед. Правду говоришь. Но что делать? Нам бы в живых остаться, но не за счет трусости, не бегая от смерти, чтобы женщинам, которые своих мужей и сыновей похоронили, в глаза было не стыдно смотреть. Это и будет наша с тобой победа».

Бой начинался весело. Пройдя село, танки разъехались веером и открыли огонь. Ополченцы соскочили с брони и пошли в атаку с криками «Вуррроооо!» и «Аллах акбар!» Русские побежали, оставляя на поле подбитую технику и раненых. Ополченцы вытаскивали федералов из машин и расстреливали. Полк попытался продолжить наступление, преследуя отступающего противника.

Но скоро все поле перед селом превратилось в арену карнавала взрывов. Начался настоящий ад. Плотно, чуть ли не на каждый метр земли, ложились мины и снаряды. В небе появились самолеты, посыпался град бомб. Танки загорались, один за другим. Тела ополченцев разрывались в кровавые клочья.

Когда началась атака, мы с Ахмедом остановили свой пикап на краю села и залегли в ров, сжимая в руках автоматы. Разрозненные группы федералов прорывались во все стороны, кто-то бежал к селу, и мы стреляли в тех, кто оказывался близко к нам. Потом квадрат накрыло огнем, и мы уже не могли стрелять; пытаться встать и переместиться в другое место тоже было бессмысленно — осколки летели как пыль в ураган. Я думал, что, наверное, это и есть танец Шивы, индийского бога разрушения, пляска, которой он уничтожает вселенную. После одного из взрывов совсем рядом с нами я был контужен и потерял сознание.

Когда я очнулся, уже темнело. Бомбежка и артобстрел закончились, на поле горели танки, русские добивали раненых, наших и своих, если не могли распознать в темноте тела в камуфляже, без знаков различия. «Господь на небе отличит своих от чужих». Я оглянулся и увидел Ахмеда. Его глаза были открыты, затылок разбит осколком, и мозговое вещество запачкало воротник. Я взвалил на себя труп двоюродного брата и пополз по канаве вдоль села.

Не помню, сколько я полз, но успел выбраться подальше от места боя. Впереди, там, где канава делала поворот, я увидел несколько силуэтов людей с автоматами. «Ну все, конец», — подумалось мне.

«Хо мил ву? (ты кто?)», — услышал я оттуда. Ответил по-чеченски: «Я… Зелим… щича убило». «Ползи к нам, голову не поднимай».

И тут позади послышалась русская речь. Я свалил с себя тело Ахмеда, перехватил автомат и обернулся. Над краем канавы, совсем близко от меня, стояли люди с оружием.

26. ЗАЧИСТКА

Первую зачистку в Урус-Мартане делали второпях. Чтобы боевики не успели укрепиться в домах, когда настанет ночь. Наутро сделаем новую зачистку, уже по полной программе. Стреляли по окнам, потом врывались в дома. Заходили в комнаты по правилу: сначала бросаешь гранату, потом идешь сам. В некоторых домах были женщины, дети, старики. Убивали. Попадались раненые и прячущиеся боевики. Расстреливали. Были и девушки, ничего так, вполне подходящие. Но сегодня было не до этого. Пока убивали всех, днем разберемся, настроения вкушать плоды победы не было.

Уже вечером шли вдоль канавы по краю села. На дне заметили какое-то копошение, вскинули автоматы. Тут заполыхал стоящий рядом сарай, огонь осветил округу и я увидел… в стоящем на дне канавы, по колени в грязной воде, боевике с автоматом было что-то знакомое…

27. ЗАРЕВО

Так мы стояли и смотрели в глаза друг другу, и наши измазанные лица озарялись пожаром. Целую секунду, которая длилась больше, чем вечность. Мы успели вспомнить себя, от первого лета в песочнице до последней зимы, все наши игры и разговоры. Когда-то мы были так же измазаны, потому что возились в глине на краю совхозного поля. А еще вечерами мы пекли на костре картошку и блики костра так же играли на наших лицах. Мы вспомнили все, и даже главное, что мы всегда были одним целым. Мы были едины друг с другом, и в счастливой щедрости своего единения принимали в себя и эту вселенную, со всеми населяющими ее существами. В целом мире не было никого, кроме нас, ничего, кроме нашей игры. Звезды, солнце и луна, земля, ее реки, поля, леса и горы — были созданы для нас. И другие дети, они играли с нами, и каждый тоже включал в себя целый мир. И еще был Он, тот, кто позволил нам играть, Он был в душе каждого и в сердце каждой пылинки. И знать это было счастьем.

И это ничего, что за спиной одного из нас стояли несколько бойцов ОМОНа с автоматами, а у поворота канавы другого прикрывали вооруженные ополченцы.

Просто такая была игра.

Эта секунда, она прорвала плотную ткань времени, она затянула весь мир в черную дыру, прошлое, настоящее, будущее слились в едином зареве, но огонь больше не плясал на наших лицах, он застыл, как электрический свет, словно кто-то делал фотоснимок, и на нем нам предстояло жить вечно. Секунда все длилась и длилась…

Тот из нас, кто выстрелил первым, написал эту повесть.

Сумасшедшая драгоценность

Слишком много историй начинается в кафешках, разбросанных по всему опутанному паутиной неоновых огней, сырому и промозглому городу. Может быть, именно поэтому. Во влажности отравленного ленинградского воздуха они кажутся охотничьими домиками, почтовыми станциями, стоянками первобытных племен на их бесконечном пути по вечной мерзлоте, в ледниковую эпоху, следом за кочевьями мамонтов.

Когда-нибудь археологи далекого будущего раскопают наши стоянки. И по найденным артефактам составят свое мнение о нас. Тех, кто жил в третьем ледниковом периоде.

И соискатель ученой степени напишет: в эти суровые времена люди должны были каждое утро вылезать из своих многоэтажных пещер, по подземным тоннелям и мокрому асфальту путешествовать в другие пещеры, заставленные железными и пластиковыми коробками, чтобы добыть себе еду, одежду и жидкость, которую они заливали в разноцветные самодвижущиеся телеги. А еда, одежда и эта жидкость нужны им были для того, чтобы в теле хватало сил, чтобы оно не мерзло под северными ветрами, чтобы каждое утро оно могли путешествовать в другие пещеры, заставленные железными и пластиковыми коробками. И еще у них была странная иерархия. Те, кто добывали себе еду и одежду в пещерах, заставленных пластиковыми коробками, считали, что им повезло в жизни. А другие люди, из пещер с железными коробками, много пили согревающих напитков и о жизни своей старались вообще не думать. Но вечерами и те, и другие собирались маленькими стадами в местах, которые они называли «кафе», со стеклянными витринами, барными стойками и столиками на каменном полу. Там они влюблялись, ругались, встречались и расставались, дружили и враждовали. Иногда из кафе выходили парочки особей противоположного пола, чтобы в какой-то из многоэтажных пещер появился на холодный свет ледниковой эпохи новый кричащий детеныш этих первобытных людей. Почему? Потому что на улице холодно, а в кафешках тепло, и разливают горячую воду, коричневую от добавленного в нее порошка из сушенных тропических плодов. Наверное, поэтому именно в кафешках начинались их истории.

Девушке, сидящей за столиком передо мной, 17 лет. Высокого роста, с вьющимися светлыми волосами, голубыми глазами. Подростковая угловатость в фигуре и мальчишечье выражение на лице. В самом начале разговора я предложил ей на выходные приехать ко мне в гости, и она поспешно согласилась. Может, думая, что если откажет — я подумаю о ней как о малолетке, а она не малолетка, у нее уже был секс, и она спокойно может приехать к взрослому седеющему мужчине, сразу домой, и трахаться с ним, да, она уже взрослая.

Мне трудно было удержаться, чтобы не представить себе, как я стяну с нее обтягивающие джинсы, поставлю на коленки, слегка раздвину ее длинные ноги и войду сзади. Натягивая бедра руками буду долго и ритмично трахать, не обращая внимания на ее всхлипы и стоны, думая о своем. Повторяя, как обычно, в уме таблицу умножения. Вычисляя, с какой скоростью изменяется наклон земной оси. Она что-то говорила, я смотрел на ее двигающиеся губы и видел, как после своего первого оргазма, предложу ей взять смягчившийся член в рот. И она возьмет. Будет послушно и старательно сосать и совершать нелепые, смешные движения языком, показывая, как она опытна. Никто не догадается о том, что девочка делает минет в третий или четвертый раз за свою жизнь. Она будет сосать, а я смотреть на ее белокурую головку, и член будет снова твердеть.

Давно заметил, что при первом знакомстве больше говорит тот, кто чувствует себя менее уверенно, хочет понравиться другому и поскорее произвести на него впечатление. В этот вечер много говорила девушка, успевая при этом пить один за другим коктейли Bloody Mary. Она неспокойными глазами старалась перехватить мой взгляд и все время что-то спрашивала, как будто боясь, что наступившая тишина будет невыносимой. Я пил кофе маленькими глотками, отвечал короткими фразами и вежливо улыбался.

— А какую музыку ты слушаешь?

Вопрос из специального сборника «Когда больше не о чем говорить».

— Разную.

— Ну, какую? Например?

— Классику, рок. Все, кроме попсы и рэпа.

— Ой, правда? Я тоже рок слушаю! У меня большинство знакомых такое слушают, такое! А мне от этого просто тошно. Я люблю «Металлику», а из наших «Сплин» и группу «Пилот». Ты слышал группу «Пилот»? Наверное, не слышал!

— Слышал. Мы с Ильей Чертом знакомы были. Это их вокалист.

— Что, действительно? Вот круто! Это здорово, что ты слушаешь рок. Потому что меня мало кто понимает.

Времена повторяются. Снова подростки, слушающие рок-музыку, остались в меньшинстве и выделяются в среде своих сверстников. Я вспомнил о том, как это было уже почти два десятка лет назад.

В маленьком провинциальном городке национальной окраины России нас, рокеров, было всего несколько человек. Да, тогда называли рокерами не мотоциклистов без глушителей, а фанатов рок-музыки. Потом рокерами стали мотоциклисты. А потом мотоциклистов стали называть байкерами. А тех, кто слушает рок, вообще перестали как-нибудь называть. И еще байкерами стали называть себя велосипедисты, и вообще стало ничего не понятно.

А тогда все было ясно, как на войне. Были мы, рокеры, и были все остальные. Непосвященные. За кожу, скромные металлические цепочки и выбритые виски нас отчитывали на классных собраниях. И еще за право быть не такими, как все, приходилось драться на улицах с самыми агрессивными из непосвященных.

Время от времени, забив на уроки, мы собирались у кого-нибудь дома и вместе, молча, качая в такт головами, слушали Pink Floyd, Accept, Led Zeppelin, Deep Purple, Iron Maiden, Judas Priest, Def Leppard, Santana, E.L.O., Frank Zappa… В этом было что-то похожее на сектантские моленья. Да мы и были сектой.

Однажды я шел домой из школы вместе с Бисланом, одним из наших. Бислан изрек: правительства запрещают рок, потому что это сила и свобода. Если люди будут слушать рок, то они свергнут все правительства, не будет ни законов, ни армий, ни полиции, ни денег, а будут только музыка и любовь.

Вряд ли он сам все это придумал. Скорее, повторил за Старшим Братом. Я уже не помню, как звали нашего самого взрослого рокера, поэтому в рассказе он будет просто Старший Брат.

Дело в том, что семья Бислана дала самое большое пополнение нашей секте. Все Эфендиевы слушали запрещенную музыку и имели запрещенные мысли. Старший Брат, следующий за ним Турпал, мой одноклассник Бислан и младший, Анзор. Все четыре родных брата. Стоит ли говорить, что у них была самая полная коллекция, и чаще всего мы собирались у них.

Старший Брат говорил мало. Он не женился, не работал, жил в отдельном флигеле и выходил редко. Если его удавалось разговорить, он сообщал, что власть — это насилие и обман. А люди находятся в иллюзии. Они хотят сбежать от самих себя и все время кудато едут. И поэтому им нужна нефть, много нефти. Из-за денег, нефти и власти они скоро начнут убивать друг друга, пока не погибнут все до единого. Говорил, что нефть — вонючая жижа из сгнивших папоротников, деньги — цветная бумага, а люди, гоняющиеся за этим дерьмом, — просто сумасшедшие. Люди говорили, что сумасшедшим был Старший Брат. Наверное, так оно и было.

У Турпала был красивый и хищный профиль, длинные курчавые волосы и мощный голос, которым он орал «Balls to the wall!..» Он был похож на вокалистов всех рок-групп одновременно.

Как-то раз мы мечтали. Я сказал Турпалу, что когда стану повзрослее и заработаю много цветной бумаги, я куплю инструменты, аппаратуру и мы создадим свою рок-группу. Он будет вокалистом, а я буду играть на электрогитаре. Мы добьемся популярности, нам не надо будет работать и учиться. Вместо этого мы все время будем ездить с гастролями по разным городам. А может, и по разным странам. И после наших концертов люди будут сбрасывать власть. Да нет, и сбрасывать не придется! Милиционеры и солдаты, послушав наши песни, будут сами снимать форму, выбрасывать оружие и присоединяться к поющей хором толпе.

А Турпал не поверил. Он мрачно усмехнулся и сказал, что, когда у меня будет много цветной бумаги, я первый забуду о роке. И еще не известно, кто будет в какой форме.

Потом наступила перестройка. Слушать рок стало модным трендом среди продвинутой молодежи. И мои одноклассницы, любительницы Modern Talking, стали просить меня записать им на кассеты Led Zeppelin. Но правительства не рухнули. Все только спуталось и перемешалось. А раньше было ясно, как на войне. Но только как. Настоящая война началась через несколько лет.

И была первая бомбардировка нашего городка авиацией федералов. Самолеты с жутким воем снижались над домами и сбрасывали кассетные бомбы на мирных жителей. Во дворе Эфендиевых играл King Crimson. Старший Брат вышел из флигеля и сел на корточки во дворе. Через гул авиации и грохот бомб пробивались гитарные соло. Старший Брат что-то бормотал. Может, «я ведь говорил… а они не верили…», а может, просто подпевал магнитофону. Потом осколок попал в динамик, и музыка смолкла.

А еще один осколок попал в грудь Анзору. Бислан подхватил раненого на руки и поволок в больницу. Больница была тоже разбомблена, и никто не смог оказать Анзору медицинскую помощь. Анзор умер, истекая кровью, на руках у своего брата. У флигеля снесло крышу, как еще раньше у его обитателя, и Старший Брат теперь все чаще сидел во дворе и бормотал. Бислан и Турпал просто молчали, почти не разговаривая даже с родителями.

А однажды утром ушли в центр и вернулись домой в форме защитного цвета, увешанные оружием. Коротко сказали, что записались в ополчение. Поседевшие от потери младшего ребенка родители не смогли их удержать. Мать просила остаться и рыдала во весь голос. Отец мрачно молчал и курил.

Старший Брат не взял оружия в руки. Только бормотал: «кровь… нефть, как кровь… черная кровь, красная кровь… кровь порождает кровь…»

Всю первую войну Турпал и Бислан не выпускали автоматов из рук. Мы виделись мало. Я учился на юрфаке в Петербурге и дома бывал наездами. Один раз Бислан зашел ко мне в гости. Изложил основы учения ваххабитов и сказал, что я тоже должен принять истинную веру. Я слушал не перебивая. И только потом спросил:

— Браза, а как же рок-н-ролл? Ты больше не слушаешь рок?

— Вообще-то нам не положено. Но, если никто не узнает, то некоторые песни… Они ведь о том же самом. We are buying a stairway to heaven…

После первой войны Бислан отошел от ратных дел. Женился и завел детей. А Турпал остался в бандформированиях. Как соратник Радуева и один из видных пропагандистов и идеологов движения. И когда исход второй чеченской был предрешен, он все еще скрывался. В лесах. Так говорят — в лесах. Не понимайте буквально. Никто не скрывается в лесах. Или в горах.

Да какие там леса и горы! Подумаешь, Кордильеры нашли. Все наши леса и горы можно прочесать одним батальоном за пару суток.

Это странная война, все так говорят. Линия фронта проходит по каждой улице, а тыла нет вообще. Война молчания. Все всё знают, но никто ничего не скажет. Омерта.

Турпала надо было найти и ликвидировать. Но это было почти невозможно. Оставляя следы тут и там, он всегда уходил от преследования.

И тогда взяли Бислана, который мирно жил дома. И просто сказали вслух, что если Турпал не придет сам, то его брат пропадет в Чернокозово, как пропали уже тысячи других. Просто сказали вслух. Те, кто молчат, услышат и передадут.

И Турпал пришел. Через два дня пришел и попросил отпустить брата.

Их расстреляли обоих, со связанными сзади руками, у залитой кровью стены в подвале комендатуры. И в ту же ночь тайно вывезли тела, чтобы закопать за селом, на берегу мелкой речонки.

— С тобой что-то не так?..

Девушка за столиком в кафе напротив меня искренне беспокоилась. Какая девушка? Ах да, ей 17 лет, высокая, светлая. Мы только что тут же и познакомились, и зовут ее, кажется… Яна?.. Слушает рок.

Причина ее беспокойства была ясна. Я уже с полчаса не отвечал на вопросы, не поддерживал разговор, только тупо смотрел в стеклянную стену кафешки на залитый неоновыми огнями Невский проспект.

И я заговорил. Быстро, сбивчиво, стараясь успеть и, как будто бы оправдаться:

— Знаешь, я недавно прочитал, я удивился, да, прочитал, что мы живем в ледниковом периоде. Третьем ледниковом периоде. С точки зрения геофизической истории. Первый был давно, да, еще динозавры вымерли, потом второй, а сейчас третий. Я дат не помню, это все очень большие цифры. Третий ледниковый где-то в середине, он уже пошел на убыль. Но все равно. Поэтому вечная мерзлота, и Антарктида, айсберги. «Титаник» погиб, кино, наверное, видела. А когда-то все было по-другому. Ось Земли располагалась по отношению к Солнцу без всякого там наклона. И не было смен сезонов, на всей Земле был ровный и теплый климат. Лето. Было много еды, на всех хватало. И одеваться было совсем не нужно — тепло ведь. А если есть еда, и не нужно одежды, зачем кудато все время ехать? И кому тогда нужны нефть и бензин? А потом в Землю ударил большой метеорит — БАБАХ! И наклон земной оси искривился. Все из-за этого. На севере стало слишком холодно, а на юге — слишком жарко. Вымерли растения. Вот большой папоротник — он вымер и сгнил, и стал нефтью. И стало мало еды. Люди стали убивать животных, есть их мясо и одеваться в их шкуры. Но всем не хватало. И тогда люди стали убивать друг друга. Сначала все убивали всех. Потом самые сильные, хитрые и злые придумали государство. Они сказали, что теперь только они имеют право убивать, делить мясо и шкуры, и назвали это «правительство» и «закон». А потом люди научились делать много еды и одежды, и уже хватило бы на всех. Но к тому времени правительство придумало цветную бумагу и стало печатать ее в ограниченном количестве, чтобы точно не всем хватало, они назвали это «деньги». Цветную бумагу надо было менять на еду. И еда стала гнить, а люди продолжали умирать с голоду. И еще им нужна нефть, много нефти. Но нефть кончается, и такой папоротник больше не растет. Все из-за этого, земная ось накренилась, неправильно накренилась. Поэтому люди убивают, и брат убивает брата, и друг убивает друга. Это все ледниковый период, это холод, это ледник, он во всем виноват. Вот, дверь открыли, чувствуешь этот ветер? В нем запах арктических льдов и вечной мерзлоты. А мы не виноваты. А еще, знаешь, что я узнал? Ученые подсчитали изменения в наклоне земной оси и говорят, что Земля выравнивается! Ледниковый период кончится, уже совсем скоро, может, всего через пару миллионов лет. Снова везде будет тепло, лето, вечное лето, и много еды, и никому не будет нужна нефть. И убивать станет незачем. И мы не будем убивать, честно, мы тогда не будем никого убивать!..

Девушка смотрела на меня с изумлением и непониманием. Затянулась пауза. Она взглянула на часы и нервно встала.

— Мне пора. Уже поздно. Темно. И… знаешь, я не приеду к тебе на выходные. Я вспомнила, у меня есть дела…

— Пока.

— До свидания, извини. Было очень интересно с тобой пообщаться. Я, может, позвоню. Ты такой умный и… необычный. Пока.

И торопливо направилась к выходу.

Я продолжал смотреть сквозь стекло. Есть так много картин, которые мы бы не хотели увидеть заново, но память — это такое кино, которое не остановить. В темной будке оператора сидит… даже не хочется думать о том, кто там сидит, но бесполезно просить его остановить фильм или сменить ленту.

Потом я сидел в комендатуре. На простом деревянном столе лежал пистолет, еще горячий от выстрелов. И снова видел, как… Я зашел в подвал. Они были на коленках, со связанными сзади руками, у стенки. Бислан беззвучно плакал. Оглянувшись на лязг отпираемого засова, Турпал увидел меня и произнес, с трудом шевеля разбитыми в кровь губами:

— А, это ты. Привет.

За моей спиной стояли трое бойцов питерского ОМОНа. Турпал кивнул на них головой.

— Видишь, браза. Вот ты и собрал свою рок-группу. Только вокалиста у тебя так и нет. Одни барабанщики…

И хрипло, во весь голос, запел: «Balls to the wall!.. O-O-O-O-O-O-O-O-O! Balls to the wall!»

Я расстрелял их очень гуманно, правда. Каждому по пуле в голову. Без всех этих зверств, которые устраивали менты и солдатня. Их головы подпрыгнули, ударились как мячики о бетонную стену. И тела сползли на пол.

Через два часа я ушел домой. Нашел кассету, включил старый магнитофон и, уставившись в потолок, слушал.

Shine on you crazy diamond…

Сияй, сумасшедшая драгоценность, сияй. Сквозь потоки красной и черной крови, сквозь синюю форму и форму цвета хаки, сияй. Сквозь фонарики из цветной бумаги…

Спустя месяц я перевелся обратно в питерскую прокуратуру.

Кафе закрывалось. Между столами мельтешил молодой паренек со шваброй. Наверное, подрабатывает после учебы, подумал я.

Слишком много историй начинается в кафешках. И некоторые заканчиваются там же. Я почувствовал, что сегодня, в этой кафешке, закончилась история моего рок-н-ролла. Именно сегодня, в кафешке, а не в коридорах юридического факультета, и не в подвале комендатуры, и не в двухкомнатной квартире с женой и ребенком.

На Невском меня встретил в лицо холодный ветер, с запахом арктических льдов и вечной мерзлоты. Я поднял воротник пальто и зашагал к своей пещере. До лета было еще очень далеко.

Пионервожатый

У меня осталась ее фотография. Почти случайно наткнулся на нее в кипе старых бумаг на отцовской квартире. Старое фото в коричневых тонах. Она стоит в школьном платье, на фоне идиотских зеленых елок, держит руки за спиной и смотрит. Дерзко, как она умела смотреть. Простая подпись на обороте: «Помни меня. Айнет». И я вспомнил все…

В классе Айнет была неформальным лидером, и Марье Ильиничне приходилось с ней считаться. В тот день она пришла к классной руководительнице с целой делегацией девчонок.

— Марья Ильинична!

— Да, Айнет?

— Успеваемость у нас в классе плохая.

— …?

— С уроков часто сбегаем.

— … …?

— Дисциплины вообще никакой!

… … …?

— А все почему?

— Почему же, Айнет?

Марья Ильинична уже чувствовала подвох…

— А потому. У нас ведь до сих пор нет пионервожатого! Вот и не на кого равняться, не с кого брать пример!

— Ну, хорошо, девочки. Я скажу завучу, вам подыщут хорошего вожатого. Я рада, что вы хотите улучшить дисциплину в классе.

— Марья Ильинична, а не надо никого искать.

— ???

— Мы уже нашли.

Конечно, я был удивлен, когда завуч-организатор попросила меня взять шефство над отрядом 7-го «В» класса. На дворе был конец восьмидесятых: пионерская организация захирела, кризис системы чувствовался в каждом ее звене. К тому же мне была непонятна двусмысленная улыбка, сопровождавшая просьбу.

До окончания моего последнего учебного года оставались считанные месяцы; я вел себя как дембель за неделю до приказа, даже на уроки редко ходил — а тут пионервожатым! Но на встречу с 7-м «В» пошел. Интересно стало, что ли.

Когда я увидел ее карие глаза, дерзко смотрящие в мои, мне все стало ясно.

Так я стал пионервожатым. Шефство оказалось легким и приятным бременем. Из всего отряда шефствовал я только над стайкой из шести девчонок, руководимой Айнет. Это была элита класса — симпатичные, отличницы. Так получалось, что остальные пионеры отряда в общественной жизни участия не принимали. Сразу после уроков они бежали домой, помогать по хозяйству, возиться с животными, заниматься сельской работой, к которой здесь приучали с малолетства.

Да и Айнет с подругами особого желания приобщать одноклассников к нашей компании не испытывали. Помню, в их головах созрела идея в воскресенье отправиться в поход, на пустующую базу отдыха в лесистых холмах у прозрачной горной речки. Я предложил: давайте скажем вашим мальчикам, им наверняка тоже будет интересно.

Девчонки помолчали. Потом кто-то сказал: да ну их, они тупые и скучные.

И в поход мы тоже пошли всемером. Добрались на попутном автобусе. Устроили пикник на лужайке, жгли костер. Через окно забрались в деревянный домик и просидели до самого вечера, разговаривая о всякой всячине.

Когда стемнело, мы расстелили на траве принесенный с собою плед и улеглись на него все вместе, лицом вверх, чтобы смотреть на небо. Каждая из девчонок жалась поближе ко мне, но лучшее место, на моем левом плече, досталось, конечно, Айнет. Мы показывали друг другу загорающиеся звезды, тыкая пальцами в небо, споря, кто увидел их первым, а потом вдруг затихали, покоренные красотой ночи. Стрекотали цикады, шумела на белых камнях река, запахи льнущих ко мне юных девичьих тел мягко кружили голову.

Этот момент вечности потом не раз будет сниться небритому, месяцами не разбирающему дорожную сумку, живущему в поездах и самолетах, тупеющему от ежедневного дешевого вина и засыпающему на гостиничных проститутках человеку, хотя мне трудно понять, отчего он помнит и почему ему снится то, что никогда не могло произойти с ним.

Еще мы гуляли. По выходным и в будни, сбегая с уроков, шатались по центру сонного населенного пункта, пили квас и газировку из автоматов, до онемения в горле наедались сливочным мороженым, держались за руки и щурились на весеннее солнышко в голых тополиных парках.

Закрывались в пустых школьных кабинетах и танцевали медленные танцы под «Скорпионз» и Стинга из принесенного с собой кассетника, который назывался так же, как все остальное, что происходило с нами — «Весна». И целовались, все вместе и по очереди, в пахнущие мятной жевательной резинкой губы, в покрытые первым загаром шеи и в груди, белые, с розовыми сосками. Так, как можно целоваться только в марте, когда цветет сирень, и в апреле, когда вспыхивают пьяными лепестками вишни, и в мае, когда акации сбрасывают свой цвет под ноги прохожим, на пыльные тротуары.

Это была настоящая сексуальная революция в национальной провинции, где, взяв девушку за руку, ты должен на ней жениться, где свадьбы устраиваются родителями, где девочки сразу после школы выходят замуж, и даже мальчики хранят девственность до первой брачной ночи — не потому, что хотят этого, а потому что просто не с кем ее потерять. Где не знают контрацептивов и увеличивают население планеты, один за другим порождая детей целомудрия с горящими и неудовлетворенными глазами, которые любят и убивают, потому что не видят разницы, а кровь для них пахнет цветами и на белой простыне, и под зеленой гимнастеркой.

А мы чувствовали себя вне правил, вне каст, мы были неприкасаемыми — но и неприкосновенными. Это была наша революция, наш нежный террор, и мы могли спасти эту землю, только мы могли ее спасти. Но не успели. Потому что был май. Уже наступил май, и у нас не хватило времени. А потом наступило лето. Неожиданно, как танковый корпус, прорвавший линию обороны. И стало жарко. Потом стало очень жарко…

Последний звонок, аттестаты, медали, выпускные вечера. Все было ясно. Я уезжаю поступать в Ленинград и, конечно, поступлю, а значит, не вернусь. А они остаются тут еще на три года, а может, больше, может, на всю жизнь, может, на всю смерть. Наши последние встречи были грустны.

Мы собрались в кабинете географии. Не шутили, как раньше, не обсуждали учителей и школу. Даже не говорили о каникулах, как, наверное, должны были. Мы молчали, и каждый думал о своем. Я сидел на учительском столе и вращал глобус. Наверное, это была Айнет, она предложила: давайте сделаем записочки, пусть каждый напишет самое сокровенное, то, о чем он думает, без утайки, и спрячем их в глобус. Идея понравилась, и все оживились. Тогда я сказал: через 10 лет, в этот день, здесь, на этом же месте, мы соберемся, разрежем глобус и достанем из недр голубой планеты свои мечты, чтобы сверить их с тем, во что превратится наша жизнь, чтобы узнать, насколько мы останемся верными себе и превзойдем собственные ожидания. «Ура», — закричали все, и стало радостно. У нас появилось будущее. Девочки разбежались по углам и накарябали по несколько строк на листочках из разорванной ученической тетрадки. И я написал: «Девочки, я вас всех люблю, пусть у вас все в жизни получится! Хочу, чтобы рядом всегда были такие верные друзья и нежные подруги! Айнет, я и ты, это самое главное, что было в нашу весну. И мы никогда ее не забудем… Всегда ваш Пионервожатый!» Потом я снял глобус с оси, запихнул листочки в дыру Северного полюса и торжественно водрузил Землю на шкаф.

В места своего детства я вернулся лишь много лет спустя. Это случилось как раз в промежутке между первой и второй войнами. Многие дома были разрушены, повсюду виднелись воронки от бомб и валялись неразорвавшиеся фугасы. Я собрался пойти в центр, и дядя впихнул мне за пояс тяжелый «макаров»: мужчине появляться на людях без оружия считалось неприличным.

Я отправился на прогулку. По улице фланировали опьяненные временно завоеванными свободой и независимостью горцы. У каждого был автомат или пистолет, у некоторых даже пулемет или гранатомет на плече, хотя он, может, просто шел покурить и поболтать на скамейке с соседями. Некоторые вежливо приветствовали и спрашивали меня о здоровье семьи. Я почти никого не помнил и удивлялся, что эти люди меня знают. Но останавливался и разговаривал. Я тоже спрашивал о том, как поживают тето и тето, и чаще всего узнавал, что они больше никак не поживают. Одного одноклассника застрелил снайпер, другого убило при разрыве шариковой бомбы, третий пропал без вести, наверное, в плену. Соседи, дальние родственники, просто знакомые: убиты, ранены, покалечены. Но говорилось об этом спокойно. И каждый рассказ заканчивался национальным заклинанием, благословением покойным: «Да позаботится о них Всевышний». Имя Всевышнего в заклинании было не арабским, не мусульманским, а местным, оставшимся от язычества. И смысл фразы был близок к пожеланию усопшим быть препровожденными в поля счастливой охоты или в страну вечной весны.

Вечной весны… Про Айнет я тоже спросил. Они с братом только сели в машину, спеша выехать из-под обстрела, когда прямо в автомобиль попала мина. Хоронить было почти нечего. Куски плоти перемешались с разорванным и покореженным железом.

На рынке торговали арбузами, картошкой, сигаретами, коврами из Сирии, патронами к любому виду оружия, на лавках были разложены целые арсеналы, а рядом стояли минометы и даже маленькая пушка. Постепенно я добрался до школы № 8. Школа стояла пустой, уже начались каникулы. Впрочем, и до каникул в школе, по всей видимости, едва теплилась жизнь. Во время боев рамы были выбиты, и только кое-где сохранились стекла. Повсюду красный кирпич стен был испещрен выбоинами от пуль и осколков.

Я зашел в открытую дверь и стал бродить по этажам, заходить в классы и лаборатории. Про кабинет географии я вспомнил не сразу, но когда вспомнил, мне захотелось найти глобус.

И я нашел его, к своему удивлению, нашел. Каким-то чудом он оказался там. Земля была сорвана с оси и валялась в углу за покосившимся шкафом. Складной нож впился в Атлантический океан, планета была разорвана, и из недр ее выпали записочки на пожелтевшей, разлинованной тетрадной бумаге.

Это были они. Я читал их, читал все подряд. Девочки писали о том, что мечтают уехать отсюда, в Москву или в Ленинград, и остаться жить там, в большом городе. Выйти замуж за любимого человека и родить ему детей. Одна хотела стать актрисой, другая врачом. Еще они выдавали свои маленькие секретики. И мне тоже писали: мы будем скучать, Артур. Спасибо, что научил меня целоваться. У тебя вкусные губы, я хочу, чтобы у моего любимого были такие же губы, как у тебя. Все вперемешку у каждой на маленьком листочке.

Ее листочек тоже был там. «Артур, я люблю тебя, и всегда буду любить. Возвращайся и забери меня, или останься со мной, где бы я ни была, когда ты прочтешь это письмо. Я знаю, что ты должен вернуться, и мы будем вместе. Мы должны быть вместе. Навсегда. Твоя Айнет».

Комок, похожий на удушье, подступил к моему горлу, и я застыл, глядя в выбитое окно на пустой, испаханный воронками школьный двор. В ладонь легла спокойная, холодная сталь пистолета.

Я вернулся, Айнет. Я вернулся.

Пост № 1

Серое, хмурое небо, затянутое беглыми тучами, рваными краями атмосферных фронтов. Продрогший и ошалевший ветер мечется по дворам, как голодный пес. Время от времени на землю опадает мерзкой сыростью дождь, увлажняя холодным потом нестиранную простыню асфальта, в которую завернут болеющий город.

Жена окрикивает дочь, копошащуюся в прихожей:

— Куртку надень! Не май месяц.

Девочка молча снимает с вешалки и натягивает на себя куртку с капюшоном. С мамой спорить бесполезно. Только хуже будет. Разозлится и вообще не выпустит гулять. Хотя мама сказала неправильно. На календаре именно май. Месяц май, девятое, девочка точно знает, у нее в школьном ранце есть свой календарик с картинками из мультфильма «Ледниковый период».

Я не строю из себя педанта, не поправляю жену. Май, да, но ведь холодно. Пусть одевается теплее. И охота ребенку гулять в такую погоду? Удивительно, сколько у детей энергии!

Телевизор включен, по телевизору транслируют праздничное шоу с Красной площади, я, конечно, валяюсь на диване перед телевизором, жена возится с завтраком на кухне и одновременно болтает с кем-то по телефону.

По Красной площади проходят парадом войска. Я смотрю не очень внимательно. Порой я закрываю глаза и погружаюсь в ленивую дрему утра выходного дня. Потом снова открываю. Вижу: марширует пехота. что-то не так… Что?

Форма. На праздничном параде подразделение марширует в камуфляже: пузырящиеся штаны, ботинки на шнуровке, натовского образца. Кажется, вот-вот они перейдут на бег и заорут рэйнджеровскую речевку. Шоу предназначено для высоких гостей, занимающих трибуну — лидеров больших и маленьких стран.

Жаль, им не увидеть, как это было раньше: колонны ветеранов, сверкающих медалями, в пешем строю, а не на грузовиках; гвардейцы в темно-зеленых парадных мундирах с золотыми аксельбантами; танки, ракеты на тягачах. Шествие народа под красными знаменами.

После парада на Красной площади начинается рок-опера по мотивам Великой Отечественной войны. Костюмы, хореография, реквизит. Праздник в экспортном исполнении.

Дождя в Москве нет, но небо не блещет голубизной, не расцвечено ярким сиянием солнца. Московские власти обещали разобраться с облаками, военно-воздушные силы гонят тучи дальше от Москвы, тучи скапливаются над нами. Они уже забрали у нас деньги, теперь они хотят взять себе все небо, все солнце. Земные боги, сверхчеловеки.

Только солнце не подвластно им. Солнце одинаково светит и столицам, и деревням, дарит свои лучи и богатым, и бедным, и президентам, и простым людям. Или, обиженное, скрывается ото всех. Они еще не могут купить солнце или включить его во властную вертикаль.

После обеда небо над Новгородом Великим проясняется. Дочь просит меня погулять с ней в центральном парке. Я сползаю с дивана, привожу себя в порядок, и мы отправляемся в кремль. Это другой кремль, Новгородский, он старше своего Московского названного брата. Кремль — это крепость. По правилам военной архитектуры раннего средневековья в сердцевине города возводились крепостные стены, окруженные валом и рвом, для защиты от врагов. В лихое время за стенами крепости пережидали натиск неприятеля все городские жители, торговцы и ремесленники, селившиеся близ кремля в слободах.

Самая укрепленная часть крепости, последний рубеж обороны, — детинец. Происхождение этого слова, древнерусского аналога понятия цитадель, иные трактуют просто: детинец, потому что внутренняя часть крепости сокрыта внешней линией фортификационных сооружений, подобно дитю, зародышу в чреве матери.

Я читал исторические исследования, в которых обосновывается более правдоподобная и вместе с тем жуткая версия этимологии слова детинец.

У древних строителей был обычай приносить в жертву невинных младенцев на месте, предназначенном для главной постройки. Чем богаче был заказчик, чем важнее и значительнее возводимое сооружение, тем больше детей убивали на нулевом цикле строительства. Останки жертв закладывались в основание фундамента. Это должно было придать строению мистическую стойкость. Ничто в этом мире не может быть прочным, если не построено на костях и крови, если не принесена жертва.

Так полагали славяне и даже после принятия христианства втайне исполняли обряды предков. Поэтому цитадели русских крепостей именуются детинцами. Если археологи произведут раскопки прямо под ними, они, возможно, обнаружат следы кровавого обычая.

Да что археологи, зачем? Новгород, Москва, Санкт-Петербург, Российская империя, Социалистическая революция, коллективизация, индустриализация, победа во Второй мировой войне, развитый социализм, уничтожение развитого социализма, реформы, приватизация, либерализация — доныне, разве умеем мы строить иначе, чем на костях и крови?

Детинец не спас Новгород от врагов. Викингам новгородцы сами вручили власть над собой. Не завоеванные, не разграбленные, как остальная Русь, приняли владычество ордынских ханов. Но не приняли порядков царя Ивана Грозного, и царь потопил Новгород в крови. Река Волхов стала багровой, и трупы запрудили ее устье.

И теперь за крепостной стеной Новгородского кремля стоит «Детинец». Так называется ресторан, устроенный в башне часовни. Здесь подают медовуху, какую уже не варят больше нигде на Руси.

Рядом с «Детинцем» — обелиск памяти погибших в Великую Отечественную войну и Вечный огонь.

Я веду свою дочь за руку по площади перед кремлем, мимо парка, мимо праздношатающихся толп, мимо кафе, в которых играет громкая музыка, газовых баллонов с надувными шариками, в ворота и дальше, к обелиску.

У Вечного огня стоит почетный караул: двое юношей и девочка-подчасок в защитного цвета форме местного военно-патриотического клуба. В руках у юношей тяжелые автоматы. Караул строго смотрит поверх голов собравшихся у обелиска.

На вымощенной камнем площадке перед Вечным огнем школьники и школьницы с выражением читают стихи, посвященные войне, стойкости победителей и героизму павших. Я поднимаю дочь на каменную плиту, чтобы ей было видно и слышно все. Она смотрит, хлопая глазами, и даже почти не вертит головой.

Когда выступление чтецов заканчивается, я снимаю дочь с возвышения, беру за руку, и мы идем дальше по кремлю.

— Верочка, ты знаешь, какой сегодня праздник?

— Да, сегодня День Победы!

— Правильно. А чьей победы и над кем? Что это была за война?

— Ну… это… с немцами?..

— Да, с немецкими фашистами. Вам в школе ничего не рассказывали?

Верочка, насупившись, молчит. То ли не рассказывали, то ли она ничего не помнит. И вообще ей не нравится, когда с ней говорят про школу, уроки, домашнее задание и тому подобные скучные вещи.

— Война началась в 1941 году и закончилась в 1945-м. В Германии тогда у власти были фашисты. Фашисты считали, что только немцы достойны жить на земле, а остальные народы нужно или уничтожить, или поработить. Они напали на Советский Союз. Была такая страна, Советский Союз, в ней, кроме русских, жило еще много народов. У этих народов были свои республики, а все вместе, с Россией, они составляли одну большую страну. Всего республик было пятнадцать.

Я начал вспоминать.

— Россия, Украина, Белоруссия, Молдавия, Литва… нет, прибалтийские республики вошли в состав Советского Союза после войны, значит, до войны было двенадцать республик. Грузия, Армения, Азербайджан, Казахстан, Киргизия, Туркмения… что-то у меня не получается двенадцать. Ну вот, и сам уже забыл. Ладно. В общем, все эти республики были тогда вместе. А теперь они стали отдельными государствами. Вы с мамой летом отдыхаете на Черном море.

— В Севастополе!

— Да, Севастополь — город на Украине. Это уже не Россия, это другая страна. А раньше все это вместе был Советский Союз, СССР. Фашисты напали на СССР, заняли много городов, убили миллионы человек, разрушили полстраны. Но все народы СССР поднялись на защиту своей большой родины, они прогнали фашистов, а потом освободили европейские страны и заняли Берлин, столицу Германии. В войне нам помогали Англия и Америка, они были нашими союзниками. Вместе мы победили. Но больше всего для разгрома фашистов сделали народы Советского Союза. И сегодня празднуют день этой победы. Понятно?

— Ага.

— Новгород был захвачен фашистами, оккупирован. Когда советские войска подошли к городу и уже должны были освободить его, немцы со злости разрушали и уничтожали все, что могли. После их ухода в Новгороде были одни развалины. Они даже заложили заряды под храм святой Софии в кремле, хотели его взорвать. Заряды взорвались, но храм не обрушился. Он оказался очень крепким.

— Вот этот храм, да?

— Да. На этой войне у тебя погиб твой прадедушка, папа твоей бабушки Веры. Его звали Павел, он писал с фронта письма, я в детстве читал эти письма. Последнее письмо пришло от него в 1943-м. А потом его убили. Мы не знаем, где его могила, знаем только, у какого села он погиб. Это было на юге России, они атаковали позиции немцев. И в него попала пуля, а может, осколок мины или снаряда. И другие твои прадедушки и прабабушки тоже пережили эту войну. Кто-то сражался на фронте, а кто-то работал для фронта в тылу.

Мне хочется показать дочери связь между историей той бесконечно далекой от нее войны и всеми нами, живущими здесь и сейчас. Кажется, это удается: девочка молчит и слушает с сосредоточенным интересом.

Мы проходим через кремль по внутреннему периметру, выходим в противоположные ворота и по мосту переходим на Торговую сторону. Здесь концертная площадка, выступают детские хореографические коллективы. Вера возбужденно тянет меня за руку:

— Папа, я занималась в этом кружке, в Доме культуры! У нас была художественная руководительница Софья Павловна.

Дочь ходила на танцы. Потом перестала. Ее не отобрали в какую-то танцевальную программу. Она очень расстраивалась. А мне вообще ее занятия не нравились: самых младших использовали как статистов, просто чтобы вызывать умиление у зрителей. Ритмике и пластике их толком не учили.

После хореографических коллективов на сцену выходит народный хор с репертуаром песен военного времени. Я веду дочь к кафе неподалеку, заказываю шашлык. Мы садимся за столик. Свежий воздух и прогулка благотворно повлияли на аппетит дочери, она с удовольствием ест свою порцию. Дома ее не заставишь нормально пообедать.

Я слушаю песни, курю сигареты, одну за другой, и думаю. Вспоминаю. Я вспоминаю Пост № 1. Пост у Вечного огня. Только другой, в другое время, в другом месте, в другой стране.

В стране, которая называлась СССР.

В этой стране была маленькая область, автономная республика в составе РСФСР. Чечено-Ингушская АССР. Столицей области был город Грозный. В городе Грозном был обком КПСС. Он так и назывался — обком. Областной комитет. Потому что, несмотря на официальную аббревиатуру АССР — Автономная Советская Социалистическая республика, Чечено-Ингушетия не была автономной, не была республикой. Она была областью, национальной окраиной советской России.

В тридцати километрах к югу от Грозного был райцентр Шали. В этом селе я родился, здесь рос, учился в средней школе № 8, расположенной прямо у центральной площади, за зданиями райкома КПСС и райисполкома.

По другую сторону площади, через дорогу, воздвигли памятник павшим в Великую Отечественную войну; перед памятником в железном цветке пятиугольной звезды горел Вечный огонь.

Монумент построили поздно, в восьмидесятых годах, уже на моей памяти. В 1944 году чеченцев и ингушей выселили в казахские степи, за потворничество фашистским оккупантам. В 1957 году репрессии были признаны незаконными, народы реабилитировали и разрешили им вернуться. Но из советской историографии были тщательно вымараны сведения об участии чеченцев и ингушей в Великой Отечественной войне, об их вкладе в победу. Уничтожены архивные свидетельства. По версии Сталина, это был народ-изменник, народ-предатель; у него не могло быть героев.

И после реабилитации правда не была восстановлена полностью. Факты о сражавшихся против фашистов чеченцах, о ветеранах войны, оставались под негласной печатью забвения.

Уже в 90-е некоторые историки стали рассказывать, что в гарнизоне Брестской крепости было целое подразделение чеченцев и ингушей; все сражались до конца, все погибли, никто не сдался в плен. За всю Великую Отечественную ни один чеченец не попал в плен. Чеченцы никогда не сдавались живыми.

Позже, во время военной авантюры Советского Союза в Афганистане, чеченские воины-интернационалисты также отчаянно сражались с моджахедами, своими братьями по вере. В каждом селе живут семьи убитых в Афгане, никто не перешел на сторону исламистов, никто не сдался в плен.

Они просто не умеют сдаваться.

Об этом все знают, но никто не пишет, до сих пор. Потому что историческая правда противоречит социальному заказу. Российской идеологии нужен образ чеченца как врага России, чтобы оправдать две кровопролитные войны. Идеологи сепаратистов, «независимой Ичкерии», провозгласили факты о героизме чеченцев в Великой Отечественной и в Афганской войнах позором нации, ошибкой глупых, одураченных советской пропагандой отступников. По их мнению, чеченцам следовало не проливать свою кровь за Россию, а бороться с ней, хотя бы и на стороне Гитлера. Тем более не воевать с мусульманами в Афганистане. Им тоже нужен образ чеченца как закоренелого врага России.

Удивительно, но оказалось, что цели пропаганды противоположных сторон совпали. А что истина выглядит иначе — так тем хуже для истины.

Но уже в 80-е, когда центральные власти, наконец, разрешили поставить памятник чеченцам, погибшим в Великую Отечественную, имена уроженцев Шалинского района, сложивших свои головы на полях войны в рядах Советской Армии, заняли две широких мраморных доски. Наверное, столько же, сколько и в любом другом российском селе, под Воронежем или Рязанью.

Только лучшие из лучших, самые продвинутые ученики районных школ удостаивались чести нести караул у Поста № 1, Вечного огня и обелиска павшим.

Я был лучшим из лучших. Я всегда был лучшим из лучших.

Нас много, таких.

Отличники, активисты, в белых рубашечках, с красными дипломами. Знавшие наизусть по центнеру классических стихов, разбиравшиеся в астрономии, химии, физике, проштудировавшие Гегеля и Фейербаха еще в девятом классе. И даже верившие в социалистические идеи.

Мы были слишком умны, мы принимали все всерьез. Эту жизнь нельзя принимать всерьез. Она ненастоящая.

Однажды утром мы проснулись в другой стране. Кто-то уже написал об этом? Пусть, ведь я имею в виду другое. Если бы все здесь было настоящим — как бы могло случиться так?

Когда чеченцев выселяли в казахские степи, увозили далеко от родины, на железнодорожные пути пригнали длинные составы со столыпинскими вагонами, окружили каждое село цепью пулеметчиков, потом везли, долго, стенающих в тесноте, умирающих от болезней, голода и жажды.

Когда всех нас в одночасье выселили из нашей родной страны, не было ни поездов, ни пулеметов. Или мы просто не знали?

Может, мы просто не знали.

Может, по телевизору, в программе «Время», передали тайный психический код, и мы все погрузились в глубокий сон. Тогда нас, спящих, погрузили в товарные поезда, погрузили в сорокафутовые контейнеры и увезли далеко-далеко. За высокие горы, широкие степи, может, даже куда-нибудь за океан.

Они долго готовили эту операцию. Они хорошо подготовились. Там, далеко, на чужих и пустынных землях, они построили точные копии наших городов и сел, они высадили тополя и ели, они даже проложили такие же дороги, какие были у нас — в рытвинах и ухабах. Только это была уже не наша страна. Это была их земля, и все здесь было для нас чужое.

А они знали ключ, они разбудили нас утренним выпуском новостей. Доброе утро, рабы. Теперь вы наши рабы, и у вас нет больше надежды на счастье, веры в равенство и справедливость. Так однажды утром мы проснулись в другой стране.

Это легче понять, это лучше все объясняет. Иначе как могло оказаться так, что мы все вдруг оказались здесь? Фэнтези, какое-то мрачное пессимистичное фэнтези.

Я не пишу фэнтези, я последний классический реалист. Поэтому — нас погрузили в вагоны и привезли сюда. Ведь так уже было однажды, и это больше похоже на правду.

В тот раз мы вернулись. Это было не так сложно. Поэтому теперь нас увезли далеко, очень далеко. Чтобы мы уже не нашли дороги. Нас выселили без права возвращения.

А что наша родина? Она осталась, пустая, горестная. Как кошка, у которой ночью отобрали ее котят, всех до единого. И черненького, с белой звездочкой на лбу, и смешного пушистика, и рыжего в полоску, и дымчатого, с голубыми глазами. Их положили в полиэтиленовый пакет, залепили скотчем и бросили в канализационный люк. И придушенный писк скоро смолк в гулком бетонном колодце.

А она ходит, потерянная, смотрит снизу вверх на занятых своими делами хозяев и мяукает, удивленно и жалобно.

Наша родина.

Нет, я думаю, кто-то остался. Ведь не все смотрели программу «Время». Кто-то был слишком пьян, чтобы повернуть выключатель. Иные же совсем не смотрели телевизор.

Я знал одну девушку, она никогда не смотрела телевизор.

Боже, как давно это было!

Она никогда не смотрела телевизор, вечерами она читала Гете в оригинале. Она знала наизусть все стихи Александра Блока. Она читала их мне, когда мы оставались одни в ее квартире на Садовой, с окнами на Никольский собор. Она читала мне из Александра Блока, а я читал Николая Гумилева. Я знал наизусть все стихи Николая Гумилева.

Боже мой, как давно это было! Так давно, что я уже не помню ни строчки.

Я знал еще одного человека, который никогда не смотрел телевизор. Он поступил в лесотехнический техникум, потому что хотел жить один, в лесу, в сторожке, с книгами, магнитофоном на батарейках и записями Pink Floyd.

Наверное, они остались. Они и сейчас там живут. Прячутся в холодных, неотапливаемых квартирах старого фонда, жгут мебель в самодельных печках, читают Игоря Северянина. А те, другие, с собаками, злыми, как пулеметы, и пулеметами, лающими, как собаки, ищут их и убивают в гулких колодцах пустых дворов.

Легче тем, что остались в лесах. Иногда они выходят, когда кончаются батарейки. Они идут по пустым улицам, они пожимают плечами: все к этому и шло. И возвращаются в лес.

Нет, это была не самая лучшая страна. В мире много стран, которые лучше. Есть страны, где тепло, где ласковое море нежно треплет язычком прибоя песчаный клитор раздвинувшей мягкие пляжи земли. А есть еще другие страны, где все дороги ровные, с шершавым полотном, обеспечивающим надежное сцепление шинам блестящих автомобилей.

Наша страна была великой и бедной. Великой в своей бедности и бедной в своем величии.

Нет, мне нравится эта, новая. Здесь можно многого достичь. Здесь нам открыто столько дорог. Можно пойти налево и сложить свою буйную голову. Можно пойти направо и потерять коня. Можно пойти прямо, и никто не знает, что тебя ждет. Мы все идем прямо.

Это очень хорошая страна. Я сам не люблю стенания внутренних эмигрантов. Однажды мы вместе с другом были на литературном вечере. Мы не дождались окончания программы, вышли на улицу. Не меньше километра мы шли молча. Потом я один сказал, сказал за нас обоих: «сборище жалких неудачников».

Человек должен делать дело. И эта страна для таких людей.

Просто… родина. Родина бывает всего одна.

И та, больная страна была нашей родиной.

Там мы появились на свет, там впервые влюбились и научились драться. Поэтому — просто ностальгия, по юности, вы поймете.

Знали ли четверо парней из Ливерпуля, сочинившие в салоне самолета, летевшего в Токио и приземлившегося на пару часов в Москве, еще один бодрый рок-н-ролл, что они написали гимн, вечернюю молитву, тайную мантру для целого поколения неведомой им земли? «Back in USSR».

Это была весна, молодость мира. Все было юным и свежим, как листья сирени, еще не покрытые слоем серой дорожной пыли.

Мы стояли у обелиска, в форме, с тяжелыми автоматами на груди. В наших руках были не макеты из кабинета начальной военной подготовки. Настоящие АКМ, легендарное оружие всех революций и народно-освободительных войн второй половины двадцатого века. Только рожки были пусты.

Только рожки были еще пусты.

Молодость — это всегда война. Так было и так будет. Поэтому мы стояли в военной форме, прижимая настоящие тяжелые автоматы к груди.

А еще молодость — это любовь.

Чистая, светлая, как шелковая блузка и приятная на ощупь, как выглаженный пионерский галстук, цвета первой крови.

Она стояла подчаском в нашем карауле. Из-под короткой юбки защитного цвета были видны ее стройные загорелые ноги с круглыми коленками. В паре со мной стоял Анзор. Анзору нравилось сжимать в своих руках автомат, его карие глаза вдохновенно горели.

Мои глаза косились на ее круглые коленки. Закончится смена, мы переоденемся в помещении почетного караула. Она наденет свое платье, длинное, как принято. Ведь она уже почти взрослая девушка. Ей четырнадцать лет. Через два года она выйдет замуж, как принято.

Я смотрел на ее обнаженные ноги. Я всегда был поэтом, певцом любви. Я не был певцом войны.

Почему я сейчас пою о войне?

Она тоже была лучшей из лучших.

Об этом никто не знает. Пусть об этом никто не узнает. Ведь это все могло мне присниться. Я мог мечтать, я мог думать об этом вечером, в своей постели, с полузакрытыми глазами, медленно и неумело мастурбируя левой рукой.

Мы задержались, мы уходили последними. Больше никого не оставалось в помещении почетного караула. Она подошла ко мне и погладила меня по голове. Глядя прямо в мои глаза, она взяла мою руку и положила ее на свое бедро, чуть выше колена. Я ощутил ее кожу, нежную, как летняя ночь, покрытую мягким пушком, как зреющий плод айвы. Она приблизила ко мне свое лицо. Я вдыхал аромат ее волос, запах сладкого абрикоса.

Мы бы, наверное, поцеловались. Если бы только умели.

Но мы не умели.

Зато мы умели разбирать и собирать автомат Калашникова. Этому нас научили на уроках начальной военной подготовки. Это правда, чеченцы любят оружие. Больше, чем женщин. Посмотрите на лицо чеченца, которому дают в руки оружие. Какой светлой радостью озаряется оно, какая нежность заволакивает глаза! Зачем нам дали в руки тяжелые автоматы?

Однажды дав оружие в руки чеченца, вы никогда не получите его обратно. И мертвый он будет сжимать в руках автомат, обнимать его как невесту в брачную ночь.

Еще каждый чеченец с рождения умеет стрелять и видит в темноте, как кошка. Ему не нужны приборы ночного видения: в самую темную ночь, когда луна и звезды укрыты плотными облаками, он поразит свою цель так, как если бы сканировал в инфракрасном спектре.

Может, прав Дарвин. Естественный отбор. Все остальные чеченцы просто не выжили. Столетия непрекращающихся войн создали условия такой селекции. Те чеченцы, которые не умели стрелять, умирали, не успев оставить потомства.

Год назад я был в командировке в Минске. Меня провожала подруга, светловолосая девушка, потомок польского дворянского рода. До поезда оставалось еще два часа, мы гуляли в городском парке. От нечего делать мы зашли в тир. Я взял пневматическую винтовку, бережно провел рукой по дулу, прижал приклад к плечу. Сладкая истома поднялась откуда-то изнутри, как если бы я танцевал с девушкой на выпускном балу.

За несколько минут я легко выбил все мишени. «Вы, наверное, служили снайпером?» — уважительно спросил стоявший рядом пожилой мужчина, пришедший в тир с внуком. «Нет, он просто жил в Чечне», — ответила за меня моя подруга.

Я не служил снайпером. Я вообще не служил в армии. Просто мы все и так умеем стрелять. Мы и так умеем стрелять, а нас еще учили этому, в школьном тире. Нас учили стрелять, разбирать и собирать автомат Калашникова, бросать ручную гранату.

А целоваться нас никто не учил. Лучше бы нас учили целоваться.

Мы не умели целоваться.

Поэтому моя рука опустилась с ее бедра. Я знаю, что делать, когда в моих руках автомат. Я чувствую это.

И я не знаю, что делать, когда в моих руках юная девушка. Я не чувствую.

Наверное, я выгляжу глупо, когда спрашиваю: «как ты хочешь?» Об этом не спрашивают. Но я же не знаю, я не чувствую!

И они не кончают со мной.

Если бы в моих руках был автомат — я бы знал. Он захлебнулся бы в своих оргазмах. Он горячий и нежный, он сладко пахнет порохом.

Женщины пахнут рыбой, я знаю.

А мы, мы не созданы для любви. Мы созданы для войны. Таким наше племя создали боги.

Но люди не размножаются войной. Люди размножаются любовью. Поэтому мое племя вымрет.

Оно погибнет в этой войне. Войне, которая никогда не закончится. Пока оно не погибнет в этой войне.

И я виноват в этом. Потому что не поцеловал девушку, которую любил.

И еще потому, что я пишу эту книгу, и на каждой странице ее ставит свою подпись война. О чем бы я ни писал — я пишу о войне. Той войне, на которой не был.

Поэтому мои книги — самые лучшие. Самые лучшие книги о войне — те, что написаны дезертирами.

Ведь я хотел писать о любви. О том, как поцеловал девушку, пахнущую айвой и абрикосом. О том, как после провожал ее до дома и срывал по пути ветки сирени, чтобы подарить ей. Сирень, небо, звезды, землю, фруктовые сады и прозрачные реки, весь мир и даже больше — себя.

Но я не поцеловал ее. И домой я возвращался не с ней, а с Анзором. По пути к нам присоединился еще один мальчик из нашего караула — Аслан.

У Аслана была мечта.

Он мечтал о небе.

Нет, он не стремился в рай, он даже не употреблял наркотики. Он всего лишь хотел стать летчиком.

А еще у Аслана было много вопросов. И все вопросы были ко мне. Признаться, меня это несколько утомляло. Почему-то Аслан думал, что я должен знать все, раз я самый умный в школе. Может я и знал больше всех стихов, читал популярную физику Эткинса и академические переводы Риг-Веды. Но откуда мне было знать об устройстве самолетов?

Специально для Аслана мне пришлось прочесть несколько статей по аэродинамике. Но я все равно не знал, я не мог знать ответа на главный вопрос, который тревожил Аслана: возьмут ли его в летное училище?

У Аслана было несовершенное зрение. Вполне нормальное зрение, он не был слишком близорук или дальнозорок. И все же чуть ниже нормы. Требовательную комиссию летного училища это могло не устроить.

И Аслан часами выспрашивал у меня, можно ли что-то исправить? Как натренировать зрение? Может, ему поможет система йоги?

Я не знал. Может, и поможет.

А может, и нет. Таким вот он родился, Аслан. Во всей школе он один не выполнил норматива по стрельбе. Его зрения хватало на то, чтобы читать книги, смотреть телевизор, заглядываться на красивых девочек. Не хватало только на то, чтобы метко стрелять. И управлять самолетом.

Я беру дочь за руку и веду домой. Нам пора.

Я думаю о ней, об этом крохотном существе, самом любимом на свете, частице меня. Нет, самом лучшем, что есть во мне.

И это то, что я оставляю вам, люди. Я оставляю вам самое лучшее. Берегите ее.

У меня дома, в ворохе старых семейных фотографий лежит листок с тщательно выписанной авторитетными старцами генеалогией моего рода.

Борз родил Лечи, Лечи родил Магомета, Магомет родил Турпала, Турпал родил Ахмада, Ахмад родил Лом-Али, Лом-Али родил Умара… И в самом конце родили меня. Я должен родить сына и передать ему этот листок. Эту нить из далекого прошлого.

Я не могу передать его дочери. Дочь уйдет в другую семью, возьмет фамилию другого рода, родит детей, которые возьмут в свои руки уже совсем другие нити.

Кто была та женщина, в чреве которой Борз зачал Лечи? Была ли она чеченкой, русской, татаркой или гречанкой? Были ли дочери у Ахмада? За кого они вышли замуж? За грузинского князя, еврейского купца или кузнеца из соседнего тэйпа? Ничего не написали об этом старцы.

Моя мать была русской. Русской была моя бабушка. В нашем роду принято жениться на русских. Мать моей дочери тоже — русская. У моей дочери русское имя. Что осталось в ней от нашего племени? Только фамилия. Она сменит фамилию, когда выйдет замуж.

На мне заканчиваются тысячелетия. Я завещаю не хоронить меня в земле, по обычаю предков. Пусть мое тело сожгут в крематории. И вместе с ним сожгут листок с генеалогией.

Пусть все закончится. Слишком долго это все продолжалось. Я чувствую груз веков, невыплаченные долги, слишком много крови. Кровь течет сквозь века, кровь, пролитая моими предками, все только для одного — чтобы родить меня. Сколько их было, тех, кто стрелял хуже и не успел оставить потомства!

Моя дочь не будет стрелять. Она будет любить, она будет любимой, она родит ребенка — и ради этого никого не придется убивать.

И снова я думаю о той стране, о нашей потерянной родине. После возвращения в Чечню жизнь стала постепенно налаживаться. Мы прожили тридцать лет, целых тридцать лет без войны. Пусть не всегда реальность соответствовала декларациям, но равенство, дружба, культурное развитие каждой нации были хотя бы заявлены. Интернационализм — это было не просто трудно выговариваемое слово. Иначе не стали бы молодые чеченцы умирать в далеких афганских горах, выполняя интернациональный долг. Они знали, они умели знать, что это такое — долг. Принятые в семью на равных, они знали, что теперь — это их долг, умирать за свою большую страну.

Все же это была не та война. По сравнению с кровавым прошлым сотен и сотен лет, это был мир. Целых тридцать лет мира! Так долго мы никогда не оставались без войны. С какой жадностью мы обнимали свою землю! Ведь теперь мы могли не уходить в горы, мы могли просто возделывать землю. Стали даже рождаться такие мальчики, как Аслан, который плохо видел и не умел стрелять, который мечтал о небе.

В новой стране мы снова стали чужими. Нас объявили врагами. И мы вернулись к самым любимым, самым верным, самым нежным своим невестам. Здравствуй, оружие!

Аслана не взяли в пилоты. Он стал техником, обслуживающим самолеты. Хотя бы так прикасаться к небу.

В 1994 году на аэродроме учебной авиации он первым увидел российские самолеты. Он первым понял, что это бомбардировка. Все борта были на земле, поблизости не было ни одного пилота. Он сел за штурвал.

Он все равно учился, втайне. Он изучал летное дело, занимался на тренажерах. Мне так хочется думать, что он вырвался! Что он успел. Баки были заправлены, он вырулил на взлетную полосу, он оторвался от земли и растаял серебряной птицей в синем небе, укрылся от смерти в белых облаках.

Но я знаю, что это не так. Ни один самолет не успел подняться в небо. Это значит, Аслан не успел. Он сгорел в учебном самолете на взлетной полосе.

Но так не могло быть! Все мое знание ничего не стоит. Они просто сбросили кожу, Аслан и его самолет. Это их кожа горела на взлетной полосе. Самолеты, как волшебные летучие змеи, они вырываются из капканов, они обманывают смерть, оставляя на земле свою кожу взрываться полными топливными баками. Они летят, они и сейчас летят над нами, в синем небе, за белыми облаками!

Однажды я увидел Анзора по телевизору. Я не видел его с тех самых пор, и думал, что больше никогда не увижу. Здесь, в этой новой стране, люди считают, что жизнь человека прошла бесцельно, если его хотя бы раз не показали по телевизору. Если им не повезло стать публичным политиком или телезвездой, они снимаются в шоу, они приезжают на викторины. Так теперь они понимают бессмертие. Ведь никто не хочет умирать. Однажды переданный в телеэфир, человек никогда не умрет. Он будет вечно лететь в космосе, закодированный в радиоволне.

Поэтому телевидение — это религия, а телеприемник — домашний алтарь.

Анзора показали по телевизору. Хотя, может, уже слишком поздно, чтобы он стал бессмертным.

В программе новостей сообщили, что в селении Автуры блокирована и уничтожена группа непримиримых боевиков во главе с амиром Анзором Мусаевым. О нем даже вкратце рассказали, чтобы подчеркнуть важность операции и значимость ее успеха. Выходило, что Анзор был крупной фигурой в Сопротивлении. Не знаю, я не привык этому верить. Каждую неделю российские СМИ сообщают о ликвидации «крупных фигур». Каждый убитый боевик оказывается «известным полевым командиром», хотя, пока он был жив, о нем почему-то ничего не было известно, «бригадным генералом», и откуда только берется столько бригад, или, в крайнем случае, чьей-то «правой рукой». С правыми руками вообще все очень запутано. После нескольких таких известий лидеры боевиков представляются мне в образе многоруких индийских богов, причем все руки у них — правые.

Причины такого хода в информационной войне понятны: нужно создать у аудитории впечатление, что теперь-то уж точно все будет хорошо. Что Сопротивление обезглавлено и даже руки у него отрублены. Это хорошо, но теперь им стоило бы научиться прижигать раны, как это положено в сказках, чтобы головы и руки не отрастали снова.

И Анзора показали по телевизору, вернее, показали его труп, лежащий вповалку вместе с трупами еще нескольких боевиков. Здесь я должен был сказать, что я сразу узнал его. Но это было бы полным бредом. Как я мог его узнать? Несколько одинаковых трупов, в грязной и рваной одежде. Один из них был Анзором.

Оружие лежало рядом, горделиво наваленное победителями в кучу около мертвых тел. Разлученное с женихами.

Вот так Аслан остался в небе, а Анзор улетел еще дальше, в космос. Правда, уже мертвый. Он не остался бессмертным. Он похоронен в космической дали, его мертвое тело закодировано в летящей сквозь пространство радиоволне.

Девочка-подчасок убита осколком при минометном обстреле села. Ее не показали по телевизору. Она не сгорела и не вознеслась в дыме к небу. Ее похоронили, значит, она просто вернулась в землю.

Теперь только я остался на посту. На Посту № 1.

Я не знаю, как еще закончить эту историю.

Я устал, у меня затекли руки, ремень автомата натер мне плечо. Сколько мне еще ждать, когда меня сменят?

День победы

Старые люди спят мало. В молодости время кажется неразменным рублем, время пожилого человека — медная мелочь. Морщинистые руки бережно складывают в стопочки минуту к минуте, час к часу, день ко дню: сколько еще осталось? Жаль каждой ночи.

Он проснулся в половине шестого. Не было нужды вставать так рано. Если бы даже он совсем не встал со своей постели, а рано или поздно так и должно было случиться, этого никто не заметил бы. Он мог совсем не вставать. Тем более так рано. В последние годы ему все чаще хотелось однажды не проснуться. Но не сегодня. Сегодня был особенный день.

Алексей Павлович Родин поднялся со старой скрипящей кровати в однокомнатной квартире на улице … в старом Таллинне, сходил в туалет, облегчил мочевой пузырь. В ванной комнате стал приводить себя в порядок. Умылся, почистил зубы и долго соскребал щетину с подбородка и щек видавшим виды бритвенным станком. Затем еще раз умылся, смывая остатки мыльной пены, и освежил лицо лосьоном после бритья.

Пройдя в комнату, Родин встал перед платяным шкафом с треснутым зеркалом. Зеркало отразило его поношенное тело в застарелых рубцах, одетое в выцветшие трусы и майку. Родин открыл дверцу шкафа и сменил белье. Еще пару минут он смотрел на свой парадный китель с орденами и медалями. Затем достал выглаженную накануне сорочку и облачился в форму.

Сразу как будто бы двадцать лет спало с плеч. В тусклом свете помутневшей от времени люстры ярко горели капитанские погоны.

Уже в восемь часов Родин встретился у парадной своего дома с другим ветераном, Вахой Султановичем Аслановым. Вместе с Вахой они прошли полвойны, в одной разведроте Первого Белорусского фронта. К 1944 году Ваха был уже старшим сержантом, имел медаль «За отвагу». Когда пришло известие о выселении чеченцев, Ваха был в госпитале, после ранения. Сразу из госпиталя его перевели в штрафбат. Без вины, по национальному признаку. Родин, тогда старший лейтенант, ходил к начальству, просил вернуть Ваху. Заступничество комроты не помогло. Ваха закончил войну в штрафбате и сразу после демобилизации был отправлен на поселение в Казахстан.

Родин демобилизовался в 1946-м, в звании капитана, и был определен на службу в Таллинн, инструктором в горком партии.

Тогда в названии этого города было только одно «н», но у моего компьютера новая система проверки орфографии, я буду писать Таллинн с двумя «л» и с двумя «н», чтобы текстовый редактор не ругался и не подчеркивал это слово красной волнистой линией.

После реабилитации чеченцев в 1957 году Родин отыскал своего фронтового товарища. Сделал запросы, воспользовавшись своим служебным положением — к этому времени Родин уже был завотделом. Родину удалось даже больше, чем просто найти Ваху, он выхлопотал его вызов в Таллинн, нашел ему работу, помог с квартирой и пропиской. Ваха приехал. Родин, начиная свои хлопоты, опасался, что Ваха не захочет покидать родную землю. Он позаботился о том, чтобы Ваха смог перевезти свою семью.

Но Ваха приехал один. Ему некого было перевозить. Жена и ребенок умерли во время выселения. Они заболели тифом в товарном вагоне и скоропостижно скончались. Родители умерли в Казахстане. У Вахи не осталось близких родственников. Наверное, поэтому ему было легко уехать из Чечни.

Потом была… жизнь. Жизнь?.. наверное, потом была вся жизнь. В ней было хорошее и плохое. Правда, целая жизнь. Ведь шестьдесят лет прошло. Целых шестьдесят лет прошло с окончания той войны.

Да, это был особенный день. Шестидесятая годовщина Победы.

Шестьдесят лет — это вся жизнь. Даже больше. Для тех, кто не вернулся с войны, кто остался двадцатилетним, это три жизни. Родину казалось, что он живет эти жизни за тех, кто не вернулся. Нет, это не просто метафора. Иногда он думал: вот эти двадцать лет я живу за сержанта Савельева, который подорвался на мине. Следующие двадцать лет я буду жить за рядового Талгатова, погибшего в первом бою. Потом Родин думал: нет, так я не много успею. Пусть лучше по десять лет. Ведь дожить до тридцати — это уже не так плохо. Тогда я успею пожить еще за трех своих погибших бойцов.

Да, шестьдесят лет — это много! Целая жизнь или шесть довесков к оборванным жизням мертвых солдат.

И все же это… если не меньше, то, наверное, столько же, сколько четыре года войны.

Я не знаю, как это объяснить, другие до меня уже объясняли это гораздо лучше. Человек живет четыре года на войне, или полгода на арктической зимовке, или год в буддистском монастыре, потом он живет еще долго, еще целую жизнь, но тот отрезок времени остается для него самым длинным, самым важным. Может, это из-за эмоционального напряжения, из-за простоты и яркости ощущений, может, это называется как-то иначе. Может, наша жизнь измеряется не временем, а движением сердца.

Он будет всегда вспоминать, будет сверять свое настоящее с тем временем, которое никогда не превратится для него в прошлое. И товарищи, которые были рядом с ним тогда, останутся самыми близкими, самыми верными.

И не потому, что хорошие люди больше не встретятся. Просто те, другие… они многого не поймут, как ни объясняй. А со своими, с ними можно даже просто помолчать.

Как с Вахой. Иногда Родин с Вахой вместе пили, иногда спорили и даже ссорились, иногда просто молчали. Жизнь была разной, да…

Родин женился и прожил в браке двенадцать лет. Его жена получила развод и уехала в Свердловск, к родителям. Детей у Родина не было. Зато у Вахи было, наверное, много детей. Он и сам не знал, сколько. А жениться Ваха не стал. Ваха был еще тот гуляка.

Большой карьеры ни один, ни другой не сделали. Но в советское время ушли на приличную пенсию уважаемыми людьми. Они остались в Таллинне. Куда им было ехать?

Потом все стало меняться.

Родин не хотел об этом думать.

Просто все изменилось. И он оказался в чужой стране, где запретили носить советские ордена и медали, где их, напитавших своей кровью землю от Бреста до Москвы и обратно до Берлина, назвали оккупантами.

Они не были оккупантами. Лучше многих других Родин знал обо всем неправильном, что творилось в той, канувшей в Лету стране. Но тогда, те четыре года… нет, они не были оккупантами. Родин не понимал этой злости благополучных эстонцев, которые и при советской власти жили лучше, чем русские люди где-нибудь на Урале.

Ведь даже Ваха. Родин был готов, что после выселения, после той чудовищной несправедливости, трагедии своего народа, Ваха станет ненавидеть Советский Союз и особенно русских. Но оказалось, что это не так. Ваха слишком много видел. В штрафбате русские офицеры, героически вырвавшиеся из плена и за это разжалованные в рядовые, переполненные зоны и тюрьмы. Однажды Родин прямо спросил — не винит ли Ваха русских в том, что произошло.

Ваха сказал, что русские от всего этого пострадали больше остальных народов. А Сталин был вообще грузин, хотя это неважно.

А еще Ваха сказал, что вместе, вместе не только сидели на зонах. Вместе победили фашистов, отправили человека в космос, построили социализм в нищей и разоренной стране. Все это делали вместе и все это — а не только лагеря — называлось: Советский Союз.

И сегодня они надели фронтовые ордена и медали. Сегодня был их день. Они даже зашли в бар и приняли по сто грамм фронтовых, да. И там, в баре, юноши в модном милитари со стилизованными под символику «СС» нашивками назвали их русскими свиньями, старыми пьяницами и сорвали с них награды. Ваху они тоже назвали русской свиньей. Нож, он просто лежал на стойке, наверное, бармен колол им лед.

Ваха точным ударом всадил его между ребер юному эстонцу.

А еще на стойке стоял телефон, и Родин накинул его шнур как удавку на шею другого эсэсовца. Нет уже той силы в руках, но ее и не нужно, каждое движение старого разведчика отработано до автоматизма. Тщедушный мальчик захрипел и свалился на пол.

Они вернулись в то, настоящее время. Они снова были советскими разведчиками, а вокруг были враги. И все было правильно и просто.

Еще пять минут они были молодыми.

Пока их забивали насмерть ногами на деревянном полу.

Они добавили еще пять минут к тем четырем годам своей настоящей жизни. И это было больше, чем несколько лет, которые они могли еще прожить, если бы не вышли в орденах и медалях в день Великой Победы.

И мне их совсем не жаль. Я просто не смею унизить их своей жалостью.

Снафф

Мы проснулись в Новом Орлеане, городе-призраке, стоящем по горло в холодной воде. И, конечно, играл джаз. Это был оркестр Дюка Элингтона, и над водой потопа неслась, как бесприютный дух, «Серенада солнечной долины». Я закрыл глаза и видел ее, солнечную долину, окаймленную синим ожерельем далеких гор.

Помнишь, там мы писали на воротах: «Не стреляйте! Здесь живут люди». Видишь, тут на стенах домов почти те же надписи, только по-английски. Надписи почти те же. То есть совершенно другие: «Здесь живут люди. Мы будем стрелять!» Нет, ты не видишь и не помнишь. Тебя не было там, и здесь тебя нет. Меня тоже.

Мы проснулись в Новом Орлеане, среди перевернутой и поломанной мебели, в комнате, где отсыревшие обои лохмотьями пьяного бродяги сползают в бессилии и блаженстве на разбухший паркет. Ты лежишь у стены с выцветшим белым рисунком, изогнувшись на боку и подложив руку под голову, так, как ты делала всегда, когда мы спали вместе.

Может, я еще не проснулся и мне странно, мне трудно понять. Ведь это ты, Катрин. Ты, ворвавшаяся в мою жизнь ураганом, выкорчевавшая деревья, перевернувшая автомобили, сложившая дома, как карточные. Теперь ты спокойно спишь у стены с выцветшим белым рисунком и тихонько посапываешь во сне, ты снова рядом со мной? И как мы оказались в Новом Орлеане, если мы заснули в другом городе, это я помню, в другом городе, который тоже окружен водой?

Или мы заснули в солнечной долине?

И где играет музыка? Кто исполняет соло на саксофоне, когда все мертвы?

Я поворачиваюсь к тебе, ты лежишь так призывно изогнутая, тянущаяся ко мне ягодицами, на тебе только тонкие трусики, их можно даже не снимать, можно просто отодвинуть и войти в тебя, сзади, так, как я всегда хотел. Я сжимаю твои бедра, я прижимаюсь к тебе. Ты тяжело дышишь во сне.

У меня ничего не получается. У меня ничего не получается, Катрин! Я пробую даже мастурбировать, но ничего не меняется. Ты просыпаешься, ты смотришь на меня. Я говорю: у меня ничего не получается!

Ты удивленно поднимаешь брови.

Я показываю тебе свой мягкий пенис, ты в задумчивости прикасаешься к нему тонкими пальцами. Потом ты долго беззвучно смеешься, ты целуешь меня в лоб и одеваешься.

У меня ничего, у меня ничего не получается, Катрин!

Ты вырвала, выкорчевала, переломала все, что было в моем сердце, в моей душе, в моем гипофизе! Я больше не хочу тебя, Катрин.

Мне странно думать об этом, странно понимать, как это возможно, ведь это ты, Катрин, ты, рядом. Но я больше не хочу тебя. Это невероятно. Впрочем, ничуть не более, чем то, что мы проснулись в Новом Орлеане и неизвестно откуда доносится джаз.

В городе бесчинствуют мародеры. Они обшаривают дома, они обыскивают трупы. Иногда они находят живых.

Мы купили эту кассету в магазинчике эротического видео на улице Некрасова. Симпатичная продавщица подошла к нам, со скучающим видом глазеющим на яркие обложки. Она сказала, что у нее для нас есть коечто действительно интересное. Запрещенное видео, реальные съемки. Нам понравится. Это самое горячее, из Нового Орлеана.

Кассета называлась: «Катрин». Просто — «Катрин».

Поэтому мы купили эту кассету.

Съемки были реальными.

Группа мародеров ворвалась на второй этаж полузатопленного дома и вырезала испуганное семейство. Кроме девочки-тинейджера. Девочку скрутили и поволокли на крышу, где стали насиловать на фоне безумных и прекрасных видов затопленного города. Звуковая дорожка воспроизводила настоящие крики, полные боли и ужаса. Перетрахав ее все вместе и по очереди, показав насилие в самых выгодных ракурсах, герои решили закончить эффектным финалом. Мускулистый мужчина кончал в девочку, в это время его партнер медленно душил ее, крепче и крепче сжимая руками тонкую белую шею. Девочка хрипела и дергалась в конвульсиях, которые выглядели как множественный оргазм. Когда тело затихло, они столкнули его с крыши, и камера следила, как мертвая девочка уплывает и тонет в мутной воде.

Меня стошнило. Ты смотрела на экран завороженно, расширенными зрачками, почти не мигая длинными черными ресницами.

Почему тебе так нравится насилие, Катрин?

Смерть — это секс, говоришь ты.

Секс — это смерть, думаю я.

Я больше не хочу тебя.

Это был снафф — реальные съемки жестокости и преступлений. Ты хочешь зайти в этот магазинчик еще раз, спросить, что еще у них есть из снаффа. Я пожимаю плечами. Зачем тратить деньги?

Просто включи телевизор, крысеныш.

Программу новостей, или дождись специального включения.

Нью-Йорк, Назрань, Беслан, Нальчик, — стрельба, дымящиеся дома, трупы, трупы, трупы. Настоящие трупы. Когда они убили Аслана Масхадова и демонстрировали всему миру его тело, обезображенное баротравмой, как это назвать? Снафф.

Наши медиа лучшие, они уже несколько лет профессионально занимаются снаффом.

Они подсадили на эту иглу всю страну. Не сознаваясь в этом самим себе, люди ждут кровавых новостей. Люди начинают скучать, когда ничего не происходит. И с замиранием сердца встречают каждый новый релиз снафф-сериала, с жадностью припадают к экранам телевизоров, к мониторам компьютеров, трясущимися руками расхватывают свежие газеты. А после, насытившись эфирной кровью, тискают тела своих сексуальных партнеров. Пожалуй, без регулярного снаффа они уже не смогут делать детей.

А со снаффом — смогут.

Вот только кем будут эти дети?

Ты говоришь:

— Они? Кто такие они? Ты всегда говоришь «они». Они подсадили на иглу, они показывают снафф, они устраивают войны. От них все беды. Где они, эти они? Их нет, ты все придумал, как в фильме «Теория заговора». Нет никаких «они», есть мы и это просто реальность.

Я молчу.

В «Теории заговора» оказалось, что заговор все же существует. Но ты права.

Ведь ты одна из них.

День вымучен, как улыбка стриптизерши. Этим вечером Катрин не придет. Может, она больше вообще никогда не придет. Мне больше не надо. No more wars, no more hurricanes. No more snuff.

Катрин позвонила мне в субботу. Катрин, которую я безумно любил, Катрин, которая бросила меня и вышла замуж за другого, Катрин, которую я не видел полгода. Мы встретились, мы гуляли по городу, мы купили видеокассету. Вечером мы смотрели снафф у меня дома. В воскресенье мы проснулись в Новом Орлеане. Она оделась и ушла. На следующий день я пошел на работу, как обычно.

Хорошо, что есть работа. Что бы мы делали, если бы не могли забываться на целый световой день, решая чужие проблемы? Как бы мы могли выжить, если бы слишком долго оставались наедине с собой…

После работы я ехал в метро. В вагон зашел один из этих новых коробейников, бродячих продавцов. Собачья работа. Он продавал ручки.

«Ручка-шпион, одним концом пишете, другим стираете. Вы сможете исправить любые свои ошибки!..»

О, мне очень нужна такая ручка! Именно такая ручка мне нужна!! Больше всего на свете мне нужна такая ручка!!!

У меня так много ошибок.

Мне многое хочется стереть.

По правде говоря, я бы переписал начисто всю свою жизнь.

И в новой редакции не было бы Катрин, не было бы войны и снаффа.

Я остался бы там, в солнечной долине.

Наверное, я идеализирую эту землю. Если бы я прожил в солнечной долине всю жизнь, обзавелся семьей и захламленным домом, ходил на работу и выпивал с приятелями в шашлычной, я не чувствовал, не знал бы ее сказочности.

Может, для того я изгнан, я выброшен в космос. Чтобы познать свою родину такой, как она есть — сказочной.

И как странно, как удивленно и больно видеть мне ее, любимую, в колдовском зеркале, в кривом оконце телеэкрана, когда все, что показывают о ней — это снафф, жестокий и грязный снафф!

О, нет!

Она не такая.

Вы просто не знаете.

Сейчас я скажу это слово, это страшное, грубое и непристойное слово.

Чечня.

Это как «хуйня», только с кровью.

Моя родина, страна моих снов, земля обетованная моего детства — она не может так называться.

Милая, я придумаю для тебя другое название.

И я расскажу вам: это тихие поля, теплый воздух, синее небо, это рощи шелковицы и тополиные аллеи, это все, о чем я больше не могу писать, потому что я… потому что мне… со мной… нет.

Я не скажу вам этого.

Но все, что вы знали раньше — это снафф.

А Новый Орлеан и Катрин тут ни при чем.

И в этой новелле не будет эффектной развязки, закольцовывающей сюжет.

Двери небес

Когда пишешь о настоящих людях, нужно хотя бы изменять имена. Однажды меня чуть не избили, когда весь контркультурный Рунет прочел рассказ об интимной жизни моих знакомых. Конечно, все были названы своими именами.

Тем более не стоит писать о реальных событиях. О них вообще не нужно писать. Вчера я разбирал старые пыльные журналы «Иностранная литература» за семидесятые годы. Они остались от людей, которые раньше жили в этой квартире. От людей, которые, конечно, уже мертвы. В этом нет ничего странного. Я давно так живу — на два мира, на две стороны — ту и эту.

Я не знаю только, какой из двух миров по эту сторону.

Слишком многое осталось там, я расту из смерти корнями, питаюсь ее минеральными удобрениями. Наверное, мне будет легко умирать.

Вчера я разбирал старые пыльные журналы «Иностранная литература», да. Что за манера, перескакивать с одной темы на другую!

В одном их журналов я нашел короткий рассказ Эрнеста Хемингуэя «О писательстве». О писательстве в рассказе автор рассуждал мало. В большей части текста повествовалось о рыбалке. Это почти как всегда у Хемингуэя.

Но в той, небольшой части, посвященной именно писательству, было сказано именно об этом. О том, что нельзя писать о себе, и о других настоящих людях тоже нельзя писать. И о реальных событиях, которые произошли с этими людьми.

Наверное, если совсем плохо с фантазией, можно сочетать наблюдение и вымысел. Например, взять реальных людей и придумать события, которые с ними произойдут. Получится современная повесть или даже детектив. Можно наоборот, изучить реальные события, желательно, из давнего прошлого, ведь только прошлое по-настоящему реально, и придумать своих героев. И это будет уже исторический роман.

А если пишешь о том, что было, а твоя жизнь не втискивается ни в одну приличную фабулу, тебе остается только один жанр, самый неблагодарный — дневники сумасшедшего.

Ведь нет у жизни сюжета. И только что-нибудь начинается, как нить рвется. И заканчивается все всегда совершенно не вовремя.

Некоторые пытаются хотя бы выдерживать стиль. Но как, как это возможно? Сегодня трагичен, как погребальный костер, завтра ты будешь обыденным, как микроволновая печь.

Нет, искусство — это что-то совсем другое. Может, художественный вымысел обнажает, только он обнажает глубинную реальность. Документируя нелепости, навсегда останешься на поверхности.

А если по-другому не умеешь, надо маскировать реальность. Хотя бы изменять имена.

Но моего двоюродного брата звали Маратом. Я больше никак не могу его называть. Они родились в марте — он и его сестра, двойняшки. И его назвали Маратом, а ее — Маретой. Если бы они родились в Дюссельдорфе, может, ее назвали бы Мартой, так было бы красивее и логичнее, но они родились в Гудермесе. Девочек в Гудермесе не называют Мартами, а Марета — распространенное имя. Я не знаю, откуда оно пришло и что означает. Скорее всего, это еще один вариант еврейского имени Мариам.

В этих именах мне всегда слышится только их корень — Мара. А это, конечно, смерть, на самом древнем из индоевропейских языков, санскрите. Отсюда и мор и mortal. Но это хорошее имя. Оно нравится смерти. Ведь и Марета осталась живой.

И потом, все умирают. Все, даже те, кто не курит, кто проводит выходные в фитнес-залах, кто аккуратно водит машину, соблюдая все правила дорожного движения или, может, предпочитает ездить в метро. Умирают те, кто не летают самолетами, и те, у кого хорошая работа. Люди все равно умирают, даже если они родились в Дюссельдорфе, а не в Гудермесе.

И это неправда, что я могу писать только о мертвых. Ведь я пишу о том времени, когда они были живыми. В самом деле, я же не описываю трупы. А это значит, я пишу о живых.

У меня было много кузенов и кузин. Родня моего отца многочисленна и ветвиста.

Дедушка по отцу, которого я никогда не видел, он преставился еще до моего рождения, вернулся из Казахстана с новой семьей. Когда выселяли чеченцев, его первую жену с грудными детьми оставили дома. Ее звали Тоней, она была русской, поэтому ее оставили дома. Она бы поехала с мужем, но боялась за грудных детей. Правильно боялась. В столыпинских вагонах, без еды и воды, среди болезней, порожденных тоской и скученностью, дети, скорее всего, погибли бы.

В Казахстане дедушка женился во второй раз, на чеченке. И вернулся с новой женой и еще четырьмя детьми, вдобавок к тем трем, которых оставил на родине.

Сначала они разместились в одном доме, все вместе. Потом дедушка построил второй дом, но в том же дворе. Так они и жили дальше, одной большой семьей. Ругались и ссорились постоянно, но посемейному, и никто никогда не различал, от какой жены какие дети. И сами жены не рвали дедушку пополам.

Бабушка Тоня приняла ислам, выучила чеченский язык и обычаи. Она стала чеченкой больше, чем урожденные чеченки. Две жены, одна семья, это никого не удивляло. А что до дедушки, тот до самой смерти в почтенном возрасте еще и чужих молодых жен лечил от бесплодия. Методами народной медицины, особенно, если проблема была в мужьях. Которые никому в этом не признались бы. Потому я никогда не узнаю точно, сколько у меня кровных кузин и кузенов, носящих другие фамилии.

Дедушка умер как святой, в благоприятный праздник окончания великого поста, Рамадан. Когда на вечернем небе появились блеклые звездочки, указующие правоверным, что можно разговляться после дневной аскезы, дедушка съел гору бараньего мяса и умер от заворота кишок.

Святые шейхи сказали, что он, несомненно, попал в рай.

Если на небесах ничего не перепутали, он попал именно в тот рай, которому был предназначен. Думаю, четырнадцатилетние гурии пришлись дедушке весьма кстати.

Мне хватало и официально признанных двоюродных братьев и сестер. Стыдно признаться, но я не всех знал по именам. Иногда они слишком часто рождались! Почти у всех отцовских братьев и сестер были семьи с детьми. Кроме одного. Бездетным остался мой дядя Им Али, по-простому — Емеля. Так его прозвали русские, вместе с которыми он вырос.

Папа трижды женил дядю Емелю, но браки держались недолго. Двух первых жен, чеченок, дядя выгнал из дома. Третья, красивая и безбашенная русская комсомолка, ушла сама. Однажды утром дядя Емеля обнаружил на кухонном столе записку: «Прощай, котик! Я уехала на БАМ». Больше Им Али не женился ни разу.

В семье Садулаевых и так хватало приплода.

Единокровная сестра отца, чистая чеченка с русским именем Люся вышла замуж за аварца и уехала в Гудермес. Там и родился Марат. Вместе с сестрой, Маретой.

Еще одна моя тетя тоже вышла замуж за дагестанца, который увез невесту в далекий аул. Ее младшая дочь, моя бедная маленькая кузина, до шести лет молчала, наверное, не зная, какой ей выбрать язык, чтобы не обидеть родню по линии матери и многочисленную родню по линии отца. В Дагестане каждый аул населяет особое племя, которое говорит на своем языке. В шесть лет девочка, наконец, заговорила. Сразу на пяти языках — русском, чеченском и трех дагестанских.

После Марата и Мареты у тети Люси родился еще один мальчик, Тимур. Все трое, имея аварца отцом, считали себя чеченцами. Чеченская кровь сильнее. Их отец не имел ничего против. Его звали Аллауди, он был спокойным и интеллигентным инженером путей сообщения. Сколько его помню, он всегда говорил только по-русски.

У Аллауди была фонотека с полным собранием всех записей Владимира Высоцкого и библиотека, полная редких книг. Две или три из них я так и не вернул, взяв почитать до следующего приезда. Дядя Аллауди тактично молчал, хотя, уверен, помнил об этом.

Но как я мог вернуть такие книги? Одна иллюстрированная история всех знаменитых сражений в мировой истории чего стоила! К тому же, читая ее каждый день, я порядком истрепал роскошное издание и показывать аккуратному дяде, во что превратилась жемчужина его коллекции, я просто боялся.

Нельзя сказать, что мы с Маратом общались очень часто. Жили в разных населенных пунктах, да и у каждой семьи были свои заботы. Но мой отец, старший брат в большой семье Садулаевых, всегда старался сплотить родственные узы. Не реже, чем раз в месяц, папа усаживал нас в машину и вез в гости к тете Люсе.

А на одно лето пробил дефицитные путевки в пионерский лагерь под Сержень-Юртом для меня и двух кузенов, Марата и Рустама, жившего в Шали. Рустам в лагере затосковал и через неделю сбежал домой. А Марат пробыл со мной до конца смены.

Не обманывайтесь тем, что я использую прошедшее время. Просто я рассказываю о прошлом. Я не хочу накликать беду. Папа и сейчас старается сплотить всю нашу родню, а Рустам по-прежнему живет в Шали.

О, если бы все Садулаевы держались вместе, как того хотел мой папа, это был бы могущественный клан. Мы, со всеми нашими дядями, тетями, племянниками и племянницами, двоюродными братьями и сестрами, внуками и внучками, могли бы заселить небольшой поселок или стать значимой диаспорой в какой-нибудь столице.

Но мы разбросаны по лицу земли, как семена по асфальту.

Тогда, в лагере, наши кровати стояли рядом, мы болтали по ночам. Днем, после завтрака, мы вместе сбегали в горы, чтобы набрать белого сланца, из которого каждый лепил свою башню.

Конечно, я влюбился. Девочку звали Майя, наверное, она родилась в мае. Майя приехала в наш пионерлагерь из Белоруссии. Мы вместе читали стихи на торжественных линейках. Марат оказался первым и единственным, кого я посвятил в свою сердечную тайну.

Мой кузен сразу предложил действовать решительно, и сам вызвался уладить дело. После полдника он нашел Майю, отозвал ее в сторонку и сообщил, что она, Майя, очень нравится одному мальчику, который хочет с ней дружить.

Вечером мы встретились в корпусе своего отряда. Марат развел руками: «Ничего не получится, брат! Она сказала, что ей уже нравится другой мальчик. И больше ни с кем она дружить не будет».

Я упал духом и промямлил только: «И кто же этот счастливчик?..» И, несколько оживившись, добавил: «Давай набьем ему морду!»

«Давай!» — с готовностью ответил Марат.

«Как мы его найдем?» — поинтересовался я.

Марат нахмурил лоб и ответил: «Майя сказала, что он высокий, симпатичный и очень умный. Они вместе читают стихи на торжественных линейках. Вот только как его зовут, Майя не знает, потому что стесняется с ним заговорить».

Я схватился руками за живот и повалился на кровать, не в силах сдерживать смех.

«Ты чего?» — спросил Марат удивленно и даже несколько обиженно.

С трудом уняв смех, я ответил: «Можешь сказать Майе, что этого мальчика зовут Герман. И сходи как-нибудь на торжественную линейку, послушаешь, как мы с ней читаем стихи».

Марат всегда отлынивал от официальных мероприятий, под любыми предлогами. Чаще всего у него внезапно схватывало желудок. На настойчивые призывы вожатых посетить линейку он отвечал: а вдруг я прямо на линейке обкакаюсь? Это же будет позор для всего отряда… И его оставляли в покое.

Я уже не помню, как все закончилось с той девочкой. Наверное, мы танцевали пару раз на вечерних дискотеках. Для меня, воспитанного в целомудрии, это было уже много. Конечно, не было никаких поцелуев. Тем более разврата. Помню тетрадный листок, на котором она написала свой адрес в Белоруссии, перед тем как уехать. Но, похоже, мы так и не написали друг другу. О, многое в жизни прошло мимо. Нет, сколько жизней я не прожил. Одна из них — та, в которой я написал Майе письмо и получил ее ответ.

Та жизнь, которую мы прожили, оказалась странной, неправильной.

Пионерские лагеря стояли каскадом по реке Басс; там, в Сержень-Юрте, река еще чистая, прозрачная, горная, бегущая по камням. Ниже, на равнине, в Шали, размывая глинистые почвы, река становится грязно-желтой. Наш лагерь назывался «Смена». Были еще «Светлячок», «Зарница», какие-то еще, уже не помню.

После первой чеченской в пионерских лагерях устроили свои базы боевики. Здесь они обучались стрельбе их всех видов оружия, навыкам диверсионной деятельности. Днем и ночью со стороны Сержень-Юрта слышался треск автоматов и уханье минометов.

Во вторую чеченскую лагеря утюжили с воздуха и земли, потом брали перепаханные горы штурмом.

Недавно, устраиваясь на новую работу, я заполнял анкету. Я долго ждал интервьюера. Было скучно, и я развлекал себя сам как мог. В графе «Дополнительное образование» написал: «Прошел обучение в лагере диверсантов под Сержень-Юртом». Ведь я был там, действительно был. Просто в другое время…

После того лета в лагере мы с Маратом уже не были так близки. Встречи наши были редки, времени на общение было мало. Последний год учебы я усиленно готовился к поступлению в университет. И я поступил, в 1989 году я поступил на юридический факультет в Ленинграде.

Марат тоже поступил, в Грозненский нефтяной институт, годом позже.

Мы где-то учились, у нас были планы на жизнь. Никто не думал о том, что все будет совсем по-другому. У нас были планы на земную жизнь, но сверх этого у нас были еще и иные чаяния.

Сейчас я начну брюзжать. Наверное, потому, что я очень старый. Возраст не всегда измеряется календарным временем. Я очень старый, а старики всегда брюзжат, они сетуют на то, что новое поколение — совсем другие люди.

«Да, были люди в наше время, не то, что нынешнее племя…»

Но ведь это действительно так.

Мы не были лучше, нет. Может, наоборот. Но мы были другими, это действительно так. Я попытаюсь объяснить. Не знаю, получится ли.

В трех словах: нас влекло небо.

Новые люди, они не поднимают глаза к небу, они чувствуют себя на земле как дома. Они искренне верят во все, что тут. Они серьезны. Например, деньги. Еще очень важно, во что одеваться. Особенно, на какой машине ездить. И они будут жить вечно, вечно жить тут. На земле.

А мы не очень верили.

Мы ощущали — какое слово будет самым точным? — хрупкость. Наверное, так. Хрупкость. Всего земного. Тонкость земной коры, под которой — сотни километров бушующей магмы, а над которой оно, бездонное. Небо.

А мы…

Мы стучались в двери небес.

Mama, take this things from me, cause I can't use 'em anymore…

Все, как в песне Боба Дилана. Сейсмическая волна дошла до нас с опозданием в тридцать лет. Мы стучались в двери небес, мы приставляли любые пожарные лестницы к обрушенным стенам домов, если нам казалось, что это — лестницы в небо.

Новые люди, нет. Им больше не нужно небо. И это правильно. Те, кто смотрят на небо — сходят с ума. Здесь, внизу есть работа и дом. А там — только холодная синева. Страшно даже смотреть в потолок — вдруг в нем будет дыра? Тем, кто видел небо, трудно жить на земле.

Поэтому они не смотрят. Только немногие нашли короткую дорогу, они думают, что нашли короткую дорогу, они идут к небу по белым дорогам кокаина и героина, они залезают с черного хода.

Мы хотели вознестись.

Каждый видел небо и дорогу к нему по-своему. Аслан просто хотел стать летчиком. Он хотел лететь в белых облаках на серебристом самолете, высоко над землей. Когда взлетаешь над землей, сначала все становится таким маленьким, потом вообще ничего не видно. Только ленточки рек и светящиеся по ночам как драгоценные камни неведомые города. Такой видят землю ангелы, и Аслан хотел стать одним из них.

Он стал ангелом, сгорев в учебном самолете на взлетной полосе, когда неопознанная авиация разбомбила аэродром под Грозным.

Я впервые вознесся в небо в 1989 году. На самолете Аэрофлота, рейс Грозный — Ленинград. Помню, как смотрел в иллюминатор на ватное покрывало облаков, в дыры которого виднелась земля, такая далекая и маленькая.

Детство — это язычество. В детстве мы говорим с деревьями и травой, знаем душу ветра и видим лицо дождя. Мое язычество знало своих богов по именам: на столе в моей комнате, где я готовил уроки, всегда лежали толстые академические издания мифов арийских народов.

Глядя в иллюминатор, я почти видел их, богов. Тени, бегущие по облакам, были не просто тенями. Это Индра путешествовал со своей свитой гандхарвов и апсар, небесных музыкантов и танцовщиц. На фоне солнечного диска сияли фигуры Ашвинов, божественных близнецов. И, конечно, само солнце. Я знал 108 его имен: Сурья, Арьяман, Бхага, Твашта, Пушан, Арка, Савитар, Рави… я до сих пор их помню.

Но, взлетая в небо на самолетах Lufthanza и Emirate Airlines, я больше не вижу. Оно стало пустым, небо. В нем больше никто не живет. Теперь небо — как расселенная коммунальная квартира, в ожидании новых хозяев, которые снесут перегородки, сделают евроремонт и поставят стеклопакеты.

Я учился в университете, посещал лекции, сдавал зачеты и экзамены. А после лекций я шел в библиотеку на Менделеевской линии и читал дореволюционное издание «Жизнеописания Будды» в переводе Константина Бальмонта.

Я прочел переводы Упанишад. Помню, хорошо помню этот вечер: я ехал в трамвае, трамвай переезжал Дворцовый мост. Я прочел о том, что мы искры, далеко отлетевшие от огня. Поэтому нам так темно и холодно. И все вокруг — чужое. Да, это так, я понял, что это так. Мне было темно и холодно, всегда.

Мы должны вернуться. В огонь. В синее небо, пылающее люминесцентным огнем, навечно.

В тот год я бросил учебу, оставил подругу, на которой хотел жениться, обрил голову и принял суровые обеты. Еще через год я улетел в Индию, самолетом Аэрофлота, рейсом Москва — Нью-Дели.

Все это отдельная длинная история. Но рассказ не обо мне. Я только хотел сказать, что мы старались попасть на небо, и каждый видел дорогу по-своему.

Марат жил в Гудермесе. Я не знаю, что стало с его учебой в Грозном — может, в независимой Ичкерии позакрывали все институты, может, в них уже не было смысла учиться. Так что Марат не доучился на нефтяника, как и я тогда не доучился на юриста. Зато Марат стал учиться другому.

В Гудермесе появились проповедники. Они обучали, как стать настоящими мусульманами. Этот, новый ислам, отличался от той свободной веры, к которой привыкли чеченцы за сотни лет. Раньше чеченцы исповедовали суфизм: религиозная жизнь строилась вокруг общин верующих, которые возглавляли шейхи, святые. Не было жестких правил и иерархии. Повседневная жизнь регулировалась адатом — местными обычаями. Такой порядок принимался традиционным исламом.

Новые проповедники не признавали дополнений к Корану, не чтили адата. Вместо привычной свободы — суровые и жесткие правила поведения, самоограничение, регулярные молитвы, подчинение и дисциплина.

Марат стал строгим мусульманином. Он не брил бороды, регулярно совершал намаз, не смотрел телевизор, не читал книг и газет, не пил, не курил и даже не глядел на девушек.

Все это очень беспокоило тетю Люсю.

Она громко ругалась, срывая голос, обзывая приезжих проповедников разными нехорошими словами, запрещала Марату посещать собрания секты.

Марат молча улыбался и смотрел на мать своими прозрачными голубыми глазами. Потом прижимал ее к своей груди и говорил: «Мама, я тебя очень люблю. Но такова дорога в рай. И другого пути нет. Я хочу вернуться к Аллаху. А ты не плачь. Аллах обещает, что каждый его верный слуга сможет забрать в рай всех своих родных. Я возьму тебя с собой на небо, мама».

Верный слуга Аллаха должен принять участие в джихаде, священной войне. После прохождения азов вероучения в теории неофитов стали готовить к практической религиозной деятельности. Марата обучали по программе подрывника-диверсанта.

Когда федеральные войска подходили к Гудермесу, тетя Люся заперла Марата в летней кухне. Постелила сыну на раскладушке, заперла снаружи и легла спать. Утром Марата уже не было. Он сбежал из-под домашнего ареста через узенькую форточку. Не зря ведь его учили на диверсанта.

Эта форточка должна была стать его воротами в рай.

А вез его в рай старый раздолбанный грузовик. Его, и еще многих таких же, как он, подрывную группу, получившую задание заминировать дорогу на подступах к Гудермесу.

Они не знали, что боевики уже договорились с федералами о сдаче города без боя. И что их принесли в жертву.

В грузовике лежали взрывчатка и мины, но не было ни одного автомата.

На утренней дороге их ждали. Грузовик пропустили и замкнули кольцо.

В их смерти было мало красоты и героизма, некрасиво и совсем не по-геройски умирать вот так: вываливаться из грузовика, бежать в разные стороны по обочине и падать лицом вниз после одиночных выстрелов не вынимающих сигарет из зубов омоновцев.

Трупы погрузили в тот же грузовик, привезли в Гудермес и вывалили на центральной площади. Тетя Люся забрала Марата и похоронила его.

Да, Аллауди погиб под бомбежкой. Тимур умер от разрыва сердца. От всей семьи остались только Марета и тетя Люся. Они и похоронили Марата.

Но девять дней спустя тетя Люся еще один раз, в последний раз, видела Марата живым.

Она проснулась среди ночи, без всякой причины, не сходить по нужде и не от громкого звука. Просто открыла глаза. И поняла, что ее разбудило. Взгляд, тот самый взгляд прозрачных голубых глаз. Марат сидел на стуле рядом с кроватью матери и смотрел на нее.

Он был одет в пыльный камуфляж, рваный на груди, с пятнами запекшейся крови. Он выглядел… усталым, очень усталым.

Он сказал:

Прости, что оставил тебя, мама.

Тетя Люся заплакала и спросила:

Сынок, как ты?..

Он промолчал и даже не улыбнулся в ответ.

Потом сказал:

Скоро мне пора уходить, совсем. Я пришел, чтобы попрощаться с тобой.

Тетя Люся спросила:

Что, сынок, ты улетаешь в рай? Теперь ты стал шахидом, как вас учили эти проповедники, они обещали, что вы попадете на небо. Ты так хотел попасть на небо, даже сбежал от родной матери, через форточку. Теперь ты попадешь на свое небо?..

Он отвел глаза и сказал:

Не все так просто, мама… не все так просто.

И его не стало.

Этот рассказ о том, как мы искали дорогу в небо. Вы, наверное, хотели узнать про войну. Вы хотели услышать о героизме и трусости, о трагической гибели главных героев, чтобы были бои и, конечно, немного снаффа. Может, вы хотели еще раз прочитать про подлость вождей и политиков, про гнусность тех, кто наживает деньги на чужом горе.

Вы прочтете об этом и без меня, в газетах и книгах. Увидите в фильмах. Найдется много тех, кто расскажет.

Я думаю и пишу про другое. Там, наверху социальной лестницы, другие люди — они делили деньги и нефть, они приватизировали страну по кусочкам, они грызлись за власть.

А мы искали дорогу в небо, мы стучались в двери небес. Может, мы уже не верили в то, что найдем добро и справедливость здесь, что не будем снова обмануты. Поэтому, мы так хотели вознестись. С четками или автоматами в руках, по прямому пути.

И мы были обмануты, снова.

На этот раз мы были обмануты небом, и никто не достиг рая. Мы стучались в двери небес, у нас не было ключей или отмычек, мы не знали кода. Мы стучались, Господи, это мы стучались в двери небес! Но Ты не открыл нам. Может, был занят, спал или просто Тебя не было дома.

Так я думаю, иногда, вспоминая те несколько лет, которые оказались больше, чем вся остальная жизнь.

Но, старея, я все чаще думаю иначе.

Может, мы сами обманули себя. Мы так хотели обмануться. А правда в том, что если и есть Небо, то нет туда никакой короткой дороги.

Нужно долго идти, терпеливо снося все невзгоды, помогая ближним, сохраняя в сердце любовь и не допуская в него ненависти. Делать добро и бороться с несправедливостью здесь, на этой земле, которая дана нам для жизни Богом. Становиться лучше и совершеннее, и изменять к лучшему мир. И, если надо, сражаться за это.

Это долгая дорога, но мы не можем срезать поворот или пронестись на красный сигнал светофора, включив сирену и мигалки. Каждый из нас в отдельности и все мы вместе, люди и целые нации, мы должны пройти этот путь. Мы должны победить зло, встать над ненавистью.

Этот мир никогда не будет полностью совершенен. Но, сделав все, что смогли, мы покинем его со спокойной совестью.

И тогда откроются двери. Двери небес.

Content

Герман Садулаев
Я — чеченец

Одна ласточка еще не делает весны Осколочная повесть

Почему не падает небо Венок сонетов

Когда проснулись танки

Сумасшедшая драгоценность

Пионервожатый

Пост № 1

День победы

Снафф

Двери небес